Ободников Николай

Балконный Будда

На уютную лоджию, овеянную ароматами пекарни с первого этажа, вышел Гордей Баренцев – тридцатилетний писатель. Он был небрит, сутул и, как ему казалось, бесконечно одинок. Следом гибкой молнией выскользнул черный кот с разноцветными глазами.

– А, Филимон. Спасибо, что присоединился, – галантно кивнул Баренцев питомцу и налил себе вина́.

Кот неодобрительно покосился на бордовый продукт виноделия, отдававший ежевикой и перцем, и запрыгнул на подоконник. Там, за окном, среди зданий, сотворенных из упорства, бетона и стекла, вилась рубиновая дымка густого заката. Зажигались первые огни – загадочные и колючие; бездонные маячки чьих-то жизней.

Баренцев и Филимон удовлетворенно притихли. Следить за разгорающимися искрами вечернего города было их любимым занятием. Наступало время созерцания, гармонии и примирения…

– Знаешь, сегодня у меня опять спросили, что я курю, когда пишу! – вдруг оскорбленно надулся Баренцев. – Как будто человек, занимающийся творчеством, обязательно должен смолить какую-то дрянь! Ну, я и отвечаю: орудую только пером и только под любимую музыку – без косячка за ухом. Так не верят же! Некоторые даже клянчат «расширители сознания». Типа, нервишки успокоить. Вот таких сразу в «блок». И знаешь что, Филимон?

Кот устало взглянул на хозяина. Этот двуногий порой так занудствовал!

– Я понял, что творческие люди – что-то вроде ныряльщиков, стоя́щих на берегу океана безумия, – увлеченно сказал Баренцев. – Писатели, художники, музыканты и прочие демиурги – все мы босиком мнем песочек перед сиреневыми волнами помешательства. Только обычному человеку нет хода в те воды. Потому что иначе – привет, халаты и палаты. Мы же пьяно погружаемся в эти тягучие глубины. Ведь где-то там, среди лихорадочных фантазий и обмотанных бинтами сумасшествий, томятся они – наши лучшие творения, которые нужно отыскать, взлелеять и явить миру – подав на блюдце или швырнув в лицо! Отсюда вывод: творческий человек не укурок, а тот, кто отдирает от безумия его лучшую и сочнейшую часть! М-м!

Филимон безразлично зевнул.

– И ты туда же, – раздосадованно заметил Баренцев. – Согласен, не все идеи из того океана годятся для суши. И даже мы, ныряльщики, бывает, ломаемся.

Но кот, привычно проигнорировав сетования хозяина, с интересом куда-то уставился.

– Эй, я, вообще-то, с тобой разговариваю, – обиделся Баренцев. – Ну что там? Еда, что ли, у кого-то изо рта выпала?

Внезапно писатель сообразил, что его питомец наблюдал за огоньком дома напротив – тем, что неуверенно мерцал из-за лазурной занавески чьего-то зала. В этой искорке города сияло нечто притягательное и печальное.

Баренцев заинтересованно всмотрелся в нее и, к собственному изумлению, проник взглядом в чужое жилище. Там он узрел роковую женщину, в чьих глазах стояли слезы, а в руках дрожала дымившаяся сигарета. Неизвестная, комфортно расположившись в кресле, слушала проникновенный блюз. Ее снедали тоска и одиночество. Однако струившаяся по венам грусть омывала ее сердце чистейшей водой, исцеляя от ран этого дня. Это были ее минуты…

Баренцев вздрогнул и удивленно обнаружил себя снова на лоджии. Роковая женщина и блюз – бесследно истаяли. Писатель ошарашенно воззрился на вино, так и не дождавшееся его жадных глотков. Кот, в свою очередь, едва заметно улыбнулся.

– Вот они – отголоски сиреневого океана, – прошептал Баренцев, массируя виски́. – Теперь я и сам не уверен, курю я что-то или нет!.. Филимон, ты это видел?.. Это… Ничего себе!.. Я словно… подсмотрел!..

Писатель рассеянно запахнул полы домашнего халата и задумался. Между тем раскаленная мешанина закатных красок окончательно остыла. Бархат юной ночи несмело пеленал город.

– А еще люди так страшатся смерти, будто это что-то необычное. – Баренцев понюхал вино, но пить его не стал. – Да, инстинкт самосохранения силен, безусловно. Но смерть – это же самая естественная вещь на свете! Она уже процедила буквально всех: и великих, и младых, и подобных, и бесподобных! А вдруг все они на той стороне в один голос скажут: «Эй, вот и ты прошел через это. Оказалось не так сложно, верно?» Просто человек меняет одну лодку на другую. Сейчас ты плывешь с живыми, и это вас объединяет. А потом ты уже в компании мертвых – и это вас тоже роднит! Как бы то ни было, в итоге всех ждет воссоединение – при должном терпении, конечно. Что скажешь, а Филимон?

Однако кот оказался целиком поглощен изучением противопожарного освещения соседнего дома.

– Опять морду от меня воротишь? – нахмурился Баренцев. – Хотя тебе-то что? У тебя же девять «попыток». Как раз хватит на девятерых таких однолодочных, как я.

Тем не менее он обратил внимание на здание, заинтересовавшее кота. Там происходило нечто странное: освещение продуваемых аварийных лоджий самостоятельно срабатывало. Выглядело это так, словно кто-то незримый бегал вверх-вниз, нервируя тем самым лампы, оборудованные датчиками движения.

Неожиданно для себя Баренцев внутренним оком узрел довольную лису, невесть откуда взявшуюся в городе. Именно перемещение рыжей плутовки, шнырявшей по ступеням в поисках еды, порождало занятные световые сигналы.

Писатель неверяще пошлепал себя по глазам. Спустя мгновение он вновь оказался возле Филимона.

– П-поразительный вечер, – взволнованно пробормотал Баренцев, ничего не понимая.

Кот едва слышно мяукнул. И в тот же миг нежно-изумрудное сияние одного окна потухло, сменившись облегчением и темнотой… Баренцев вдруг с ужасом понял, что это погасла чья-то жизнь. Взор писателя против его воли скользнул во мрак чьей-то комнаты, пытаясь найти почившего…

– Нет-нет-нет!.. – замотал головой Баренцев, гоня прочь виде́ние. – Надо же, дописался: крыша поехала!.. – Он быстро осушил свой бокал. – О-ох… Да, Филимон, признаю: теперь даже мне суждения про лодочки с живыми и мертвыми кажутся тупыми и накуренными.

Кот недовольно заворчал и несколько раз стукнул лапой по стеклу.

– Ну чего тебе? Не видишь, у хозяина «кукушка» прохудилась! – И Баренцев снова наполнил свой бокал.

А затем он увидел засохшего мотылька, застрявшего в остатках паутины снаружи лоджии. Баренцев тотчас пораженно осознал, что в иссушенном тельце насекомого дремала человеческая душа.

– Невероятно!.. – робко воскликнул писатель.

И красочное полотно чужой судьбы невообразимым образом развернулось перед ним. Год назад, прямо на улице, скоропостижно умер мужчина. К его недоумению, в момент своей смерти он узрел себя со стороны – глазками погибающего мотылька, скованного пауком и его аппетитом. Объяснение случившемуся оказалось крайне загадочным: мужчина уже являлся той бабочкой…

Спустя мгновение душа страдальца покинула свой «плен», найдя пристанище за одним из огоньков – там, где двое только что сливались в экстазе любви и объятий. Через девять месяцев «мотылек» переродится…

– Я вижу… – ошеломленно просипел Баренцев. – Я… я вижу!..

У него закружилась голова от восторга. Филимон довольно заурчал. Наконец-то!

Баренцев по-новому взглянул на городские искры. Вот здесь, почти под са́мой крышей, старик и собака делили скромную трапезу. Зато у них круглый год сверкали гирлянды, под которыми они сча́стливо коротали свои жизни. А вот этажом ниже на ребенка дулся скупой папа – за очередные траты на день рождения чада. Чуть подальше образно «рвали» баян и барабанные перепонки соседям. Немного левее кто-то побалтывал мартини в бокале, а заодно и языком в ухе ВИЧ-инфицированной подружки.

Внезапно Баренцев подумал о самоубийстве – но только для того, чтобы эта тяжелая идея прокатилась у него в голове. Ведь она встречалась и за огоньками… Писатель еще раз окинул город потрясенным взором. Рассыпанные по домам искры напоминали брызги радужного пламени, согревающие холодный и равнодушный бетон.

Кот довольно мурлыкнул. Тут на Баренцева снизошло откровение, и он ошарашенно понял, кто он и что он. Писатель схватился за голову и лихорадочно зашагал по лоджии.

– Меня… меня нет – ни как личности, ни как человека, – с придыханием произнес Баренцев. – Я… я – божество. Я – суть этого мира! Я – случайность!.. Я – тот, кто взирает на других! Я словно «шестерки» на игральных костях!.. И есть только огоньки в окнах – огоньки жизней, которые определяет и хранит человек на далеком-далеком балконе – я…

Баренцев воодушевленно повернулся к Филимону, чтобы приобщить того к открывшейся истине. Кот с готовностью приосанился. А затем писатель с трепетом увидел в разноцветных глазах питомца то самое прозрение, снизошедшее на него; те искры судеб, ютившиеся в окнах… И просветление покинуло Баренцева, потому что достигнуто оно было не им. Филимон – вот кто в действительности оказался божеством, поделившимся толикой непостижимой сути со своим смертным хозяином.

Баренцев с облегчением рассмеялся и погладил «усатую музу».

– Ну кто сказал, что людской век не чеканится чужими мыслями? – усмехнулся он. – Только, похоже, не моими… М-да.

А затем писатель собрал всё то странное, что он почувствовал, в пригоршню внутри сердца и пошел наконец творить. Кот же остался на лоджии – чтобы, как и прежде, присматривать за людскими жизнями…

P. S.

Читатель, оцени, пожалуйста, рассказ. Это отлично стимулирует писать больше и лучше. С уважением и признательностью, автор.

Content

Ободников Николай Балконный Будда