Соня Ергенова

Дневник Человека-Сарая

21 июня, четверг. Сарай

Я сижу в Сарае, правда не на том месте, где бы я хотела сидеть – не в главном отверстии Сарая, а в боковом, заросшем крапивой – по причине того, что у меня в Сарае появились соседи – козы-сараи. Я не то чтобы их боюсь, я просто впервые так близка к козам и не знаю, чего от них можно ожидать.

Я долго подходила к Сараю то с одной стороны, то с другой, коза тем временем наблюдала за мной, а козлята, когда я появлялась в их поле зрения, переставали жевать. Сейчас мне удалось разместиться в боковом проеме. Коза внимательно посмотрела на меня, размышляя, достойна ли я места в Сарае. В размышлениях она уснула, предоставив мне возможность стать Человеком-Сараем. Мы с ней обязательно подружимся и с ее козлятами тоже.

Один из них сейчас делает попытку подойти ко мне. Мне не по себе, ему тоже. Он чешет ногой за ухом, глядит на меня, не моргая.

Ушел: не смог перепрыгнуть через дырку в полу в три бревна, унесенных тетей Лялей.

Коза проснулась, встала и смотрит на меня: у нее под хвостом большое розовое вымя, как яйцо.

Ко мне подошел другой козленок. Я дала ему травинку, он взял и ушел. Сеньора Коза мне доверяет. Козленок трется о сено, как кошка. Я тоже в сене: думаю, из Человека-Сарая может расти сено. Вот такими открытиями я постигаю сущность Человека-Сарая.

Коза ест полиэтилен. Мне неудобно говорить ей, что это вредно, так как у нее уже есть дети.

Сарай восхитителен: мошкары нет (меня только один раз что-то укусило), поскрипывает, качается на ветру бревно над головой.

Я поражаюсь сеньоре Козе. Ее можно сравнить с горшком Винни-Пуха, из которого выходит и в который входит одновременно.

Ко мне подошли все три козленка. Забавно. Один посмотрел мне прямо в глаза с двух сторон своего лица. Самый любопытный откусил кусок моего блокнота, сжевал его и потянулся к волосам, футболке. Нам пришлось прервать общение на этом моменте.

Сарай – это то, что нужно Человеку-Сараю. Думаю, я смогу им стать.

Коза с козлятами, ненадолго покинувшая меня, вернулась. Оказывается, блеяньем она подзывает к себе козлят, раньше я о таком не задумывалась.

Мне на главном месте Человека-Сарая, на которое, наконец, удалось попасть, все никак не устроиться, чтобы и удобно было и сверху ничего не упало. Сарай слегка в аварийном состоянии – крыша вот-вот рухнет.

Бабка Иза пришла, сказала коз не бояться. Козлят зовут Марта, Борька и Борька. Они хорошие, совсем ручные. А к козе лучше не подходить: ее приучили, что хлеб всегда дают, а коли, не дадут – боднет, да не больно. "Но она к тебе не подойдет!"– буркнула бабка Иза. Это почему это не подойдет? Ну и ладно.

Приходил Саша…

22 июня, пятница. Общество шмелей холостяков и Сеньора Соsа соn Ко

Сидеть в Сарае – это замечтательно!

В Сарае – словно в небе! словно в облаках… Своды бревен над головою… Сколько лет, сколько снов…

Сарай оказался живым и тесно населенным. Его не только посещает Сеньора Соsа со своими сопровождающими, но и в куче сена существует тайное общество шмелей-холостяков. По незнанию я, прислонившись к сену, закрыла им вход, за что один ярый шмель укусил меня за палец, когда я пыталась вытащить его из волос. Так я обнаружила их общество. Оно ведет активную деятельность и жужжит постоянно рядом со мной. Но теперь мы друг другу не мешаем.

Сеньора Соsа соn Ко не появляется, а жаль. Я теперь называю ее на итальянский манер. Коза любит располагаться у восточного отверстия и пережевывать траву вместе с соn Ко. Наполнит одну из камер желудка сеном, а потом лежит, отрыгивает сено и пережевывает его, тряся бородой и не моргая.

23 июня, суббота. Пустое, прозрачное, бесцветное

Я лежу в траве возле Сарая и пытаюсь почувствовать себя целиком вместе взятой с Вселенной в настоящем времени. К Сараю подходить опасно, поэтому я партизаню или сижу в засаде, но я надеюсь это недоразумение временное. (Я даже не буду вдаваться в подробности, что произошло).

Мне очень необычно быть так рядом с землей, обросшей травой, после долгой городской зимы. Я лежу на Земле и наблюдаю жизнь насекомых: жук в синем металлически-блестящем хитиновом скелете идет по травинке. Он легче травы. И трава лезет мне в глаза.

Представлять нет смысла – я лежу на огромной планете, внутри которой то жарко, то холодно, то невообразимо жарко. На ее поверхности сейчас столько всего разного, что вообще может существовать в данный период времени, то и существует. И на этой Земле сейчас живут и ходят все те же и кого я еще встречу… А то, что надо мной, то к чему я повернута через потолок каждую ночь своей жизни, не поддается представлению. И, тем не менее, то, что я в не воображаемом мире, остается фактом.

Где и в чем находится Вселенная? Она обязательно должна быть где-то и в чем-то, иначе ее бы не было и не было бы меня. А если я есть, значит и Вселенная тоже существует. Для себя я нашла привязку к местности – в траве на Земле, которая во Вселенной.

Вселенная ограничена Вселенной.

Бесконечная Вселенная пугает и путает воображение.

Бесконечность Вселенной перерастает в бесконечную пустоту.

Пустота совсем непонятное нечто. Больше всего пустоты в воздухе. Еще пустота существует между орбитами, по которым шныряют электроны в атоме. И, тем не менее, пустота – это ведь что-то! Если она имеет объем и месторасположение.

Но никто никогда не видел настоящей пустоты, также как не видел ничего бесцветного. Прозрачное и бесцветное все равно имеют цвет, показывая его сквозь себя. Значит ли это, что прозрачное и бесцветное и пустота просто не существуют сами по себе, а только относительно чего-то?

24 июня, воскресенье

Погиб член общества шмелей-холостяков. Возьму его тело с собой. Хотя… Он еще жив при ближайшем рассмотрении. Из брюшка у него выступила капля: может, это яд для защиты… Поздно уже ядом прыскать.

Уснул член общества шмелей-холостяков.

У Человека-Сарая возникли проблемы с Сараем (чего я никак не могла предположить – мне думалось, что у кого, а у Человека-Сарая и Сарая взаимоотношения идиллические). Проблема возникла еще вчера, но я не думала, что это серьезно, да и сейчас, в общем, не думаю.

Нас хотят с ним разлучить. Но Человек-Сарай отстоит свои права непоколебимо, как Сарай.

Вот в чем дело: месяц назад тетя Ляля и дядя Жора, отбухав (местный разговорный язык) у Маруси Ц., разобрали угол Сарая, унеся с собой двенадцать бревен от пола. Два дня назад бабка Иза обнаружила пропажу (Сарай еёный – куплен за 700 рублей) и грозится завтра пойти в сельсовет к председателю жаловаться:

– Забрали всё бесстыжие люди! Совести нет! Я то ни одной доски не взяла и никогда не возьму!

Человек-Сарай тут, конечно, ни при делах, но тем не менее…

Бабка Иза

Но, оставив это "тем не менее", я вновь перебралась в Сарай.

Я балдею от Изы!

Иза Густоусова-Кубкина, родом из Киргизии, слывет в деревне колдуньей и резко выделяется среди аборигенов Тверской области. Иза травит собак, вешает кошек, топит котят и творит прочие жертвоприношения. Года два назад зимой она забила лопатой Рекса, который жил у нас летом. А в этот раз, приехав, я узнала, что она повесила у себя в огороде Мурзика, которого я подкармливала прошлым летом. Он несколько дней болтался на веревке уже дохлый.

Иза знает травы и варит зелья. В ее огороде я видела ступу и помело… Вряд ли она выращивает марихуану, в нашем климате там слишком мало накапливается эфирных масел, но мак она выращивает. Частенько заезжают наркоманы. Обычно по вечерам, когда уже темнеет. Недавно приехали на разваливающемся жигули трое наркоманов, а один из них, наркоман – хромой, за поясницу держится, всего его перегнуло пополам, проковылял к Изе шустро. И в огороде у нее пошарились быстренько. Я из сеней за ними подглядывала через щелочку: один другого учил, как правильно обрывать головки мака.

Иза не простая бабка. Она фольклор знает, песни, былины разные. Однажды в огороде Вещего Олега наизусть читала.

Когда Иза появилась в деревне мало, кто помнит. Это было примерно лет сорок-пятьдесят назад. С тех пор и обосновалась Иза в М-во, но не прижилась. Ее привез Садиков, который сидел где-то в Киргизии. Была ли Иза тоже заключенной или работала на зоне, не совсем понятно из ее рассказов. Иза чрезмерно противоречивая. Иза привезла детей – Васю, который отсидел лет десять или пятнадцать вроде как за изнасилование, и Нину, которая сейчас живет в Таллинне, а еще племянника Витю. Из слов Изы не всегда ясно, дети они ее или все племянники, она то так, то эдак расскажет. Есть версия, что это дети сокамерницы Изы.

Витя, племянник, живет с Изой, а Вася приходит из соседней деревни, только когда автолавка приезжает, либо Изе пенсию приносят, либо срочно опохмелиться нужно, когда сожительница из дома выгонит.

Витя, как написала Иза в письме, проделал путешествие из Малой Вишеры до М-во пешком, зимой, в течение двух месяцев. Как в старые времена. Как редкие здесь, он не запойный. Пасет коров, трудно разговаривает, курит Беломор, часто кашляет и слушается во всем тетку.

Витю навещает приходящая жена, которая забила топором предыдущего мужа. По причине или следствию этого она не в себе. Но дочка ее – отличница, проходя мимо меня и Сарая, она вываливает в нашу сторону язык. Кажется, ее зовут Таней – она работница у Изы.

Иза постоянно трудится у всех на виду в огороде и работников своих заставляет. В доме же стены обклеены старыми газетами с порнографическими фотографиями. Еще там сильно пахнет, а на кроватях лежат протлевшие покрывала. Полное впечатление бардака. Как в хатке у бабы Яги… Я заходила к ней один раз смотреть на котят.

У Изы вообще много животных, корова была. Этим летом коза с козлятами и поросеночек. Иза бывает сидит на скамеечке возле колонки, и поросенок вокруг бегает, подбежит к Изе, встанет на задние лапки и рыльцем в прореху рубашки тычется, титьку Изину сосет.

В сильную жару Иза моется на колонке. Нагая Иза обмывает свои гипер большие груди, достающие ей до пупа. Они похожи на резиновые рукомойники. А Воробьеву в окно все видно…

Иза не носит трусы. Заходя в реку, она задирает юбку к подбородку. Я точно это знаю – я, бывает, сижу на мостках и вижу. Иногда, она моется в своей бочке для поливки огорода. В общем, Иза чистоплотна, но только, когда тепло на улице. И еще она любит, чтобы все видели, что она моется, чтобы не говорили потом, что она не моется никогда.

Но не только бабка Иза эксбиционистка. Например, Тамара Ивановна вышла из бани, в чем мылась, и спрашивает, почесывая живот, у дяди Жоры: "А ты Климыча не видел?" (Климыч – это ее второй муж)

Или Ефимовна. Парилась в бане, парилась, парилась и вдруг выскочила на воздух – раскрасневшаяся и обнаженная. Охладилась, подышала, вокруг осмотрелась и засмущалась – обратно в баню нырнула.

Иза какала в лесу, и кто-то ее застукал. Когда Иза прокакалась, она заметила: "Что естественно, то не постыдно!" Не поспоришь! Постыдно – стоять и смотреть на срущего человека.

Тамара Ивановна, например, везде может опорожниться. Не всякий себе это позволит. На вокзале: "Ой, сикать охота!" Где сообщила, там и присела. У нас в огороде: "Я у вас тут посикаю?" "Иди уж в уборную!" "Да, ладно", – отмахнулась Тамара Ивановна: "Я тут под кустик!".

Саша

Хотя бы пару слов нужно уделить Саше. В первый день мы встретились у автолавки.

Прошлым летом мы провели один приятный день, вечер у костра на речке, где я впервые увидела вскрытие рыбки, и позднюю прогулку за деревню на пригорок в поиске радиоволны. С нами были его двоюродный брат, или он же Григораша-Параша (производное от фамилии Григорьев – не я придумала), и моя подруга Галя, которая ходила в ночной рубашке, выдавая ее за платье. Нам с Галей льстила дружба с парнями, старше нас на три года. Время пролетело предательски незаметно. Эта прогулка закончилась в двенадцать ночи незаслуженным и несправедливым скандалом, устроенным моим папой. На следующий день Саша уезжал домой.

И вот год спустя мы с трудом узнали друг друга у автолавки. С тех пор он приходит ко мне в Сарай. Вот уже три дня.

Саша молчалив, внимательно меня слушает, поддакивает, смеется. Но меня стало тяготить его молчание, потому что я, признаюсь, устала болтать, мне уже нечего сказать. Я рассказала ему о своем классе, об идеальном мире в моей интерпретации, о моей неприязни к поступку Павлика Морозова, о моих доводах о Вселенной. Я бы ни за что об этом не стала говорить, если бы не была вынуждена. Саша только слушал, он даже не задавал попутных вопросов и что самое странное, что вводило меня в недоумение, никак не комментировал мои иногда провокационные заявления.

Я решила, что я просто не даю ему вставить слова, поэтому в очередную встречу я заткнулась. Он пришел, сел, и мы дружно молчали. Молчание было неудобным, натянутым. Это до чрезвычайности тяготит, особенно, когда знакомы всего пару дней. Я тогда просто сказала, что не умею готовить. И Саша, которого тоже напрягала эта пауза, принялся усердно рассказывать, как готовить яичницу.

Не то, чтобы это была для меня бесполезная информация, но в эти дни меня волнует нечто другое. Мне было скучно слушать про яичницу.

Несмотря на мою утомление от него, Саша мне симпатичен. И внешне он тоже мил: смуглый, с родинкой на скуле, невысокий, слегка коренастый. Глаза у него, естественно, карие, как у всех смуглокожих и черноволосых. И поэтому все цвета, составляющие его голову, одного теплого оттенка, и это придает уют образу Саши и домашность. И черты его лица, ровные и пропорциональные, уложились в стандарт нынешней красоты. Он мог бы сыграть принца или петь задушевные песни вместо какого-нибудь певуна. И имя Саша ему идет.

В деревне о нем говорят, что он не здоровается с деревенскими (а это, между прочим, важно в деревне – здороваться) и "ходит вечно с безучастным видом", по словам Тамары Ивановны.

Я часто спрашиваю себя, зачем он ко мне приходит. Иногда, мне кажется, что я зря ему рассказываю свое мыслеизвержение, что эти слова уходят в никуда и теряются, а я утомляюсь от своего монолога. Мне уже не кажется, что когда меня внимательно слушают, это уж очень здорово.

Хотя однажды Саша все же ошарашил меня, когда попросил почитать "Божественную комедию". Я тогда поделилась с Сашей всем надуманным мной на эту тему, и когда мне показалось, что он сейчас уснет у меня в Сарае, он вдруг подал голос и попросил почитать. А на следующий день сказал, что уже прочел "Ад" и пeреходит к "Чистилищу". Это поразило меня окончательно, потому что я сама еще к нему не перешла.

Племянник Витя

Пришел Витя, племянник Изы, подсел ко мне в Сарай отдохнуть. Он шел из Кугинино, где пас коров. Выглядел он усталым. Я пододвинула к нему поближе диктофон и решила, что Витя не обратит внимания на "непонятную вещь". Но Витя им заинтересовался, спросил, что это. Я ответила, что плеер. Витя спросил, сколько он стоит. Узнав, он покачал головой и сказал: "Если другой модели покупать, можно и за дешевле."

– А надолго батареек хватает?

Я ответила, что в среднем на три дня, если не перематывать кассету часто.

– Когда работает… это он .... надолго работы хватает .... если не перематывать? – Витя говорил медленно и хрипло.

– Можно проверить, – ответила я и включила запись. Кассета закрутилась, и я перешла к намеченному плану – узнать о Витином путешествии.

– Как вы тут зиму прожили? – спросила я.

– Помаленьку… – задумчиво вздохнул Витя.

– Иза писала в письме, что вы из Малой Вишеры шли зимой до М-лово пешком?

Витя, молча, нахмурившись, смотрел перед собой. Я повторила:

– Это правда, что вы проделали этот путь?

– Немного прибавила она…

– Как же было по-настоящему?

Снова пауза. Витя помолчал и туго произнес:

– На электричках…

– На электричках!? И сколько это времени заняло?

– С начала и до конца – два дня…

– Два дня!? – повторила я. – А Иза писала, что два месяца…

– Да. Преувеличила…

– Так это было всего лишь два дня! – я не могла скрыть свое разочарование и попыталась разузнать, как его обокрали в Малой Вишере:

– В Малой Вишере у вас что-то произошло?

– Да, было…

– А что?

– Не хочу вспоминать…

Ожидание о его рассказе не оправдалось вовсе. Я расстроилась, прослушала после его ухода запись с долгими паузами и хрипящим дыханием Вити. А я уже так ясно видела Витю, у которого украли последние деньги, идущего в лохмотьях по дороге, машины не останавливаются его подвести, валит снег, сильный мороз, у Вити раскрасневшееся лицо и, снег не тает на бровях и ресницах, обморожены пальцы на ногах, он кашляет, еле передвигает ноги…

Прошлым летом Витя был куда более разговорчив.

Привожу запись из прошлогодней тетради:

– Сейчас восьмой час, – уходя, обернулся Витя, – минут десять.

Я вопросительно посмотрела на него: к чему это он?

– Что? Не веришь? Вот смотри! – он достал из кармана электронные часы и, не глядя сам, показал мне циферблат.

– 19.14.

– Ну, вот видишь, на четыре минуты ошибся! Это я по солнцу определяю. – Витя пошел дальше за козами, оглядывался и продолжал говорить. – Иногда на десять минут ошибусь или на двадцать… А так-то всегда точно… Ну, не точно, а примерно точно…

Я осталась сидеть на бревнах, кивая ему вслед.

Этому предшествовал довольно продолжительный разговор с Витей. Я сидела как обычно с тетрадью в руках за сараем. Сначала появилась коза с двумя козлятами, черным и белом. За ними вышел Витя. Он их пас. Козы были непривычны пастись одни. Витя подсел ко мне. Он оказался не таким уж отшельником и молчуном, как мне казалось.

Мы говорили о книгах, как о погоде: неисчерпаемая тема. Каждое слово Вите давалось нелегко. Он глубоко вздыхал, но эти вздохи обрывались глубоким кашлем. Смотрел он куда-то вдаль, поворачивал ко мне голову только, когда я говорила то, что казалось ему смешным.

Я разглядывала его половину лица. Губы, обветренные и помятые, время от времени обнажали его желтые зубы, между которыми при каждом слове пенистой волной появлялись слюни.

Нос морщился, чесался. Ногти тотчас приходили на подмогу носу. Глаз (я наблюдала только за одним) сначала был бел со зрачком голубым, как озерная вода в ясный день, но к середине чернел, дна не разглядишь.

Разговор зашел о водке, закуске и похмелье. Витя повеселел от того, как я несведуща в этом вопросе. Здесь он числился бывалым знатоком и делился со мной тонкостями этого дела. Я заметила, как на белке его глаза появились красные жилки, а голубизну его зрачков залила мутная пелена, как туман над озером. Этот разговор доставлял Вите забаву.

– На заводе работал, пил, чуть ли не каждый день. Сижу дома перед бутылкой. Раз – закончится! Ты ее в мусорный бак. А хочется, чтоб она снова полной стала… Сказал себе как-то: "Все, хватит!" Пришел день на другой на завод, а тама мне литейщицы и восклицают: "Ой, батюшки! А ведь ты трезвый что ли?! Ты, может, где лечился от выпивки что ли?!" А я им: "Какой там лечился! Сказал себе: "Нет!" и прекратил!" А они прямо остолбенели: как это я сам пьянствовать перестал. Меня раз и к начальнику цеха вызвали. Выхожу из кабинета его с подарком. Все еще больше удивляются! Да так, что мне аж смешно стало! – Витя заулыбался и повернул лицо в мою сторону. Я восхищенно одобрила его силу воли.

Витя слегка погрустнел, когда речь зашла о Киргизии, где он родился и работал на заводе.

– Там, – говорил Витя, – наречие другое. Не так как здесь. В Киргизии любой русский "ТАшкент" скажет. Ну, ему то можно! А местные по-другому, через "О" – "ТОшкент". Или еще чего говорят – все через "о". Я тоже говорил, а теперь отучился. Я же здесь уже 7 лет живу…

25 июня, понедельник. Человек-Сарай

Вчерашний разговор с Витей странным образом преобразился в нечто, что сложилось у меня в следующие слова:

Человек-Сарай.

Он был в замешательстве

И шел в никуда.

Наскучил ему его быт.

Он нес по дороге,

не зная куда,

Свой сокровенный секрет.

Ему надоели и дом, и семья,

Знакомые люди и даже друзья.

Всю жизнь, прожитую во зря,

Стремился он сломить.

Удрать, бежать, нестись,

Скакать, ползти в изнеможении,

Но дух спасти от скуки и томления.

Он шел сквозь горы, по полям,

По рощам и лугам.

Искал он то, что бы его

Направило во свет,

Куда дорогу суждено прокласть,

Только не всем.

Но он стремился то постичь,

Что надобно ему

Для тех свершений, что ему

Приснились наяву.

И он нашел то, что искал —

В пустом лесу,

Под тенью звезд

Стоял Сарай.

И Человек, войдя в него,

Почувствовал себя творцом.

Сидит в Сарае до сих пор

Счастливый Человек:

Мечтает, молится, грустит

На сене Человек-Сарай навек.

Вторник, 26 июня. Чукотский летописец

Мы в полном составе: Общество шмелей-холостяков, Сеньора Соsа соn Ко и собственно я, Человек-Сарай.

Небо покрылось тучами,

Словно пеною грязною.

Птицы летают черные,

Будто крапинки-звездочки.

В прошлом году моим излюбленным местом были мостки. Я сидела у самой воды, писала слегка в рифму и рисовала о том и то, что происходило вокруг. Как чукотский летописец.

Стоит рыбак на берегу.

Щебечут птицы надо мной.

Но вот затихли голоса —

Перекричал их шумовой

И громыхающий в ушах

Холодный ветер над рекой.

Мне холодно, но я сижу

И уходить не собираюсь.

Пусть насморк будет,

Пусть простуда.

Но с этим не сравнить то чудо,

Когда сидишь на берегу.

Ну, удочка!

Ну, палка удалая,

Со взмахом режущим волну

Ты убиваешь трех одним ударом:

Червя, пресклискую рыбешку

И, главное, – царящую речную тишину.

Вся речка небом почернела,

Трава закисла в зелени.

Все, что крутится на языке, нужно вкрутить в бумагу.

Среда, 27 июня. Эротический роман как теннисная ракетка

В Обществе шмелей-холостяков объявился маньяк, который стал меня атаковать. Он пытался согнать меня с Центрального отверстия Сарая, но он не оценил противника, Человека-Сарая. Несколько раз мне удалось прихлопнуть его Эротическим романом 18 века, но он, проныра, выбирался из-под него и снова за свое. Я его отбивала эротическим романом, как теннисной ракеткой, а он, каучуковый, отскакивал – живучий шмель!

И второй появился! Это был жестокий бой, но без потерь с моей стороны, не зря же я занималась теннисом!

– Вы, что чокнулись совсем? – спросила я шмелей, грозно поднимаясь и орудуя изо всех сил романом маркиза де Сада. – Я же не просто здесь сижу! Я же Человек-Сарай!

И тут я, наконец, поняла, в чем дело! Я сидела, прислонившись к куче сена, и заслоняла спиной щель между сеном и стеной Сарая – вход в дом Общества шмелей-холостяков! Я стояла и смотрела, как шмели влетают и вылетают, и недоумевала, как я могла забыть, что у них там вход, и как мне повезло, что они не набросились на меня с тыла всем Обществом.

В итоге я села напротив их парадной, под покачивающуюся балку, в принципе она еще крепко держалась.

Это был первый день моего сарайства, когда меня не навестил Саша. Я была немного удивлена, но и рада, что меня не отвлекают.

Четверг, 28 июня. Костер в олешнике

Мои соображения насчет Саши постоянно меняются: то он кажется мне стеной, от которой отскакивают все мои подачи, то в его молчаливом присутствии я нахожу что-то интригующее и привлекательное, то я проникаюсь к нему любовью и обожанием, когда он говорит, что ему очень интересно меня слушать (хотя по его виду я бы ни за что не сказала, что это правда).

Недавно Саша поразил меня "интеллектом": он прочел двенадцать томов "Всемирной истории", два тома "Все о всех", шесть томов "Все обо всем" и знает прогноз погоды на ночь, предшествующей рождению Ивана Грозного.

Я далека от таких познаний и поэтому, мне было приятно вспомнить, как кто-то когда-то говорил, что самое неблагодарное и глупое занятие – это разгадывать кроссворды и читать энциклопедии. У меня хватило ума не сказать об этом вслух. Я просто вежливо ошалела.

Он, наверное, быстро читает – этим все и объясняется (и Б.К. в том числе). Вот только, куда эта информация у Саши утилизируется? Может, он не с проста обучается на сантехника…

Вечер вторника продемонстрировал моего слушателя с еще одной стороны. Какой же он разноплановый, мой собеседник.

Я покинула свой Сарай, чтобы пройтись с Сашей по берегу. Сидеть в Сарае целый день довольно утомительно. Возле олешника нас окликнули. Мы подошли к костру.

Там были: Карина с чахоточно-желтым цветом лица, Оля, искусно орудующая матом и усердно посещающая воскресную школу; Миша Лукьянов, которому бабка сама покупает сигареты; прошлогодняя подруга Галя, с этого сезона посещающая дискотеки – а это в местных кругах признак "взрослости", а ведь ей всего двенадцать лет; и, наконец, два брата из большой семьи – Димка и Лешка, несмотря на их восемнадцать и пятнадцать лет, одного роста с десятилетками. Можно предположить о вреде курения для роста.

Возле костра мне стало не по себе. Всех их я знала не один год, но в это лето, в лето, когда меня тяготило к Сараю, меня тяготила их компания. Я приветствовала их. Димке не понравилось, что Оля и Карина продолжали шумно болтать несмотря на наш приход, и он сделал им замечание:

– А вы, блять, суки ёбаные, не слышали, что с вами поздоровались?

Оля тут же отвлеклась от Карины и красочно парировала:

– Заткнись, блять, урод! Или в пизду дам.

Я тут же представила, как в воскресной школе батюшка приходит к детям и говорит: "Ну, блять, суки ёбаные, повторяйте заповеди, или глаз на жопу натяну!". Странно, что Оля не усвоила, что у мальчиков «пизды» нет, видно пропускала занятия в воскресной школе.

Костер разжигать они не умели, поэтому хором сокрушались над затухающими поленьями. Я слушала их матопонос. Даже пожалела, что не взяла диктофон, чересчур выразительны были некоторые матосочетания. Надо будет взять как-нибудь в другой раз, вдруг пригодится.

Но тогда я выдержала не более десяти минут. Кажется, гримаса моего лица выражала то, что меня сейчас стошнит, поэтому я беспрепятственно ушла. Меня, действительно, сбило с волны Человека-Сарая эти десять минут.

А Саша остался. Я рассчитывала, что он уйдет со мной, потому что я как раз, когда нас отвлекли, собиралась поведать ему очень тайные тайны относительно моих отношений с Сараем. Оказалось, что не так ему это интересно.

Это был день великого разочарования Человека-Сарая в своем единственном слушателе и почитателе.

И с того вечера Саша ко мне не приходит. Хотя о причинах этого я не догадываюсь.

Но, именно, сейчас я понимаю, как мне необходим слушатель.

Остались только я и Сарай.

А вот и потерянный друг сидит на берегу, дымя сигарой… Авось, сгинет в пучину речную… Или "в клокотанье собственной утробы!" (цитирую Данте)

Когда много говоришь, а потом замолкаешь, сразу образовывается пустота в голове, и тишина, которая раньше заполнялась собственным голосом, начинает давить на уши. И вот так я и сижу в своем Сарае. Тихо-тихо. А потом постепенно становится слышен шум ветра, стрекотание кузнечиков, звуки из деревни, и вот уже вспоминается школа, появляются мои герои, начинает вырисовываться сюжет. И я уже полностью им поглощена. И я совсем не замечаю, где я нахожусь.

Но вот резкий шум с берега. Я опять в Сарае и вижу, как там, на берегу собралась та же орава. Они размещаются возле воды, присаживаются на корточки и закуривают и даже не подозревают, что только что меня сбили. И Миша стоит в виде столба и, видно, слушает.

Пришла сеньора Соsa con Ко. Марта, Борька и Борька принялись жевать, повторяя за козой. Член Общества шмелей-холостяков долго жужжал возле меня, но я сидела неподвижно, в какой-то прострации, что даже видела себя со стороны и как возле меня кружит шмель и не могла оторваться от этого видения, и после улета шмеля тоже.

Мне постоянно чудится, что позади меня кто-то топает ногой, гулко и редко. Сначала я подумала на Сеньору, но она паслась слишком далеко от меня и ноги не поднимала. А топали прямо за спиной. Надо думать, что это дух Сарая. Наша компания, однако, увеличивается.

Возникло желание что-то написать… Хочется что-то написать…

Рассказ? Никогда раньше не хотела написать рассказ.

Попробую написать рассказ – его я должна закончить.

Рассказ Человек и собака

Человек вышел из дома и пошел по улице. Дама, стоявшая на остановке, смотрела на него впервые и ничего о нем не знала, кроме того, что он вышел из дома на Суворовском проспекте. Она также не знала, живет ли он в этом доме или заходил в гости к кому-то. Она не знала о нем ничего, а он знал о себе многое, но даму не интересовало то, что знает о себе этот человек, ничем не отличавшийся от других прохожих, она его даже не заметила. Подъехал троллейбус, и дама уехала, человек пошел в ту же сторону. Он, кстати, тоже не обратил внимания ни на даму, ни на людей, стоявших на остановке, ни на троллейбус.

Он шел вперед. Вдруг он остановился, разглядывая витрину магазина, зашел в него и купил десять одинаковых расчесок. "Лысый человек купил много расчесок"– медленно мысленно произнесла задумчивая замученная продавщица. А человек шел дальше с десятью расческами в карманах.

Прижавшись к дому, на асфальте лежала собака, в углах ее глаз блестели капли. Она смотрела на прохожих, в отличие от прохожих, которые не смотрели друг на друга и тем более на собаку. Человек присел возле собаки, она подняла на него голову. Человек зашел в магазин напротив и купил ошейник. Собака взяла ошейник в зубы и стала подбегать с ним к прохожим: они отмахивались и отскакивали от собаки. Тогда она подошла к человеку, он надел на нее ошейник, и собака пошла за ним.

Человек и собака вышли на Невский проспект. Человек снял свои ботинки и надел их на задние лапы собаки, обвязав их шнурками. Какие-то мальчишки засмеялись и, показывая на процессию, сказали: "Смотрите, придурок!". А бабушка с сумочкой запричитала: "Ай-ай-ай, сыночек, без сапог-то по лужам – простудишься! … Помрешь меня быстрее, работать не будешь – пенсию убавят."– и пересчитала деньги в полиэтиленовом запотевшем пакете. Остальные прохожие, не скрывая улыбок и хихикая, оборачивались. Человек не обращал на них внимания, он шел дальше.

На переходе к нему обратился господин с газетой и с вопросом, сколько времени. Человек ответил: "Времени не существует". Тот не поверил и стал спрашивать у других. У них не оказалось часов, следовательно, человек был прав.

Собака шла рядом с человеком, и все время посматривала на него, задирая голову. Человек опустился на колени и пошел на четвереньках. Вместе они стали бегать по лужам, обрызгивая прохожих и обнюхивая их сумки. Те шарахались от них, а Человеку и собаке это безумно нравилось, и они радостно гавкали на всех, завывая от удовольствия.

Потом они устали и зашли в кафе. Человек, как и собака, встал на две ноги. Они заказали черный кофе и пирожные. Собака ела очень аккуратно, запивая пирожные кофе из блюдца. Но их попросили удалиться, тогда Человек и Собака встали на стол и начали выть и топать ногами. Посетители кафе, сидевшие рядом с ними, быстро собрались и ушли недовольными. Вдруг Человек заметил, что к ним направляется большой сильный черно-кожаный охранник. И Человек с Собакой что есть мочи побежали из кафе, расталкивая всех на своем пути.

Они мчались на всех четырех по Невскому. С завистью поглядывали шоферы, застрявшие в пробке, как бегут Человек и Собака. Человек и Собака бежали, мчались, неслись и чувствовали только мокрый асфальт и дующий им в лица ветер. И они были самыми счастливыми из всех, кто был в это время на Невском. Они радовались каждому мгновению, каждому шагу и каждой луже.

Они добежали до Катькиного садика, запрыгнули на скамейку и завыли на огни Александринского театра. Фигура, проходящая мимо них, негромко сказала: "Допился идиот…". Появились два милиционера. Увидев Человека и Собаку, они подошли к ним и со словами: "Пройдемте-ка с нами!"– хотели забрать их в участок. Но Человек и Собака громко залаяли на них и оскалили зубы. Один из милиционеров уже попытался скрутить руки Человеку, но тот вырвался, и они с Собакой рванули на другую сторону, через Невский, на котором столпились машины. Человек с Собакой прыгали по крышам машин, как тяжелые кенгуру. Милиционеры гнались за ними, размахивая руками и неповоротливо огибая машины.

Перебравшись через дорогу, Человек и Собака свернули на Садовую, милиция не отставала. А беглецы ворвались в театр Комиссаржевской, понеслись по лестнице вверх, со всего размаха врезавшись в дверь, распахнули ее – зрители, сидевшие у этой двери, повскрикивали и повскакивали с мест, а Человек и Собака запрыгнули на сцену, заиграл оркестр, занавес поднялся… и под всплеск аплодисментов представление началось.

В дверях стояли ошарашенные милиционеры.

P.S. Кстати дама, не заметившая человека, вышедшего из дома, тоже смотрела спектакль и только сейчас, разглядев актера, думала как бы ей хотелось встретиться с ним после спектакля, даже не подозревая, как он был близок до.

P.P.S Человек купил расчески, потому что его собака сгрызла много расчесок в гримерке.

Пятница, 29 июня. Сарай-читальня

Как я вчера спонтанно написала рассказ. Даже без помарок. Тяп-ляп и готов!

Так бы каждый день и писать по рассказу! Даже редактировать не буду.

Вчера я так ясно видела Невский, каждый дом, каждый поворот, даже лужи в определенных местах на асфальте! И Суворовский, свою остановку… А ведь скоро осень, и мне придется простаивать на ней под дождем, а потом и под снегом. Как же хорошо, что еще лето, и я сижу в тени, которую заботливо создает для меня Сарай.

Сегодня я уже не напишу рассказ. Я чувствую, когда я могу написать. Сегодня мне лучше самой почитать. Это удивительно приятное времяпрепровождение. И Сараи на самом деле для того и созданы – Сараи-Читальни.

Суббота, 30 июня. Новые друзья, старые друзья

Я скучаю с самого утра. В Сарае по-прежнему замечательно, но ни читать, ни писать мне не хочется. Я слоняюсь по Сараю, и даже внутри как-то зудит оттого, что заняться совершенно нечем.

Я совершенно не против оказаться сейчас среди здешних моих товарищей. Ради разнообразия. Понаблюдать за ними, позапоминать – было бы тогда, что написать…

Какое-никакое, а местное развлечение. Но сама я к ним ни за что не пойду, не известно, что они между собой обо мне думают, тем более этот сон… Вот если бы ко мне пришел кто.

Наконец, я поняла, почему Саша перестал ко мне приходить. Оказывается, он гуляет с Кариной или с Олей. Дурацкое слово – «гуляет». Я сама видела подтверждение этому со своего наблюдательного поста – Сарая. Меня это обстоятельство сильно задевает и обижает. Меня тревожит, что у Саши сложилось обо мне неправильное впечатление.

Мне не хватает здесь друга, каким за два три дня стал для меня Саша. Мне хочется с кем-нибудь побеседовать.

Вот, о чем я хотела написать. Мне приснился забавный сон. Он такой насущный, что предопределил настроение мне на этот день.

Деревня, олешник, костер, я подхожу к ребятам. По-дружески. Вперед ко мне выходит Оля и говорит, поставив руки на пояс:

– А ты чего приперлась? Ты нам здесь не нужна!

И кидается на меня с кулаками. Я делаю блок, которым отбивают прямой удар цки, идущий от уха, как меня недавно обучили на карате. Не давая опомниться, ударяю ей под коленку ногой и со всего размаха ее падающего тела врезаю ей кулаком. Она падает на землю. Все подбегают к ней. А я ухожу прочь, потрясенная сама собой. Вдруг оборачиваюсь, а за мной идет Саша.

К счастью, это только иллюзия, мое подсознательное.

Лучше мне сидеть в Сарае и не выходить из образа Человека-Сарая.

Еще вот, что вчера случилось, помимо того, что я углубилась в чтение. Саша приходил в мой Сарай. Лучше бы он вообще не приходил, потому что я уже настроилась на состояние "без слушателя и почитателя", то есть в режим внутреннего диалога.

Я заметила его, когда он шел по берегу, у меня, конечно, промелькнула надежда, что он зайдет, но я так и сидела с книгой, повернувшись вся во внутренности Сарая.

Без привета и вступительной речи, хотя какая от Саши вступительная речь, он спросил:

– Ты будешь тут сидеть?

Во-первых, я испугалась, потому что он неожиданно и резко подошел (как понос), во-вторых, я не поняла, к чему вопрос, а, в-третьих, мой говорильный аппарат уже атрофировался, был наглухо закрыт и не подготовлен к произношению звуков. Поэтому, когда я разлепила губы и пробормотала: "Да, а что?", я даже не узнала свой голос.

– Я тебе сейчас книгу принесу.

Я только и успела, что сделать так: "Э-э а-а…", выразить на лице недоумение, потому что я напрочь не поняла, о какой книге идет речь, а Саша уже шел от меня. Я так и просидела, ничего не понимая и не соображая, что бы мне сказать, пока он не появился с "Божественной комедией".

– Отличная вещь. Почитай!

Он положил ее рядом со мной, потому что я не догадалась ее взять, когда он мне протянул книгу. Нужно было срочно как-то отреагировать, и я спросила:

– А ты что всю прочитал?

– Нет, но я завтра в город уезжаю. Через два дня вернусь. Потом опять возьму.

– А…а....а… – протянула я. Кажется, я в упор на него глядела, и глаза у меня были безумные, безумные (от долгого чтения). Потом он сказал:

– Пойдем с нами купаться.

– Я боюсь акул, – первое, что пришло мне в голову, я, естественно, только подумала, а изобразила что-то вроде: "Ну я … это… не хочу чего-то…". Ну понятно, вчера мне не хотелось, зато сегодня хочется – неужели до меня так долго доходит, если я поглощена чтением.

– А пойдешь сегодня к нам на костер?

Я снова скривилась при мысли об этом костре, который меня уже сбил с настроя. Тем более я читала о жизни Шри Ауробиндо, и костер перед сном помешал бы мне и Шри Ауробиндо.

И Саша ушел, даже не спросив, чем обусловлено мое желание. Я бы ему рассказала…

В общем, ерунда какая-то получилась. Снова недосказанность. Наверняка, после такого приема Саша больше никогда ко мне не придет. Он тоже виноват – пришел в неподходящий момент. Лучше бы он, действительно, не приходил. Он сбил мне весь сегодняшний день! Я сегодня только и думаю о том, как было бы здорово сходить к ним развеяться.

Прочь-прочь! Никуда я не пойду. Ко мне уже пришли. Силой моей мысли появились новые друзья.

Таня, работница Изы. Ей где-то десять лет. Она меня развлекает, пока Иза не орет на нее, чтобы Таня что-то делала в огороде. Она строит презабавные ужимочки, когда болтает о какой-то ерунде.

Еще Олежек, младший брат Гали, приезжает к Сараю на большом ржавом велосипеде с рамой, я бы на такой не села, а Олежек ездит, хотя учится всего во втором классе. Мы подружились. Он поверил в духа Сарая и проникся любовью к Обществу шмелей-холостяков и сеньоре Козе.

С ним приезжает Димка. Ему пять лет. Он верит каждому моему слову, что мне льстит. На самом деле, они единственные воспринимают меня всерьез.

Сегодня приехали Виталик со Славой. С Виталиком мы вроде дружим. Мы с ним в прошлые сезоны так разговаривали, так разговаривали. Часами… Но обо что не помню.

Оба прошли мимо Сарая, с разницей в десять минут. Слава поздоровался, а Виталик либо не заметил, либо не узнал.

Одним словом, либо сегодня магнитная буря, либо еще чего, но я вся в расстройствах, ощущение, что я вся покинута, вся такая отшельник. Прямо настоящий Человек-Сарай.

И ко всему еще, Таня рассказала мне, что спрашивала у Лешки из многодетных, почему они со мной не дружат, а Лешка ответил: "А на фига она нам?!"

Я так удивилась. Я и не думала, что за несколько дней моего пребывания в Сарае ко мне сложилось такое неадекватное отношение.

Воскресенье, 31 июня или все же 1 июля? Блять

Я смирилась со своим статусом отшельника, сходив-таки в общество деревенское, расположившееся на пляже за разговором о вчерашней дискотеке.

Ну, блять, охуеть можно от услышанного. Меня чуть, блять, не стошнило, блять. В рот им ноги!

Я наведалась туда с Виталиком и ушла с ним же, не то, что с тогда с Сашей. Снова не взяла диктофон. Хотя на хуя он мне, я и так все помню. Все слова знакомые, доступные и распространенные.

Но признаюсь, слушать это невыносимо. Смешно, естественно, но невыносимо!

Наслушавшись их разговора, я заметила за собой, что, если слово "блять" мне даже в мыслях трудно было произнести, то теперь я свободно думаю, выражаясь им. Только оно у меня в голове и вертится, когда я о чем-то вспоминаю, блять!

Еще у меня порвался блокнот.

Понедельник, 1 или 2 июля. Сарайство

Абсолютно утратив желание снова идти к ним, я вновь ощутила вкус к Сараю. Посещение его меня радует. Может, потому, что я немного отдохнула от него и пришла только под вечер.

Произошло сегодня совсем не знаменательное событие, не из ряду вон выходящее, но меня взбодрившее. Я впервые за лето искупалась. Пребывание в реке удивительно благоприятно подействовало на меня.

Вечереет, в Сарае уютно от проникших сюда лучей закатного солнца. Как хорошо здесь находиться. Одной. Блаженное состояние. Редкое спокойствие и в Сарае, и во мне. Затишье…

В такие моменты, главное, чтобы никто не пришел, не нарушил это состояние. И как хорошо, что ко мне действительно никто не придет, и я не должна никуда идти, чтобы выслушивать эту белиберду.

В деревне очень, очень хорошо. Размеренно. Бывает и скучно. Но какая это приятная скука! Как ее иногда не хватает в городе, где, вспоминая эти часы лени, понимаешь, как много можно было сделать полезного. А в состоянии этой лености, даже думать не хочется.

Я ежедневно посещаю Сарай – и это моя единственная обязанность передо мной. У меня много книг. Я читаю о судьбе Раскольникова. Отчасти его депрессивные настроения передаются и мне. Но одиночество Раскольникова – трагическое, безысходное и мрачное, а мое, если это и можно назвать одиночеством, светлое, уютное и насыщенное. Да, Достоевский тянет, расписывает… Но как сказал Пушкин: "Поэзия, прости господи, должна быть немного глупой", а проза, по словам Бунина: "… прости господи, немного скучной".

Я воспринимаю сарайство, как паузу на обдумывание былого.

Виталик не будет ко мне приходить в Сарай, потому что он боится шмелей-холостяков и сеньору Козу с компанией. Это особенность Виталика – пугливость. От этого и ходит он нервно, немного странно.

Когда Виталик возвращается с реки с ведром намытой посуды, а Рекс гуляет и, иногда, гавкнет на Виталика, то Виталик при виде Рекса бросает ведро с посудой и бежит наутек. Смешное зрелище. Виталик уже столько посуды разбил.

Виталика в деревне называют самым умным. Он много всего помнит и знает, и всем рассказывает, объясняет, кого-то цитирует, но его никто не слушает, даже затыкают, но он не обижается.

С Виталиком мне бывает интересно поболтать, но он, когда увлекается, может так долго говорить, что потом голова болит.

Дядя Жора на днях рассказал байку. У его друга умер папаша. Это случилось зимой, когда стояли дубовые морозы. И за то, чтобы рыть могилу в промерзшей земле, потребовали огромную плату. Друг долго возмущался, но могильщики не уступали и предложили ему подождать до весны. Экономный друг так и поступил: посадил папашу на стул на балконе. Тогда на улице холоднее было, чем в морге. И папаша так и сидел на балконе, как живой, пока соседям не надоело на него смотреть. Им уже начинал запах чувствоваться. Они вызвали милицию. С милицией приехали журналисты. Тут же ознаменители жильца, живущего после смерти на своем балконе. Естественно, после такого его похоронили бесплатно.

Вспомнила еще одну. Рассказала Добржинская:

"Поехали мы как-то с подругой в Финляндию на автобусе. Пассажиров было мало: бабка с тазом квашеной капусты, женщина с ребенком в коляске, старик с рассадой в деревянном ящике и еще пара человек. Автобус двинулся. На полу со звоном перекатывались от стенке к стенке пустые бутылки.

Граница, таможенники проверили документы, никого подозрительного не выявили.

Автобус миновал оба погранпоста. Пассажиры зашевелились. Бабка тут же разрыла капусту и вытащила приличного объема пакет со спиртом. Женщина извлекла подобный из коляски. Дед тоже раскопал рассаду и помимо спирта достал этикетки. Все пассажиры были подключены к работе: кто бутылки заполнял, кто этикетки клеил.

Мы же с подругой сидели как белые вороны и по тому, как глянул на нас один пассажир, поняли, что лучше сидеть тихо.

Новоразлитые бутылки стали неотличимы от настоящих. Автобус остановился на неуказанной в маршруте остановке, где уже ждали финны. В момент все было сбыто.

Обратно мы возвращались поездом".

Вторник, 2 или 3 июля. Меня называют Сараем

Приходил Саша со своим длинным сопровождающим – Григорашей-Парашей – и застал меня в компании Олежека и Димки. Мы как раз играли с велосипедом. Я их смешила. Это было совсем несложно. Димка так хохотал, что мне тоже стало смешно.

Мне вдруг стало совсем смешно, потому что я смеялась не совсем над тем, над чем Димка с Олежкой – это была демонстрация перед Сашей того, что мне и без него весело.

Саша с Григорашей, оказывается, пришли за "Божественной комедией". А у меня уже к Саше неприязнь сложилась, обида закрепилась. И мне не хотелось отдавать мою новую, еще поскрипывающую при открывании Комедию, чтобы какой-то Саша читал ее вперед меня. Поэтому я так и сказала, даже без смеха:

– Прости, Саша, но я ее сейчас читаю.

Саша помолчал, потом они повернулись и ушли. Молча и с неизменившимися лицами. От такого поворота мое отношение к Саше еще более усугубилось. Вот так легко у меня портится настроение.

Я полистала свой дневник: Саша, Саша, сплошной Саша!

А как же Человек-Сарай? Ведь по замыслу должно быть: Сарай, Человек, Сарай и Человек, Человек-Сарай…

Кстати, меня уже называют Сараем. По дошедшим слухам.

Надо взять с собой в город немного сена из Сарая, чтобы был у меня кусок Сарая. В следующем году Сарая может и не быть, но быть с Сараем дух обязан.

В свое оправдание, я обязана сделать следующую запись. Вот прямо в данный момент на моих глазах Саша, побывавший у меня какой-то там час назад, уже на берегу тискает Олю. Фу, какая гадость! А потом он намеревался тискать мою "Божественную комедию"? Фу, какая мерзость! Ну, знаешь ли Саша – если собрался тискать, то что-то одно.

Уже пятница 6 июля. Второй кризис Человека-Сарая

Я не притрагивалась к блокноту все это время, потому что мне было хреново. "Грусть-тоска меня съедает". Я наведывалась в Сарай изредка, чтобы почитать.

И совсем и не хотелось мне в Сарай, даже наоборот: в Сарае я чувствовала себя как на корабле в океане – меня укачивало.

Надо думать, что это второй кризис Человека-Сарая, когда противен Сарай.

Зато я с головой ушла в иные миры к Достоевскому, Данте, Шри Ауробиндо, Маркизу де Саду и прочим. Невероятно странная компания. Но они слились для меня в один гигантский вакуум, в котором я очутилась.

Но вот я вернулась в Сарай. Значит, переборола второй кризис. А вот первый по-прежнему давит на меня. Я одна.

С тех пор как я увидела Сашу и Олю в собачьей позе, я больше никого не видела.

А между тем обо мне складываются слухи в деревне. Удивляются тому, что я хожу с рюкзаком (в нем я ношу диктофон и блокнот) и безвылазно сижу в Сарае, не дружу с "робятишками". Одним словом, все мне удивляются.

Только что подсел Коля Тараканов, местный пьяница, с седыми кудрями – красивый. Говорил много. Говорил, что я "молодец девка" и что он впервые такую, как я "умную девку" встречает, которая еще и книги читает. Я разомлела, как кошка на солнце. Как он разглядел во мне ум?

Рассказал, что читать любит, с детства читает.

– Много мыслей приходит, когда читаешь.

Я покивала. Вдруг он спросил, почему я не дружу с ребятишками. Кажется, на эту тему я исписала пол дневника и уже запуталась. Я замялась и попыталась объяснить:

– Я не не дружу… Я очень дружу, но я… Понимаете…

– Не интересно?! – подхватил Тараканов. Хотя я не совсем это имела в виду, но кивнула. Он сразу так обрадовался, принялся меня хвалить, уверять меня в правильности моих действий:

– Молодец, нечего в пустое время тратить!

И тут я подумала, что я все равно трачу время в пустое. Я страдаю от безделья.

Под влиянием Шри Ауробиндо, я последовала его совету – освободиться от всех мыслей. Я села по-турецки, сжала безымянный и большой палец, положила руки на колени, прикрыла глаза и попыталась освободиться от всех мыслей. Оказалось не так легко. Постоянно крутится мысль: "Я ни о чем не думаю" и еще одна: "А все-таки, почему ко мне никто не приходит?"

Например, тот же Саша. Вон он идет сейчас с речки, я вся переполняюсь радостным предвкушением встречи…

Нет. Не пришел. Досадно-то как.

Продолжаю. Я ни о чем не думаю, кроме того, что я ни о чем не думаю. Это уже раздражает: я все равно думаю.

Да много времени прошло. Должно быть, точно не придет. А я надеюсь.

Не думать у меня вовсе не получается. Просто моя голова набита таким количеством чуши, что там уже и места пустого не найти.

Мне срочно нужно заняться каким-нибудь делом, чтобы не томиться, иначе потом буду жалеть о потерянном времени.

Ну, пришел бы кто, в конце концов, для поболтать…

Суббота, 7 июля. Мне скоро пятнадцать, и я сижу в Сарае

Это глупо, но я и сегодня пытаюсь освободиться от мыслей. Я бью себя по голове книгой.

Шри Ауробиндо начал путь в двадцать лет. До этого он изучил культуру Европы, выучил запредельное количество языков, перечитал немыслимое количество книг… И вдруг решил освободиться от всех мыслей.

Неожиданный поворот событий.

Но лучше себя не сравнивать со Шри Ауробиндо. Он в двенадцать лет латынь знал и французский в совершенстве. А мне скоро пятнадцать, и я сижу в Сарае.

Воскресенье, 8 июля. Я хочу топить котят и слышу внутренний голос

Утром сходили в лес, в …

«…Тот дикий лес, дремучий и грозящий,

Чей давний ужас в памяти несу!»

Я была в черной куртке, и комары только меня и отличали. Лицо распухло.

Похолодало.

Сижу в … Сарае. Страдаю меланхолией. Безмерно приятное занятие. Ничего не делаю (как обычно), слушаю Джо Дассена.

Ничего не хочу. Ничего не ожидаю.

Пол часа назад я смеялась как полоумная истеричка, а на данный момент, как и полагается "И скучно и грустно, и некому руку подать в минуту душевной невзгоды…"

"Кому же охота с тобой целое лето в Сарае просидеть? Вот и не жалуйся!"

А я больше не жалуюсь. Мне все равно.

"Не стоит прогибаться под изменчивый мир, пусть лучше он прогнется под нас".

Я хочу посмотреть, как убивают котят. Стоять и смотреть, и хорошенько прочувствовать. Интересно, я бы разревелась, а потом сны об этом являлись. Или самой попробовать держать их своими руками под водой, пока они не перестанут шевелиться и цепляться за пальцы лапками с еще мягкими коготками…

Недавно я попробовала сойти с ума. Я почувствовала это состояние на одно мгновение, которого я перепугалась.

Произошло это следующим образом. Я, как полагается добропорядочному Человеку-Сараю, сидела в Сарае. И тут я внезапно осознала, что я постоянно говорю что-то про себя, что, по-моему, и означает – думать. Зачатки мыслей вылетают неведомо откуда (вдруг откуда ни возьмись, как русская история) и мой внутренний голос мне их озвучивает.

Одним словом, я четко ощутила внутри своей головы этот голос оттого, что как раз с помощью него и обдумывала эту идею. И голос понял, что я его обнаружила…

Он тут же взбунтовался и стал совершенно не управляемым. Мне стало жутко не по себе, потому что я ведь никак не могу отделаться от него. Ощущение безвыходности.

Он сидит во мне, как я в Сарае, и никогда не покидает меня. Может, только по ночам он замолкает. Так и до самоубийства он довести сумеет, если с ним не дружить.

У меня приятная расслабленность, я возлежу на сене. Еще со мной леность, неопределенность, и скука, и грусть, и печаль – и все женского рода.

Четверг, июль, 12 число. Я теряю кусок дневника

Горе мне! Горе Человек-Сарай! Какое несчастье!

Я потеряла кусок себя, кусок Сарая – кусок блокнота…

Он пропал! Сколько утрачено! Я в ужасе!

Хорошо бы если его кто-нибудь нашел, не читал и отдал. Идеальный вариант.

О, горе мне! Я же в том куске писала об Изе (она принесет меня в жертву), о Тамаре Ивановне (ей будет поучительно), о Вите (ничего особенного, вроде, но он может обидеться), о Саше (не существенно).

Какой позор! Если прочтут мои записи, какой будет позор…

Если рассуждать спокойно, я выражала свое мнение, я же не для кого-то писала, а так для себя. И если они прочтут мой дневник, это на их же совести…

Нет, мне конец! Меня закидают камнями.

Лучше не вспоминать, что я писала. Лучше не вспоминать…

А если предположить, что листки сгинули в реку и безвозвратно уплыли, или их затоптало стадо бычков. Как обидно! Не верю в утрату. Нестерпимо обидно!

Я все обыскала, везде ходила. По дороге к лодочкам, где сидела последние дни, в Сарае, где я уже давно не бывала. ЕГО НЕТ, ЕГО НИГДЕ НЕТ!

Нужно срочно восстановить мой рассказ, пока еще помню.

Десять расчесок

Человек вышел из дома и пошел по улице. Женщина, стоявшая на остановке….

Пятница, 13. Как вернулся кусок дневника

Кошмар продолжается. Это катастрофа. Это Дантов ад. Девятый круг!

Я и предположить не смела, что пропажа нескольких страниц моего дневника приведет к невероятным и поучительным событиям.

Но обо всем по порядку.

Подозрения замаячили еще во вторник, когда я оказалась на костре, который на этот раз пылал возле наших мостков. Чуть ли не силком, но с элементами своей воли я отправилась туда. На сеанс общения.

На этот раз в кармане у меня был диктофон.

Я стояла на мостках. Меня жрали комары. Я наблюдала медленное и незаметное появление ночи, которое я в итоге проворонила.

Я стояла спиной к Сараю и чувствовала его мрачный силуэт спиной. С наступлением темноты Сарай весь превратился в черную дыру в форме сарая.

"Робятишки" суетились, танцевали, сидели у костра.

Иногда, со мной пытались поболтать, но со мной поболтать трудно. Оля спросила, знаю ли я, что она ходит в воскресную школу. Я утвердительно кивнула.

– Так вот, я в нее больше не хожу! – сказала мне Оля. Я тогда слегка поразилась этой реплике, но мне даже в голову не пришло…

Еще она попросила меня показать ей мои рисунки, потому что говорят, что я хорошо рисую. "Кто? Интересно, кто это говорит?!" – спросил мой внутренний голос, но я тогда говорила наружным голосом и показывала Оле рисунки Сарая. Я не смогла найти мой самый удачный рисунок, и тогда ко мне подкралось странное сомнение.

Сережка из последнего дома полюбопытствовал, что я записываю в блокнот. Я ограничилась кратким ответом: "Рассказы".

– А о нас что-нибудь писала? – спросили девчонки. Я припомнила, что в прошлом году записала случай про то, как их ночью гоняла тетка Люся палкой за то, что они домогались до дяди Вали, местной сумасшедшей.

Они запрыгали и закричали:

– Ура! О нас рассказы пишут!

Я стояла на мостках, как на пьедестале и снисходительно поглядывала на беснующуюся толпу моих сомнительных поклонников. "Чего они радуются, они ведь не читали", – думала я в тот момент.

В этот же вечер они бегали издеваться над дядей Валей. Это входит в ежегодную развлекательную программу. Дядя Валя когда-то работала киномехаником, показывала фильмы и ездила на велосипеде, пока не сошла с ума. Это состояние она унаследовала.

Дядя Валя носит брюки, фуфайки и ушанки или кепки. За это она и дядя. В дом к себе она никого не впускает, ни от кого ничего не берет и, когда ее разозлят "робятишки", бывает весьма несдержанна. И эта ее черта больше всего и привлекает вышеупомянутых.

Когда они вернулись, полные впечатлений, я включила диктофон.

Настя, запыхавшаяся, перевозбужденная, полукричит:

– Я к ней одна пошла, бля! Я как к окну подошла и говорю: "Выходи, твою мать!" Она, блять, как вылетает. Там, по-моему, твоя бабушка еще выскочила! – обращается к Гоше, его бабушка – родная сестра дяди Вали, живущая по соседству.

– Да, вы рано-то ходите, еб-твою! – возмущается Гоша, или он же Григораша-Параша, слушающий с видом бывалого в этом деле.

– Да, у нее свет везде выключен был, блять! – оправдывается Настя.

– Светло на улице, блять! – подмечает Гошка. – Да, вы знаете, когда идете – крик, гул, блять! Я вчера спать лег, я вас манал, блять. Мы с Димоном ходили тихо, а вы всей толпой, бля, бежите как стадо.

– Да! Мы сейчас драпали! – подтверждает Настя, еще не отдышавшись.

– А надо вдвоем, втроем. Во пошел, в окно посмотрел…

– Да, я одна пошла.... – перебивает Настя.

– Все, наверное, там, на колонке сидели? – кивает Гошка и все с ним соглашаются, и добавляет важно, гордо:

– Мы с Димоном у нее прямо на крыльце побывали.

– Я там ни разу не была. Надо будет сходить! – загорается Настя.

– Говорили, что вы ручку ее двери говном мазали, – говорит Галя, обращаясь к Гошке.

– Это Димкина идея, не моя! – смеется Гоша. – А Димка не рассказывал, как он упал, блять, когда от нее бежал? – и, заметив, что все с любопытством слушают его, ударяется в воспоминания:

– Мы пошли к ней в окно стучать. Стучали, стучали. Она свет, все, выключила. Ходила по дому, орала. А мы чего-то не заметили: она на улицу вышла! Мы с Димоном за домом сидели, где у нее кухня. Мы сидим, сидим… Хуять – тетя из-за угла выбегает! С какой-то палкой! Димон, как обосравшись, побежал через забор, там и упал в кустах! Димка еще и очки потерял тогда. Ну, это вообще было! .... Такая страшилища, как выбежала, блять! Дима – бедняга, блять.

Это был рассказ Гоши о дяде Вали, его двоюродной бабки. Кто знает, унаследовал ли он этот семейный недуг, но выяснится это под его старость.

Это было отступление от повествования о потере блокнота. На следующий день, а это была среда, я еще во сне что-то заподозрила и, окончательно проснувшись, первым делом принялась листать блокнот и о, ужас, обнаружила, что я потеряла целый кусок! Даже практически половину дневника! С различными опасными записями, нахождение которых определенными лицами, влекло страшную катастрофу!

Я предалась панике. И тут же бросилась на поиски. Черт меня дернул, таскаться накануне к лодочкам и гулять по полю под музыку Дассена! С блокнотом в руках! Конечно, я не заметила, как листы выпали. Я обыскала все поле, лодочки и Сарай. Тщетно…

Поиски длились среду и четверг. За это время в моей памяти всплывали слова с этих злосчастных страниц, как топором по голове каждое новое воспоминание.

Я пила валерианку и не находила себе места. С одной стороны, хотелось, чтобы листы нашлись. Но я, как представляла, кто их мог найти, желала, чтобы они сгинули в бездну. Я билась головой о стенку при мысли, что это кто-то читает…

Меня распирало, я не спала ночью, а металась в бреду. Мне грезилось, как я нахожу мои записи. И на утро было во мне чувство, что мой кусок еще вернется ко мне, и я панически боялась способа его возвращения…

Вечер четверга. Было около десяти вечера. Я вышла из дома и пошла к Сараю. Я была измотана переживаниями. Я чувствовала, что все случилось оттого, что я изменила Сараю. Если бы я не ходила к лодочкам!

Сарай тоже был расстроен, поскрипывал. Холоден и пуст.

Совесть мучила меня, мучила и мучила. Похлопав Сарай по бревну и, подышав, стараясь хоть на время успокоиться, я пошла обратно.

У бани стояли они: Настя, Оля, Диана, Карина, Галя, Леша, возможно, еще кто-то, я тогда была в некой прострации.

Они подозвали меня к себе. Я с некоторым подозрением подошла. Что-то мне уже подсказывало…

– Тебе не скучно одной? – спросила Оля. Они вели себя странно, как будто что-то задумывали. Все пристально смотрели на меня. В последние дни мне с собой было далеко не до скуки.

– Нет, – честно призналась я.

– А то давай с нами погуляешь!

Я немного удивилась. А они принялись разговаривать между собой, как бы между делом, уже не обращая на меня такое пристальное внимание. Леша засмеялся, тыкая пальцем в Карину:

– Ой, смотрите! Смотрите на нее! Вся желтеет! Тужится, тужится – щас обосрется! О, какая желтая!

Кажется, мне тоже приходила эта мысль, но я не думала, что так просто об этом можно сказать человеку в лицо. Оля, стоявшая с сигаретой, вдруг заговорила:

– Прикалитесь, я такая приду в воскресную школу с сигаретой и с бутылочкой пива!

Почему Оля все о воскресной школе вспоминает? А Оля продолжала:

– Я еще так перед батюшкой выругаюсь, блять, прямо в церкви, а он мне в ответ, блять!

Все засмеялись. Мне это стало что-то напоминать, какая-то догадка добиралась до меня. Следующая фраза, сказанная кем-то, расставила все по местам. Это было чувство, что меня шарахнуло по голове.

– А Гале-то всего двенадцать лет, а ее уже на дискотеки отпускают!

"Они нашли мои записи!"– снизошло на меня откровение.

– Ай-ай-ай, Галя! Как ни стыдно!

– А обо мне и не слова! – возмутилась Настя.

Я еще полностью не осознала своего положения, но развязку этого спектакля в честь меня я явно слушать не хотела. И сначала медленно отступая, а потом, набирая скорость, я ретировалась в свою крепость. В след послышалось:

– Ты что – уходишь?

– Да! Мне пора! – еле выговорила я на ходу.

Первой моей реакцией в безопасности – это была радость. Неописуемое счастье – мои записи не пропали! Я пребывала в приподнятом настроении и шутила: "К Пушкину слава пришла в пятнадцать лет, а ко мне в четырнадцать!" Меня цитируют и ставят миниспектакли по моим дневникам.

Как хорошо, что они обыграли эту ситуацию шуточно, не восприняв всерьез мои язвительные и обидные замечания.

После бурной радости меня стало тревожить, что хоть записи и не утеряны, с чего я взяла, что мне их вернут. Дядя Жора тут же упомянул, что в детстве все проходили через это, то есть теряли дневники. Но их никто никогда не возвращал и, как правило, уничтожал.

Это было именно то, что мне больше всего не хотелось услышать на ночь. Постепенно, я практически все вспомнила, что потеряла, и теперь ужасалась тому, что они читали. Мне стало стыдно. Стыдно за дурацкое высокомерие. Стыдно так сильно, что хотелось сгинуть «в клокотанье собственной утробы».

И еще мне было страшно.

Страшно оттого, что мой дневник независимо от меня зажил своей жизнью. Дух Сарая творил все эти пакости и управлял мной.

Я вновь пила валерианку. И не ходила в Сарай. Это могло быть опасно. Сарай мог зажать меня в себе и никогда не выпустить. Его крыша коварно поскрипывала. Я слышала это с крыльца дома, и в тоже время скучала по Сараю.

Зачем Духу Сарая потребовалось, чтобы мой дневник прочли?

Но его замысел провалился, "… сейчас идет другая драма, и на этот раз меня уволь…". Никто из читавших даже словом не обмолвился о Сарае, и если бы не упоминание о них самих, они бы тут же вернули бы мне блокнот.

Единственное, что Сараю удалось, это заставить меня раскаяться в написанном о ребятах. И они молодцы, да они молодцы, что отнеслись к этому с иронией.

С настоящего дня я торжественно обещаю больше никогда не писать о людях то, что нежелательно для прочтения ими. И это уже от меня не зависит. Даже сейчас меня не покидает мысль – то, что я пишу в данный момент, обязательно кто-нибудь прочтет.

А зачем еще писать, если не для читать? И все-таки мне хотелось сказать, как написал Блок:

«Молчите, проклятые книги,

Я вас не писал никогда».

Только не о книгах, которых у меня и в помине нет, а о своем дневнике.

Всю ночь мои персонажи бродили под окнами, орали, ходили к дяде Вале. Это тоже не давало мне спать. Еще я не спала, потому что уже третью ночь подряд я размышляла о блокноте. На этот раз, уже зная, где он, я гадала, вернут его или нет.

Никак не думала, что умиротворенные деревенские дни могут превратится в такой ад.

И вот, наконец, я добралась до событий сегодняшнего дня – пятницы тринадцатой. Перемученная бессонницей и грызущими меня мыслями, я совершенно незамутненно передвигалась по комнате с книгой Данте Алигьере и переносилась в его ад из моего:

"Оставь надежду всяк сюда входящий".

Было восемь утра. Все ушли в лес. День намеревался стать солнечным. И тут я заметила (читала я весьма нервозно, постоянно оглядываясь и смотря в окна), как на горизонте на дороге возле дома Таракановых возник силуэт. Я, не отрываясь, вглядывалась. Оказалось – Лешка из многодетных. В руках у него было что-то, что отражало солнце. Я предположила, что бидон.

Еще ближе надвигался Лешка. И я ясно увидела у него в руках свои записи! У меня забилось сердце от радостного волнения. Я не знала, что мне делать! Я заметалась по комнате: бросила Данте, надела босоножки.

Лешка уже подошел к калитке. Я вышла, как голодный тигр хочет подойти к дрессировщику с огромным куском мяса, но боится кнута.

Он протянул мне мои страницы через калитку со словами: "Сегодня утром у Сарая нашли…"

Я схватила свое сокровище даже, не поняв маразма его фразы, сказала: "Большое спасибо!"

Как я рада, как я рада! А говорят, пятница тринадцатое – несчастливый день. Это мой счастливейший день!

Воскресенье, 15 июля. Цена нескольких пачек сигарет

La vie est deja magnifique! Je suis tres heureuse! Apres cette catastrophe j ai peure ecrire quelque chose.

Mais je continuerai ecrire avec attension, avec grand attension. Maintenant mes camarades savent, que je suis. Je pense que quand ils lisaient mes memoires ils riaient beaucoup.

Je ne peux pas toujour ecrire en francais. Le langue russе me plait plus.

(Жизнь вновь прекрасна! Я очень счастлива! После этой катастрофы я боюсь писать некоторые вещи.

Но я продолжу писать с осторожностью, с большой осторожностью. Теперь мои товарищи знают, что я из себя представляю. Думаю, что когда они читали мои записи, они сильно смеялись.

Я не смогу всегда писать на французском. Русский язык мне нравится больше (прим.: перевод автора)).

Блокнот сшит. Крепко-крепко. Настроение наладилось, никого я не встречала с того утра, и, главное, я вновь в Сарае.

Признаюсь, чудесное возвращение куска дневника имело свою причину. Лешка не просто так мне его вернул, начитавшись и запомнив пару цитат. Как выяснилось, дядя Жора откупил "мое сокровище, мою прелесть" у Лешки за пачку сигарет. Выходит, мой дневник имеет свою стоимость, по крайней мере, можно продавать по цене нескольких пачек.

И все же у меня хандра. Мой настрой как ветром сдуло вместе с записями и в отличие от них, не возвращался.

Меня мухи зажрали! Надо думать, они создали общество незамужних мух. Тоже мне, нашли, где его устроить – рядом с Обществом шмелей-холостяков. Так оба общества под угрозой распада.

Да, даже потеря и благополучное возвращение блудного блокнота не заставит меня прекратить Дневник Человека-Сарая. Это уже как будто вторая часть начинается…

«Земную жизнь, пройдя до половины,

Я очутился в сумрачном лесу,

Утратив правый путь во тьме долины».

Если "земную жизнь" заменить на сарайную, а "сумрачный лес" на – снова Сарай.

И правый путь я, в отличие от Данте, кажется, нащупываю. Ведь Ад я уже прошла. Что же дальше – Чистилище?

Понедельник, 16 июля. Деревенский сюр

Как всегда в Сарае.

Была гроза. Молния, гром, немного дождя – как положено. Я стояла на крыльце, когда сверкнула молния. Я уже было приготовилась считать секунды до грома. Но ни до одного я не досчитала – вдруг бабах, бац! Прямо над головой. Треск, грохот, конец света!

Нет, ни крыльцо, ни дом не обрушились – просто у меня подкосились коленки.

Тетя Ляля, снимавшая белье с веревок, присела от испуга.

А потом мы долго смеялись и не могли успокоиться.

По деревне М-во ходят сплетни. Презабавные.

Автолавки Татьяны давно не было. Эта автолавка пользовалась особой популярностью в М-во. Поэтому ее отсутствие не прошло незамеченным и пошли разговоры, что Татьяна тушила мотоцикл своего зятя. Зять сам поджег мотоцикл, а Татьяна почти сгорела. Вот почему не приезжает. Это всех волновало.

Неожиданно Татьяна приехала. К удивлению обитателей М-во, собравшихся на гудок синего фургона, Татьяна была без ожогов. А, узнав, что чуть не сгорела, перекрестилась и рассказала свою версию отсутствия.

В действительности, зять открывал бак с бензином своего мотоцикла, ждал, пока натечет маленькая струйка, и чиркал зажигалкой. Татьяне надоело, как он маленькими струйками бензин пускает и поджигает, пугая свою дочку, и Татьяна вступила с ним в бой. Выиграла – раз целая приехала. Но бой похоже был долгий.

Маша Ц. по обыкновению стояла у автолавки самая первая. Маша напоминала не женщину, а облако в сарафане. Привычным жестом она отогнала муху от шеи, и они с Татьяной тяпнули по маленькой, пока никто не видел. За Машиной спиной и невозможно было разглядеть, что творится спереди Машиной спины.

Когда процесс покупок завершился, автолавка подъехала к дому Шурочки с Тамарочкой, или Шерочки с Машерочкой. Или беленьких одуванчиков. Шурочка раньше была учительницей, а Тамарочка, когда садится, подпихивает под себя юбку, оголяя коленки. У них на довольствии несколько кошек, кормящихся по особому режиму.

В их доме раньше жила Татьянина родственница. Там любила бывать и сама Татьяна. А вчера у нее как раз случился день рождения, и она привезла с собой водку и закуску, как полагается.

Как только все расселись, на пороге появилась Тамара Ивановна в незастегивающемся халате по причине невероятно объемного бюста, как и у Изы – до пупа. Под халатом она носила сорочку. Тамара Ивановна тоже раньше была учительницей.

– Ой, вы только сели! Как я не вовремя! Я просто масла хотела купить, да не успела. Мы только из леса с Климычем. Обед еще приготовить не успела… – с этими словами Тамара Ивановна надвигается прямиком к столу и, кряхтя, садится за него. Ей наливают. Тамара Ивановна выпивает, закусывает и поздравляет Татьяну.

Вновь открывается входная дверь – появляется Климыч.

– Ой, Климыч, входи! – говорит мужу Тамара Ивановна и пододвигает ему стул. – Давай, садись.

Климыч кивает всем, охотно садится. Ему наливают, он выпивает, закусывает, поздравляет.

Тамарочка молча негодует, но выскажется об этакой наглости она позже, на другой день, а пока праздник только начался. Еще по рюмочке, и Татьяна уже поет. Правда всего песни две, не больше.

А тем временем под окнами передвигается Маша, как грозовая туча. Под разными предлогами – то туда, то обратно. Молоко сама нам принесла и рассказывает:

– Вон к Тамаре Татьяна приехала. Они там пляшут и поют. И Тамара Ивановна к ним пришла, и Климыча с собой привела. Они всегда так ходят: договорятся сначала, она первая приходит как бы случайно, а потом и он, ее ищет.

Татьяна уехала, но инцидент не иссяк. Вечером сидят Маша с Колей на своем амбаре под окнами у Шурочки с Тамарочкой и говорят между собой громко во всеуслышание.

– Вот посмотри Коля. Ты им все делаешь – помогаешь, а они тебя даже к себе не пригласили. Вот пускай им теперь Климыч все делает.

Шурочка это услышала, пересказала Тамарочке, та встрепенулась, перепугалась. От Маши они зависят – те им воду поставляют из шланга. Тамарочка бросилась к Маше объясняться-извиняться, а Маша отвечает:

– Я не хочу говорить на эту тему. Тем более мы говорили о Леше, который колодец выкопал, а ему только рюмку за это налили.

Маша еще долго ходила по деревни с рассказом о том, как у Тамарочки пели и плясали. На нашем конце деревни Маша проинформировала Соболиху, Ефимовну, а та москвичку Татьяну Михайловну, которая спросила у Тамарочки, какие танцы они танцевали. На что Тамарочка обиделась.

17 июля, вторник. Лучшего места, чем Сарай, не существует

Немного грустно сегодня, немного хреново. Я растаскиваюсь вместе с Сараем, который скоро разберут на дрова за 1000 рублей, а куплен он был за 700.

За 700 рублей! Я могла его купить…

Прости меня, Сарай.

Летели птицы голышом

На юг, где потеплее.

Остыла кровь шмелей.

Козлята развалились

И поместились все в ведре,

Где засолились.

Сарай стоял. Сарай не гнил.

Но медленно растаял,

Взлетев наверх

Из печных труб.

Осталось дней восемь-девять моего пребывания в Сарае.

Вот стою я сейчас в моем Сарае, слушаю песни, в солнечных оранжевых очках, и я совсем не я. Ощущение видения происходящего со стороны.

Хорошо – тень. На солнце уже за сорок градусов. Мухи кусают, как будто мы с Сараем уже не живые…

А мы далеко не неживые. У него в полу молодая трава зеленеет.

Сарай разрушат – погибнет все. И общество шмелей, и Сеньора Коза уже давно обречена со своей кон Ко, и дух Сарая, и Человек-Сарай.

Останется только этот дневник.

На этих словах и должен окончится дневник Человека-Сарая. Но у нас еще есть время.

Теперь ценно каждое мгновение, проведенное в Сарае.

Я села на бревно от пола, так что я теперь охватываю взглядом весь Сарай: под полом, который унесли, лежит сено вперемешку со щепками с крыши, консервные банки, резиновый сапог, стеклянные банки, флаконы, ржавое ведро. Все это придает особый шарм Сараю. Это его нутро.

Но главной его изюминкой я считаю крышу, провалившуюся под весом сугробов. Удивляет, как она до сих пор не обрушилась.

Отверстие в стене напротив центрального отверстия напоминает закат или восход солнца. В океане. Да, непременно, закат или восход в океане. И ниже в бревнах проделаны более меньшие отверстия, олицетворяющие блики, идущие по воде.

Странно, я ни разу не сидела у восточного отверстия с видом на реку. Как мало осталось времени…

Как будто начался новый период жизни Человека-Сарая. И освоение нового места. Я уже не могу сесть на центральное отверстие, потому что теперь я больше хочу, чтобы ко мне не приходили, чем приходили.

Утром я прогулялась за олешник к лодочкам, но этот поход вновь подтвердил, что лучшего места для меня, чем Сарай, не существует.

Я бросала камни в реку, присев на корточки и в ушах у меня звучало:

"Et si tu t apelles Melancholie…"

Земля легко затряслась за моей спиной. Я обернулась: на меня надвигалось огромнейшее стадо молодых быков. Они уже входили в реку совсем рядом со мной, окружая меня. И конца этому стаду не было!

Я вскочила в лодку и забилась на самую корму. Я до чертиков перепугалась. Мне никогда в жизни не приходилось попадать в стадо. Но тут до меня донесся спасительный крик дяди Коли, их пастуха:

– А ну еб-твою, куда пошли!

И свист хлыста. Через некоторое время быки ушли и освободили мне путь в Сарай.

18 июля, среда. Единение с Сараем

Я нахожу, что время в деревне одно из самых лучших в году.

Я часто вспоминаю Хэмингуэйа и думаю, что все написанное мной отдаленно напоминает "Праздник, который всегда с тобой". Только вместо Парижа – Сарай.

Мне нравится сидеть, сложив у лица руки и пялиться в одну точку. В такие моменты я ощущаю сродство с Сараем.

Рисовать Сарай – это сплошная геометрия.

Сарай стоит на высоком берегу реки. Река узкая и мелководная, она вихляет змейкой по низкой местами заболоченной пойме. Если бы я совсем не вылезала из Сарая, то вряд ли бы разглядела отсюда все ее изгибы – кажется, что передо мной огромное поле, упирающееся в полоску шоссе и забор сосен на горизонте.

Иногда, ближе к ночи или рано утром, бывают моменты, когда шума от воды не слышно и воздух застывает как на фотографии. Тишина. Ветер дует, качая высокие кроны, беззвучно.

Но вдруг ветер задевает черепицу Сарая, раскачивает ее и она падает. Звуки оживают. Кричат птицы, шумят листья. Сарай поскрипывает.

Так вот, в такие моменты без звука и движения, когда останавливается время, не понятно, как отличить явь от сна и наоборот. Бодрствуя, я вижу Сарай, как будто он мне снится.

Возможно, что Сарай и здесь, и там, во сне, один и тот же, и сидя в нем сейчас я нахожусь сразу в двух своих судьбах, одна из которых бесконечна.

19 июля, четверг. Еще немного размышлений о Сарае

Я чуть не до слез жалею Сарай. Он уже совсем ветхий старец, смирившийся со скорым прощанием. Я его рисую, чтобы оставить память о нем.

Сарай с каждым днем печальнее, вот-вот крыша обвалится. Сарай – мой друг. Бедный старый друг…

Удивительно, что я способна так убиваться по Сараю. Удивительно…

Вечер

Все пьяные и счастливые после поминок.

А я про себя все пою: "I love you, Henry…" Понятия не имею, откуда эта строчка, может, я ее сама выдумала, но она настолько привязчивая.

Меня постоянно мучает мысль о тех, кто может это прочесть. Лучше было, когда я не думала об этом.

А теперь я не могу ничего с собой поделать.

Сарай всю жизнь простоял на одном месте и никак не повлиял на ход событий судьбы. Мне почти пятнадцать и ничего лучше, чем присоединиться к Сараю, я не выбрала.

А может, именно, сейчас он понимает, что чего-то не успел, чего-то не сделал. И это понимание переходит и ко мне. И я понимаю, что у меня-то, в отличие от Сарая, еще есть время сделать то, что хочу, что я, в отличие от Сарая, могу сама перемещаться и перемещать события.

Получается, я вовсе не за зря сидела столько времени в Сарае.

Если бы я не остановилась, не сделала бы эту передышку, побыв в Сарае в компании себя (не хочу употреблять слово "одиночество"), я, возможно, еще долго не прочувствовала это осознание.

20 июля, пятница, чуть перевалило за середину лета. Разговор с Колей Т.

– Можно, я тут с тобой посижу? Ты уж извини, что я подвыпивши…

– подсел ко мне Коля Т., пока ждал Ольгу, сожительницу. – Жизнь тяжелая сейчас стала. Вот я в колхозе работаю, и как думаешь, сколько я получаю? 300 рублей. Это разве вот на эти триста рублей проживешь! Сенокос сейчас: сена – море. А класть его куда? Некуда… Все сараи прогнивши. Сено в них тоже гниет.

Он показал на мой Сарай и сказал:

– Вот если бы его рубероидом покрыли, стоял бы еще. А откуда у колхоза деньги на рубероид? Один лист, врать не хочу, сколько сейчас стоит. Дорого… Где же у колхоза денег-то на это! А таких сараев, как этот, знаешь тут сколько? У-у-у…

Эх, жизнь какая нынче тяжелая. Но нам-то что? Мы уж свой век отжили. А вот вам как тяжело будет…

Без выходных работаем и бесплатно к тому же. Вот Ольга моя навоз выгребает – дышать нечем. Придет – глаза слезятся, чуть ли не худо ей, а работает. И сколько получает – 500 рублей! Да что на эти 500 рублей купишь? Хлеб – 5 рублей стоит, да еще какие продукты! Одежда, это уже кто что отдаст. А зимой вообще работы никакой нет. Пять рублей в день получаем. Смех! Только на хлеб и хватает. Подрабатываем зимой: у кого что сделаем. Да разве так проживешь!? Ох, как трудно теперь…

– А раньше лучше было?

– Да! До 75 года. Не то, чтоб лучше, но прожить можно было. Тогда хлеб стоил 4 копейки, яйца – 13 копеек. А сейчас чего? Тогда я сто рублей получал. 5 рублей на брюки, 5 – на рубашку. Вот и оделся на 10 рублей. А сейчас попробуй купить все это! Это все Горбачев: "Потерпите три года, и все ладно станет!" Да повесить его надо на ближайшем суку. Хорошо хоть жизнь доживаю, а тебе еще только в жизнь идти…

Мне вдруг необычайно замечательно сделалось. Думается, что такое произошло! Но ничего не происходило знаменательного, даже слова Коли Т. канули в забытье.

Я вдруг счастлива!

На ровном месте. Лето, солнечный день, Сарай, блокнот и ручка – все, как я мечтала еще весной, в грязном от снега промозглом Питере. Как я тогда, возвращаясь домой по Некрасова, Советским, представляла это сарайство. Как редко сбывается все то, что задумываешь, причем со столь доскональной точностью.

И как хорошо сидеть в Сарае! В этом приподнятом настроении я недоумеваю, как мне зачастую бывает паршиво на душе. Как я могу не ценить это время и позволяю себе скучать?

И мы с Сараем единое целое. Внутри него как в другом измерении. То, что снаружи – иллюзия, но и в Сарае нет ничего реального.

Я пытаюсь добиться таково описания, чтобы и потом ощутить себя в Сарае. Законсервировать состояние.

Но даже несколько минут спустя, перечитывая, складывается ощущение прошлого.

А требуется ощущение присутствия, чтобы где бы я не находилась, сколько бы мне лет не было, я всегда могла вернуться…

"Остановись, мгновенье!"

Я сижу на бревне от пола, свесив ноги в подпол. Бревно грязное, и когда я встану с него, моя белая юбка будет иметь его очертание. В ушах играет музыка.

Сижу и пишу то, что сейчас пишу, то есть только что написанное, и так до бесконечности – писать то, что я сейчас пишу.

Мух пока немного. Они не жужжат противно и не тыкаются в меня с разгона. Солнце ушло за тучу. В Сарай приползла тень.

Даже музыка не в силах заглушить стрекотание кузнечиков. Ветер теплый и особенно приятный.

Кассета зашипела и кончилась, вытолкнув громким щелчком кнопку. И сразу стали слышны голоса ребят где-то рядом. Я притаилась, затаив дыхание.

Конечно, мне интересно, что они обо мне теперь думают. Ужасно любопытно, как им понравилась идея "Человек-Сарай".

Но не настолько любопытно, чтобы сейчас вылезти из укрытия и поинтересоваться.

Гром гремит. Возможно, будет гроза.

Я не удержалась в бревнах Сарая и теперь восседаю в лодочке. Дядя Валя. Чем не повод написать рассказ.

Как она, иногда, кричит на соседа:

– А ну, блять, Тараканов, уйди с моей колонки!

Как она вывешивает булки на столбе, которые ей кто-нибудь дал.

Как происходят скандалы с Агаповой.

Как издеваются над ней дети, бросая камни в стену. Неужели правда, что дети жестоки, а милосердие приходит с возрастом? С возрастом, когда оно становится так необходимо. Особенно, в старости и в слабости.

О последнем эпизоде я уже писала в прошлом году – «Про то, как тетка Люся "робятишек" гоняла».

Про то, как тетя Люся "робятишек" гоняла

– Фу, блять, скукотища-то какая! – заявила Настя, зевая, – Делать нехрен! Я домой отваливаю.

– Не уходи! – запротестовала Тома. – Только одиннадцать. Тебя же до 12 отпускают.

– Да пошла ты, – отмахнулась Алена от комаров. – Скучно мне.

– Хочешь, я потанцую?! – спросила Тома. Тома была крупной, плечистой и загорелой. Она громко пукала на смех остальным пуками без запаха.

– Давай! – подбодрили ее подошедшие мальчишки. – Танцуй!

– Не вас спрашивают, еб-твою! – грубинула Тома.

– Да, потанцуй! – подхватила Настя, обрадованная приходом мальчишек.

Они остановились на дороге, против дома дяди Вали.

Круглый год дядя Валя носила ватник, кирзовые сапоги и ушанку. Несколько раз за буйства ее отправляли в лечебницу, но она сбегала. Пришлось отобрать у нее ружье и оставить в деревне. В дом к себе она не впускала и выходила только на колонку за водой и к автолавке.

Мать дяди Вали, Шура, тоже к старости душевно разболелась. Сидит, бывало, на скамейке перед домом и вдруг говорит, указывая рукой на пустую дорогу:

– О! Идут! Вишь, артель какая идет? Ох, и надоели же они мне! Все свататься ко мне ходят. Я им говорю, что старая я уже. А они все за свое. Вот упрямые. Ишь сели! Погляди! Сели на бревнышке и сидят, красавцы. Ух, я вам сейчас! – с этими словами она вскакивает и ковыляет к бревнам, тряся кулаком и матерясь. – Ну, еб-твою, вы у меня получите! У меня сын взрослый. Он вас из ружья перестреляет. Чтоб не сватались к старухе!

– Шура, Шурочка, успокойся! Нет, ведь здесь никого!

– Как это нет? Сидят же – смотри лучше. Ой, чтоб их – черти!

Или еще Шура рассказывала:

– Захожу в дом, а на комоде – сидят. Все без рук, без ног. Черти!

– Ну, че, блять, танцевать будешь?

– Ща! – Тома подняла руку, нахмурила брови. – Танец специально для Настюхи и … дяди Вали!

Тома заскакала, завыла на разные голоса.

– Вот, дура! – смеялась Настя.

Тома заорала нараспев, подбадриваемая успехом:

– О, дядя Валя, выходи! Выходи, дядя Валя! Слышь, выходи!

Поддерживаемая общим весельем, Тома подняла с земли камень и запустила им в стену дома дяди Вали, фасад которого был без окон, зато с забитой наглухо дверью.

– Эй, ты спишь там что ли!? – крикнула Тома в стену, почесывая для смеха затылок.

– Мы тебе поможем проснуться! – Настя тоже схватила камень и бросила в стену.

– Слабо попасть вон в то бревно над дверью? – спросил Сережка из последнего дома рыжего Славку.

– Не знаю. Дай, попробую, – Слава прицелился, но промахнулся.

– Стрелок ты, хренов! – растолкал всех здоровяк Стас. – Дайте-ка я! Дядя Валя с кровати рухнет, как я кину!

Начался обстрел стены. Ее забрасывали камнями.

– Шухер! Тетка Люся! – приглушенно заорал Лешка из многодетных. Из соседнего дома выбегала разъяренная бабка с дубиной:

– Нахалы! Над больным человеком издеваться! Сволочи! Ну, еб-твою, получите у меня!

Все бросились к сараям. Спрятавшись за одним, чтобы перевести дыхание, Настя сказала:

– Ну, блять, и эта тоже психичка какая-то. Чего она-то выскочила!?

– Да, мы же не в ее стенку кидали! – возмущалась Тома.

– Шуток она не понимает! – Сережка еле успел это сказать, как из-за сарая выскочила тетка Люся:

– Вот вы где, изверги! Ща палкой звездану вас всех! На всю жизнь запомните!

– Блять, она опять! – выкрикнул кто-то, и все вновь пустились наутек.

– Не отстает, блять!

До них доносилась ругань тетки Люси, родной сестры дяди Вали.

– Куда бежать-то! – на бегу спросил задыхающийся Славка.

– Я знаю! За мной! – скомандовала Настя.

Они добежали до пойменного поля, где росла высоченная трава на кочках, как волосы панка.

– Фу, блять, куда ты нас завела?! Здесь болото! И не видно ни хрена!

– Ничего-ничего! – успокаивала Настя, – надо присесть, и она нас не увидит!

С этими словами Настя споткнулась о кочку и растянулась в грязи.

– Тебя точно не увидят, – сострила Тома.

– Ну, давайте, садитесь! – распоряжалась Настя. – Или вы хотите, чтобы тетка Люся вас палкой пришибла?

Мальчишки и Тома нехотя послушались.

– У меня все ноги мокрые, – пожаловалась Тома, утопая шлепками в грязи по щиколотку.

– А у кого не мокрые, еб-твою мать! – возмутился Стас. – А из-за кого мы здесь, ты случаем не догадываешься?!

– Да, хватит вам, – вступилась Настя. – Все бросали.

– Но она первая!

– Я, блять, как представлю, как меня дома напялят… Пиздец! – пробормотал Слава.

– Тихо! Заткнулись все! – Лешка чуть приподнялся над травой. – Тетка Люся идет.

– Сюда, что ли!? – прошептал Стас и тоже подглядел. – А нет. Стоит, смотрит. Ну, и дубина у нее … О! Повернулась, пошла обратно!

– Ну, слава Богу!

– Ага, так прямо она и уйдет, – разочаровал всех Лешка. – Спрячется где-нибудь за сараями, а потом как выскочит, как мы обратно пойдем. Я то ее знаю! Вы уж мне поверьте.

– А чего делать тогда? – спросила Тома. – Мне домой надо. Дед мне разборку устроит.

– Пошли в брод в Заручьи, – предложил Стас. – А потом еще раз в брод в деревню, возле конюшни!

Другого выхода не было. Трава доходила до самой реки, та на везение была мелкой и узкой. До реки Настя приказала всем ползти на карачках:

– А вы хотите, чтоб тетка Люся нас увидела?

Поползли.

– Блять, у меня джинсы новые!

– А я стирал недавно, чтоб в дерьмо лезть?

Совсем стемнело. Наползал туман с реки.

Женька дотронулся до воды:

– Не хуя – холодная!

– Ну, была – не была! – закатив штанины, Тома вошла в воду. – Охуеть, можно, ледяная! Ноги сводит!

За ней двинулись остальные, закусив зубы, чтобы не стучали. Тома, выбравшись на берег, принялась скакать и прыгать, чтобы согреться.

– Не ори, дура безмозглая!

– Все-таки хорошо, что туман. Нас не видно!

Стараясь больше не шуметь, партизаны двинулись в обход. Змеевка, помимо узости, еще и виляла по низкой широкой пойме.

Шли наскоро, чтобы согреться и быстрее оказаться дома. Уже давно перевалило за полночь, когда они подошли к броду, ведущему в М-во.

– Ох, край родимый, твою мать! – обрадовалась Настя, разведя руки в сторону и обхватывая всю деревню.

Здесь брод был глубже, поэтому решили, что Стас всех перенесет на плечах. Первым ему на спину взобрался Сережка из последнего дома. Они были уже на середине реки, когда Сережка обернулся к стоящим на берегу и крикнул:

– А здорово мы тетку Люсю обманули!

И тут из-за Сарая выскакивает тетка Люся со своей палкой.

– Ах, обманули вы меня, значит! – завопила она, размахивая дубиной.

Стас от испуга не удержал равновесия, и они с Сережкой и брызгами упали в воду. В мгновение ока они оба оказались на прежнем берегу, где в полнейшем недоумении стояли загнанные ребятишки, не в силах продолжать бегство.

– Я пойду сейчас все расскажу к вам по домам! Как вы над больным человеком издеваетесь! Я не сплю, и они спать не будут! Изверги, негодяи…

И тетя Люся пошла, куда пообещала.

На следующий день Тому отправили в город с сильным насморком.

Славка весь день валялся с температурой. И получил наказ далеко от дома не отходить.

Насте тоже было положено гулять возле дома до десяти вечера, как Стасу и Лешке. Теперь сидят они на лавочках возле домов и негодуют.

Тетя Люся возле каждой автолавке рассказывает всем желающим и уже слышавшим про то, как она робятишек гоняла и приговаривала:

– В следующий раз до Вышнего Волочка 30 км бежать заставлю. Я то по дороге пойду, а они у меня по кочкам попрыгают. Будут знать, как издеваться над больным человеком!

9 -10 июля 2000г

21 июля, суббота. Еще один костер в олешнике

Когда я вчера ушла с лодочек, получилось, что я снова забрела на костер в олешнике.

Он оказался совсем другим, чем в первый раз. Другим по составу. Были Ника-курильщица, младшая сестра Насти, Зиночка из многодетных, беленькая и худенькая. Всем им лет по девять-десять. Все они младшие сестры "основного состава", и на дискотеки по причине своей младшести не отпускаются.

С ними была Оля. В этот раз мы с ней пообщались. Сколько она мне рассказала!

Оля верит и в Бога, и в НЛО. И вера в одно не мешает вере в другое.

Оля без передышки курила, не забывая делиться с младшими. И говорила, говорила.

Одна из историй доказывала ее силу веры в Бога и само существование Бога. Как-то раз она с мамой была в Костроме. (Сама Оля живет в селе Матвееве, под Костромой.) И мама оставила ее в магазине, чтобы та ее дожидалась. Зачем нужно было оставлять Олю в магазине, я не поняла.

И вот магазин закрылся на обед. Олю попросили выйти на улицу. Она стояла одна на улице, ей было страшно. Тем более, рядом была припаркована машина с затемненными стеклами. А это, по словам Оли, верный признак мафиози.

И Оля принялась молиться Богу и просить, чтобы пришла мама. И мама пришла! А это, по словам Оли, верный признак существования Бога.

Еще одна история показалась мне странной. Оле сказал папа, что если она будет курить, то он будет пить. Бабушка была в курсе уговора и напоминала об этом Оле. И однажды бабушка узнала по сарафанному радио, что Ника брала у Саши сигареты (Ника – двоюродная сестра Оли, а бабушка у них общая). Разразился скандал!

Оля "билась в истерике", доказывая, что ни она, ни Вика не курят и сигареты у Саши не брали. Бабушка упорно не верила.

Тогда Оля схватила кухонный нож и бросилась доказывать свою правоту в туалет со словами "Прощай, бабушка!". Бабушка, обычно, передвигающаяся, как улитка, попрыгала кузнечиком за внучкой с воплем, что она верит, будет верить и всегда верила, что Оля и в рот сигареты не брала.

– Я сидела на унитазе и рыдала! – закончила Оля и, затянувшись, добавила. – Ну, хорошо, хоть поверила…

И еще в тот вечер Оля предложила сходить с ними на дискотеку. То есть сегодня. Я не отказалась. Дома этой новости обрадовались по понятным причинам и поддержали меня в этом намерении.

Оля сказала, что они зайдут за мной в восемь. Дискотека до часа, и вернемся мы примерно к двум.

Мне же эта идея с дискотекой показалась забавной, и я принялась готовиться – заряжать батарейки для диктофона.

22 июля, воскресенье. Деревенская дискотека

Уже вечереет. Я только что проснулась. Вчерашний поход на дискотеку слегка затянулся. В общей сложности это мероприятие длилось восемь часов, с восьми вечера до четырех утра. Но насколько эти часы оказались насыщенными событиями. Это не сидеть в сомнамбулическом забвении в Сарае!

Как и было обещано, за мной зашли. К дому подошла уже целая толпа! Все тусовщики деревни М-во принимали участие в ритуальном шествии на дискотеку в село М-но. Кого только тут не было:

Настя, Оля, Карина – куда без них! "Разукрашены и приодеты».

Диана, старшая сестра Карины, вульгарная девица с сигаретой в зубах и матом на языке. "В ее нежном возрасте она уже походила на падшую женщину."

Конечно, Галя, тоже ставшая неотъемлемой составляющей.

Виталик со Славкой. Как говорят в деревне про Славку: "Он пьяный худой!" «Худой" в данном контексте означает "драчливый", "говнистый".

Виталик же, как "человек интеллигентный", выпивает «по-интеллигентному», без меры.

Их старшая двоюродная сестра Маша со своей подругой Надей, только сегодня приехавшие. Они представители старшего поколения – уже студенты.

Костя, Сережка из последнего дома, Миша Лукьянов, из-за причуд генеалогии являющийся мне троюродным дедом, будучи мне ровесником.

Из многодетных – Лешка с Димкой.

И помимо меня, не завсегдатаев подобных похождений, отважился посмотреть на деревенские дискотеки – гость из Прибалтики, а точнее из Риги, некий Андрей, двоюродный брат Насти.

Итого, по моим подсчетам, шестнадцать человек.

Это шествие напоминало паломничество. Нам предстояло 4,5 км по пустынной, песчаной дороге сквозь поля и мимо леса. Шумно и нетерпеливо, в предвкушении празднества наш караван бороздил деревенские просторы.

Во главе каравана шли мы с Настей под ручку, Диана в черных одеждах, облепленная слепнями. Карина и Галя несли бутылку, пока еще пустую. Оля пачкала в дорожной пыли туфли и красные носки. И прибалтиец невпопад шутивший (видно, волновался). Остальные растянулись еще метров на пятьдесят назад.

Разговор шел о дискотеке. Сначала я получила дельный совет от Насти:

– Если на тебя кто наезжать будет просто так, то иди ко мне. Я там всех знаю – разберусь.

Я пообещала. Далее пошли размышления о спирте:

– Нам хватает, чтобы быть пьяными, два литра. Но, говорят, сегодня четыре будет!

– Четрые литра! – восхитилась Карина. – Охуеть! Откуда?

– Ага, глаза уже заблестели! Алкоголичка хренова! – заметила Настя и объяснила. – Ариша литр обещала поставить, Виталик со Славкой – два, а четвертый тоже откуда-то.

– И как домой добираетесь после четырех литров? – спросила я для поддержания разговора.

– Ничего, нам не привыкать! – успокоила меня Настя. – К трем-четырем утра протрезвеем и дойдем.

– Оля сказала, что вы, обычно, к двум возвращаетесь.

– Не-е-е! Мы никогда в два не возвращаемся. Ну, если, конечно, поторопимся, то – к трем. Но пока все соберутся, пока дойдем – к четырем.

Все, кроме меня, закурили.

– Где вы спирт добываете? – снова мой вопрос. В этот вечер я проводила деревенский ликбез для себя.

– Ой, в М-не его как говна. У бабок каких-то покупают. Главное, знать где, а там – кому угодно продадут. Но мы чистый не пьем. У нас разбавленный.

Наконец дошли до М-на. Остановились возле некоего дома. В него зашла Диана, кинув остальным краткое: "Ждите здесь!». Через минут пять вышла с непонятными ребятами и они ушли в непонятном направлении. Мы по-прежнему оставались на месте дожидаться каких-то "остальных".

Эта полунемая сцена видно была неким ритуалом, обрядом, который я еще не постигла. Поведение всех действующих лиц было четко предопределено. Я же была лишь наблюдателем.

К нам присоединилась Ариша в розовом костюме. Об Арише я услышала от Оля на костре:

– Мы на остановке стояли. Ариша, из М-на которая, к Виталику подошла, начала ему говорить. А он стоит, молчит, как не слышит. Я к нему подошла, говорю: "Поговори с Аришей. Она же тебя просит!». А он: "Ой, а я и не слышал». Но пошел, поговорил. Не знаю, будет ли он с ней гулять. Сказал, завтра на дискотеке скажет.

Я всегда дословно записываю то, как рассказывает Марина, потому что она весьма странно строит повествование.

И тут началась гроза. Мы стояли под крыльцом дома. Дождь быстро кончился, подтянулись "остальные". Всех их я видела впервые. И путь продолжился по мокрому асфальту села.

Внезапно затрещал мотоцикл и затормозил возле нашей М-вской банды. Бритоголовый парень влил в бутылку, которую несла Карина спирт. Бутылка заполнилась на треть.

– Ну, что? Кто разбавлять будет? Маш, давай ты – у тебя глаз алмаз.

На первой попавшейся колонке Маша заполнила бутылку до горлышка.

– Дайте! Дайте, я понесу! – визжала Настя, прыгая возле бутылки с напускным вожделением. – Дитятко мое! Никому не отдам!

Я ошиблась, решив, что следующий пункт назначения – клуб с дискотекой. Мы свернули в парк и, зайдя в глубь, остановились возле бетонной плиты. С одной стороны этой плиты были выгравированы имена погибших в Великую Отечественную Войну со всех близлежащих деревень. Там были фамилии и моих деда и прадеда.

А с другой стороны мемориальной плиты на приступок Лешка водрузился с двухлитровой бутылью из-под «Колокольчика» с разбавленной бодягой. Его как на митинге окружили все остальные, пытаясь протиснуться ближе.

– Ну, кто первый пить будет? Давайте в очередь! Первый круг добрый – кто сколько хочет наливаю!

(Система с кругами обуславливалась наличием только одного граненого стакана, одной бутылки лимонада для запивки и одного огурца на закуску).

– Давай, я! – сказала Оля. – Я сегодня напиться хочу.

Ей дали стакан со спиртом в одну руку, в другую – бутылку лимонада. И все взгляды с любопытством и радостью уставились на нее.

– Ох, все закрывайте глаза – это рекорд мира! – Оля выдохнула и заглотила водоспирт залпом. Вся скривилась, согнулась, зажмурилась, передернулась и принялась запивать.

– Кайф! – заявила Оля, очухавшись и засияв. Все остальные, внимательно следившие за ее ощущениями и как будто сами их пережившие, тоже обрадовались, и еще больший поднялся ажиотаж возле бутылки, об Оле тут же позабыли.

Оля объяснила моему изумленному виду (я впервые присутствовала на детской попойке):

– Но я еще не пьяная. После первой никто практически не пьянеет. А я хочу напиться сегодня. Ох, как хочу!

– Зачем? – вопрос с моей стороны.

– Просто это здорово! Это весело! Мне уже весело! Но ты не пей – потом не отвыкнешь.

А между тем из бурлящей толпы возле Лешки можно было различить следующие реплики. Виталик с полным стаканом в руках кричал:

– Я не умею оставлять! Давайте выпьем на двоих!

Желающие тут же нашлись. И стакан продолжал круг.

Карина подначивала Галю:

– Галя, давай, пей!

– Я не знаю, если я буду, то немного, – сопротивлялась Галя, но слегка.

– Лешка, налей Гале немного! (Норму бодяги для двенадцатилеток).

Стоял гул, одни уже чувствовали себя вполне пьяными, и дух опьянения распространялся на остальных. Никто не пропускал своей очереди. Все суетились возле Лешки, как птенцы возле кормушки.

– Закусывай быстрее! Огурец где?

– Стой! Куда ты мне столько?

– Очередь соблюдайте! Все помнят, кто за кем пьет? – распоряжался Лешка.

– Да, зачем я попробовала? Эх, я грешница! Не смотрите на меня, – сокрушалась Галя, крайне довольная собой.

Я спросила Карину, у которой уже были красные полусонные глаза, о ее самочувствие:

– Шатаюсь уже. Глаза косые! В голове там такое… – заплетающимся голосом промямлила Карина. Настя подхватила:

– Знаешь, когда я пьяная я все понимаю. Веду себя как пьяная, но ситуация у меня под контролем. Просто, понимаешь, на дискотеке пьяным весело, а трезвым скучно! Скучно быть трезвым!

Пошел очередной круг, как у Данте, очередной круг ада, в который их утягивало.

– Где стакан?

– Я пью! Я пью! – кричала Настя.

– Лешка налей мне-то! – просил Мишка Лукьянов где-то из-под ног Лешки. – Я всего три стопки выпил.

– Налей мне! – кричали со всех сторон.

– Нет, Машка просила проследить, чтобы и я выпил, – отмахивался еще трезвый Женька.

– Корабли в моей гавани жечь… На чего-то там променяем билет! – запела Надя скрипучим воплем, тут же подхваченным еще парой голосов.

– Закройте рот, еб-твою! – перекрикивал всех Лешка. – Кто не будет слишком пьяным, скажите Чистякову, чтобы он меня завтра в Починке встретил! Чистяков, блять! Чистяков, ты слышал?!

– Да, слышал я!

– Ты, блять, по фамилии Чистяков, не забыл, что я тебе сказал?!

– А я не пьяная! – говорила Настя дереву.

Оля стояла, подпирая бетонную плиту, и говорила мне:

– Ты если про меня что-нибудь писать будешь, ты не пиши, что я пьяная. Ни пила, ни курила. Не пиши только! Ладно?

Я пообещала не писать и пошла узнать, что случилось. Мишка Лукьянов, скрючившись, сидел на паребрике и отплевывался. Рядом стоял Виталик и пояснял сочувствующим:

– … и запил его спиртом. Ой, его колбасит теперь по-страшному!

– Кого?

– Мишку Лукьянова! Он спирт выпил – прыг! И запил его спиртом. Смешно получается! Он не знал, что это спирт. Думал, что вода. И как воду начал хлестать.

Действительно, смешно получилось. Подошел совсем раскрасневшийся Димка:

– Фу, блять, я больше пить не буду!

– А ты знаешь, для чего мы пьем? – принялся растолковывать мне Виталик по своей привычке всем все объяснять. Но Димка его опередил:

– Чтобы веселее танцевать было! Ну, мы когда это танцуем на дискотеке, блять, это вообще, блять! Мы приходим, блять, пол зала занимаем, блять! Видят, блять, м-ловские пришли, свистят, пиздят, блять! В общем, вообще, блять!

Дослушав Димку, я вновь вернулась к Оле.

– Видишь значок? – показала мне Оля. – Это Наталья Орейро. Я как она буду.

Теперь я догадалась, кого мне напоминала Оля в своей красной кепке, надетой козырьком назад. Когда-то Оля мне говорила, что она выучила песню Орейры из "Дикого ангела". Я попросила ее спеть. Она тут же запела, коверкая испанские слова русским плетущимся языком.

Я подставила диктофон ей под нос, и запись получалась довольно неплохая.

– У меня голова кружится! Все, во всю! Я вообще стоять на ногах не могу! – этими словами Оля закончила выступление.

– Ночь на ладони! Нас не догонят! – кричала Надя, прыгая и пихаясь.

Не сосчитала, до какого круга Дантова Ада они допились, но М-ловская опьяненная делегация двинулась в клуб на дискотеку. Некоторые передвигались, как бычки, – вздыхая и шатаясь на ходу.

Клуб был деревянный, отдаленно напоминал Сарай. Кажется, раньше на его месте стояла церковь, а сейчас это была антицерковь.

Мимо билетерши старались идти по возможности прямо с трезвым видом, а, войдя в зал, дойдя до противоположной стены с откидными креслами, приземлялись точно мимо.

Оля рухнула на кресла. Карина делала неудачные попытки подергаться на танцполе вместе с Галей, но ноги подводили, и она постоянно падала, поднималась и покатывалась со смеху.

В конце концов, Галя помогла ей сесть на кресло рядом со мной. Карина ворочалась в кресле, и я поддерживала ее, чтобы она не сползала на пол. Еще мне приходилось следить за танцующей Олей, сумевшей встать, чтобы она не обрушилась на нас.

С другой стороны от Карины сел поддержать ее Димка. Он откинул ничего не соображавшей Карине голову и присосался к ее рту, обслюнявливая ей все лицо. Карина, похоже, даже не заметила.

Все смотрели на них, показывая пальцами и потешаясь. Галя стояла как вкопанная с выпученными глазами: Карина была ее ровесница и подруга.

Оля, натанцевавшись, снова угодила в кресло и отключилась.

Настя все еще дергалась, только изредка падая на пол, с визгом и криками. Колбасился еще Лукьянов.

Лешка и прибалтиец сидели в креслах. Андрей, наверное, не так представлял себе деревенскую дискотеку из далекой Риги, оттуда всего не разглядишь, и был недоволен:

– Нажрались, блин. Тоже мне дискотека!

К Карине, покинутой Димкой, подошел Славка, тоже пытался расцеловать, растолкать:

– Карин, тебе чего совсем фигово?

В ответ послышался стон.

– Костя! – крикнул Славка. – Потащили. Она уже блюет!

Ее выволокли на улицу, посадили за клубом. Карина вырубалась, лицо ее стало бледно-желтым. Никакие пощечины не могли привести ее в чувства. Она была почти без сознания.

Прибежала Диана, сестра Карины:

– Пить не хуя, блять, не умеете! Ей двенадцать лет, а она нажралась, блять, сука!

– Пусть блеванет, легче будет! – давали советы местные мальчишки.

Появилась шатающаяся Настя, прислонилась к дереву и стала блевать. Когда она выблевалась, ее посадили рядом с Кариной. Диана всех разогнала и осталась, опираясь на собственный опыт, приводить их в чувства.

В клубе народа прибавилось, но из всех наших танцевала одна Галя. Я думала этой дискотеке не будет конца, но она, наконец, закончилась. Мне было все ново и интересно, но кассеты могло не хватить.

На скамьях стадиона, который размещался рядом с клубом, приземлялись м-ловские, собираясь отправиться в обратный путь.

Карина спала на коленях у какого-то местного парня, Настя, скрючившись вдвое, все еще блевала, Оля лезла к кому-то, умоляя:

– Сереж, пожалуйста, … Сереж, … довези меня, пожалуйста…

– Трезвей давай, – говорил Карине, держащий ее парень. – Всю дискотеку с ней просидел.

– Пожалуйста, до дома довези, Сереж, пожалуйста…

Сережка Чистяков, сидевший рядом с Настей, присоединился к Оле:

– Вот только девчонок довези, блять! Серега! Довези девчонок, Серега!

– На чем?

– Ну, у тебя же что-то есть. Мопед, блять!

– Какой мопед? Мотоцикл.

– Ну, на мотоцикле!

– Пожалуйста, довези меня! – стонала Марина. – Сереж, пожалуйста, умоляю!

– Пойми, Серега, – объяснял Сережка, почему девчонкам не дойти. – бывает, что можешь, но не хочешь, а тут хочешь, но не можешь. Понимаешь?

Серега не понимал, потому что не было бензина.

– Ни фига себе, блять, ну, ты и разорвала себе коленки! – поразился Сережка порванным штанам Оли.

– Я разорвала себе? – удивилась, не удивляясь, Оля. – Вообще мне плохо было…

– Алкоголичка! А я уже трезвый, – похвастался Сережка.

– Я всего шесть рюмок выпила и чего блять? – сказала мне Галя, которая была самой трезвой в сравнении с другими. – Мне уже посрать на всех и на дискотеку! Я домой хочу!

Насте было хуже всех, если Карина спала, а к Оле вроде вернулось сознание, то Настя блевала без остановки, трясясь от холода в мокрой одежде, потому что ее решили посадить под колонку для отрезвления.

– Да, воды налейте ей в рот! – сказала Галя, глядя на Настю.

– Она сблюванет – ей лучше станет, – согласился Сережка. – Знаете, как ей вообще было? Она блевала, блять, и идти не могла. Вон – целый вечер блюет.

Пришли Костя, Слава, Виталик в обнимку с Аришей, Маша с Надей, которые принялись переодевать Настю, пьяная Диана стала тормошить Карину и орала:

– Ну-ка, на хуй в себя пришла быстро, пьяная тварь!

Карина только стонала.

Маша и Надя взяли Настю под руки и потащили ее домой. Мы все тоже отправились в обратный путь, за исключением Оли. Она куда-то делась, и мы не могли ее нигде найти. И мы ушли, несмотря на вопли Дианы, которая кричала, что мы не имеем права оставить пьяного ребенка, то есть Карину.

В М-но не было фонарей, вокруг было темным-темно, дорога была видна всего на три метра вперед. Остальное – тьма. Только изредка мелькала зарница, как светомузыка, освещая небо. Я впервые в жизни видела зарницу и даже до этого вечера не подозревала о ее существовании. Беззвучные вспышки молний придавали какую-то зловещность нашему пути и нереальность.

Нас догнал Миша Лукьянов, который выбрался из канавы.

– Это вы меня кричали? – рассказывал он. – Я услышал и пошел на голоса. А то бы там до завтра провалялся.

Впереди нас за пределами видимости шли Маша, Надя, поддерживающие Настю, Сашка Чистяков и Слава.

Вдруг оттуда из темноты до нас донеслись крики, вопли, лай. Жуткий дикий лай, мы остановились как вкопанные. Из криков мы уяснили, что кого-то из наших покусала собака.

Стало страшно. Посоветовавшись, мы решили обойти этот участок дороги. Спустились по тропинке куда-то между заборами и пошли задами огородов, ноги вязли в грязи, ничего видно не было. Кто-то предположил, что это была та очень злая собака, которая где-то здесь живет, ее держат на цепи и, видимо, она сорвалась и перепрыгнула через забор.

Мы забрели в тупик, и нам пришлось вернуться на дорогу с надеждой, что собака убежала и больше не нападет. Но собака не снаряд. Как только мы вышли на дорогу, на нас с ревом и лаем из темноты бежало огромное чудище!

Галя собралась было бежать, но я схватила ее за руку, и мы замерли на месте. Чудище подскакало, но притормозило в метре от нас и остервенело залаяло, и тут же переключилось на мальчишек: с перепугу еще пьяный Лукьянов схватил Виталика, Виталик Костю и они дружно повалились в канаву, не удержав равновесия, а Виталик кричал: «Ой, укусила! Укусила!». Собака их облаяла, но не набрасывалась, и убежала. Убежала в ту же сторону, куда мы шли.

Перепуганные и протрезвевшие окончательно, мы снова пошли в обход. На этот раз по старой дороге через пьяный мостик. Мне сказали, что если бы я этот мостик видела днем, я бы ни за что через него не пошла. Никто не знает, какие силы его держат. Видимо, те же, что и мой Сарай.

Но видно мостика не было. На ощупь ползком мы перебирались через нагромождение бревен, которые шатались. Где-то внизу журчала вода. Я придерживала одной рукой диктофон, чтобы он не вывалился из кармана в реку. Это была трудная переправа.

Теперь мы шли параллельно М-ну по полю. Когда мы удостоверились, что прошли достаточно, чтобы избежать новой встречи с собакой, мы свернули в прогон и вновь оказались на просёлочной дороге. Уже почти на выходе из деревни стоял дом с освещенными окнами, и какое-то скопление людей было на его крыльце. Это были Сережка, Славка и согнувшаяся Настя.

– Машку собака покусала! – взволнованно рассказал нам Сережка. – Она вся в крови.

Мы заглянули на веранду. Маша рыдала, ее успокаивала и обнимала Надя. На руке и на ноге у Маши были огромные рваные раны. Кровь уже смыли. Через некоторое время пришел врач, сделал перевязки и дал успокоительное.

Мы все это время ждали на крыльце. Мальчишки обсуждали случившееся и план, как они убьют эту собаку. Мишка Лукьянов сказал:

– Хорошо хоть Машка пьяная была – не такой стресс.

Где-то раздобыли машину и отправили Машу с Надей и еще не очухавшуюся Настю в нашу деревню.

А мы отправились пешком. Мальчишки свистели и орали всю дорогу, отпугивая кабанов, которые могли напасть на нас из леса.

По пути я узнала о дяде Мише Нахуй-Блять.

– Его все так называют, – рассказывал Виталик. – Просто – дядя Миша Нахуй-Блять. Если спирт надо или еще чего – всегда к дяде Мише Нахуй-Блять.

В половине четвертого утра мы вошли в М-во.

Карина и Диана пришли под утро.

А Оля, как рассказывала, проплакала в кустах, но, собравшись с силами, пошла домой одна без приключений, и ей совсем не было страшно. Этот случай пополнит ее коллекцию странных историй.

На следующий день, в воскресенье на дискотеку никто пойти не отважился.

Лешка и гость из Прибалтики вернулись, не дождавшись конца дискотеки. Лешке нужно было утром куда-то ехать, а прибалтийцу оказались чужды деревенские забавы.

Маша скрывала от бабушки, что ее покусала собака, пряча бинты под одеждой. Но бабушка все равно узнала. Как показывает практика, в деревне ничего нельзя скрыть – все всегда становится известно и общедоступно, даже тайные дневники.

У меня же появилась восхитительная аудиозапись…

Понедельник, 23 июля. Два с половиной листа

Вчера вечером снова была зарница. Мне теперь не нравятся ночи.

Все вспоминаю дорогу из М-но: впереди – туман, позади – туман, по бокам – лес, в небе темнота и вспышки зарницы. Но нас было много, а каково идти одному? И трезвому, а не как Оля, еле переставляя ноги.

Вот и завершается мое деревенское пребывание. Я этому рада. Я устала от отдыха.

Без отдыха дни и недели,

Недели и дни без труда…

Еще у меня осталось дурное ощущение от этой дискотеки. Хотя это было познавательно, интересно, порой даже дух захватывало.

Помню после того, как на нас собака налетела, я была уже сама, как пьяная. Все происходящее было как в тумане и не со мной. Я уже ничему не удивлялась.

Что-то изменилось после дискотеки, как и после потери блокнота. Только не понятно что.

Очередной этап сарайства. На этот раз завершающий.

И эта зарница. До чего удивительное и завораживающее явление. И пугающее, и зловещее, и какое притягательное…

Осталось два с половиной листа блокнота и столько же дней.

Вторник, 24 июля. Я порядком насиделась в Сарае

Весь день лил дождь, и я не была в Сарае. И сейчас я сижу дома. Ко мне приходили Ника и Зиночка и предупредили, что Диана собирается меня побить, сломать кассету с записью, а диктофон выбросить в реку.

Пусть собирается – мне совершенно безразлично.

Скандально слегка получилось, я дала немного послушать запись тете Ляле и Шерочке с Машерочкой, и это донеслось до бабок некоторых персонажей. Я слегка приоткрыла завесу тайны, чем "робятишки" занимаются на дискотеке.

Очередной прокол с моей стороны. То блокнот, теперь диктофон. Вот чему за два года я научилась на журналистике!

Но ничего не могу поделать со своей страстью все записывать.

Погода испортилась. "Робятишки" снова жгут костер возле мостков, снова пьют, снова будут блевать и шататься. От скуки.

Помню, как я шла по полю: оно большое и просторное. Идти по нему – блаженство. Идешь, как летишь! Под музыку и так здорово, так легко! Никаких проблем, никаких переживаний!

Как не хочется, чтобы лето кончалось. Хочется куда-нибудь далеко уехать, очень далеко! И все время двигаться дальше и дальше и не останавливаться. Вот это будет подобие тому блаженству, когда просто идешь по полю, но в сто раз большее.

Это лучшее средство от томления.

Кажется, я порядком насиделась в Сарае!

Что это? Кто это? Кто этот Человек-Сарай?

Отшельник, ушедший от окружающего мира в себя.

Он сливается с Сараем, они взаиморастворяются и превращаются в нечто целое.

Есть только Человек и Сарай в полной безупречной пустоте, которая тоже не существует. Весь мир находится в Сарае и в Человеке, а поскольку они едины – просто в Человеке-Сарае.

Для чего все это?

Но – «ничего не надо объяснять, если надо объяснять!».

Совсем скоро я перестаю быть Человеком-Сараем. Всего хорошего нужно понемногу, иначе хорошее плесневеет, как забытый кусок хлеба. А этого никогда нельзя допустить. Потому что была Блокада.

Среда, 25 июля. Еще немного сидения в Сарае

Завтра я уеду. Значит, смогу прийти в Сарай ненадолго и лишь, чтобы попрощаться.

А пока я еще могу тут посидеть. Пришла, а тут, как и в первый день, Сеньора Коза с Компанией. И опять как тогда мне пришлось сесть у Восточного отверстия. И как тогда подошел ко мне козленок, но уже с огромными рогами. И я дала ему кусок бумаги из блокнота, а Сеньора Коза лежала на том же месте и глядела на меня внимательно, ритмично пережевывая.

И все совсем как в первый день, только не жарко и блокнот кончается.

Немного грустно и звучит грустная мелодия в плеере.

Я перешла на центральное отверстие. Жаль, что Сарай нельзя взорвать. Это был бы достойный последний полет! А так его будут медленно на дрова растаскивать…

И выглянуло Солнце и освятило Сарай. И как-то хорошо сделалось, спокойно и торжественно.

Нужно идти собираться. Не знаю, как вести свои находки. Как они воняют! Дохлая лягушка, забальзамированная в пленке от парника, огромный кузнечик (кажется, больше всего вони от него), жук-носорог, у которого муравьи выели все внутренности, бабочки и шмель из Общества шмелей-холостяков. И все дохлые, и все воняют.

Нет, не пойду. Успею собраться. И подмести надо будет. Лучше еще немного здесь побуду – здесь подметать не надо.

26 июля, четверг. Прощание с Сараем

Последний визит в Сарай.

«До свиданья, Сарай, до свиданья.

Милый мой, ты у меня в груди.

Предназначенное расставанье

Обещает встречу впереди…»

Но обещает ли наше с ним расставанье встречу?

«Кто может знать при слове "расставанье",

Какая нам разлука предстоит!»

Прощайте шмели и мухи из Обществ. Прощайте Сеньора Коза, Марта, Борька и Борька. Прощай дух Сарая. Прощай Сарай.

Ваш Человек-Сарай.

Июнь-июль, 2001 г.

Content

Соня Ергенова
Дневник Человека-Сарая

21 июня, четверг. Сарай

22 июня, пятница. Общество шмелей холостяков и Сеньора Соsа соn Ко

23 июня, суббота. Пустое, прозрачное, бесцветное

24 июня, воскресенье

Бабка Иза

Саша

Племянник Витя

25 июня, понедельник. Человек-Сарай

Вторник, 26 июня. Чукотский летописец

Среда, 27 июня. Эротический роман как теннисная ракетка

Четверг, 28 июня. Костер в олешнике

Рассказ Человек и собака

Пятница, 29 июня. Сарай-читальня

Суббота, 30 июня. Новые друзья, старые друзья

Воскресенье, 31 июня или все же 1 июля? Блять

Понедельник, 1 или 2 июля. Сарайство

Вторник, 2 или 3 июля. Меня называют Сараем

Уже пятница 6 июля. Второй кризис Человека-Сарая

Воскресенье, 8 июля. Я хочу топить котят и слышу внутренний голос

Четверг, июль, 12 число. Я теряю кусок дневника

Пятница, 13. Как вернулся кусок дневника

Воскресенье, 15 июля. Цена нескольких пачек сигарет

Понедельник, 16 июля. Деревенский сюр

17 июля, вторник. Лучшего места, чем Сарай, не существует

18 июля, среда. Единение с Сараем

19 июля, четверг. Еще немного размышлений о Сарае

20 июля, пятница, чуть перевалило за середину лета. Разговор с Колей Т.

Про то, как тетя Люся "робятишек" гоняла

21 июля, суббота. Еще один костер в олешнике

22 июля, воскресенье. Деревенская дискотека

Понедельник, 23 июля. Два с половиной листа

Вторник, 24 июля. Я порядком насиделась в Сарае

Среда, 25 июля. Еще немного сидения в Сарае

26 июля, четверг. Прощание с Сараем