Е. Брешко-Брешковская

Скрытые корни русской революции. Отречение великой революционерки. 1873–1920

Предисловие

Жизнь Екатерины Брешко-Брешковской[1] можно назвать воплощением истории целого столетия. Она до сих пор жива и ведет политическую деятельность,[2] однако в ее памяти еще сохранилось то время, когда поход Наполеона на Москву был свежим семейным преданием. Ее старшие родственники были современниками декабристов. Первым политическим событием, отложившимся в ее сознании, стало поражение русской армии под Севастополем. Уже девушкой она вместе с отцом участвовала в подготовке к освобождению принадлежавших им крестьян от крепостной зависимости, а вместе с мужем открыла первые земские школы и библиотеки в своем уезде. У нее на глазах разворачивалось все то, о чем помнили наши деды, и все, через что прошли наши отцы и мы сами.

Бросая из сегодняшнего дня взгляд на поток событий, в которых участвовали или которые засвидетельствовали Брешковская и ее политические единомышленники, как на звенья в цепи, которая вела к катастрофе – крушению империи, – именно в деятельности этих людей мы можем найти ключ к народной трагедии; исходя из их дел, мы способны определить место революционеров в российской истории более четко, чем это было возможно до переворота.

И прежде всего мы должны отдать должное нравственной высоте и исключительной готовности к жертвам, которой отличались русские революционеры – Брешковская и ее современники.

Идеал Чайковского,[3] Кропоткина, Желябова, Перовской, Синегуба, Брешковской и прочих состоял в том, чтобы, выражаясь словами Лаврова из его «Исторических писем», «развивать человеческую личность в физическом, умственном и нравственном отношениях и воплощать истину и справедливость в социальных формах».

С этой страстью к установлению на земле высшей справедливости и истины сочеталось стремление к искупительной жертве для облегчения ужасных страданий низших классов, столь характерное для того поколения революционеров, типичным представителем которых является Брешковская. «Нам казалось, – писал Чайковский, ближайший друг и соратник Брешковской, – что сама история возложила на нас миссию раскрыть людям истину, которая известна нам одним, и тем самым осуществить социальное чудо, освободив людей от страданий и унижений, чтобы иметь возможность сполна приобщиться к образованию и культуре. В этом состоял наш неискупимый долг перед народом – долг, требовавший от нас величайших подвигов во имя спасения народа».

В Западной Европе и Америке подобный идеализм у зрелых людей считался бы непрактичным, романтическим и, возможно, по-детски наивным. Но мы должны помнить, что глубочайшие и самые ужасные детские впечатления русской культурной молодежи из поколения Брешковской были связаны с крепостничеством. На их глазах одни русские продавали других – семьями и поодиночке, ради удовольствия подвергали их телесным наказаниям, насиловали молодых женщин и девушек, а иногда даже травили собаками. Именно подобные впечатления побуждали молодых юношей и девушек из известных и богатых помещичьих семей с таким энтузиазмом «идти в народ», чтобы искупить грехи своих отцов и дедов. И там, в революционном подполье, они находили для себя моральное оправдание, работая рука об руку с детьми рабов, лишь вчера освобожденных от крепостной зависимости, и ведя борьбу с наследственными привилегиями своего класса.

Если крепостное право было опухолью, разъедавшей социальный организм России, то абсолютизм Николая I, доведенный до абсурдной степени, серьезно подорвал политический фундамент империи. Жестокое поражение под Севастополем, произошедшее вопреки всей доблести русской армии, произвело сильное впечатление как на Брешковскую в детстве, так и на все культурное поколение той эпохи. Севастополь стал первым тревожным сигналом не только для самодержавия, но и для всей России – сигналом о том, что время, отпущенное империи, истекает и что для спасения государства требуется конституционная реформа.

В шестидесятые годы, в самом начале «великих реформ» Александра II, практически все культурные люди России были единомышленниками – все желали прогрессивных перемен. В то время еще не разверзлась глубокая пропасть между революционерами, с одной стороны, и либералами – с другой.

Однако, как мы знаем, идиллический период великих реформ – освобождение крестьян, учреждение местного самоуправления, судебная реформа, введение всеобщей воинской обязанности, свобода печати – длился недолго. Имперское правительство, встревоженное добровольной деятельностью прогрессивного общества и не желая объединить отдельные реформы принятием конституции, вскоре вступило на путь реакции. С самого начала семидесятых правительство Александра II – разумеется, действуя не так жестко, как во времена Николая I, – возобновило противодействие реформаторским порывам, даже в чисто культурной сфере, особенно тем, которые исходили от организаций и лиц, стремившихся насадить ростки грамотности и культуры в деревне, только что освобожденной от рабства.

В то время помыслы Брешковской не шли дальше легальной культурной работы в деревне. Вместе со своим отцом, мужем и их соседом Синегубом она всей душой отдалась организации школ, библиотек и больниц в своем уезде.

Но ни в земстве, ни на прилегающей территории Синегуб и Брешковская ничего не добились. Власти, встревоженные слишком быстрым распространением культурных учреждений в деревне, закрыли школы, основанные семьями Брешковских и Синегубов, и запретили им работать среди крестьян. Тогда-то и произошел раскол. Отец и муж Брешковской покорились правительству и остались лояльными либералами, а юная Екатерина и Синегуб долг перед народом поставили выше верности правительству. Они оба начали революционную деятельность, навсегда отказавшись от удобств и привилегий своего социального и экономического положения.

Раскол в семье Брешковской был типичен для прогрессивного российского общества в условиях внезапного возобновления реакционной политики правительства. Не отрицая необходимости дальнейших социальных реформ, русские либералы поставили своей целью борьбу за конституцию в рамках монархии и исключительно методами легальной оппозиции. Революционеры же, не отрицая необходимости борьбы за конституционную реформу ради освобождения народа, планировали добиться ее путем насилия, направленного на достижение радикального социального переворота.

Я стараюсь быть объективным. Право на это мне дает прошедшее с тех пор время, а текущая ситуация в России обязывает к объективности. В те давние годы, в эпоху семидесятых и восьмидесятых, логика российской истории не совпадала с социальной программой, выдвинутой революционерами. В ту пору, несмотря на мрачные прогнозы Кавелина и некоторых других, возможность уберечь Россию от потрясений посредством конституционной реформы еще не была безвозвратно потеряна, хотя следует признать, что для реализации программы либеральных реформ был необходим чрезвычайно решительный революционный темперамент, но его-то ни у либералов, ни у среднего сословия и буржуазии в целом не наблюдалось вплоть до падения монархии в 1917 г.

Но хотя революционеры, друзья Брешковской, поставили перед собой утопическую цель вместо исторически достижимой, рациональной программы государственных реформ, адаптированных к уровню экономического и политического развития России, они тем не менее обладали волей к борьбе и обостренной интуицией. Они питали глубокое убеждение, что невозможно создать ничего нового и что абсолютизм не победить, если не вовлечь в задачу государственного строительства и политического переворота широкие массы крестьян и рабочих.

Русские революционеры из числа единомышленников Брешковской и ее друзей, порывая со своим классом, жертвуя своим личным благополучием и отправляясь «в народ», понимали, что обречены на гибель. Они знали, что далек тот час, когда низшие классы выйдут на передний план русской истории. Уходя в политическое подполье, они в сущности оставляли всю область легальной политической борьбы на откуп либералам, которые верили в возможность мирного переустройства России посредством угрозы революции, а не самой революции. Такая угроза, исходящая из низов, была вполне реальна, если бы император отказался прислушиваться к мудрым советам умеренно консервативных кругов.

Революционеры не верили в возможность мирного исхода борьбы между традиционным абсолютизмом и потребностями новой России. Они не знали, но чувствовали, что времени им отпущено немного. Предвидя, что приближается конец старого режима, они спешили вести пропаганду среди рабочих и крестьян, чтобы интеллектуально подготовить их к неизбежному и величественному моменту, когда в ходе стихийной революции массы поднимутся не только на защиту своих политических прав и классовых интересов, но и на спасение самой России. «Мы считали первейшей необходимостью, – писал Чайковский незадолго до своей смерти в 1926 г., – поспешить с подготовкой наших преемников из числа самого народа. Отсюда подготовленные нами отряды промышленных рабочих, отсюда наше желание заразить их чувством долга и безграничной любви ко всему российскому народу, чтобы они сумели продолжить наше дело».

Однако было бы большой ошибкой считать, что все революционное движение подпитывалось таким высоким идеализмом и глубоким гуманизмом. С самого начала шестидесятых параллельно с идеалистическим движением, основанным друзьями Брешковской, в революции развивалось, как я бы сказал, реакционное направление. Реальным основателем этой аморальной тенденции к ненависти и разрушению был Сергей Нечаев, и прямым наследником его организации – нечаевцев – является Ленин, величайший реакционер нашего времени.

Но это реакционное течение в революции, представленное Нечаевым и Лениным, никогда бы не восторжествовало над движением Брешковской, Желябова, Чайковского, если бы Россия в 1914 г. не была втянута в мировую войну, которая и в экономическом, и в техническом отношении превосходила ее возможности.

Сперва казалось, что российская катастрофа, ставшая результатом сложного комплекса причин и последствий, свела на нет все плоды многолетнего труда российских либеральных и демократических партий. Но одно обстоятельство имеет колоссальное значение как памятник трудам Брешковской и ее соратников – а именно то, что будущее страны находится в руках трудящихся классов – крестьян, рабочих и интеллигенции, не имеющей классовой принадлежности. Брешковская и ее товарищи связали свою судьбу с судьбой низших классов, вложив в дело весь обширный капитал своей интеллектуальной и нравственной культуры. Таким образом в течение многих десятилетий они аккумулировали человеческий материал для строительства той России, которая призвана прийти на место традиционной монархической России.

Нет никаких сомнений, что после того, как нынешний эксперимент выдохнется, Россия продолжит развитие по принципам политической и социальной демократии, основы которых были заложены более полувека назад Екатериной Брешковской и ее товарищами.

А. Ф. Керенский

Посвящение

Для вас, мои друзья, мои внуки и внучки, я пишу эту книгу о духовной жизни русского народа. Читая ее, вы поймете, что у меня была возможность установить тесные отношения со всеми слоями населения нашей великой страны и было достаточно времени, чтобы познакомиться с психологией простого народа, а также привилегированных классов и интеллигенции. Под «интеллигенцией» я понимаю тех образованных людей, которые пытались ускорить тяжелый переход от старых, отсталых форм социальной жизни в России к новым, более гуманным условиям, лучше отвечающим требованиям нынешней эпохи.

Мне хочется порекомендовать вам, чтобы вы, читая историю нашего народа, видели в нем не бесформенное скопище марионеток, которыми управляют непонятные законы, а членов единого живого тела, наделенного уникальным духом, который оставил свой отпечаток как на позитивных, так и на негативных явлениях в истории России. Интеллектуально и духовно эти люди всегда отличались чувствительностью к внешним влияниям. Если их реакция не была такой быстрой и отчетливой, какой бы могла быть, то вовсе не из-за апатии, робости или природной глупости, а из-за полного невежества относительно внешнего мира – невежества, в котором эти люди продолжают жить и поныне. Это невежество, эта «коварная темнота», как они сами называют нехватку знаний о науке и о том, как живут другие народы мира, нередко так далеко уводило русский народ не в ту сторону, что тому удавалось снова выйти на верный путь лишь ценой больших усилий и многих жертв.

Сейчас, в 1922 г., наш народ, столь физически и интеллектуально могучий и столь многочисленный, страдает и умирает в мучениях, каких никогда не испытывал никакой другой народ в мире. Но и на самом краю гибели, покинутый, ограбленный и порабощенный, русский народ прилагает все силы, чтобы вырваться из пучины бедствий. Вы ошибаетесь, если думаете, что русские люди переносят свои испытания и несчастья с безразличием, что они не осознают своего положения, не критикуют недавнего прошлого и не думают серьезно о ближайшем будущем. Мы знаем, что русские крестьяне, составляющие подавляющее большинство нашего народа, с самого начала противостояли большевистскому режиму. Сейчас их противостояние сменилось активной ненавистью, и в большевиках они видят мучителей и грабителей. Ни один народ не стал бы так долго выносить те притеснения, которым русские подвергаются безропотно. Они с удовольствием создали бы новую форму правления, но эта задача для них непосильна.

Вы не должны забывать, друзья мои, что российский народ состоит из нескольких сотен национальностей, разбросанных по огромной территории в Европе и Азии – территории, которая сейчас лишена всех обычных средств связи. Кроме того, им запрещено проводить публичные митинги и отказано в праве иметь национальные собрания. Короче говоря, в настоящее время русские люди лишены какой-либо организации и поэтому совершенно бессильны. Возможно ли без организации, без всеобщего просвещения предпринимать коллективные действия с целью выразить волю народа?

В таких обстоятельствах именно вы можете помочь. Долг младшего поколения интеллигенции – идти в народ, обучать его и внушать ему мысль о значении коллективных действий и необходимости национальных и международных организаций. Выполните свой долг. Именно вам предстоит возродить Россию и преобразовать ее в великую федерацию демократических республик.

Чтобы строить будущее, необходимо знать прошлое. Вы должны познакомиться с характером вашего народа, с его огромными возможностями и основными недостатками. Мой долгий опыт наполняет меня уверенностью в том, что русский народ – действительно великий народ с высокоразвитым чувством справедливости, который будет преданно стремиться к идеалу, даже если на этом пути его ждут трагедии.

Е. Б.

Прага, январь 1922

Часть первая

Хождение «в народ»

Глава 1

Киев, 1873 год

Уже в 1873 г. в Киеве возникла коммуна «интеллигентной молодежи». В нее входили студенты и девушки – учащиеся акушерских курсов. В то время в Киеве не было других женских курсов.

Сначала у нас были две большие комнаты и кухня в светлом, сухом полуподвале. В них жили я с моей сестрой Ольгой, Мария Александровна Коленкина, Фишер, Шпейер, С. Венецкий и, кажется, еще кто-то. Поскольку молодежное революционное движение было уже широко развито, в нашей маленькой коммуне одни люди постоянно сменялись другими. К нам заходили те, кто проезжал через Киев по пути из Одессы в Петербург и Москву и обратно. Киевская молодежь тоже нами интересовалась.

Одними из самых частых наших посетителей были Николай Судзиловский и его сестра Надежда. Судзиловский был странным, но способным и амбициозным молодым человеком и потому заметной фигурой в молодежной среде. В то время он готовился к выпускным медицинским экзаменам. Экзамены он сдал благополучно, но диплома получать не стал. Будучи народником,[4] он отказывался от всех привилегий и преимуществ, намереваясь работать в деревне фельдшером. Его судьба была совершенно иной, чем у прочей революционной молодежи. Во время массовых арестов, прокатившихся по всей России в 1874 г., он бежал за границу. Там он продолжил медицинское обучение, получил диплом и, вследствие склонности к перемене мест и кипучей энергии, лечил людей почти во всех странах Средиземноморья. Затем он уехал в Калифорнию, где долго работал, после чего купил плантацию на Гавайских островах, завоевал популярность среди туземцев и был избран председателем сената Гавайев. Много лет спустя мы получили его фотографии, снятые на плантации сахарного тростника. В настоящее время (февраль 1918 г.) он уже много лет живет в Нагасаки (Япония). Он активно участвовал в российском революционном движении 1905 г., издавая в Нагасаки русскую газету и печатая прокламации и памфлеты, которые успешно распространял среди военнопленных и переправлял во Владивосток для тамошних местных жителей. Во время второй великой революции Судзиловский писал мне, что с удовольствием бы вернулся в Россию, чтобы служить своему народу, но ему мешает нездоровье; а кроме того, привыкнув к жаркому климату, он боится холода. Он прислал мне довольно интересную книгу «Мысли вслух», в которой собрал свои наблюдения за разными сторонами жизни людей. Его вера в человека как носителя величайших духовных возможностей, присущих живому существу, нисколько не ослабла, а, напротив, только укрепилась. По его мнению, будущее человечества зависит от хода исторического развития. Эта книга была издана в 1916 г., и самое интересное в ней то, что автор явно предвидел бурные события последних нескольких месяцев. Он видел необходимость в создании федеративного союза великих держав, которые распадутся на части.[5]

Его сестра, Надежда Судзиловская, тоже очень рано покинула круг революционной молодежи – не потому, что ей грозили преследования, а из-за страха перед той ношей, которую пришлось бы взвалить на себя, решившись трудиться на благо других. Точно не помню, но кажется, она даже не окончила акушерских курсов. Она вышла замуж за студента, не пожелавшего участвовать в деятельности, не обещавшей никакой уверенности в завтрашнем дне.

Шпейер и Венецкий также пробыли с нами недолго. Венецкий стал храбрым и опытным военным врачом и отличился во время Русско-турецкой войны 1875 г. В 1878 г. он был свидетелем на «Процессе 193-х».

Фишера арестовали и судили вместе со всеми нами, но освободили из-под стражи. Позже он много лет был сельским врачом в Вологодской губернии и прославился своей общественной деятельностью.

Меня с сестрой, Ольгой Константиновной Ивановой, связывали узы величайшей дружбы. Она была душой и телом предана общему делу и служила ему всем, чем могла, но, прожив несколько месяцев в нашей коммуне, заболела и умерла. Она посещала акушерские курсы при университете Св. Владимира, и все ее бумаги хранились в канцелярии ректора университета, Бунге,[6] исключительно честного человека и будущего министра финансов. В то время, как и во все периоды конспиративной деятельности, революционеры старались раздобыть подлинные документы и паспорта, поскольку многим приходилось прятаться и жить под вымышленными именами. В тот момент в таких документах нуждалась некая Е. Ширмер, и я попросила Бунге отдать мне документы моей покойной сестры. Подобная просьба была необычна, но я получила их ценой некоторых хлопот и даже уловок.

Позже это привело к серьезной проблеме, когда многие из нас были арестованы и содержались в различных полицейских участках, и жандармы на одном из допросов в участке пытались выяснить адрес и образ жизни Ольги Ивановой у Сергея Филипповича Ковалика.[7]

«Зачем вам понадобилась Ольга Иванова? – спросил он. – Она давно умерла».

Жандармы были поражены, так как, согласно их бумагам, Ольга Иванова находилась под стражей. Личность арестованных не вызывала никаких подозрений. Но Ковалик:, не разобравшись в ситуации, снова и снова утверждал, что она мертва, и жандармы, проведя расследование, убедились, что он прав. Четыре года спустя, как раз перед судом над нами, когда нас содержали в Петропавловской крепости, Ковалик сообщил мне об этом случае, стуча пальцами по оконной решетке. «Больше я не дал никаких показаний, – закончил он свой рассказ, – но и этого хватило, чтобы нанести ущерб делу».

Ковалик был и остается таким интересным человеком, что умолчать о нем невозможно. Позже я расскажу о нем более подробно.

Из первых обитателей нашего подвала самым выдающимся человеком, вследствие своих нравственных качеств, была Мария Александровна Коленкина, подруга моей сестры Ольги по курсам. Прежде я не встречала никого, более решительного и упорного в исполнении принятого решения. Ей превосходно удавалось все, что она начинала, но, будучи сдержанной и скромной, она оставалась в тени более шумных, самодовольных молодых людей, и лишь те, кому довелось участвовать вместе с ней в серьезных делах, могли ее полностью оценить. Она была одна из тех редких личностей, которые обязаны своим совершенством исключительно природным дарованиям и собственным усилиям с целью еще выше подняться по лестнице морального совершенствования.

В двадцатилетнем возрасте она приехала в Киев из Темрюка, маленького городка на Азовском море. Она происходила из небогатой купеческой семьи и получила домашнее образование. Изучая лучших русских писателей, она в совершенстве овладела родным языком, а чтение Некрасова, которого она знала наизусть, развило в ней страстное желание учиться дальше, чтобы служить людям.

Мария Александровна в то время была женщиной среднего роста, изящно сложенной, с правильными чертами лица и волнистыми золотистыми волосами. Она была весьма привлекательной, но притом очень замкнутой. Никогда, ни в шутку ни всерьез, она ни на кого не нападала первой, хотя всегда незамедлительно отвечала на любую шутку или замечание товарищей в ее адрес. Она навсегда присоединилась к нашим революционным кругам и сначала была энергичной и видной работницей, но впоследствии судебные процессы и тяжелые болезни сильно измотали ее. Она отличалась непоколебимым сочувствием к правому делу и неизменной ненавистью к жестокости и несправедливости. Я лично очень часто встречалась с этой выдающейся женщиной.

Мы вели серьезную и спокойную жизнь. Две наши большие комнаты всегда были чистыми. Мужчины прибирались в своей комнате, а мы – у себя. Кроме того, наша комната служила столовой. Помимо комнат, у нас была кухня, где спала женщина, готовившая нам обед и кипятившая самовары. У нее была маленькая пятилетняя дочь, постоянно подражавшая взрослым. Поскольку наши студенты проводили все свое время за книгами, Танюшка тоже брала книгу и часами сидела неподвижно, делая вид, что читает.

После полутора лет странствий в поисках среды, в которой я могла бы проявить свои способности наилучшим образом, я решила осесть в Киеве. Я сожгла за собой все мосты и навсегда отказалась от условностей. Из старой жизни в новую я перешла одна.

Поскольку сейчас я жила с дорогими мне, но малообеспеченными людьми, было необходимо зарабатывать деньги. Я связывала свои надежды с педагогическими способностями, но не знала, как их применить, поскольку в Киеве у меня не было ни друзей, ни знакомых. Поэтому я не только поместила объявление в газетах, но испробовала и другой способ. Я написала свое имя и предложение брать учеников на восьми листках бумаги. После этого, в два часа дня, когда из Фундуклеевской гимназии расходились ученицы, я смешалась с их толпой и раздала листовки, прося девочек передать их родителям. Мой способ увенчался полным успехом – на следующий день ко мне стали приходить матери гимназисток и нанимали меня давать их дочерям уроки языка. Вскоре у меня было столько учениц, что пришлось отказывать новым желающим.

Через газету я получила предложение преподавать французский в частной школе для девушек из провинции, учившихся в киевских гимназиях. Эту школу основала молодая женщина, чей муж служил инженером во французской компании. Уроки представляли собой разговорную практику, и, чтобы не выделять для них специальное время, они обычно проводились во время обеда или после обеда в саду. Девочкам такой приятный способ учебы очень нравился. Они были старшеклассницами и быстро учились. Я была довольна, что наладила контакт с молодежью, и мало-помалу начала сопровождать объяснения правил грамматики беседами на социальные темы, указывая на резкие контрасты в жизни людей, вызывавшие столько ненависти и взаимного недоверия. Девочки, очевидно, пересказывали мои слова родителям, но никто не выказывал недовольства. Молодой инженер попросил меня позволить ему за особое вознаграждение принять участие в наших уроках. Он объяснил, что его должность во французской компании обязывает его к хорошему знанию французского, и я не могла отказать ему, хотя жалела, что наши беседы стали более формальными. Однако вскоре я отказалась от этих занятий, так как они отнимали два часа в день, помимо долгого пути от университета на Подол, где располагалась школа. Хозяйка школы разозлилась на меня, вероятно, из-за того, что ей было жаль терять учительницу, которая давала двухчасовые уроки, стоившие по меньшей мере 75 рублей, за обед и 25 рублей. Но поскольку у меня было достаточно предложений и, следовательно, возможность выбирать, я предпочла давать уроки ближе к дому и там, где больше платят.

В промежутках между уроками я торопливо возвращалась в свой подвал, чтобы пообедать или выпить чашку чаю, и всегда заставала там двух или трех посетителей. Одним из самых частых гостей был некто П. Б. Аксельрод.[8] Он был очень деятельным человеком, всегда готовым к новым, рискованным начинаниям. Он представил нам двух братьев Левенталь и сестер Каминер. У Судзиловского и других студентов были свои друзья, которых они приводили с собой. Наш дом славился гостеприимством и свободой, киевская молодежь любила его, и к нам часто приводили новых друзей и знакомых.

Пока что мы не вели у себя никакой реальной конспиративной работы, хотя постоянно шли разговоры на революционные и социальные темы. Однажды я застала у нас Аксельрода, обедавшего с неизвестным господином. После того как все ушли, Аксельрод, который в то время был членом киевского кружка чайковцев,[9] таинственно и даже робко сказал мне, что своей властью приглашает меня на собрание делегатов организации Лаврова.[10] Социально-политические теории Лаврова служили основой для учения Чайковского. Далинский, помещик из южной губернии, только что прибывший из-за границы, был отправлен в Россию проинспектировать все группы чайковцев на предмет практического приложения их сил к революционной работе. Аксельрод рассказал, что Далинского сопровождает студент из Одесского университета, некто Желябов,[11] и что собрание проводится в строжайшем секрете. По его словам, на собрании будут присутствовать исключительно чайковцы, и ему стоило изрядных трудов добиться разрешения привести меня. Иван Федорович Рашевский и его друг Эмме, самые выдающиеся чайковцы в Киеве, которые тоже знали меня, но не обладали энтузиазмом Аксельрода, возражали против моего присутствия. Я сама не приняла бы приглашение, если бы не настойчивые уговоры Аксельрода. Во-первых, я не думала, что речь пойдет о таких делах, для которых требуется особое мужество, и поэтому чрезмерная секретность встречи мне не нравилась. Во-вторых, меня не привлекала перспектива долгой ночной прогулки после дня тяжелой работы. Но Аксельрод ждал меня, и мы отправились по темным улицам на встречу с неизвестностью. Аксельрод предупредил, что собрание состоится в необставленном и необитаемом доме.

После долгого пути мы остановились у дома, окруженного строительными лесами. Перешагивая через доски и бревна, вошли в угловую комнату, ремонт в которой почти закончился. Вероятно, тут жили рабочие, так как в комнате был стол, сбитый из досок, и несколько скамеек. Нас встретили Эмме, Рашевский, Далинский и высокий, цветущий, черноволосый молодой человек с большими, живыми, даже веселыми глазами. Это был Андрей Желябов. Он был самым молодым из нас и относился ко всем прочим с заметной почтительностью. В то время он только начинал свою революционную карьеру, очевидно, считал себя неопытным и стремился лишь к тому, чтобы участвовать в движении, не претендуя на руководящую роль в нем.

Далинский привез с собой из-за границы вопросник, и дискуссия должна была вестись на его основе. Я забыла большинство вопросов и сколько их всего было. Однако один вопрос я помню очень хорошо, так как мы разбирали его подробно. Заграничная организация запрашивала своих российских товарищей, считают ли они необходимым наряду с революционной пропагандой заниматься также преподавательской работой и не полагают ли они, что основание школ в деревнях и малых городах должно стать обязательной частью их программы.

Эмме и Далинский думали, что революционеры не должны заниматься чисто просветительской деятельностью, поскольку преподавание в школах для детей отнимает много сил и дает малую отдачу вследствие общего невежества населения. Но я, никогда не терявшая тесный контакт с массами, знала, с какой жадностью они тянутся даже к самым элементарным знаниям. Я утверждала, что даже если мы, революционеры, не в состоянии открывать школы для детей крестьян, то мы должны по крайней мере просвещать всех способных детей более старшего возраста, насколько это в наших силах. Я полагала, что неграмотному народу очень трудно привить наши социалистические взгляды и нашу решимость покончить с монархией. Аксельрод, часто разделявший мои взгляды, соглашался со мной, и на вопрос дали утвердительный ответ. Было сочтено желательным учить детей старшего возраста.

Встреча продолжалась долго. Ораторы говорили медленно и с запинками, и две пылкие головы – моя собственная и Аксельрода – устали и постепенно стали клониться. В конце концов мы погрузились в такой глубокий сон, что товарищи разбудили нас только на рассвете. Нам было очень стыдно, особенно когда мы узнали, что наши товарищи приняли множество резолюций по разным вопросам. Нам зачитали эти резолюции, в числе которых значилась и рекомендация всем группам чайковцев создавать школы для подростков.

Еще до того, как мы постыдно уснули, Аксельрод с восхищением рассказал нам о происхождении Желябова. Он был сыном крепостного в поместье богатого южного землевладельца и провел детство среди дворовых как казачок. Теперь же он учился в Одесском университете. В то время это было крайне необычно и вызывало у народников не только внимание, но также удивление и восторг. Крепостной мальчик, ставший студентом университета, представлял собой неопровержимое доказательство того, что наш народ достоин усилий и жертв, понесенных, чтобы поднять его интеллектуальный и духовный уровень. Это было 44 года назад, но я как сейчас вижу перед собой энергичную фигуру Андрея и его красивое лицо, лучащееся счастьем. Вероятно, наше восхищение его несколько поражало, однако он был явно доволен, видя искреннюю радость, с которой «интеллигенция» приветствовала и принимала в свои ряды выходца из самых низов народа. Роль, которую играл Желябов в организации народников, была плохо известна полиции, и, когда он был схвачен во время массовых арестов 1874 г., его вскоре отпустили под поручительство и поселили под надзором полиции поблизости от Одессы.

Глава 2

Чайковцы. Петербург, 1873 год

При описании событий, случившихся более сорока лет назад, невозможно восстановить прошлое во всех подробностях. Имена, даты и многие характерные черты людей позабылись. Легко ошибиться с датой появления на сцене кого-либо из товарищей. Затруднительно сохранять точность даже в описании собственных перемещений. По крайней мере, мне это не по силам. Но я прекрасно помню, что все обитатели нашего подвала вели трудолюбивую, серьезную и мирную жизнь. Наш круг быстро рос, а в непрерывных разговорах все более и более четко обрисовывалось, к какому типу работы склонен каждый из нас.

Организация революционных сил шла по всей России, и киевские революционеры отличались не меньшей энергией, чем их товарищи из обеих столиц. Пылкий темперамент южан сильно способствовал налаживанию общего дела, которое должно было вестись не только для народа, но и вместе с народом.

Кроме того, во всех главных центрах России преобладало мнение, что «интеллигенция» должна наладить тесные и непосредственные связи с народом. Процессы над каракозовцами[12] и особенно нечаевцами[13] со всей очевидностью показали, что идет переход от чисто теоретической работы к прямому распространению этих теорий в массах. Именно по этой причине молодежное революционное движение в начале 1870-х гг. сводилось в основном к личной пропагандистской работе в деревнях и мастерских. И в столицах, и в самых глухих уголках молодежь, словно охваченная единым порывом, мечтала о том, чтобы установить тесные связи с трудящимся населением. Единственное отличие в подходе к этому вопросу состояло в том, что молодым людям не терпелось смешаться с народом с целью воспринять все крестьянские обычаи, почувствовать себя своими среди трудящихся и тем самым завоевать их доверие, в то время как более старые и опытные относились к революционной работе среди нового элемента более спокойно и старались собрать вокруг себя молодежь, которая могла бы здесь принести пользу.

Осенью того же (1873) года, в достаточной мере познакомившись с группой киевской молодежи, которая планировала принять участие в общем движении, я решила посетить Петербург, чтобы получить полное представление о тамошней ситуации. Другие члены нашей коммуны предпочли остаться в Киеве, чтобы вербовать в свои ряды новых товарищей.

Итак, я покинула Киев и окунулась в бурную и напряженную петербургскую жизнь. К тому времени там уже шла систематическая организационная работа. Кружок Чайковского, служивший зародышем, превратился в крупную и мощную организацию со множеством центров. В этих центрах молодежь получала возможность приобрести теоретические и практические знания, а также проявить свои способности к пропаганде на фабриках и в мастерских. В Петербурге эта работа велась более целенаправленно и решительно, чем где-либо, и поэтому сюда за советом и руководством обращались молодые люди со всех концов России. Это было очень опасно, и требовалась строгая конспирация. Мне, никогда не жившей в столице, было бы трудно разобраться в этой многогранной и усердной деятельности, если бы я не приучила себя к наблюдению и к размышлениям над социальными проблемами.

Молодежи были интересны люди, долго жившие в провинции и принимавшие участие в работе земств[14] и организации учебных заведений, поэтому ко мне стали приходить гости и приводить с собой других. Кроме того, я нашла в Петербурге своих старых друзей – Ковалика и Каблица. Наконец, там я подружилась с Софьей Александровной Лешерн фон Герцфельд, которая впоследствии сыграла важную роль в наших сибирских процессах. Частым гостем у меня стал Лизогуб,[15] которого я знала дома, еще ребенком. Сейчас он был студентом и пытался узнать, как самым полезным образом распорядиться своим большим состоянием. Он производил впечатление человека, искренне и серьезно преданного народному делу. Он нуждался в советах и инструкциях, но я старалась не говорить ему ничего определенного. Я считала, что с молодыми людьми надо вести себя осторожно, чтобы они испытали свои силы в разных областях, прежде чем делать окончательный выбор. Кроме того, я обычно старалась обойти стороной вопрос о финансах тех, кто собирался вступить в нашу организацию. Что касается Лизогуба, я не думала, что этот человек, проведя все детство среди богатства, в аристократическом окружении, действительно мог решиться всецело посвятить себя борьбе за права и благоденствие народа. Однако те, кто знал его впоследствии, и товарищи по процессу высоко ставили его благородство и мужество борца, погибшего раньше времени. Он не дожил до осуществления хотя бы десятой части своих планов.

В разных частях города были основаны мастерские, где юные революционеры учились кузнечному, плотницкому или сапожному ремеслу. Некоторые из них попадали в обычные мастерские. Все они очень гордились своими успехами. Молодые женщины, особенно курсистки, искали работу на фабриках. Они радостно рассказывали нам о своих достижениях, о новых знакомствах, о любопытных сторонах жизни в новой среде. Тогда была зима. Они же летом готовились идти «в народ», хотя некоторым приходилось оставаться в городах, чтобы обеспечивать связь между разбросанными по всей стране товарищами и сообщать в несколько центральных организаций о том, что происходит в России.

Подготовка шла быстрыми темпами. Среди нас были те, кто вполне понимал, какую большую цену придется заплатить за то, чтобы вывести народ из тьмы, но в наших рядах царили спокойствие и собранность. Мои ровесники – их в массе молодежи было очень немного – знали от своих родителей, каким наказаниям Николай Павлович подверг героев-декабристов. Мы рассказывали нашим юным товарищам, как помещики-«вольтерьянцы» неожиданно исчезали и больше не возвращались, как вольнодумцев бросали в Неву, привязав им на шею камень. За закрытыми дверями мы читали либеральные стихи графини Ростопчиной, Шевченко, Пушкина и других поэтов. Мы описывали наказания, практиковавшиеся Третьим отделением.[16]

То, каким образом царь расправлялся со своими врагами, не имело значения. Значение имело то глубокое впечатление, которое эти рассказы производили на молодежь, укрепляя ее волю, и желание сражаться с деспотом не слабело, а только крепло. Я считала своим долгом предостеречь юных соратников от неизбежных опасностей, так как армия, готовая идти «в народ», действительно была очень молода. Большинство ее участников имело от 16 до 20 лет, остальные – от 20 до 25. Последних называли «стариками».

Все российское общество было возбуждено радикальными реформами, которые последовали за Крымской войной. Кроме того, большое влияние оказывали такие писатели, как Чернышевский, Добролюбов, Лавров и Писарев, сочинения которых воздействовали на читателей так же, как рассвет – на путника, заблудившегося в темноте. Молодые люди более или менее подсознательно устали от несправедливости и от безделья, и им не терпелось принять активное участие в социальных преобразованиях. Вследствие отсутствия должного руководства их воображение часто шло в неверном направлении и они растрачивали свою энергию на незначительные цели и поступки. Но вдруг перед ними открылось новое широкое поле деятельности, а вместе с ним – возможность максимально раскрыть свои силы. По крайней мере, на это они возлагали чрезмерные надежды и поэтому прикладывали всю энергию к ускорению работы, к тому, чтобы она принесла как можно больше плодов. Чайковцы за последние десять лет переводили и издавали все сочинения лучших европейских писателей, разрешенных в России в то либеральное время. По этим книгам учились группы молодежи как из гражданских, так и военных школ. Учащиеся Михайловского военного училища для своих занятий сняли комнату, где происходили оживленные дискуссии на исторические и политические темы. Изучалась также теория Дарвина. Позже из этих групп вышло много хороших ученых и общественных деятелей, но не все они могли спокойно работать в России, так как преследования день ото дня росли. Однако в то время, о котором я говорю, зимой 1873 г., маленькие группы разрастались в большие собрания, состоявшие не из единиц и десятков, а из сотен молодых людей, встречавшихся, как обычно, втайне. Комнаты для собраний больше не снимались: обычно они предоставлялись сочувствующими или группами товарищей.

Лично я не ощущала нужды в этих собраниях. Я полагала, что уже раз и навсегда нашла ответ на те вопросы, которые там поднимались. Я не любила произносить речи, отчасти из-за застенчивости, отчасти из-за того, что мои взгляды на революционную работу отличались от взглядов большинства. Чайковский, глубоко укоренившийся в Петербурге, основывал свою деятельность и пропаганду на учении Лаврова. Придавая большое значение образованию отдельных лиц, чайковцы направляли своих сторонников в колею самообразования и выступали за просвещение масс в политических и общественных вопросах. Их методы были разумными, но чересчур медленными. Я, независимо от них, придерживалась этих методов в течение многих лет, так как жила в деревне и поддерживала постоянные контакты с крестьянами, как в их частной жизни, так и в связи с работой земства. Я хорошо разбиралась в обычаях и взглядах крестьян и понимала их психологию. Поэтому мне не нужно было идти к ним, чтобы изучать их образ жизни. Кроме того, я знала, насколько это трудно – почти невозможно – вести систематическую просветительскую работу в массах. Мои закрытые школы и неудачи моих сотрудников, высланных в северные губернии, служили красноречивым доказательством враждебности правительства по отношению к такой работе.

После многих размышлений и после того, как полиция пресекла мои последние попытки наладить обучение, я решила отказаться от своего призвания – от любимой мной созидательной работы, – чтобы посвятить свою энергию чисто революционным целям, а в случае необходимости и террористической деятельности, и попытаться преодолеть те препятствия, которые коренились в историческом прошлом русского народа. Так или иначе, я отчасти уже находилась вне закона, так как по приказу Третьего отделения я сама и моя переписка состояли под надзором полиции.

Таким образом, мои мысли и намерения отличались от теорий Чайковского. Я склонялась к бакунистам, которые шли «в народ», пытаясь поднимать восстания в тех местах, где почва уже была подготовлена. За исключением немногих старших товарищей, молодежь не была настолько уверена в себе, чтобы взвалить на себя подобный долг, но Ковалик, мой друг детства, соглашался со мной, и мы начали подыскивать подходящих соратников. Однако, покоряясь срочному приглашению Веры Рогачевой, я отправилась на встречу, которую организовали чайковцы и бакунисты, намереваясь дать друг другу последний решающий бой. Вера Рогачева, или Вера Павловна Карпова, была семнадцатилетней девушкой, которая вступила в фиктивный брак с Дмитрием Рогачевым,[17] артиллерийским офицером и сыном богатого помещика в Орловской губернии, чтобы освободиться из-под власти своего сурового отца. Она была склонна к опрометчивым поступкам, но отличалась щедрой и благородной душой.

Войдя в комнату, мы с трудом пробрались через плотную толпу молодежи. В середину комнаты нам не удалось протиснуться, пришлось остановиться неподалеку от входа. Комната была набита битком, как церковь на Пасху. Пришедшие едва вмещались в две довольно большие комнаты. Над толпой вился синий дым и медленно уходил в окно. Женщин было мало. Я решила молчать, но, когда Аполлон Арушин, ближайший друг Чайковского, начал энергично обличать планы «бунтарей», я пылко вмешалась и выразила свое мнение в резких словах. Мое выступление оказалось таким коротким и жестким, что больше говорить было не о чем.

Недовольная собой, я присоединилась к маленькой группе женщин. Вера поздоровалась со мной и сказала: «В первый раз женщина берет речь на наших собраниях». Я мысленно добавила: «И так опозорилась!»

Сразу же после меня заговорил Каблиц. Он тоже находился в сильном возбуждении. Лед был сломан; речи следовали одна за другой до поздней ночи. Толпа внимательно слушала. Никто не шумел. Табачный дым сгустился в плотные тучи. Молодежь уделяла ораторам пристальное внимание и напряженно думала. Расходились молча, так как требовалась большая осторожность.

Больше не приходя на крупные собрания, я стала бывать у молодых людей, которые жили и работали вместе, как и слушательницы Камынинских курсов – единственных курсов для женщин в Петербурге того времени. Меня в свою маленькую коммуну пригласила Евгения Судзиловская – высокая, серьезная девушка. Она была сестрой Николая Судзиловского и жила вместе с несколькими другими девушками на небольшой квартире. Я застала их за обедом, который состоял из соленых огурцов и каравая черного хлеба. Кипел жестяной самовар. На блюдце лежало несколько кусочков сахара. Такой обед удивил меня, так как я знала, что у этих девушек есть средства, чтобы питаться более прилично. Я привыкла к аскетичному образу жизни, который вели молодые люди, собиравшиеся идти «в народ», и сама его практиковала, однако, увидев большие желтые огурцы и грубый хлеб, внимательно осмотрела лица девушек; но они не носили следов лишений и даже были веселыми. Каждая из девушек уже выбрала, отправится ли она в деревню или пойдет работать на фабрику, и их разговор касался в основном этой темы. После обеда они собрали книги и ушли по своим делам – на занятия или на работу.

Кроме того, я посещала студентов в их мастерских. В одной из них работало несколько студентов и артиллерийских офицеров. Среди них выделялся благодаря своему облику и энергии Александр Осипович Лукашевич. У него были черные глаза, черные жесткие волосы, рыжая борода и крепкая мускулистая фигура. Неизменно серьезный и трудолюбивый, он производил впечатление человека, обладающего огромной физической и моральной силой, и таким оставался всю жизнь, хотя та была безжалостна к нему и наносила жестокие удары его принципам и этическим стандартам.

Молодые люди в заскорузлых синих блузах, с воротниками, мокрыми от пота, работали у горна огромными молотами или на верстаке изящными стамесками. Они учились ковке и вырезанию тонких рисунков и надписей для государственных и местных печатей.

Я провела в Петербурге два или три месяца и за это время взяла на себя новую обязанность. Идея организованного террора, то есть покушений на жизнь царя, не умерла вместе с Каракозовым – ее пытались осуществить некоторые члены организации Нечаева.[18] Вместе с ними я беседовала об использовании нитроглицерина, об ужасных последствиях таких взрывов, о возможности пронести взрывчатку в Зимний дворец и о возможном влиянии на правительственную политику, которое мог бы произвести успешный взрыв. Какой-либо определенной организации для осуществления этого плана не существовало, но эта идея продолжала жить. Особенно она заинтересовала Каблица. Он был очень умным, амбициозным и самоуверенным человеком, в то время еще всецело преданным делу революции. Он тщательно прорабатывал детали предполагавшегося покушения. Каблиц решил использовать для взрыва часовой механизм и искал товарищей, которые бы помогли ему в осуществлении этих планов. Он знал меня раньше, когда я работала в земстве Омгинского уезда, и я с готовностью согласилась помогать ему, так как была решительной сторонницей продолжения борьбы против верховного правительства. Мы решили, что он останется в Петербурге для проработки последних деталей плана, а я с одним спутником отправлюсь «в народ» и организую восстание. Четвертая заговорщица, юная Цвенева, умерла через два месяца после нашего соглашения, я же выбыла из игры, поскольку летом следующего года была арестована, и 22 года заключения не позволили мне принять участие в революционной деятельности в России.

Приближалась весна. В Киеве многие молодые люди мечтали присоединиться ко всеобщему движению и искали контактов с более опытными соратниками, которые бы организовали их и возглавили кампанию. Я уехала из Петербурга на юг. По пути я посетила поместье Горани в 15 верстах от Полоцка, принадлежавшее моему отцу. У меня появилась мысль, что я смогу превратить его в место встреч для революционных рабочих, но только безуспешно потратила целый месяц. После этого я отправилась в Киев.

Оказалось, что в Киеве многое успело измениться. Наша коммуна перебралась в симпатичный домик в несколько комнат на Жилянской улице. Свободных мест в доме почти не было. В коммуне появилось несколько новых лиц, которые основали в одной из комнат сапожную мастерскую. Там работали не молодые люди и не неофиты революционного учения, а такие люди, как Сергей Филиппович Ковалик, Владимир Дебагорий-Мокриевич,[19] Фишер и некоторые другие. Им не терпелось выучиться ремеслу, чтобы чувствовать себя более уверенно при ведении пропагандистской работы. Моя сестра уже умерла, и главной в доме стала Мария Коленкина.

Коммуну посещали как местные, так и заезжие революционеры. Здесь ночевали Вера Рогачева и ее подруга Таня Стрюцкая, направлявшиеся на юг, чтобы найти работу в деревнях. Они начали с того, что каждый день ходили в Лавру, где, в обмен на хлеб и жидкие щи, работали вместе с паломниками на монастырских огородах. Пытаясь привыкнуть к тяжелому труду, они работали без передышки и приходили домой усталые и обгоревшие на солнце. Выпив по чашке чаю, они падали на кровать и засыпали. На рассвете они снова отправлялись на работу в холщовых сарафанах.

Старший Левенталь и одна из сестер Каминер поступили на кирпичный завод. Они заставляли себя работать в таком же темпе, как и другие рабочие, и через неделю вернулись совершенно измотанные. Аксельрод и вторая из сестер Каминер постоянно приходили к нам, и мы говорили о том, что следует выбрать ремесло, более подходящее к нашим силам, отказавшись от тяжелой и сложной работы. Студента Лури тоже занимала эта проблема; видя, как легко крепкий, энергичный Ковалик управляется со своими инструментами, он спрашивал его совета всякий раз, как приходил к нам. Наконец Ковалик, потеряв терпение, спросил его:

– Вы хотите стать революционером?

– Конечно.

– Тогда вы должны знать, что это самая опасная из всех профессий, и по сравнению с ней все остальные очень легкие.

Лури так ничему и не научился и эмигрировал при первых признаках настоящей опасности.

Сергей Кравчинский[20] также зашел к нам на пешем пути из Петербурга в Одессу. Он был артиллерийским офицером, другом Рогачева, и вместе с ним работал стряпчим в Тверской губернии. Он хотел более подробно ознакомиться с жизнью народа и, выучившись сапожному ремеслу, ходил от деревни к деревне с мешком за плечами, в котором хранил инструменты и провизию. Будучи членом кружка Чайковского, он сделал остановку в Киеве, чтобы повидаться с товарищами. Поскольку наш дом на Жилянской был известен всему революционному Киеву, каждый новоприбывший считал своим долгом посетить нас и ознакомиться с работой мастерской, которая производила огромное впечатление на молодежь. Во-первых, это предприятие выделялось своей новизной, а маленькая коммуна с радостью приветствовала всех новых гостей. Кроме того, ключевыми фигурами в этой коммуне были очень видные люди, такие, как Дебагорий-Мокриевич и Сергей Ковалик. Ковалик был очень умным человеком, полным энергии и природной внутренней силы. Он отличался исключительной памятью и сообразительностью и в то же время чудесной простотой в своем отношении ко всем людям.

На Ковалика оказали влияние общее отрицание всего, что принадлежало к старому режиму, и небрежные манеры нигилистов пятидесятых годов. Он пользовался крепкими словечками, и его поведение порой было грубым; но все это сглаживалось его неизменной добротой и снисходительностью к слабостям товарищей. Он помогал в научных и общественных вопросах. Он поддерживал сомневающихся и тех, кому не хватало уверенности в себе. Он знал, как объяснить запутанные жизненные проблемы. Он не боялся утверждать, что невозможно осчастливить всех в такой сложной системе, как человеческое общество. Единственное рациональное решение – путь наименьшего зла. И во всех дискуссиях он неизменно придерживался остроироничного, но дружелюбного тона. Легко представить себе все обаяние этого 25-летнего революционера, который никогда не бравировал знаниями и своим превосходством. В этом отношении умный и способный Дебагорий представлял его полную противоположность. Он любил выставляться и насмехаться над другими, хотя и был энергичен и очень инициативен.

С утра до ночи к нашему домику тянулся непрерывный поток старых и новых знакомых. Мы получали много писем и газет и большое количество новостей со всей России. Шло обсуждение планов и организационных вопросов. Ковалик отправился в поездку по России, чтобы организовать молодежные группы для одновременного ведения кампании среди народа. В течение лета и осени он посетил более тридцати губерний и многочисленные учебные заведения. Он формировал отряды пропагандистов и проводил собрания в лесах и на островах. С помощью Порфирия Войнаральского[21] он основал сапожную мастерскую в Саратове и устроил там большой склад литературы, которая присылалась из Москвы из типографии Ипполита Мышкина.

Дебагорий-Мокриевич также начал создавать кружок. Он намеревался отправиться на юг, в Подольскую, Волынскую и южную часть Черниговской губернии. Дебагорий знал эти места, и поскольку он говорил на украинском языке, то мог найти подход к местным жителям. С ним отправились Фишер, Шпейер и Стефанович.[22] Стефанович пробыл в нашей коммуне очень недолго, но я сразу же заметила его. Он был неуклюжим, неухоженным светловолосым молодым человеком, молчаливым и замкнутым, и всегда внимательно следил за нами из своего угла. Он был сыном священника из Конотопского уезда, учился в семинарии, а позже изучал в университете медицину. Однако вскоре он нашел свое призвание в служении народу. До того как пристать к нам, он работал на сахарных заводах и приобрел облик настоящего рабочего. Эта деталь имела большое значение с точки зрения его товарищей, и ему сразу же предложили присоединиться к кружку, который создавал Дебагорий. Лето только что наступило. Передвигались они в основном пешком. У них была легкая одежда, самодельная обувь и прочие признаки мастеровых, ищущих работу. Их паспорта, тоже самодельные, были изготовлены в доме на Жилянской силами специалистов и любителей. Взяв с собой немного денег, они посещали заранее намеченные районы и, помимо прочего, заводили знакомства, которые впоследствии имели важное значение для жизни коммуны. Через три-четыре недели они вернулись в Киев.

В их отсутствие, а может быть, еще в их присутствие, произошло неожиданное событие. Аксельрод, вернувшись из очередной поездки, привез с собой молодую девушку. Как всегда полный энтузиазма, он описал ее нам в самых восторженных тонах. Ее мать, баронесса Польгевен, безжалостно преследовала девушку из-за ее стремления к свободе и неискоренимого желания вести простую жизнь, работать среди простого народа и нести пользу людям. Мы все были недовольны, но не могли ничего поделать. Нельзя же было выкидывать семнадцатилетнюю девушку на улицу, а возвращаться домой она отказывалась. Чтобы доказать свою готовность к любым жертвам, она стала подметать комнаты, и мы при всей своей досаде были вынуждены смириться с неизбежным – юная баронесса осталась у нас.

Чуть позже произошло куда более неприятное событие: явился Ларионов.[23] Он был энергичным молодым человеком, утверждавшим, что находился в административной ссылке в Архангельской губернии из-за принадлежности к группе Нечаева и сбежал оттуда. Оказалось, что это тот самый таинственный друг, которого подобрал Дебагорий в своих скитаниях, и он произвел на нас плохое впечатление. Мы задавали осторожные вопросы о его прошлом и получали неясные, скользкие ответы. Мы сразу же прониклись к нему подозрением, но Дебагорий упорно утверждал, что Ларионов станет превосходным и ценным сотрудником.

Глава 3

Скитания по Украине, 1874 год

Примерно в то же время и я готова была тронуться в путь. Идти в одиночку не годилось, и пришлось взять с собой двух юных помощников. Одной из них была Мария Коленкина, собиравшаяся выдавать себя за мою племянницу. Готовясь к путешествию, она выучилась красить домотканую материю. Она же сделала крестьянскую одежду и паспорта для нас обеих. Вторым моим спутником был Яков Стефанович, мой «племянник» и сапожник. Ни моя Машенька («племянница»), ни я не могли бы выдавать себя за малороссиян, а так как мы собирались посетить Киевскую и Херсонскую губернии, то по паспортам числились и имели облик великорусских женщин. В паспортах значилось, что они выданы в Орловской губернии. Мы говорили на языке тех краев и собирались объяснять свои привычки и образованность тем, что принадлежали к дворовым, жили при своих хозяевах и многое узнали от них.

В Киеве мы достали подробные военные карты Киевской, Херсонской и Подольской губерний, куда лежал наш путь, планируя начать работу с крупных сел при сахарных заводах. На этих картах синим карандашом мы прочертили линии, направленные на юг и слегка на запад из Белозерья и Смелы.

Избавившись от старых пожитков, однажды в начале июня мы с Машенькой поднялись на рассвете, облачились в крестьянское платье, собрали мешки с красильными инструментами, холстом и другой материей, приладили их на спину и отправились на пароход, который ходил вниз по Днепру до Черкасс. Стефанович встречал нас в Черкассах. Оттуда предстояло пройти около двадцати верст до Белозерья. Сходя с парохода, я заметила, что Машенька со своей тяжелой ношей идет по песку с большим трудом. Я остановила ее и предложила отдохнуть. Она удивленно посмотрела на меня и сказала: «Мы должны спешить. Нас же ждут». Это «должны» определяло все ее поступки до конца жизни. С ней можно было начать самое опасное и трудное дело, потому что для нее не было другого закона, нежели полное выполнение поставленной задачи.

По пути в Белозерье Стефанович, конечно, высмеивал нашу женскую слабость; тем не менее часть наших вещей переместилась в его мешок. Несколько раз мы отдыхали в тени. До заката мы добрались до маленького постоялого двора в Белозерье и остановились, чтобы спросить, нельзя ли тут снять хату. Ни на улице, ни на постоялом дворе не было видно ни одного человека. Все ушли на полевые работы. Мы встретили только старого солдата, который не говорил ничего, кроме вздора. За стакан горилки он отвел нас на другой конец деревни, показал нам свободную хату и познакомил нас с ее хозяином.

На следующий день мы открыли красильную мастерскую и познакомились с несколькими девушками и молодыми женщинами. Те женщины, что были постарше, тоже заинтересовались нами и приглашали меня, как самую старшую, к себе домой. Машенька легко сдружилась с деревенскими девушками, я же вела все новые и новые расспросы в попытке сблизиться с домохозяевами. Стефанович тем временем делал башмаки, но он пробыл с нами в Белозерье лишь несколько дней.

В целом деревня относилась к нам с безразличием. На окружавших деревню песках с трудом вызревало больше, чем было посеяно, и оставалась одна солома. Крестьяне пытались арендовать землю у ближайших помещиков, но заводы Бобринского[24] поглотили лучшие земли под посевы сахарной свеклы, поэтому крестьянам приходилось искать луга и поля в десятках верст от деревни и переселяться туда на время жатвы. Они пребывали в унынии и не знали, как им решить свои проблемы.

Вскоре мы перебрались в Смелу. Этот огромный поселок, в котором уже находился один рафинадный завод и шесть фабрик, раскинулся на большой площади. Дом помещика с его садом, парком и озером, окруженный настоящим морем деревьев, казалось, находится очень далеко от шумных, грязных улиц, кишевших фабричным народом. На большом базаре было не протолкнуться. Здесь же находились полицейский участок и пожарная часть. На краю базара был вырыт пруд с мутной водой, окруженный очень крутыми берегами. На этих берегах стояли глиняные мазанки, похожие на звериные берлоги. В них жили рабочие, пришедшие из других мест – бывшие дворовые из северных губерний, не имевшие земли. В этих мазанках они жили с большими семьями; здесь рождались и здесь же умирали.

В Смеле мы вскоре нашли угол для жилья. Никто в поселке не жил в отдельном доме. Сдавались лишь маленькие комнаты, обычно без всякой мебели. Отец хозяина нашей хаты, старый борец за права общины, отдал нам свою собственную комнату – темную берлогу, – а сам перебрался в сени, где спал на топчане. Этот старик очень помог мне разобраться в жизни заводчан. Их привезли в Смелу, еще когда существовало крепостное право, из одной из центральных губерний, чтобы работать на заводах. Со своей землей и домами они расстались против воли. Вместе с освобождением от крепостного права они получили новые крохотные земельные наделы, которых хватило лишь для того, чтобы построить на них дома. Поэтому они по-прежнему были вынуждены работать на заводах, получая хлеб в качестве оплаты. Я не помню дальнейших подробностей, но знаю, что заводчане жили в постоянном страхе лишиться работы по капризу управляющих и директоров. Особенно трудно приходилось тем, у кого были большие семьи. Наш старик ослабел от постоянного голода. Сыну приходилось заботиться о собственной семье; невестка плохо к нему относилась, и старик, которого дважды пороли и высылали в Сибирь за защиту общих интересов, под конец своей жизни оказался почти нищим. Единственной его одеждой была старая розовая рубаха, кафтан и старый крестьянский армяк. Кроме того, у него была деревянная миска и несколько деревянных ложек, которые он любезно отдал нам.

Обычно мы вставали рано утром и вместе с Машенькой шли на базар. На земле длинными рядами сидели крестьянки с крынками молока, связками лука, разными овощами и салом. Делая скромные закупки, мы наблюдали за обычаями наших poissardes.[25] Никогда с тех пор мы не слышали такой речи и таких выражений; разгоряченной малороссиянке невозможно заткнуть рот.

В полдень мы четверо, включая старика, рассаживались вокруг деревянной миски и с большим аппетитом хлебали суп. Я много разговаривала со стариком, расспрашивая его о жизни рабочих и слушая его рассказы о прошлом. Это была жестокая повесть. Крестьяне, покинувшие родные дома не по своей воле и загнанные хозяевами в безнадежное рабство, несколько раз «бунтовали», требуя, чтобы их отправили назад, и отказывались работать на заводе. За это их наказывали. Каждого пятого или десятого человека пороли. При заводе оставляли солдат. Эти солдаты, подобно саранче, все пожирали, не оставляя для местных жителей ни крошки хлеба. Самой ужасной была судьба крестьянских вождей – тех людей, кто громче всех говорил и наиболее настойчиво отстаивал крестьянские права.

На мою просьбу помочь мне вести революционную пропаганду в Смеле старик ответил:

– У меня не осталось сил. Меня жестоко наказывали. Один солдат стоял у меня на одной руке, второй – на второй, и еще двое у меня на ногах. И меня били – били до тех пор, пока земля не пропиталась кровью. Вот так меня пороли. И это происходило не один-два раза. Меня ссылали в Сибирь, я возвращался и начинал все заново; но больше я не могу.

Я спросила его, есть ли здесь молодые, храбрые крестьяне, которые принимают близко к сердцу интересы заводского народа, которые уверенно говорят на сходках и подвергаются особым гонениям со стороны заводских властей. Он назвал двух крестьян. Один из них, мастеровой средних лет, жил с женой и детьми по соседству. Другой, немного постарше – на другом конце деревни. У него тоже была семья. Я посетила первого и спросила, не хочет ли он почитать умных и правдивых книг. Он вопросительно взглянул на меня, словно удивившись тому, что такая простая крестьянка, как я, вообще умеет читать.

– Ладно, – ответил он. – Приносите.

У нас с собой было несколько воззваний в виде прокламаций, листовок, сказок, легенд и волшебная сказка «Четыре брата». Я выбрала одну из них и в следующее воскресенье отправилась к соседу. Пока я читала, он внимательно слушал. Его жена с удивлением смотрела на нас. Несколько раз она подходила послушать, а затем возвращалась к работе. Когда я закончила, он сказал:

– Если такие листовки раздавать народу и объяснять их, из этого что-нибудь выйдет. Но как нам начать это в одиночку? Мы пытались много раз, но не получали поддержки из других мест, и наши попытки оставались тщетными. Люди должны быть едины и должны думать одинаково, иначе успеха не добиться. Вам следует ходить по деревням и говорить с народом.

– Если у вас есть надежные товарищи, которым можно доверять, – сказала я, – созовите их, и я буду им читать.

Мы договорились встретиться в следующее воскресенье. Я пришла первая. В хате не было никого, кроме хозяина и его детей. Я спросила, указывая на детей:

– Они останутся тут?

Он с удивлением посмотрел на меня:

– Но это же мои дети.

Я вспомнила, что мои родители, ведя политические разговоры, всегда отсылали детей из комнаты.

В хату набилось человек двадцать. Они внимательно слушали. Когда я закончила, один из рабочих спросил:

– Где она научилась так хорошо читать?

– Она из дворовых, – объяснил хозяин хаты. – Долго жила с господами, и они ее обучили.

После этого рабочие стали обсуждать услышанное и договорились снова собраться через неделю. Они не возражали против моего предложения готовить почву для всеобщего восстания, но было очевидно, что недавние карательные меры произвели на них ужасное впечатление. Они как один говорили:

– Если все согласятся восстать одновременно, если вы договоритесь со всеми, то из этого может что-нибудь выйти. Мы несколько раз пытались восставать, добиваясь права иметь землю. Все было бесполезно. Сюда присылали войска, людей наказывали и губили.

От этих слов все старики вздыхали. На лицах молодых было написано уныние. Они немного поговорили и разошлись.

Я решила сходить к крестьянину-революционеру на другом конце села. Уличная сеть здесь была такой запутанной, что приходилось спрашивать путь у прохожих. Они с готовностью указывали дорогу, но почти неизменно спрашивали, что мне нужно от этого человека, и мне приходилось выдумывать объяснения. Наконец я нашла его дом. Дверь была заперта. Я долго и громко стучала. Наконец мне открыли. Передо мной стоял огромный крестьянин, полный энергии. У него было багровое лицо, нечесаные волосы и черные горящие глаза. Оказалось, что он был изрядно пьян и спал, а кроме него, в доме никого не было – день был выходной. Хозяин сразу же сказал, что жены нет дома. Я сказала ему, что подожду, и вошла. Мы сели на лавку. Я начала разговор.

– Слышала, – сказала я, – что вы хорошо знаете о том, что тут происходит, что защищаете права рабочих и говорите умные речи на сходках.

Мой собеседник улыбнулся:

– Я всегда готов на все, но меня никто не поддерживает. Люди боятся. Когда начальство кричит на них, они робеют и замолкают.

Он пришел в возбуждение и принялся рассказывать о своих подвигах в фабричных конторах и на сходках. Но затем его глаза потускнели; он стал говорить медленно и повторяться. Когда я встала, чтобы уйти, он снова возбудился и, поспешно достав из-под скамьи бутылку, поставил на стол два стакана и стал уговаривать меня остаться и выпить с ним.

– Спасибо, – сказала я, – но сегодня слишком жарко. Я зайду в другой раз, когда хозяйка будет дома. Тогда мы выпьем все вместе.

Он настаивал, чтобы я осталась, но, когда я протянула руку, вежливо пожал ее и проводил меня до двери. Я не хотела связываться с таким невоздержанным человеком, поскольку опасалась неосторожных поступков.

Домой я вернулась в сильном разочаровании, так как в своем энтузиазме и нетерпении хотела поскорее найти тот слой людей, в котором уже зрело осознание неизбежного протеста. Я хотела, чтобы крестьяне поняли: следует вести не местную борьбу против уже известных врагов, а всеобщую борьбу против верховной власти.

Дольше оставаться в Смеле казалось бессмысленным, хотя мы уже полюбили людей, которые прощали «орловчанкам» все их странные выходки. Мы с Машенькой уже придумали предлог для расставания и ждали только возвращения Стефановича, чтобы уйти вместе с ним. Однажды в нашей комнате неожиданно появился юноша в городском платье. Он прибыл из Киева с паролем и сообщением, в котором мы предупреждались, что наше место жительства и маршрут известны жандармам и что нас уже выслеживают. Во время одной из поездок в Киев Стефанович оставил наш точный адрес в кабинете у Лури. Полиция обыскала кабинет и забрала все бумаги, а Лури был арестован, хотя вскоре сбежал и скрылся за границей. После этого наши киевские товарищи послали нам срочное предупреждение и немного денег, сообщив, что Стефанович встретит нас в Черкассах.

Мы быстро собрали мешки и объяснили хозяевам, что нам предложили выгодную работу в другом месте. С мешками за плечами пошли на базар, где всегда можно было найти извозчика, готового везти пассажиров в Черкассы. Мы нашли одного, который возвращался налегке, и он с готовностью согласился взять нас. Я была довольна, что мы с Машенькой едем одни. Мы заплатили по рублю каждая. Мы ехали без остановок, по пути никого не встретили и в Черкассах были к вечеру. Остановившись на другом от пристани краю города, стали ждать Стефановича. Он прибыл на следующий день и рассказал, что ехал на пароходе с жандармами, которые поспешили в Смелу на тройке. Поговорив о дальнейших планах, мы решили, что путешествовать втроем слишком опасно и что один из нас должен переждать в каком-нибудь тихом местечке. Машенька отправилась в дом к моим близким родственникам и прожила там несколько месяцев.

Глава 4

Штундисты, 1874 год

В то время люди много говорили о новой религиозной секте, приверженцев которой называли «штундистами». Она была основана в Любомирке в Херсонской губернии и, как утверждалось, состояла из уважаемых и здравомыслящих людей, которые протестовали против злоупотреблений православного духовенства и отвергали все его ритуалы. Первые приверженцы секты подвергались жестоким гонениям со стороны полиции и властей. Они стойко переносили порки и тюремное заключение за отказ посещать церковь. Среди простого народа о них ходило много легенд. Православные были убеждены, что штундисты побратались с дьяволом.

– Это очевидно, – говорили такие люди. – По вечерам они кладут трехрублевку на подоконник, а утром находят сто рублей. С тех пор как они стали штундистами, у них все в порядке с хозяйством. К весне все мы сидим без хлеба, а у них амбары полны.

Мы тщетно возражали, что штундисты не пьют водки, не устраивают пиры по случаю свадеб и крестин, не тратят денег на церковные службы и очень усердно трудятся. Когда Стефанович расспрашивал об обычаях штундистов, его с подозрением спрашивали, не хочет ли он уйти к ним. Невежественные люди никогда не доверяют новому и усматривают тайну в том, что находится вне пределов их повседневного опыта. Богослужения в домах у штундистов, проповеди «старших братьев», коллективное распевание псалмов, похороны и крещения без священников, свадьбы без пирушек – все это мешало православным людям, привыкшим уважать внешнюю обрядовость церкви, питать какие-либо дружеские чувства к штундистам, которые, по их мнению, поменяли Бога на дьявола. На всем пути из Черкасс в Елизаветград, который мы проделали отчасти на поезде, а отчасти пешком, мы слышали клевету на штундистов.

Мы двигались в сторону Любомирки. Это село появилось перед нашими глазами в жаркий летний день. Жатва уже окончилась. Мы видели большие курганы, но нигде ни дерева, ни кустика. В воздухе сильно пахло кизячным дымом, характерным для южных губерний и столь отравляющим их красоту. На голом склоне стояли белые хаты, выстроившись неправильными рядами. Они были очень непрочны на вид, покрыты соломенными крышами, которые не давали надежной защиты ни от дождя, ни от ветра, и со всех сторон окружены штабелями кизяка. Чтобы избежать подозрений, мы вошли в хату православного крестьянина и попросили приютить нас. Заявление о том, что мы – красильщики и ищем работу, служило хорошей рекомендацией, а кроме того, хозяина соблазнили 50 копеек, которые мы обещали платить ежемесячно; поэтому он отвел нам амбар.

В тот же вечер, когда хозяин вернулся домой с работы, семья уселась вокруг скатерти, которую расстелили прямо на земле под открытым небом, и пригласила нас присоединяться. На ужин нам дали клейкую саламату. Ее резали нитью, а тонкие ломтики окунали в топленое масло.

Мы стали осторожно расспрашивать о людях, перешедших в новую веру, – как нам говорили, такие жили в Любомирке. Наш хозяин пришел в возбуждение:

– Вот именно! У них тут гнездо. Их вожак, Рябошапка, живет в нашем селе. Он – хитрый лис. Он довел множество людей до беды, но сам избежал тюрьмы, потому что знаком с исправником. И он до сих пор продолжает вводить людей в заблуждение. Половина жителей Любомирки стала штундистами, и он постоянно рассылает своих подручных в дальние края, чтобы там проповедовать!

Мы спросили, далеко ли живут штундисты. Наш хозяин резким, злобным жестом указал на соседний дом:

– Вон один. Слышите, как он обмолачивает зерно? Это их самый закоренелый пророк, Степан Долбня. Он готов на все, чтобы проповедовать свою веру. Не бойтесь, рано или поздно его схватят.

– Многие из них пострадали? – спросили мы.

– Полиция приезжала много раз, – ответил хозяин. – Их безжалостно секут и бросают в тюрьмы. И хоть их постоянно разыскивают, они никак не успокоятся. Их охраняет сам дьявол.

– Если они распространяют ложное учение, может быть, лучше сделать вид, что веришь им, и смешаться с ними?

– Нет, – ответил он. – Их не исправить. Они никогда не говорят своими словами, а всегда повторяют Библию.

Я взяла его слова на заметку и решила, что Стефанович должен немедленно приняться за изучение Нового Завета и Посланий и что завтра нужно встретиться со Степаном.

На следующее утро я взяла свою вышивку, чтобы не выходить из образа, перелезла через толстую стену и оказалась лицом к лицу с высоким крестьянином с цепом в руке. Рядом с ним лежала куча соломы. Я знала, как штундисты здороваются друг с другом, и сказала:

– Доброе утро, брат.

– Доброе утро, сестра, – ответил он.

– Трудись дальше, брат. Я не буду тебе мешать.

Я пристроилась чуть поодаль на куче соломы и взялась за работу. Степан сделал вид, что продолжает молотьбу. Спустя некоторое время он остановился и подошел ближе.

– В чем дело, сестра? – спросил он.

– Я хочу узнать о вашей вере. Слышала, что ты хорошо ее объясняешь.

Он поднял взор к небесам:

– Он помогает мне. Он вкладывает пламя мне в сердце. Что бы я ни делал, я постоянно думаю о Нем и всегда стремлюсь передать свою веру другим. Дома и на работе, во дворе и в поле – мое сердце всегда и везде в огне. Я всегда ищу людей, которым могу рассказать слова Евангелия, чтобы приблизить их к Христу. Ты будешь слушать, сестра?

– Да, я буду слушать, брат. Я для этого и пришла.

Степан был, несомненно, человеком увлеченным. Он говорил очень красиво, особенно когда описывал чистую и мирную жизнь штундистов и сравнивал ее с грешной жизнью своих православных соседей. Он исступленно рассказывал о мучениях сестер и братьев в руках православных властей и о тех опасностях, с которыми были сопряжены их богослужения и собрания. Его рассказ помог мне представить условия жизни в государстве в общем и понять, почему позорную несправедливость властей не только терпели, но даже поощряли. Я увидела всю недостойность правящего режима, начиная с самых нижних ступеней административной лестницы вплоть до трона, и тот непосредственный вред, который он нес России. Я сказала Степану, что штундисты зря признают власть монарха в качестве законного помазанника Божия, раз защиту от нее могут получить только в сфере религии. Долбня слушал меня с явным интересом. Я сидела на соломе, а он стоял передо мной.

– Пойдем в дом, сестра, и там обо всем поговорим.

В доме было пусто – вся семья хозяина работала в поле. В хате не висело ни одной иконы, только цветы, сделанные из бумаги.

– Зачем они нужны? – спросила я.

– Для красоты.

Рядом с окном висел кнут.

– А это?

– Это – мудрость. Иногда бывает, что надо кое-кого поучить. Понимаешь, я женился во второй раз, а от первого брака у меня осталась дочь. Две эти женщины время от времени ссорятся. Слов они не слушают, а я хочу жить в покое. Нередко приходится усмирять их силой.

– В Евангелии говорится иначе, – заметила я.

– Что мне делать, если люди не понимают Евангелия? – спросил он.

Я долго пробыла у Степана. Обрисовала ему условия жизни людей в стране и рассказала о тех, кто ест хлеб с травой, о семьях на Волге и в северной России, о безземельных крестьянах, о непосильных налогах и о безразличии царей к страданиям народа, а затем снова упрекнула штундистов за то, что они думают исключительно о спасении собственной души.

Степана очень сильно потрясло то, что я ему рассказала о нищете на севере.

– Как нам повезло, – сказал он, – что мы не знаем голода. У нас есть скот и все, что нам нужно.

Никто нас не прерывал. Степан забыл о своей работе. Я была очень рада встретить человека с таким отзывчивым сердцем и искренне стремящегося к истине. Мы решили, что я приду вечером со своим «племянником» и что на следующий день он пригласит сестер и братьев на богослужение и для разговора.

Вечером вся семья была дома. Пока Стефанович разговаривал с хозяином, я познакомилась с молодой женой Степана. Она держала на руках ребенка. Лицо у нее было печальным и вялым. Говорила она тихо, с жалобной интонацией:

– Они постоянно повторяют слова Евангелия, но сами по ним не живут. Его дети меня не уважают, и он обвиняет в этом меня.

И она, и тринадцатилетняя девочка, которая прибиралась в хате, часто вздыхали. Было ясно, что фанатичный Степан слишком бескомпромиссен, что он не понимает сложную психологию женской души и требует слепого повиновния в ситуациях, в которых любовь и дружеский разговор были бы куда более действенны.

Стефановичу наш новый друг очень понравился, и он весь следующий день изучал Новый Завет. Вечером в доме у Степана собралось множество «нововеров». Молодые и старые, дети и женщины с младенцами на руках, столпившиеся как в церкви, расступились перед нами и вежливо поздоровались. Нас усадили на скамью в «красном углу». Вероятно, Степан успел расхвалить нас единоверцам, и благодаря этому мы ощущали их благожелательство. Собрание началось с пения псалмов, в чем участвовали все присутствовавшие. Затем были произнесены импровизированные молитвы. После этого начался разговор. Моя душа, полная жалости к страдающему народу, вдохновляла меня, когда я раскрывала слушателям причины этих страданий и говорила о возможности добиться облегчения, выразив согласованный и энергичный протест. Я ощущала сочувствие аудитории и поэтому осмелилась предложить, чтобы они немедленно создали в селе революционную организацию. Степан согласился, но в толпе раздавались и такие голоса:

– Не лучше ли подождать возвращения старшего брата?

– Да, мы должны подождать, пока вернется брат Иван.

– Конечно, мы все этого хотим.

– Он вернется через день-два. Брата Петра тоже нет, он вернется завтра.

Похоже, люди были уверены, что эти двое отсутствующих братьев разделяют общее настроение и примут мое предложение, но не осмеливались давать никаких определенных обещаний без их санкции. Народ разошелся поздно вечером – скрытно, как обычно поступали мы, революционеры, покидая дома маленькими группами или поодиночке, через разные промежутки времени. Мы с Яковом остались после того, как все ушли. Степан обратился ко мне с такими словами:

– Сестра, я не знаю, кто ты и откуда ты пришла, но, когда ты вошла ко мне, пока я молотил зерно, я решил, что ты императрица или дочь императора.

Я была поражена.

– Почему? – спросила я. – Я же выступала против царской власти.

– В Библии говорится, что царей осудит их собственное племя, – ответил он.

Мы расстались до следующего вечера, когда должно было состояться следующее собрание. Яков тщательно подготовился к разговору с братом Петром. В хате было еще теснее, чем в первый раз. В центре комнаты едва нашлось место для скамьи, сбоку от которой стоял молодой, красиво одетый малороссиянин. Он и был братом Петром, помощником старшего брата Ивана. В руках он держал маленький Новый Завет. Казалось, что он бросает презрительные взгляды на неотесанную фигуру моего «племянника», одетого неопрятно и неаккуратно. Несомненно, он уже знал содержание нашего прошлого разговора и был уверен в своих аргументах.

– В Евангелии ничего не говорится о вашем учении, – заявил он. – Глава такая-то, стих такой-то – попробуйте доказать обратное!

В то время известный штундист и богатый помещик Пашков в огромных количествах распространял карманное издание Нового Завета на русском языке без текста на церковнославянском. Стихи о смирении и подчинении, о любви к своему ближнему и о стойкости были подчеркнуты красным; бродячие проповедники носили эти Евангелия в мешках, распространяя их по всей стране. На этом собрании такие Евангелия имелись у обоих противников.

– Да, – ответил Яков, – там есть такой стих, но есть и другой, подтверждающий наше учение. Христос требовал от нас не только слов и молитв, но и дел. Он учил нас расставаться с жизнью за наших братьев. Однако мы по-прежнему страдаем от зла, молча смотрим на страдания наших братьев и думаем только о собственном благополучии. Спасая свои тела, мы губим свои души.

Петр было растерялся, но вспомнил еще один стих и прочел его с триумфом. Яков в свою очередь процитировал другой стих, который требовал активно противодействовать притеснителям народа.

В этом диспуте, который продолжался около двух часов, Яков остался победителем, поскольку его противник пользовался лишь любимыми подчеркнутыми стихами.

Новый Завет – книга очень широких взглядов, и в ней во многих местах указывается на необходимость бороться с любыми видами деспотизма. Собрание, привыкшее к односторонним объяснениям учения Иисуса, слушало со все возрастающим интересом. Петр был возбужден. Вероятно, ему впервые пришлось столкнуться с серьезным противником. Яков произвел большое впечатление из-за спокойной скромности, с которой он находил в Евангелиях и Посланиях ответ на стихи, вызубренные штундистами. Когда диспут закончилось, в толпе раздались голоса:

– Вот именно, вот именно.

– Мы должны заступиться за наших братьев. Эти притеснения невыносимы. Все люди равны перед Богом.

– Надо все это обдумать.

– Брат Иван вернется через день-два. Он скажет нам, что думает обо всем этом. Без Ивана у нас ничего не выйдет. Он знает, как подходить к людям. Он не боится властей, однако ладит с ними. Он отличный плотник. Он сделал хороший буфет для полицейского исправника и его помощников. Его все уважают. Он наш защитник. Он был в Петербурге и снова собирается туда, чтобы добиваться признания нашей веры и прекращения преследований. Мы уже собрали тысячу рублей на его поездку. Нужно дождаться его возвращения.

Особенно громко расхваливал Ивана его помощник, Петр. Он гордился своим положением как правой руки знаменитого Ивана Рябошапки. Его властные манеры сильно отличались от поведения многочисленных неофитов, которые были почти неграмотны и с искренней верой принимали все тексты, предписывавшие мир, чистоту, дружелюбие, готовность помогать другим. Немногие из них, подобно Степану Долбне, стремились к героическим подвигам во имя Христа и были готовы погибнуть ради спасения своей души.

Ивану приходилось сидеть в тюрьме, и, вероятно, будучи в заключении, он планировал свое будущее поведение, чтобы сохранить за собой роль вождя. Выйдя на волю, он постарался ладить с полицией, хотя продолжал борьбу с попами. Однако простых сестер и братьев постоянно наказывали и бросали в местные тюрьмы. Иногда их даже отправляли в киевскую тюрьму. Ловкий Рябошапка сумел стать незаменимым на их нехитрых службах, однако основой его власти над последователями служило его посредничество между ними и правительством; кроме того, он в некоторой степени защищал их от гонений.

День встречи с братом Иваном приближался. Мы понимали, что должны найти ему серьезного противника, не из-за того, что он превосходно знал Евангелие, а потому, что был вождем своих людей. Когда мы пришли, все уже собрались и обращали взгляды к двери, с нетерпением ожидая старшего брата. Меня печалило и раздражало, что зловредное влияние может омрачать эту атмосферу дружелюбия и взаимного доверия.

Дверь распахнулась, и через высокий порог переступил низкорослый, коренастый человек с внешностью деревенского купца или мелкого буржуа. Все затихли. Вслед за новоприбывшим вошел, хитро улыбаясь, брат Петр.

– Где эти люди? – спросил Рябошапка повелительным тоном.

На нас указали. Он подошел ближе.

– Зачем вы сеете в наших рядах смятение? Кто вы такие? – спросил он.

Я встала и громко объяснила цель наших странствий и знакомства с штундистами. Я сказала, что мы думали, что найдем в них людей, которые не только прославляют Сына Божьего на словах, но и следуют его примеру, стоя за правду перед лицом мира.

Рябошапка даже не пытался опровергнуть нас текстами из Писания. Очевидно, он уже знал от своего помощника, что это бесполезно. Поэтому он воспользовался тактикой опытного полицейского агента. Он попытался посеять в собравшихся недоверие к нам.

– Мы не знаем, кто вы и откуда пришли. Многие прокрадываются в наши ряды, называясь вымышленными именами. Они обманщики. Если бы я не следовал духу Евангелия, то донес бы на вас в полицию.

Толпа пришла в возбуждение.

– Вот именно, брат, так и надо было сделать.

– Брат Иван, это невозможно! Они выступают за народ и за его благо. Они служат народу своими делами. Ты не должен этого делать!

Рябошапка был явно смущен, но к нему тут же вернулась уверенность.

– Нам не разрешено держать оружие, – сказал он деловым тоном. – Мы уже много пострадали. Я провел год в тюрьме за свою веру. Мы пытаемся добиться, чтобы правительство признало нас и позволило нам открыто проводить наши службы. Мы должны быть очень осторожными и в первую очередь думать об истинной вере.

Мы снова попытались объяснить собравшимся, что такая точка зрения противоречит учению Христа, но те так долго следовали за своим вождем, что это уже стало привычкой. Они вздыхали и опускали голову, но по-прежнему держали сторону Ивана или же трусливо сохраняли нейтралитет. Долбня был в растерянности, и его прежний энтузиазм сменился задумчивостью и внутренними размышлениями. Мы выразили глубокое сожаление, что среди таких искренних последователей Христа и его учения не нашли сострадания и глубокой любви к своим голодающим, отверженным братьям, которые вынуждены жить в физической и духовной нищете и из-за своей слабости неспособны защитить себя. Крестьяне вздыхали, но ничего не отвечали.

Покинув их, мы решили не задерживаться в Любомирке. На следующий день я снова перелезла через стену к Степану. Он был расстроен и опечален. Он не пытался оправдывать невыполнение своего обещания сражаться за народ, однако подчеркивал, как важно проповедовать среди него Евангелие.

– Наши люди постоянно странствуют, проповедуя и раздавая Новый Завет целыми мешками, – сказал он.

Именно там и тогда я предсказала, что через несколько лет эта пропаганда словом, а не делом превратится в очередной ритуал, отчуждая штундистов от остального мира и порождая в них известное презрение к тем, кто мыслит иначе, в то время как последние всегда будут считать братьев еретиками.

Мы расстались друзьями, но между нашими душами больше не проскакивала электрическая искра энтузиазма, как поначалу.

Под вечер ко мне пришла дочь Степана и прошептала:

– Идемте, я покажу вам дорогу через поле.

Мы сразу же направились к хате Степана. Он дал дочери несколько кратких указаний, по-братски распрощался с нами и стоял на пороге, пока мы не исчезли среди высокой конопли. Его маленькая хрупкая дочь долго вела нас по длинной, узкой тропинке. Она привела нас к ответвлению, которое выводило на главную дорогу, обернулась, быстро поклонилась и поспешно побежала по тропинке домой. Эта юная заговорщица, вероятно, не в первый раз провожала таинственных гостей, поскольку многие люди со всех сторон шли в Любомирку, эту Мекку и Медину штундистов, и она, конечно, знала, как плохо придется тем посетителям, которые попадут в руки церкви или полиции.

Часть вторая

Тюрьма и суд

Глава 5

Арест, 1874 год

Мы направились в сторону Подолии, но я почти не помню подробностей нашего путешествия. В одной из деревень я отдала последнюю нелегальную листовку, после чего решила сама написать воззвание к крестьянам. Стефанович сделал три копии этого воззвания. Я поступила так, потому что во время разговоров с крестьянами те всегда говорили:

– Если бы вы записали эти слова и распространяли повсюду, от них бы была реальная польза, потому что тогда люди бы знали, что это не выдумки.

В те чудовищно невежественные времена, когда в деревнях не видели других бумаг, кроме приказов, изданных властями, вера крестьян в письменное слово была колоссальна, тем более что среди них не было никого, кто умел сколько-нибудь прилично писать.

Однажды в Златополе несдержанный темперамент Якова едва не довел нас до беды. Он остро ощущал страдания народа и при виде малейшей несправедливости выходил из себя и был готов броситься на защиту пострадавшего. В этот раз мы вошли в лавку на базаре и застали там женщину – та рыдала, очевидно, от отчаяния. Указывая на купца, она кричала: «Он украл у меня рубль! Я заплатила ему, а теперь он все отрицает! Как я пойду домой? Помогите, добрые люди, лавочник меня ограбил!»

У нее был такой жалостный вид, что я сильно испугалась. Яков бросился к лавочнику, потрясая кулаком. Зрелище было ужасное. И тот и другой обменивались злобными угрозами. Я вспомнила про наши фальшивые паспорта и про то, что может вмешаться полиция, и поэтому всунула рубль в ладонь женщине, взяла Стефановича за руку и вывела его из лавки. Мне не хотелось упрекать своего молодого спутника за его неосторожность. Совесть мучила меня за то, что я давлю в зародыше чистые, искренние порывы юной души, но в моем уме на первом плане всегда стояла мысль о долгой, постоянной работе ради наших невежественных, порабощенных братьев, заставлявшая меня избегать опасных осложнений в затруднительных ситуациях.

Мы шли оттуда молчаливые и опечаленные. Я заметила дряхлую старуху в шубе и чепце, у которой почти не было сил, чтобы двигаться. Очевидно, она была последним потомком какого-нибудь впавшего в нищету древнего и знатного рода. Я толкнула Якова локтем:

– Смотри, ну разве она не счастлива? Кто заподозрит ее в чем-нибудь противозаконном? Никому и в голову не придет спрашивать у нее паспорт.

Мы от всей души посмеялись над идеей, что эта жалкая личность может вызвать зависть у двух здоровых, сильных людей.

В середине сентября мы добрались до Тульчина – местечка, где декабристы проводили собрания своего Южного общества. Но о декабристах мы не думали: прошлому не было места в наших умах. Мы надеялись здесь познакомиться с кем-нибудь из храбрых повстанцев, которые наводили ужас на все власти Подолии своими набегами в разных частях области. Пока что поймать этих налетчиков никому не удавалось, и о них среди народа ходило много интересных легенд. Однако мы не сумели напасть на их след и решили провести немного времени в самом Тульчине или в его окрестностях, чтобы побольше разузнать об этих событиях.

Тульчин представлял собой местечко на землях богатого польского помещика. Его древний замок стоял на краю села, окруженный пришедшим в упадок парком. Неподалеку от парка находилась деревушка Варваска, где мы решили остановиться. Жили там только крестьяне. В Тульчине было множество мелких лавочников, полностью поглощенных своими денежными делами. Все свое внимание они уделяли жизни базара, куда в огромных количествах свозили продукты из окрестных деревень. Я решила воспользоваться базарными днями. Варваска находилась так близко от Тульчина, что попасть туда не было проблемой.

Мы вошли в один из домов и попросили дать нам комнату. Изучив наши паспорта, хозяин разрешил нам остаться. Обстановка в этом доме была не такой примитивной, как в наших прежних жилищах. В местечке было полно евреев, поляков и людей других национальностей. Здесь постоянно сменяли друг друга ремесленники, бродяги и контрабандисты. Кроме того, население жило в постоянном ожидании набегов последователей знаменитого Кармелюка.

Кармелюк был легендарным героем-разбойником, который оставался невидимкой при свете дня, грабил богатых и помогал бедным. Именно о нем говорили, что «ни одна тюрьма его не удержит» из-за его силы и проворства. Стефанович с восторгом слушал истории об этом герое и о том доверии, которое питали к нему бедные люди. Он представлял себе войны, которые вели запорожцы, и страстно желал возродить храбрую борьбу украинцев со всем, что мешает их миролюбивой жизни, полной красоты и поэзии.

Мои посещения рынка давали много материала для изучения условий местной жизни. Задумчивые, молчаливые малороссияне стояли около своих возов, нагруженных салом, свиньями и другим товаром. Они выглядели совершенно отчужденными от шумного, оживленного базара, как будто пришли сюда не для того, чтобы продать свой товар, а чтобы поразмыслить над важными проблемами. Они никогда не заговаривали первыми, а на вопросы давали короткие ответы. Покупателей было гораздо больше, чем продавцов, и они всегда куда-то спешили.

Помимо этих двух преобладающих типов, тут и там можно было видеть людей иного склада. Это были «люди без места» – они ничего не продавали и не покупали, а только бросали вокруг себя взгляды, как будто в ожидании чего-то. Их лица были усталыми, одежда – неопрятной, поведение – робким. Они стояли, прислонившись к стене, либо медленно бродили от одной телеги к другой. Все они были «безземельными людьми», за малым исключением – бывшие дворовые, покинувшие своих хозяев, иногда по собственной воле, иногда вынужденно. Не имея ни работы, ни дома, ни ремесла, эти люди бродили по всей России как парии, ища прибежища для своих голодных, утомленных тел. Они охотно вступали в разговор и, как только он касался их личных дел, были готовы говорить часами. С каждым базарным днем круг моих знакомств расширялся. В этом уголке России, где собралось столько людей, готовых на что угодно ради куска хлеба, можно было собрать обширный этнографический и экономический материал. Однако мои заботы и интересы влекли меня к Варваске, куда в основном и было обращено мое внимание.

Хозяин нашего дома заявил, что комната, которую он собирался нам дать, не готова, поскольку из-за сильных дождей пострадала одна стена, и ее следует починить. Пока же мы могли жить в хате. Она была разделена перегородкой на две части. Нам разрешили спать на скамьях в передней половине. Хозяин и хозяйка жили на другой половине. Детей у них не было.

Мой «племянник», сапожник, и его «тетя», красильщица, не зарабатывали никаких денег своим ремеслом, отчасти из-за своей неумелости, а отчасти из-за того, что время у них уходило на другие дела. Финансовые средства нашей организации были очень скудными. У тех из нас, кто уходил «в народ», денег было очень мало, хотя мы с удовольствием могли жить на хлебе с яблоками и салом.

Деньги у нас кончались, и поэтому Яков решил, что ему пора возвращаться в любимый Киев. Ему не терпелось узнать, что там происходит в наше отсутствие. У меня осталось только два рубля и несколько копеек, на которые приходилось жить, пока он не вернется. Хозяину сказали, что мой «племянник» отбыл по делам и вернется через несколько дней.

Я спала на лучшей скамье в «красном углу». Подушкой служил мой мешок. Я накрывалась своим пальто и погружалась в крепкий сон. Стефанович не забрал своих инструментов. Они лежали в мешке под скамьей, вместе с военными картами, рукописными прокламациями и сменой белья. Хозяева, настоящие крестьяне, в противоположность той наивности, с которой они относились к чужим письмам, никогда бы не позволили себе рыться в пожитках своих постояльцев. Письма они считали собственностью всех соседей и даже всей деревни. Прикоснуться же к чужим пожиткам или разглядывать их без разрешения владельца считалось крайней невежливостью; но когда кто-нибудь из нас садился написать письмо, хозяин и его гости собирались вокруг, внимательно следили и обменивались репликами:

– Какие маленькие буковки! Их почти и не видно!

– Наш писец в полицейском участке пишет так же быстро.

– Хорошо, брат, хорошо.

– Кому вы пишете? Вы оба умеете писать?

– Ну, теперь прочтите нам, что вы написали.

Я читала, но совсем не то, что написала. Отказываться было бы неразумно, но мои прокламации были слишком резкими, чтобы читать их среди людей, которых я почти не знала.

После отбытия Стефановича я продолжала ходить на базар. Однажды, когда я возвращалась домой ясным воскресным днем (кажется, было 27 сентября) с куском сала и несколькими яблоками, меня остановили. Из-за своего пальто и платка, завязанного «по-русски» под подбородком, я выделялась из толпы малороссиян. Идя по насыпи, которая соединяла Варваску с Тульчином, я услышала звук экипажа. Мимо меня проскакала пара лошадей; на облучке сидел кучер, а в экипаже находился местный становой.

– Стой! – крикнул он. – Эй ты, там, садись на облучок!

Но я продолжала идти.

– Ты слышишь, ты, женщина из Орла? Садись сюда. Ты живешь у… Мы едем туда. Нам по пути.

Я чувствовала, что пропала, но оставалась слабая надежда на мой паспорт. Когда мы прибыли, хозяин дома был один. Он удивился появлению станового.

– Где вещи этой женщины? – немедленно спросил тот.

– У нее нет вещей, – ответил хозяин. – Вот ее паспорт.

Он достал из своего сундука мой паспорт, думая, что тот защитит его. Становой изучил паспорт и сразу же понял, что он фальшивый. В нем чего-то не хватало.

– Говорю тебе, покажи мне ее вещи.

– У нее нет вещей, – повторил хозяин и вопросительно взглянул на меня и станового. Очевидно, он считал, что полиция ищет краденое, а вовсе не мой жалкий мешок.

– Не может быть. Немедленно давай сюда ее вещи.

– У нее ничего нет, кроме мешка.

– Дай мне ее мешок.

Становой лихорадочно принялся доставать из мешка один предмет за другим. Сперва ему попались инструменты, и становой отложил их после осмотра, сказав, что они выглядят подозрительно. Вероятно, он считал, что они украдены. Я громко рассмеялась. Я видела, что мое дело безнадежно, и сразу же решила не принимать участия ни в каких процедурах и не отвечать на вопросы, считая, что глупо помогать врагам собирать улики против меня. Поскольку все контакты с полицией и жандармами были для меня невыносимы, я не могла вымолвить ни слова, чтобы облегчить свою участь.

Затем в руках у станового оказались карты и листовки. Он бросил беглый взгляд на первые и, взяв листовку, стал читать вслух. При этом его лицо вспыхнуло от торжествующей радости. Я с недоумением смотрела на него. Мои резкие и даже грубые слова он читал отчетливо, подчеркивая их торжественным тоном. Удача пьянила его, и он не замечал, что происходит вокруг. Между тем в хате собрались десятки крестьян всех возрастов. Они заполнили двор и жадно прислушивались к звукам из открытых окон. Там был и писарь станового. Кончив читать, становой велел ему позвать священника. Он хотел похвастаться тем, что удалось схватить политическую преступницу.

Крестьяне стояли вокруг с непокрытыми головами. Они сняли шапки при чтении «указа». К тому времени на дворе и в хате уже было не протолкнуться. Пока мы ждали батюшку, становой подошел и стал заигрывать со мной. Я решительно оттолкнула его, села на сундук своего хозяина и начала есть хлеб с салом. Скоро пришел молодой священник. Вид у него был очень робкий.

– Послушайте, батюшка, послушайте. Читай это вслух, – приказал становой писарю.

Мою прокламацию снова прочли отчетливо, торжественно и громко. Крестьяне крестились, в хату набилось еще больше людей.

«Он делает за меня мою работу», – подумала я.

В то же время сердце подсказывало мне: «Ты попалась, моя милая, и это послужит тебе уроком. Надо было быть осторожнее».

Чтение окончилось. Толпа не двигалась. Смущенный батюшка не знал, что сказать. Послали за следователем. Становой распалился. Он допрашивал моего хозяина:

– С кем она пришла?

– С племянником. Он уехал в Киев и вернется через несколько дней.

– Кто-нибудь приходил к ней? О чем она говорила с тобой?

– Здесь никого не было, и она ничего нам не говорила. Она заплатила деньги вперед.

Следовательно, с точки зрения моего хозяина, я была крайне уважаемой личностью. Я беспокоилась о Стефановиче, но не знала, как сообщить ему о постигшем меня несчастье. Поговорить с кем-нибудь наедине было невозможно.

Вскоре явился следователь. Он был пожилым, имел суровый вид и все время молчал. Становой приказал писцу прочесть прокламацию в третий раз, к большому удовольствию слушателей, которые крестились, обнажив головы. Я тоже была довольна. Мы работали не напрасно. Воззвание было очень отчетливо зачитано перед большой аудиторией, благодаря чему все смогли его понять.

Вечер приближался, но солнце еще не село. Я, думая только о Якове, была поражена, когда прибыл уездный исправник. Оказалось, что о произошедшем его уведомил гонец, и он прибыл из уездного города Брацлава, проделав 30 верст. Этот дородный господин, войдя в хату, осведомился:

– Где она?

Я по-прежнему сидела на сундуке и ела яблоки. Исправник хотел меня о чем-то спросить, но тут вмешался становой:

– Она не отвечает и ничего не говорит о себе.

Встав в торжественную позу, он стал читать прокламацию в очередной раз. Сцена была столь яркой и живописной, что я и сейчас словно вижу и слышу наяву все детали происходившего. Едва становой прочитал первую страницу, как исправник со злостью крикнул:

– Хватит! Отведите ее в тюрьму под надежной охраной! Но сперва обыщите.

По полицейскому приказу несколько женщин, полных сочувствия и любопытства, уединились со мной в помещении, которое я планировала занять, и там робко обыскали мою поношенную, почти нищенскую одежду, с жалостью осмотрели мои два рубля и аккуратно положили их обратно в карман.

На дворе меня ждал конвой – 12 крестьян, вооруженных дубинками. Меня посадили на телегу и отвезли в Тульчин. Бродя по базару, я часто видела здание странного вида и пыталась понять, для чего оно нужно. От посторонних взоров его скрывал высокий забор из досок, заостренных сверху, над которым поднималась лишь крыша из красной черепицы. По своей наивности я нередко задумывалась, какой странный человек мог бы построить себе такое жуткое жилище.

Когда мы приехали в Тульчин, телега подкатила как раз к этому странному дому. Широкие ворота открылись.

Когда мы въехали на голый, унылый двор, к нам медленно подошла большая тощая свинья, жалобно похрюкивая. Ее арестовали за нарушение границ собственности, и, поскольку ее хозяин не появлялся, она уже целую неделю голодала на тюремном дворе.

Огромный дом, похожий на амбар, разделялся на четыре большие камеры. В каждую из них поместилось бы несколько десятков узников. В тот момент они пустовали. Меня поместили в одну из камер. Мешок был при мне, но бумаги, карты и инструменты у меня отобрали. Деревянные топчаны были широкими и чистыми. Я легла и уснула.

Когда на следующее утро я проснулась, у моего окна стояло несколько часовых. Это меня заинтересовало. Мне было любопытно знать, о чем крестьяне думают, что они видели и слышали. Окна открывались. Поговорить со стражей и что угодно передать им было совсем нетрудно. Главным образом я надеялась найти среди них человека, который предупредил бы Стефановича о моем аресте. Мы завели разговор о том, за что меня арестовали. Когда я спросила, что именно становой читал вслух, один из часовых вышел вперед и повторил прокламацию слово в слово. Это привело к дальнейшим разговорам и самой смелой пропаганде с моей стороны.

– Все верно, – сказал один из стражей, – но сами мы не можем сделать ничего подобного. Если бы вы раздали такие листовки по всей стране, это было бы другое дело. Мы пытались выдвигать такие требования, а кончилось лишь тем, что многих высекли и посадили в тюрьму.

Очевидно, эти люди еще помнили начало шестидесятых, когда освобождение крестьян без земли приводило к восстаниям, и последующие наказания отбили охоту к отдельным, несогласованным действиям. Эти же самые рассуждения я слышала и во всех других местах.

Среди часовых были двое, выглядевшие встревоженно и постоянно заглядывавшие в окно. Наконец один из них спросил, не нужно ли мне чего-нибудь. Я порылась в пожитках и нашла два рубля, сгоревшую спичку и обрывок белого конверта. К тому времени все адреса я хранила в памяти. Теперь же приходилось идти на риск и послать Стефановичу письмо способом, о котором мы договорились заранее. До того как мы покинули Киев, молодая девушка, сочувствовавшая нашей организации, спросила одну польскую даму, детей которых учила, можно ли отправлять письма и телеграммы на ее адрес. В дом к этой даме часто заходил Яков. Эта учительница знала многих киевских революционеров. Кажется, ее фамилия была Медецкая. Я ухватилась за единственную возможность спасти «племянника» и решила послать ей телеграмму. Если бы я написала адрес нашей главной явки, итогом стали бы многочисленные аресты. На клочке бумаги я спичкой написала адрес этой дамы и слова: «Сынок, я заболела. Не приезжай. Корень». Именно как «корень» Стефанович переводил на русский язык слово «радикал».

Согласно существовавшим тогда правилам, телеграммы следовало писать чернилами на специальных бланках. Я знала это и понимала, что шансы на успех малы, но рассудила так: «Возможно, телеграмму не примут. Это было бы ужасно. Может случиться так, что ее примут и она попадет в руки жандармов. Тогда у адресатки будут неприятности, но она ничего не знает и будет вести себя естественно. Поставить ей что-нибудь в вину будет очень трудно».

Я подозвала юношу и сказала ему:

– Отнеси эту бумажку в телеграфную контору. Скажи им, что больная женщина очень просила это отправить. Заплати за телеграмму, а сдачу оставь себе.

Хитрый юнец взял послание, и больше я его никогда не видела.

На следующий день меня привели в большой амбар, где было полно чиновников в форме. Прокурор, которого о произошедшем уведомила брацлавская полиция, приехал со своими помощниками из Каменец-Подольска. Присутствовали и местные власти, а также несколько местных чиновников, которые, вероятно, не имели к этому делу отношения. Был тут и фотограф со своим аппаратом.

Меня начали допрашивать, однако я отказывалась отвечать. Настаивать не стали. Я сидела на стуле посреди помещения. Все прочие стояли чуть поодаль. Фотограф попросил разрешения сфотографировать меня. Когда он приготовился, я закрыла глаза и состроила рожу. Фотографироваться насильно меня не заставляли. Очевидно, местные бюрократы еще не приобрели опыта в делах такого рода. В первую очередь им было любопытно. Кроме того, либеральные традиции шестидесятых еще не до конца умерли. В то время с «политическими заключенными» обращались не так сурово, как позже.

Вскоре, ничего не добившись, чиновники ушли. Их сменило 12 женщин из народа, с которых взяли слово добросовестно обыскать меня с головы до ног. Они неуверенно приблизились ко мне. Их ужасно смущала торжественность дела и слухи о событиях, сопровождавших мой арест. Мне самой пришлось командовать ими. Процедура, к счастью для обеих сторон, закончилась быстро.

В ходе своей долгой жизни я еще не раз подвергалась обыску, а в первые месяцы заключения неизменно отказывалась фотографироваться. Благодаря этому мои друзья успели узнать о моем аресте и все продумать, прежде чем начались обыски и допросы. Если бы к ним пришел жандарм и неожиданно показал фотографию близкого друга, они бы наверняка смутились и не смогли бы принять необходимые меры предосторожности.

Глава 6

Брацлавская тюрьма, 1874 год

Меня вывели из тюрьмы и посадили в большой экипаж, окруженный несколькими полицейскими. Тройка отличных лошадей во весь опор помчала меня навстречу неизвестности. Я не имела ни малейшего представления о том, что меня ожидает.

Часа через три мы были в маленьком городке и подкатили к каменной стене с большими железными воротами. Это была Брацлавская тюрьма. Уже наступил вечер и стемнело. Очевидно, меня ждали. Собралось все начальство. После обычных формальностей меня провели по двору мимо центрального одноэтажного каменного здания к окружавшей двор стене. В этой стене находились камеры-одиночки и карцеры. Они были старыми, обветшалыми, грязными и темными. Я с конвоирами шла впереди, за мной следовали чиновники, а тюремщик уже ждал в коридоре с ключами.

Он открыл дверь карцера. Когда меня ввели в карцер, оттуда наружу бросилось двое хихикающих юнцов. Дверь закрылась, и я осталась одна во тьме. Я подошла к окошку в двери. Вдали виднелся тусклый свет, но его лучи не попадали ко мне. Я не осмеливалась шагнуть назад, так как чувствовала, что пол покрыт отбросами. Не было ни скамьи, ни каких-либо удобств. Пол был глинобитный, издававший запах сырости.

За дверью, на соломенном матрасе, лежал старый солдат в военной шинели, наброшенной на голое тело, и в опорках на ногах. Он спал, и его громкий храп разносился по коридору. Чуть погодя послышался писклявый голос:

– Дядя Нонкин, дядя Нонкин! Дай спичку, дядя Нонкин!

Голоса становились громче, и наконец старик проснулся и спросил, в чем дело. У него снова попросили спичку. Маленький, старый, полуголый дядя Нонкин встал и дал просителям спички. Я спросила его, что он здесь делает.

– Я караулю вас, – ответил он. – Я – николаевский солдат. Тюремщик нанял меня за два рубля в месяц стеречь вашу камеру день и ночь. Тюремщики очень заняты, а их только двое. Вот они и наняли меня.

Как только старик снова захрапел, озорные мальчишки опять закричали, требуя спичек. (Так они мучили старика все ночи подряд, пока сами не засыпали.)

Я стояла перед зарешеченным окошком камеры, размышляя о своем положении. Оно не казалось мне ужасным. В сущности, оно меня даже забавляло, но ни тогда, ни когда-либо впоследствии я так и не могла смириться с мыслью о долгом заключении. Я видела и смешную сторону ситуации, но сейчас меня занимали две главные проблемы: безопасность Стефановича и как вернуть себе свободу.

Так я и стояла, вспоминая свои испытания, когда неожиданно в отверстие просунулась рука со стаканом чаю на блюдце. «Совсем как в романе», – подумала я. Наклонившись, я выглянула в отверстие. В коридоре стоял хорошо одетый молодой человек. Он улыбнулся и передал мне чай. Я спросила его, кто он такой и зачем принес мне чай.

– Я тоже заключенный, – сказал он. – Меня приговорили к полутора годам тюрьмы за то, что я высек станового моего поместья. Я знаю всех в городе и прихожу в тюрьму только на ночь. Я сижу в камере для дворян. Она большая и светлая, и, кроме меня, там никого нет. Я получаю дворянский паек, но не ем его, поскольку обедаю в городе. Я подкупил тюремщика, и он закрывает глаза на мое поведение. Постараюсь помочь вам всем, чем возможно.

Поклонившись, он пошел прочь. Я выпила чай. Подняв глаза, я увидела, что в окошко всунута крохотная подушка в чистой наволочке. Я устала стоять и поэтому села на пол, прислонившись к двери и подложив подушку под голову, но через несколько минут вскочила на ноги. Меня покрывали насекомые; тело чесалось с головы до ног. Было невозможно ни заснуть, ни даже просто стоять. К утру в коридоре посветлело, и я смогла разглядеть стены камеры. Я увидела, что раньше здесь было окно, но его заложили кирпичами. Очевидно, заключенные пытались вытащить кирпичи, так как пол был усыпан их обломками и кучами мокрой вонючей глины.

– Почему меня держат в этой камере? – спросила я у тюремщика.

– Не знаю, – ответил он. Это был отставной солдат – хитрый, коварный, рыжеволосый негодяй и, как я узнала позже, гроза узников, особенно женщин.

«Ладно, – подумала я. – Поляк все расскажет».

Тот вскоре пришел, принес мне чай и объяснил, что меня держат в карцере незаконно, опасаясь, что я могу сбежать. Он сказал, что брацлавские власти высоко ценят свою неожиданную добычу и боятся, что могут остаться без награды.

– Я скажу им, чтобы перевели вас в светлую камеру. Там есть нары, вам нужно будет только попросить соломы. До свидания, мне нужно идти в город, на службу. Меня выпускают из тюрьмы, потому что я работаю. Я немного помогаю чиновникам, чтобы они оставили меня в покое. Тюремщик получает за это мзду… Вам принесут мой обед. До свидания.

«Совсем как в романе», – снова подумала я.

Принесли обед – пайку хлеба и тарелку прозрачной розоватой воды, в которой плавала маленькая белая палочка.

– Что это? – спросила я.

– Борщ, – ответили мне.

Я попробовала. Вода была чуть кисловатой, чуть подсоленной, а палочка оказалась кусочком свеклы. Я была рада, что на следующий день получу обед «для благородных», который состоял из двух блюд.

Время тянулось медленно. В камере было темно, стояла чудовищная вонь. Изобилие насекомых поражало воображение. Наутро третьего дня тюремщик перевел меня в соседнюю камеру. Это была маленькая, светлая камера-одиночка с двумя досками между печью и стеной, на которых можно было вытянуться в полный рост. Мне принесли мешок соломы. Я легла, чтобы ноги отдохнули, а затем попыталась стряхнуть с себя вшей, которые не давали мне покоя. В глубине души я смеялась над неприятностями и думала: «Нас этим не запугать! Мы знали, что нас ждет, что придется вынести. Наш долг – идти вперед, а ваш – мучить нас».

Мучения казались столь незначительными по сравнению с нашими возвышенными чувствами и свежей энергией молодости. «Хорошо, что меня с самого начала познакомили с тюремной жизнью во всей ее неприглядности. Кто знает, что ждет меня в будущем? В будущем? Как будто я долго пробуду у них в руках! Как будто я не сбегу при первой возможности! Еще столько предстоит совершить! Мы сделали лишь первый шаг. Остаться в их власти? Никогда! Я должна бежать».

С первых же дней тюрьмы и в течение всех лет моего долгого заключения не прошло ни дня, когда бы я не строила планов бегства, когда бы моя душа не стремилась на свободу, чтобы я могла продолжить борьбу за права народа.

На прогулки меня выводил дядя Нонкин. Маленький дворик, окружавший центральное здание, вдоль моей стены был пуст, но поодаль я видела женщин с детьми. Однажды за мной вдогонку бросился маленький цыганенок, подпрыгивая как козлик и протягивая руки с беспрестанным криком: «Дай, дай!» У меня для него не было ни гроша. Вся прогулка оказалась испорчена. Я остановилась, показала ему пустые ладони и попыталась объяснить, но он, не обращая внимания на мои слова, продолжал кричать: «Дай, дай, дай!» На следующий день я принесла ему несколько лошадок, вылепленных из хлеба, надеясь, что этого ему будет довольно. Но я ошибалась. Цыганенок взял лошадок, но продолжал клянчить.

Однажды во время прогулки я услышала крики и стоны.

– Что это?! – воскликнула я. – Кто кричит?

– Это из новичка вытрясают деньги, – безучастно объяснил тюремщик, как будто говорил о чем-то простом и обыденном.

Вернувшись в камеру, я спросила Нонкина, что это значит.

– Вытрясать деньги? А, это такой у них обычай. Когда в тюрьму попадает новичок, ему назначают цену, которую он должен заплатить всей компании. Если он отказывается, его бьют до тех пор, пока он не даст слово, что выплатит долг в какой-то срок. А пока его бьют, он, конечно, кричит.

Его слова и этот обычай стали для меня жестоким потрясением. Никогда в жизни я не сталкивалась ни с чем, что бы вызывало у меня большее негодование. При очередной встрече с поляком я завела с ним разговор об этом.

– Да, – сказал он. – Такой здесь обычай, закон тюрьмы. Старожилы безжалостны к новичкам, особенно к крестьянам. Они их ненавидят, потому что крестьяне жестоко расправляются с конокрадами. Однако деньги они вытрясают из всех. Я знал это, когда шел в тюрьму, и поэтому сумел принести с собой револьвер. Некоторых они забивают до смерти. Когда меня заперли в камере, старожилы собрались у двери, вооружившись поленьями, и потребовали двести рублей. Я показал им револьвер и начал торговаться. Мы сошлись на пятидесяти рублях. Было бы неразумно ничего им не дать – они бы не оставили меня в покое. Это жестокий, бесстрашный, хитрый народ.

Сперва женщины хотели вытрясти деньги и из вас. Они рассчитывали по крайней мере на шесть рублей. Я сказал им, что, если они до вас дотронутся, я их всех пристрелю. И теперь к вам никто не прикоснется. Вся тюрьма знает, за что вы арестованы, и о вас ходят всевозможные легенды. Говорят, что вы – великая княгиня, которая знает подземные ходы и распространяет те страницы законов, которые дворяне вырвали и спрятали от крестьян, когда тех отпустили на свободу.

Здесь есть старшина, посаженный в тюрьму за злоупотребление властью. Он надеется, что из-за вашего заступничества его дело пересмотрят и его простят. Я объяснил ему, что тот, кто сам сидит в тюрьме, вряд ли поможет другому, но он мне не верит.

Однажды кто-то постучал ко мне в дверь. Когда рядом не было начальства, мой «дядя» не гнал людей прочь, и они часто из любопытства заглядывали в камеру. Я подошла к двери. В коридоре стоял рослый красавец с печальными глазами, в чистой малороссийской одежде и соломенной шляпе. Упав на колени, он разразился рыданиями. Это и был тот старшина, несправедливо приговоренный к шести месяцам тюрьмы. Как я ни уверяла его, что не в состоянии ничего сделать, он умоляюще глядел на меня и продолжал жаловаться. После того как он ушел, у меня было тяжело на сердце от мысли, что такой сильный, добрый человек живет в крайнем невежестве. Царь и все, связанное с ним, в его глазах по-прежнему было священным и всемогущим в полном смысле этого слова.

Был и другой случай, куда более прискорбный. В общей камере уже восемь лет сидел хитрый и опытный старик. Иногда он приходил ко мне под дверь и вел льстивые разговоры, как будто все понимал. Однажды он принес мне голубя. На тюремном дворе их было полным-полно. Он предлагал мне табак и спички, но я не курила. Как-то раз он попросил меня написать за него прошение судье, чтобы его дело не затягивали. Я отказалась, поскольку заявила властям, что не буду ничего писать. Я не хотела, чтобы у них оказался образец моего почерка. Этот человек мне не нравился, но он был узником, страдальцем, а отказывать в помощи мне всегда было очень трудно. Однако, несмотря на его настойчивость, я все же не выполнила его просьбы, заметив, что в тюрьме есть и другие люди, которые умеют писать. Он ушел, сильно разозлившись. Позже я услышала от других заключенных, что его подослало начальство, желая получить доказательства моей образованности и того, что прокламации, найденные у меня в мешке, написаны мной. Такое коварство было мне ненавистно. Больше старый негодяй не показывался.

В течение месяца, проведенного мной в Брацлавской тюрьме, я познакомилась со всеми мрачными сторонами тюремной жизни. Нечего было и рассчитывать, что здесь найдется кто-нибудь, кто помог бы мне бежать. Я говорила об этом только с поляком.

– Вы смогли бы сбежать отсюда, если бы только у вас было много денег, – сказал тот. – Вероятно, двух тысяч рублей хватило бы, чтобы подкупить тюремщика. Они все заинтересованы в вашем заключении и ждут больших наград, но скрывают это от жандармов, потому что не хотят с ними делиться.

Однажды меня вызвали к начальнику и попробовали надеть на меня наручники, но те были слишком большими, и мои руки свободно проходили в них. Тогда нашли наручники поменьше, обмотанные ремнями, надели их на меня, заперли и отвели меня на допрос в полицию. Я отказалась отвечать на вопросы и по-прежнему утверждала, что мое имя – Фекла Косая, как написано в паспорте. Я сказала, что содержание прокламаций узнала, как и все присутствующие, от станового. Бедный становой! Он получил изрядный нагоняй. Позже, в Москве, жандармы и прокурор негодовали, что этот дурак рассчитывал заработать лавры моим арестом.

Из-за бескомпромиссности своей натуры я остро переживала всякий раз, как сталкивалась с вещами, противными моим убеждениям и представлениям о чести и достоинстве. Совершенно верно, что при старом режиме правящий класс проявлял деспотизм и жестокость по отношению к подчиненным. Исключения были так редки, что не играли никакой роли. Общепринятая практика возбуждала лишь презрение к любым чиновникам, особенно к жандармам. Я впадала в тоску всякий раз, когда всего лишь оказывалась в одном помещении с ними или где-нибудь рядом, и такое отношение к ним сохранялось у меня всю жизнь. Дважды мне пришлось преодолевать отвращение и в письменном виде напоминать о своем праве на сокращение срока ссылки, но оба раза я поступала так, потому что считала долгом как можно скорее вернуться к революционной работе.

Судейский – молодой человек – явно хотел подробно обсудить со мной все произошедшее, но я либо молчала, либо заявляла, что ничего не знаю. Наш разговор вскоре окончился, и меня вернули в тюрьму. Наручники не мешали мне при ходьбе, поэтому я не стала протестовать, когда их с меня не сняли. Я хотела узнать, что ощущают узники, закованные в кандалы. Меня заинтересовали двое молодых людей, прикованные друг к другу за руку и за ногу. Они постоянно бегали и прыгали, все время смеясь и шутя.

– У них большой опыт, – объяснил рыжий тюремщик. – Они много раз попадали в тюрьму. Они – самые отъявленные воры в уезде, но их невозможно осудить. Они либо сбегают, либо ухитряются выходить сухими из воды.

В то время Подольская и Волынская губернии были наводнены разбойниками, не имевшими никакой связи с Кармелюком и его ближайшими последователями. Они грабили исключительно ради своего удовольствия.

Я пыталась жить с кандалами на руках, но не смогла к ним привыкнуть. Меня снова спас поляк. Он достал пилу и избавил меня от наручников.

В другой раз дверь отворилась, и в камеру вошла целая армия генералов. Их военная свита осталась в коридоре. Я видела, как они пересекают двор, поняла, что они направляются к клетке с «любопытным зверем», и легла на скамью лицом к стене – не потому, что хотела быть грубой, а чтобы сохранить спокойствие духа.

Хотя я наблюдала за тем, что происходит вокруг, всеми моими побуждениями управляла одна-единственная мысль – бежать. Я то и дело расспрашивала о моем «племяннике». Поляк сказал, что его здесь нет и что после меня никого не арестовывали; и мысленно я благодарила пронырливого юнца, который успешно отправил мою телеграмму. Однажды поляк подошел к моей двери и сказал:

– Знаете, что сделал этот подлец? Он отдал вашу телеграмму становому. Тот нарочно подослал его к вам. Становой готов был отправить телеграмму в Киев, но исправник отобрал ее у него и отдал генерал-губернатору, который лично явился к адресатке и допросил ее. Эта дама в смятении заявила, что не знает ни вашего племянника, ни «Корня», и взмолилась, чтобы ее оставили в покое. Но ее все равно арестовали.

Позже я узнала, что все это правда, но у этой дамы нашлось время предупредить организацию. Стефанович по-прежнему находился в Киеве, но не на нелегальном положении. При известии о том, что он в безопасности, я несказанно обрадовалась. Юный малороссиянин оказался либо негодяем, либо дураком, однако исправник спас положение, отдав телеграмму генерал-губернатору. Прокуроры и жандармы очень злились, когда впоследствии, в Москве, все это выяснилось. Они в негодовании спрашивали меня:

– Зачем он это сделал?

– От избытка рвения, – отвечала я со смехом.

Глава 7

Киевская тюрьма, 1874 год

Однажды утром я услышала во дворе крики и суматоху. Спрыгнув с нар, я выглянула в окно и увидела поднимающееся над тюрьмой густое облако пыли. Вокруг бегали люди, крича и жестикулируя.

– Дядя Нонкин, – спросила я, – что случилось?

– Крыша упала и кого-то задавила, – ответил он. – Потому-то они все и кричат. Говорят, двоих убило.

Заключенные бегали туда-сюда, возбужденно пересказывая новости тем из нас, кто был заперт в камерах. Мне они кричали:

– Крыша провалилась! Мы спали, и нас едва не задавило. Двое не шевелятся. Ну, теперь-то нас здесь не оставят, а переведут куда-нибудь.

Крики и шум были неописуемыми. Облако пыли висело над тюрьмой весь день. Я ждала поляка, чтобы он рассказал мне, что же на самом деле произошло. Он почти всегда был при начальстве и знал его планы и намерения. Он рассказал:

– Всего лишь рухнула крыша. Тюрьмы здесь старые, построены еще польскими властями. Их никогда не чинили, а ради тепла крышу много раз покрывали дерном. Гнилые стропила, наконец, не выдержали. Никто не погиб, но многих сильно ушибло. Двое искалечены. Всех заключенных переведут в Гайсинскую тюрьму.

Я подумала: «Меня тоже переведут. Может быть, тогда получится».

Тюрьма бурлила; все ждали перемен.

– Нас наверняка переведут, – говорили заключенные. – Давить людей запрещено законом.

Все они понимали, что невозможно жить в разваливающейся тюрьме и что их несомненно переведут, и им нравилось делать вид, что желания узников могут как-то повлиять на ситуацию. Много спорили о том, кого переведут в первую очередь. Казалось очевидным, что первыми в другую тюрьму отправятся обитатели большой общей камеры, в которой рухнула крыша. Там все было покрыто слоем земли толщиной в полметра, окна и скамьи поломаны, а пол усыпан гнилыми досками.

Поскольку Гайсинская тюрьма не могла нас всех вместить, власти решили перевести общую камеру в Каменец-Подольскую тюрьму. Для некоторых это была радостная весть, но старикам, женщинам и детям она сулила одни неприятности. Им предстоял пеший путь в сотню верст, прикованными к железному стержню, который вынуждал всю партию двигаться длинной шеренгой. При такой системе для охраны узников требовалось лишь двое-трое конвоиров. Мой Нонкин рыдал, зная, что его единственный сын, идиот-калека, которого он с трудом поместил в сумасшедший дом, тоже должен будет отправиться в путь. Он просил, чтобы мальчику позволили идти неприкованным, но власти не дали разрешения.

Я видела, как они уходили. Калеку, как и всех прочих, приковали к стержню за руку. Дело было ранним утром. Холодная октябрьская роса покрывала железную ограду. Люди в лохмотьях выстроились вдоль стального стержня толщиной в большой палец. Многие были босыми и от холода топали ногами. Калека, которому было около 14 лет, одетый в тряпье и тощий как скелет, подпрыгивал высоко в воздух и кривлялся.

– Он припадочный, – прошептал Нонкин, и по его седым бакенбардам на поношенную солдатскую шинель потекли слезы. Зрелище было душераздирающим.

Вся общая камера тронулась в путь. Женщин решили отправить отдельно.

– Дядя Нонкин, – дразнились они, – тебе скоро придется покинуть службу. Что ты тогда будешь делать?

Жалкий старик хитро улыбался:

– У меня только одна узница, но она здесь пробудет долго. Пока она со мной, я за себя спокоен.

Он ошибался. Брацлавскую тюрьму временно закрыли на ремонт. Вторую партию отправили в Гайсин. Затем настал и мой черед. Меня уводили последней. Чиновник, втайне сочувствовавший мне, сказал:

– Вы поедете со становым. Он хороший человек, поляк, и жалеет вас, хотя не может этого показывать. Вы считаетесь важной государственной преступницей, и поэтому ему придется вести себя очень осторожно. Но вы можете смело говорить с ним.

Меня вывели из ворот и усадили в большую телегу, где я удобно устроилась на устилающей дно соломе. Рядом со мной сел дородный полицейский, и мы покатили в Гайсин быстрой рысью. Я понимала, что рядом со мной – хороший человек, это было видно по его лицу и облику. Он был поляк и, следовательно, не мог относиться ко мне с такой же враждебностью, как русские чиновники, ведь всего лишь десять лет назад вся Польша поднялась на кровавую борьбу за свободу. Я видела, что он хочет быть добрым со мной, но не могла заставить себя заговорить с ним. Его полицейская форма и дело, которое он выполнял, ставили между нами барьер. Я знала, что он наверняка застрелит меня, если я попытаюсь бежать, и что точно так же он поступит с любым другим заключенным, поскольку должен поддерживать свою репутацию способного полицейского и думать о дальнейшей карьере.

Стоял ясный, солнечный день. После сырой, холодной камеры со стенами, покрытыми плесенью, было приятно оказаться на широкой, открытой равнине, испещренной золотистыми тенями. Я чувствовала, что с удовольствием бы ехала так вечно. Наша поездка продолжалась три часа. Наконец мы добрались до Гайсина, где и остановились. Ворота тюрьмы выглядели точно так же, как в Брацлаве, и были такими же старыми. Очевидно, все тюрьмы Подольской губернии были выстроены одновременно. Похоже, все они представляли собой обнесенную стеной группу одноэтажных зданий вокруг главного центрального строения, с камерами-одиночками, расположенными в стене.

Ворота открылись, и моя телега покатила прямо ко входу в одиночки. Во дворе было много заключенных. К моему удивлению, они окружили телегу, приветствовали меня и протягивали подарки. Многие совали яблоки и калачи.

– Берите, берите, барыня, – говорили мне. – У нас и деньги есть, мы сами раскошелились. Возьмите их, пожалуйста.

Я отказывалась. Мне все-таки всучили пару яблок и калач. Пришлось взять их, чтобы никого не обидеть. Узники знали, что я – на стороне народа, и хотели выказать свою признательность. Им не приходило в голову, что у меня может вызывать отвращение способ, которым они вручают мне дары.

Позже я узнала, что заключенным нравилось, когда среди них оказывался кто-нибудь из более высоких социальных слоев. Более развитые заключенные, даже закоренелые преступники, считали честью прислуживать «политическим» и не ожидали за это награды.

В Гайсине меня ждала точно такая же сырая, холодная камера в такой же стене. В Брацлаве у меня уже развилось что-то вроде легкого паралича всего правого бока моего крепкого тела. Почти неделю я ощущала слабость в правой руке и ноге, а мой правый глаз стал хуже видеть. Он оказался испорчен навсегда. Я не могла заснуть из-за холода и всю ночь лежала без сна, размышляя, что ждет меня в ближайшем будущем. Уже рассвело, когда меня вызвали в караульную комнату. Я немедленно встала, так как не раздевалась.

Утро было холодным. Мусор во дворе покрылся инеем. В караульной комнате меня ждали два великана-жандарма. При моем появлении они улыбнулись.

– Мы приехали за вами, – сказал один из них. – Укутайтесь потеплее. Очень холодно, а ехать нам долго.

Мне дали хорошую шубу. Я ничего не говорила, пока мы не уселись в телегу, и только тогда спросила:

– Куда вы меня везете? В Подолию?

Более пожилой из жандармов – седовласый старик – после секундного колебания ответил:

– В Киев.

Он был в добродушном настроении, но, как хитрый лис, не задавал вопросов, а лишь непрерывно говорил о себе. Он сказал, что не считает себя настоящим жандармом, так как охрана границы не имеет никакого отношения к политике.

– Мое дело, – сказал он, – ловить контрабандистов и сажать в тюрьму хищников. Проживя на одном месте несколько лет, жандармы завязывают дружбу с местными жителями и не так ревностно исполняют свои обязанности. Из-за этого после пяти лет службы в одном месте их переводят в другое. Само собой, когда ты обзаводишься семьей и домом с курами и коровой, тебе нельзя ссориться с окружающими, а то твое хозяйство могут подпалить. Но если у тебя ничего нет, то тебе и бояться нечего. Мне интересно только одно – ловить людей и сажать их в тюрьму.

Вероятно, я проспала весь путь, потому что ничего не помню. Я забыла, куда меня привезли вначале, но наконец мы добрались до тюрьмы и я оказалась в светлой, сухой одиночной камере в женском отделении.

Узницам была любопытна новая заключенная, которую окружала такая тайна. Официально я по-прежнему была Фекла Косая, неграмотная крестьянка, но начальство уже давно поняло, что это неправда, и тщательно изучало показания некоего Ларионова, арестованного в Киеве, – презренного негодяя, который в попытках спасти себя совершал всяческие поступки, мерзкие и недостойные в глазах не только революционеров, но и властей.

Приближался ноябрь. Я не мылась с самого лета. Пришлось напомнить властям, что согласно правилам я имею право на баню каждые две недели. Однако в этом мне было отказано, и я очень страдала от грязи. Со мной обращались так, как правила предписывали в отношении крестьян.

Смотритель женского отделения, Найда, был для заключенных женщин царем и богом. Он бил узниц связкой огромных ключей, и они боялись его как черта. Женщины в общей камере ссорились и дрались друг с другом. Каждый день в коридоре раздавались крики и ругательства. Это давало смотрителю предлог для жестоких издевательств над узницами. Карцер всегда был полон, и из него постоянно слышались вопли и проклятия. Для меня самым ужасным было то, что и пяти-шестилетние дети принимали участие в драках между их матерями и выкрикивали грязные оскорбления во всю силу своих легких.

Но жизнь редко бывает однообразной. Даже в тюрьме она дарит нам поразительные исключения. Сразу после моего прибытия, как только Найда ушел в другой коридор, женщины быстро подбежали к моей двери и сообщили все то, что, по их мнению, могло меня заинтересовать.

– Здесь есть еще одна такая же, как вы, – сказали они. – Она уже давно сидит в одиночке. Ее сюда перевели. Она изобрела новую веру и хочет быть умной.

При малейшем звуке из коридора женщины отскакивали от глазка в моей двери, как ужаленные, и поспешно принимались за работу.

Найда, пробыв в смотрителях семь лет, стал диким зверем. Он ненавидел всех заключенных женщин, обращался с ними как с рабынями, безжалостно избивал их и держал в карцере до полного изнеможения. Женщина-узница – несчастнейшее создание в мире. Насилие, жестокость, оскорбления от тюремщиков и собратьев-заключенных унижают ее в крайней степени. Ее бессильный гнев оборачивается ненавистью, и она готова на любое злодейство, чтобы отомстить всем, кто тем или иным образом доставил ей столько мучений и стыда. У нее отнято все дорогое и необходимое для человеческой натуры. Ее даже лишили последнего достоинства – женственности, – обращаясь с ней как с бессловесным зверем.

Поэтому я была крайне поражена, когда к моей двери, мягко улыбаясь, подошла высокая, худощавая женщина в белом холщовом платье.

– Доброе утро, сестра. Как поживаешь? Ты здорова?

– У меня все в порядке, сестра. А ты как?

– Я уже второй год сижу в тюрьме. В мужском отделении находится брат Цибульский. Мы оба из Херсонской губернии. Ты знаешь об этом?

– Знаю. Еще я знаю брата Ивана.

– Здесь были многие из них. Их ловят и мучают. Я сама получила сто розог. У тебя есть Новый Завет, сестра? Если нет, я тебе достану. Без него здесь тяжело. Очень трудно сохранять терпение.

Я пыталась объяснить этой чистой невесте Христовой, что меня арестовали за политические убеждения, но восторженная девушка не могла представить себе никакого духовного прибежища, кроме религиозного, и пыталась обратить в свою штундистскую веру всех, кто был способен вести честную, братскую жизнь. Она была рада найти приличного человека и, похоже, находила удовольствие в каждой минуте нашего недолгого разговора. Позже она просунула мне в камеру кусок белого хлеба и немного сахара, зная, что я получаю только черный хлеб и суп.

Прокуроры и жандармы, очевидно, решили склонить меня к даче показаний суровым, почти жестоким обращением. Я не только питалась одним супом, мне еще давали его возмутительным образом. В полдень Найда с шумом распахнул мою дверь и ногой втолкнул в камеру большую деревянную лохань, оставив ее на полу рядом с дверью. Стола в камере не имелось, а лохань была тяжелая. Я была очень голодна и пыталась размешать мутную воду толстой деревянной ложкой; но дно посуды покрывал слой грязи, издававший такую ужасную вонь, что я не решилась приступить к еде. С того времени я жила на рационе в два фунта хорошего черного тюремного хлеба – такого, какой пекут только на юге. Для разнообразия я клала мякиш на подоконник, чтобы он сушился в лучах солнца. Корка с холодной водой служила отдельным блюдом. Воду брали из колодца на дворе. В колодец просачивались нечистоты, и в воде кишели инфузории. Ее давали нам некипяченой. Вскоре у меня в кишках развелись паразиты, ни днем ни ночью не дававшие мне покоя. В качестве наказания за мое молчание мне отказывали в медицинской помощи.

Меня покрывала грязь. Добиться чего-нибудь от смотрителя было невозможно. Я нуждалась в бане и чистом белье. На моих босых ногах наросла черная корка. Наконец я потребовала встречи с прокурором в жандармском управлении. Меня отвели туда двое солдат. Нам пришлось пройти около трех верст по холодной и липкой уличной грязи в центр города до жандармского управления, главой которого был барон Мейкинг. Очевидно, меня ждали и служащие управления надеялись на долгий разговор со мной. На диване сидел прокурор из Петербурга, а рядом с ним – несколько других чиновников. Он спросил меня, что я хочу сказать. Я сбросила свою крестьянскую обувь, продемонстрировала ему ноги, покрытые свежей и новой грязью, и заявила:

– Согласно закону вы обязаны следить за тем, чтобы заключенные раз в неделю получали чистое белье, а раз в две недели – баню. Я уже три месяца нахожусь под арестом и неоднократно выдвигала свои требования, но меня насильно держат в грязи. Если власти специально приказали это, чтобы заставить меня заговорить, они ничего не добьются, так как я показаний давать не буду.

Чиновники заверили меня, что я смогу помыться, спросили, не хочу ли я еще чего-нибудь сказать, и отправили меня назад. Уже стемнело, на небе сияла луна, молодые солдаты шутили, и я радостно возвращалась в тюрьму, предвкушая баню и чистое белье. Но не получила ни того ни другого.

Через несколько дней меня вызвали в жандармское управление. Я заявила, что никуда не пойду, пока не выполнят мои требования. Только тогда я получила белье и баню. На следующий день меня вызвали снова. У ворот стоял красный деревянный экипаж с двумя скамьями. Я сидела в нем одна, солдаты стояли на запятках. Позже я узнала, что этот зловещий экипаж возил на допрос поляков после восстания 1863 г. Он буквально разваливался на части. Из крыши постоянно вываливались доски и били меня по голове. Деревянные колеса подпрыгивали на замерзшей земле, отчего экипаж так ужасно трясся, что сидеть было невозможно. Приходилось стоять, вцепившись во что-нибудь обеими руками.

После недолгой поездки я снова оказалась в кресле, а вокруг сидели чиновники. Вдоль стены чуть поодаль сидело несколько мужчин и женщин. Киевские власти уже собрали сведения обо мне, и эти люди должны были меня опознать. Здесь были повара и носильщики, родители моих учеников и инженер, приходивший на мои уроки французского, которые я давала воспитанникам его жены. Некоторые свидетели узнали меня. Другие не были уверены из-за моей тюремной одежды. Инженер счел своим долгом прибавить:

– Эта женщина пыталась внушить нашим ученикам свои идеи о необходимости делиться знаниями и доходами с простым народом. К счастью, мы рано это заметили, но семена были уже посеяны.

Ни его жена, ни он сам никогда не говорили мне об этом ни слова, и, когда я отказалась работать в их школе, они были очень недовольны. Его жена укоряла меня за то, что я отплатила неблагодарностью за гостеприимство. Я же ушла оттуда только из-за того, что работа на нее отнимала слишком много времени и приносила слишком мало денег.

Во время допросов я молчала. Было очевидно, что властям известно мое имя и мое прошлое. Они получили сведения обо мне из Мглинского уезда и отовсюду, откуда только было можно.

– Поскольку вы не желаете говорить ничего, что помогло бы нам формально опознать вас, придется вызвать ваших родителей, – сказал молодой помощник прокурора, который был о себе очень высокого мнения и изображал из себя опытного и способного юриста. Кажется, его звали Савицкий.

Мне была невыносима мысль о том, что эти люди потревожат моих дорогих стариков. Кроме того, в этом не было необходимости. Со времени моего ареста прошло три месяца. О нем уже узнали все, с кем я была связана. Поскольку дальше скрывать свое имя было бесполезно, я сказала:

– Раз вам все равно известно мое имя, не надо беспокоить моих родителей. Я скажу, кто я такая.

Мне выдали лист бумаги, и я на нем написала свои имя и фамилию.

– Может быть, скажете еще что-нибудь? – спросили меня.

– Нет, больше ничего.

И снова старая деревянная повозка трясется и подпрыгивает по мостовой. Снова доски бьют меня по голове. Когда мы наконец вернулись в тюрьму, у меня болело все тело.

В тюрьме меня ожидала смена режима. Отныне я была среди «благородных», и условия там оказались совсем другими. У меня в камере были стол и табурет. На кровати лежали простыни и одеяло. На обед мне давали два блюда – щи и кашу. Я получала книги и журналы. Но от всего этого у меня не стало легче на душе. Мне была невыносима мысль о том, что пришлось пойти на сотрудничество с жандармами и прокурорами, облегчив гонителям работу. Я чувствовала, что предала целеустремленную борьбу за свободу, которой посвятила себя, отрекшись от ужасного мира, основанного на невежестве, нищете, крови и слезах народа.

Найда, деспот-варвар, не мог смириться с мыслью о том, что он, повелитель сотен рабынь, выполняющих по его приказу самые позорные задания, отныне должен лично мне прислуживать.

– Что за птица эта женщина, – спрашивал он, – если никто, кроме начальства, не имеет права входить в ее камеру?

Из-за этого его отношение ко мне стало невообразимо грубым. Но все это мало меня трогало. Моими чувствами владело одно желание – бежать. Однако что я могла сделать, запертая в надежно охраняемой тюрьме, не зная ее плана и настроения ее стражей? Куда и к кому мне обратиться? Меня окружали одни враги либо люди, на которых не следовало полагаться. Довериться было некому.

Однажды днем ко мне в окно постучали и на нитке спустился клочок бумаги. Я смогла дотянуться до бумажки через открытое окно. Это была записка от одного политзаключенного в мужском отделении, в которой говорилось о том, что известно властям, кто их проинформировал, кого арестовали и кто еще на свободе. Сверху раздался голос. Именно в это время сменялись часовые, и мы смогли поговорить.

– Если вы хотите отправить ответ, я сумею его получить.

Я спросила, кто говорит. Мне ответили:

– Я напишу подробнее.

На следующий день ко мне снова спустилась записка на ниточке. Я забыла длинную и сложную кавказскую фамилию узника на верхнем этаже, но помню, что он представился как офицер из хорошей семьи, которого арестовали после случайной ссоры с командиром. Его собирались сослать в Сибирь, но он планировал бежать и вернуться в Россию после перехода через «холмы», как заключенные называли Уральские горы.

– Что ж, – храбро сказала я ему, – вы переправите меня обратно в Россию, если меня сошлют в Сибирь?

– Конечно, – ответил он.

«Ладно, – подумала я про себя. – Хоть какая-то возможность. О будущем почти ничего не известно. Меня могут продержать здесь год или больше, но нельзя выпускать этого человека из виду».

Установив мою личность, власти надеялись найти доказательства моей преступной деятельности. В декабре меня вызвали в управление и, укутав в огромную шубу, посадили в повозку. Перед нами, в такой же повозке, ехали Мейкинг и молодой заместитель прокурора. Дорога была такая разбитая, что они продвигались очень медленно. От толчков у меня заболела спина, но после тюремной вони я радовалась, что снова дышу свежим воздухом.

Сперва меня повезли в Белозерье – в дом, который я посещала. Очевидно, городская и сельская полиция уже проводила следствие, но не нашла никаких следов нарушения закона. Меня показали селянам, после чего спросили их, не вела ли я с ними запрещенных разговоров. Женщины начали рыдать. Пожилой жандарм запугал их, сказав, что я приехала их обвинять. Когда же они увидели, что он пытается обнаружить мои преступления и что я молчу, они приободрились, и расследование закончилось ничем.

Тогда мы отправились в Смелу. Старик и его семья отзывались обо мне очень дружелюбно. Больше там не нашли никого, кто бы знал меня, и на следующий день мы уехали.

Затем жандармов сбила со следа линия, которую Владимир Мокриевич для каких-то своих целей нарисовал на карте синим карандашом. Мы приехали в деревню, где я никогда не была. Не зная, что делать, начальство согнало все население в поле. Посреди поля был поставлен стул, на который посадили меня. Крестьянам приказали рассмотреть меня. Они вглядывались, пожимали плечами и говорили, что не знают, кто я такая. Тогда жандармы решили, что синяя линия проведена нарочно, чтобы запутать непосвященных. После нескольких дней пути по немыслимым дорогам они очень устали и вынуждены были обратиться ко мне за помощью.

– Очевидно, эта линия не была вашим маршрутом, – сказал мне прокурор. – Она очень длинная, и мы целый месяц будем ездить от деревни к деревне. Дорога ужасная, и очень холодно. Но мы обязаны посетить все места на этой линии, если только вы не заявите, что не были в них.

– Я не была в этих местах, – сказала я.

– Вы должны написать это. Иначе ваше заявление не будет ничего значить.

Я подумала о том, как неприятны крестьянам допросы и контакты с начальством, от которого они не ждут ничего хорошего. Молча терпеть всю несправедливость этой процедуры было для меня сущим мучением, так как мне не позволяли говорить, а любые показания превратно толковались и причиняли мне только вред. Поэтому взяла перо, написала: «Я не посещала мест, отмеченных синим карандашом», и подписалась.

Чиновники с облегчением вздохнули. Воспользовавшись их благодушным настроением, я спросила:

– Какой приговор мне грозит?

– От двух до четырех лет каторжных работ, – вежливо ответил помощник прокурора, и на этом разговор кончился.

По пути назад в Киев я неожиданно вспомнила, что снова встречусь с Найдой. Грубость этого угрюмого негодяя была для меня пыткой. Доселе меня с народом связывали исключительно дружелюбные, добрые отношения, и жестокость Найды действовала на меня сильнее, чем холод и голод. Я страдала от одной мысли о том, что снова его увижу и снова окажусь в его власти. Пока меня бросало в повозке из стороны в сторону, я страстно молилась: «Господи, забери от меня Найду! Сделай так, чтобы он ушел из тюрьмы! А если это нельзя устроить, тогда пусть он умрет! О Боже, если бы он умер… Я не могу его больше видеть, не могу, не могу…»

Когда мы приближались к городу, я отчаянно молилась о смерти Найды. К воротам тюрьмы мы подъехали ночью, в темноте. Меня отвели в маленькую комнату, едва освещенную масляной лампой. Я ничего не могла разглядеть. Заспанный человек велел кому-то привести смотрителя женского отделения. Я почувствовала себя скорее мертвой, чем живой, когда подумала: «Сейчас придет Найда. Что мне делать?»

– Кого мне позвать? – переспросил тот, кого посылали за смотрителем.

– Смотрителя женского отделения – Иванова.

– Разве его зовут Иванов? – спросила я.

– Конечно. Ведь Найда умер.

У меня перед глазами все поплыло. Я не могла поверить, что правильно расслышала, но не осмеливалась переспрашивать. Я ждала в страшном возбуждении. Четверть часа показались длинными, как целый день или как тревожная, ужасная ночь.

Наконец явился молодой светловолосый солдат с глуповатым лицом.

– Отведи ее в одиночную камеру, – распорядился заспанный человек и открыл передо мной дверь.

Я летела как на крыльях. Мне хотелось обратиться к новому смотрителю с приветствиями, но я сдержалась и только старалась рассмотреть его получше. Он казался глуповатым, но не испорченным. Очевидно, ему не хватало уверенности в себе.

«В любом случае, – подумала я, – хуже быть не может, и не исключено, что будет лучше. Он глуп, но не зол и не груб».

На следующий день я внимательно следила, как он ведет себя с женщинами, и увидела, что он не может справиться с ними. Коридор был полон шума и криков, как на базаре. Женщины стучали и требовали отпереть двери. Иванов бегал от одной общей камеры к другой; сначала он выпустил кого-то из одной камеры, потом запер другую, вызвав возмущение, которое не мог утихомирить. Женщины прекрасно понимали, что тюремщик им попался слабый и неопытный. После жестокого режима Найды эти жалкие рабыни чувствовали, что стали хозяевами ситуации, и старались все перевернуть вверх дном. Каждый день я ожидала, что тюремщика сменят, так как ото дня ко дню Иванов все больше терял голову, потел, вздыхал, но не становился умнее. На пятый день разгорелся неописуемый скандал. Я слышала крики, ругань и плач. Неожиданно по коридору пробежал окровавленный Иванов. За ним гнались женщины. Одна из них била Иванова по голове его связкой огромных тюремных ключей. Из его ран лилась кровь.

«Как это глупо! – подумала я. – Они снова получат кого-нибудь вроде Найды, и для них опять начнутся несчастья».

В течение пяти дней своей службы Иванов не обращал на меня внимания. У него не было на это времени. Он приносил мне воду, хлеб или обед, а затем убегал. Женщины непрерывно кричали на него. Утихомирить их было невозможно. Одолевавшие их яростные, бурные страсти не находили выхода. Когда же крышку на мгновение подняли, кипящая вода выплеснулась наружу и все залила.

Благородная девушка-штундистка сидела в своем углу и беззвучно молилась. Однажды в ужасе она прошептала через глазок моей двери:

– Они безумны, безумны! Бог отверг их души. Они не желают слушать слово Божиие.

Глава 8

В сущевской полицейской части, 1874–1875 годы

Иванова сместили. Кто пришел на его место, я не помню. Прокурор Жихарев (впоследствии он стал сенатором) прибыл в тюрьму с ревизией. В разговоре со мной он выразил удивление тем, что «интеллигентная женщина» отказывается давать показания.

Через несколько дней сообщили, что меня переведут в другое место. После поездки по железной дороге в третьем классе с двумя жандармами я оказалась в маленькой камере в одном из московских полицейских участков. Каменный пол камеры был неровным – ноги узников, непрерывно ходивших от стены к стене, оставили в нем глубокие выемки. Все было покрыто грязью. На кровати лежал старый соломенный матрас.

В Киеве у меня забрали тюремную одежду и вернули одну из двух смен белья. Вторая осталась где-то вместе с мешком. Получить мешок назад мне не удавалось. В то время правительство выдавало заключенным в полицейских участках лишь 20 копеек на питание. По прибытии в Москву я потребовала у прокуроров и жандармов свой мешок. К моему изумлению, мешок и мои скудные пожитки мне вернули немедленно. Денег у меня не было, но я не хотела беспокоить друзей и родственников. Я предпочитала переносить несчастья в одиночку, хоть и знала, что всегда найдутся люди, готовые помочь мне. Крепкое здоровье и самый пристальный интерес к планам на будущее помогали мне без труда выдержать почти все материальные тяготы, хотя к грязи и паразитам я так и не смогла привыкнуть.

После перевода в Москву я впервые получила от своих добрых родителей письмо и с тех пор непрерывно переписывалась с ними 16 лет вплоть до их смерти. Мои братья и сестры никогда не оставляли меня без помощи, хотя это мешало их карьере. Власти откровенно говорили им, что, имея в сестрах Брешковскую, они могут не ждать повышения.

Московские чиновники, зная, что суровое обращение никак не сказывается на моем настроении, оказались более уступчивыми. Они не отказывали мне в бане и не запрещали переписку. Вероятно, об этом позаботился Данилевский – помощник прокурора. По отношению к заключенным он был самым достойным человеком из всех, каких я когда-либо встречала. Его действительно интересовало, что стало причиной открытой борьбы молодежи с правительством, и он очень тщательно выяснял прошлое политических заключенных. Когда он допрашивал меня, я воспользовалась возможностью и вкратце рассказала ему о подавлении любых попыток устроить школы в Мглинском уезде, о гонениях на сотрудников земств и о полном крахе всех учрежденных нами учебных заведений. Этим ограничились мои показания. За все три года, пока я ждала суда, меня больше не беспокоили допросами. Власти считали меня закоренелой преступницей, неспособной к раскаянию.

Данилевский и полковник Новицкий[26] (будущий гроза Киева) посетили полицейский участок и ужаснулись при виде той камеры, в которой меня содержали. Они приказали, чтобы меня перевели в Сущевскую полицейскую часть. Там я получила большую, светлую камеру с двумя окнами, выходившими на обычно пустынный плац. Он заполнялся дважды в неделю, когда у здания части в длинную очередь выстраивались проститутки, явившиеся на медицинское обследование. Среди них попадались и очень элегантные женщины, и не столь нарядные, а замыкали процессию толпы женщин в лохмотьях и даже просто полуголых. В конце очереди стоял городовой с шашкой. К дверям один за другим подкатывали экипажи, из них выходили молодые, изысканно одетые женщины и шли в просторный кабинет врача. Я впервые наблюдала это жуткое зрелище и поначалу не понимала, что оно значит, но жандармы мне объяснили. Экипажи меня не слишком печалили, но колонны простых крестьянок вызывали у меня желание кричать и рыдать. Увидев их впервые, я не могла успокоиться и целый день ходила от стены к стене. Я и сейчас как наяву вижу этих полуголых жалких женщин и полицейского, подгоняющего их шашкой. Почти семь месяцев, пока меня не отправили в Санкт-Петербург, приходилось наблюдать это унижение одних человеческих существ другими. Подобные впечатления остаются с тобой навсегда.

В Сущевской полицейской части я видела и другое любопытное зрелище. Одновременно со мной там содержалась под арестом мать Митрофания.[27] Она была настоятельницей одного монастыря, находившегося под высоким покровительством. Эта хитрая и алчная женщина основала банк, собрала сотни тысяч рублей и зашла в своих спекуляциях так далеко, что правительство было вынуждено начать следствие. Я увидела мать Мирофанию в маленьком садике на дворе участка, в который нас выводили на прогулку, – чрезвычайно дородную монахиню, сидевшую в плетеной беседке. Ее окружали молодые послушницы, которые привезли ей огромную рыбину в закрытом судке. Они низко кланялись и просили ее благословения. Лицо Митрофании было жирным и имело восковой оттенок. У нее были черные, пронзительные глаза. Ее облик не вызывал ни сочувствия, ни уважения.

Дело Митрофании было столь же скандальным, как и дело Овсянникова, который поджигал государственные мельницы, чтобы увеличить свое состояние, которое исчислялось миллионами. Тот же самый Савицкий, с которым я встречалась в Киеве, хвалился своей проницательностью, которая помогла ему обнаружить секретную переписку матери-настоятельницы. Она подкупила тюремщика и передала через него письмо. Тот принес письмо прокурору, который наградил его золотым рублем и приказал и дальше брать письма от этой женщины, приносить их для просмотра, а затем доставлять адресатам. Митрофанию приговорили к ссылке, но вскоре помиловали, после чего она уединенно жила в одном из южных монастырей.

Пребывание в Сущевской части оставило у меня еще одно яркое впечатление. Однажды на прогулке в саду я услышала красивый голос с верхнего этажа здания, поющий русскую народную песню. Все окна были открыты, так как в доме шел ремонт. Я застыла на месте. Жандарм-конвоир удивленно посмотрел на меня. Голос тек могучей, звонкой рекой. Он был гораздо лучше, чем у оперных певцов, которых я слышала в Петербурге. Я спросила у жандарма, кто это поет. Он указал на открытое окно, и я увидела подвешенную к потолку доску, а на ней – маляра. Я прекрасно видела, что именно он поет, но не могла поверить глазам. Никогда больше – ни прежде, ни впоследствии – я не слышала такого красивого голоса. Жандарм улыбнулся:

– Если бы вы слышали, как поют в моей деревне! Одно удовольствие. В городе так петь не умеют.

К моему огорчению, прогулка продолжалась только 15 минут, а из своей камеры я ничего не слышала.

Я имела возможность читать и много рисовала. Жандармское управление присылало мне хорошие книги. Я наслаждалась «Легендами веков» и «Историей галлов» Виктора Гюго. Я всецело соглашалась с Чернышевским в его «Эстетических отношениях искусства к действительности». Еще у меня имелась большая книга, выпущенная в память о некоем важном событии. В ней было много превосходных статей, в одной из которых я прочла такие слова: «Нет более сладостного удовольствия в мире, чем любовь высокоразвитой женщины». Даже тогда меня несколько удивила такая идея, а после того, как я убедилась, что при выборе спутницы жизни мужчины поступают ровно наоборот, я пришла к мнению, что этот автор придерживался весьма неортодоксальных убеждений. Он был известным писателем, но, к сожалению, я забыла его имя.

Мне разрешали покупать карандаши и бумагу. На большом столе в моей комнате лежали сделанные по памяти карандашные наброски из быта тех тюрем, в которых я бывала. Кроме того, у меня было несколько прекрасных книг на разных языках. Никогда впоследствии мне не удавалось так разнообразить свои занятия, как во время заключения в полицейской части. Власти словно старались искупить жестокий режим, которому я подвергалась в южных тюрьмах.

Однако мой облик не изменился. На мне по-прежнему была старая ситцевая юбка, крестьянская рубашка с высоким воротничком и длинными рукавами, старые башмаки и больше ничего. Я была довольна своим простым костюмом. Привыкнув к народной одежде, я не хотела ей изменять.

Надежда на быстрое рассмотрение моего дела в суде становилась все более и более призрачной. Предварительное следствие никак не заканчивалось. Шли аресты соучастников и сочувствующих, вызывались свидетели. Однажды Данилевский пришел ко мне в камеру – как обычно, в компании Новицкого – и объяснил, почему расследование идет так долго.

– В это дело уже вовлечено более двух тысяч человек, – сказал он. – Многих из них мы отпустили, но осталось тоже немало. Один только Ковалик заставил нас помучиться – мы целый год не могли приступить к рассмотрению его дела. Однажды летом он успел посетить 32 губернии. Какая поразительная энергия! И повсюду он организовал группы революционной молодежи. Вести следствие быстрее никак не получается.

– Богатый для вас урожай, – сказала я.

– Ну, – ответил он, – я чувствую себя гончей, которая идет по следу и не может остановиться, пока не поймает зверя. А после того как преступник оказывается в тюрьме, мне становится не по себе. Я не могу заснуть по ночам.

– Как ужасно развивать в себе инстинкты гончей, – заметила я.

Мои слова заставили прокурора почувствовать себя неуютно, но не произвели никакого эффекта на полковника, для которого собственное гуманное и вежливое поведение служило источником самолюбования.

Мне доводилось переживать очень горькие мгновения всякий раз, как я узнавала, что кто-то из арестованных слишком распускал язык, и это приводило к дальнейшим арестам. Одно из подобных предательств меня так расстроило – тем более что этот товарищ получил большую часть своих сведений от меня, – что я не спала три ночи. День и ночь я ходила из угла в угол, и у меня выпали почти все мои красивые, густые волосы. Когда я прикасалась к ним руками, они вываливались целыми пригоршнями. Я смотрела на них с безразличием, словно они принадлежали не мне. Нет большего мучения, чем чувство вины. В данном случае мои подозрения оказались напрасными, так как эти откровения не имели никаких последствий, но до тех пор, пока мне это стало известно, я столько страдала, что, вероятно, никогда не испытывала таких мук ни до, ни после.

Со времени моего ареста прошел почти год. Жандармы уже привыкли к моему пребыванию в участке, но не теряли бдительности на случай неожиданных визитов начальства. Особенно их ужасало рвение молодого офицера Кемпе, которого они ненавидели и каждый день ругали за глаза.

Однажды жандарм передал мне записку, сказав, что это от девушки из соседней камеры – она очень несчастна и ждет ответа. Моей соседкой оказалась совсем молоденькая девушка, Лукашевич-Осипова. Она писала, что полна нетерпения и сомнений. Мы обменялись несколькими откровенными письмами. Несколько дней спустя я услышала дикие, пронзительные крики и окликнула дежурного часового:

– Что случилось? Кто кричит?

– Девушка сошла с ума, – ответил он. – Мы уже доложили.

Бедняжка кричала весь день и всю ночь. На следующее утро ее отвезли в сумасшедший дом. К счастью, она вскоре вылечилась. Ее забрал под свое поручительство отец, и больше она не принимала никакого участия в нашем процессе.

Записки от меня к Лукашевич и обратно часовой носил бесплатно, из жалости к девушке, но обычно его приходилось подкупать. Он забрал у меня и Марии Филипповны Ковалик все, что у нас было, в обмен на позволение зайти ей на несколько секунд в мою камеру. За несколько приемов я отдала ему 20 рублей, а Мария свои золотые часы с цепочкой, но, несмотря на это, не успела сказать мне ни слова. Часовой был не только алчен, но и труслив. Открывая мою дверь, он дрожал как осиновый лист. Как только Мария вбежала в камеру и бросилась на пол рядом с моей кроватью, он начал шипеть:

– Живо, живо! Часовые идут! Скорее!

Тут же он сам вошел в камеру и стал уводить ее силой. Она ушла, хотя до смены часовых оставалось еще пять минут. Правда, он шел на большой риск. Если бы Кемпе узнал об этом, жандарма отправили бы на каторгу. Но если он не желал рисковать, то нечего было и соглашаться.

Другой жандарм был человеком иного типа. Он сочувствовал нам как «политическим заключенным» и не боялся говорить с нами в присутствии товарищей. Однако я по своей инициативе никогда не просила никого из тюремщиков помогать мне. Однажды этот молодой человек сказал:

– Слушайте, вы любите народ и желаете ему добра. Но ни вы, ни кто-либо вроде вас никогда не сможет ему ничего объяснить. А вот когда я вернусь к себе в деревню, люди будут слушать меня и поверят моим словам.

После этого он встал в позу оратора и начал декламировать песню про Стеньку Разина. С каждой строчкой он возбуждался все сильнее. Его глаза горели, к щекам прилила кровь. У него был облик героя. Ни разу не запнувшись, он прочел длинное стихотворение до конца. Дикция у него была превосходная.

– Где вы это выучили? – спросила я.

– Мне рассказал заключенный, – ответил он. – Я знаю много других стихов.

Однажды в присутствии молодого жандарма Мария Филипповна передала мне одно из своих длинных писем. Когда он сказал ей, что это противозаконно, второй жандарм раздраженно проворчал:

– Это не твое дело. Я здесь старший.

Впоследствии этот молодой рыцарь вступил в еще более тесные отношения с московскими заключенными. Он носил им письма и оказывал всевозможные услуги. Его поймали и судили в Петербурге на «Процессе пятидесяти» в 1876 г. Не помню, какой ему вынесли приговор.

Еще среди жандармов был дружелюбный малороссиянин, хваставшийся тем, что малороссиян охотно берут в жандармы из-за их вежливости.

– Малороссиянин всегда скажет «вы», – говорил он, – а великоросс говорит «ты». Они грубияны, и их суды несправедливы. Они приговорят тебя к каторге за то, что ты сломал маленький хрупкий замочек. Разве это справедливо?

Он действительно был чрезвычайно вежливым и дружелюбным. Я очень любила те дни, когда он дежурил. Но среди жандармов попадались и крайне коварные люди. Один из них, очень скромного и робкого облика, по вечерам часто стоял у «глазка» в моей двери, заверяя меня в своем сочувствии нашему делу. Он говорил, что хочет завязать тесные связи с «политическими» и войти в их организацию для того, чтобы знать, как отличить настоящих подпольщиков.

– Если бы я знал ваши знаки, – заявлял он, – то мог бы легко отличить революционеров от других людей и многое для них сделать.

Однако от моих попыток получить от него информацию он уклонялся.

Этот хитрый жандарм не мог понять, что духовные отношения приводят к появлению духовного родства, и поэтому люди, находящиеся на одном этическом уровне, узнают друг друга без каких-либо специальных знаков. Та эпоха была особенно благоприятна для такого духовного взаимопризнания. В революционную организацию вступали лишь те, кто чувствовал себя готовым заплатить за свою отвагу, вступая в открытый бой с тысячеголовым драконом, у которого постоянно отрастали новые клыки и когти.

Правительство считало нас преступниками и не стеснялось в выражениях, выставляя нас, социалистов-революционеров, отъявленными негодяями. Старая «интеллигенция» принимала нас за безумцев. Народные массы не понимали наших поступков и были неспособны постичь истину. За границей, где наше движение было известно лишь по официальным сообщениям, также не вникали в реальную причину наших бед и поступки революционеров приписывались умственному расстройству отдельных личностей. Подобные представления существовали в Америке до 1885 г., когда Джордж Кеннан посетил в Сибири ссыльных.

Но это непонимание меня не беспокоило. Начиная борьбу с деспотизмом, я знала, что его сила, с одной стороны, основана на невежестве масс, а с другой – на эгоистичных предрассудках правящего класса. Я знала, что нам придется бороться не только с физической силой, но и с силами невежества и эгоизма. Поэтому я никогда не испытывала разочарования. Еще будучи ребенком, я узнала из биографий великих людей, что стремление к высоким идеалам всегда ведет к жестоким наказаниям. Теперь же мой разум был полностью занят мыслями о жертвах, которые мне еще придется принести на алтарь нашего идеалистического движения, и о том, как вернуть себе свободу.

Глава 9

Дом предварительного заключения, 1875 год

В сентябре 1875 г. меня перевели в Петербург, в тогдашнюю новейшую тюрьму – Дом предварительного заключения. Эта только что построенная тюрьма была гордостью властей. Ее поразительное устройство и современные приспособления требовали наличия соответствующего персонала. Смотрителем женского отделения была молодая и изящная вдова доктора Борейши, известного врача и филантропа. Под ее началом находился штат смотрительниц, происходивших из известных семей. Многие были княгинями или вдовами генералов. Были среди них и девушки, обучавшиеся в институтах. Они носили форму, и от них требовали вежливости, гуманности и добросовестности; но когда меня доставили туда, я выглядела как оборванная крестьянка, и они обращались со мной соответственно.

Когда меня обыскивали в первый раз, главная смотрительница с беспокойством следила за действиями Григорьевой, напыщенной старой генеральской вдовы, непрерывно повторяя: «Смотрите повсюду, смотрите повсюду». Очевидно, она боялась забыть советы опытных детективов и, поскольку считала меня простой крестьянкой, не считала нужным придерживаться условностей. К моей большой радости, мне выдали арестантскую одежду. Моя юбка совершенно истлела, а в одной рубашке было слишком холодно.

Пока шли эти предварительные процедуры, я молчала и даже впоследствии не пыталась изменить представлений тюремщиц обо мне. Вскоре они сами обнаружили, что имеют дело с образованной личностью, и начали обращаться ко мне на «вы», хотя по-прежнему относились ко мне свысока. Меня интересовало их поведение по отношению к представителю низшего класса. Если бы я не числилась в их списках как «политическая», вероятно, со мной бы обращались еще менее вежливо.

– Зачем вы наполняете ванну доверху? – говорила одна из смотрительниц. – С вас достаточно.

– Днем в кровати лежат только лентяи. У вас же есть табурет.

– Вы хотите что-то купить? Зачем? Вы же получаете обед и чай.

Так мне постоянно выговаривала княгиня Мышецкая. Она была вдова, но не очень старая, и ненавидела свою начальницу, более молодую и нетитулованную. Однако после того, как я начала получать и посылать письма, тюремные дамы смутились и, чтобы сгладить впечатление от своей прежней грубости, стали со мной очень вежливы. Я же всегда проявляла вежливость к другим людям, как меня научили еще в детстве. Другой моей неизменной привычкой было вознаграждать незнакомых людей за любую услугу. В Доме предварительного заключения я обходилась без излишеств, чтобы иметь возможность ежедневно покупать два фунта шоколада для смотрительниц. Мне не хотелось быть в долгу перед людьми, которые мне не нравились. Кроме того, тюремный персонал получал очень маленькое жалованье.

Крохотные камеры «предварилки» страшно утомляли заключенных, так как их длина составляла лишь пять коротких шагов в длину, три в ширину и четыре аршина в высоту. Это были просто коробки, и находиться в них по нескольку лет или даже месяцев было безусловно вредно для здоровья. В них не хватало воздуха. Окна располагались высоко, стекла были грязными, а двойные рамы никогда не открывались. В моей камере имелись железные стол и табурет, которые не сдвигались с места. Табурет был всегда холодным и чересчур высоким; даже у рослого человека ноги не доставали бы до пола. Железные края табурета больно впивались в тело, и в этом напряженном положении ноги очень быстро уставали и часто затекали, причиняя жестокие мучения. Естественно, я вытягивалась на узкой кровати, когда читала. Тюрьма освещалась газом, и его открытый огонь больно резал глаза. В моей камере было еще мрачнее из-за черного асфальтового пола и темно-серых стен. Здесь имелись все необходимые удобства для находящегося в одиночном заключении: рукомойник с раковиной, ватерклозет, газовая лампа и паровое отопление. Трубы отопления проходили сверху вниз через все пять этажей и превосходно передавали звуки. Мы могли стучать по ним наперстком или карандашом, и нас слышали на всех пяти этажах.

С двумя соседними камерами было легко сообщаться менее очевидным методом, чем перестукивание по трубе. Моя кровать с одной стороны соединялась с кроватью в соседней камере железными прутьями, которые проходили через стену. С другой стороны стол и табурет аналогичным образом соединялись со стеной и табуретом в смежной камере. Поэтому, лежа на кровати или сидя за столом, я могла свободно переговариваться с тем или иным соседом. В первые три месяца мы перестукивались осторожно, чтобы не попасться смотрительницам, которые нередко следили за нами через «глазок» в двери. Однако с каждым днем мы перестукивались все свободнее, и вскоре это стало общепринятым обычаем. Стучали мы руками, ногами или какими-нибудь предметами в камере по подоконнику, по стене, по сиденью клозета, чтобы стук звучал по-другому, так как порой перестукивалась вся тюрьма, и похожие звуки было трудно отличить.

Однажды, вернувшись с прогулки, я застала в своей секции страшное возбуждение, как будто все звери, все птицы, все насекомые устроили кошачий концерт, чтобы выгнать своего врага из леса. Сперва я не поняла, что это значит, и спросила сопровождавшую меня смотрительницу, что происходит.

– А вы не догадываетесь? Эту музыку вы устраиваете нам каждый день, с утра до ночи. Вам это кажется ужасным? Тогда подумайте о нас. Мы вынуждены ее слушать весь день.

В моем отделении находилось 37 женщин, занимавшихся революционной пропагандой в 36 губерниях. Нас держали в строгом одиночном заключении, и никто, даже начальство, не мог нам сказать, когда это кончится.

– Мы стараемся ускорить дело, – говорил один из следователей, – но работы постоянно прибавляется. Происходит много новых арестов, появляются новые свидетели…

Кроме того, заводились новые, отдельные дела, так как наше массовое хождение «в народ» возбуждало умы лучшей части молодежи. Следуя нашему примеру, независимые революционные группы создавались по всей России. Жандармы и прокуроры в своем рвении старались связать каждого нового арестованного с огромным заговором, так как это обещало множество наград и повышений. Многих из этих юных обвиняемых держали в провинциальных тюрьмах, в которых сохранялись порядки XVII века, к тому же эти тюрьмы плохо финансировались и имели жестокое и глупое начальство. Подобные условия были достаточно тяжелы для взрослых и становились почти невыносимыми для неопытной молодежи, не сведущей даже в самых элементарных правах, соблюдения которых она могла бы требовать. Арестованные голодали, их покрывали вши, они не получали прогулок и даже были лишены права переписываться с родственникам. Кроме того, их подвергали непрерывным допросам и карали за отказ давать показания.

Более зрелые революционеры порой переносили эти испытания не моргнув глазом, но для молодых людей длительное заключение, как правило, имело фатальные последствия. Самые молодые нередко заболевали тифом или чахоткой и умирали или сходили с ума.

Я всегда считала, что знакомство с жизнью и серьезный опыт являются важнейшими условиями для разумной и полезной общественной работы. Чем больше я училась, тем яснее понимала, сколько нужно знаний и опыта, чтобы с пользой служить обществу и избегать провалов и разочарований; поэтому я никогда не боялась старости. Напротив, мне всегда не терпелось постареть в душе, то есть набраться опыта, и теперь (в возрасте 74 лет) могу засвидетельствовать, что никогда прежде я не была столь тверда в своих убеждениях и не понимала жизнь во всей ее полноте. Правда, с тех пор, как мне исполнилось пятьдесят, я всегда была уверена в верности своего подхода к любым начинаниям, но лишь последние годы жизни дали мне возможность проверить свои убеждения и укрепиться в них. Я поняла, что самая хитрая и запутанная наука – это наука о человеке. Если даже такие несложные предметы, как камни, растения и насекомые, требуют длительного и упорного исследования, чтобы хотя бы приблизительно разобраться в их природе, то сколько же надо приложить усилий, чтобы изучить сложность и многообразие всех обстоятельств в постоянно развивающемся человеческом обществе! Историческая эволюция определяет облик не только групп людей, но и отдельных личностей. Крестьянин, которого я знала крепостным, был не тем крестьянином, каким он стал после освобождения. Он – не тот крестьянин, каких я видела в 1896 г., когда вернулась после 22 лет ссылки. После 1905 г. он еще раз изменился.

В течение последних 60–70 лет «либералы» менялись столько же раз, сколько и крестьяне. Они превратились из мягкотелых гуманистов в твердых реалистов. Они окрепли. То же самое можно сказать о наших революционерах. Их чистый идеализм сильно пострадал от ограниченных, эгоистичных и порой недостойных мотивов; расширяя свою революционную программу, они в то же время шли на уступки предрассудкам и побуждениям масс. Даже социалисты осознали невозможность немедленного воплощения всех своих учений.

Пребывание в Доме предварительного заключения оказалось для меня более радостным по сравнению с предыдущими тюрьмами. Я общалась с соратницами – обычно путем перестукивания, хотя с некоторыми из них даже вела переписку. Таким образом я узнавала вести из внешнего мира, так как многим из них разрешались свидания и встречи с друзьями. Нам дозволяли читать хорошие книги и журналы, а я даже получила разрешение шить. Я делала кукол и чепчики и отправляла их в Луговец для раздачи крестьянским детям.

Большинство узников стойко переносили заключение. В целом они пребывали в добром здравии, хотя некоторые страдали от галлюцинаций и истерики.

Глава 10

Мои товарищи по дому предварительного заключения, 1875–1876 годы

В 1875–1876 гг. режим в «предварилке» был жестким. Нас содержали исключительно в камерах-одиночках, наказывали за перестукивание и постоянно за нами следили. Однако эти ограничения не влияли сколько-нибудь серьезно на наше здоровье и разум. Некоторым женщинам нездоровилось, но подобные случаи были редки и не угнетали нас.

Напротив, в мужском отделении болезни и смерти начались уже в первый год заключения и с течением времени распространялись все сильнее. Тюремную жизнь женщины переносят легче вследствие их более гуманного отношения друг к другу. Они следят друг за другом и делают все, что в их силах, чтобы чуть-чуть облегчить жестокое одиночество. Они делятся пищей, деньгами и одеждой. Нам разрешалось оставаться в своей одежде, хотя я предпочитала носить арестантскую одежду, чем тратить деньги на костюм. Нам позволяли пересылать из камеры в камеру вещи, хотя при этом они подвергались досмотру.

Нас было 37 женщин в возрасте от 17 до 32 лет. Я была самая старшая, хотя Софья Александровна Лешерн фон Герцфельд, вероятно, была моей ровесницей. Некоторые молодые узницы поражали меня своей необычайной силой воли, самообладанием и четким осознанием своего достоинства и ответственности за взятый на себя долг.

Самый типичный пример этих качеств представляла собой Варвара Ивановна Ваховская. Ее арестовали в 16-летнем возрасте, и все годы до суда она провела в строгом одиночном заключении. Мать умерла, когда она была ребенком, и воспитывал ее отец – богатый помещик в Подольской губернии. Она была единственной дочерью, и ее сильно баловали. Она закончила школу в очень раннем возрасте и отправилась в Швейцарию продолжать обучение. Там присоединилась к группе Бакунина, Сажина и их сторонников. Она отличалась большим умом и быстро поняла суть их учений. Варвара принимала участие в оживленных дискуссиях «бакунистов» и «лавровцев», привлекая внимание русских студентов и преподавателей в Швейцарии. Она отличалась не только умом, но и красотой. У нее было привлекательное, хотя серьезное лицо. За ее оживленными и нередко шутливыми речами скрывались четкие и хорошо обоснованные мнения. Она всегда изысканно одевалась – платья присылал ей отец. Маленькая, но хорошо сложенная, она ходила размеренными шагами, сохраняя величественную осанку, по каменной дорожке в нашем крохотном дворике. Стоя на раковине и держась за окно, я с восхищением наблюдала за ней. Мне не нравились в ней лишь ее довольно нарядные платья, составлявшие резкий контраст с поношенной одеждой остальных узниц, так как я никогда не одобряла увлечение нарядами у людей, преданных более высоким, духовным идеалам. Наконец, я написала ей об этом. Милая Варвара пристыдила меня своим ответом. «Вы действительно полагаете, – писала она, – что я вырасту дурочкой из-за того, что ношу платье, присланное мне отцом? Нет. Я слишком уверена в силе своего ума, чтобы бояться, что его испортит пурпурное платье». Позже она со смехом говорила: «Мое платье скомпрометировало меня в глазах товарищей. Я получила из-за него изрядный нагоняй».

В этом вопросе большую роль играло ее раннее окружение. Привыкнув с детства к роскоши, она не придавала ей значения, и для нее все платья – и красивые, и простые – были одинаковы. Позже, выйдя замуж за Анатолия Осиповича Осмоловского и тем самым став независимой от отца, она не обращала внимания на одежду и думала о себе лишь после того, как были удовлетворены все нужды окружающих.

Сидя в «предварилке», Варвара была прелестна как цветущая роза. Неудивительно, что наши мужчины мечтали покорить ее, и, как только начался процесс, она оказалась засыпана записками с предложениями руки и сердца от лучших мужчин из нашей группы. Тогда ей было 20 лет. Она не хотела выходить замуж и отклоняла все пылкие предложения.

Я знаю все это, потому что к концу нашего заключения стала ее доверенным лицом. Я одобряла ее отказы, поскольку она попала в тюрьму почти ребенком и по неопытности вряд ли могла разобраться в своих чувствах.

Когда ее четырехлетнее заключение закончилось, отец забрал Варвару домой. Перед отъездом она пришла с нами повидаться. Похоже, ее смущала гигантская свита, приставленная к ней отцом. Он планировал вывести свою красавицу дочь в свет, а она была слишком умна, чтобы спорить с ним по этому поводу. Он был стариком, измученным тревогой за судьбу единственной дочери, и она хотела терпеливо дождаться того момента, когда сумеет устроить жизнь по собственному желанию, не причинив никому горя.

Позже, заведя хозяйство и став матерью большой семьи, она никогда не оставалась безразлична к окружающей жизни. Кроме того, даже через десятки лет она сохраняла непоколебимую любовь к своим соратникам. В ее доме мы всегда могли найти пристанище, место, где можно было решить различные конспиративные вопросы.

Еще одним юным и прекрасным существом была Вера Павловна Рогачева, урожденная Карпова. У нее было золотое сердце, но беспокойный ум. Ей только-только исполнилось семнадцать, она была коренастой, черноглазой и круглолицей девушкой. Она заключила фиктивный брак, чтобы избавиться от власти недоброго и деспотичного отца. Дмитрий Рогачев, ставший для нее освободителем, был артиллеристом и известным революционным пропагандистом. Сразу же после заключения брака они расстались и лишь много лет спустя совершенно случайно встретились, когда одновременно ехали в Сибирь: Дмитрий – отбывать каторгу на Каре после заключения в Харьковском централе, а Вера сопровождала своего настоящего мужа Свитыка на Кару. Именно Свитык так ярко описывал страдания политических заключенных в центральных каторжных тюрьмах.

Вера была столь энергична, обладала столь вулканическим темпераментом, что буквально заполняла собой любое место, где находилась. Она очень живо все ощущала и была совершенно неспособна сдерживать свои чувства и побуждения. Всегда ревностно следуя высоким идеалам, она постоянно сталкивалась с препятствиями и поэтому неизменно пребывала в возбуждении или благородном негодовании. Нетрудно представить себе, какие ужасные лишения терпела эта страстная и любящая душа, обреченная на многолетнее пребывание в едва освещенной камере-одиночке. Сейчас я укоряю себя за то, что плохо понимала ее состояние, которое находило такое бурное выражение в криках и рыданиях. В такие моменты смотрительницы бросались к ее двери, звали фельдшера и пытались успокоить Веру. Ее истерические припадки нередко передавались в другие камеры, и по всей тюрьме звучали крики женщин, чьи силы и терпение подошли к концу.

После одного из таких случаев я написала Вере, предупреждая ее, что эти припадки вредно действуют на ее товарищей и что она разрушает свою нервную систему. Возможно, я поступила слишком сурово, но мое письмо произвело на Веру отрезвляющий эффект, и после этого, а также в течение процесса она вела себя образцово. Вера была прекрасной девушкой и только из-за возбудимости и недостатка самообладания порой становилась мучением для тех из нас, кто сохранял сдержанность. В начале суда она хотела участвовать в нашем протесте, но мы убедили ее не делать этого, так как ожидали, что наша демонстрация навлечет на нас репрессии и наказания, и считали, что Вера вполне может быть оправдана, так как против нее имелось очень мало улик. Однако она все-таки не избежала ссылки. Ее отправили в какое-то отдаленное место, кажется на Урале, а оттуда перевели вместе с мужем – Свитыком – в Сибирь.

Прошло много лет, прежде чем я снова встретила неистовую, но милую Веру. Это случилось в 1891 г., в Иркутске. Я увидела ее среди малолетних детей и рядом с мужем, который не всегда вел себя так, как подобает примерному главе семьи. Сама же Вера сохранила и свой вулканический характер, и свою откровенность, и верность.

Наша встреча произошла холодным осенним утром. Колокола иркутских церквей сзывали людей на заупокойную службу по императору Александру III, который только что умер.[28] Вера как раз вернулась из бани. Увидев меня, она заявила, что рада избавлению России от тирана, и неожиданно сообщила, что идет в собор – полюбоваться, как начальство изображает комедию горя и преданности. Я знала, что она в последнее время страдает от ревматизма, и заклинала ее не выходить на ветер после жаркой бани, но она не слушала моих увещеваний. На следующий день она слегла и больше уже не вставала. Она скончалась после двух месяцев ужасных страданий.

Кроме того, с нами была высокая, худощавая Тушинская – женщина уже в зрелом возрасте, всецело преданная революционному делу. Она совсем недавно присоединилась к кружку Войнаральского. Провинциалка, как и я, она еще никогда не работала в общественных организациях. Она много и прилежно читала, с умом выбирая книги.

Тушинской я обязана визитами Пашкова,[29] видного штундиста, который проводил в Петербурге собрания для желающих изучать Новый Завет. Тюремщики доверяли ему и разрешали посещать камеры политических заключенных. Тушинская отправила его ко мне.

Это был высокий старый человек с глазами навыкате. Он немедленно начал читать мне проповедь. Я терпеливо слушала его около получаса, а затем спросила старика, почему он не проповедует в Зимнем дворце, где, вероятно, не знают Евангелие. Я сказала, что мы, попавшие в тюрьму в результате борьбы с несправедливостью, своими делами уже доказали свою любовь к человечеству. Когда наш разговор закончился, я сказала смотрительнице, что больше не хочу видеть Пашкова. Однако он вернулся через три дня. Я снова немного послушала его, после чего еще раз попросила его идти в Зимний дворец, сказав, что мы, узники, и так руководствуемся в своей жизни всем лучшим, что есть в Евангелии. Он стал обвинять нас в коварных методах. Это меня рассердило. Я резко заговорила с ним, сильно его смутив. Он пожал мне руку, повторяя: «Вы близки к Христу, вы близки к Христу», и выбежал из камеры. Больше я его не видела. Я бы не удивилась, узнав, что он имеет какое-то отношение к той ненависти, которую всегда испытывали ко мне власти.

Позже Пашков забрал из тюрьмы Тушинскую и Клавдию Блавдзевич под свое поручительство. Однако они пробыли у него лишь несколько месяцев, после чего их снова арестовали в связи с интересным побегом Ковалика и Войнаральского.[30] Так как эти двое были выдающимися революционерами, то оставшиеся на свободе товарищи провели тщательную подготовку к их побегу. Ковалик и Войнаральский успешно вырвались из тюрьмы, но почти сразу же были снова арестованы, и эта неудача привела к аресту Рогачева, Мачтета, Клена, Тушинской и других.

Мне жаль, что практически все участники этого дела уже скончались, так как подробности этого хитроумного побега следует сохранить для истории. Вероятно, кто-то был подкуплен, так как двери камер запирались тремя разными ключами – один хранился у младших смотрителей, другой – у старших, а третий – у начальника тюрьмы.

В результате этого побега мы, женщины, были лишены многого из того, что нам раньше дозволялось. Газ теперь перекрывали в девять вечера. Нам пришлось бы проводить длинные зимние ночи в абсолютной тьме, если бы не разрешение покупать свечи за свои деньги. Раньше нам разрешались новые журналы и частые свидания с родственниками. Теперь нам отказали в этих и многих других маленьких послаблениях. Мы удивлялись, так как в то время ничего не знали о побеге. Услышав о нем впоследствии, мы сожалели о его неудаче – ведь хотя наших героев не судили за попытку бегства, так как они еще не были осуждены, мы знали, что это будет отмечено в бумагах и станет основанием для новых строгостей.

Тем временем наши ряды прибавлялись. Из провинции привезли многих, вовлеченных в наше дело, и многих других, арестованных в связи с другими делами. Почти все одиночные камеры были заполнены «политическими».

Однажды я узнала, что в камере надо мной появилась новая обитательница. Я постучала по трубе, и мне ответили: «Якимова, из Вятки». Это была 19-летняя Анна Васильевна Якимова,[31] известная в «Народной воле» как Кобозева, а также как Баска.

Среди смотрительниц в то время попадались образованные девушки, которые не могли оставаться простыми наблюдателями нашей тюремной жизни и постепенно лично заинтересовались нашими делами. Наша тесная дружба располагала их в нашу пользу, и самые образованные из них сочувствовали нам и содействовали нашим усилиям помогать друг другу. Я осведомилась у одной из них о здоровье Якимовой и узнала, что та нездорова – покрыта нарывами и, судя по всему, получает недостаточное питание, но не отчаивается. Позже сама Якимова рассказала мне, что она здорова, но провела год в Вятской тюрьме без свиданий, без денег, без посылок из дома, живя на тюремном супе и черном хлебе, что, вероятно, стало причиной анемии. Я перестукивалась с ней очень мало. Одиночество не угнетало меня, и к тому же я так и не научилась бегло переговариваться посредством перестукивания. Но все, что я слышала от Якимовой, создавало у меня впечатление сильной, решительной личности, способной легко и отважно переносить все опасности и затруднения. Для Маши Коленкиной, которая вместе со мной ходила «в народ», слова «это надо сделать» являлись продуманным и глубоко прочувствованным приказом; но те же слова в устах Анны Якимовой представлялись частью ее психологического наследия – ей не нужно было объяснять для себя их смысл. Она была как скала, непоколебимая среди бурь. В то же самое время она представляла собой чувствительную, тонкую и гордую натуру. Она не блистала. Ее достоинства становились наиболее заметны, когда требовался бесстрашный и хладнокровный человек для работы с опаснейшей взрывчаткой. Позже она работала с Кибальчичем как его постоянный помощник. Товарищи называли ее «хранительницей динамита».

Якимова была дочерью священника и выросла в вятских лесах под суровой властью деспотичного отца. Она училась в Вятской епархиальной гимназии, где входила в кружок молодых девушек, читавших серьезные книги и обсуждавших социальные вопросы. Она с большой похвалой отзывалась об одной из своих учительниц – Анне Дмитриевне Кувшинской, впоследствии Чарушиной, которая помогала девушкам в их умственном развитии. Эта дама, также дочь вятского священника, уже больше года сидела в той же самой тюрьме за участие в петербургском кружке Чайковского.

Из Вятки происходило много выдающихся революционеров. Оттуда родом были такие личности, украсившие нашу галерею героев, как Чайковский, Чарушин, Халтурин[32] и многие другие известные деятели из организационной, террористической и просветительской секций. В их число входил, например, Петр Александрович Голубев, посвятивший всю свою жизнь просвещению народа, который искренне любил братской любовью.

Во время революции 1905 г. из Вятки снова вышли целые семьи борцов за народное дело. Трое братьев Макушиных из Хободска и их сестры преданно выступали на стороне освободителей русского народа, не только в России, но и после ссылки в Сибирь и в эмиграции.

Пермская губерния также славится своими благородными гражданами, Архангельская – меньше, а Олонецкая – еще меньше. Было бы ошибкой полагать, что эти энергичные и настойчивые люди не влияли на течение истории, ведь легко заметить, что развитие масс тесно связано с присутствием среди них выдающихся групп или отдельных личностей. Значение подготовки и обучения очевидно, а такую работу может сделать только сильный, умелый человек, имеющий задатки вождя. Я по своему опыту знаю, что те места, где велась пропаганда, внесли свой вклад в революцию, а где такая работа не велась, ничего не происходило. Хотя, как часто говорится, лучшим учителем человека является жизнь во всей ее сложности, первое место следует все же отдать самому человеку. Все остальное является просто условиями, в которых он работает, – приносящими либо пользу, либо вред. Окружение может помогать либо мешать, однако человек способен в значительной степени подняться над окружением и управлять им. Если бы у нас было больше людей высокого ума и возвышенных нравственных стремлений, человечество очень быстро перешло бы на тот этап духовного развития, на котором люди не испытывают взаимного страха, а доверяют друг другу.

Сидя в одиночной камере, скрытно перестукиваясь или обмениваясь записками на клочках бумаги, я узнала, как тщательно приходится выбирать слова, чтобы не ввести товарища в заблуждение, тем самым становясь причиной отчаяния или недоразумений. Кроме того, я всегда с подозрением относилась к «голубям», которые носили записки. Молодые люди, а иногда и не очень молодые, хранили записки до тех пор, пока их не находили при обыске, поскольку слова сочувствия от товарища оставались бесценными даже на кусочке бумаги.

Монотонность одиночного заключения медленно подтачивает силы любого узника. Всем пяти его чувствам недостает пищи, а кроме того, он испытывает духовный голод. Его глаза видят только серые стены клетки, его уши слышат только щелчки ключей в замках. Безвкусная и порой вредная тюремная еда умертвляет его аппетит, а душная, зловонная атмосфера притупляет его обоняние. Даже его осязание отмирает из-за нехватки нормального движения и свежего воздуха. Его одолевают сонливость и апатия. Он читает и пишет, но его внимание рассеивается, и он не в силах сосредоточиться. Он с трудом откликается на призывы из внешнего мира и отдается на волю воображения. Перед его глазами проходят воспоминания и воображаемые картины. Он фантазирует, строит многочисленные планы, идет от одного успеха к другому до тех пор, пока в один несчастный день воображение не покидает его. Он снова и снова пытается оживить свою фантазию, утешаясь мыслью, что через минуту-другую колесо опять завертится и унесет его прочь из ненавистной клетки на свободу. Но его надежды тщетны, воображение умерло, его глаза снова видят только серые стены, а уши слышат лишь мертвую тишину ночи. Его мозг отключается. Ночь и день он лежит на кровати. На его истощенном теле появляются язвы; он почти не ест и с трудом встает, чтобы обменять одну непрочитанную книгу на другую, которая тоже останется непрочитанной.

Затем в один прекрасный день в двери камеры открывается окошечко, и в него протягивают письмо – простое письмо, уже прочитанное цензором. Может быть, оно из Луговца, написанное матерью, да и отец прибавил несколько слов. Иногда что-нибудь приписывают его братья. Из Луговца! Какое чудо! Значит, Луговец еще существует! Его обитатели живы! Колесо опять крутится. Одна картина сменяется другой и третьей. Узник снова далеко от тюрьмы и удивляется, когда смотритель открывает дверь и вызывает его на прогулку.

Прогулка? Ведь он уже гуляет по чудесным садам и разговаривает с умными людьми! Он идет со смотрителем, но и парк, и люди, и интересные беседы остаются при нем.

В тюрьме каждая крошечная новость, каждый намек на новость приобретают крайне преувеличенное значение. Как луна, поднимаясь в пустыне над горизонтом, кажется огромной, так и всякое событие, радостное либо печальное, лишенное линейки, которой можно измерить его масштаб, также раздувается, заполняя крохотное пространство тюремного мира, и поднимает узника к небесам либо совершенно закрывает от него свет жизни, вынуждая к самоубийству. Заключенный становится чрезвычайно чувствительным и впечатлительным; с ним следует обращаться с величайшей осторожностью.

Глава 11

Петропавловская крепость, 1876–1877 годы

Снова настал сентябрь. Полицейские участки и Третье отделение были набиты людьми, арестованными за пропаганду среди фабричных рабочих. Готовился большой «Процесс пятидесяти», а расследование по нашему делу все еще продолжалось. Находились новые участники заговора, велся розыск дополнительных свидетелей. В ответ на наши настойчивые расспросы прокуроры пожимали плечами. Юные героини томились, но никто не терял отваги. Никто, кроме двух или трех, лишь случайно вовлеченных в дело, не просил о помиловании и не выражал раскаяния. Для этих случайных узниц настало трудное время. Они избегали нас, чтобы их не обвинили в связях с нами, а на воле друзей у них не было.

Власти решили перевести часть заключенных в Петропавловскую крепость, чтобы освободить место для «пятидесяти». Мы узнали об этом от смотрителей и поэтому не удивились, когда во дворе под нашими окнами загрохотали колеса экипажей. В первую партию входило около пятидесяти человек, затем настала и наша очередь. Вероятно, первыми забирали тех, кому хотели обеспечить безопасность, затем тех, кто отказался давать показания, и наконец, тех, кто уже дал показания.

Я была рада, что удалось познакомиться с условиями заключения в крепости. Когда меня доставили туда, в Трубецком бастионе уже находились многие мои товарищи обоих полов. Были заняты все 70 камер на обоих этажах.

Такая скученность и сама обстановка больших, но грязных и тесных камер весьма способствовали созданию системы связи, получившей большое распространение. Кровати, столы и табуреты, сделанные из дерева, можно было передвигать. Мы подтаскивали стол к окну, ставили на него табурет, после чего стучали по железным прутьям карандашом, книгой или осколком стекла. Обладатели громкого голоса даже могли переговариваться друг с другом. Смотрители и часовые сперва страшно перепугались. Подобного скандала Петропавловка еще не видела. После того как здесь содержались декабристы, стены были обиты войлоком и бумажными обоями. Часовые следили за нами через глазки и бегали от камеры к камере, открывая двери, умоляя и угрожая. Поскольку это не произвело на нас впечатления, они обратились к смотрителю, вместе с ним врывались к нам в камеры и отбирали все, с помощью чего можно было стучать. Мебель вернули на место, а нам пригрозили заключением в карцере и даже «в таком месте, где вы не проживете и месяца». Как только они ушли, мы снова придвинули столы к окнам и продолжили перестукиваться, пользуясь всеми мелкими предметами, которые сумели спрятать. У меня была детская удочка с намагниченным концом, которыми дети ловят жестяных рыбок и лебедей. Я нашла ее в толстой книге, которую мне выдали в крепостной библиотеке, и спрятала за войлоком на стене.

Начальство не сумело прекратить перестукивание, так как наша группа была храброй и сплоченной. Кроме того, я думаю, что на второй день за нами следили уже не так пристально, так как все мы либо уже были допрошены, либо хранили полное молчание.

Таким образом мы провели целый год. Нас переводили из камеры в камеру, чтобы оторвать от друзей, но это вело лишь к тому, что создавались новые дружеские связи и изобретались новые способы сообщения. Молодой Шамарин научил своих соседей переговариваться через грубые рупоры, свернутые из бумаги. Благодаря этому методу разговоры через окна были слышны только часовым снаружи; они докладывали жандармам, но те не могли ничего поделать.

Днем мы переговаривались через окна, а по вечерам играли в шахматы. И любители, и знатоки стучали каблуками по полу, что было слышно в соседних камерах, и таким образом сообщали своим противникам ходы воображаемых фигур.

Сергей Филиппович Ковалик, увлеченный шахматист, сумел увлечь этой игрой весь бастион. Он был очень умным человеком и легко распутывал самые сложные комбинации. Он много читал и занимался несколькими науками, хотя научная репутация его совершенно не интересовала. Его разговоры с товарищами были полны шуток и беззлобной иронии. Он всегда с юмором говорил о себе и отличался живостью и доброжелательностью в отношениях к другим. Товарищи любили его как брата. Его способность легко и жизнерадостно переносить неудобства жизни подпольщика укрепляла волю окружающих. Много лет спустя в разговорах о нем его товарищи пересказывали бесчисленные шутки Ковалика и случаи из его жизни. Тяжелый труд, долгая ссылка на берегах Ледовитого океана преждевременно исчерпали силы этого прекрасного человека. Он на три года моложе меня, но часто болеет и уже состарился, хотя мог бы жить до ста лет, оставаясь в полном расцвете сил, если бы не был сыном жестокой России.

Моя камера находилась на верхнем этаже Трубецкого бастиона, вероятно со стороны Невы, так как я часто слышала, как за стеной плещется вода. Кроме того, до меня доносился перезвон курантов. Я часто кормила голубей – когда окна были открыты, они в огромном количестве залетали в пространство между двойными рамами. В то время нам давали и белый, и черный хлеб. Я не съедала весь хлеб и поэтому скатывала шарики из мякиша и бросала их голубям. Один из них вызывал у меня сильное отвращение. Он был самым маленьким, очень страшным и с чудовищным клювом. Он грубо расталкивал остальных, шипя, как змея, и бросался туда-сюда так грозно, что распугивал остальных голубей, хотя их было пятнадцать и каждый из них вдвое превышал его размерами. Такая наглость с одной стороны и трусость с другой вызывали у меня негодование. Присутствие этого голубя всегда портило все кормление. Когда я пыталась прогнать его, он только шипел и целился мне в лицо. Иногда птицы залетали в камеру. Часовые сообщали об этом жандармам, которые выгоняли голубей и ворчали, что я зря трачу хлеб; но я все равно продолжала кормить птиц.

Кроме того, часовые докладывали, что с номером N что-то неладно. Они видели, как я прыгаю по камере, изображая балет, и решили, что я сошла с ума. Жандармы смотрели в глазок и говорили часовым, что все в порядке – номер N всегда танцует. Недостаток движения всегда плохо сказывался на моем здоровье. В «предварилке», где камеры имели в ширину не более полутора метров, я прыгала и топала ногами на одном месте. Здесь же я выучилась русским народным танцам. Смотрители тоже сначала испугались, но потом перестали волноваться.

Именно благодаря этим танцам меня узнала соседка слева – Софья Александровна Лешерн фон Герцфельд – и простучала мне приветствие. С того момента и началась наша дружба, такая же непоколебимая, как сама Софья Александровна. Нашу дружбу навсегда скрепила ее ревностная и неизменная преданность революционному делу. Она была настоящей твердыней нравственности, и мне очень жаль, что осталось так мало воспоминаний о ней и так мало современников, которые могли бы рассказать о ней правду.

Тогда Софья находилась в расцвете сил. Она была очень добра ко мне. Мы обе отличались жизнерадостностью и не замечали лишений, тем более что в крепости мы питались лучше, чем где-либо еще. Здесь было множество книг на разных языках, и Красный Крест постоянно снабжал нас новыми. В одном из старых журналов нашлось зашифрованное сообщение о том, что в Алексеевском равелине[33] содержится Нечаев, что его пытались отравить и он отказывается есть. Очевидно, книги передавались из равелина в равелин и жандармы не заметили шифровки.

Мы все много читали, но все равно томились от безделья. В то время нам не дозволялось писать и заниматься рукоделием. К счастью для нас с Софьей, рядом с нами находился Ковалик. Он целыми днями переговаривался с соседями и искал друзей на расстоянии пяти – десяти камер, расспрашивая всех их обитателей. Таким образом он знал, что происходит во всем равелине, и знакомил всех нас с новостями. Жандармы выучили наш шифр, и для тайных переговоров пришлось изобрести новый. У Софьи Александровны имелся секретный шифр, с помощью которого она переговаривалась с другим соседом. Сергей предупредил ее, что, какой бы шифр она ни придумала, он все равно сможет его прочесть. Она очень негодовала, когда однажды утром ее вызвали на связь и вели с ней долгий разговор, а потом выяснилось, что все это время она говорила с Сергеем. Возможно, эта шутка не отличалась особой деликатностью, но и злобы в ней не было. Ковалик всегда был очень благожелателен к друзьям, особенно к женщинам.

Наши разговоры не ограничивались только сплетнями. Мы обсуждали протест против уже выданного нам обвинительного акта. Это сочинение прокурора Желиховского было смехотворным, сплошь состоя из ошибок, клеветы и инсинуаций. Мы все понимали, что сенаторы и представители сословий, назначенные правительством, не собираются судить нас честно, а просто-напросто хотят добиться подтверждения уже готовых обвинений в том, что кучка глупых, малообразованных людей вообразила себя способной разрушить весь порядок в Российской империи и бесстыдно пыталась совратить крестьян и рабочих. Из этого предлагалось сделать вывод, что подсудимые испорчены до глубины души и заслуживают самых суровых наказаний.

В этом труде прокурора не содержалось ничего, кроме желания обесчестить и унизить нас в глазах общества. В документе не говорилось ни слова о причинах, которые привели к хождению «в народ». Обвинительный акт развязно подавал нашу деятельность как курьезный эпизод из российской жизни, который, по мнению прокурора, явственно демонстрировал все безрассудство и вред попыток изменить естественный ход вещей в таком благоустроенном государстве, как Российская империя, в правление такого милостивого монарха, как Александр II.

Желиховский не упоминал, что движение «кучки» молодых людей в 36 губерниях так серьезно испугало правительство, что царь был готов даровать конституцию, чтобы избежать революции снизу, однако его переубедили советники, не желавшие расставаться с властью, позволявшей им вовсю потворствовать своим капризам и порокам. Желиховский, вероятно, не понимал, что мы заложили фундамент движения, в котором примут участие огромные массы людей. Несмотря на крайне узкий кругозор образованной части русского народа, несмотря на варварское притеснение всех, пытающихся нести свет и знания в массы, было очевидно, что непосредственный контакт этих молодых людей с крестьянами и рабочими раз и навсегда создал основу для широкого революционно-социалистического движения.

Во время нашего заключения продолжался энергичный поиск новых способов и средств войти в контакт с народными массами в городе и деревне. Молодые люди рассеялись по всей России, создавая центры и отделения для связи. Целые районы мечтали о конкретных делах, и наша юная интеллигенция принимала участие во всех попытках сбросить невыносимый гнет властей. Киевский «Черный передел» не только встревожил правящие классы, но и произвел глубокое впечатление на народное сознание. Даже много лет спустя после подавления чигиринских бунтов малороссияне помнили имя Стефановича и лелеяли надежду возобновить борьбу за землю и свободу, когда вернется их вождь.[34]

Еще одна организация возникла на Урале, в самой гуще угнетенных фабричных рабочих. Участники этого заговора отбывали срок вместе с нами.

В Одессе также состоялся большой «рабочий процесс». Здесь судили 50 рабочих вместе с их вождем Заславским. Они вели революционную и террористическую деятельность, которая будоражила не только Одессу, но и Петербург.

Наши студенты из Цюриха – мужчины и женщины – работали на фабриках, и многие из них попали в тюрьму вслед за нами. Перед судом сенаторов в Петербурге предстали многочисленные независимые группы. Они были приговорены к административной ссылке либо на север России, либо в самые отдаленные уголки Сибири и к лишению гражданских прав.

Таким образом, была проделана серьезная работа, и тысячи людей усвоили урок. Как только одно поколение революционеров попадало в тюрьму, на его место тут же вставало другое. Пробудившиеся люди стремились принять участие в движении. Молодежь благоговейно следила за судьбой старших братьев и сестер, горя нетерпением разделить с ними труды и страдания.

Наши прокуроры не замечали всего этого и не желали вдаваться в суть дела. Даже умнейший среди них, Кони,[35] уже ставший вождем всех юристов, не понимал причин нашей деятельности и ее неизбежных результатов. Он даже считал Желиховского одним из своих талантливых помощников, упоминая его в своих воспоминаниях как выдающегося деятеля и указывая, что именно он написал обвинительный акт на «Процессе 193-х».

Таким образом, молодежь в семидесятые годы не оставалась безучастным зрителем. Мы, старшие, уже повидавшие неприглядные стороны нашей общественной жизни и темные дни крепостничества, гордились чистым и жертвенным рвением, с которым юные сердца стремились влиться в наши ряды.

Глава 12

Подготовка к процессу, 1876–1877 годы

Наши вожди – Ковалик, Войнаральский, Рогачев, Мышкин – долго дискутировали о том, какими мы должны предстать перед судьями и как отвечать на обвинения. Последние были настолько мелочными, что вызывали лишь отвращение. Сама попытка опровергнуть их привела бы лишь к унижениям. Мы не собирались спорить с Желиховским, но хотели выступить с осуждением правительственной политики, которая вынудила мыслящую часть населения подняться против нее на вооруженную борьбу.

Этот вопрос обсуждался во всех уголках тюрьмы. Войнаральский написал конспект речи, которую собирался произнести, изобразив в ней этапы политического и экономического развития российской жизни. Его конспект был логичным, лаконичным, сдержанным. Факты говорили сами за себя. Об истоках и истории нашего движения он сам ничего не говорил, однако включил в свою речь заявление, написанное Коваликом. Ковалик заявлял, что сам он не станет говорить в суде, так как убежден, что мы в своих протестах должны придерживаться уже обговоренной формы, то есть отказываться каким бы то ни было образом признавать над собой власть суда. Он был уверен, что нам не дадут никакой возможности сказать правду, так как после первого же слова заткнут рот. Мышкин же, со своей стороны, объявил, что не желает признавать суд, но во что бы то ни стало произнесет речь, и умолял согласиться с ним. Он говорил, что его сердце полно негодования и он не может молчать. Мы решили позволить ему выступить, при условии, что он начнет свою речь с преамбулы, написанной Коваликом.

По моему мнению, речь Мышкина стала историческим событием. Россия впервые услышала живое слово правды, бесстрашно и убедительно произнесенное беспомощным узником перед лицом самодержавного правительства. Те, кто слышал эту речь, пришли в восторг. Юристы – люди передовых взглядов – единодушно заявили, что никогда не слышали ничего более восхитительного.

Находясь в крепости, все мы, кроме Андреевой, которая попала в тюрьму случайно и не принимала никакого участия в наших делах ни до заключения, ни во время него, договорились, что откажемся от участия в работе суда на том основании, что обвиняемым не позволяют свободно выступить в свою защиту и что суд в любом случае будет проводиться за закрытыми дверями и речи обвиняемых не будут опубликованы. Мы пытались уведомить о своем решении наших товарищей в Доме предварительного заключения, которые очень хотели узнать наше отношение к суду, и к своей великой радости скоро узнали по тайным каналам, что большинство наших товарищей в «предварилке» согласно с нами.

Под конец зимы сообщили, что нас будут группами вызывать в канцелярию крепости, чтобы прочесть скопившиеся сотни тысяч показаний. Свидетельств и протоколов в больших синих картонных папках набралось так много, что их привозили в крепость на телегах, как дрова. Эти документы были подобраны по географическому признаку, поэтому нас всех тоже разделили по губерниям, и лишь те из нас, кто, как Войнаральский и Ковалик, успели поработать в нескольких местах, числились сразу в нескольких группах. Число этих групп, которые в действительности составляли одну огромную всероссийскую организацию, чрезвычайно усиливало значение дела, порождая у верховных властей страх, вселяя в многочисленных мелких и крупных чиновников надежду на повышение и побуждая к политическим акциям и социалистической пропаганде тысячи молодых людей, которые до того момента искали выход своей энергии почти исключительно в попытках просвещения.

Наши визиты в канцелярию давали возможность повидаться и обменяться записками. Мы трудолюбиво начали «читать» дело группами по пять-шесть человек. Лично я не находила в этом удовольствия, поскольку видела у некоторых из товарищей, силы которых были исчерпаны страданиями, слишком много признаков нравственной неустойчивости. Смотреть на это было больно и печально. Кроме того, меня отвращало присутствие начальства, которое внимательно следило за читающими. Тем из нас, кто сохранял наибольшее безразличие, чтение доставляло удовольствие. Они ухитрялись переговариваться друг с другом безобидными жестами и обменивались записками, прикидываясь, что полностью поглощены изучением своего дела. Его читали действительно все, но очень понемногу и небрежно, поскольку во время допросов в ходе предварительного следствия уже ознакомились практически со всеми показаниями. Кроме того, мы не придавали значения суду, исход которого был предрешен. Чтение рассматривалось нами в основном как развлечение среди суровых будней тюремной жизни.

Нам обещали разрешить самим выбрать себе адвокатов. Сперва мы решили вообще от них отказаться, но вскоре стали получать от друзей на свободе намеки, что отказываться не надо, так как сами адвокаты хотят выступить против властей, но смогут сделать это, лишь защищая нас. Те же самые друзья советовали нам, кого выбрать. На наше решение повлияло и дружелюбие адвокатов, предложивших свои услуги.

У каждого адвоката оказалось по одному-два клиента, утверждавших о своей невиновности и желавших обеспечить себе реальную защиту, и ведение их дела представляло собой реальную возможность активно участвовать во всех процедурах и оказать помощь другим клиентам, даже тем, которые не желали защищаться.

Мне посоветовали обратиться к молодому и многообещающему адвокату Н. Карабчевскому. Он посещал суд в течение всеех пяти или шести месяцев, пока тот продолжался, исключительно для того, чтобы помочь мне поддерживать связь с товарищами. Карабчевский боролся за то, чтобы с нами поступили по справедливости, и исполнял свой долг с огромным терпением. Он чрезвычайно тонко и ловко вел дело Веры Павловны Рогачевой, которая жалела, что согласилась не участвовать в наших акциях протеста.

Я убеждена, что группа адвокатов, принимавшая участие в «Процессе 193-х», представляла собой квинтэссенцию благородного и гуманного понимания юриспруденции; они защищали нас, потому что осознавали всю степень жестокости и бесчестности, с которой обращались с нами. Они своими глазами видели, сколько благородных молодых людей либо погибло, либо было навсегда искалечено вследствие безжалостных амбиций бюрократов, рвавшихся к наградам К чести этих адвокатов надо сказать, что они не жалели слов, описывая действия «правосудия».

Мы широко использовали подкуп. Жандармские офицеры в обмен на взятки разрешали свидания; но что это были за свидания! Сколько горя, радости, слез и надежд они нам приносили! Каждое из них вызывало живейший интерес всей тюрьмы, так как без этих свиданий мы были бы совершенно отрезаны от мира. Даже если такая возможность предоставлялась двум-трем из семидесяти узников, все остальные могли благодаря им узнать что-нибудь интересное о революционной работе и общественной жизни.

Нужно сказать несколько слов о наших «свободных» женах. Они близко к сердцу принимали благосостояние всей тюрьмы, получали от своих мужей сведения о том, кому из нас что требуется, и с помощью Красного Креста делали для нас закупки. Мы изобретали фиктивных невест, сестер и кузин любых степеней родства. Чтобы получить разрешение отправлять нам посылки, им пришлось проходить через массу формальностей, но они никогда не отступались и в итоге добивались требуемого.

В большой комнате свиданий при тюрьме сидело множество посетителей, ожидая своей очереди. Здесь можно было увидеть плачущих матерей и бледных, с покрасневшими глазами, молодых жен. Отцы и братья приходили редко. Еще более редкими были визиты мужей – в основном из-за того, что практически все мужья сидели в тюрьме вместе с женами. Однако большинство заключенных не состояло в браке, и поэтому приходилось придумывать себе женихов и невест.

В течение тех четырех лет, что мы, участники «Процесса 193-х», сидели в тюрьме, Красный Крест проделал колоссальную работу. Он действовал под руководством сестер Корниловых – Любови Ивановны Сердюковой и Александры Ивановны (после того как она была отпущена под поручительство). Им помогала Софья Перовская, которую тоже отпустили под поручительство, а позже Вера Николаевна Фигнер[36] и другие замечательные девушки. Им удавалось посещать все тюрьмы и доставать деньги, одежду и книги для своих беспомощных друзей. Кроме того, на помощь нам издалека приходили крестьянки, в том числе и мать Мышкина. Мне не хватит слов, чтобы описать всю ту пользу, что она нам принесла, и ее бесстрашие в отношениях со властями. Организация Красного Креста действовала безукоризненно. Все, в чем имелась нужда, фиксировалось, а оставшиеся на свободе товарищи участвовали в работе организации или вносили деньги. Например, несколько групп молодых девушек шили одежду для заключенных и для сибирских ссыльных.

Снова наступил сентябрь, который стал для меня фатальным месяцем. Много раз в жизни он приносил мне важные перемены, либо к лучшему, либо к худшему. На этот раз перемена состояла в возвращении в Дом предварительного заключения. Приближался суд, и обвиняемых собрали в одно здание. Однажды темной ночью мы услышали звук подъезжающего экипажа, а на следующее утро из всех окон неслось: «Нас переводят!» Каждую ночь из зловещей крепости скрытно увозили по нескольку человек.

Расставание с товарищами было очень мучительным. Никто не знал, чья очередь настанет завтра. Мы не ожидали милости, считая, что наш протест навлечет на нас суровое наказание. «Как грустно! Гнездо разрушено», – говорил из своего окна Ковалик. И это было самым тревожным. Ковалик, всегда спокойный и жизнерадостный, неожиданно погрустнел, а его соседа, на которого он больше всего полагался, тоже увезли.

Глава 13

Дом предварительного заключения, 1877–1878 годы

Мы все снова оказались в «предварилке» в одиночных камерах. Были среди нас и новички, которых ранее выпустили под поручительство. На суд вызвали и посадили под стражу Желябова, Волкенштейн[37] и некоторых других. В заключении снова оказалась Александра Ивановна Корнилова. Судить должны были и Софью Перовскую, хотя она оставалась на свободе.

В «предварилке» мы обнаружили большие перемены к лучшему. Очевидно, во время «Процесса пятидесяти» связь между заключенными сравнительно облегчилась, поскольку они постоянно переходили туда-сюда и могли обмениваться записками. Кроме того, после окончания предварительного следствия арестованные считались безвредными и их не так строго охраняли.

Связь между нами стала легче еще и благодаря тому, что один человек обнаружил, что может из своей камеры переговариваться с десятью другими камерами на всех пяти этажах. Сточные трубы от ватерклозетов проходили через все эти камеры, и, когда в унитазе было пусто, десять заключенных одновременно могли слышать того, кто говорит. Такое общение называлось «клубом». Однажды я была крайне удивлена, когда смотрительница открыла мою дверь и спросила:

– Вы будете вступать в клуб?

– Что?

– Вы хотите вступить в клуб?

– Какой клуб?

Она объяснила.

– Конечно, – сказала я. – Но разве это возможно?

Она дала мне подробные указания и выдала мне палку с обернутой вокруг нее тряпкой. Я поблагодарила ее, с помощью тряпки избавилась от воды и громко объявила свое имя. Оказалось, что мой клуб состоит исключительно из «наших людей». Тут же последовали приветствия и вопросы. Нам, прибывшим из крепости, рассказывать было почти не о чем, однако у обитателей «предварилки» новостям не было конца. В тюрьме процветала литературная деятельность. Все зачитывались превосходной толстой книгой под названием «Отчаянное положение», опровергающей обвинения, предъявленные Желябову. Ее автором был Митрофан Муравский, или «отец Митрофан», как его называла молодежь, поскольку ему было 43 года, большую часть которых он провел в борьбе и тяжелых испытаниях. Он по-отечески любил юные души и был им верным другом и товарищем. Обладая умом, образованностью и мягким, но решительным характером, он внушал к себе большое уважение.

Прочитав толстую рукопись, состоявшую из статей и писем заключенных, в которых опровергалась вся ложь и искажения в обвинительном акте, я загорелась желанием познакомиться с отцом Митрофаном и написала ему несколько приветственных и одобрительных слов. Так началась наша тесная и нежная дружба. Мы не теряли связи друг с другом, пока его не перевели в одну из харьковских тюрем. Там мой дорогой друг и закончил свои дни, так как его здоровье было уже серьезно подорвано на каторге.

Книга «Отчаянное положение» основывалась на том, что при отсутствии чего-либо криминального или предосудительного с точки зрения человеческой морали в действиях тех, кто шел «в народ», прокурору пришлось прибегнуть к клевете и искажениям фактов, чтобы любой ценой очернить этих людей в глазах общества. Если бы он хотел придерживаться истины, то должен был изобразить нас как людей высокой нравственности и чести. Отчаянная ситуация и вынудила прокурора написать вместо обвинительного акта пасквиль.

Помимо книги Муравского, в тюрьме было написано несколько замечательных стихотворений. Сергей Синегуб, очаровательный малороссийский поэт и юморист, сочинил много стихов.

Мне очень жаль, что это литературное творчество наших товарищей никогда не издавалось и постепенно исчезает. Во время последующих обысков все рукописи были конфискованы. Те, которые удалось передать на волю, обычно попадали в руки жандармов или уничтожались товарищами в минуты опасности; правительство губило не только здоровье и жизнь своих жертв, но и творения их душ и разума.

Жизнь в «предварилке» в ожидании суда была оживленной и даже веселой. Мы готовились к своей акции протеста и старались придумать такие формулировки, которые бы убедили как можно больше людей отказаться от участия в суде. Такой бестактный протест, как, скажем, «мы не признаем вас за своих судей; мы видим в вас всего лишь слуг, рабски выполняющих приказы хозяина, и отказываемся иметь с вами какое-либо дело», наверняка привел бы лишь к более суровым приговорам. Многое зависело от характера и убеждений конкретных людей. Некоторые из тех, кто принимал лишь ограниченное участие в нашем движении, были готовы к любым формам протеста, нашлись и те, кто возражал против таких шагов, которые могли привести к более серьезному приговору. Многие соглашались с Волкенштейн, которая заявила: «Я присоединяюсь к протесту, во-первых, потому, что убеждена в его разумности, и во-вторых, чтобы увеличить число протестующих, ведь чем больше их будет, тем меньшей окажется ответственность каждого участника и тем больше повысится значение протеста».

В итоге была принята окончательная формула: каждый из нас получил право выразиться более решительно, если он так пожелает, так как многих не удовлетворяли чисто формальные основания для протеста и такие люди требовали права лично выступить в защиту своих принципов.

Те, кто был достаточно уверен в себе и знал, что опасность не заставит его отступить, спокойно относились к ситуации. Самые юные девушки проявляли мало интереса к этому вопросу – не из-за легкомыслия или готовности к слепому подчинению; просто долгий опыт тюремного заключения подтвердил, что их вожди достойны самого полного доверия.

Я в то время познакомилась с Ваничкой – девушкой, которая заняла огромное место в моей долгой жизни, сперва как дочь, а затем как сестра и друг.

– Познакомьтесь с Ваничкой, – сказали мне, когда я вернулась из крепости. – Она очень молода, но на нее можно смело положиться.

Я стала наводить справки и узнала, что ее вместе с другими людьми, печатавшими нелегальную литературу, арестовали в типографии Мышкина в Москве. Она провела девять месяцев в одном из московских полицейских участков и была выпущена под поручительство. После этого она переехала в Петербург и приняла участие в демонстрации возле Казанского собора в 1876 г.,[38] после чего ее снова приговорили к ссылке, но посадили в «предварилку», чтобы судить вместе с «193-мя». Ее товарищей по делу о демонстрации уже отправили к тому времени на каторгу или в ссылку.

Ваничка – Софья Андреевна Иванова – родилась в октябре 1856 г. Она была на 12 лет моложе меня. Местом ее рождения была Шуша, где располагался гарнизон ее отца, капитана Иванова, который женился там на девушке-грузинке. Он никогда не говорил о своих родителях, и, лишь когда он умер, его дети узнали, что те были богатыми людьми из Германии; сын ушел от них в ранней юности и вступил в армию солдатом под фамилией Иванов. Это произошло во времена Николая I. Честный, умный и хорошо образованный солдат вскоре дослужился до офицера; Софья помнила его капитаном. У него было восемь сыновей и три дочери. Сыновья один за другим поступали в кадетский корпус, а дочери обучались дома. Когда Соне было девять лет, ее отец умер. У нее осталось две сестры – одна на год старше, другая на год моложе. Братьев она помнила лучше, чем сестер, к тому же она была у них любимицей.

Она много читала дома и ясно понимала, что жизнь не ограничивается пределами офицерского кружка. Братья приезжали домой на каникулы, и от них она узнала, что девушки тоже могут учиться, работать и принимать участие в общественной деятельности. Она решила уехать с братьями; но ей было всего пятнадцать лет, и мать ее не отпустила.

Мать вскоре умерла, и сестры осиротели. Вокруг самой старшей образовался веселый кружок друзей, и она пыталась втянуть в свою жизнь Соню. Но той уже исполнилось шестнадцать, и она написала брату с просьбой помочь ей. Он заканчивал московское медицинское училище и организовал ее переезд в Москву с военным обозом, который пришел из Шуши. Молодой Иванов тем временем сдал экзамены. Он имел хорошую репутацию и зарабатывал деньги для них обоих.

Потом он заболел туберкулезом и уехал на юг лечиться. Соня осталась одна в большом городе без средств, друзей и работы; и с этого момента в ней начал развиваться истинный героизм, который помог ей преодолеть и неопытность, и невежество, и крайнюю нищету.

После того как ее брат покинул Москву, молодой девушке пришлось совершенно отказаться от мысли идти учиться, и она принялась искать работу. Она шила, но заработанных денег не хватало на пропитание. Однажды она увидела объявление, приглашающее женщин на работу в типографию Ипполита Мышкина, обратилась по объявлению и получила место. В секретном отделении типографии печатали нелегальные книги. Там работали две девушки из Архангельска по фамилии Трушакевич, некто Ермолаев, его тетка Зарудная, офицер Фетисов, его жена и прочие. Ваничка попала в эту группу. Вскоре она выяснила значение этих книг и прониклась убеждением в их пользе. Она сразу же поняла важность и опасность предприятия, несмотря на крайнюю молодость, полностью поняла свою ответственность и ни словом, ни жестом не раскрывала смысла своей работы за пределами типографии. Товарищей она не беспокоила праздными вопросами.

Так продолжалось несколько месяцев, но в конце концов саратовское отделение организации совершило ошибку. Один из его членов неосторожно отправил письмо в типографию Мышкина через тюремного смотрителя, и жандармы вышли на след подпольщиков. Из-за каких-то колебаний среди властей аресты начались не сразу, и эта отсрочка позволила молодым людям выработать единую стратегию на будущее. Они решили не отвечать на вопросы и не давать никаких показаний. Вскоре они были арестованы и размещены в разных полицейских участках. Ваничка, не чувствуя никакой тревоги, спокойно ожидала своей участи. Ее допрашивали несколько раз. Жандармы пытались убедить ее «откровенно» рассказать обо всем – кто работал в типографии, куда отправлялись печатные материалы и в каком количестве. Ее обещали немедленно освободить и избавить от следствия, если она ответит на эти вопросы. Но Ваничка утверждала лишь, что ничего не знает и ей нечего сказать. Тогда ей стали угрожать, но это не произвело на нее впечатления.

Прошло полгода. Брат Ванички вернулся. Полицейское начальство просило молодого врача убедить свою младшую сестру дать показания, чтобы ее можно было выпустить из тюрьмы. Он ответил, что она достаточно взрослая и может решать за себя. Тем не менее позднее ему позволили внести за нее залог, который помог заплатить купец Хлудов, хотя это сделали без ее ведома.

К тому времени, как Ваничку выпустили на свободу, ее брат умер. Она снова осталась в одиночестве на улицах Москвы. Но девять месяцев испытаний, размышлений и наблюдений превратили девочку во взрослую женщину.

Она начала понимать всю силу духа и немощность плоти и встала на сторону духа.

В семидесятые годы взаимоотношения между товарищами носили истинно братский характер. Простое, сердечное общение было обычным не только среди социалистической молодежи, но и среди студентов в целом. Если кто-нибудь попадал в затруднительную ситуацию на улице или в путешествии, он смотрел, нет ли рядом студента, и мог быть совершенно уверен, что получит любую помощь, в которой нуждается. В то время студенты не носили формы, но их было легко отличить по широкополым шляпам и пледам. Они были друзьями человечества, отвечали на вопросы неопытных товарищей и откликались на призывы о помощи. Такие доверительные, добросердечные отношения существовали и среди курсисток, и тот же дружеский дух проник и в тюрьмы.

Ваничка нашла полезных друзей. Поскольку вернуться в типографию она не могла, то занялась шитьем. Она уже знала нескольких революционеров из числа тех, кого отпустили под залог или освободили. Петербург в то время представлял собой центр формирования революционной рати и место, куда стекались все новости из провинции, и поэтому молодые люди обычно отправлялись туда, если хотели работать на общее дело. Кроме того, благодаря нашему большому процессу и многочисленным мелким процессам в городских тюрьмах скопилось много взрывчатого материала, который как мощный магнит привлекал заговорщиков со всей страны.

Поэтому и Ваничка отправилась в северную столицу, чтобы быть ближе к товарищам, которых уже перевели туда. После многих усилий она нашла работу в типографии. Рабочие относились к ней с уважением, но пользовались ее неопытностью, заимствуя у нее деньги «на кошку». Думая, что это шутка, она давала им столько, сколько могла, прежде чем узнала, что «на кошку» означает «без возврата».

Прежде чем закончился наш процесс, Ваничка оказалась вовлечена в другое дело, на этот раз в связи с демонстрацией в декабре 1876 г. у Казанского собора. Она находилась там со своими друзьями и восторженно приветствовала этот смелый шаг, а затем вместе со многими другими была безжалостно избита и арестована. Со спокойствием и уверенностью она стоически перенесла все муки следствия и оказалась в Доме предварительного заключения, столь же бесстрашная, как и прежде.

Вернусь чуть назад: впервые я познакомилась с этой замечательной девушкой незадолго до суда. Нам позволяли входить друг к другу в камеры, обмениваться несколькими словами и ходить на прогулки группами. Мы выбирали спутников по своему вкусу, хотя смотрители, к нашему неудовольствию, часто путали фамилии. Тогда они предложили нам самим составлять списки на каждую прогулку. Составлением списков занялась я, благодаря этому надеясь более тесно познакомиться со всеми заключенными из нашей группы и с «москвичками», как называли себя женщины, проходившие по «Процессу пятидесяти». Таким образом я встретилась с Ваничкой.

Она была высокой, стройной и гибкой. Выражение ее неправильного лица было вызывающим, а улыбка – ироничной. Шутками и смехом она более отталкивала от себя, чем привлекала; и тем не менее, мы вскоре не только близко познакомились, но и подружились. Вероятно, мы отлично дополняли друг друга. Моя пылкость и ее сдержанность составляли стабильное и гармоничное целое.

Ваничка стала для меня как дочь, и ближе ее ко мне была лишь Мария Александровна Коленкина. Сейчас, когда мне 74 года, а ей 62, она остается для меня младшей сестрой, которая заботится о своей старшей и беспокойной сестре. Так мы и заканчиваем свою жизнь, находя поддержку в нашей старинной и прекрасной дружбе.

Однажды ночью раздался звон колоколов, а в коридоре прозвучали таинственные шаги и шепот. Это был обыск. Дверь распахнулась, и в камеру ворвались чиновники в форме. За ними на пороге стояли испуганные смотрители. Нам приказали вставать. Я закуталась в одеяло, надела шлепанцы и встала рядом с трубой лицом к стене. Я не хотела показаться испуганной, но мне было тревожно, так как я только что писала о хождении «в народ». Рукопись была спрятана в щели, и увидеть ее можно было лишь лежа на полу. Один из жандармов, вошедших в мою камеру, наклонился. Я была уверена, что он заметил рукопись, но его внимание тут же привлекли бумажные пакеты на полу. Как он обрадовался, когда обнаружил, что они набиты обрывками бумаги! На каждом листе имелся список из семи имен – всякий раз в разных сочетаниях.

Хитрая старая генеральская вдова Григорьева сказала: «Это списки на прогулку». И жандармы ушли, ничего не найдя, хотя ожидали собрать богатый урожай. Они знали о нашей оживленной переписке друг с другом, о наших рукописях, ходивших внутри тюрьмы и вне ее, и о помощи, которую оказывали нам адвокаты в этом отношении; но им удалось обнаружить лишь несколько незначительных записок. Вскоре после обыска отец Митрофан писал мне: «С огорчением сообщаю, что при мне нашли ваше письмо. Взрослому человеку очень глупо поступать так безрассудно, однако в тюрьме, как ни в каком другом месте, хочется хранить письмо и перечитывать его снова и снова».

Вероятно, поймали не только его одного, а мы в своих письмах были так откровенны, что по ним легко было составить представление о наших характерах. Кроме того, жандармы могли все разузнать о нас и другими путями, так как в мужском отделении заключенные переговаривались через открытые окна, а тюремщики, стоявшие на дворе, слушали и доносили о содержании всех разговоров. Кроме того, смотрители из пустых камер могли подслушивать разговоры, ведущиеся в «клубах», и таким образом узнать самые интимные сведения. Те, кто присоединился к акции протеста – а такие составляли примерно три четверти от общего числа заключенных, – говорили вполне откровенно и ничего не боялись.

Глава 14

«Процесс 193-х», 1877–1878 годы

Процесс, насколько я помню, начался в сентябре. Мы решили явиться в суд в полном составе, чтобы ознакомиться с условиями, в которых он проходит, и иметь возможность действовать согласованно. Зал суда был маленьким, места там хватало лишь для должностных лиц и подсудимых.

Нас одного за другим вели по длинным коридорам, соединявшим Дом предварительного заключения с судом. Конвои постоянно натыкались друг на друга. Пока конвоиры подгоняли нас, мы поспешно обменивались приветствиями и вопросами.

Треть зала занимали судьи и их помощники. За сенаторами рядами сидели чиновники в форме и при регалиях. Напротив них размещалось около ста человек на скамьях. В середине располагались столы для адвокатов и свидетельское место. Налево от судей находилась «голгофа» – скамья подсудимых, окруженная барьером. Свидетельское место справа от судей было заполнено нашими женщинами.

От присутствия стольких людей кружилась голова. Мы находили тех, кого знали, и расспрашивали о незнакомых. Я впервые увидела Мышкина, Войнаральского, Рогачева, Сажина, Муравского и многих других. Женщин же я всех встречала раньше. Казалось, мы забыли, что нас привели на суд. Мы приветствовали друг друга и обменивались записками. На судей никто не обращал внимания. Поднялся гвалт. Наконец колокольчик председателя призвал к порядку, и мы замолкли.

Началась судебная процедура. Нам задавали обычные вопросы:

– Возраст?

– Двадцать лет. Арестован в шестнадцать.

Или:

– Двадцать один. В тюрьме с шестнадцати лет.

Подобные ответы раздавались часто. Все обвиняемые просидели в тюрьме не меньше четырех лет, а некоторые – например Чарушина – и все пять. Судя по ответам на вопрос о занятии, многие были учителями, но большинство – студентами. Были среди подсудимых уже практикующие студенты-медики и несколько рабочих. Некоторые называли себя революционерами, другие говорили, что у них нет определенного занятия.

Такое враждебное и презрительное отношение к юридической процедуре, изобретенной специально для политических дел, было очевидно. После суда над нечаевцами в 1871 г. правительство осознало все негативные стороны открытого суда над «политическими преступниками» и увидело, как быстро и основательно такие публичные процессы открывают образованному обществу глаза на реалии российской жизни. Например, совершенно ясно, что открытый суд над Нечаевым сыграл важную пропагандистскую роль. Газеты печатали речи прокуроров и подсудимых, и публика с жадностью читала эти отчеты, которые пробуждали у всей отзывчивой части населения сочувствие к молодежи, взявшей на себя инициативу борьбы со старым режимом.

Итак, мы не только знали заранее, что процесс будет закрытым, но и то, что даже за закрытыми дверями нам не позволят ни раскрыть причин, заставивших нас взять на себя ответственность прямого обращения к народу, ни обстоятельств, при которых это произошло, ни тех несправедливостей и злоупотреблений, с которыми мы сталкивались за годы предварительного заключения.

Мы знали, что неопытных молодых людей и простых крестьян запугали, заставив дать показания, нужные жандармам и прокурорам, что детей из сельских школ собирали и заставляли клеветать на своих учителей и, наконец, что обвинительный акт состоит из измышлений, превратных толкований и лжи, призванной дискредитировать подсудимых и все их дело.

Перед судом должно было предстать около трехсот человек, но в наличии было лишь 193. Где же остальные? Они либо умерли, либо сошли с ума. А что мы видели в зале суда, переполненном молодыми людьми? Мертвенно-бледные и зеленовато-желтые лица, одни опухшие, другие истощенные. Некоторые обвиняемые были на костылях, другие ужасно кашляли. И те, к кому приближалась смерть, жадно осматривались, словно в поисках поддержки со стороны своих здоровых товарищей.

Рядом с сенаторами сидели «представители сословий» – градоначальники, предводители дворянства или старшины той же волости. Вид у них был самый глупый, но при назначении наказаний они пытались превзойти сенаторов в суровости и требовали для всех нас каторги.

Мы не теряли мужества. Те из нас, кто находился в добром здравии, с одной стороны, глубоко сочувствовали больным и инвалидам, а с другой – испытывали счастье и гордость, когда смотрели на «голгофу» и видели там лучших представителей нашего дела. Тамвиднелся высокий, невозмутимый Ковалик и темноволосый, живой Войнаральский; высокий, изможденный мученик Муравский; красивый Мышкин; сильные, коренастые Рогачев и Сажин; Желябов, излучающий здоровье и жизнерадостность, и многие другие храбрецы.

Мы обменивались приветствиями и просили адвокатов, сидевших в промежутках между нами, передавать соседям наши слова. Председатель звонил в колокольчик, умолял, приказывал и в конце концов страшно разозлился. Но все было бесполезно. Кроме чувства презрения к властям, на нашей стороне имелось еще одно преимущество. Зал практически перешел в наши руки. Мы были гораздо многочисленнее наших врагов, их помощников и сановников, занявших места за сенаторами. Все мы говорили и шумели, всех нас занимали собственные заботы, а вовсе не заботы сенаторов. В течение первого дня едва успели огласить список подсудимых, после чего нас развели по камерам, пока судьи, оказавшись в затруднении, размышляли над вопросом: «Как нам с таким неуправляемым народом соблюдать процедуру?»

На следующий день мы узнали от адвокатов, что сенаторы в негодовании придумали способ поддерживать порядок – а именно, судить нас группами. Это решение давало многим новый, менее вызывающий предлог для отказа участвовать в работе суда, так как судьи, разделяя нас по собственному разумению на группы, нарушали закон, и юристы считали, что это достаточное основание для протеста. Протест поддержали три четверти всех подсудимых, и каждый из нас получил право привести те причины для своего отказа, какие он сочтет уместными. Мы вели многочисленные дискуссии и обменивались письмами на эту тему, благодаря чему выработали целый ряд аккуратных формулировок, различавшихся степенью осторожности и радикализма.

Нас снова вызвали в суд, и поток подсудимых опять затопил маленький зал. Второй день ушел на зачтение обвинительного акта, но никто из нас его не слушал. Нам не терпелось повидаться друг с другом и прийти к пониманию. Все мы знали, что этот день проведем вместе, а затем можем расстаться – возможно, навсегда. Колокольчик председателя звонил не умолкая. Из зала раздавались выкрики: «Клевета!», «Неправда!», «Ложь!», «Мы не хотим этого слушать!». Желиховский поспешно бормотал свой бесконечный текст. Наконец он остановился в отчаянии. Мы переговаривались не только с соседями, но и с другими скамьями и даже оборачивались спиной к судьям. Агитация за акцию протеста велась совершенно открыто. Я познакомилась с Желябовым, и он поздравил меня с успешным ведением пропаганды.

Внезапно раздался звонкий, серебряный голос, ясный и смелый, четко провозглашающий каждое слово могучего протеста. Гул моментально умолк. В наступившей тишине все обратились в слух, и даже сенаторы начали прислушиваться. Это Ипполит Мышкин объяснял им, почему он не желает слушать обвинительный акт и счел необходимым заявить протест. Даже сейчас, сорок лет спустя, я как наяву слышу его чудесный голос. Он говорил не только красиво, но как человек, обладающий властью; он обращался к судье так, как судья обычно обращается к подсудимому. В России есть только один оратор, сопоставимый с Мышкиным, – Александр Федорович Керенский. Мышкин, плебей от рождения, на себе испытал все несчастья рабской жизни простого человека, и это придавало его гневу привкус самой едкой горечи. Его прерывали, указывали на несвоевременность его протеста. С «голгофы» пытались говорить другие подсудимые, но их неизменно прерывал колокольчик.

Когда мы расстались, дело шло к вечеру. У всех нас в мыслях был только завтрашний день. Мы чувствовали, что последний день будем вместе, что из-за своего протеста снова окажемся в ненавистных одиночных камерах и не сможем больше обмениваться словами утешения и надежды. Так оно и вышло.

На третий день мы дали решительный бой. Мышкин говорил снова. Мы поддерживали его и требовали, чтобы нас судили вместе. Поднялся такой шум, что тщедушная фигурка Желиховского еще больше съежилась, став почти невидимой. Он воскликнул: «Но это же революция!» и упал в свое кресло. Мы выкрикивали свой отказ принимать участие в позорной процедуре. После этого армия заключенных устремилась по коридорам, растекаясь ручейками в камеры. На этом мое участие в процессе закончилось.

Поскольку три четверти от общего числа подсудимых отказались присутствовать на суде, в тюрьме целый день снова было многолюдно. Мы решили оспаривать правила одиночного заключения и настаивали на праве совместно ходить на прогулки, посещать друг друга в камерах, совместно читать, видеться с адвокатами и на прочих привилегиях. Причины держать нас в изоляции не было, так как мы больше не участвовали в работе суда и уже не раз говорили друг с другом. С другой стороны, эти привилегии были для нас очень важны, так как давали не только личное удовлетворение, но и возможность обсуждать дальнейшие планы.

За немногими исключениями, товарищи предлагали возобновить революционную работу после выхода на волю. Все надеялись бежать, и для нашего пылкого воображения ни каторга, ни ссылка в отдаленные места не казались препятствием. Мы назначали будущие встречи, договаривались об адресах, шифрах и способах связи. Изобретались многочисленные хитроумные способы избежать надзора и обысков, но я не собираюсь описывать их здесь на случай возможных перемен и переворотов в будущем.

Особое значение для нас имели разговоры со свободными людьми. От них мы не только узнавали, что творится в мире, но и доверяли им связь с заговорщиками, оставшимися на воле. Через них мы установили контакты с Москвой, Киевом и другими стратегически важными местами. Ко мне посетители из внешнего мира приходили редко. Однажды меня вызвали, и я, к своему удивлению, увидела Марию Александровну Коленкину, такую же худенькую и милую, как всегда. Я знала, что она в Петербурге, так как получила от нее длинное письмо, полное тоски и разочарования в крахе наших планов. Зная, что она живет на нелегальном положении с того времени, как мы встречались в последний раз, я поразилась тому, что она пришла в тюрьму как свободный посетитель. Мы с ней сумели повидаться несколько раз и обсудить важные дела.

Она и ее ближайшая подруга, Вера Засулич, решили встать на защиту прав и чести заключенных, которые подвергались оскорблениям и беззакониям. Особенно они мечтали отомстить за Боголюбова,[39] которого высекли по приказу начальника полиции Трепова, но считали, что написанное Желиховским клеветническое обвинение оскорбляет всех нас и дискредитирует все революционно-социалистическое движение. Обе девушки решили сами наказать Трепова и Желиховского, поскольку эти двое олицетворяли жестокость властей по отношению к нашей молодежной, лояльной организации. Мы тщательно обсудили этот план, хотя приходилось говорить через две проволочные сети, расстояние между которыми составляло полтора метра, а рядом постоянно ходил жандарм или смотритель. Я не собиралась разубеждать ее, так как знала, что ее сильная натура стремится к жертве и что для нее гораздо мучительнее быть пассивным свидетелем жестокостей, которые обрушиваются на наших друзей. Кроме того, я считала, что преступления неограниченного деспотизма не должны оставаться безнаказанными и мы должны за все отплатить Трепову и Желиховскому на глазах общественности, которая негодовала, но трусливо оставалась в бездействии.

План был разработан до конца, но девушки собирались дождаться окончания суда и вынесения приговора, чтобы их поступок не оказал влияния на нашу участь. Процесс продолжался пять месяцев. 24 января 1878 г. нам выдали напечатанный текст приговора. На следующий день по городу разнеслась весть, что Трепова тяжело ранила неизвестная женщина. Мое сердце трепетало. Больше никаких новостей не было. Я поняла, что план Маши (Коленкиной) провалился, и очень тревожилась за нее. Я знала, что при ее гордости эта неудача вызовет у нее глубокие страдания.

Придя в очередной раз на свидание, она рассказала мне, как все произошло. Чтобы ознакомиться с обстановкой во время приемных часов Желиховского, она несколько раз пыталась встретиться с ним по делу, но он упорно отказывался принимать ее. Тогда она пообещала его слуге 100 рублей, если он устроит их встречу. Слуга согласился. В одиннадцать утра две девушки с револьверами, спрятанными под одеждой, разошлись. Машу не пустили к Желиховскому. Вера попала к Трепову и выполнила свою миссию.

В те месяцы, пока шел суд, я переписывалась с Валерианом Осинским, жившим в Киеве. Там вопрос террора уже получил первостепенное значение. Проводить его доверили Осинскому. Зная о моем сочувственном отношении, он держал меня в курсе своих планов. Состояние вещей в России ясно свидетельствовало, что без борьбы с правительством не на жизнь, а на смерть политические проблемы решить нельзя. Правительство упорно противодействовало всем попыткам пробудить народное сознание. Находясь в Доме предварительного заключения, мы обсуждали, настало ли время для действий или еще нет. Большинство из нас безусловно отвергало идею террора, заявляя, что непосредственная работа с народом подготовит его к экономическому и политическому освобождению. Меньшинство желало отложить терроризм до того времени, когда массы смогут поддержать наши действия.

Суд проходил за закрытыми дверями, и отчеты о нем печатались в газете «Правительственный вестник». В них не попадало ни единого слова адвокатов в защиту обвиняемых. Речи и заявления подсудимых подвергались цензуре, и полностью был опубликован лишь обвинительный акт.

Нас судили группами. Тех, кто не желал идти в суд, приводили силой. Протесты приходилось заявлять по отдельности. Кое-кто из подсудимых смирился с судебной процедурой, и с ними быстро разобрались. Председатель убедил некоторых из нас остаться в зале суда и пытался их разговорить, но, если кто-либо начинал энергично выражать свое неудовольствие, его поспешно уводили.

С точки зрения судей суд шел ни шатко ни валко, так как его приходилось вести в отсутствие основных обвиняемых, которые не признавали его законности. Поэтому судьи были очень вежливы с немногими оставшимися – тех называли «католиками», чтобы отличить их от «протестантов». «Католики» отправлялись в суд по утрам и после полудня. Они сообщали нам обо всем, что там происходит. По их словам, в суде выступила почти тысяча свидетелей, в том числе множество школьников и школьниц, вызванных из провинции. Они забыли все, что происходило четыре года назад, спорили, прерывали друг друга и обвиняли всех подряд. Председатель был вынужден отпустить их, так ничего от них и не добившись. Даже взрослые свидетели многое забыли, а те, кто прежде давал показания под воздействием страха, сейчас либо сильно смягчали свои заявления, либо полностью от них отказывались.

Адвокаты ставили множество ловушек прокурорам и судьям и никогда не отказывались от возможности упрекнуть их за жестокость. Довольно много подсудимых было оправдано – в основном лишь тех, кто был болен. Еще больше обвиняемых умерло до суда, и представителей власти обвиняли в том, что они зря загубили сотню юных жизней.

Однажды в суд силой привели и усадили молодого человека. Сперва он вел себя очень вежливо и ответил на два-три вопроса, но внезапно вскочил на ноги и воскликнул:

– Не хочу даже смотреть на вас, башибузуков!

Его приказали увести. Подобные сцены повторялись часто. Когда обвиняемые были полны решимости выразить мотивы своего протеста, они начинали с того, что очень вежливо объясняли причины своих поступков, но потом взрывались и самым энергичным образом обвиняли начальство и режим. Первая часть таких речей вызывала у судей поощрительные кивки, но во время финальной вспышки они звонили в колокольчик и кричали: «Увести его!»

А вот что произошло со мной. Киевскую группу, к которой я принадлежала, судили в конце октября. Когда в моей камере появились тюремщики и жандармы, смотритель, зная, что я вхожу в число протестующих, сказал:

– Разумеется, вас придется вести силой.

Я не желала, чтобы ко мне притрагивались жандармы, и пошла сама. В суде я поднялась на «голгофу», заявила, что имею честь принадлежать к партии социалистов-революционеров, что эта партия не признает суд, и поэтому я не приму в нем участия. Свою речь я завершила словами негодования и осуждения. Председатель, с интересом слушавший начало моей речи, поспешно зазвонил в колокольчик и велел меня увести. Товарищи были впечатлены тем, как я объяснила свои мотивы, – пусть мои слова были краткими, но в них впервые прозвучало название «партия социалистов-революционеров». На предшествовавших процессах речь шла о различных «группах» и хитрые судьи говорили о них лишь как о «преступном сообществе». Более вежливые газеты называли нас организациями заговорщиков; менее вежливые трусливо окрестили нас просто «бандитами», «разбойниками», «конспираторами» и т. д. Сейчас же мы впервые заявили о себе как о партии. Это заявление еще больше расположило адвокатов в нашу пользу.

Когда настал черед московской группы, Мышкин начал свою историческую речь с упоминания о том, что он принадлежит к партии социалистов-революционеров; после окончания процесса такое название нашей политической организации подхватила вся мировая печать. Речь Мышкина издавалась много раз, но мне кажется, что никакой текст не может передать то впечатление, которое она произвела на всех слушателей. Она не только по сути своей прозвучала трубным зовом, объявившим безжалостную и бесстрашную войну с сильным и хвастливым врагом, но и голос, огласивший ее, был подобен голосу архангела Михаила.

Адвокаты – бледные, запыхавшиеся, некоторые со слезами на глазах – поспешили к нам с этой вестью. Эмоции захлестывали нас с головой. Далеко за полночь в коридорах раздавались рыдания женщин, возвращавшихся в камеры из суда. Большинство «католиков» избегало нас, но Вера Рогачева, которую мы убедили не протестовать, присоединилась к нашей группе – как всегда жестикулируя и не понижая голоса. Речь Мышкина, безусловно, еще сильнее разожгла воинственные настроения, преобладавшие в партии, и повысила ее престиж у интеллигентной части публики. Кроме того, она придала адвокатам смелости. Они начали относиться к судьям как к мерзавцам, привлекая внимание к их жестоким и неподобающим поступкам. Один адвокат даже сказал, что их жестокость превосходит всю жестокость прошлых лет, а их беззаконие превосходит беззаконие деспота. Другой заявил:

– Когда Петр Великий тысячами вешал стрельцов, он казнил уже приговоренных людей. А вы, сенаторы, отобрали жизнь у сотни здоровых молодых людей, даже не разобравшись, виновны они или нет.

Естественно, в результате адвокаты тоже попадали под подозрение, но это их не останавливало. Наоборот, они приветствовали возможность доказать свою отвагу, и во время последующего суда над Верой Засулич ее хотели защищать лучшие юристы. Я лично не была знакома с Верой, но, находясь в Доме предварительного заключения, она отправила мне записку через новую тюремную фельдшерицу, которая хорошо ее знала. Нас с ней связывала общая дружба с Марией Коленкиной, и мы не чувствовали себя чужими людьми. Вера просила моего совета, кого взять себе в адвокаты, чтобы иметь возможность правильно объяснить причины, которые заставили ее совершить свой поступок. Кроме того, ей не терпелось узнать мнение товарищей, которых отправили в крепость после суда, о ее террористическом акте. Я написала к нашим людям на воле с просьбой найти адвоката и к Муравскому в крепость, попросив его узнать мнение товарищей о поступке Веры.

Александра Ивановна Корнилова, уже выпущенная из тюрьмы, посоветовала Бордовского и Александрова. Александров, узнав об этом, сказал, что возьмется за дело только при условии, что будет вести его в одиночку. Условие было принято; речь Александрова на суде была столь блестящей и смелой и так потрясла всех, включая присяжных (Веру судили как за обычное убийство), что Засулич была оправдана.

Глава 15

Приговоренные. Литовский замок, 1878 год

Все мы ожидали суровых приговоров. Было ясно, что «чистосердечное признание» облегчило бы наказание, но такие признания были редки. Лишь немногие товарищи недостойно вели себя в этом отношении во время предварительного следствия, а на суде только двое из них не отказались от своих «признаний». Одним из них был Ларионов, бывший каторжник, а вторым – студент Низовкин. Они стояли с побледневшими лицами в конце зала, а все прочие их игнорировали.

Возможно, «католики» ожидали некоторой снисходительности, но большинству из нас предстояло отведать царского правосудия во всей его суровости. Пять месяцев трагикомедии, обвинений и обличений со стороны адвокатов ослабили позицию сенаторов. Они приговорили нас к каторге и ссылке с лишением всех гражданских прав, но потом сами подали царю просьбу изменить приговор.

Однако это прошение сперва подверглось цензуре начальника полиции, который вычеркнул имена десяти мужчин и одной женщины из списка тех, чей приговор предполагалось смягчить. Этих десятерых мужчин вернули в крепость, а женщина – я собственной персоной – осталась в Доме предварительного заключения вместе с некоторыми другими женщинами, приговоренными к ссылке.

Вера Шатилова, Софья Андреевна Иванова и я жили в одной из общих камер. В другой содержались Елена Ивановна Прушакевич и Фруза Супинская. Нам позволили видеться друг с другом, а также принимать посетителей, причем отнюдь не в одиночных камерах. Друзья, находившиеся в заключении вместе с нами, но позже отпущенные, могли приходить к нам в общую камеру, а встречи с посторонними проходили в комнате для свиданий. Кроме того, мы получили много других привилегий, благодаря чему продолжали строить свои планы.

Все мои помыслы и желания были связаны с побегом. Я хотела затеряться среди своего народа в столичных лабиринтах и вернуться в ряды революционеров. Горячая поддержка друзей – как оставшихся в тюрьме, так и находившихся на свободе – еще сильнее распаляла мои чаяния и решимость. Моя отвага не знала пределов.

Ставшая мне дочерью Мария Александровна Коленкина принимала все необходимые меры к моему побегу. Осуществить его должен был Сергей Кравчинский, тайно приехавший в Петербург, чтобы помогать некоторым из своих ближайших соратников, ожидавших приговора к каторге. Маша (Коленкина) сказала, что он приведет лошадь – лошадь доктора Веймара,[40] которая позже стала знаменитой – и в назначенный день и час будет ждать меня под окном, которое выходит на Чариевскую улицу.

Все было тщательно спланировано. Маша принесла мне напильники и длинную полосу холста вместо веревки. Вдобавок она достала несколько метров муслина для шитья, чтобы шум швейной машинки заглушал звук напильника. Кроме того, с помощью платьев и материи можно было скрыть от тюремщиков, что кто-то из нас стоит у окна.

Смотрительница находилась за запертой дверью. Она тоже шила на машинке и обычно сидела спиной к двери – вероятно, из уважения к нам.

Наши окна были забраны решетками, которые запирались специальным ключом. Добыть ключ не было возможности; поэтому пришлось перепиливать широкую дужку замка тонюсенькими напильниками, которые нам принесли в изрядном количестве. Ночь напролет мы по очереди работали – сперва напильником, а затем на швейной машинке.

Через несколько дней замок был перепилен. За ним была деревянная оконная рама с маленькими стеклами; и хотя в то время я очень похудела, необходимо было в двух местах распилить дерево и разбить стекло, чтобы я могла пролезть. Сделать это в дневное время было невозможно, и, хотя под окнами не выставляли часового, существовала серьезная опасность, что звук бьющегося стекла даже ночью привлечет внимание смотрительницы, а мы не желали быть посаженными на холодную воду, если бы попались. Мы решили, что в тот момент, когда будет разбито стекло, Шатилова должна уронить таз.

Когда в камере практически все было готово к бегству, мы попытались договориться о часе побега. Нам сказали, что следует подождать день-другой, потому что сейчас слишком яркая луна. Когда, наконец, настал подходящий день, мы полностью подготовились к решающему шагу. Сердце неистово колотилось у меня в груди. Я стремилась на свободу, но ужасно не хотела оставлять своих дорогих подруг.

В полдень дверь моей камеры открылась, и смотритель сказал:

– Собирайте вещи. Приказано немедленно перевести вас в Литовский замок.

Мы молча сидели, не осмеливаясь взглянуть друг на друга.

У нас не было ни малейшего предлога, чтобы отказаться ехать. Кроме того, протест принес бы неприятности нашим сокамерницам, так как они наверняка бы его поддержали, и мы все были бы наказаны. Нас переводили в одиночные камеры, и поэтому наш план полностью провалился.

Итак, все усилия и затраты оказались тщетными, но этот провал стал лишь прологом ко многим будущим неудачам. Иногда катастрофа настигала меня при зарождении планов, иногда в середине процесса, а иногда на самом пороге успеха.

До того времени, как нас перевели в Литовский замок, нам пришлось пережить несколько счастливых мгновений. Кажется, Веру Засулич судили где-то в мае. По ее просьбе я спросила у своих соседей по тюрьме, какого они мнения об ее поступке, и получила самые восторженные отзывы. Даже Муравский, жесткий идеалист, превозносил юную героиню как борца за правду – своим актом возмездия она смыла оскорбление, нанесенное партии. Мы, женщины, также выражали свои симпатии к Вере всеми возможными способами, и в этом нам помогала молодая фельдшерица, через которую мы поддерживали связь с Верой.

Вера очень спокойно и мужественно ожидала суда. Ее адвокат, Александров, страстно желал оправдать ее поступок, огласив все те жестокости, которые претерпели от властей политические заключенные. Его уверенность придавала Вере храбрости, так же как и весть с воли о том, что Трепову неизвестные постоянно присылают пучки березовых розог, перевязанные ленточками со словами: «Ваша любимая эмблема».

Мы узнали от Александрова, что Вере сочувствуют лучшие слои общества и что все ожидают ее оправдания. Кроме того, мы услышали, что революционеры собираются провести демонстрацию и планируют похитить Веру, если ее приговорят.

Как ни велики были эти ожидания, реальность превзошла их.

Когда настал день суда, заключенных и даже тюремных служащих охватили тревога и беспокойство.

– Ее повезли в суд, – сообщила фельдшерица.

Смотрители робко повторяли эти слова шепотом, а мы, узники, в трепете и возбуждении умоляли вместе с ними:

– Скорее поезжайте в суд! Расскажите нам, что там происходит.

– Во дворе и на улице собралась толпа. Стоят солдаты.

– Идите быстро и сразу же возвращайтесь. Что вы так медлите?

Мы знали, что между членами партии и жандармами и солдатами неизбежно столкновение, если Веру подвергнут какому-либо насилию.

Тревога разрядилась громкими криками, доносящимися с улицы:

– Ура! Ура! Вера Засулич!

Я вскарабкалась на подоконник и смогла увидеть множество голов в белых фуражках. Это солдаты приветствовали оправдание Веры Засулич. Что за радость! «О, – подумала я, – если бы только армия поднялась против негодяев!» Эту мысль оборвали раздавшиеся за спиной истерические крики. Это была фельдшерица, едва не падавшая на ступеньках лестницы.

– Оправдана, оправдана! – восклицала она, задыхаясь.

– Почему вы плачете? – спросила я. – Скорее расскажите нам, что там произошло. Ее действительно оправдали?

Фельдшерица отчаянно рыдала и какое-то время не могла говорить. Наконец у нее вырвалось:

– Ох, что там было, что было! Как он говорил, как он говорил! Боже, боже! – И она снова радостно разрыдалась.

Толпа, собравшаяся перед судом, по-прежнему требовала освобождения девушки-героини. Ее отвели в камеру, и толпа напирала на ворота в намерении добиться, чтобы ее выпустили. Ворота поддавались. Начальник тюрьмы испугался и сказал:

– Вера Ивановна, быстро собирайте свои вещи и идите. Слышите, как они шумят?

Вера связала свои пожитки в узел и вышла на улицу. Мы услышали крики восторга, опьяняющей радости, а затем – выстрел!

«Господи, – подумала я, – что случилось?!»

Я снова выглянула в окно. Как только Вера вышла из ворот, ее запихнули в закрытый экипаж. Пока тот пробирался через толпу, произошло необъяснимое. Кто-то выстрелил, и юный Сидорацкий[41] упал мертвый с козел. Но экипаж не остановился и вскоре исчез.

Мы снова услышали восторженные возгласы. Это приветствовали присяжных. Они пытались незаметно уйти через заднюю дверь, но толпа ждала их и устроила им бурную овацию. Затем пришли наши друзья, адвокаты, и рассказали всю историю от начала до конца. Позже я получила от Александрова, адвоката Веры, фотографию с надписью: Александров благодарил меня за то, что я доверила ему честь защищать столь благородное дело. Портрет передали мне через Александру Ивановну Корнилову, которая приложила к нему записку: «Думаю, эти слова должны предназначаться мне». Она была совершенно права. Я всего лишь передала совет, который пришел с воли. К несчастью, я не имела возможности хранить портреты и письма. Постоянно приходилось их кому-нибудь отдавать, а найти их впоследствии не удавалось. Таким образом навсегда пропали те немногие вещи, которые были мне дороги.

В Литовский замок нас перевели в июне. Дом предварительного заключения я покидала с самыми теплыми чувствами. Находясь там, я познакомилась со многими из наших людей, и некоторые из них остались в моем сердце навсегда. Среди них была и Софья Перовская. Она отличалась такой чистотой и невозмутимостью, словно была персонажем из классической греческой драмы. На ее юном, свежем лице отражались спокойствие духа, уверенная в себе мудрость и превосходство над окружающим миром. Даже улыбка у нее была серьезная, как у зрелого человека. Все подробности ее облика врезались в мою память. Она носила вышитую голубую блузку, которую подарили ей сестры Корниловы. Она была очень маленькая и молоденькая на вид, с круглым, светлым лицом, румяными щеками и тонкими чертами. В глаза бросался ее высокий лоб.

До того как познакомиться с Перовской, я слышала, как о ней восторженно отзываются друзья, особенно Александра Ивановна Корнилова. Перовская уже проявила себя умелым конспиратором и способным пропагандистом. От нее многого ждали.

Впервые я увидела ее в комнате для свиданий, сидящую на диване с Александрой Корниловой. Они разговаривали со своим адвокатом. Я остановилась и спросила у Александры:

– Кто это?

– Перовская, – ответила она.

– Такая маленькая! – сказала я.

– Маленькая, как золотой слиток, и такая же драгоценная, – с гордостью ответила Корнилова.

Софье уже было 24 года, но в своей короткой юбке и голубой блузке она выглядела как школьница. Она холодно поздоровалась со мной. В то время все чайковцы считали мои взгляды крайне экстремистскими. Они называли меня «непредсказуемой личностью», не подчиняющейся никаким запретам и неспособной соблюдать жесткую дисциплину той элиты, которая входила в эту знаменитую группу. Меня действительно не могла удовлетворить осторожная политика Чайковского; и впоследствии, когда революционные организации перешли от устной пропаганды к активной борьбе, сама Софья после долгих и мучительных колебаний прониклась агрессивными настроениями. Но в 1877–1878 гг. она решительно выступала против любых крайних взглядов.

В Литовском замке я познакомилась с другими прекрасными женщинами. Да, моя душа стремилась на свободу, к действию, мой мозг был полон мечтаний о будущем; но когда мой взгляд падал на эти дорогие лица, раны сердца исцелялись. Подобная дружба и любовь обогащали мою жизнь на протяжении всех 50 лет революционной деятельности; и куда бы я ни попадала, всюду находилась нежная женская рука, несущая мне поддержку и наполняющая счастьем мое неприветливое обиталище, будь это в России или за границей, в тюрьме или на воле.

Помимо прочих, в Литовском замке оказались две «московские девушки», которых судили на «Процессе пятидесяти», – Геся Гельфман[42] и Анна Топоркова. Кроме того, здесь я нашла Александру Ивановну Корнилову, Елену Медведеву, Елену Прушакевич, Супинскую и Ваничку.

Однажды мне удалось поговорить с храбрым Сергеем Кравчинским, который собирался убить начальника полиции Мезенцова, выступавшего за самые суровые наказания опасным революционерам. Кроме того, я говорила со Стефановичем, которого незадолго до того вытащили из киевской тюрьмы благодаря усилиям Осинского и Фроленко.

Разговор с Кравчинским носил общий характер. В комнату свиданий вызвали всех женщин. Я была единственной в тюремной одежде, даже в колпаке на голове – смотритель сказал, чтобы я его оставила.

Здесь можно отметить одну черту моего характера, которая всегда изумляла меня и которую я не в состоянии объяснить даже себе самой. С самого детства мне приходилось обуздывать свой несдержанный характер и побеждать свое упрямство. Поэтому я всегда со всеми держалась вежливо и внимательно, даже когда это шло вразрез с моими вкусами и желаниями. Я привыкла уступать в несущественных мелочах. Правда, я никогда ими особенно не интересовалась и мне было нетрудно от них отказаться. Поэтому, когда тюремщики настаивали, чтобы я надела тюремный колпак, я нахлобучила его на свои кудри и в таком виде отправилась на свидание. Мои товарищи отзывались неодобрительно, а Кравчинский встретил меня словами: «Что это на вас надето?» Я отмечаю этот маленький случай, потому что и позже я нередко уступала в мелочах и потом всегда упрекала себя за это. Может быть, именно поэтому за полвека контактов со слугами царского режима мне никогда не устраивали «темную» и не угрожали мне насилием. Мои товарищи критиковали такую мягкость в отношениях с людьми, принимая ее за слабость характера. Однако я чувствовала, что такой подход экономит силы для более серьезных вещей.

Итак, я явилась в тюремном колпаке, меня упрекнули за это, и я почувствовала легкий стыд. Сергей был столь бодр и энергичен, столь полон надежд, что мы с удовольствием его слушали. Особенно близка ему была Александра Ивановна Корнилова, его соратница по кружку Чайковского. Она глубоко любила всех чайковцев, высоко ценила их качества и гордо говорила, что во время процесса «чайковцы проявили себя во всей кристальной чистоте».

Почти все чайковцы в прошлом приложили огромные усилия к насаждению просвещения. Их переводы новейшей европейской литературы обогащали русские библиотеки и вводили в круг чтения молодежи итоги научных исследований, которые прославили XIX век. Такая просветительская деятельность, включавшая пропаганду возвышенных идей и широкое распространение новейших книг, а также безупречное поведение чайковцев по отношению к кому бы то ни было создали им в обществе прочную, хорошую репутацию. Чайковцы тщательно выбирали себе вождей и взяли за правило посылать в народ как можно больше пропагандистов. Другим вариантом было посылать немногих опытных работников, которые уже находились под подозрением и поэтому не могли рассчитывать на то, что им долго дадут работать. Благодаря такой политике чайковцы имели возможность выявлять настроения широких масс. Кроме того, она служила проверкой того, насколько готова наша молодежь принимать участие в такой борьбе.

Мы вели борьбу за весь народ и за все прочие народы, страдающие под игом деспотизма. Обрушившиеся на нас преследования затронули множество людей самой разной национальности. Всеобщие притеснения затмевали частные национальные интересы, и никто никогда не думал о создании революционно-социалистических организаций для отдельных национальностей.

Разговор с Кравчинским вышел очень оживленным и оставил у всех хорошее впечатление. Те из нас, кто отправлялся в Сибирь, больше не имели шанса его увидеть. Впереди его ожидала блестящая карьера, и, хотя судьба до конца жизни лишила его возможности вернуться в Россию, он продолжал активную деятельность за границей. Его энергичная и в то же время ровная жизнь хорошо известна всем, кто был знаком с ним, как в России, так и за рубежом, и, вероятно, рано или поздно будет описана лучше, чем могла бы описать я; и тем не менее упомяну один момент – чувство глубочайшей благодарности, которое посетило меня в августе 1878 г., когда я пересекала в тройке Уральские горы и жандарм шепнул мне: «Мезенцов убит». Я знала, кто наказал мстительного и трусливого Александра II, убив его презренного друга, шефа жандармов. Значение этого деяния состояло не в смерти конкретного человека, а в том, что оно прозвучало подобно громкому голосу протеста, обвиняющему правительство в оскорблении лучших сынов нации, которые готовы пожертвовать жизнью ради облегчения народных страданий.

Одновременно с убийством Мезенцова сильная и растущая организация, куда вошли «троглодиты» и освобожденные члены нашей группы, издала пылкую прокламацию. «Троглодитами» называли чрезвычайно засекреченную группу молодых заговорщиков, которые позже стали лучшими представителями «Народной воли».

Большое впечатление на меня произвела еще другая встреча, организованная в глубокой тайне, – встреча с Яковом Васильевичем Стефановичем. Я получила предупреждение, что в определенный день и час Яков появится в проулке перед моим окном. Я любила его, еще когда он был юношей, преданным народному делу. Но его чигиринская авантюра ослабила мое восхищение. Мне совсем не нравилась мысль поднять народ на восстание поддельным манифестом от имени царя. Мне пришлось защищать Якова от нападок товарищей, которые даже сомневались в его честности и приписывали его поступок тщеславию и отсутствию такта. Прошло четыре года с тех пор, как я видела его, и за это время почти ничего о нем не слышала. Когда же Стефанович был арестован в связи с делом «Черного передела»,[43] я начала с ним переписываться при помощи Осинского, у которого были друзья в правительстве и в киевских тюрьмах.

Я получила от Якова письмо, где он рассказывал об обстоятельствах, которые привели его к идее сочинить поддельный манифест. Среди крестьян в Чигиринском уезде начались волнения. Они требовали нового перераспределения земельных наделов, которые отличались чрезвычайной неравноценностью, что вызывало сильное возмущение. Крестьяне по-прежнему питали большую веру в царя, и кому-то пришло в голову, что можно использовать их растущее недовольство, используя имя самого Александра II.

В манифесте говорилось, что царь стоит на стороне крестьян и одобряет передел земли, но не может ничего поделать и его наследник тоже не сумеет исправить положение. Поэтому он призывает крестьян самих подняться на борьбу за правду и справедливость. Манифест был напечатан золотыми буквами на большом листе лощеной бумаги. Тысячи крестьян, готовясь к восстанию, стали запасаться саблями и копьями. Это массовое движение вскоре привлекло внимание властей, и после расследования Стефанович и два его помощника, Дейч и Бохановский, были арестованы. Вся операция проводилась в величайшей тайне, практически без соучастников. Стефанович скрыл свои планы даже от таких близких друзей, как Маша Коленкина и Вера Засулич, которые были этим сильно недовольны.

По словам Стефановича, он ожидал, что чигиринские крестьяне, оказавшиеся с ним в одной тюрьме, будут крайне озлоблены на того, кто ввел их в заблуждение. Но к его изумлению и радости, они встретили его как друга и вождя и попытались утешить. Сейчас я тоже знаю, что крестьяне, в связи с этим делом высланные в отдаленные места Сибири, считали Стефановича отличным человеком и с нетерпением ждали новой встречи с ним – так высоко они ценили любые усилия по защите их коллективных интересов, какие бы средства при этом ни использовались.

Однако образованные классы придерживались совершенно иного мнения и решительно заклеймили этот подлог. Якова стали считать чужаком и подумывали об его изгнании из партии. Не знаю, правильно ли поступила в данном случае, но я встала на его защиту и написала ему, чтобы он не терял мужества, так как знала, что он действовал в соответствии со своей совестью и разумом. Лично я, однако, не одобряла его метод и сама никогда не стала бы к нему прибегать.

Несмотря на всеобщее осуждение, Стефанович заслужил репутацию смельчака, способного на разумное руководство и обладающего большим авторитетом в массах. Особенно высокого мнения о нем придерживались киевляне, и, поскольку ожидалось, что его казнят, были предприняты все возможные меры для его освобождения. Организатор Осинский и Фроленко – несравненный исполнитель приказов – однажды ночью сумели выкрасть его с двумя товарищами из тюрьмы, хотя сделать это было чрезвычайно трудно и на такой шаг пошли лишь потому, что Яков отказывался бросать друзей. Этот побег, прославивший имя Фроленко, был с восторгом встречен всей либеральной Россией и поднял престиж Стефановича среди революционеров.

В тот момент Яков, благодаря этому успеху и признанию своих больших способностей, чересчур возомнил о себе. От природы он был простым, честным, сдержанным человеком. Однако при нем осталось лишь последнее из этих качеств – мало-помалу он растерял свои лучшие свойства.

Встретив его в Сибири много лет спустя, я ощутила в нем именно эти перемены, тем более что все окружающие, как и в Петербурге после Чигиринского дела, питали к нему неприязнь и осуждали его за неискренность по отношению к «Народной воле», в которую он вступил с целью противодействовать ее террористическим планам, так так по-прежнему придерживался старых пропагандистских методов.

Видя, что его взгляды возбуждают неприязнь и недоверие товарищей, Яков, будучи тщеславным человеком, начал не только искоса глядеть на других, но и испытывать к ним враждебные чувства. Пытаясь оправдаться в собственных глазах, он обвинял всех остальных, и это несправедливое отношение ясно просматривается в его воспоминаниях о Каре,[44] где он говорит, что у него не было друзей и он поддерживал отношения только с Дейчем, его альтер-эго в Чигиринском деле.

Случай Стефановича может служить классическим примером для всех молодых людей, которые сталкиваются с проблемой, как соблюсти абсолютную честность при любых обстоятельствах, сохранить самоуважение, а также уважение и любовь со стороны товарищей. Одно это условие порождает отвагу, убивает сомнения и колебания и привносит в любое дело энтузиазм.

В назначенный день мы с моей дорогой подругой Соней Ивановой сидели на подоконнике нашей камеры. Мы не отводили глаз от узкого, пустынного проулка. Неожиданно в проулке появились двое людей. Они остановились напротив окна и стали делать приветственные знаки. Их слов мы не слышали. Бритое лицо Якова было почти неузнаваемым, а его суетливые движения и то, как он исподтишка оглядывался по сторонам, вносили нотку дисгармонии в эту радостную встречу. Его спутником был Дейч. Я никогда не видела его раньше. Вскоре после этого они оба пробрались за границу, и снова я увидела Якова уже гораздо позже, когда он отбывал ссылку в Сибири.

Нас, женщин, продержали в Литовском замке месяц. С нами были «свободные» жены, добровольно сопровождавшие своих мужей в ссылку. С целью предотвращения каких-либо заговоров их содержали с теми же самыми строгостями, что и нас, и они долго пробыли в тюрьме до отбытия. Чарушина (бывшая Кувшинская), Синегуб (бывшая Чемоданова), Квятковская[45] (бывшая Коровина) и мы – человек двенадцать – пятнадцать – целыми днями сидели в большой камере и шили. Мы готовили дорожную одежду для тех осужденных и ссыльных, у кого не было своих средств. Александра Ивановна Корнилова, приговоренная к административной ссылке в Вятскую губернию, ухитрялась из тюрьмы руководить снабжением тех, о ком некому было позаботиться. Десятками заказывались дорожные сундуки – мы заполняли их одеждой и через тюремную администрацию отправляли адресатам. Требовалась большая изобретательность, чтобы снабдить приговоренных всем необходимым, не превышая тридцатифунтового лимита на каждого узника.

Мы работали проворно. Шутки и смех перемежались печальными вздохами. Наши швейные машинки крутились без перерыва. Старшая смотрительница – женщина с большим опытом – недоуменно следила за нами. Такая жизнерадостность, такое безразличие к нынешним и будущим лишениям в людях, которые прежде не знали ни в чем нужды, служили для нее источником постоянного изумления.

Она была вежлива с нами, но не допускала никаких связей с внешним миром. Даже простые заключенные, приносившие нам обед и прибиравшиеся в наших камерах, приходили в сопровождении смотрителей. Тем не менее мы без труда сообщались с нашими товарищами на воле и в других тюрьмах. Мы знали, что Сергей Кравчинский ведет подготовку к убийству Мезенцова, знали и о том, какими приговорами закончились новые судебные процессы. Однажды мы получили письмо из крепости, в котором сообщалось, что осужденные по «Процессу 193-х» составили коллективное послание своим товарищам, где еще раз огласили свои убеждения, готовность бороться с врагами народа, и просили нас вести борьбу до победного конца. Послание было подписано всеми, кто находился в крепости; они просили разрешения добавить и мое имя. Текст письма был напечатан в России и за границей, но я не видела его много-много лет.

Мы подготовились к долгому пути, договорились о шифрах, секретных явках и местах встречи на случай бегства. Идея побега завладела всем моим существом.

Вступление на революционный путь, безупречные друзья, «хождение в народ», мои знакомства, «Процесс 193-х», создание новых организаций – все это возбуждало и подпитывало мое нетерпение. Мне снились сны о свободе и о напряженной деятельности. Моя вера в свои способности повысилась. Я знала, что готова на риск, готова вынести все, хотя еще не осознавала своего умения влиять на других и удивлялась, почему товарищи относятся ко мне так почтительно.

Поэтому, отправляясь в неизвестную Сибирь, я уже мечтала о возвращении в Россию – на поле битвы. Расставание с товарищами казалось лишь временной бедой, которую сотрет из памяти радость воссоединения.

Очень трудно было прощаться с Софьей Андреевной, которую я вполне успела оценить за год, проведенный в «предварилке» и в Литовском замке. Ее страстная преданность избранному нами делу основывалась на глубоких и серьезных чувствах, отчасти незаметных за сдержанностью и сосредоточенностью, необычных для ее возраста. В то время, хотя ей был лишь 21 год, она привлекла внимание своих старших товарищей, и без нее уже не обходилось ни одно важное начинание. Мы были неразлучны, и все знали, насколько прочно нашу дружбу скрепляет взаимное доверие. Софья в одиночку отправлялась в Архангельскую губернию.

«Свободных» жен и меня отвезли на вокзал, где их в специальном вагоне уже ждали мужья. В ссылку в Восточную Сибирь отправлялось десятеро. Чарушина, Синегуба и Квятковского приговорили к девяти годам каторги; меня – к пяти.

Однако меня сразу же ожидала ссылка. Согласно приговору, годы предварительного заключения засчитывались за отбытие наказания, а кроме того, меня приговорили к пяти годам каторги «на заводах», где восемь месяцев шли за год. Следовательно, за четыре года тюрьмы я уже полностью отбыла срок каторги. Однако жандармы хотели меня проучить и дать мне возможность узнать, что такое каторга.

Каждый из нас находился под присмотром двух жандармов – всего их было двадцать, под командой глупого, трусливого и жадного офицера Петрова. Он не спускал с нас глаз в течение всего пути и действовал на нервы и нам, и своим подчиненным.

Часть третья

Сибирь

Глава 16

Путь в ссылку, 1878 год

Сперва нас отвезли на поезде в Нижний Новгород, а там посадили на баржу для заключенных, отведя нам специальное верхнее помещение «для благородных». Нам разрешалось гулять по палубе после того, как закончат прогулку другие узники. Под навесом на палубе находилась крайне неудобная уборная, и мы, женщины, очень страдали. Я сильно заболела, но не могла получить медицинской помощи.

Так мы с мучениями плыли по Волге и по Каме до Перми. Жандармы ни на секунду не сводили с нас глаз. Когда мы гуляли по палубе и двое или трое останавливались, чтобы заглянуть за высокое ограждение, к нам обязательно подходил жандарм и слушал, о чем мы говорим. Тем не менее офицер-великан Петров постоянно распекал своих подчиненных за то, что те недостаточно строго следят за нами. Его глупые запреты окончательно отравили нам дорогу. Мы помирали с голоду. Он покупал нам еду на свои деньги, платя втрое больше нормальной цены, но нам ее не хватало. Позже мы узнали, что офицеры, отвечавшие за другие партии, отличались большей снисходительностью – они позволяли заключенным самим делать покупки и не надоедали им бессмысленным надзором. В течение всего жаркого, пыльного пути, продолжавшегося с 20 июля по 17 сентября, мы лишь один раз сумели нормально помыться, когда нас отвели в баню в Красноярске. За исключением этого раза, рядом с нами, пока мы мылись, всегда стоял жандарм, невзирая на наши протесты.

В Перми было приготовлено десять троек для нас и одиннадцатая для офицера. В каждой кибитке сидели один узник и два жандарма. Несмотря на красоту уральских лесов, путешествие было невыразимо скучным. После двух суток пути женщины заявили, что поедут в одних кибитках со своими мужьями. Петров быстро сообразил, что расходы на пять троек останутся у него в кармане, и с удовольствием рассадил нас в кибитки по двое с соответствующим количеством жандармов. Я ехала вместе с холостяком Стахевичем.

Поездка сразу же стала куда более приятной. Во всех кибитках начались разговоры. «Смотрите на скалы! И на сосны! Какие они высокие!» Кибитки мчались так быстро, что у них постоянно загорались оси. Мы чувствовали дым и запах горящего дерева. Тогда ямщик быстро соскакивал с козел, наламывал охапку зеленых березовых веток, снимал колесо и обкладывал ось листьями. После этого тройки мчались еще быстрее, поднимая колоссальные тучи пыли. Петров то и дело приказывал своему ямщику проехать вдоль всего обоза. Стоя в своем экипаже и держась за верх, он «наблюдал» за нами. Жандармы втихомолку посмеивались над ним и бормотали:

– Набитый дурак! Как он нам надоел! С начала пути мы ни разу не снимали сапог. Чего он боится? Нас двадцать человек, и мы исполним свой долг и без его помощи.

«Набитый дурак» и не думал сдерживаться. Напротив, чем дальше мы ехали, тем наглее он становился. Казалось, что новые, более пустынные места вселяют в него страх, и он проезжал их без остановки. Мы ненавидели его за поднимаемую им пыль и за голод, на который он нас обрекал. Он воровал наши деньги, мешая нам удовлетворить самые примитивные потребности. В Екатеринбурге я серьезно заболела. Фельдшер оказал мне небольшую помощь, и мы помчались в Тюмень.

Наши «свободные» жены следовали за мужьями, чтобы постараться облегчить их участь, и поэтому старались избегать ссор с Петровым. Я знала, что если бы стала протестовать против его поведения, то навлекла бы неприятности на всех своих товарищей.

Миновав Тюмень, мы увидели очередную партию приговоренных на барже, плывущей в Томск. Боже! Какой грубости, жестокости, неуважению к правам тела и души подвергались мы и эти несчастные! На всем пути до Кары нас сопровождала оборванная, злобная, ожесточившаяся, проклинающая все на свете толпа человеческих существ.

Баржа была маленькой, грязной и вонючей. Наше отделение «для благородных» представляло собой отвратительную, гнусную дыру. Можно было себе представить, что творилось в темном, переполненном трюме баржи.

В Тюмени от нас отделились Скворцовы, направлявшиеся в ссылку куда-то в Западную Сибирь. Стахевич был сослан в Березов. Пока мы находились в Томской тюрьме, туда пришли мать и сестра Квятковского, надеясь повидаться с ним. Им пришлось обхаживать всех офицеров и умолять Петрова разрешить им получасовое свидание. Когда на следующий день мы покидали тюрьму, обе женщины ждали у ворот, чтобы бросить последний взгляд на любимого человека. Петров впал в ярость. Он велел оттащить рыдающую мать в сторону, и мы уходили, оставив за спиной слезы и причитания. Квятковский кинулся назад, обнял мать и сестру и вернулся в строй под аккомпанемент криков и угроз Петрова.

Мы продолжали путь на восток, ожидая, что дальше будет только хуже. Я не пыталась бежать. За нами постоянно следило сорок глаз, а кроме того, любая такая попытка с моей стороны принесла бы огромные неприятности моим товарищам. Я заметила, что они вопросительно смотрели на меня всякий раз, как предоставлялась малейшая возможность побега. Однажды вся наша охрана куда-то ушла, оставив нас одних на постоялом дворе. Вероятно, в тот момент Петров предавался послеполуденному сну, а старшие и младшие жандармы, не желая оставлять свой обед, на несколько минут опоздали со сменой караула. Мы обменялись изумленными взглядами. Я говорила себе: «Ты не воспользовалась этим шансом. Ты остаешься здесь. А там люди работают, полностью посвятив себя своему долгу». Я ощущала чувство вины.

Наш путь лежал в Красноярск. Большая тюрьма в этом городе была старой, грязной и вдобавок заражена тифом. Мы пробыли в ней два дня и поспешили дальше. Нам предстояло проехать еще тысячу верст до Иркутска, а затем еще полторы тысячи до каторжной тюрьмы на Каре. Добраться туда было необходимо прежде, чем начнутся морозы. Мы снова мчались как безумные, снова загорались оси и пыль разъедала нам глаза. Мы слабели от недостатка сна, от грязи, голода и варварской тряски кибиток, в которые даже солому не постелили.

Однажды на полпути до Иркутска Николай Аполлонович Чарушин, и без того изнуренный и хрупкий, не смог встать на ноги. Он лежал в кибитке почти без сознания. На станции товарищам пришлось переносить его в новую кибитку. У него был жар, он отказывался от еды и мучился от жажды. Петров не снизил темпа даже на полчаса. Он отказывался верить в болезнь Чарушина, не звал врача в тех местах, где того можно было найти, и даже запретил снимать с больного кандалы, чтобы облегчить его страдания. Потеряв терпение, я попросила Петрова оставить Чарушина в одной из больниц, которые мы проезжали. Но чем настойчивее я умоляла, тем грубее становились его ответы. Наконец я высказала все, что о нем думаю. Жандармы стояли чуть поодаль и слушали с большим интересом.

В Иркутске стало ясно, что у Чарушина тиф и дальнейший путь убьет его. Петров упорно отрицал, что Чарушин болен, и утверждал, что тот хочет остаться, чтобы сбежать. Иркутские власти оказались не менее бессердечными. Они не стали класть Чарушина в больницу, а, напротив, поместили его с женой в темную, душную камеру-одиночку. Все полтора месяца, что он лежал при смерти, с него не снимали кандалы, а его жене запретили покупать продукты. Как только он начал вставать на ноги, его отправили на Кару, до которой было полторы тысячи верст пути.

В то время в сибирских тюрьмах не существовало какого-либо порядка. Они представляли собой независимые государства, где царили насилие, злоупотребления, кражи, грязь, зараза и беспорядок. Узник не имел абсолютно никаких прав. Он был обязан хранить полное молчание и подчиняться всем законам тюремной жизни. Полная покорность при таком состоянии вещей означала бы гибель, и узники изобретали сотни способов обойти все эти препятствия, в результате чего вдоль всего главного тракта расцвела столь изощренная система связей, подкупа, подделки паспортов и прочего, что тюрьмы считались не местами заключения, а центрами, где заключенный мог удовлетворить свои желания. В тюрьмах ходило множество поддельных банкнот высокого номинала. В Сибири было полно полудиких племен, не отличавших настоящие бумажные деньги от фальшивых, благодаря чему процветала широкомасштабная подделка денег.

Тюрьмы давно не ремонтировались и находились в ужасном состоянии. Они были грязными и некрашеными. В коридорах не подметали; печи и дымоходы не чистили. Света не было, кроме единственного тусклого, коптящего фонаря в конце коридора. Днем в тюрьмах царила абсолютная тишина. Однако по вечерам, когда можно было не опасаться вмешательства властей, заключенные переговаривались через оконца в дверях камер. Начавшиеся разговоры продолжались всю ночь. Иногда они велись на русском языке, иногда на тюремном жаргоне, обильно пересыпанном непристойностями. Но если узники знали, что по соседству сидит «политический», они обычно старались следить за языком.

Совсем иначе обстояло дело в больших общих камерах, которые сразу же после переклички превращались в игорные дома. Богатый заключенный, майданщик, который купил привилегию торговать картами, водкой, табаком, сахаром и прочим, открывал свой сундук и выставлял товар на продажу. Игра продолжалась до утренней переклички. Проигрывали не только деньги. Игроки расставались с хлебными пайками и тюремной одеждой.

Вокруг игроков на скамьях лежали несчастные, уже расставшиеся со всеми пожитками. Они следили за игрой алчными глазами. В воздухе клубился дым очень плохого табака. Ругательства не прекращались ни на мгновение. Я случайно видела эту картину всего несколько раз, но часто слышала шум игры.

В 60 верстах от Иркутска на берегу Байкала, на станции Лиственничная, ждал пароход, чтобы перевезти нас по бурному морю до Мысовой. Мы набились в крохотную каюту. Стояла ночь, и мы ничего не видели, но утром получили возможность разглядеть заснеженные вершины Байкальских гор. Указывая на них, Петров говорил:

– Мы как раз вовремя, как раз вовремя.

Жандармы смеялись у него за спиной. Когда мы высадились в Мысовой, сибирские ямщики, не привыкшие, чтобы им приказывали, тоже смеялись над ним и говорили:

– Где вы подобрали эту птицу?

Но мы, узники, не были склонны смеяться. Позади мы оставили больного и беспомощного товарища, впереди нас ждала неизвестность с голодом, холодом и ездой в тряских кибитках. Петров по-прежнему говорил нам, чтобы мы много не тратили, потому что денег осталось мало, но никаких счетов не показывал. Мы знали, что в Забайкалье случился сильный неурожай. Хлеб и съестные припасы были очень дорогими. У деревенских ворот нас больше не встречали женщины, предлагавшие нам готовые супы и другую еду в знак сочувствия, как в Западной Сибири. Здесь мы не могли достать продукты даже за деньги.

Мы останавливались на почтовых станциях, потому что пересыльные пункты для заключенных в Восточной Сибири находились в совершенно безобразном состоянии. На каждой станции мы просили, чтобы Петров купил нам горячий обед, и неизменно получали один ответ:

– Обедов мы не варим. Есть только чай.

Тогда это казалось нам странным, но впоследствии пришлось прожить много лет на чае и картошке.

Чем меньше оставалось до места назначения, тем более пустынным и унылым становился пейзаж. Мы сгорали от нетерпения, зная, что вскоре встретимся с товарищами по процессу, а также с некоторыми из нечаевцев. Я опять думала о побеге, хотя Урал к тому времени остался очень, очень далеко позади.

Мы миновали Читу, затем Сретенск, после чего на очередном пароходе проплыли более ста верст до станции Усть-Кара. Река Кара, когда-то богатая золотом, впадает в Шилку. В длину она имеет не более 40–50 верст, и на всем ее протяжении выстроены тюрьмы и казармы. В то время (сентябрь 1878 г.) в тюрьмах и в качестве «расконвоированных» жило почти две тысячи арестантов. Их охраняли четыре тысячи казаков. Этим населением управлял большой штат военных и тюремных чиновников, а также инженеров. Все они подчинялись управляющему карских золотых приисков. Он был царь и бог в этом уголке России, излюбленном бюрократами и проклинаемом простыми людьми. Прежде в этих местах треть заключенных умирала от туберкулеза, а весной – от тифа. К моменту нашего приезда смертность снизилась, составляя лишь одну четверть от общего числа узников.

Начальство варварски обращалось с узниками. Тех ждали ежедневные порки, голод и холод. Немало людей умирало. Другие бежали в заболоченные леса, где погибали от голода и холода или становились жертвами охотников за «горбунами», как сибирские крестьяне называют беглых заключенных с неизменным мешком за плечами. Унижения, насилия над женщинами, нравственную деградацию начальства невозможно описать словами. Ненависть узников была так велика, что порой они вскрывали гробы свежезахороненных чиновников и вбивали в трупы деревянные колья. Вся ситуация представляла собой лишь один из многих источников зла и преступности, столь распространенных в нашей стране, но она отличалась своим колоссальным масштабом и условиями абсолютной безнаказанности любых злоупотреблений. Никогда нога прокурора, следователя или судьи не ступала на прииски далекой Кары, а все жалобы и письма подвергались строгой цензуре в конторе управляющего.

Такие условия ждали нас на Каре – за одним очень важным исключением. Нас встретил такой управляющий, какого здесь никогда не было раньше, – полковник Кононович, образованный и культурный человек из военных, который с уважением относился к политическим узникам и заботился об их нуждах настолько, насколько позволяло его положение верного слуги царя. В итоге ему всегда приходилось учитывать угрозу доноса со стороны подчиненных, которые то и дело ездили в Петербург и обратно.

Глава 17

Нижняя Кара, 1878–1879 годы

Насколько я помню, мы сошли на берег в Усть-Каре 17 сентября. За нами следили даже внимательнее, чем обычно. Петров кричал не умолкая. Мы жадно рассматривали новые места, размышляя над тем, что нас ожидает. Нашим глазам предстала узкая долина, по которой текла, извиваясь, река. По обе стороны от реки тянулись невысокие горы, заросшие чахлыми соснами и елями. Усть-Кара представляла собой поселение, где проживали в основном нелегальные скупщики золота. Тюрьма не играла особой роли в поселке, потому что ее населяли в основном калеки. «Свободные» сооружения имели куда большее значение. В их число входили большие казармы, где новоприбывшие подвергались осмотру.

С другой стороны от Усть-Кары тянулась долина. В 12 верстах выше по течению находилась ужасная, почерневшая от старости тюрьма, называвшаяся «Новой». Еще в 4 верстах дальше – Нижняя Кара, место нашего назначения.

Нас повезли в Нижнюю Кару. Там тройки въехали на большой двор. В течение всего пути каждая станция заранее оповещалась о нашем прибытии по телеграфу. Поэтому Кононович уже стоял у входа со списками в руке, ожидая нашего прибытия. Вдруг он закричал:

– Снимите эти кандалы! По какому праву благородных людей держат в кандалах?

Петров стал протестовать и пригрозил подать жалобу. Но так как его протест оказался тщетным, он послал телеграмму в Петербург.

Когда настала моя очередь, Кононович сказал:

– Куда мне вас поместить? У меня нет камеры для женщин-политических. Вы здесь первая. – Затем, к моей великой радости, он крикнул: – Позовите Александру Ивановну! Пусть возьмет Брешковскую на поруки! У меня нет для нее камеры.

«Свободным» женам разрешили искать жилье в поселке. Я последовала за милой Александрой Ивановной Успенской в ее маленький старый домик, где она жила со своим мужем, осужденным по процессу Нечаева, и их девятилетним сыном Витей.

Я с трудом могла поверить, что буду жить вне тюрьмы. Но эти соображения были вторичными по сравнению с мыслями о побеге. Я постоянно строила планы, каким образом проделать обратный путь в пять или шесть тысяч верст через пустыни, которые на самых быстрых лошадях пришлось преодолевать два месяца. Я оценивала все предметы по тому, насколько они могут пригодиться в таком побеге. Меня интересовало лишь то, каким образом продолжить избранную мной работу. Будучи оторвана от достойной и необходимой деятельности, я ощущала себя бесполезной и виноватой. Я планировала побег ежедневно и ежечасно вплоть до того момента, когда, наконец, вернулась в Россию в 1896 г.

Я начала писать зашифрованные письма Софье Александровне Лешерн и Валериану Осинскому в Киев, прося их прислать мне оружие, карты, деньги и паспорта. Еще я писала Марии Коленкиной. Наши шифры были сложными и неизвестными жандармам, но при сочинении писем требовали большой внимательности. Позже, находясь в ссылке в Баргузине, я прочитала об аресте и суде над Лешерн и Осинским. Мои письма были найдены до того, как они успели их расшифровать. Содержание писем казалось совершенно невинным, и прокурор Стрельников иронически заявил в суде:

– Видите, какие глупые письма эти революционеры пишут друг другу.

Валериан, не сдержавшись, крикнул со своей скамьи:

– Это письмо зашифровано от начала до конца, но вы не сможете его прочесть.

Валериана казнили; Лешерн приговорили к пожизненной каторге; Коленкина при аресте оказала вооруженное сопротивление и была приговорена к десяти годам каторги. В итоге я не получила ответа на свои просьбы.

В ожидании ответов я пыталась найти среди окружающих тех, на кого можно было положиться как на помощников или спутников. Людей, в награду за примерное поведение получивших позволение отбывать остаток срока вне тюремных стен, называли «расконвоированными». Они имели право на помещение в казарме, дрова, освещение и питание, но казармы были непригодны для проживания, и им приходилось самим искать себе жилье. Поэтому все каторжные тюрьмы были окружены многочисленными торопливо построенными хижинами всевозможных видов. Когда срок заключения хозяев заканчивался, хижина переходила к новым владельцам. Кроме того, весной многие хижины пустели, когда заключенные сбегали к «генералу Кукушке». В это время года зов заболоченных лесов становился особенно заманчивым.

«Расконвоированные» не имели права уходить за границы поселка и отправлялись на работу под конвоем казаков. Однако это не мешало побегам и хищению крупинок драгоценного металла. Многие зарабатывали на продаже спирта, которая была строго запрещена, но, тем не менее, широко практиковалась на всех сибирских рудниках.

Иные люди из числа более алчных и умных, сколотившие большие состояния, оставались в поселках даже после отбытия срока. Это было противозаконно, однако в ход шли большие взятки. Во время моего пребывания в Нижней Каре все чиновники на приисках привыкли брать взятки и без стеснения воровать деньги как у государства, так и у каторжников. Кононович единственный не делал этого, но он был не в силах пресечь злоупотребления. Все его усилия по борьбе со злом вознаграждались регулярными доносами и следствиями. Он метал громы и молнии и срывал свой гнев на простых заключенных.

Находясь в числе «расконвоированных», я смогла изучить все подробности жизни в поселении, выросшем вокруг главной тюрьмы в Нижней Каре. Это поселение также служило центром всех остальных государственных приисков на реке Каре.

В первую очередь я познакомилась с товарищами, которые уже какое-то время жили как «расконвоированные». Это были два нечаевца – Успенский и Кузнецов – и Ступин. Все трое были осуждены по делу Каракозова. Кроме них, был еще некто Симоновский. Я забыла, по какому делу он проходил. Это был образованный, умный человек несколько пессимистического настроя, который считал, что жизнь кончена, хотя был еще молод. (Позже, после того как Кононович уехал из Нижней Кары, Симоновского и Успенского снова посадили в тюрьму, и Симоновский застрелился. Но это случилось уже после моего отбытия.)

Успенский жил с семьей и учил нескольких детей. Его жена, Александра Ивановна, занимала должность акушерки и помощницы доктора Кокосова, который впоследствии много написал о жизни на Каре. Кузнецов пользовался особыми привилегиями. Он отбыл почти весь свой срок каторги «расконвоированным», как директор школы для осужденных детей. Его семья жила при школе. Кроме того, он заведовал маленькой оранжереей, которую сам основал.

Положение Ступина было совершенно иное. Он лежал в больнице в состоянии физического и умственного нездоровья и получал кое-какую помощь исключительно благодаря Александре Ивановне. Он ненавидел новые знакомства и какое-либо вмешательство в свою жизнь. Я упорно пыталась сблизиться с ним вследствие его одиночества, а также потому, что хотела узнать получше о деле каракозовцев и о самом Каракозове, но Ступин не желал со мной разговаривать. Его мысли путались, и он очень быстро уставал. В 1905 г., после того как я поговорила о нем с Петром Федоровичем Николаевым, самым выдающимся представителем их организации, я написала все, что знала о Ступине с его собственных слов и со слов Николаева. Поэтому сейчас нет необходимости вдаваться в подробности. Скажу только, что Ступин представлял собой типичную жертву варварского царизма, как хрупкий цветок, погибший на холодном северном ветру. Он был не бойцом, а восторженным, изящным ценителем красоты и мечтал о том, чтобы его родина стала прекрасной и счастливой страной. Подвергнуть такую светлую душу пытке пожизненной каторги было достаточно для того, чтобы навсегда изувечить его духовно. Вот так век за веком калечатся души лучших сынов России. Все уродливое было отвратительно для Ступина. Он сразу же невзлюбил меня из-за моих старых башмаков и крестьянского пальто.

Вскоре я рассказала Успенскому о своем намерении бежать и попросила его сообщить мне нужные сведения и свести меня с полезными людьми. Среди политзаключенных я не нашла никого, кто хотел бы помочь мне, а посвящать в тайну других каторжников было бы неразумно. Однако на Каре имелась одна новая секта, отличавшаяся непоколебимостью своих членов, – группа крестьян-бунтарей, известных как «Не наши». Их учение основывалось на отрицании существующего порядка вещей. В первую очередь они отрицали власть правительства и отказывались признавать его представителей и законы. В результате у них происходили постоянные конфликты с властями, приводящие к суровым наказаниям. Их называли «Не наши», потому что так они отвечали на все вопросы. Когда чиновники спрашивали их: «Ваше имя?» – они отвечали: «Не наше».

– Где вы живете?

– Не с вами.

Они не желали оказывать начальству никаких знаков уважения, не снимали шапок и не вставали с места, а также не платили налоги.

Эта секта зародилась на Урале. Она не отличалась многочисленностью, но по сибирским тюрьмам уже сидело около пятидесяти ее членов. Некоторые из них умерли под розгой, остальные находились в одиночном заключении и постоянно подвергались телесным наказаниям. Те из них, кто был послабее, склонялись к компромиссу – в первую очередь это были молодые и семейные, разрешавшие себе много отступлений от правил, предписанных их этическим учением.

Успенский провел несколько лет в каторжной тюрьме. Он завел много знакомств среди заключенных и получил полное представление о моральной стойкости большинства из них, имея возможность испытать некоторых. Он указал мне молодого «не нашего», который жил с молодой женой в хижине в центре поселка. Этот человек торговал спиртом, покупая его в деревне, до которой было около тридцати верст; а так как он работал на приисках и отличался примерным поведением, то находился в милости у властей и поддерживал хорошие отношения с казаками, которых часто угощал водкой. Он считал себя членом секты и все же старался приспособиться к окружению, чтобы зарабатывать на жизнь. Он любил читать и многому выучился от Успенского. С расширением своих познаний он увидел непоследовательность некоторых пунктов учения своей секты и опустился до компромиссов, которые низвели его на уровень обыкновенной морали. Однако он всецело доверял своему учителю, и Успенский не боялся ни доноса, ни измены с его стороны. Он не был уверен, что юноша примет непосредственное участие в организации моего побега, однако после тщательных предосторожностей мы все же с ним встретились. Однажды вечером, пройдя около трех верст кружным путем, чтобы не идти по главной улице поселка, Михаил (так его звали) явился к нам домой. После того как я ознакомила его со своим планом, он задумался, а потом сказал:

– Сам я этим делом заниматься не буду, но знаю старого и надежного «не нашего». Если он согласится вам помочь, можете ему доверять. Однако вам самой нужно с ним поговорить.

– Конечно, – ответила я. – Где мне его найти?

– Было бы неблагоразумно звать его сюда. Я вскоре поеду к нему в деревню и возьму вас с собой.

Это предложение было со стороны Михаила серьезной уступкой. Он подвергался большой опасности, покидая Нижнюю Кару. Сам он мог подкупить казаков, но, если бы меня поймали вместе с ним, его бы наверняка приговорили к порке и каторге. Тем не менее мы договорились о дне поездки.

Однажды на рассвете я влезла в сани, которые остановились за углом дома Успенского. Мы быстро и тихо миновали спящий поселок и выехали на открытое место, а затем повернули на боковую дорогу, пробирающуюся сквозь низкие кустарники, растущие в предгорье. Было очень холодно. На мне были старые башмаки, а мое пальто трепало ветром.

Лошади шли очень быстро. Через три часа мы добрались до места и вошли в бедную деревенскую избу. Она была хорошо протоплена, и вскоре мы согрелись. Старик сразу же вышел к нам. Ссыльные сектанты всегда радовались встрече друг с другом, но остальные обитатели этих мест поглядывали на них косо. Меня сердечно встретили и предложили чаю. Мы немедленно заговорили о деле. У старика был болезненный вид, и он производил впечатление не слишком умного, мягкого и раболепного человека. Он не показался мне особенно полезным товарищем, и мой пыл существенно угас. Я признавала за ним откровенность и способность стойко переносить лишения, трудности и опасности, но не думала, что он осознает серьезность задачи и обладает практическим духом, чтобы выполнить то, за что берется.

Старик восторженно отнесся к нашим планам, но чем больше он приходил в возбуждение, тем неуютнее я себя чувствовала. Меня охватили стыд и ощущение своей глупости, так как я заставила своего спутника пойти на большой риск и подвергла опасности собственные планы, а взамен получила лишь горькое разочарование. У меня не было опыта побегов из Сибири, но я ясно понимала, что недалеко уйду с помощью наивного и больного старика. Ближе к вечеру мы отбыли, не договорившись ни до чего определенного. Было очевидно, что это просто невозможно.

– Дух у вас не свободен, – сказал Михаил после того, как спрятал под сеном бутыль водки и мы выехали в темное поле.

Я понимала, что он имеет в виду, но спросила:

– В каком смысле?

– С людьми надо быть проще и смелее, – пояснил он.

Он был прав. Робость охватывает меня всякий раз, как я ощущаю недостаток симпатии и понимания между собой и своими собеседниками.

Когда мы въехали на единственную широкую улицу нашего поселка, еще стоял день. Михаил велел мне быстро выпрыгнуть из саней, когда мы проезжали дом Успенского. Выглянув из-за угла дома, я увидела на улице двух конных казаков. Они заметили Михаила, который подъезжал к своей хижине, и пришпорили лошадей. Я была уверена, что его схватят.

На следующий день он пришел и сказал с улыбкой:

– Испугались, верно? Ничего, все в порядке. Эти черти искали водку, но я успел выкинуть бутыль в снег. Если бы они нашли ее, то не в моих санях и не у меня дома, и им осталось бы только выпить ее.

Больше я не нашла никого, кто бы помог мне с побегом. На письма, отправленные в Киев, ответа не было. Оставался один выход – тот, который обычно применяют каторжники. Успенский хотел помочь мне, но предупредил о трудностях на самом пути и о том, что невозможно втайне пересечь Байкал, об угрозе со стороны бродяг, которые почти не ценят человеческую жизнь, и о том, какие усилия тратит правительство, чтобы поймать беглых политических узников.

К побегам обычных заключенных власти относились безразлично. Их просто вычеркивали из книг и прикарманивали деньги, отпущенные на содержание узника. Однако за беглыми политическими вели яростную охоту. В этой охоте помогали тысячи конных казаков, телеграф и старосты деревень. Особенную активность проявляли, когда за голову беглеца назначались деньги и награды. И все же меня поразило, что друзья считают мое предприятие таким безнадежным. Мне оно казалось простым и абсолютно необходимым.

Успенские были очень добры ко мне. Они отвели для жилья мне и Ларисе Синегуб маленькую чистую баньку. Лариса отличалась суровым ригоризмом. Она ненавидела ненужные расходы и бесполезные контакты с людьми. Она любила своего мужа и жила ради него. Из любви к нему она считалась с нуждами его товарищей и готова была работать для них день и ночь. Вскоре Кононович предложил ей преподавать в школе за десять рублей в месяц. Она очень обрадовалась этому предложению. Кроме того, мы обе принимали заказы на шитье от жительниц Кары. Успенский нашел мне ученика для занятий французским, а доктор Кокосов попросил меня учить чтению и письму его жену, родом казачку. Мне сказали, что она неспособна ничему научиться, и от нее отступались все учителя. Занятия с ней не приносили никакой пользы, однако доктор ценил общение с образованными людьми и постоянно приглашал нас, «расконвоированных», на обеды. Мы не получали от них удовольствия, но не хотели обижать доктора, так как от него зависела судьба Ступина и любого, кто имел бы несчастье заболеть.

В конце ноября из Иркутска доставили Чарушиных. Мы обрадовались, узнав, что Чарушин еще жив, но он очень ослабел и нуждался в особом питании. Кононович позволил «свободным» женам получать за мужей паек, готовить для них обеды и ужины и приносить их в тюрьму.

Кроме тех, кто прибыл с нашей партией – Синегуба, Квятковского, Чарушиной, – были еще Чишко и Союзов, которых судили вместе с нами, и четверо других, чьи имена я забыла. Они жили отдельно от простых заключенных, а так как специальных тюрем для государственных преступников еще не было, они содержались на гауптвахте – доме с четырьмя комнатами и коридором посредине, в котором находилась большая печь с очагом и чайником для кипячения воды. Свидания разрешались, и это не могло не радовать. Все узники собирались вместе, пили чай, обменивались новостями и читали газеты. Такими привилегиями они пользовались благодаря доброте Кононовича. За всю свою долгую жизнь я никогда не встречала ни одного начальника тюрьмы, похожего на него, и не слышала о таких. С 1911-го по 1917 г. генерал-губернатором Иркутска был Князев, который протестовал против насилия и жестокости со стороны жандармов и полиции, но, несмотря на свою высокую должность, уступал давлению своих противников. Напротив, Кононович был достаточно храбрым, чтобы на свою ответственность позволять многие «запрещенные» вещи, хотя знал, что впереди его ждут неприятности.

Таким образом, мы могли радоваться жизни. Никто из нас не ходил в кандалах. Мы хорошо питались, и с нами были товарищи. Все жены нашли какую-нибудь работу. Они стояли настолько выше местного общества, что семья управляющего постаралась с ними познакомиться. Жены Синегуба и Бибергаля отличались умом, Чарушина и Квятковская – красотой. Последняя, кроме того, играла на музыкальных инструментах.

Я же, «тетя Катя», представляла собой совершенно иной тип. У меня не было прав; я была приговорена к пожизненной ссылке. В своем пальто и башмаках я имела непреклонный вид. Когда я принесла на почту свое первое письмо, от меня потребовали предъявить его на цензуру управляющему. Я вошла в его кабинет, и он предложил мне садиться, но я отказалась. Мне казались неуместными даже самые малейшие личные отношения между политической преступницей и человеком, который мог ее выпороть, заковать в кандалы или отправить в самую дикую глушь, «в места, куда Макар телят не гонял».

Вероятно, мое отношение расстроило управляющего, который был очень либеральным человеком. Однако даже после этого он много раз пытался проявить ко мне дружелюбие и, разговаривая обо мне с Александрой Ивановной Успенской, выражал сожаление, что моя «позиция» не позволяет ему завести со мной частное знакомство, – похоже, что я была ему очень любопытна.

Однажды, когда я сидела у Кузнецова, куря папиросу и разговаривая со своим учеником – Витей Успенским, – дверь внезапно отворилась, и вошел человек в военной шинели. Он бросил на меня беглый взгляд, сказал пару слов Кузнецову и немедленно вышел, снова взглянув на меня. В течение всего короткого эпизода я оставалась на своем месте, продолжая негромкий разговор с мальчиком. Я забыла об этом случае, но через день или два меня вызвали к управляющему. Войдя к нему в кабинет, я спросила:

– Вы меня вызывали?

– Да, – сказал он. – Мне хотелось бы, чтобы вы помнили о том, как соотносятся мое и ваше положение. Мы должны соблюдать определенные границы.

– Не понимаю, – ответила я. – Я знаю, что вы управляющий, что я – осужденная и что мы можем общаться друг с другом лишь по деловым вопросам. Вы должны были понять это с самого начала, когда я отказалась садиться в вашем присутствии даже вопреки вашему приглашению.

– Однако, – возразил он, – когда я пришел к Кузнецову домой, вы остались сидеть и продолжали курить.

– Я была в гостях у друга, а не на службе, и вы пришли после меня.

– И все же вы должны были проявить ко мне уважение как к управляющему.

Я была сильно изумлена.

– Не знаю, чего вы хотите, полковник, – сказала я. – Впрочем, могу вам обещать одно: увидев вас за полмили, я постараюсь держаться подальше.

– Мне жаль, что я не могу быть так же дружелюбен с вами, как с другими дамами, но уверен, что вы понимаете, в каком я нахожусь… положении, – ответил полковник. Было забавно наблюдать, как он подыскивает верное слово.

– Можно мне идти? – спросила я.

Выйдя из комнаты, я ощутила радость от того, что с начала до конца находилась с ним в чисто официальных отношениях.

Позже он разговаривал об этом случае с Александрой Ивановной и извинял свое поведение требованиями, которые накладывает на него должность. Александра сказала:

– Она по-прежнему не понимает, чего вы от нее добиваетесь.

Приближалось Рождество. Весь административный персонал ждал его с нетерпением, чтобы предаться разнообразным увеселениям. В городе заказали вино и закуски, шла подготовка к роскошной рождественской елке, лотерее, балу, концерту и спектаклям. В Читу и Иркутск послали телеграммы с приказами и просьбами внести пожертвования на игрушки для школьников. Кононович старался привлечь наших женщин к организации празднеств. У него уже было запланировано, что каждая должна сделать. Всем им поручили задания, требующие вкуса, таланта и умения. Кроме того, женщинам предложили на выбор ряд ролей в спектаклях.

Красавица Лариса была очаровательна в нарядных театральных костюмах. Пока она их примеряла, с ее темных ресниц падали крупные слезы. Ее Сергей сидел в тюрьме, а она готовилась развлекать его тюремщиков.

Я не одобряла их участия в празднике, но женщины боялись за своих мужей, боялись лишиться тех маленьких привилегий, которые облегчали тягостную тюремную жизнь. Я ничего не говорила, пока не произошло событие, после которого молчать стало невозможно.

Ступин слабел с каждым днем. Он уже почти не дышал. И тем не менее рядом с тем местом, где он лежал, звучала музыка и шли репетиции. Накануне Рождества мы узнали, что наш товарищ умер и его похоронят на следующий день. Я чувствовала, что больше это не может продолжаться, что мы не должны развлекать тех, кто стал прямой причиной его безвременной смерти и постоянных страданий наших товарищей, и решила остановить приготовления к празднику любой ценой. Я собрала всех женщин в доме Успенского, но они отказались внять моим доводам, заявив, что обязаны сдержать слово. Тогда я выразила решительный протест и в конце концов переубедила их.

– Но Бибергаль ничего об этом не знает, – сказала одна из них. – Она приедет, а нас нет. Это поставит нас в очень неудобное положение.

– Я схожу в Среднюю Кару и предупрежу ее, – сказала я.

– Как вы можете идти в одиночку? – возразили мне. – Уже темнеет. Если ваше отсутствие заметят, будет беда.

– Не волнуйтесь, – ответила я. – Я пойду.

Я быстрым шагом преодолела четыре мили, нашла дом Бибергаль, рассказала ей о случившемся и о всеобщем отказе наших женщин. Она поблагодарила меня за предупреждение, и вдруг вошел казак и вручил ей записку от управляющего. Тот спрашивал, сможет ли она пораньше прийти на представление, и сообщал, что пианино стоит на месте, но требуется небольшая репетиция. Бибергаль тут же решительно ответила:

– Скажите управляющему, что я не могу прийти и что никого из нас не будет на празднике.

К тому времени, как я вернулась в поселок, буря уже разразилась. Управляющий вызвал бедного Кузнецова и потребовал объяснений. После этого он пришел в ярость и закричал, заявляя, что знает, кто устроил этот заговор. Он приказал Кузнецову сказать «этой кошке в сапогах», что закует ее в кандалы, а всех прочих за такую неблагодарность лишит привилегий. К несчастью, в тот момент, когда он узнал об этом деле, у него разболелась печень.

Кузнецов, опечаленный и напуганный, рассказал нам об этом разговоре. Жены встревожились и испугались еще сильнее, и я поняла, что стала причиной их бед. Поэтому я решила лично поговорить с Кононовичем и встать на их защиту.

Вскоре началось расследование. Самый старый полицейский ходил из дома в дом и поодиночке отводил «преступников» к управляющему. Когда настала моя очередь, там уже находились Кузнецов, Успенский и Лариса. Полковник побагровел от возбуждения и гнева. Мои товарищи выстроились перед ним в ряд, бледные и встревоженные. Я не могла смотреть на это молча.

– Полковник, разрешите объясниться, – начала я.

– С вами я поговорю наедине, – ответил он и обратился к моим товарищам: – Можете идти, – и подал знак полицейскому оставить нас. После этого он повернулся ко мне: – Теперь можем поговорить. Так вы соизволите ответить на мои вопросы?

– Да, – ответила я, – но при условии, что вы позволите мне высказать все, что я должна вам сказать.

– Говорите, – велел он.

– Не стыдно ли вам, полковник, – сказала я, – потворствовать такому издевательству над беззащитными людьми? Вы знаете, что эти женщины приехали сюда, чтобы облегчить жизнь своим мужьям, и что они находятся в вашей полной власти. Они знают, что судьба их мужей находится в ваших руках, и именно поэтому с болью в сердце согласились играть ту комедию, которую вы им навязываете. Достойно ли это честного человека, обладающего такой огромной властью?

Кононович мгновение молчал. Потом он сказал:

– Почему же они мне этого не говорили?

– Они считали, что должны уступать во всем, в чем только можно, – ответила я, – но они не могут веселиться в день смерти их товарища.

Полковник достал платок, вытер слезы с глаз и показал мне мокрый платок:

– Скажите вашим товарищам, что мои слезы – гарантия того, что все останется как прежде.

Если бы это произошло сегодня, когда мне почти 75 лет, я бы обняла Кононовича, поскольку с тех пор научилась ценить любые проявления благородства у людей. Однако в тот момент я только с облегчением поклонилась и вышла из комнаты. Полицейский офицер ждал меня снаружи в изящных санях. Вероятно, он поразился торжествующему выражению моего лица.

Всех «расконвоированных» я застала у Успенского. На их лицах были написаны печаль и напряжение. Все глаза вопросительно обратились ко мне, когда я вошла и сказала:

– Управляющий гарантирует, что все останется так, как прежде. Тому порукой – его слезы.

Сперва мне не поверили, слишком невероятно все это было. Но управляющий сдержал слово. Помимо того, он даже отправил в Петербург просьбу, чтобы меня перевели не в Колымск, а в Баргузин – городок на восточном берегу Байкала.

Поэтому так вышло, что в феврале 1879 г. меня отправили в Баргузин. Я ехала туда под конвоем двух казаков через Читу и Верхнеудинск.

Глава 18

Баргузин, 1879–1881 годы

Перед отъездом я попросила Петра Гавриловича построить в глубине леса землянку для тех товарищей, которые захотели бы бежать. Многие из нас считали, что избежать поимки легче, если какое-то время оставаться на одном месте, даже под самым носом у врага, пока тот обшаривает окружающую местность. Я оставила на эту работу 100 рублей – деньги, которые сумела втайне привезти из Петербурга. Землянка была построена, но казаки нашли ее и разрушили. Вероятно, при ее строительстве не проявили должной осторожности.

С первых же дней прибытия в Баргузин я начала подготовку к задаче, которую поставила перед собой, и считала, что вскоре окажусь на свободе. В этом городке я нашла молодых, здоровых, решительных товарищей, готовых на любой риск и презиравших опасности и лишения. И тем не менее прошло два года, прежде чем мы пустились в путь по глухим пустыням Восточной Сибири.

Покидая Кару в кибитке, я пожирала глазами далекие степи, окаймленные округлыми вершинами Забайкальских гор. Мне казалось, что не представляет никаких проблем спрятаться в этих горах или в бескрайней тайге, где даже дикие звери боятся человека. Двое храпевших рядом со мной казаков часто возвращали меня из мечты в реальность. Один из них постоянно наступал мне на ногу. Это было очень неудобно, и мне хотелось только одного – чтобы он проснулся. Я прекрасно знала, что имею право растолкать его и попросить убрать ноги, но не могла вымолвить ни слова, так как с детства привыкла уважать чужой сон. Когда моя нога очень уставала, я повторяла себе в сильном раздражении: «Разбуди их! Какая глупость – терпеть такие вещи!» И тем не менее, на протяжении всего пути в тысячу верст я ни разу их не разбудила.

Моим стражам было совершенно наплевать на то, что я – «преступница». Я угощала их чаем, а они снабжали меня сухарями. Они стелили в кибитке сено, старались не ругаться и останавливались там, где, как им казалось, нас приветит хозяйка дома.

Я мало что помню об этом путешествии, потому что оно меня не интересовало. Меня полностью поглощали планы побега. Вспоминаются только два случая. В Чите начальник полиции приказал поселить меня в гостинице «Май» и велел ее владельцу, полковнику Маевскому, поляку, сосланному после восстания 1863 г., содержать меня за счет правительства. Вероятно, он поступил так по приказу властей из Кары.

По какой-то причине мы провели в Чите два дня. Хозяин гостиницы, чтобы развлечь меня и своих постояльцев, также ссыльных поляков, приглашал нас в гостиную на чай. Я внимательно прислушивалась к разговору умных молодых людей. Маевский был старым морским капитаном, опытным и задумчивым человеком. Один из молодых людей горько сожалел о его бесплодных усилиях, загубленной молодости и потере богатства.

– Как вы могли пожертвовать собой? – восклицал он. – Нам дана только одна жизнь, и мы должны наполнять ее удовольствиями.

– Вы правы, – тихо ответил Маевский, – но именно потому, что нам дана лишь одна жизнь, мы не должны жить как свиньи, если хотим умереть как мужчины.

Второй случай произошел при смене лошадей на одной из станций. К кибитке подошел какой-то господин и заговорил со мной. У него был польский акцент. Он сказал:

– Вы едете в ссылку, и вам понадобятся деньги. Пожалуйста, возьмите у меня столько, сколько вам нужно.

Такая доброта со стороны незнакомца посреди глухих мест согревала душу, но я отказалась, искренне поблагодарив его. Впоследствии я узнала, что это ссыльный поляк, сумевший разбогатеть на золотых приисках Баргузина.

Когда мы приближались к Байкалу, я заметила, что на одной из станций ямщики в своих деловых разговорах постоянно повторяют имя «Лондониха». Мне стало любопытно, что это за всемогущая особа. Я узнала, что ей принадлежат все рыбные промыслы и мастерские. Один человек рассказал мне:

– Мы все ей задолжали. Она – умная, но очень вспыльчивая женщина и начинает свару по малейшему поводу. Ее все боятся – и из-за ее богатства, и из-за ее сварливости.

Она была жена еврея-талмудиста, который тоже явно боялся ее и не вмешивался в ее дела. Будучи грубой, деспотичной женщиной, она требовала от всех уважения и почтительности. (Много лет спустя, когда я в каком-то смысле попала к ней в зависимость, она сурово покарала меня за былое неуважение к ее власти.)

Лондониха и гигантский торос на льду Байкала стали моими главными впечатлениями от дороги из Кары в Баргузин. Торос – это ледяная глыба, поднимающаяся над ледяным полем. Тот торос, о котором я говорю, образовался в декабре, когда замерзал Байкал, под воздействием сильных бурь и ветров. Байкал стал непроезжим до конца февраля, когда ледокол «Ермак» начинал прорубать путь во льду. Озеро замерзало целиком, и ледяные глыбы высотой в несколько метров создавали вдоль берега настоящую стену.

Примерно посередине восточного побережья Байкала в него впадает извилистая, стремительная река Баргузин, начинающаяся среди забайкальских хребтов. Долина Баргузина узкая, скалистая и заросла лесом. В ней, как в трубе, скапливается холодный воздух с замерзшего Байкала, и ехать по долине было ужасно холодно.

Баргузинская полиция ожидала меня. Помощник исправника спросил:

– Вы, наверное, хотите жить вместе с вашими товарищами?

– Да, конечно, – ответила я.

Меня отвели в дом к старику Бутлицкому, где жили трое ссыльных – Николай Сергеевич Тютчев, Константин Яковлевич Шамарин и Дмитрий Григорьевич Любовец. Первые двое были сосланы в административном порядке, последний по приговору суда; но в то время разница между двумя этими категориями существовала только на бумаге. Считалось, что административно-ссыльные не лишены своих прав и обладают некоторыми привилегиями; однако на практике им приходилось даже хуже, чем сосланным по суду, потому что не существовало никаких положений, защищающих их, и они во всем зависели от капризов местных властей. Вся их переписка просматривалась полицией, и им строго запрещалось покидать место жительства. Их попыткам вести просветительскую работу и контактам с населением ставились всяческие препоны, а охота или владение огнестрельным оружием считались преступлением.

Я знала все эти правила и была приятно удивлена, узнав, что они здесь не соблюдаются. Исправник, его помощник и подчиненные им шесть – восемь казаков не притесняли наших товарищей и закрывали глаза на небольшие отступления от правил. Причиной тому отчасти была отдаленность этих мест, а отчасти то, что полиция – единственная власть во всей округе – больше интересовалась своими доходами, чем вопросами политики. Впрочем, я думаю, что главным образом сказалась жизнерадостность, приветливость и общительность всех трех молодых людей, особенно Тютчева. У него было крепкое тело и красивое лицо – то серьезное, то веселое, то беззаботное, то гордое, то решительное и отважное. В минуты опасности он всегда шел впереди, но не придавал особого значения своему мужеству. Его горячее сердце и пылкий темперамент требовали выхода в интенсивной деятельности, а безделье и скука ожидания были для него почти невыносимы. В отсутствие творческой работы он порой направлял свою энергию в сферы, которых не одобряла его совесть. Он заглушал стремление к излюбленной работе вином, женщинами и песнями. Двое других страдали вместе с ним и прибегали к тому же лекарству, но, будучи слабее своего вожака, не могли сравняться с его блеском и отвагой.

Едва познакомившись с ними, я сразу же спросила:

– Как вы готовитесь к побегу?

Оказалось, что они размышляют над этой проблемой и заводят знакомства, но еще не предпринимали ничего определенного. Они сказали, что еще не уверены, на кого из их знакомых можно смело положиться. Поэтому я начала руководить их работой в этом направлении, так как каждый день ссылки казался мне греховным и больше меня ничего не интересовало. Я заводила друзей и совершенно искренне им помогала, но подсознательно всегда помнила о возможности использовать их в своем великом предприятии. Мои молодые товарищи старались делать все необходимое для осуществления моих планов, но их мысли, в отличие от моих, были направлены и на другие темы, я же все свои поступки и замыслы подчинила одной-единственной цели. Мои товарищи уже знали многих людей и в самом городке, и в его окрестностях. Баргузин не имеет никакого значения как культурный центр, но представляет собой довольно важный деловой центр для рабочих и владельцев золотых приисков в южной части Олекминской системы. Весной и осенью рабочие, направлявшиеся на прииски или покидавшие их, останавливались в Баргузине, забирали свой заработок и растрачивали его в игорных домах либо пропивали. Через поселение постоянно проезжали управляющие, персонал и шахтовладельцы, привнося в него оживление. Мы их всех знали. Они были рады знакомству с новыми интересными людьми, хотя, естественно, не могли принести никакой пользы мне с моими планами.

Я понимала, что бежать из Баргузина очень трудно вследствие его географического положения. За исключением двух государственных почтовых пароходов, навигации в Сибири не было, как и железных дорог. Путь из Баргузина на запад преграждал Байкал. На севере и востоке к городку подходили горы, покрытые тайгой. Единственная дорога вела на юг вдоль озера к Верхнеудинску на главном сибирском пути, который протянулся от Балтийского моря до Тихого океана, но бежать по этой дороге было безрассудно, так как там негде было спрятаться от погони, и быстрый арест беглеца был бы неизбежен. Таким образом, вся надежда была на дикие горы. Если пересечь их на восток, точно по прямой линии, как летают птицы, то за шесть или семь дней быстрой ходьбы можно было добраться до Читы и далее до Владивостока, откуда до поздней осени ходили пароходы в Америку.

Тщательно исследовав ситуацию, мы решили отправиться этим путем. Забайкальская тайга не похожа на западносибирскую. В Западной Сибири тайга представляет собой равнину, покрытую глухими лесами, в которых водятся дикие звери, но препятствий там гораздо меньше, чем в горной тайге. Глядя на карту, невозможно получить ни малейшего представления об истинном характере этой местности. Судя по карте, она покрыта довольно однообразными выветренными хребтами различной высоты, но на самом деле вся обширная область на тысячи верст к востоку и северу от Байкала представляет собой высокое плато, изрезанное высокими и низкими кряжами. Горные ручьи, в июле и августе бурные и полноводные, а в остальное время года едва заметные, прорезали в этих кряжах бесчисленные глубокие ущелья, склоны которых порой так отвесны, что их не заметишь, пока не подойдешь к самой кромке. Сами эти ущелья невозможно пересечь из-за валунов, упавших деревьев и земляных насыпей. Есть и не такие глубокие ущелья, тоже с отвесными стенами, которые порой разрушены потоками воды и поросли травой, кустарниками и даже лесами. Настоящих долин в этих горах очень мало. Местные жители используют их весной как пастбища для оленей и даже для лошадей и коров, строя для себя хижины, а для животных – загоны. Но эти долины попадаются так редко, что их отделяют сотни и даже тысячи верст, и известны они лишь туземцам, торговцам спиртом и золотоискателям. Тот, кто не знаком с тайгой в любое время года, наверняка в ней пропадет, каким бы храбрым и умным человеком он ни был.

Шамарин и Тютчев с готовностью согласились вместе со мной пересечь забайкальскую тайгу. Мы прекрасно понимали, что это предприятие не удастся без проводника, который знает тайгу и ходил по ней в избранном нами направлении. После нескольких тайных вылазок в соседние горы мы вдвойне убедились, что проводник необходим. Во время одного из этих походов мы с одной из горных вершин смогли взглянуть на море гольцов к северу от Байкала. Серые глыбы походили на волны какого-то фантастического океана, навечно замороженные холодным дыханием полярных льдов. На вид эти пустыни были совершенно безжизненны.

Дело было в июле, но солнце жгло так, как может жечь лишь в середине северного лета. Хотя мы были очень легко одеты, по нашим телам струились ручьи пота. Однако на гольце мы постепенно остыли и жара уступила место почти болезненному ознобу. Мы обошли гору кругом и начали спускаться к маленькой речке Бамной по толстому слою льда, который не в силах было растопить короткое лето. Держаться на ногах нам помогали альпенштоки с железными остриями.

Мы совершили этот поход в компании двух охотников, которые много раз были в тайге. Мы отсутствовали три дня, но никто нас не хватился, так как мои товарищи часто уходили на охоту, несмотря на официальный запрет. Они были так жизнерадостно-отважны и веселы и в то же время держались с такой гордой независимостью, что начальство не вмешивалось в их дела, хотя внимательно следило за ними издалека.

В общем, мои молодые товарищи пользовались большой популярностью среди местных жителей, так как хорошо платили за малейшие услуги и с готовностью делились своим имуществом. Но в городе жило несколько враждебно настроенных людей, которым не нравилось, что власть не относится к этим ссыльным как к изгоям и они сами себя не считают таковыми. По прибытии в Баргузин я обнаружила, что моих товарищей ненавидят трое выродков-невежд: священник, начальник местного гарнизона и самый богатый купец в городе – а впоследствии их злоба только усилилась вследствие личных конфликтов. «Преступники», представлявшие собой самых интересных обитателей города, становились предметом множества ссор и сплетен, но молодые люди лишь смеялись, поскольку интересовались охотой, а постоянные контакты с местными охотниками давали им много возможностей получать информацию и находить надежных помощников. Я тоже познакомилась со многими интересными людьми; но большинство из них были дружелюбно настроенные поляки, которые занимали ответственные должности на рудниках и поэтому не могли ничем помочь, слишком хорошо зная, как опасно оказывать малейшую помощь государственным преступникам. Они даже пытались уговорить нас отказаться от опасной затеи. Многие из них работали на золотых приисках и были хорошо знакомы с опасностями тайги. Они отваживались лишь на относительно короткие путешествия в самых благоприятных условиях, в сопровождении людей, с лошадями и запасами провизии, мы же собирались почти без всякого оснащения нырнуть в неизвестность, где нас не ждало ничего, кроме опасностей и тягот.

В качестве помощников мы избрали четырех николаевских солдат, которые давным-давно дезертировали и жили в Баргузине под вымышленными именами. На руках они носили клеймо «Б» – «бродяга», но были честными, трудолюбивыми русскими людьми и женились на сибирских девушках. Двое из них были раскольниками, и все четверо выделялись своим уважением к семейной жизни.

Один из них, Григорий Яковлевич Соловьев, шесть месяцев провел в тайге, добывая золото и древесину. Павловна, его жена, жила все это время на одном лишь чае. Вернувшись, муж принес не только золото, но также масло, мясо и рыбу, и Соловьевы устроили пир для себя и своих друзей. Весной запасы пищи подошли к концу, и отважный Григорий оседлал двух лошадей, наполнил мешки провизией и снова пропал. Его вылазки в тайгу были очень опасными. Его подстерегали половодья и лавины, казацкие пули и встречи с другими браконьерами. Его очень любили за благородный и дружелюбный характер. Он и его жена стали нам ближайшими друзьями и советниками в нашем предприятии. Григорий хотел бы нам помочь, но не рискнул стать нашим проводником, хотя проводник из него бы вышел отличный. Поскольку сам он не брал на себя такую роль, мы попросили его найти честного человека из числа «таежных волков».[46]

Он познакомил нас с одним из старожилов – стариком, который также был беглым солдатом; он всегда выступал против начальства и в конце концов украл казну своего полка и закопал деньги. Отбыв срок на каторге, он несколько раз пытался вернуться в Россию за деньгами, но пока что это ему не удавалось. Он жил в деревне в 40 верстах от города. Этот старик был умным и деловитым человеком и пользовался большим влиянием среди местных жителей. Соловьев сказал нам, что если он не сможет рекомендовать надежного проводника, то, значит, найти таких невозможно, так как все известные ему надежные люди не желают рисковать. Участвовать в нашей затее желали многие, но все они были ненадежны.

Мы попросили Соловьева написать старику и пригласить его к нам, чтобы можно было с ним поговорить. После множества предосторожностей тот наконец явился и сказал нам:

– Вы поставили перед собой очень сложную задачу. Не думаю, чтобы вам удалось ее выполнить. О вашем исчезновении узнают по всей Сибири. Вероятно, вы не доберетесь до Читы, но, если это вам удастся, вдоль всего пути до Владивостока вас будут ждать ловушки. Кроме того, вам придется пройти тысячи верст по горам, где опасны не только дикие звери, но и туземцы.

В ответ мы только повторяли:

– Найдите нам проводника. Мы хорошо ему заплатим и снабдим его оружием, главное – найти его.

Он отказался это делать, сказав:

– Я не знаю никого достойного и опытного. Чтобы хорошо знать тайгу, надо регулярно в ней бывать. Тайга капризна, опасности налетают внезапно. Тот, кто побывал в ней однажды или дважды, не может считать, что узнал ее. Я знаю одного честного человека, который носил золото в Читу. Но сейчас от него не будет никакой пользы. Он забыл все тропы и собьется с пути.

С меня было довольно. Неужели у нас самих нет голов на плечах? Разве мы не можем исправлять ошибки проводника? У нас есть карта и компасы и будут деньги, оружие и провизия. Мы решили обратиться к этому человеку, который ходил в Читу, раз нам гарантируют его честность.

Мы немедленно начали собираться в путь, но выяснилось, что это легче задумать, чем сделать. Нужно было достать паспорта для всех нас. Выяснилось, что деньги и лошадей мы сможем добыть лишь при условии, что начнем заниматься сельским хозяйством. Время шло. Миновал целый год, в течение которого мы активно вели шифрованную переписку и втайне покупали оружие.

Тем временем Дмитрий Григорьевич Любовец женился на местной повивальной бабке, получил постоянное место учителя и тем самым лишился стимулов к побегу. Нас осталось только трое. И Шамарин, и Тютчев устали от жизни в Баргузине. Тютчев особенно томился без серьезной конспиративной работы, которой он занимался, когда был членом группы «троглодитов» в Петербурге, из которой вышел ряд виднейших деятелей движения «Народная воля».

Глава 19

Иван Линев

Однажды летом 1880 г. в Баргузин прибыло около двадцати ссыльных. При появлении троек мы поспешили к полицейскому участку поздороваться с новичками и посоветовать им, где лучше поселиться. Я сказала им, что буду для всех готовить, пока они не найдут жилье. Среди них было лишь две женщины.

Среди мужчин был один, приговоренный к ссылке в Саратовскую губернию, но правительство в административном порядке изменило этот приговор на ссылку в отдаленный сибирский городок. Его звали Иван Логинович Линев. Это был очень интересный человек 42 лет от роду, бывший помещик из Костромской губернии.

Он учился в Горгорецком сельскохозяйственном институте, а потом посещал Петербургский университет. Сменить учебное заведение его уговорила мать, встревоженная буйным образом жизни детей помещиков, учившихся в институте. Она была умной, высокообразованной женщиной, которая хотела, чтобы ее сын стал действительно полезным членом общества. Иван испытывал к ней глубокое уважение и старался выполнять ее желания. Он проучился в университете около двух лет. Когда начались студенческие беспорядки конца шестидесятых – начала семидесятых годов, Линев был арестован и исключен из университета, после чего поступил в один из новосозданных либеральных институтов.

Тем временем ширилось хождение «в народ», и Линев следил за ним с большим интересом. Он сочувствовал нашей деятельности и понял, что единственный способ действительно узнать народ – идти в него и работать с ним. В России, где помещик и крестьянин принадлежали к различным классам с четко определенными границами, а прослойки между ними еще не существовало, сделать это было трудно.

Поэтому Иван решил поехать в Америку, трудиться там рабочим, а затем вернуться и учить других. Поскольку он не знал никаких ремесел, сперва ему пришлось заниматься тяжелым трудом. Он провел целый сезон чернорабочим на северных лесозаготовках и лесопилках.

После этого он стал рабочим на строительстве железной дороги под Чикаго; но среди рабочих росло недовольство, они забастовали, и Джона, как его звали в Америке, вышвырнули с работы вместе с многими тысячами других. Тщетно прождав несколько месяцев, он решил устроиться сам. Он продал свой лучший костюм, купил тележку, куртку и кепку, какие носят старьевщики, и в таком облачении ходил по чикагским улицам, останавливаясь под окнами и гудя в гудок, подобно другим старьевщикам. Но домохозяйки и слуги не обращали на него никакого внимания – выяснилось, что в каждом доме привыкли иметь дело с каким-то одним старьевщиком и не желают пользоваться услугами нового человека.

Когда это предприятие провалилось, Джон оказался перед угрозой голодной смерти. Он продал свою экипировку, получил рекомендательное письмо и отправился в Калифорнию, в Сан-Франциско. Сперва он не пользовался письмом, так как хотел всего добиться сам. После долгих поисков он получил место официанта. От него требовалось носить полные тарелки из кухни в зал, держа в каждой руке по три тарелки, и обслуживать посетителей быстро и вежливо. Блюда менялись, а ему нужно было помнить, что заказывал какой клиент. Сперва ему не удавалось это запомнить, и посетители выражали недовольство. Затем Джон уронил две тарелки и в смущении скрылся на кухне. В тот раз хозяин ничего ему не сказал, но, когда то же самое случилось на следующий день, вежливо заметил помещику-официанту, что тот распугает всех клиентов, не говоря о разбитой посуде и пропавшей еде, и посоветовал ему более скромную должность мойщика посуды на кухне, на которую Джон согласился.

На кухне стояли два больших таза – один с горячей водой, а второй с опилками. Тарелки следовало сперва погружать в воду, затем в опилки. После этого другой человек вытирал их полотенцем. Груды тарелок скапливались с ужасающей скоростью, и Джон не мог с ними управиться, хотя старался изо всех сил. Другие работники на кухне отпускали шутки в его адрес и ставили перед ним все новые и новые горы посуды. Ему стало стыдно, и, получив несколько заработанных долларов, он ушел оттуда.

Бродя по улицам, он в конце концов пришел в китайский квартал города, где нашел лавку, в которой требовался работник, чтобы шить мешки. Но жалованье было таким маленьким, что жить на него мог только китаец.

Джон знал, что ему стоит работать на ферме; но время для этого было неблагоприятное вследствие экономического кризиса, а также массовой китайской иммиграции, из-за которой люди других национальностей с трудом находили работу.

Положение становилось серьезным, и Джону пришлось прибегнуть к рекомендательному письму. Благодаря ему он получил место в большом магазине, торгующем материей. Владелец магазина был доволен Джоном и вскоре сделал его своим старшим клерком. Джон провел там год, хотя постоянно искал возможность вернуться к какому-нибудь физическому труду.

Однажды, проверяя вечером магазин, Джон увидел в одной из комнат большие перемены. Стены были завешены черной тканью, а посреди комнаты поставили стол в окружении кресел. На столе лежали крест, череп и другие странные предметы. Хозяин магазина говорил ему, что состоит в некоей тайной организации, и Джон решил, что готовится собрание членов этой организации – ложи. Он ушел из магазина и никому не говорил об этом случае, но вскоре хозяин сам заговорил на эту тему и пригласил Джона вступить в ложу. Джон отказался, в результате чего отношения между ними испортились, и Джону пришлось подыскивать себе другое место.

Вскоре ему представилась хорошая возможность. Работая в магазине, Джон познакомился с молодым адвокатом, который покупал нетронутые леса под Сан-Франциско, вырубал их и образовавшиеся земельные участки продавал по большой цене. Сперва он не решался нанимать русского аристократа в чернорабочие, но, поскольку Джон хотел именно такую работу, в конце концов взял его. Так прошли три приятных года, в течение которых Джон научился работать со всяческими сельскохозяйственными машинами. Недоволен он бывал лишь тем, что, когда приезжал хозяин, приходилось держать его лошадь под уздцы.

В северо-западных штатах еще продолжались индейские войны, и те места, где не было железных дорог, требовалось снабжать оружием и продовольствием. Джон решил заняться этим делом. Купив фургоны и несколько упряжек мулов, он за пару лет преодолел много тысяч миль по прериям и лесам, порой защищая свою жизнь и свои товары от индейцев.

К тому времени он прожил в Америке уже пять лет. Пора было думать о возвращении в Россию. Он хотел вернуться как американец и основать ферму, на которой молодые люди из всех классов могли бы обучаться новым сельскохозяйственным методам. Для этого ему были нужны деньги, и он решил добыть их, прежде чем уехать из Америки. Поэтому он стал торговцем на Великих озерах, продавая товары жителям побережья; но так как у него в Америке было много русских друзей, которым приходилось хуже, чем ему, он часто был вынужден выручать их из бедственного положения и потому копил деньги очень медленно. В итоге прошло еще два года, прежде чем он смог вернуться в Россию.

В России за это время многое переменилось. Молодежь уже отказалась от просветительской деятельности, поскольку подвергалась постоянным преследованиям. За семь лет отсутствия Джона в стране образовались всевозможные политические организации, и молодые люди из этих групп тепло встретили репатрианта. По своему американскому паспорту Джон купил земельный надел в Саратовской губернии, и его дом стал не только сельскохозяйственной школой, но и убежищем для беглецов. Одно время там скрывался Квятковский.

На ферме жило также несколько женщин, которые больше интересовались политикой, чем образцовым хозяйством, и Джон сам вскоре разочаровался в своих планах и посвятил себя революционной работе.

Ферма просуществовала лишь несколько месяцев, а потом жандармы устроили налет и арестовали всех ее обитателей. Власти не сумели уличить Линева в том, что он участвовал в работе партии; но его осудили за проживание под вымышленным именем и приговорили к ссылке в Саратовскую губернию. Однако царская администрация отказалась считать отсутствие доказательств за свидетельство невиновности и изменила приговор, назначив Линеву ссылку в далекую Сибирь.

С первых дней прибытия в Баргузин Джон начал думать о сельскохозяйственных занятиях. Он арендовал две десятины земли, купил лошадь, телегу и плуг и с одобрения полиции начал подготовку к работе.

Я сразу же поняла, каким полезным нам человеком станет Джон, и предложила помогать ему в работе на ферме, так как знала, что лошади, которых ему разрешено иметь, необходимы для нашего побега.

Джон сразу же заявил, что не собирается оставаться в ссылке и немедленно начнет подготовку к побегу. Нас снова стало четверо – замышляющих побег и всецело доверяющих друг другу.

Мы решили купить четырех крепких лошадей, а чтобы скрыть цель их покупки, Джон подрядился возить зерно из города на ближайшую мельницу. Работая с двумя конными упряжками по очереди, он успевал ежедневно перевозить сотни пудов зерна; как заправский работник, он флегматично и методично загружал и разгружал свои телеги.

Ферма не окупала вложенные в нее деньги, и собранные нами средства истощались. Пришлось снова их копить; мы отказывали себе в любом излишестве и экономили даже на еде.

Когда наступила холодная, противная осень, мы взяли в аренду заброшенный луг верстах в пятидесяти от города, чтобы обеспечить себя дешевым сеном для лошадей. Мы планировали выкосить луг своими силами и запасти на зиму сено для животных, так как не было и речи о том, чтобы отправляться в путь раньше середины следующего лета, когда в тайге сойдет снег. Кроме того, мы до сих пор не нашли проводника.

В конце августа мы отправились на свой сенокос и нашли там лишь большую пустую палатку. Работники уже разошлись по домам, оставив нам ту траву, которую не успели скосить сами. Она была высокая и грубая, косить ее было очень трудно, и мои товарищи к концу дня совершенно выдыхались. Я жила в палатке и готовила им еду.

Погода стояла очень ветреная. Ночи были все холоднее. Многочисленные озера покрывались тонким ледком, но у нас за две или три недели мучительного труда получился большой стог сена. Наконец однажды утром в середине сентября мы проснулись, увидели, что луг покрыт снегом, и решили уезжать, так как дальше работать было невозможно. За сеном же мы собирались вернуться позже, когда окончательно установится зима.

Мы узнали, что группа крестьян с еще более дальних лугов возвращается в Баргузин по реке, и я попросилась с ними. Мужчины выбрали опасный и трудный путь по замерзшим озерам. Они пробирались через липкую грязь, в которой ноги сводило от холода, а Иван, изнуренный тяжелой работой, едва не умер там. Его спасло лишь мужество и преданность молодых товарищей.

Я благополучно добралась домой после плавания, продолжавшегося всю ночь. Лодке, освещенной двумя факелами на носу и корме, приходилось пробираться через густой камыш. Мы нередко врезались в берег и запутывались в зарослях. Когда это происходило, из камышей взлетали птицы, задевая наши головы крыльями. Стыдно признаться, но я всякий раз их пугалась.

Ночь казалась бесконечной, но наконец мы оказались у места впадения этой маленькой речки в Баргузин. Трещал лед, в борта лодки били волны, и стояла абсолютная тьма. Мой сосед махнул рукой и сказал:

– Вон там город.

Я ничего не видела. Я просила своих спутников высадить меня на берег, как только мы окажемся в Баргузине. Сосед сказал:

– Нас от города отделяет полоска воды, и вам придется ее пересечь. Вероятно, она еще не замерзла.

– Не важно, – ответила я, – доберусь сама.

– Будьте осторожны, – сказал он. – Если начнете тонуть, кричите.

Я вышла на снег. Казалось, что весь мир растворился во тьме. Сперва я шла осторожно, затем смелее. Что-то трещало у меня под ногами. Через два или три шага мне в башмаки полилась вода. Я в страхе шагнула назад, едва шевеля замерзшими ногами. Осторожно двигаясь вперед, я почувствовала, что поднимаюсь на холм. Значит, вода осталась у меня за спиной – каким-то чудом я ее миновала. Я поплелась к дому. В окне горел свет! Шамарин уже вернулся. Он рассказал мне, что Иван едва не погиб по пути и что они с Тютчевым остались на ночь в трактире, чтобы согреться и обсохнуть. Всю ночь мне снилось, как у меня над головой проносятся стаи птиц.

Иван делал всю самую тяжелую работу на ферме. Шамарин плотничал, Тютчев – молодой орел, тоскующий в неволе, – топил печаль в вине. Я же работала по дому, готовила, шила и… ворчала. Мне казалось, что товарищам не хватает энергии и настойчивости для выполнения наших планов, и я все время придиралась к ним, хотя и знала, что наше предприятие нелегко осуществить. За нами постоянно следила полиция. Хотя наше трудолюбие, особенно в сельскохозяйственных работах, казалось, гарантировало, что мы собираемся осесть в Баргузине, хватало иного рода признаков, вызывавших у полиции подозрения. Они знали, что мы получили посылку с картой Сибири, телескопом и несколькими компасами. Однажды исправник в пьяном виде заявил, что все знает, но уверен, что наша затея невыполнима в краю, настолько удаленном от любых путей сообщения. На второй год его сменил некто Языков – человек робкий, но не испорченный. Пока он оставался в должности исправника, мы закончили подготовку к побегу.

Глава 20

Приготовления к побегу, 1881 год

Тютчев, деливший с нами все труды и заботы и героически игравший свою роль, в своих воспоминаниях весьма точно описал основные моменты нашей авантюры, и я позволю себе сослаться на него, чтобы не повторять то, что он так удачно рассказал. Он лучше меня помнит подробности наших приключений.

Из приведенных мной отрывков можно получить представление об общих условиях жизни баргузинских ссыльных и о нашей группе в частности. К тому, что рассказывает Тютчев, я могу лишь добавить, что он не упоминает, сколь часто ему приходилось рисковать жизнью во время опасных переправ через бурные горные реки и восхождений на высокие вершины с целью осмотреть вершины пониже и расселины между ними. Если читателю покажется, что наши рассказы не во всем совпадают, то напомню ему, что Тютчев писал свои воспоминания через тридцать, а я – через сорок лет после этих событий. Поэтому я не гарантирую точности до дня, но то, что происходило в течение месяца или года, воспроизвожу верно. Я рада, что не могу в подробностях вспомнить те переживания и горькое разочарование, которые испытывала летом 1881 г., особенно в тот день, когда рухнули все мои надежды вернуть себе свободу.

Отрывки из воспоминаний Николая Сергеевича Тютчева

«В первый год нашего пребывания в Баргузине мы не смогли найти проводника. Тунгусы в том году не выходили из тайги, а обращаться за помощью к сибирякам мы не осмеливались и потому отложили свои планы. Как раз в то время появился Линев, и наша группа увеличилась до четырех человек. Для экспедиции из четырех человек и проводника требовалось не меньше четырех лошадей с седлами и вьюками. Кроме того, следовало запастись продовольствием по крайней мере на два месяца, оружием, подходящей одеждой и прочим. Было чрезвычайно трудно достать все это, не привлекая внимания местных жителей, так как мы не хотели, чтобы до властей дошли слухи. Баргузин – крохотный городок, и все, что здесь происходит, становится известно соседям.

Относительная свобода первых месяцев подвергалась все большим ограничениям, а надзор, оставаясь ненавязчивым, становился все более строгим согласно многочисленным циркулярам, рассылавшимся в эпоху Лорис-Меликова. В этих циркулярах властям всегда предписывалось быть вежливыми с политическими ссыльными, но в то же время тщательно следить за каждым их шагом.

Тогдашний баргузинский исправник Галузин, который учился в московском кадетском корпусе, отличался чрезвычайной корректностью в отношениях с нами и прибегал к самой тонкой дипломатии, чтобы выполнить это требование.

Мы твердо придерживались своей привычки отсутствовать в городе, так как хотели приучить полицию и местных жителей к тому, что наши отлучки – нормальное явление. Я был страстным охотником и часто уходил в тайгу на несколько дней. Шамарин иногда отправлялся со мной. Весной мы ездили на острова на Баргузине, где в изобилии водились гуси, лебеди и утки. Галузин каким-то образом узнавал, куда мы направляемся, и присоединялся к нам. Мы нередко охотились на медведей на Духовом озере, и однажды на этом озере Галузин вследствие своей „страсти“ к медвежьей охоте пережил несколько неприятных минут. Мы притаились за маленькой избушкой и слышали всплески тяжелых лап в воде озера. Галузин перепугался и, когда звуки приблизились, попытался спастись на крыше избушки. Но он так шумел, что медведи убежали. Охота была испорчена, и пришлось возвращаться в Баргузин.

Если мы отправлялись в гости домой к Герасимову или на стеклянный завод, а то и просто ехали в ближайшую деревню или за город на пикник, там же оказывался и Галузин. Он всегда был очень учтив и неизменно приносил с собой корзину, полную провизии. Должен отметить, что он был редким исключением среди сибирских начальников. Он вел трезвую жизнь и сопровождал нас не из-за желания отдохнуть от дел в обществе крестьян, а из большого сыщицкого рвения. Из-за его постоянного присутствия нам пришлось ограничить свои визиты, так как мы заметили, что наши знакомые устают от него.

Линев и Шамарин нашли выход. Шамарин занялся плотницким делом, Линев – сельским хозяйством. Зимой мы своими руками сделали плуг и прочие инструменты, а весной купили лошадь и стали обрабатывать поля. Наши занятия выглядели настолько естественными, что удалось обмануть даже нашу ищейку. Когда осенью того же года мы отправились на сенокос на одном из островов и прожили там больше недели, Галузин не пожелал почтить нас своим визитом.

Линев сумел купить вторую лошадь для своего хозяйства, не возбуждая подозрений. Еще двух лошадей мы решили купить в каком-нибудь отдаленном месте и забрать их в самый последний момент. Предварительная подготовка требовала изрядных денег, но еще больше требовалось для самого путешествия. Мы планировали добраться по Амуру до Николаевска или Владивостока, переправиться в Америку на каком-нибудь судне, а оттуда вернуться в Россию. Я знал, что могу получить необходимую сумму у своих родителей, но, чтобы не посвящать их в наши планы, требовалось придумать какое-нибудь подходящее объяснение того, зачем мне понадобились такие большие деньги.

Поблизости от Баргузина находится озеро Алга, на котором добывают сульфат натрия. Он использовался на стеклянном заводе для производства стекла, а двое наших товарищей – Окушко и Чашковский – делали из него мыло. Оно было очень низкого качества, но продавалось хорошо. Завод был оснащен самым примитивным оборудованием – например, котел позаимствовали из старой бани.

Я написал родителям, сообщив им, что по соседству нет мыловаренного завода, и попросив у них денег на его основание. Такой предлог не вызывал никаких подозрений, и исправник тоже очень одобрял мою идею, но весь план провалился из-за того, что я написал о „заводе“. Организация „завода“ показалась кому-то из высокого начальства опасным занятием, и он наложил вето на мой проект. Таким образом, наши мечты о резервном капитале не получили воплощения.

Эта неудача не обескуражила нас. Мы получили рекомендательное письмо на один из амурских рудников и планировали заработать там денег на дальнейшее путешествие. А в Америке нам ничто бы не помешало получить деньги из России. Линев надеялся, что даже в этом не будет надобности, так как у него где-то в Америке остался земельный участок, который за время его отсутствия наверняка поднялся в цене и может быть продан.

Тем временем наше положение в Баргузине становилось все более тяжелым. Часть администрации (начальник гарнизона и учителя) писала на нас доносы – вероятно, обидевшись из-за того, что мы не захотели сдружиться с ними. Один из этих доносов касался меня, и он был настолько нелеп, что я так и не сумел понять, что могло лежать в его основе. В нем читинские власти оповещались, что я замышляю ни больше ни меньше, как отделение Баргузинского уезда от Российской империи, намереваясь поднять на восстание рабочих с золотых приисков, и для этой цели у меня заготовлен склад оружия. Думаю, что и в Чите, и в Иркутске прекрасно понимали всю глупость подобных обличений, но для очистки совести, а может быть, и для того, чтобы проверить, как мы живем, в Баргузин для расследования прислали жандармского офицера. Конечно, он не нашел ничего – даже какого-нибудь подозрительного письма, так как в то время мы жестко придерживались правила немедленно уничтожать все письма после прочтения. Из-за этого для истории оказалась утеряна очень интересная переписка. По той же причине никто не писал воспоминаний и не вел дневников.

Визит жандармского офицера стал доказательством, что такие предосторожности необходимы. Он нашел в моем письменном столе листок со словами „Катехизис социалистов“ и спросил меня, что это значит. Я подробно рассказал ему о смысле и происхождении этого документа, не упоминая его автора. Статью под таким названием, автором которой был некто Щербань, увидела в „Петербургских ведомостях“ одна моя знакомая дама из Иркутска. Статья представляла собой компиляцию отрывков из „Катехизиса“ Нечаева, „Набата“ и других источников, а ее автор изображал нас как каких-то кровожадных злодеев. Знакомая написала шутливое письмо, упрекая меня за то, что я пропагандирую одни идеи, а в действительности следую „Катехизису“. Письмо я сразу же уничтожил, а копию статьи сохранил, не подозревая, что через три месяца меня посадят из-за нее под арест. Офицер, очевидно, поверил моему объяснению и, заметив, что почерк женский, нерешительно добавил, что мог бы забрать „Катехизис“ и сличить его с газетной статьей. Но в Иркутске этой газеты не нашлось, и мне пришлось ждать, пока ее пришлют жандарму из Петербурга.

Обыскав мой дом, офицер отправился в другие дома, но нигде не нашел хотя бы еще одного „Катехизиса“. Чтобы его поездка в Баргузин не выглядела совершенно напрасной, перед отбытием он приказал содержать меня под арестом до тех пор, пока дело не будет рассмотрено.

Ждать мне пришлось три месяца, и до середины июля я просидел в каталажке при полицейском участке. Однако следует добавить, что я жил в ней или, вернее, спал только днями. С наступлением вечера я всегда уходил домой, и все это знали. Даже казаки будили меня, если я спал слишком долго, и говорили:

– Ступай, парень. Уже поздно. Мы хотим спать.

Другой случай, в результате которого за нами установили особенно строгую слежку, произошел зимой 1880/81 г. Г. М. Боломец купил лошадь и, не сказав никому из нас ни слова, неожиданно уехал, но сделал это так неосторожно, что тотчас после его отъезда об этом заговорил весь город. Готовясь к побегу, он коротко остригся, сбрил усы и бороду и надел крестьянское платье. Его домохозяйка все это видела и подняла тревогу, потому что боялась ответственности. У беглеца не было абсолютно никаких шансов, так как он поехал в сторону Иркутска, куда вели две дороги – одна через Байкал мимо острова Ольхон и вторая вдоль берега озера.

Когда исправник узнал об этом, он пообещал нам, что не будет поднимать шума и что Боломец не пострадает. Его привели на следующий день, поймав в 60 верстах от города на Байкале, и действительно, не стали наказывать. Ему даже вернули лошадь при условии, что он тут же ее продаст. Больше об этом деле никаких разговоров не было. Однако не думаю, что снисходительность Галузина в данном случае объяснялась его гуманностью, – просто он не хотел показывать, что не все в его уезде обстоит благополучно. Сразу после этого он учредил за нами еще более строгий надзор.

К нашей радости, Галузина вскоре сменил новый исправник, Языков – вежливый и слегка глуповатый человек, лишенный детективных способностей своего предшественника.

События 1 марта 1881 г.,[47] о которых мы узнали, когда пришла почта, взбудоражили весь город, особенно колонию политических. Мы были уверены, что вскоре последуют другие, более важные события, и наша вынужденная ссылка стала еще более невыносимой. Мы сразу решили бежать при первой же возможности, в конце весны, когда с гольцов сойдут лед и снег. С собой мы собирались взять первого же проводника, который нам попадется, и таким оказался бывший бродяга по имени Василий, которому было около пятидесяти лет. Он много проработал на рудниках и, как казалось, был опытным таежником. Он рассказывал, что ходил в горы в сторону Укыра и знает дорогу. Он уже давно жил в одной из соседних деревень и держал там мастерскую. Василий не пил и выглядел надежным человеком. Он согласился отвести нас до Укыра за 50 рублей. Согласно обычаю бродяг, две двадцатипятирублевые купюры были разорваны напополам. Пару половинок отдали Василию, а вторая осталась у одного из наших товарищей, который должен был отдать ее Василию, когда тот вернется с запиской от нас, извещающей, что мы в целости добрались до места.

Лошади и все снаряжение закупались постепенно. Приходилось действовать в полной тайне. Нужно было насушить и намолоть сухарей и упаковать их в мешки, не считая прочих приготовлений. Мы пытались все устроить таким образом, чтобы никто не пострадал из-за нашего побега. Сделать это непросто, когда снимаешь жилье или хотя бы живешь рядом с другими людьми; поэтому мы стали искать новую квартиру.

На берегу реки стоял довольно большой дом с огородом, который много лет пустовал, так как все верили, что в нем живет „черт“, каждую ночь производящий страшные звуки. Большинство окон было выбито, печи невозможно было протопить, а в некоторых комнатах провалились полы; но весной в доме можно было поселиться. К ужасу баргузинских жителей и к радости владельца, мы сняли дом и окружающий участок.

Ставни, которые выходили на улицу, мы не открывали. Это выглядело вполне естественно, так как стекла были выбиты. Мы жили в комнатах, выходивших на большой запущенный двор и закрытых от взглядов соседей. В доме действительно порой раздавались весьма жуткие звуки. Вероятно, их причиной был ветер, который свободно гулял везде, особенно на чердаке. Эти звуки громко разносились по пустым комнатам. Репутация, которую имел дом, оказалась весьма на руку, поскольку к нам приходили только по самой крайней необходимости.

Линев каждый день уезжал из города на лошадях и обрабатывал поля. Вся наша деятельность, проходившая на глазах у начальства и горожан, имела столь невинный характер, что не возбуждала никаких подозрений. Мы закончили приготовления в начале июля. Екатерина Константиновна сшила нам одежду вроде той, что носят рабочие на рудниках, и мы, наконец, могли отправиться в путь, навсегда покинув Баргузин».

Глава 21

Побег, 1881 год

По причинам, описанным в предыдущей главе, продолжаю рассказ о нашем побеге словами Тютчева.

«В ночь перед побегом мы перенесли весь наш багаж, седла, мешки и ружья на берег реки, которая текла у нас под самыми окнами, переправили его на лодке примерно на две версты вниз по течению и спрятали в лесу на противоположном берегу. Наш проводник уже ждал нас там и должен был стеречь багаж до следующей ночи, когда мы приведем туда четырех лошадей, оседлаем и навьючим их и сразу же выступим в путь, чтобы до рассвета уйти как можно дальше от населенных мест. Мы планировали днем прятаться в тайге, а ехать ночью, чтобы таким образом избежать ненужных встреч, пока не удалимся в ненаселенные земли.

Мы решили идти через тайгу в сторону Укыра. Таежная тропа начиналась в селах Суво и Бодона, расположенных примерно в двадцати пяти верстах от Баргузина на противоположной стороне Баргузинской долины. За короткую летнюю ночь было невозможно преодолеть по степи такое расстояние, избегая деревень, поэтому приходилось продвигаться очень осторожно, постоянно прислушиваясь, чтобы быть уверенными, что на дороге никого нет. Поэтому мы решили идти не степью, а по окружающим ее нагорьям. Это значительно удлиняло путь и требовало нескольких лишних дней, так как приходилось вести лошадей через тайгу, где не было никаких дорог.

Оседлав лошадей и распрощавшись с товарищами – Черневским и Катковым, которые нас провожали, – мы, наконец, тронулись в путь. Сразу же начался подъем в гору. Из-за непривычки вьюки наших лошадей постоянно ударялись о деревья. В темноте мы не видели под ногами замшелых камней и ветвей и сразу же получили представление обо всех препятствиях, которые нам встретятся… Нередко кто-нибудь из нас спотыкался и падал либо лошадь проваливалась в яму. Багаж мешал лошадям, и они беспокоились. Не обошлось и без падения вьюков. Нам пришлось остановиться и перепаковаться. До рассвета мы прошли не более пяти-шести верст. До ночи мы спрятались в чаще, привязав лошадей к деревьям длинными веревками. Разумеется, не было и речи о том, чтобы развести костер, и нам немилосердно досаждали сибирские „злые комары“.[48] Екатерина Константиновна мужественно переносила первое испытание и сама вела свою лошадь. Она сразу же стала учиться седлать и навьючивать лошадей и к концу нашего путешествия делала это превосходно. На первой стоянке мы поочередно несли караул, однако не позволили Екатерине участвовать в нем, невзирая на ее протесты. У нас имелись все основания для бдительности. От часового требовалось следить за лагерем и за лошадьми, пока остальные спали, и быть готовым к нападению медведей… Мы прекрасно знали, что в это время года такое нападение маловероятно, поскольку в тайге для медведей было много пищи, но предосторожность не мешала, и мы твердо придерживались этого правила. У Екатерины Константиновны не было ни ружья, ни револьвера. Не знаю, умела ли она вообще стрелять. Всегда будучи отважной и, можно сказать, разумно смелой, она, как мне кажется, считала лучшим способом атаки и обороны убеждение, хотя в принципе всегда ревностно поддерживала и другие средства. С порядком смены караулов ей пришлось смириться, хотя впоследствии она пыталась нарушить этот порядок всякий раз, когда после изнурительного дня один из товарищей должен был бодрствовать три часа, пока его не сменят. Естественно, мы исключили из числа часовых и нашего проводника, ссылаясь на его возраст… Первая смена всегда была самой трудной, поскольку после целого дня пути и ужина одному из нас приходилось бороться со сном, непрерывно находясь в движении и куря. В эту смену всегда назначали того, кому в предыдущую ночь доставалась короткая смена. Впоследствии мы жалели, что не взяли с собой собаку, однако мы боялись, что она будет лаять. Это было разумное опасение, но оно имело смысл лишь в первый день пути, когда мы находились неподалеку от жилья. В дальнейшем собака стала бы бесценным стражем, а кроме того, помогала бы нам на охоте. Также звери всегда убегали еще до того, как мы успевали достать ружья. Имея собаку, мы могли бы охотиться на крупную дичь.

Собирая запасы продовольствия, мы рассчитывали, что сможем охотиться, так как горы изобиловали птицей, дикими оленями и изюбрями. Но из-за отсутствия опыта мы не понимали, что одно дело – осторожно пробираться через тайгу с ружьем в руках и совсем другое – идти с караваном из четырех лошадей, которые распугивают всю дичь. За все время пути нам удалось подстрелить, и то случайно, лишь одну маленькую птичку. Но мы слышали звуки, издаваемые изюбрями, а иногда даже медведями. К концу нашего пути, из-за полного отсутствия мяса и жиров, наше здоровье было неважным. Питание состояло исключительно из жидкой кашки, сваренной из молотых ржаных сухарей с солью и диким луком, и кирпичного чая без сахара. У нас имелся небольшой запас лекарств, но не было ни соды, ни магнезии, а главным образом хинин, который вообще не понадобился.

На втором и третьем этапах пути мы шли в сторону Верхнеудинска вдоль болотистой таежной речки, которая называлась Читкана. Требовалось пересечь ее, чтобы выйти к горному хребту, который ограничивает долину Баргузина с юга. Чем дальше мы продвигались, тем более трудным становился путь. Река была широкой, а подходы к ней преграждали высокие курганы, разделенные глубокими расселинами, через которые человек едва мог пробраться. Проводник не знал эти края, но, насколько мы могли видеть, вся долина реки была такой. То же самое значилось и на наших картах. Впоследствии мы на горьком опыте узнали, что все речки и ручьи были нанесены на карту исключительно на основании расспросов: никаких изысканий или съемки местности здесь не проводилось.

Посовещавшись, мы решили вернуться к ближайшему селу Читкана, пройти его ночью, затем идти по степи в направлении Бодона и лишь оттуда снова подниматься в горы. Так мы и сделали.

Рано утром возвращаясь к Читкане и неожиданно выйдя на открытое место, мы увидели крестьянина, который ехал на лошади в нашу сторону. Он, несомненно, увидел нас, и мы очень встревожились, так как знали, что нас уже наверняка активно ищут. Крестьянин проехал саженях в двадцати от нас, старательно отворачиваясь. Увидев это, проводник утешил нас, сказав, что этот человек нас не выдаст, поскольку сам боится опознать нас. Весь день мы прятались неподалеку от села. Ночью, когда все стихло, мы быстро миновали его под аккомпанемент громкого лая бесчисленных собак. Не знаю, видел ли нас еще кто-нибудь; в любом случае даже если и видел, то промолчал. Позже мы узнали, что власти нашли следы нашего лагеря на Читкане и решили, что мы пошли вверх по реке к Верхнеудинску. На поиски нас послали один отряд охотников из крестьян вверх по реке, а второй отряд вышел из Верхнеудинска ему навстречу. И лишь встретившись, оба отряда поняли, что мы пошли не к Верхнеудинску, а в другую сторону.

Миновав село Читкана, мы пошли степью, однако, хотя мы и спешили, рассвет застал нас все еще в степи перед глубокой рекой. Мы переправились через нее с помощью бурятов.[49] Они не догадались, что встретившиеся им „золотоискатели“ из города – те самые преступники, которых полиция усиленно ищет уже несколько дней…

Оттуда мы начали подъем в горы, а оставшаяся внизу бурятская деревня только-только пробуждалась от сна. Мы решили, что наконец-то нашли верный путь и что проводник ведет нас по хорошо знакомой ему тропе. Несмотря на утомительный ночной переход, мы продолжали идти до полудня, чтобы убраться как можно дальше от обитаемых мест. Поначалу все шло хорошо. Хотя тропа иногда исчезала, все же ее можно было найти. Зарубки на деревьях находились точно там, где и говорил проводник. К полудню мы удалились верст на пятнадцать от Бодона и решили отдохнуть до утра. Мы вышли почти на самый гребень хребта, точно напротив Баргузина, который могли разглядеть в телескоп. Мы часто вспоминали эту ночь напротив города, в котором зря потратили столько лет жизни… Все мы были возбуждены, уверенные, что раз удалось справиться с главной проблемой – незаметно уйти в горы, – то на дальнейшем пути больше нам ничего не помешает… Брешковская, никогда не терявшая мужества и стойко переносившая усталость, от радости принялась дразнить меня, заявляя, что, наверное, я тоскую вдали от Баргузина и его жителей, особенно женщин, и не прочь вернуться… Линев рассказывал разные случаи из своей жизни в Америке, пока чинил порванное седло, в чем ему помогали мы с Шамариным. Проводник выглядел мрачным, но он был пожилым человеком, и мы приписали это усталости.

На рассвете, проглотив, как обычно, жидкую баланду, мы выступили в путь. Поначалу все шло гладко. Зарубки на деревьях некоторое время продолжались, а потом исчезли. После дневки проводник сказал, что пойдет один искать тропу.

– Думаю, что мы идем правильно, но кто знает? – сказал он. – Я очень давно здесь не ходил.

Он отсутствовал около двух часов, а вернувшись, сообщил, что не нашел зарубок, но все равно нужно идти вперед и подняться на ближайшую вершину, где тропа наверняка отыщется снова. Мы сами начали поиск этой тропы, руководствуясь компасом и картой, но только запутывались все сильнее и сильнее. Приходилось вести лошадей под уздцы, топорами расчищая для них дорогу через заросли или пробираясь между стволов деревьев. С вершины горы можно оглядеться, выбрать направление и определить, по какому склону удобнее спускаться, но невозможно сказать, удастся ли пройти по выбранному пути с навьюченными лошадьми. Если оставаться у подножия горы в долине или у реки, высокие деревья закрывают обзор, и путь приходится выбирать вслепую. Можно пойти по пути, который вроде бы ведет в нужную сторону, но потом долина либо повернет в ином направлении, либо окажется непроходимой для лошадей, и придется возвращаться до исходной точки. Порой мы теряли целые дни в бесплодных попытках подняться на гору или спуститься с нее. Мы старались тратить как можно меньше времени и в непроходимых местах нередко поднимали или спускали вниз лошадей. Отряды, посланные за нами, в этих случаях зачастую в недоумении теряли след и были вынуждены описывать широкие круги…

Например, однажды мы спускались по довольно крутому склону к горной реке, которая пенилась под нами в каменистом ложе. Неожиданно мы увидели, что склон кончается обрывом высотой сажени в четыре и река течет прямо под этим обрывом. Даже человек не смог бы здесь спуститься без веревки, не говоря о лошади. Но мы могли разглядеть дно реки. В этом месте она была неглубока, и мы решили спустить лошадей на веревках, которые у нас, к счастью, были. Расседлав самую смирную лошадь, мы подвели ее к краю обрыва, обернули войлочным одеялом и пропустили веревку между ее передних и задних ног, а затем стали медленно и осторожно подталкивать бедное животное к краю. Веревки натягивались, и мы понемногу вытравливали их, пока лошадь не опустилась в реку, где ее ждали товарищи, спустившиеся первыми. Вода доходила только до брюха лошади. Почувствовав твердую почву под ногами, она быстро оправилась от страха и стала жадно пить. После этого мы точно так же поступили с остальными лошадьми, к изумлению проводника. Затем мы опустили вьюки точно на конские спины. Когда лошади были навьючены, вниз спустилась и Екатерина Константиновна. Линев помог ей сесть в седло, и мы благополучно переправились через реку, хотя в этом месте не было брода и лошадям порой приходилось плыть. К счастью, в реке попадались отмели.

Кроме того, мы сталкивались с большими затруднениями при подъеме на горы. Однажды произошел такой случай. Склон был крутой, а погода очень жаркая. Вероятно, от усталости, жары и жажды одна из лошадей внезапно споткнулась, упала и с грохотом покатилась вниз, пока не ударилась о ствол. Он остановил ее, но свалившиеся с лошади вьюки катились дальше. Мы думали, что лошадь сломала хребет и больше не встанет, но после того, как облили ей голову водой и расседлали, она оправилась и через час-другой пошла дальше как ни в чем не бывало.[50]

Особенно опасны были горные ручьи, текущие по каменистым руслам, в то время года превращавшиеся в глубокие и бурные потоки. Переправляться через них на плоту было немыслимо: плот бы мгновенно унесло и разбило в щепки на камнях. Однажды Шамарина, искавшего брод, спасло только то, что он обвязался веревкой, другой конец которой держал Линев, стоявший на берегу. Лошадь Шамарина потеряла дно под ногами, как только они вошли в воду, и течение потащило их на камень. И лошадь, и всадник перевернулись и исчезли под водой, вниз головой и вверх ногами. Шамарин вынырнул из воды за камнем, и с помощью веревки его вытащили на берег. Лошади удалось выбраться на наш берег самостоятельно, но гораздо ниже по течению. Это происшествие стоило нам шинели и некоторых других вещей, унесенных течением,[51] но тем не менее кое-как удалось переправиться через реку.

Все эти и многие другие приключения, которые стали для нас обычным делом, отнимали много времени и сил и, что самое важное, сильно замедляли наше продвижение. Тем не менее мы шли вперед и потому не теряли присутствия духа. Как я вспоминаю, сразу же после падения лошади и изнурительной переправы мы остановились на ночь на берегу ручья. Я нес караул во вторую смену. Когда занимался рассвет, проснулся проводник. Он вскипятил себе чаю, съел несколько сухарей и, взяв ружье, сказал, что сходит вниз по речке и попытается поохотиться. Прежде он часто покидал лагерь в поисках тропы или ради охоты, хотя никогда не приносил добычи, и его поступок не возбудил моих подозрений. Товарищи тоже проснулись. Мы позавтракали, оседлали лошадей и стали ждать проводника. Прошел час или два; он не возвращался. Мы решили, что он заблудился, несколько раз выстрелили, подавая сигнал, и наконец пришли к выводу, что он попросту дезертировал, понимая, что не сможет привести нас в Укыр, поскольку с самого начала сбился с пути. Обнаружилось, что он забрал свой чапан,[52] топор и чайник. Ночью он, вероятно, прятал их где-то в кустах… Когда нас привезли назад, в Баргузин, друзья рассказали, что он благополучно вернулся, но избегал их посещать, и они не понимали, что это значит. Следствие так и не узнало, что он был нашим проводником; поэтому Василия не тронули. У властей сложилось впечатление, что у нас вообще не было проводника. Погоню же на наш след направил бурят».

Глава 22

Схвачены, 1881 год

Теперь я перехожу к описанию катастрофы, которая положила конец надеждам и привела нас обратно в тюрьму. Снова предоставляю слово Тютчеву.

«Мы встретили этого бурята за день или два до бегства проводника. В полдень мы, как обычно, остановились на берегу реки для отдыха. Пока готовилась баланда, я ушел из лагеря, надеясь наловить рыбы. Когда я вернулся, товарищи сказали, что на них наткнулся старый бурят, возвращавшийся в свою степь из тайги. Он принял их за золотоискателей, и мы решили, что этот случай останется без последствий.

Потом мы узнали, что этот бурят, вернувшись домой, рассказал своим соплеменникам, что встретил в тайге четверых золотоискателей, и описал наших лошадей и одежду. Новость широко разошлась и в конце концов достигла ушей главного бурята, тайши, который сразу же вызвал старика в степную думу. Подробно расспросив его, тайша сообщил обо всем исправнику, и тот немедленно собрал конный отряд из крестьян и бурятов. Старик привел их на то место, где встретил нас. Естественно, людям, знавшим тайгу, достаточно было напасть на след, чтобы пройти по нему до конца. В тайге с ее глубокими мхами и болотами следы людей и зверей сохраняются долго. Здесь легко выследить даже пеших путников, а следы четырех лошадей остаются даже после сильных дождей. Путь отмечают также кострища и лошадиный помет. Через несколько дней отряд догнал нас как раз в тот момент, когда мы достигли вершины на северном конце хребта и перед нами лежали реки, текущие на юг, в бассейн Амура…

Но я забегаю вперед. Узнав, что проводник сбежал, мы совсем не опечалились, так как уже поняли, что он абсолютно бесполезен, а кроме того, были уверены, что он сумеет вернуться назад, в степь. И мы пошли дальше. Последние этапы давались нам легче и быстрее, так как мы уже привыкли к лесной жизни, а лошади привыкли к нам. Мы были здоровы и бодры, как прежде. Даже Линев не жаловался на свой ревматизм, так как стояла великолепная погода. Как-то раз Екатерина Константиновна, проснувшись утром, обнаружила, что у нее сильно распухли ноги, – она даже не смогла надеть обувь и лишь с большим трудом натянула на себя мои большие запасные башмаки, но через два или три дня ноги у нее совершенно прошли.

Мы были так уверены в своей безопасности, что даже не выставляли караул – ни днем, ни ночью. Однажды в конце июня[53] мы оказались в долине, со всех сторон окруженной горами. После обеда и недолгого отдыха мы оседлали лошадей и приготовились выступать, когда неожиданно заметили человека, перебегавшего от дерева к дереву на гребне хребта. Потом появился еще один и еще. Кто-то из нас сказал: „Это тунгусы“. Нам так хотелось в это верить, что мы прониклись этим убеждением и с интересом стали ждать, что будет дальше. Новые люди появились на вершинах гор справа от нас. Очевидно, они старались скрыться за деревьями. Это выглядело довольно подозрительно, поскольку мы не понимали, зачем этим тунгусам прятаться. Неожиданно тишину леса прорезал голос:

– Выходите, православные!

Мы по-прежнему не понимали, что происходит, и крикнули в ответ:

– Кто вы?

– Николай Сергеевич, нас за вами послал исправник из Баргузина…

Нас окружили со всех сторон. Деревенский старшина, первым окликнувший нас, попросил меня подняться к нему, потому что сам он боялся спускаться… Взяв ружье, я направился вверх, еще не решив, сдаваться или нет; однако я был полон решимости в любом случае держаться с максимальным достоинством. Мы поспешно договорились, что, пока меня не будет, мои спутники должны уничтожить все документы и еще кое-что. Если на меня нападут, они должны стрелять. Но, обдумывая ситуацию, я потерял надежду. Что ждет нас в будущем? Я знал, что сибиряки обычно безжалостно избивают пойманных беглецов. Этого следовало избежать любой ценой. Но как? В моей голове промелькнула мысль, что нужно выговорить себе право остаться при оружии, пока мы не встретимся с исправником. Если они на это согласятся, наша безопасность обеспечена. Поднимаясь на гору, я заметил, что преследователи очень многочисленны и что каждый стоит за деревом с ружьем в руках. Не доходя метров десяти до старшины, я сел на ствол дерева и положил ружье на колени. Начались переговоры. Я сразу же понял, что старшина, с которым я был знаком, настроен очень дружелюбно и готов во что бы то ни стало согласиться на мои условия и мирно покончить с делом. Он сказал, что исправник велел ему застрелить наших лошадей, чтобы мы не смогли сбежать. Но он решил пощадить бедных тварей, сказав:

– Кроме того, в этом нет нужды.

Я спросил его, где исправник, и узнал, что тот ждет нас в степном бурятском селе. Мы могли вернуться туда за два-три дня. Я сказал:

– Ладно, старшина, давай договоримся. Мы готовы идти к исправнику, но лишь на следующих условиях: у нас будет отдельный лагерь. Вы можете разделиться – один отряд поедет впереди нас, другой сзади. Разумеется, ружья останутся при нас, пока мы не встретим исправника.

Старшина тихо ответил, что не нужно бояться ни его, ни остальных крестьян, добавив:

– А мы боялись вас – думали, что вы будете стрелять!

Он сразу же согласился на все наши условия, и я обменялся с ним рукопожатием.

Услышав, что мы живем исключительно на сухарях, старшина немедленно пообещал снабдить нас продовольствием – мясом, шаньгами и даже сметаной, законсервированной специальным способом. Он сказал:

– А теперь мы приведем своих лошадей – они здесь неподалеку. Сварите себе обед, мы тоже поедим, а потом тронемся.

Я спросил, сколько у него людей. Он ответил: восемьдесят три, и объяснил, что это уже третий отряд, организованный после нашего побега. Один отряд направился в Верхнеудинск, а второй тщетно искал нас на пути в Укыр… Как сказал мне старшина, тунгусы из его отряда заметили нас утром и шли за нами, пока мы не остановились. В то время как мы обедали и отдыхали, они привели главный отряд, который занял все вершины вокруг долины.

Я вернулся к товарищам в сопровождении старшины и сообщил им условия нашей „капитуляции“… Старшина добросовестно исполнил свою часть соглашения. В первую ночь мы устроили отдельные лагеря, но на следующий день, увидев, что наши стражи настроены очень дружелюбно, мы добровольно присоединились к ним. Приближаясь к месту, где нас ждал исправник, мы посовещались со старшиной и решили разрядить все наши ружья. Тайга огласилась такой канонадой, какой наверняка здесь никто не слышал.

Исправник Языков встретил нас очень холодно, но, как всегда, вежливо. Мы подверглись личному, но поверхностному обыску. У нас отобрали только деньги и оружие. После этого нас посадили в тюрьму Читканской волости. Через пять дней за нами приехал капитан Гленский и под конвоем солдат отвез нас в Верхнеудинск. Когда мы проезжали Баргузин, нам позволили сходить под присмотром казака в город, чтобы попрощаться с друзьями и знакомыми…»

На этом я кончаю цитировать воспоминания Николая Сергеевича Тютчева и продолжаю своими словами. Я гораздо лучше помню, что произошло со мной после того, как рассталась с товарищами, и поэтому мой рассказ будет более точным.

В Верхнеудинске нас держали под стражей на гауптвахте. Двадцать пять солдат стерегли нас днем и ночью. Очевидно, власти считали нас «отчаянными» людьми и решили охранять, не считаясь ни с какими расходами. Меры для нашей поимки были приняты по всей Сибири. Повсюду разослали наши фотографии и в одном лишь Верхнеудинске арестовали несколько сотен жалких бродяг в надежде, что мы окажемся среди них. В Петербург и обратно непрестанно летели сообщения. Сибирское начальство ликовало, когда наконец смогло сообщить, что беглецы пойманы.

После этого началась длительная переписка по поводу мер наказания. Линев, Тютчев и Шамарин, как административно-ссыльные, не подлежали обычному суду. Через четыре месяца из Петербурга пришел приказ сослать их в Якутскую область – Тютчева на пять лет, двоих других – на шесть. В досье на Николая Сергеевича имелась важная запись о «недоказанном деле», и по этой причине, а также вследствие его отваги, с ним обращались более сурово.

Из Верхнеудинска они уезжали с мешками, полными не только еды и одежды, но и паспортов и других документов, сделанных заключенными – знатоками гравировки, которые в тюрьме изготовляли фальшивые деньги для всей Монголии и Забайкальской области.

Мои друзья не отказались от идеи побега даже из Якутска. Каждого из них отправили из Иркутска на тройке с двумя жандармами. Стояла зима, и они мчались вниз по Лене с ужасающей скоростью, проехав 3000 верст от Иркутска до Якутска за 12 дней. На новом месте ссылки они в известной мере пользовались свободой, навещая друг друга в своих отдаленных избушках и заведя обширные знакомства среди ссыльных, разбросанных по колоссальной пустыне. Их повсюду полюбили за неизменную готовность прийти на помощь и защищать других, а также за жизнерадостность и мужество даже в самых трудных обстоятельствах. Все трое представляли собой разные типы характера и превосходно дополняли друг друга.

Тютчеву под конец срока добавили еще два года ссылки, потом еще два года и в третий раз два года, так что после нашего побега он провел в Сибири одиннадцать лет вместо пяти, но постепенно перебирался с востока на запад.

Линев, возвращаясь в Россию после четырех лет пребывания в Якутской области, узнал, что его ссылают в Саратовскую губернию. Ему заявили, что он не имеет права ехать в одиночку, а должен присоединиться к партии обычных заключенных. Стояла зима; пересыльные пункты протапливались только после прибытия новой партии. В одном из этих пересыльных пунктов между Иркутском и Красноярском Линева однажды утром нашли мертвым. Никто не видел, как он умер. Полный мрак окружает последние часы этого человека – гиганта и телом, и духом. Смерть Линева, которого я любила и глубоко уважала, стала первой понесенной мной потерей среди членов моего ближайшего революционного окружения.

Молодого Шамарина через год перевели из Якутска в Селенгинск – город в Забайкальской области. Когда закончился срок ссылки, он вернулся оттуда домой в Камышлов Пермской губернии. Позже он поступил в ветеринарный институт в Дерпте, а затем служил в земстве Московской губернии.

После их отбытия я провела в Верхнеудинске еще пять месяцев. Согласно тогдашним законам, беглым осужденным полагалось то же наказание, что и бродягам, то есть сорок ударов плетью и четыре года каторги. Полицейский суд в Баргузине, как непосредственный представитель судебной власти (в то время в Сибири других судов не было), приговорил меня по закону к этому суровому наказанию. Приговор следовало утвердить в государственном полицейском суде, а поскольку он касался политического заключенного, то и столичными властями. Мне пришлось ждать исполнения приговора целых девять месяцев. Я знала, что каторги мне не миновать и что порка будет назначена; но внутренний голос говорил мне, что власти не осмелятся применить телесное наказание. Однако я была уверена, что даже если случится самое худшее, то я перенесу эту пытку, не прося о милосердии. Я не собиралась выдумывать предлоги, чтобы избежать ее, будучи уверена, что начальство само решит не прибегать к ней, а я не желала, чтобы оно объясняло свою снисходительность состоянием моего здоровья.

Я терпеливо ждала в тюрьме, когда меня неожиданно навестила жена Оконшко, жившего тогда в Верхнеудинс-ке. Она сообщила мне, что меня выкрадут и спрячут – это сделает какой-то человек, посланный женщинами из Верхоленска, снабдившими его деньгами и всеми нужными указаниями. Сердце забилось у меня в груди! Что, если этот план удастся? Мою камеру окружали ружья и штыки. Выйти из нее было невозможно – под окнами стоял часовой, а железные прутья были толщиной в вершок… Согласно секретным указаниям, мне нужно было всего лишь выйти с крыльца на улицу. Там меня схватят и увезут на надежной тройке. Я уже заметила, что после отбоя солдаты всегда ложатся на лавки и на пол, и вскоре после этого тюрьму оглашает храп, не смолкающий до утра. Лишь у двери гауптвахты день и ночь стоял часовой, не позволяя проходить никому, кроме начальства. Одного из таких часовых следовало подкупить, но соблюдать при этом большую осторожность, чтобы не ошибиться. Я выбрала одного из солдат, который, по моим наблюдениям, был откровенным наемником. Оконшко принесла мне денег и вообще оказала большую помощь. Сперва я дала солдату небольшую сумму, пообещав, что дам еще больше, когда он выпустит меня на улицу. Были установлены ночь и час побега. Я устроила на своей кровати чучело. Тройка ждала на улице. Когда я подошла к солдату, показав ему сторублевый банкнот, он опустил ружье, загораживая проход, и покачал головой. Очевидно, он боялся. Малейшая улика, свидетельствующая о его соучастии, привела бы его на каторгу. Оконшко пришла на следующий день узнать, что случилось. Человек с лошадями ждал меня целую ночь. Это была уже третья моя неудача, и я переживала ее очень тяжело.

За месяц до моего отъезда ко мне пришел модный в городе доктор Казанский.

– Что вам нужно, доктор? – спросила я.

– Я пришел выполнить маленькую формальность.

– Какую?

– Я должен засвидетельствовать, что вы не вынесете телесного наказания.

– В этом нет нужды, доктор. Если власти осмелятся назначить мне телесное наказание, я перенесу его. Если они не осмеливаются, то и не должны его назначать.

Доктор нахмурился; ему не понравилась такая бравада со стороны женщины. Он не понимал, что я сознательно пошла на риск только для того, чтобы не создавать прецедента и чтобы вынудить власти сознаться в реальной причине отказа от порки. Я знала, что начальство боится забайкальских ссыльных. И я оказалась права. Меня не тронули, несмотря на приговор забайкальской полиции, в котором точно цитировалась статья закона, требовавшая сорока ударов плетью и четырех лет каторги.

Очень долго я не знала, кто и когда отменил порку. Лишь после того, как я отбыла второй срок каторги и снова возвращалась в ссылку, мне посчастливилось заглянуть в документы, которые вез при себе конвой. В одном из них на первой странице приводился приговор Баргузинского полицейского суда за подписью исправника и его помощника. На второй странице я прочитала следующее: «Признавая, что первая часть приговора [четыре года каторги] соответствует преступлению Брешковской, я нахожу, что порку применять не следует, поскольку: 1) это бесполезно; 2) это унизительно для женщины; 3) это вызовет возмущение всех ссыльных в Забайкалье и прочих местах против властей».

В марте 1882 г. я отправилась в кибитке с двумя казаками, которые снова наступали мне на ноги, на Кару. Мы на один день остановились в Чите, и у меня нашлось время написать родителям. Желая утешить их своей жизнерадостностью, я позволила себе процитировать слова известного денди, который все время повторял: «Chez nous, à Paris».[54]

Чтобы продемонстрировать, что меня не огорчает новый каторжный срок, я написала: «Я еду по той же самой, хорошо известной дороге, и вскоре буду говорить, как Урусов: „Chez nous, à Kara“. Все это кажется таким знакомым…»

Позже я глубоко сожалела о таком легкомыслии. Родителей, особенно мать, сильно задело такое видимое безразличие к их переживаниям, и отец написал мне об этом с большой грустью. Осталось только жалеть, что мы не поняли друг друга. Я всегда пыталась приуменьшить в их глазах свои неприятности и всячески приукрашивать перенесенные испытания. Я писала длинные письма, яркими красками описывая эту интересную и богатую страну, рассказывая родителям о своих друзьях и о том, как они обо мне заботятся. Но все было тщетно. Для родителей я оставалась женщиной, лишенной всех прав, каторжницей, кошмаром семьи, и ничего не могло смягчить этого ужасного факта.

Вернувшись в Россию после их смерти, я узнала от брата Николая, что мой побег с его последствиями отразился на них очень болезненно. Пока я жила в Баргузине, моя мать настояла на том, чтобы подать прошение о моем помиловании, и нетерпеливо ожидала ответа. Когда тот пришел, она узнала, что ее дочь пыталась бежать и снова приговорена к каторге. В то время как я считала себя счастливой, поскольку нашла дело жизни, удовлетворявшее моим внутренним побуждениям и требовавшее приложения всех сил, родители глубоко сожалели о моем решении. Я знала, что всем лучшим в себе обязана здоровой наследственности и разумному образованию, которое давала мне мать в детстве и юности. Мы, три сестры, жили и учились дома практически до самого замужества. В окружающем нас обществе, среди дворян, мои родители – Константин Михайлович и Ольга Ивановна Вериго – занимали видное место. С самого детства мы, дети, любили их и уважали за чистоту и благородство их жизни, которая сияла ярким светом в противоположность обычному образу жизни помещиков в отдаленных уголках провинции. Дома мы научились ценить все самое лучшее и прекрасное в жизни и по примеру родителей прониклись верой в человека, в возможность жить согласно своей вере и убеждениям, не обращая внимания на предрассудки и невежество далекой провинции с ее пустой, монотонной жизнью. Внимательное отношение родителей к детским потребностям, постоянная забота о нашем интеллектуальном и нравственном образовании так привязали к ним наши души, что даже в пожилом возрасте мои братья и сестры продолжали ощущать их присутствие. Мы, их дети, всегда оставались друзьями, и все, кроме меня, провели жизнь в полном согласии с тем, чему их учили родители и какой подавали пример, хотя, возможно, и не столь гармонично, так как их семейная жизнь оказалась не такой удачной, как у родителей, которые были поразительно счастливой парой.

Я унаследовала философские наклонности отца и энергию матери и в результате постоянно жила как бы в двойном потоке мысли и действия, который навсегда увлек меня прочь от обычного образа жизни. Не только разум убеждал меня, что я должна поступать именно так, а не иначе – я всем своим существом чувствовала, что по-другому у меня не получится. Мои мысли и чувства находились в полной гармонии. Слово и дело естественным образом следовали друг за другом. Мои нравственные таланты настойчиво требовали применения, и я никогда не знала ни минуты покоя, пока не принималась за выполнение плана действий, созревшего в моем мозгу.

В течение моего детства мать своей любовью и наставлениями обуздывала мой бурный характер и учила любить и жалеть других. Но когда эта любовь, этот интерес к чужим жизням преобразовались в активную решимость бороться за общее благо, мать испугалась моего революционного пыла и впоследствии всегда глубоко жалела о том, куда он меня завлек. Пусть эти печали – печали, вызванные нами, революционерами, которых обстоятельства вынуждали причинять боль тем, кого мы больше всех любили, – не будут вменены нам в вину; пусть их считают частью той великой жертвы, которую мы принесли на алтарь истины и долга – священной жертвы гражданина! Сознание этого долга перед народом – столь могучая сила, что ее не заменят никакие узы тесной привязанности, даже между родителями и детьми. Едва она проникает в глубины чьей-то души, как сразу же затмевает все прочие чаяния и неудержимо ведет к избранной цели. Эта сила овладела моей душой, и я покорилась ее воле.

Часть четвертая революция в развитии

Глава 23

Распространение революционных идей, 1881–1905 годы

Подготовительный период – эпоху хождения «в народ» – я попыталась описать подробно. Теперь же будет достаточно обрисовать лишь общие контуры.

После моего неудачного побега из Баргузина я провела в ссылке еще 16 лет, до 1896 г., когда, через 20 лет после первого ареста, мне позволили вернуться в Европейскую Россию.

Однако мы, ссыльные, были всегда в курсе того, что происходит в России. Мы получали газеты и жадно расспрашивали новых политических осужденных, которые постоянно пополняли наши ряды.

Несмотря на гонения и преследования, оставалось немало деревень, где крестьяне сохраняли старый бунтарский дух, дошедший со времен «общинников», которых за много лет до того пороли и ссылали в Сибирь, вырвав ноздри. Таких местных героев было великое множество. Мужики обычно присоединялись к этим протестам. Прибывшая полиция нередко порола всю деревню и размещала в ней на постой жестоких и грубых солдат. Но какими бы ужасными ни были наказания, память о вождях этих крестьянских восстаний порождала славные традиции, и сельская молодежь жила историями о страданиях, которые рассказывали им старики, участвовавшие в бунтах и бесстрашно отстаивавшие свои права на лес, на луг или на проход через соседнее поместье. В 1874 г., живя среди крестьян, я встречалась с такими людьми.

После Крымской войны по России пронесся очистительный вихрь. Плети, клейма и даже шпицрутены[55] ушли в прошлое, хотя наказание розгами и ссылка по-прежнему были широко распространены. Помещики, испуганные малейшими предвестиями реформ, предсказывали новую пугачевщину. Крестьяне ощущали эти настроения и думали, что помещики мешают получить им «землю и волю», которые считали своими неотъемлемыми правами. Часто происходили столкновения, а более отважные крестьяне решались на отчаянные поступки. Террористические акты случались все чаще и чаще. И в людской, и в гостиной рассказывались ужасные истории, вроде следующей: один помещик ехал с семьей в карете и ничего не предвещало беды. Вдруг лакей спрыгнул с козел, как будто собрался чинить экипаж, но вместо этого он схватил топор, убил своего господина, его жену, детей и гувернантку, которая стала бы опасным свидетелем. Однако служанку, которую он ударил ножом, спасла планка корсета.

– Поэтому, – рассказывали в гостиной, – негодяя найдут.

– Никогда! – говорили у слуг. – Односельчане его спрячут.

Многих помещиков убивали на охоте, а их дома по ночам поджигали. Люди в масках вырезали целые семьи. Это был неорганизованный, но массовый террор, порожденный разочарованием и отчаянием. Столь энергичный протест героев-крепостных заставил Александра II сказать: «Лучше освободить крестьян сверху, чем дожидаться, пока они освободятся снизу».

Крестьяне, вдохновленные отвагой своих вождей, больше не молчали. Из уст в уста переходили слова: «Воля! Воля!» В провинции сложилась очень тревожная ситуация, потому что одна часть населения страстно ожидала перемен, а другая часть мрачно размышляла о неведомом будущем. Дворяне были напуганы, но деятельны. Их вожди постоянно ездили в Петербург с донесениями и требованиями, чтобы любой план по освобождению крепостных учитывал интересы дворянства.

Крестьяне с приближением великого дня успокаивались. Они верили, что права народа на волю и землю, в соответствии с их древней верой и традициями, наконец-то будут полностью признаны публично. Казалось, у них не осталось сомнений. Я не слышала, чтобы кто-нибудь из них допускал возможность, что они получат слишком мало земли или не получат вообще. Крестьяне верили, что помещики только временно владеют землей, что это владение основано на избытке рабочей силы и что при ее отсутствии помещик превратится в государственного чиновника. «Если у помещиков останется много земли, – говорили они, – то кто ее будет обрабатывать?» С терпением и благоговением крестьяне дожидались 1 февраля 1861 г.[56]

Они целыми общинами отправлялись в церковь, на богослужение и оглашение манифеста. Он был составлен в тяжеловесном, церковном стиле, и даже образованный слушатель понимал его с трудом. У крестьян возникло впечатление, что это только формальное вступление, за которым последует четкое объяснение тех принципов, на которых они получат свободу и независимость. Но вместо этого священники и господа говорили крестьянам, что те из крепостных превратились во «временнообязанных». Крестьяне ничего на это не отвечали, но было ясно, что они не верят своим господам и ожидают другого манифеста. В тех случаях, когда крестьянин находился в дружеских отношениях с помещиком, он принуждал себя к терпению, но, когда отношения между ними были напряженными, обычно сразу же предъявлял претензии. Ситуация была угрожающая. Помещики требовали назначения мировых посредников[57] и распространения по деревням уставной грамоты.

Таким образом, освобождение крестьян не урегулировало ситуацию, а, наоборот, заложило основы для еще большего недоверия, породило в крестьянах жажду мести и укрепило их решимость. Согласно уставной грамоте, они получали либо очень маленькие земельные наделы, либо более крупные наделы очень плохого качества и оказались прикреплены к ним обязательством выкупить землю за 47 лет по непомерным ценам. Цены устанавливались самими помещиками согласно качеству земли и оказались завышенными. В черноземных губерниях помещики вообще не желали расставаться со своей землей и искушали крестьян, предлагая им в подарок надел земли для постройки дома. В обмен крестьяне теряли все права на причитающийся им участок.

Ужасные злоупотребления при разделе земель, лесов и пастбищ повсеместно вызывали протесты. Мой отец был мировым посредником, и не проходило ни дня, чтобы наш двор не был с утра до ночи полон крестьян, которые просили отца выслушать их жалобы и уладить споры с помещиками. Порой двор заполнялся телегами, в которых лежали стонущие люди, избитые почти до смерти и окруженные рыдающими женщинами. Эти несчастные нередко приезжали издалека в надежде найти защиту и правосудие.

Губернатор неоднократно рассылал приказы более сурово наказывать восставших. Испуганные помещики делали все, что могли, чтобы задушить протесты в зародыше. Они считали, что власть вернется к ним сразу же, как только крестьяне лишатся средств к существованию.

Крестьяне же думали так: «Похоже, что земля – та земля, что пропитана потом наших предков, – останется в руках наших хозяев и у нас отнимут даже те наделы, которые мы всегда обрабатывали. И это называется свободой? Неужели царь хочет, чтобы мы умерли с голода? Кто-то подменил уставную грамоту. Из нее вырвали самые важные страницы. Царь не мог оставить всю землю помещикам. Кто бы тогда ее обрабатывал? Не мы. Мы и так слишком долго на них работали. Земля наша, и мы должны получить ее всю любой ценой. Зачем нам свобода без земли? Мы пойдем к царю и расскажем ему правду. Он защитит нас».

Крестьяне твердо стояли на своем. По всей России повторялись слова: «Земля наша. Мы работаем на ней сотни лет. Помещики обманули царя так же, как обманули нас. Мы этого не потерпим. Мы пойдем к самому царю. Земля будет наша». В этих простых крестьянских речах отражалась точка зрения, сохранявшаяся в течение столетий, – что земля принадлежит тому, кто ее обрабатывает. Крестьяне были абсолютно убеждены, что, как только царь узнает об учиненной с ними несправедливости, он немедленно придет им на помощь. А пока же их ненависть к дворянам и чиновникам усиливалась. Наконец избитые, оскорбленные, доведенные до крайности крестьяне решили отправить доверенных посланцев к царю в Петербург. Осторожно, втайне они собирали посланцам деньги на дорогу, выбирая своих представителей среди тех, кто доказал свою преданность общине. Об одном человеке они говорили так: «Он получил двести розог, и кроме того, его сильно избили. Он пострадал за свою деревню, проведя год в тюрьме. Мы должны ему доверять».

Посланцы торжественно отправлялись в путь. Сходив в церковь, они прощались с семьями и соседями, как будто были убеждены, что встретят свою смерть. Их ждала разная судьба. Одних арестовывали сразу же по прибытии в Петербург. Других задерживали, когда те стояли перед дворцом, размышляя, как передать царю жалобы, которые принесли на своей груди. Нередко они бросались к царской карете, когда та ехала по улице, и, упав на колени, протягивали царю свои прошения. Их немедленно брала под арест стража, окружавшая карету, и уводила на допрос. За этим обычно следовала тюрьма и Сибирь. Иногда их высылали в одну из внутренних губерний. В газетах о таких случаях обычно почти не упоминалось.

Однако неудачи не лишали крестьян убежденности в том, что если бы царь знал правду, то несправедливостей бы не случилось. Когда им указывали на то, что карательные акции совершала армия царя, они всегда отвечали, что это произошло из-за интриг дворянства.

– Помещики оклеветали нас, – говорили малороссияне.

– Землевладельцы и чиновники обманывают царя, – утверждали великороссы.

Получив свободу умереть с голода, два миллиона дворовых разбрелись куда глаза глядят. У них не было ни земли, ни дома. Прочие крестьяне были вынуждены остаться на крохотных или бесплодных клочках земли. Обычно эти наделы были гораздо меньше, чем те, что находились в их владении прежде. В 1874 г. я слышала, как группа крестьян критиковала манифест об освобождении за то, что в нем ничего не говорилось о земле. Один из младших крестьян сказал:

– Лучше бы ее вообще не было, этой воли.

С печи раздался голос:

– Что ты говоришь? Сколько воли у нас прибавилось, столько воли убавилось у помещиков. Они больше не могут продавать нас, менять на собак и пороть до смерти. Был бы я такой развалиной в шестьдесят лет, если бы мне не перебили кнутом кости, так что я не могу даже с печи слезть без чужой помощи? Нет, парень, ты не должен так говорить. Наш царь – святой, и да будут святы все его кости! Из-за чего господа боятся его и пытаются убить, если не из-за свободы, которую он дал нам? Сам Бог защищает его; ни клинок, ни пуля не могут задеть царя, потому что он помазанник Божий.

Крестьяне должны были кого-нибудь любить, рассчитывать на чью-нибудь поддержку, и в той же мере, в какой простой народ ненавидел господ и не верил им, он отдавал свою любовь царю и возлагал на него все надежды. Но со временем такие настроения изменились. Убийство Александра II стало грозным знамением для династии Романовых. Это происшествие низвело царя до уровня простых смертных. Его убило смертоносное оружие. Негодование народа на убийц смешивалось с ощущением беды и изумления.

– Как Бог мог допустить такое? – спрашивали люди друг у друга.

Затем началось мрачное правление Александра III. Он с самого начала не пользовался популярностью, так как заперся в Гатчинском дворце и редко где-либо показывался. Коронация происходила с суровыми мерами предосторожности. В речи царя перед восьмьюстами деревенскими старостами, специально созванными для этого, содержались такие слова: «Скажите вашим односельчанам, что они не получат никакой лишней земли и что я приказываю им жить тихо и подчиняться властям».[58]

Листовки с этими словами, напечатанными золотыми буквами, вставлялись в рамки и вывешивались во всех волостях. После этого события страну как будто окутал туман. Разочарованный народ по-прежнему возлагал вину на помещиков и бюрократов, но перестал видеть царя в ореоле доброты и истины.

После этого царь много лет скрывался от народа. Когда он путешествовал, вдоль рельс расставляли солдат. Все его указы носили реакционный или запретительный характер. Деревенские полицейские стали ужасом для крестьян; березовая розга свистела над Россией. Но к этому времени страну окутывал уже не туман. Над ней сгустились черные тучи. Победоносцев и Толстой[59] притупляли разум и губили живую душу русского народа. В этот период – восьмидесятые годы – некоторые учителя, врачи и земские работники втайне пытались внедрить зачатки культуры в сельскую жизнь. Специалисты-агрономы, ветеринары, врачи и учителя селились в деревнях и пытались жить в дружбе с крестьянами, чтобы завоевать их доверие. Некоторым это удавалось, и крестьяне постепенно начали понимать, что такие люди пытаются им помочь. Однако на пути к доверию лежало много препятствий. Когда деревню постигало бедствие – голод или эпидемия, – оживали старые подозрения и крестьяне жестоко мстили тем, кого считали причиной своих нечастий. В конце восьмидесятых эти «холерные бунты» привели к гибели нескольких прекрасных врачей, которые изо всех сил пытались остановить эпидемию. Такие печальные случаи происходили исключительно из-за невежества. Когда общество врачей просило разрешения читать популярные лекции о борьбе с заразными болезнями, правительство отказывало ему. Отвергались все прошения об основании школ, библиотек и газет. Настоящая китайская стена преграждала народу путь к просвещению. Деревенская полиция обыскивала избы – искала книги. Никаких научных трудов или романов держать крестьянам не позволялось. Разрешались только сказки и малопонятные религиозные книги. В 1874 г., при моем аресте, найденный среди моих пожитков Новый Завет был сочтен особо важным доказательством преступных намерений.

Восьмидесятые годы стали эпохой неограниченной власти «ташкентцев», «золотой молодежи», Каткова, Суворина,[60] березовой розги в руках земских начальников и полуклерикальных миссионеров, которых сотнями посылали на борьбу со штундистами. Эта секта набирала приверженцев с ошеломляющей быстротой. Интересуясь только своей карьерой, Победоносцев «спасал» Россию, опустошая те деревни и волости, где распространялись подобные баптистские верования. Покончив со штундистами, он принялся за духоборов[61] и довел тысячи этих трезвых, трудолюбивых крестьян до отчаяния. Некоторых из них сослали в Сибирь. Большинство перебралось на Кавказ, а оттуда выжившие эмигрировали в Америку. В этот ужасный период аристократия и бюрократия процветали. Подобно комиссарам нынешнего большевистского режима, она не только обладала правом безнаказанно притеснять народ, но и получала при этом существенную материальную выгоду.

При этих обстоятельствах в крестьянской среде начали наблюдаться слабые ростки политического самосознания. Престиж царя падал, безразличие народа усиливалось. Крушение царского поезда и второе покушение на жизнь царя 1 марта[62] остались почти незамеченными среди населения. Придворные советники допустили ошибку, разжигая в царской семье чувство страха и стремление к мести. Такие настроения были унизительными и абсурдными, они дискредитировали царскую семью и губили величие режима. Более того, придворная атмосфера оказала пагубное влияние на ум наследника престола, будущего царя Николая II. Ему не хватало силы воли и уверенности. Он пересек всю Сибирь, не оставив о себе никакого впечатления, поскольку страшно боялся покушений на свою жизнь со стороны политических ссыльных. В целях предосторожности всех ссыльных отселили за несколько сотен верст от главного сибирского пути. В Верхнеудинске ему не позволили выйти на балкон, и он горько воскликнул:

– Хоть бы социалисты убили меня и с этим было покончено!

Когда он остановился на ночлег в селе Кобанск на Байкале, из бутылок с квасом начали выскакивать пробки. Царская свита подняла ужасный шум. В Иркутске губернатор, провожая наследника к карете, сам первый зашел в нее, чтобы убедиться, что она не заминирована. Бедного наследника постоянно возили с огромной скоростью, как будто за ним гнались. Когда он удалился за Урал, вслед за ним полетело крылатое слово «Последний», не оставлявшее Николая за все годы его печального царствования.

Нет сомнений, что происшествие 1 марта 1881 г. навсегда подорвало физическую силу и нравственное здоровье династии Романовых. Во время суда над заговорщиками, замышлявшими покушение на жизнь царя, прокурор произнес такие многозначительные слова:

– Как нам не казнить негодяев, лишивших Россию царя? У нас больше нет царя; есть господин, живущий в Царском Селе и Гатчине, но царя нет.

Некролог по Александру III, напечатанный в радикальной иркутской газете «Восточное обозрение», возбудил негодование генерал-губернатора Горемыкина. Он вызвал редактора и обрушился на него:

– Как вы осмелились напечатать такой некролог по царю?!

– Но в некрологе, – ответил редактор, – содержатся только факты: действия царя, его законы и приказы.

Да, все так, однако именно эти факты превосходно свидетельствовали о глупости, упорстве и отсутствии качеств государственного деятеля у человека, чья безжалостная рука истребила сделанное раньше добро.

Многие новички, прибывшие к нам в ссылку после разгрома в 1881 г. народнического движения, особенно те, кого ссылали в начале девяностых, были столичными молодыми людьми, марксистами по убеждению. Они не допускающим возражений тоном заявляли, что радикальное обращение умов к марксизму исключает крестьян как фактор, который следует принимать во внимание при развитии революционной работы в России. Кроме того, они говорили, что революции нет места в материалистической концепции истории и что агитация – пустая трата времени. По их мнению, ключ к истине следовало искать на заводах, а единственным средством достижения социализма являлась скорейшая пролетаризация крестьянства. На нас, поседевших народников, они взирали с жалостью и презрением.

В начале девяностых на Волге после нескольких лет засухи, к которой прибавилась нехватка земли в черноземном регионе, разразился ужасный голод. Газеты и журналы были полны отчаянных обращений. В Сибирь потянулись длинные караваны телег с детьми и пожитками, рядом с которыми шли оборванные мужчины и женщины. По обочинам лежали больные и умирающие. Это были переселенцы, бежавшие от смерти в России, чтобы найти ее в Сибири. Смотреть на них без содрогания было невозможно. От деревни до деревни можно было добраться только по главной дороге. Дома для отдыха переселенцев часто стояли посреди степи, вдали от людских поселений. У обнищавших переселенцев не было лекарств, а все свои припасы они съели еще до того, как достигли Урала. Что-либо купить на дороге им не удавалось. Детей хоронили практически на каждой остановке; больных оставляли в деревнях; родственники теряли друг друга. Свои деревни покинули сотни тысяч крестьян, а власти не сделали ничего, чтобы им помочь. Хаос стоял неописуемый. Неграмотные крестьяне верили всем доходившим до них слухам о плодородных ничейных землях в Сибири и именно поэтому тянулись на восток из поволжских губерний. Из Тюмени в Томск они плыли на баржах, а дальше двигались пешком или на телегах. Смертность на переполненных, грязных баржах была ужасной. Лишь немногие из первых переселенцев достигли своей цели.

Честные газеты делали все, что могли, чтобы привлечь внимание к ситуации. Сибиряков ужасали эти толпы чужаков-попрошаек, которые несли с собой заразу. Но масса несчастных шла вперед, как загипнотизированная, по бесконечной, безжалостной равнине. Два лета подряд русских крестьян поджидала почти неминуемая смерть, если они продолжали поиски свободной земли, однако в начале девяностых стоны погибающих людей и усилия прессы сумели проломить окружающую правительство стену безразличия, и был предпринят ряд шагов по организации процесса переселения. Создавались станции, где переселенцы могли получить кипяток и пищу. На этих станциях по очень низким ценам продавались телеги и лошади. Кроме того, обеспечивалась медицинская помощь и составлялись списки наделов, пригодных для колонизации. Смертность снизилась, а с ней – и недовольство скитальцев.

Во внутренних губерниях положение становилось все хуже, и крестьяне продолжали покидать их. Всевозможные мошенники пользовались возможностью нажиться, обещая крестьянам достать разрешения на получение лучших земель в Сибири, которые иначе можно было получить лишь после изнурительных формальностей. С помощью таких подложных документов мошенники порой разоряли целые волости, и те навсегда исчезали с карты уезда.

Не менее жестокий способ избрало и правительство, чтобы исправить ситуацию. В первые два года миграция шла беспрепятственно, но затем власти издали строгий приказ, запрещающий пускать эмигрантов за Урал, пока они не выполнят ряд необходимых формальностей. Крестьянин должен был представить доказательства, что заплатил налоги и выкуп за землю, что имеет разрешение покинуть общину и гарантию того, что все члены его семьи получат место в его новом доме. Если он не мог выполнить эти условия, его прогоняли обратно. Земским начальникам, отвечавшим за организацию этого процесса, предписывалось самым тщательным образом соблюдать интересы крестьянства. Но впридачу они получали тайные приказы, требовавшие чинить переселенцам всевозможные препятствия, чтобы в Европейской России не поднялась цена на рабочие руки. Возвращаясь из Сибири в 1896 г., я слышала такие признания от самих земских начальников.

Вернувшись в Европейскую Россию, я нашла сельское хозяйство в невообразимом состоянии. Коровы и лошади страшно измельчали из-за нехватки корма. В деревнях не было никакой птицы, кроме кур. Крестьяне больше не выращивали лен, потому что им едва хватало земли под зерновые. Население множилось, и земельных наделов, находившихся во владении крестьян, не хватало, чтобы всех прокормить. Крестьяне никак не могли заработать себе на жизнь. Фабрик в провинции почти не имелось, да и крестьянские промыслы были малочисленны. Крестьянину оставалось только идти к помещику или к кулаку. И тех и других крестьяне считали своими врагами.

Когда я наблюдала все это, теория о пролетаризации крестьянства казалась мне абсурдом. В какое еще более худшее рабство можно было загнать крестьянина? У него не было ни земли, ни свободы. Но несмотря на все это, я выяснила, что в интеллектуальном плане крестьяне сделали шаг вперед. Общая вестернизация русского государства затронула и их. Селяне в поисках способов и средств к достойной жизни стали интересоваться вопросами политики и экономики. Нередко случались стычки с местными чиновниками. В подобных случаях верховные власти обращались как к посреднику к интеллигенции, и крестьяне поняли, что та относится к ним бескорыстно и сочувственно. Они перестали с подозрением смотреть на городское платье и в некоторых местностях даже сами его носили.

С первых же дней возвращения в Россию мне приходилось вести подпольную жизнь – в первые два года время от времени, а потом и постоянно, так как мой интерес к делам деревни казался полиции очень подозрительным. С целью реорганизовать партию «Народная воля», которая к тому времени получила известность как Партия социалистов-революционеров, мне пришлось посетить много губерний, чтобы узнать, кого из интеллигенции и крестьян можно привлечь к нашей работе. В некоторых городах я нашла остатки старой партии – опытных и бывалых людей, которые отбыли свой срок в тюрьме и ссылке, а теперь работали в сельских и городских учебных заведениях. Суровые испытания оставили на них свой след, но в их душах тлел старый огонь, готовый вспыхнуть пламенем при первом дуновении свежего воздуха. Воинствующая пропаганда марксизма порождала у них опасения, но те забывались за перспективой снова наладить связь с массами. Эти опытные работники оказались для нас очень полезны. Они стали ядром местных партийных организаций и вождями губернских и уездных комитетов. Вокруг них собиралась молодежь и крестьянские вожди.

В первые семь лет своей подпольной жизни (с 1896-го по 1903 г.) я посетила много губерний, выступая в роли организатора. Я посещала их в следующем порядке (вернее сказать, в «беспорядке», так как мой маршрут определяли многие случайные факторы; я должны была действовать крайне осторожно): Пермская, Московская, Черниговская, Минская, Петербургская, Херсонская, Симферопольская, Екатеринославская, Харьковская, Полтавская, Курская, Орловская, Смоленская и Тульская. В Поволжье я побывала в Саратове, Самаре, Симбирске, Нижнем Новгороде и в Казани. Кроме того, я ездила в Вятку, Вологду, Пензу, Тамбов, Киев и Варшаву. Кажется, все. Нередко приходилось повторять визиты несколько раз, особенно в поволжских губерниях. В каждом из этих мест я жила от двух недель до месяца. Из-за моего немолодого возраста и скромной одежды крестьяне говорили со мной откровенно. Я поняла, что их социальное положение за прошедшее время ничуть не улучшилось. Немногочисленные, нехотя проведенные реформы не соответствовали растущим нуждам. Горожане обращались к марксизму, потому что нуждались в четком учении, чтобы возлагать на него свои надежды. За исключением скромных разночинцев – школьных учителей и мелких служащих – и немногих представителей нашей группы, сумевших избежать ареста, среди образованных людей не было никого, кто хоть в малейшей степени интересовался проблемами народа. Если помещики давали крестьянам через земства несколько крошек со своего стола, верховные власти тут же выражали неудовольствие. Николай II на докладе, в котором упоминалась некая сумма, выделенная на сельские школы, написал памятные слова: «Поменьше усилий в этом направлении».

Крестьяне страстно желали дать своим детям образование, так как понимали, что это единственный путь избежать того рабства, в котором жили они сами. В деревнях я порой встречала полуобразованных крестьян, знакомых с научными трудами таких авторов, как Бокль, Дрэпер и Дарвин. Контраст между интеллектуальным развитием таких людей и их окружением был ошеломляющим. Домом им служила четырехстенная изба с земляным полом. Обстановка избы состояла из печи, которая занимала четверть ее пространства, деревянного чурбака вместо стула и плотницкого верстака вместо стола. Я нередко заставала хозяина избы за работой на этом верстаке, в то время как его жена и дочери прилежно пряли. Когда первое смущение проходило, он доставал из-под верстака ящик и показывал мне свое богатство – книги. У меня было много разговоров с такими людьми, касавшихся всевозможных проблем подлунного мира, и я обнаружила, что они прекрасно разбираются во многих вопросах и сожалеют, что не могут достать книг по наиболее интересным темам. У подобных людей одно желание преобладало над всеми прочими – дать своим детям университетское образование.

Естественно, подобные типажи попадались нечасто, но среди крестьян наблюдалось общее стремление к знаниям. Школы могли принять лишь каждого десятого из тех, кто хотел учиться. Когда наша партия начала печатать воззвания к народу на гектографах и мимеографах, крестьяне выучились этому ремеслу и стали сами размножать наши листовки. Порой они даже сами их писали, печатали и отправляли к нам в комитет для распространения.

Разумеется, организация и пропаганда в разных губерниях шла неравномерно. Многое зависело от революционных традиций, сохранявшихся среди населения, а также от той энергии, которую посвящали пропаганде наставники социализма и проповедники революции. Крестьяне Поволжья с готовностью реагировали на нашу пропаганду. Ни местные, ни дальние типографии не могли обеспечить их литературой в достаточном количестве. Крестьяне учились организации собственных комитетов, проведению митингов и установлению связей с отдаленными центрами. Много опытных и способных организаторов, представлявших собой цвет интеллигенции, скопилось в Саратове. Кроме того, не составляло труда поднять Черниговскую, Полтавскую, Харьковскую, Киевскую, Курскую и Воронежскую губернии. Их рвение дало о себе знать в 1902 г., когда вспыхнули так называемые «беспорядки в Полтаве и Харькове».

Зимой 1901/02 г. группа студентов-эсеров работала в Киеве и на обширной территории вокруг этого города. В их прокламациях содержался энергичный протест против политического и финансового притеснения крестьянского населения; особое ударение ставилось на праве крестьян иметь землю. Крестьян ни единым словом не подстрекали к восстанию, но эта пропаганда имела поразительные результаты. Крестьяне центральных губерний особенно страдали от нехватки земли. Население плодородного Черноземья впало в отчаянную нищету. Оно уже теряло терпение и готово было одобрительно выслушивать любых агитаторов.

В Полтавской губернии, в деревне Лисихе, я встретила студента Алексеева,[63] сына помещика. У него имелись образцы листовок и гектограф; он обучал сельскую молодежь, как печатать и распространять материалы, присланные из Киева. Менее чем через месяц такой работы, весной 1901 г., крестьяне Полтавского и соседних уездов начали выгонять помещиков из их владений и делить между собой землю и сельскохозяйственные орудия. Все происходило таким образом: жители деревни отправлялись к помещику и говорили ему, что издан приказ, чтобы он отдал свою землю крестьянам, а сам уезжал в город и поступил на государственную службу; его дом следует превратить в школу, а все прочее раздать крестьянам. После этого крестьяне запрягали лошадей, забирали ключи от всех построек и предлагали помещику и его семье взять с собой все, что те смогут увезти, уехать в город и не возвращаться. Крестьяне не делали ничего грубого и оскорбительного, поскольку искренне верили, что их поступок абсолютно законен. Все происходило так внезапно и в таких масштабах, что полиция не успевала вмешаться. Крестьяне действовали тихо и последовательно. Они были уверены, что наконец-то пришел тот день, когда в мире восторжествует правосудие.

Крестьяне соседних уездов, ободренные такой спокойной уверенностью, точно так же начали выгонять своих помещиков, не боясь ни запретов, ни наказаний. Они не чувствовали гнева к помещикам, так как считали свои действия совершенно законными и были уверены, что помещики не посмеют вернуться. Таким было это движение, официально известное как «беспорядки в Харьковской и Полтавской губерниях».

К несчастью, власти не оценили откровенности, с которой действовали крестьяне, а напротив, воспользовались их миролюбивым настроением, чтобы обрушиться на них со всей жестокостью, на какую были способны. Князь Оболенский, губернатор Харькова, отправил войска, которые вели себя словно в варварской, покоренной стране. Крестьян пороли до полусмерти, а иногда и до смерти. Мужиков заставили вернуть в двойном размере все, что они взяли в поместьях, и заплатить огромные штрафы за нарушение закона и гигантские суммы помещикам как компенсацию за мнимые убытки. Обе губернии были разорены. Знать кричала: «Победа!», но ее триумф был мнимым. Покушение на князя Оболенского, совершенное эсером, привлекло внимание к тем методам, которыми он подавлял крестьянское движение, и возбудило широкую критику. Кроме того, храбрость крестьян произвела большое впечатление в южной и центральной России.

Эти события и последующие судебные процессы широко освещались в печати. «Вы слышали, что произошло в Харькове и Полтаве?» – такой вопрос часто раздавался в железнодорожных вагонах и на сельских дорогах, в трактирах и на рынках. Народ не считал себя побежденным. Он думал лишь об отваге участников движения, считая их образцом для всего крестьянского мира.

Помещики громко жаловались, что не могут совладать с крестьянами. Подрядчики сетовали на то, что стоимость рабочих рук поднялась вдвое и втрое и что крестьяне не желают идти им навстречу. «Крестьяне расселись на рынках с вытянутыми ногами. На подошвах сапог у них написано мелом: „Три рубля в день!“ До переговоров они не снисходят – цена написана, и говорить больше не о чем». В ответ на оскорбления чиновников крестьяне говорили: «Вы забыли, что случилось в Харькове и Полтаве».

Чиновики отвечали точно так же. Но крестьяне лишь возражали: «Ладно. Посмотрим, чем все кончится в следующий раз».

Разговоры крестьян об этих событиях обычно заканчивались выводом: «Было глупо оставлять гнезда нетронутыми. Надо было выжечь их. Мы оставили помещикам дома, и те вернулись. Если бы мы сожгли дома, им бы пришлось оставаться в городе».

Эти заявления могут показаться наивными и глупыми, но в них простыми словами выражено крестьянское мировоззрение. Русский крестьянин не кровожаден. Он ненавидит «убийство души». Он способен на жестокость и насилие лишь в приступе крайней ярости или когда его влечет стадное чувство.

Это движение среди крестьян Харьковской и Полтавской губерний, сейчас почти забытое, сыграло важную роль в насаждении революционного духа по России. Потребность в литературе, пропагандистах и организации возрастала на глазах. Партия социалистов-революционеров напечатала сотни тысяч прокламаций, которые жадно читали и старики, и молодежь во всех концах страны.

Глава 24

Революции 1905 и 1917 годов

Непосредственной причиной первой русской революции 1905 г. стала Русско-японская война, но народное сознание было подготовлено к революции описанными мной условиями и событиями. И когда раздался призыв к революции, народ живо ответил на него. Всякий раз, как в деревне появлялся студент-агитатор, его тут же окружали и более храбрые крестьяне из толпы всегда были готовы идти за ним. Крестьяне, даже невооруженные, покоряли целые деревни, входя в них со знаменами и пуская красного петуха. Если они решали «выкурить гнезда», их было не остановить. «Лучше специально построить новую школу, чем отводить под нее дом помещика, – говорили они. – Если мы сожжем дома помещиков, они не смогут вернуться». И повсюду запылали дворянские усадьбы. По ночам зловещие столбы огня можно было видеть со всех сторон. К утру же оставались только почерневшие стены и печи, одиноко стоявшие среди степи.

Революционные настроения особенно сильно ощущались в тех местах, где молодые агитаторы сами были местными уроженцами, так как в подобных случаях они пользовались абсолютным доверием крестьян. Они формировали отряды в первую очередь из молодежи, но к ним часто присоединялись отцы и даже деды. Во время первой революции крестьяне не прибегали к насилию, разве что помещик или его управляющий упорно отказывались покидать поместье и пытались напугать крестьян оружием.

1905 г. стал наивысшей точкой борьбы за свободу. Трагическое окончание войны и то, как позорно она велась, настолько дискредитировало правительство, что шумные митинги протеста, проводившиеся революционными партиями, привлекали всеобщий интерес и вызывали одобрение народа. Забастовка железнодорожников вдохновила крестьян и наполнила их надеждой и возвышенной энергией. Россия праздновала духовную победу над тиранией, над столетиями морального и интеллектуального угнетения. В страну вернулась надежда. Политические ссыльные, уверовав в николаевскую амнистию, возвращались из Сибири и из-за границы. Они принимали активное участие в митингах и партийных конференциях. Лично я не доверяла амнистии и не спешила выходить из подполья. В то время, когда был издан манифест с обещанием конституции, я находилась в Симбирске и поддерживала связь с местными сельскими революционными группами. Манифестов было два: бесцветный царский и написанный Витте, в которых дважды повторялось: «Даю слово чести, что на этот раз обещания будут выполнены». Я воскликнула: «Как этот негодяй осмеливается давать народу слово чести!» Иного ответа на это обещание милостей у меня не было. Интересно, что в ту же ночь телеграммой из Самары я была предупреждена, что меня ищут жандармы. Я покинула город и уехала в маленькую татарскую деревушку, где сполна воспользовалась возможностью обсудить положение с крестьянами. Татары принимали живое участие в наших разговорах. Иногда появлялся мулла с прокламациями, которые рассылали и печатали студенты духовной семинарии в Казани. Кроме того, я разговаривала с черемисами и с мордвой. Все эти народы полностью поддерживали всеобщее движение и с интересом следили за ходом событий, хотя держались осторожно и роль коноводов оставляли за русскими. На тайных собраниях они принимали резолюции, написанные Партией социалистов-революционеров. Если проследить распространение нашей политической пропаганды по карте и сравнить ее с развитием революционного движения среди крестьянства, то можно заметить поразительное совпадение двух этих процессов.

Центром пропаганды на Волге был Саратов. В этом городе жило довольно много политических ссыльных и старых революционеров. Их возглавлял осторожный и строгий Леонид Петрович Буланов, старый человек с разносторонним опытом. Он любил молодежь и знал, как сделать из нее достойных партийных работников. Он управлял революционной работой в Саратовской, Симбирской, Самарской, Пензенской, Тамбовской, Воронежской и Казанской губерниях. Эта деятельность включала организацию типографий со всевозможными копировальными устройствами, назначение комитетов, созыв конференций и распространение литературы, шифров и кодов. Партия хранила имя Буланова в секрете. У него были помощники – тоже немолодые люди, – главным из которых был незабвенный Павел Павлович Крафт. В число других надежных работников входили Милашевский, его жена Мария Ивановна и Александр Васильевич Панов, сын бедной олонецкой крестьянки. Панов держал в своих руках почти всю революционную работу в Нижнем Новгороде. Он блестяще учился в школе, а после того, как закончил духовную семинарию, посвятил себя литературе и науке. Сильно пострадав от преследований, он тем не менее всегда ухитрялся забрать с собой превосходную библиотеку, когда жандармы сгоняли его с одного места на другое. С помощью этой библиотеки он обучил сотни молодых людей. Своих учеников он посылал в деревни и таким образом наладил связь со всей Нижегородской губернией и некоторыми районами Владимирской и Ярославской губерний. Его то и дело арестовывали, но он не давал себя запугать. Еще молодым человеком он умер от туберкулеза, которым заразился в тюрьме.

Множество активных работников вступило в нашу партию благодаря влиянию Качаровского. Он собирал статистику по крестьянскому землевладению и смог посетить все города, где имелись статистические архивы. С собой в качестве помощников он брал талантливых молодых людей. В Смоленске он создал примечательную группу из надежных молодых женщин, среди которых была Настасья Биценко. Много выдающихся работников было родом из Чернигова, Полтавы и Киева. Вести агитацию в 1903–1906 гг. было несложно. Почва была тщательно подготовлена, и семена давали быстрые всходы. Поднимавшиеся ростки были столь крепки, что ни массовые ссылки, ни порки, ни тюрьмы, ни прочие жандармские приемы не могли их сокрушить.

Наши враги думали, что пресекли нашу деятельность. Разве они недостаточно вешали, расстреливали, пороли, чтобы навсегда избавиться от нас? Для перевозки ссыльных не хватало транспорта. Одних учителей было сослано 20 тысяч. В 1906–1909 гг. школьные здания пустовали и лишь по ночам в них тайно проводились собрания революционеров.

К тому времени народ понял, что бесполезно ждать милостей от правительства. Не только события 9 января, но и вся история административной политики ясно показывала, что все власть имущие, от царя до станового, не допустят никакой системы, которая бы давала крестьянам равноправие. Крестьян охватили опасные умонастроения. К 1907 г. более опытные поняли, что революция окончилась неудачей и что начальство попытается лишить их уступок, обещанных правительством в момент первого испуга. Крестьяне снова потеряли надежду получить землю. Они устали; их переполняло горе и уныние, хотя они не потеряли уверенности в революции как в средстве решения своих проблем. Они считали, что потерпели поражение, потому что их движение не было достаточно массовым и в нем участвовало недостаточное число губерний.

Молодежь думала по-другому. Она хотела попробовать еще раз. Она видела результаты трех лет тщательной подготовки. Она видела насилия над матерями и сестрами. Она видела, как драли бороды отцам. Их скот угоняли, сжигали целые деревни, бросали в тюрьмы любимых вождей, ссылали целые семьи. Молодежь видела все это и ожесточилась.

В 1908–1910 гг. Сибирь и северную Россию переполняли ссыльные из низших классов – крестьяне, рабочие, солдаты и матросы. Большинство сосланных крестьян были пожилыми людьми, оторванными от своих семей. Они оказались в крайней нищете, но, несмотря на это, переносили суровые лишения ссылки. Они постоянно говорили о революции и делали предсказания на будущее, высказываясь таким образом: «В следующий раз все будет по-другому. Об этом даже ужасно подумать. У всех молодых людей будут ножи в сапогах. Помещики могут не ждать пощады. Доброта здесь не помогает. Мы в этом убедились. Мы думали, что они не вернутся, но ошиблись. Они вернулись и привезли с собой жандармов и казаков, которые пороли нас. В следующий раз мы таких глупостей не допустим. Наша молодежь сделает так, что им станет жарко».

Рабочие, солдаты и матросы также были уверены, что следующая революция окажется кровавой. Никто не сомневался, что она очень скоро повторится. Они знали, что события остановились на полдороге и будет несложно довести их до завершения. Многие ссыльные пытались бежать, чтобы продолжить организационную работу. Их часто ловили и возвращали на место ссылки, но они, как правило, предпринимали новые и новые попытки.

Все они были полны решимости победить во время следующей революции, пристально следили за революционными успехами городских рабочих и внимательно читали стенограммы Думы. Они смеялись над правительством, которое думало, что революционеров можно запугать репрессивными мерами. Казалось, что буржуазия не понимает ситуации. Именно в то время Егор Сазонов отравился, чтобы пробудить интерес к судьбе своих товарищей. Его поступок не произвел на правительство абсолютно никакого впечатления.

В каждой губернии насчитывались десятки тысяч ссыльных. В Киренском уезде – этом таежном малонаселенном районе размером с Францию – в 1908–1913 гг., когда я снова оказалась там, насчитывалось несколько тысяч политических ссыльных. Мою избу посещало множество молодых товарищей, и я всегда была в курсе их планов побега. Всем им не терпелось вернуться в Европейскую Россию, и все решительно намеревались при первой возможности возобновить революционную работу. Снова вернувшись в Россию в 1917 г., я встречала многих из них, и они отнюдь не симпатизировали большевикам. Мои хорошие товарищи – матросы, которые были со мной в Киренске, – были крайне опечалены позорным поведением Балтийского флота. Я встретила одного из самых лучших матросов, Кузьму Ермоша, во Владивостоке, по пути в Америку. Я спросила его:

– Как думаешь, Кузьма, долго еще люди будут убивать друг друга?

– Народ лишился покоя, – печально ответил Кузьма. – Он слишком долго страдал. Он бы уже давно остановился, если бы мог. А так в нем накопилось слишком много гнева.

На революционных митингах 1917 г. я видела огромную разницу между теми людьми, которые прошли революционную подготовку в наших организациях в 1904–1906 гг., и новичками, с самого начала оказавшимися под влиянием большевиков. У них не было времени, чтобы сформировать обоснованное мнение, и они были готовы поддерживать безумцев и предателей. В борьбе между двумя течениями победителем оказалась толпа. Обносившаяся, изголодавшаяся, ожесточенная разочарованиями 1905 г., она знала, что смирением, терпением и молитвой ничего не добьешься. Она видела, что крестьяне Харькова и Полтавы пытались поступать по совести и были за это жестоко наказаны. Репрессии, последовавшие за восстаниями 1905 г., довели их до отчаяния. Именно из-за близорукого отношения привилегированных классов к крестьянам в России стал возможен большевизм.

Поначалу многие опытные революционеры не осмеливались заявить о своем отношении к новому порядку. Они бездействовали, ожидая развития ситуации. Другие, устав от тюрем и ссылок, искали спокойствия в просветительской работе.

2 марта 1917 г. мы в Минусинске узнали о революции, произошедшей в Петрограде. Ходили слухи, что Керенский по телеграфу потребовал освободить меня и организовать мой немедленный отъезд. Я получила официальное уведомление лишь на следующий день и попросила приготовить к 4 часам экипаж и лошадей. Денег на путешествие у меня хватало. Ближайшая железнодорожная станция находилась в Ачинске, в 300 верстах от Минусинска. Когда была оглашена телеграмма об отречении царя от престола, Минусинск пришел в сильное возбуждение. При вести о свержении старого режима все местные чиновники испарились. Никто не кричал на нас. Некому было отдавать честь. Некого было бояться. На одной из станций я встретила высоченного человека, который поклонился мне и сказал приглушенным голосом:

– Это правда?

– Похоже на то. А кто вы такой? – спросила я по сибирскому обычаю.

– Я – жандарм, который вез вас в Минусинск.

– И что вы теперь собираетесь делать?

Он очень возбужденно ответил:

– Пойду воевать. Мы, жандармы, постоянно просили, чтобы нас отправили на фронт, но нам всегда отказывали.

Он был последним представителем царской бюрократии, которого я встретила. Они расползались прочь, как жалкие, побитые псы, чтобы переждать, пока утихнет буря.

По пути в Ачинск уже чувствовалось приближение весны. Снег на дороге таял, ехали мы медленно. Я не успела на ближайший поезд. Оказалось, что в Ачинске меня ждали. На главном плацу стояло множество солдат и офицеров. Они бросились ко мне, требуя подробностей и разъяснений. Я почти ничего не знала; поэтому разговор перешел на проблемы, требующие немедленного решения. Младшие офицеры и рядовые показывали мне свои казармы и рассказывали о затруднениях, с которыми они сталкивались при старом режиме, о путанице и противоречиях в приказах, об утомительном формализме начальников департаментов и о бесконечной переписке. Затем меня отвели в барак, где пятьсот калек и неизлечимо больных месяцами ждали врача, который бы дал им справку о непригодности к службе. Среди них были даже слепые. На таких призывных пунктах, как Ачинск, растянувшихся вдоль всей главной сибирской дороги, муштровали сотни тысяч солдат, прежде чем отправить на фронт. Улицы и городской плац были заполнены людьми в серых военных шинелях. На тротуарах их было не меньше, чем подсолнечных семечек. Этих встревоженных, скучающих по дому людей внезапно охватила горячая надежда, и вся толпа словно оказалась во власти воодушевления. Солдаты из крестьян отличались почти религиозным отношением к неожиданной свободе. Они питали столь сильную веру в перемены к лучшему, что даже война перестала казаться им ужасной. Все их политические дискуссии заканчивались примерно так: «Сперва прогоним немцев. Потом вернемся домой и начнем новую, счастливую жизнь. У нас будут школы и библиотеки».

Я разговаривала с ачинскими солдатами двое суток, ночью и днем. То, как они прощались со мной, порождало у меня самые дурные предчувствия. Я не имела представления, каким образом новая власть способна справиться с ситуацией, так как этих людей переполнял энтузиазм. Они чувствовали, что будущее принадлежит им.

По пути из Ачинска в Москву я не встретила ни единого представителя старого режима, хотя останавливалась на всех станциях, и больших, и маленьких. На каждой из них меня ждали люди. В промышленных центрах меня везли по городу с эскортом из сотен тысяч рабочих. Они окружали меня так тесно, что я могла вести с ними долгие разговоры. Нередко в мой вагон приходили депутации с приветственным адресом. Зачастую эти люди спешили ко мне из железнодорожных мастерских, все черные и покрытые потом. Я целый месяц ехала через Енисейск, Томск, Пермь и всю Европейскую Россию и могу засвидетельствовать, что за все это время не слышала ни одного грубого слова и не видела ни одного злобного лица. Русские люди пребывали в благоговейном настроении, будучи уверены, что на землю наконец пришла справедливость. Все чиновники куда-то делись. Ничто не препятствовало мирным размышлениям о счастливом будущем.

Существует класс людей, представителей которого я встречала по всей России, и они всегда вызывали во мне глубочайшую симпатию. Это были люди безземельные и бездомные. Кто в России не видел толпы изможденных, одетых в обноски женщин с младенцами на руках и детьми, цепляющимися за их юбки! Они жили в землянках рядом с фабриками и большими поместьями и с рассвета до заката выполняли самую черную работу. Их отцы и старшие братья были рядом, с усталыми лицами, пылающими от жара топок, и с ярко сияющими глазами. Они думали, что настал конец их адской жизни, что больше им не быть бездомными париями. Нередко толпа, окружавшая мой экипаж, состояла исключительно из таких людей. Это были потомки двух миллионов дворовых, которых освободили без земли и без копейки денег, лишив их возможности завести себе дом. От них произошло не одно поколение нищих. За свой труд они получали 20 копеек в день. Этого им едва хватало на пропитание. Женщины трудились от рассвета до заката, чтобы заработать 15 копеек. Их болезненные дети были обречены на уличную жизнь со всеми ее опасностями.

В стране было много других безземельных людей, не происходивших от дворовых. Рост населения после освобождения крепостных вынуждал делить земельные наделы на крохотные полоски, которые не окупали труда и налогов. Более богатые крестьяне скупали эти клочки земли, из-за чего безземельных крестьян становилось все больше и больше. Безденежные и неграмотные, они не могли выучиться никакому ремеслу. В деревнях они представляли собой всеобщую обузу и жили на подачки помещиков и зажиточных крестьян. В огромном количестве они перебирались на окраины городов и селились в глинобитных хижинах, где зачастую не было окон, а дверной проем завешивался тряпками. Они получали жалкие крохи на кирпичных заводах или в овощных хозяйствах. Зимой женщины весь день занимались стиркой, но большую часть их заработков мужья пропивали. В маленьких городах спрос на мужской труд зимой был очень скромным.

Приветствовавшие меня толпы этих людей представляли собой жалкое и ужасное зрелище. Чем могла я их обнадежить? Какое будущее несла им революция? Голодные и полуголые, они прислушивались ко всеобщему ликованию с надеждой и уверенностью. Крестьяне рассчитывали получить землю. Рабочие рассчитывали на более крупные заработки. Буржуазия рассчитывала на политическую свободу. А чего было ждать этим бездомным? Женщины бросали на меня умоляющие взгляды. По их щекам текли слезы.

В маленьких городках из такого люмпен-пролетариата обычно состояла вся встречавшая меня группа, но в промышленных центрах они составляли лишь внешнюю кромку пришедшей ко мне с приветствиями толпы. Радостное население в своем ликовании не замечало их, так как в своем беззаботном, восторженном настроении игнорировало подобные проблемы. Меня такое отношение выводило из себя. Перед Россией стояло множество задач. Шел четвертый год войны. Запасы истощились, страну обременял внешний долг, блокада отрезала ее от всего мира. После 1905 г. молодежь воспитывалась на романах Арцыбашева и Вербицкой. В Думе почти не раздавалось честных голосов. Социалистов так упорно преследовали, что даже их имя оказалось под запретом. Социалисты-революционеры могли работать лишь как члены Партии трудовиков.

Буржуазия не понимала, что будет со страной. Она ожидала смены правительства, но думала, что экономическая ситуация останется прежней.

Радовались все, кроме помещиков. Они видели, что надвигается буря, что крестьяне требуют земли решительнее, чем когда-либо прежде. В Европейской России ко мне иногда подходили помещики и начинали робкие расспросы по поводу земли. Очевидно, они решили, что защищать свои претензии бесполезно. Революция напугала их, и они явно растеряли мужество. Они не спрашивали, отойдет ли земля крестьянам или нет, а интересовались, получат ли за отобранную землю компенсацию. Такое смирение демонстрировало решительный характер революции. Лишь несколько месяцев спустя те же самые помещики заметили слабину в единстве революционных сил и начали говорить другим тоном. Отныне их вопросы звучали так: «Разве в стране мало царских земель? Надо поделить их, а наши поместья оставить в покое».

Нет смысла пересказывать все мои разговоры с людьми во время путешествия по России, но я отмечу некоторые моменты, характерные для отдельных провинций. На севере, в Вятке, Вологде, Владимире, Ярославле и на Волге крестьяне приходили ко мне по собственной инициативе, порой издалека, чтобы обсудить земельные проблемы и рассказать о своем положении. Они хотели знать, какими землями могут сразу же воспользоваться, но не выражали желания получить всю землю, которую прежде обрабатывал помещик. В этих губерниях, очевидно, преобладала спокойная убежденность, что революция – не случайное событие, а воплощение давно ожидаемой справедливости и что новое правительство имеет абсолютно законный характер. Крестьяне понимали всю сложность ситуации, возникшей в результате войны и революции, и были убеждены в необходимости мирного соглашения с союзниками. Они были так уверены в этом, что даже не обсуждали эту тему. В местах, где я могла остановиться лишь ненадолго, крестьяне и священники согласно древнему обычаю устраивали благодарственный молебен в мою честь. Повсюду людей переполнял энтузиазм, но они были готовы повременить со своими насущными требованиями, если бы имелась гарантия, что никакие Витте, Столыпины и цари не отменят постановлений честного, представительного правительства. Народ в городах отличался куда большей разговорчивостью, чем крестьяне, но у него не наблюдалось такого же благоговейного трепета и робких ожиданий.

Бездомные составляли внешнее кольцо на наших митингах. В их глазах читались вопросы, но они почти не принимали участия в дискуссиях. Несомненно, именно из этого класса формировалась и впоследствии пополнялась Красная армия. Этими людьми, бездомными, безработными, потерявшими надежду, можно было вертеть как угодно. В южной части страны представителей этого класса было больше, чем на севере.

На юге вообще все было по-другому. Центральную и южную Россию наводняли резервные войска. Солдаты занимали лучшие здания в городах. Повсюду царили грязь и беспорядок. Зрелище молодых людей в серых шинелях не наполняло меня восторгом. Когда они выходили на парад, в них чувствовалась расхлябанность движений и безразличие к приказам. Они явно симпатизировали громогласным ораторам, которые приходили к ним, чтобы вводить в заблуждение. Но дружелюбие и порядок в таких городах были поразительными. Нередкие вспышки восторга были мне неприятны, но за ними не скрывалось ничего, кроме радости и дружелюбия.

Казалось, что весь революционный дух сосредоточен в городах и в армии. Крестьяне меланхолично созерцали свои бескрайние поля, покрытые густыми всходами пшеницы. Земля наконец-то принадлежала им, и они безмолвно ожидали принятия официальных декретов. Объездив Сумской и Чигиринский уезды, я выяснила, что пожилые крестьяне проявляют живой интерес к образованию. Они показывали мне только что открытые ремесленные училища.

– Теперь у нас будут свои мастера, и не нужно будет звать их из других мест, – гордо говорили они.

В одной из мастерских уже работало самодельное динамо. На юге разговоры о земле почти не велись. Было очевидно, что крестьяне считают эту тему закрытой. На вопрос, собираются ли они, как обычно, сажать сахарную свеклу, следовал ответ:

– Конечно. Мы умеем делать сахар. Зачем нам закрывать заводы?

Люди на юге были настроены решительнее, чем на севере, – вследствие различия в темпераменте, а также из-за того, что на юг большевики послали много агитаторов. В Екатеринославе, Харькове и по всему южному побережью можно было видеть шныряющих туда-сюда молодых людей самого наглого вида. Чаще всего они встречались у военных лагерей и произносили иронические речи на митингах. Крестьяне привыкли к ним и не обращали на них особого внимания, но было очевидно, что эти агитаторы пользуются большим влиянием среди солдат, которым не терпелось вернуться домой, где их ждала земля и свобода. Для них война была лишь капризом властей, а продолжать ее казалось жестоким безрассудством. В одном из этих городов ко мне пришли двое солдат, с которыми я встречалась в Ачинске. Тогда они горели нетерпением защищать свою страну, сейчас же заявляли, что абсолютно необходим мир с Германией, и рекомендовали немедленно заключить перемирие. Это мнение преобладало среди солдат и на севере, и на юге. Лишь на крайнем западе войска видели необходимость продолжать войну до победного конца. В этих частях было много добровольцев из интеллигенции, и они посылали в Петроград делегатов за эсеровской литературой. Они проводили свои митинги и не смущались красноречием чужаков.

К июлю помещики перестали воспринимать революцию как свершившийся факт. Они считали, что пора проснуться и избавиться от этого страшного сна. Нам всем стало очевидно, что мирная, гуманная революция вскоре превратится в кровавую. Вся Россия зашевелилась. Рябь превращалась в могучие волны. Когда спускалась тьма, шум бушующего моря заглушал все прочие звуки. Свою последнюю поездку в качестве свободной гражданки я закончила на исходе октября 1917 г. Повсюду царили столпотворение, беспорядок и тревога. Я боялась, что может произойти что-то ужасное, и поспешила вернуться в Петроград. На какой-то станции в Черниговской губернии люди попросили поговорить с ними. Я ответила, что не могу, потому что очень спешу. Один из них сказал мне:

– Вы должны поговорить с нами. Творятся позорные вещи. Повсюду разбой и насилие. Солдаты делают все, что им вздумается.

Молодые солдаты, возбужденные собственным дезертирством и взбудораженные негодяями-агитаторами, устали ждать. Чувство свободы пьянило их. Всех охватывала опасная страсть к разрушению.

Летом 1918 г. я пересекла Урал в экипаже. В каждой деревне, где мы останавливались сменить лошадей, попадались большевистские агитаторы. Слушать их ужасные речи собирались огромные толпы крестьян. Однажды несколько пожилых крестьян вышли из толпы и подошли ко мне. Они соглашались со мной, что ораторы говорят неправду, но утверждали, что молодежь полностью подпала под их влияние. Старики умоляли меня поговорить с молодежью.

– А почему молчите вы, отцы? – спросила я. – Именно вы должны быть примером для молодых.

– Не все отцы понимают, что происходит, – ответили мне. – Нередко то, что говорят ораторы, даже нам кажется правдой. Но мы знаем, что тут что-то не так. Вы должны остановиться у нас и поговорить со стариками. Они тоже совсем запутались.

Но я не могла остаться, так как спешила в Челябинск. Когда я прибыла туда, большевиков в городе не было. Местные кооперативы дружески нас приветствовали и пригласили меня остановиться у них. Они купили поместье для совместного использования членами большого союза кооперативов. Эти умные, энергичные крестьяне вели обширную торговлю и банковские операции. Они планировали основать различные производства и даже вели речь о постройке железной дороги. Для выпуска своих изданий и ежедневной газеты они завели большую типографию. Я приняла участие в их работе. Один из крестьян, Кондратий Дудин, был превосходным управляющим и заведовал всеми финансовыми делами организации. Во главе каждого отдела стояли специалисты и технические эксперты. Все они на равных правах входили в состав управляющего комитета. Я пробыла у них два месяца и каждый день обсуждала с ними экономические и политические вопросы. Обычно наши беседы заканчивались примерно такими словами: «Народ не прислушался к Керенскому и не получил ничего, кроме проблем. Прятаться ли нам от большевиков, или буря пройдет стороной?» На одном из своих собраний эти крестьяне выразили желание, чтобы я поехала в Америку – вести переговоры о покупке машин и школьного инвентаря. Но буря не прошла стороной. Вскоре после моего отъезда кровожадные большевистские орды возобновили свое наступление. Все, созданное этими крестьянами, было уничтожено.

Я провела пятьдесят лет в революционной работе среди российских крестьян, и мне кажется, что хорошо их узнала. Я встречалась с ними на конспиративных собраниях. Я жила среди них. Я видела как мрачные стороны деревенской жизни, так и ее светлые моменты. Я знаю, что крестьянин в первую очередь стремится к мирной жизни. Вплоть до марта 1917 г. я ни разу не видела, чтобы кто-нибудь из них сделал злобный жест, какие бы страдания ему ни пришлось испытать. Унижения причиняли крестьянам горе, но не ожесточали их. Крестьянин всегда был послушным, разумным и трудолюбивым. Эти черты объясняют его веру в царя и готовность верить обещаниям после стольких разочарований. Но чем сильнее крестьянин пытался освободиться от политического и экономического рабства, тем большим притеснениям подвергался, и с течением времени настроения крестьянства стали меняться. Крестьяне поняли, что они – не низшие существа, обязанные подчиняться приказам вышестоящих, а имеют те же самые права, что и прочие классы государства. Они пытались бежать от деспотизма, переселяясь в Сибирь. Они пытались обеспечить своим детям возможность выбраться из рабства, стараясь дать им образование. Они подавали бесконечные прошения. Но несмотря на все усилия, им почти ничего не удалось добиться. Привилегированные классы оставались глухи к интеллектуальным потребностям крестьянства, и эта глухота привела к ужасным результатам.

Как только россияне снова успокоятся, они потребуют устройства школ. Они признаются в своих ошибках, которые были совершены в основном из-за невежества. Они поймут, что безумная большевистская революция – не начало, а конец свободы. В 1905 г. крестьяне выражали свои революционные наклонности посредством митингов, собраний, петиций и забастовок. Но когда они отправились к царю с лояльными, законными требованиями, их расстреляли из пулеметов. Тогда они обратились к насильственным мерам и в ответ получили двенадцать лет гонений. Со временем люди все больше и больше ожесточались. Однако, несмотря на это, утомленные крестьяне чистосердечно откликнулись на призыв спасти родину от врага. Они отправляли своих сыновей на фронт без единого звука. Но вскоре до них стали доходить вести о дурных командующих, о взяточничестве и спекуляциях. Они потеряли всякое уважение к привилегированным классам, находя в их злоупотреблениях оправдание собственным недостаткам. Тем не менее, когда была провозглашена свобода, крестьяне не бросились в оргию отмщения. Взрыв последовал лишь после шести месяцев организованной, лживой пропаганды – и тогда-то начался хаос безумного разрушения. Природа русского народа не изменилась. Он уже возвращается к своим обычным мирным привычкам.

Глава 25

Крестьяне

История человечества представляет собой длинную цепь событий; связь между ними может быть едва различимой, и тем не менее первопричины и последующие результаты тесно взаимосвязаны. Любой исторический эпизод, каким бы поразительным он ни был, можно ясно понять лишь путем тщательного изучения приведших к нему обстоятельств. Если же его рассматривать как изолированный факт, он будет выглядеть как необъяснимое заболевание здорового в целом организма. Так, русская революция 1917 г. до сих пор остается загадкой для внешнего мира. В течение многих лет все внимание было приковано к самому ее факту. Эти революционные события глубоко поразили людей во всех странах мира, но нашлось очень мало тех, кто осознал причины, вызвавшие революцию и заставившие русский народ пассивно вынести все обрушившиеся на него бедствия.

Такой недостаток знаний обязан главным образом тому факту, что, несмотря на огромные размеры и значение России, за границей о русском народе известно очень мало. Европе неинтересна нация, не отмеченная внешними признаками западной цивилизации. Царь, его двор и министры были для европейской публики знакомыми фигурами, но сто пятьдесят миллионов людей, составляющих русскую нацию, до сих пор остаются неизвестной переменной. В глазах цивилизованного мира эти миллионы представляли собой бесформенную массу кочевников и варваров, которых можно было держать в подчинении лишь царскими указами и казацкими нагайками. Европейская история России воспринималась как история династии Романовых и «благородной расы завоевателей», которые были предками почти всех выдающихся деятелей страны. Под этнографическим термином «славяне» понимались разрозненные варварские племена, покоренные разными могучими народами европейского происхождения.

Таким образом, значение России как фактора в мировой политике определялось главным образом через характер и политику ее правителей и лояльность ее огромной армии. Лишь немногие из иностранцев, путешествовавшие по нашей стране, упоминали массы русского крестьянства как существенный фактор, достойный изучения. Сидя с 1907-го по 1910 г. в заключении в Петропавловской крепости, я читала заметки некоторых иностранцев, которые сумели разглядеть под поверхностью суть явлений. Это были английские офицеры, находившиеся при нашей армии во время Русско-турецкой войны 1877 г., и врачи, работавшие в Поволжье во время эпидемии трахомы. Я с интересом узнала, что эти люди осознавали внутренние резервы крестьянства и понимали, что его недостатки вызваны в первую очередь глубоким невежеством, в котором его держат правящие классы. Однако случайных заметок недостаточно, чтобы Европа научилась понимать Россию. Здесь и целые библиотеки не помогут. Даже высшие классы самой России не понимали крестьянства. Они отчаянно пытались подавить восстания, но не сделали ни одной осмысленной попытки выяснить причины народного недовольства. Необходимо уяснить следующий несомненный факт: нет ни одного столь же терпеливого и миролюбивого сословия, как русские крестьяне. К насилию они прибегают лишь в исключительных случаях, в результате крайнего и длительного угнетения. Их терпение и выносливость феноменальны, и, даже когда они наконец восстают, жажда мести покидает их, как только им перестает что-либо угрожать.

Грандиозная территориальная экспансия России была осуществлена крестьянами с их быками и плугами. Расселившись по стране, они жили в мире с полудикими племенами, с которыми соприкасались. Эксплуатировать и притеснять туземцев начали не крестьяне-переселенцы, а те чиновники, которые появлялись на новых территориях. Крестьяне страдали от тех же злоупотреблений, что и туземцы, и в поисках спокойствия уходили все дальше и дальше в дикие земли. Все, чего хочет русский крестьянин, – мирно трудиться на своей земле. Он покорен, надежен и хранит верность своей вере и моральному кодексу. Он считает себя ответственным хозяином доверенного ему земельного надела. По аналогии он считает весь мир огромным поместьем, в котором не обойтись без главного управляющего. Такие представления служат основой его веры в Бога и заставляют крестьянина подчиняться политическим властям, но его религия и покорность основаны на вере в справедливость как закон, из которого нет исключений, как силу, за которой остается последнее слово при любых разногласиях. Когда зло и притеснения угрожают его праву на мирную жизнь, русский крестьянин спешит обосноваться на новых ничейных землях, но всегда несет с собой свою веру в Бога и в справедливость.

К несчастью, интеллигентные люди понимали крестьянскую душу все слабее и слабее. Они прониклись иностранным образом мысли и не имели правильного представления о требованиях крестьян. Невежественные помещики считали крестьян за скот и обращались с ними словно с лошадями или верблюдами. Они полагали, что если быть с крестьянами добрыми, то те обленятся. Даже хорошие помещики утверждали, что идеал, руководящий крестьянским существованием, – это любовь к земле, желание вложить в нее все свои силы и терпеливо переносить изнурительный труд, который является уделом крестьянина. «Что такое? Иван хочет бросить свою землю и уйти на работу в город? Что он за крестьянин?» – говорил помещик, даже не понимая, что Иван, его жена и дети умирают с голоду. Для крестьянина же среднего состояния не существовало. Если он переставал быть покорным и терпеливым поселянином, то превращался в Пугача. Ни историки, ни политики не могли увидеть в крестьянине обычное человеческое существо. Такое фатальное заблуждение в конце концов навлекло кару на голову тех, кто считал, что русское крестьянство представляет собой «бессознательную стихию наподобие воды, воздуха или земли, которая, подобно им, управляется внешними силами».

Помню, что однажды в детстве, услышав разговор родителей, я отправилась к своей старой няне, которая помнила французское нашествие 1812 г., и возбужденно спросила ее:

– Ты знала Пугачева? Ты слышала о нем?

Старая няня нахмурилась и поспешно ответила:

– Да, я слышала о Пугачеве, но о нем запрещено говорить. На что тебе сдался Пугачев?

В 1861 г., когда крестьяне получили волю, мне было 17 лет. Я уже многое знала о положении крестьян в поместье моего отца и во многих других поместьях. В целом крестьяне были угрюмыми людьми. Лишь изредка им удавалось предаться пьяному веселью на свадьбе или на крестинах. Они жили в постоянном страхе перед помещиками и чиновниками. Молодежь в кандалах отправляли в город и забирали в рекруты. Полицейские комиссары отбирали лошадей и коров и продавали их за недоимки. Крестьян пороли за мельчайшие провинности. Браки заключались по произволу помещика, без согласия венчающихся. Девочек и мальчиков забирали на службу в усадьбу как помощников кучерам, поварам и дворецким. Подобное творилось в больших поместьях. В мелких все было еще хуже, поскольку с крестьянина требовали очень много, а над душой у него все время стоял помещик. Так как у крестьян редко водились деньги, они были практически не в состоянии платить оброк, и помещики постоянно забирали себе результаты их труда.

Не следует думать, что я описываю ситуацию во владениях исключительно жестоких или, напротив, чрезвычайно гуманных помещиков. Так обстояло дело в среднестатистическом поместье, где помещик привык обходиться с крестьянами как с низшей расой. Стоит ли удивляться, что они не отличались жизнерадостностью? Повседневные несправедливости и унижение достоинства истощали терпение крестьян и порождали у них состояние постоянного недовольства как знатью, так и вообще какими-либо властями. Чиновники почти никогда не вставали на сторону крестьян в тяжбах. Лишь если какой-либо негуманный поступок приводил к смерти крестьянина и дело получало такую огласку, что власти не могли заткнуть рты путем подкупа, они предпринимали что-нибудь для защиты крестьян. В подобных случаях наказание обычно сводилось к тому, что поместье преступника передавалось под опеку комитета, состоявшего из друзей и соседей помещика, которые секли крестьян-жалобщиков и отправляли их в Сибирь.

Государственным крестьянам также приходилось нелегко. Земли у них было больше, и они были избавлены от барщины, но исполняли другие повинности и находились в полной власти бюрократов, совсем не заинтересованных в их благоденствии. Эти чиновники старались как можно быстрее выжать из крестьян как можно больше денег, и лишь на особенно плодородных землях государственные крестьяне жили в относительном достатке.

Как же крестьяне отвечали на угнетение, которому их подвергали? В тех поместьях, где еще была возможность как-то прожить, они покорно тянули свою лямку и утешали себя мыслью, что все могло быть еще хуже. Они говорили: «У нас неплохой хозяин. С ним можно жить. В соседней деревне совсем худо. Смотрите, сколько людей там повесилось и сколько девушек утопилось!» Но даже от этих послушных крестьян порой можно было услышать такое: «Видно, мы обречены вечно работать на помещиков. В аду нам придется подбрасывать дрова в огонь под их котлами!» Эти слова звучали и как шутка, и как пророчество.

Еще в середине XIX в. крестьяне хранили память о Пугачевском восстании и с нетерпением ждали новой попытки освободиться. При этом они надеялись не на царя, а на Бога и святых. Знать волновалась. Во время правления Николая I ей жилось куда спокойнее. Тогда говорили: «У нас очень умный император. Он любит Россию, а Россия любит его». Николай ездил по России в коляске в сопровождении второго экипажа для слуг и местного полицейского комиссара. На переправах через реки его всегда встречали толпы восторженных крестьян – и никаких солдат. Императора охраняла народная любовь. Крестьяне видели в нем своего будущего спасителя, а помещики считали царя своей надежнейшей опорой. Сам он считал, что такое обожание положено ему по праву рождения; но говорят, перед смертью Николай сказал: «Возможно, я был слишком самоуверен». Однако было уже поздно что-либо исправлять.

Принято считать, что самая опасная слабость русских крестьян – их традиционная склонность к пьянству. В этом есть доля истины; но следует помнить, что нетрезвый образ жизни – не национальная черта славян, а привычка, в какой-то степени навязанная им.

Славяне по натуре склонны к фантазиям и мечтательности, а бескрайние степи и безграничные леса давали широкий простор для воображения. Крестьянский разум населял леса, горы и реки всевозможными добрыми и злыми духами, но крестьяне не страдали от одиночества и изоляции, подобно некоторым другим народам – например, тем, что населяют бесплодные арктические пустыни.

В древние времена русские люди варили брагу для пиров по случаю важных событий, но она предназначалась в основном для того, чтобы насытиться, а не напиться допьяна. Спирт и вина, как и собственно пьянство, были на Руси неизвестны. Водка появилась здесь лишь после того, как казаки покорили Сибирь и преподнесли эту страну в подарок Ивану Грозному. Царские чиновники, отправляясь в Сибирь, везли с собой водку. Коренные народы оказались на грани исчезновения. Две трети якутов вымерло от алкоголизма, нищеты и сифилиса, и то же самое верно в отношении тунгусов, остяков, коряков и гиляков. Даже куда более цивилизованные буряты начали вымирать в результате своих контактов с русской «культурой», которую им несли купцы и царская администрация.

Власти обращались с этими свободными крещеными племенами как с рабами. Те подвергались безжалостной эксплуатации, а нравственные и физические страдания заставляли их искать забвения в любой доступной форме. Правительство пошло им навстречу, введя монополию на продажу водки. Трактирами и винными лавками отныне заведовали государственные чиновники. Народ ударился в пьянство, результатом чего стало дальнейшее обнищание и постепенная умственная и моральная деградация.

Политика угнетения затрагивала не только крестьян. В детстве я часто слышала от старших, что все беды России – от того, что лучшие люди становятся завзятыми пьяницами. Даже в школах более импульсивные молодые люди постоянно пили. В Сибири я с большим огорчением узнала, что многие люди высоких умственных и нравственных качеств подвержены длительным запоям, после которых болеют неделями и даже месяцами. Когда я спрашивала их, почему они так поступают, мне обычно отвечали:

– Жизнь у нас тяжелая. Не вижу смысла жить. Вокруг – мрак и убожество. Хочется забыться.

Другим обстоятельством, вредно влиявшим на нравственность крестьян, были их сезонные откочевки в города, где они работали на фабриках. Эта работа и соблазны городской жизни вели к знакомству с людьми, уже лишившимися всякой морали. К себе на родину крестьяне везли привычку пьянствовать и прочие городские пороки.

Неграмотные крестьяне под властью полицейских чиновников мало-помалу растрачивали инициативность и энергию и отходили от своих лучших традиций. Пьянство доводило их до скотского состояния. Их поля – единственный источник существования – приходили в негодность, и целые семьи оказывались в нищете. Так появилось огромное количество бедных, безнадежно порабощенных крестьян. Правительство же получало от продажи водки большие барыши.

Толстой говорил: «Все зло – от пьянства», и был совершенно прав. С распространением пьянства растет преступность, люди грубеют, становятся жестокими к детям и оскорбляют женщин, учащаются грабежи и разбои. Тюрьмы оказываются переполнены.

Особенно опасным для нравственности крестьянских детей был обычай отдавать их примерно в десятилетнем возрасте в ученики к торговцам. За свое обучение дети вынуждены платить трудом, в результате чего оказываются обречены на многолетнее полурабство. Помещики всегда выбирали самых способных детей, разлучали их с родителями и посылали на шести– или восьмилетнее обучение в различные мастерские, где условия жизни были чудовищными, общая моральная атмосфера – насквозь прогнившей, а порка представляла собой обычное дело. Дети, подвергавшиеся такому испытанию, почти без исключения возвращались безнадежными пьяницами, питавшими глубокое отвращение к любой работе.

Самих крестьян все это ужасало, и многие деревни умоляли правительство закрыть винные лавки. В этом им неизменно отказывали. Министры финансов говорили, что государство не проживет без водочных доходов. Когда либеральная печать подняла этот вопрос и продемонстрировала, что пьянство подрывает экономическую жизнь крестьян, а следовательно, и благосостояние всего государства, которое покоится на сельском хозяйстве, министр финансов заявил в Думе: «Я сорок лет слышал и слышу до сих пор, что крестьяне тратят все свои гроши на водку. И тем не менее как-то они ухитряются существовать». Вот так один из руководителей страны решал экономические проблемы России!

В начале мировой войны в 1914 г. правительство, опасаясь повторения беспорядков, которые произошли во время Русско-японской войны, закрыло винные лавки, за исключением более дорогих, доступных только для богатых. Народ встретил этот шаг со всеобщим одобрением. Почти сразу же разорившиеся хозяйства начали вставать на ноги. Первый год сухого закона был отмечен заметными успехами. Но алчные люди вскоре прочувствовали все выгоды ситуации и начали нелегальное производство самогона, который смешивали с наркотиками, чтобы усилить его действие. Полиция за взятки закрывала глаза на опасную торговлю. В то время я жила в отдаленной части Сибири и своими глазами видела, что там творилось. Хотя полиция делала вид, что пытается пресечь самогоноварение, я нередко слышала жалобы младших полицейских, что начальство забирает себе львиную долю взяток. Спустя некоторое время полиция отбросила всякое притворство и даже приняла активное участие в незаконном промысле.

Итак, в целом пьянство, ставшее проклятьем России, не следует рассматривать как результат естественной склонности крестьян к излишествам. Оно развилось под гнетом невыносимых условий жизни, к которому прибавилось позорное попустительство со стороны «правителей» страны – те даже напрямую стимулировали пьянство из политических и финансовых соображений. Русский народ в принципе не склонен давать себе чрезмерную волю, что проявилось, в частности, в середине прошлого столетия, когда в школы начали тайно проникать научные и социальные теории. Тогда русская молодежь перестала ощущать необходимость в стимулирующих веществах как средствах бежать от пустоты жизни. Души молодых людей питались интеллектуальными интересами, и нравственный уровень школ возрос. После освобождения крестьян их дети тоже получили возможность ходить в школы, результатом чего стало умственное и моральное совершенствование крестьянства.

Теперь обратимся к религии русских крестьян. «Святая Русь», «набожный русский народ» – подобные фразы пришли из-за границы, но они превосходно выражают религиозные настроения русского крестьянина. В то время как христианство в других странах привнесло в жизнь умеренность и дало духовное наполнение примитивным идеям, в России оно воплотилось в гораздо большей полноте благодаря глубокому отклику в духовной природе народа. В Западной Европе христианское учение поддерживали в первую очередь образованные, высшие классы. В России его приняли, исповедовали и распространяли почти исключительно крестьяне. Первые греческие миссионеры не ездили дальше Киева, но едва до простого народа дошло «слово Божие», как во многих частях необъятной Русской равнины начали появляться местные святые, обращая в свою веру других людей и создавая христианские общины. Именно крестьяне населяли монастыри и катакомбы Печорской лавры. Именно они уходили в скиты, где жили в постоянной угрозе со стороны диких зверей. Никакое испытание не казалось им слишком суровым; их тела день и ночь царапали тяжелые вериги; их жизнь наполнял изнурительнейший физический труд; ночи они проводили в молитве и покаянии; ели они грубые сухари и пили холодную воду. Самые уважаемые российские монастыри и пустыни были основаны этими простыми крестьянами, на которых народ смотрел как на святых.

Многие из этих крестьян посвящали себя обращению в христианство многочисленных чужеродных племен, живших среди славян. О деятельности этих миссионеров дошли лишь немногие легенды и документы, но мы знаем, что они обращали в свою веру не огнем и мечом, как ливонские рыцари, а добротой, любовью и личным примером. У нас есть жизнеописание Стефана Пермского – основателя Соловецкого монастыря на Северном Ледовитом океане. Известна нам и биография Тихона Задонского. Люди приходили со своими бедами к этим отшельникам, удалившимся в пещеры, так как простой народ не испытывал влечения к блеску роскошных церквей и грандиозных богослужений. Помпезность и выставление напоказ формального благочестия так и не создали в России ничего, похожего на престиж католической и протестантской церквей в Западной Европе. Люди привыкли собираться на богослужения, проводившиеся патриархами, и привыкли к зрелищу величественных крестных ходов, но никогда не признавали присутствия Бога в этих обрядах. Более того, русские проводили разницу между достойными обладателями высших церковных чинов и теми, кто вовсе не святостью своей жизни обязан возвышению. Русское крестьянство никогда не прощало своему духовенству алчности и лицемерия и без стеснения критиковало его самыми нелицеприятными словами. Чем больше духовенство пресмыкалось перед светскими властями, которые считали его низшим государственным чиновничеством, тем шире становилась пропасть между ним и крестьянами. В результате крестьяне утратили всякую веру во внешние формы благочестия. В течение XIX в. было основано множество рационалистических сект, которые отвергали иерархию духовенства и принудительное соблюдение религиозных обрядов.

Правительство очень боялось эти секты, так как те отрицали всякую власть и отказывались соблюдать деспотические законы. На рационалистов обрушились жестокие гонения. Целые деревни штундистов подвергались разорению, когда в них ставили на постой войска. Проповедников секли. Ими были переполнены тюрьмы. Тысячи отправились в ссылку. Были искоренены целые уезды духоборов – людей, отрицавших убийство в любой форме. Остатки этой секты спаслись, эмигрировав в Канаду. Они сумели это сделать благодаря тому, что на их защиту встал Лев Толстой, а канадское правительство согласилось принять их и дать им землю.

Идеализм русского народа ярко проявился во время освобождения крестьян, в ходе «беспорядков в Харьковской и Полтавской губерниях» и во время революций 1905-го и 1917 гг. Любое обещание дать волю встречалось крестьянами с искренним желанием справедливости и порядка. Алчность и тяга к мести двигала лишь немногими преступниками. Народ не виноват, что любой переходный период в истории столь осложняется из-за столкновения противоположных интересов, в результате чего на время возникает хаос, в котором зловредные элементы всплывают на поверхность.

В период между мартом 1917-го и ноябрем 1918 г. я тесно общалась со многими крестьянами, рабочими, солдатами и членами сельских кооперативов и могу засвидетельствовать, что подавляющее большинство всецело поддерживало справедливое распределение политических прав и материальной безопасности среди всего населения, но полностью отвергало большевистское учение. Они были вынуждены признать советский режим отчасти из-за своей неорганизованности, а отчасти из-за контрреволюционной деятельности реакционеров. Русские и иностранные политики предпочли временное правление большевиков постоянной демократической системе и мешали борьбе народа против большевиков.

Даже сейчас, когда русский народ едва оправился после многих лет заблуждений и духовных страданий, после всех ужасов, искусственно созданных, чтобы ослабить государство, после того, как все надежды погибли, а вера в человека пошатнулась, – после всего этого мы видим, что его взор устремлен к небесам в поисках мира, прощения и милосердия. Вера в Создателя ожила во всей своей силе и чистоте, характерной для первобытных славян. Да отбросит русский народ мерзостное учение большевиков и устремится, полный раскаяния, по пути к Богу, на котором обретет мир в душе и чистую совесть!

Русские молитвы очень красивы. Я никогда не слышала, чтобы простые русские люди молили Бога послать им богатство или успех. Они облегчают свои души перед Господом, чтобы обрести мир. Они просят Бога простить их грехи и исцелить больных. Родители молятся о безопасности детей, которые находятся вдали от них. Во время засухи вся деревня выходит в поле и совместно молится об избавлении от бедствия.

Вера русского крестьянина проявляется не только в дни церковных праздников. Повседневные религиозные побуждения находят выражение в готовности прийти на помощь соседу. Вплоть до воцарения большевистского террора, хотя в стране не имелось заведений для калек, бездомных, нищих и престарелых, такие несчастные жили год за годом, не зная голода, всегда находя кров на ночь и одежду. В каждой деревенской избе, даже самой бедной, окно открывалось на любую просьбу и женская рука протягивала подаяние. На слова нищего: «Христа ради!» – всегда следовал ответ: «Спаси тебя Господь». Странник мог исходить всю Россию от края до края с мешком за плечами, в полной уверенности, что никогда не останется без завтрака, обеда и ужина. Отказать в милостыне означало пренебречь своим долгом, и бедные родители многодетных семей без колебаний делились своими жалкими пожитками, так как боялись остаться глухими, когда к ним обращались от имени Господа. Кроме того, крестьяне подавали милостыню партиям осужденных, которые проходили через их деревни, и не делали разницы между уголовными и политическими преступниками. Едва заслышав звон цепей и печальную песню арестантов, женщины спешили из домов с калачами, яйцами, сыром, салом и всем прочим, что могли пожертвовать, неизменно приговаривая: «Да пребудет с нами милость Божия». Узников они называли «родненькими бедняжками» и ругали их как «варнаков», лишь когда те что-нибудь крали.

Три года войны, в жернова которой угодила почти каждая семья в стране, более четко, чем когда-либо прежде, выявили все недостатки российского государственного аппарата и вызвали в народе чувство глубокого отвращения и негодования. Чаша терпения наполнилась до краев; одной капли хватило бы, чтобы она переполнилась, и такой каплей стала весть, облетевшая всю Россию: «Царское правительство сброшено! Вся власть в руках народа!» Потрясенные крестьяне не спешили предаться безудержному восторгу. На их лицах отражалось не торжество, а сомнение, словно они думали: «Неужели такое счастье возможно?»

4 марта 1917 г. я отправилась из Минусинска в Петроград. Путь занял у меня полтора месяца. Почти на каждой станции меня встречали люди, опьяненные весельем. Ни разу я не видела лица, искаженного ненавистью, ни разу не слышала злобных слов. Всепрощающая Россия отвернулась от жестокого прошлого, собираясь строить будущее на новом фундаменте. Уже тогда стало очевидно, что простой народ полностью порвал со старым режимом. Никто не говорил о нем ни слова; его просто оставили за спиной. Словно после плавания по бурному морю люди высадились на берег новой земли и изо всех сил пытались сориентироваться. Когда я отправилась в поездку по провинции, крестьяне обращались ко мне с просьбой решить их затруднения. Какими разумными были их требования, какими трезвыми – решения, какими искренними – молитвы! «Без Бога и за порог не выйдешь», – говорили они.

С тех пор прошли годы, полные великих искушений и суровых испытаний. Деревенская жизнь перевернулась с ног на голову; вожделенные мечты, уже совсем было воплотившиеся, жестоко порушены, и может показаться, что крестьяне в своем отчаянии растеряли прежние духовные богатства. Но это не так. Они нащупывают путь к окончательному достижению своей цели и призывают на помощь лишь того же самого Христа, того же самого Бога, без которого «и за порог не выйдешь». Все крестьяне, кроме самых больных, ходят в церковь молиться о просветлении запутавшейся души, о поддержке для изнуренного тела. После жестоких разочарований, испытанных ими в ходе своей истории, не на человека, а на Бога возлагают крестьяне свои надежды, так как и князья, и цари, и революция – все их предали.

Моя оценка силы русского крестьянства не является ни надуманной, ни преувеличенной. Оно жило и размножалось в течение тысячи лет, несмотря на все бедствия. В Россию вторгались азиатские орды; голод и болезни периодически выкашивали полудикое население, не имеющее понятия о гигиене; крестьяне испытали на себе гнет крепостного права, которое низводило их до уровня скота; их посылали на войны, начинавшиеся без их ведома и согласия. До самого недавнего времени у них не было ни школ, ни больниц, ни приютов, за исключением немногих заведений, основанных богачами для спасения своей души, да и те так плохо финансировались, что были лишь пародией на филантропию. В знаменитом московском приюте для подкидышей, куда ежегодно приносили тысячи детей, выживал лишь каждый сотый.

В семидесятых годах земства, постепенно учреждавшиеся в Европейской России, начали создавать школы и больницы; но эта работа имела столь ограниченные масштабы, что воспользоваться ее плодами могло лишь около десяти процентов населения. В целом крестьяне продолжали вести такой же полудикий образ жизни. Правительство не одобряло эту работу. Когда два действительно крестьянских земства – Вятское и Пермское – начали работать с большим размахом и собрали крупные средства на организацию школ, библиотек, больниц и сельскохозяйственных институтов, правительство приняло закон, по которому председатель земства был обязан происходить из дворянского сословия. Поскольку в северных областях своего дворянства не было, председателей местных земств избирали и присылали верховные власти.

В русских деревнях избы строят из дерева и кроют соломой. Согласно официальной статистике, каждая деревня полностью выгорает в среднем раз в четверть века. Государство не оказывало погорельцам никакой помощи. Страховых обществ не существовало; отсутствовали даже пожарные дружины. С наступлением лета Россия начинает гореть. Деревни стоят близко друг к другу. Поодиночке или группами крестьяне ходят по уцелевшим селам, выпрашивая милостыню для «погорельцев», и все готовы прийти им на помощь. С собранными деньгами они возвращаются и строят себе новое жилье. Таким образом ежегодно расходуются миллионы рублей на то, чтобы возместить ущерб от пожаров.

Именно благодаря крестьянам Россию покрыли бесчисленные белые церкви, столь оживляющие унылую равнину. Крестьяне отдавали последние гроши на постройку этих зданий, куда они могли прийти со своими печалями и надеждами, чтобы снять тяжесть с души. Крестьянин хочет, чтобы его дети первым делом выучили молитвы и Слово Божие. Самое заветное его желание – увидеть своего сына в священниках. Крестьяне никогда не употребляют слово «убийца»; они говорят «душегуб». Именно поэтому крестьянин столь отважно противостоит опасности. Тело для него не имеет значения, главное – не запятнать душу, поскольку Бог покарает за это.

Таковы характерные духовные черты русского крестьянина. «Экономический материализм» – не для него.

Глава 26

Интеллигенция

В 1918 г., вследствие захвата власти большевиками, я снова оказалась изгнанницей и с тех пор жила за пределами родной страны. Соответственно рассказ о моем личном участии в российских событиях подошел к концу. Однако мне представляется, что я не могу поставить точку, не ознакомив читателя со своими впечатлениями, оставшимися от жизни среди российского народа в течение трех четвертей века, от характера, умонастроений и самых сокровенных целей тех людей и классов, которые в течение многих десятилетий вели борьбу за свой идеал свободы.

Мои ранние впечатления восходят к тесным контактам с дворовыми и крестьянами из деревни, прилегавшей к границам нашего поместья. Крестьянки становились кормилицами помещичьих детей и жили у хозяев на положении привилегированной прислуги, но никогда не теряли связей с односельчанами, которых любили и жалели, проявляя самый пристальный интерес к их делам. Няньки, горничные и прочая прислуга пользовалась каждой свободной минутой для горячего спора о деревенских проблемах. Я, господское дитя, сидя рядом с любимой няней, прислушивалась к этим спорам и, затаив дыхание, впитывала впечатления, которые навсегда остались в моей памяти.

Родители-дворяне не имели привычки вести при детях разговоры на такие темы, которые непосредственно не касались их молодых жизней. Особенно родители старались не возбуждать их картинами мрачных сторон социальной и семейной жизни. Крестьяне, наоборот, были откровенны со своими детьми, и те с самого раннего возраста слышали о несправедливостях, которым подвергаются родители и их друзья. Поэтому господский ребенок при всякой возможности старался проскользнуть в людскую, где при его появлении не прекращался откровенный разговор. И лишь когда обсуждалось что-нибудь очень важное или ожидалось появление старших членов семьи, ему обычно говорили:

– Мать не позволяет тебе ходить в людскую. Возвращайся в детскую.

Таким образом, помещичьему ребенку ничто не препятствовало прикоснуться к заботам и тревогам крестьянского мира – столь резко отличающегося от того, в котором он родился. Лично я ощутила эту двойственность впечатлений в трехлетнем возрасте. Мой разум был полон трудных вопросов, на которые я не могла дать ответа. Разумеется, не все дети оказывались под таким сильным влиянием. Более пассивные подчинялись родителям, занимались своими делами и не интересовались ничем, что не затрагивало их жизнь. Однако те, кто поотважнее, стремились к более глубокому участию в окружающей жизни. Для детей очень характерно яркое воображение. Когда ребенок начинает рисовать в своем уме различные картины, у него начинается собственная внутренняя жизнь, и на первый план выходит вопрос о том, в какую сторону направить эту жизнь – к добру или ко злу. В таком случае первостепенную роль играет окружение. Счастливы те дети, которые с самого раннего возраста воспитываются в духе честных принципов, проявляющихся не только на словах, но и на живом примере.

Хотя моя семья большую часть времени жила в глухой провинции, мы часто переезжали из одной губернии в другую и нашу жизнь разнообразила тесная дружба с окружающими помещиками. Кроме того, мои мать и отец были образованными людьми, воспитанными в традициях Великой французской революции. В пятидесятых и шестидесятых годах прошлого века встречалось много образованных дворян. Большое влияние на русское общество оказали и Наполеоновские войны. 1848 год, посеяв глубокие сомнения, в то же время стимулировал стремление к знаниям. Наконец, пожилые люди еще помнили 14 декабря 1825 г. Они знали Пушкина наизусть и шепотом читали стихи Рылеева. За закрытыми дверями изучались сочинения Шевченко и Ростопчиной, а в дворянских библиотеках непременно имелись труды французских энциклопедистов. Помещики с такими интересами, как правило, не занимались своими поместьями лично – они оставляли эту работу управляющим и старостам, а свое время посвящали обширному чтению. Они слегка ворчали на существующий порядок и пытались насадить в своих семьях европейские понятия. Нередко их дети, переходя от жизни в детской к жизни в гостиной, легко впитывали дух европейской культуры и забывали все те идеи, которые почерпнули из контактов с простым народом; но иногда, к удивлению родителей, дети не желали подчиняться стандартам приличного общества, которые были приняты в гостиной, и пытались претворить в жизнь свои идеалы равенства и справедливости для всех людей. В семьях часто шли споры на эту тему. Родители с удивлением и подозрением выслушивали речи молодежи, которая в своей чистоте признала все евангельские истины и стремилась воплотить их в жизнь. Родители обычно утверждали, что христианское учение идеалистично и недоступно для простых смертных. Представители старшего поколения, несмотря на свое светское образование и примирение с жизненными реалиями, нередко оставались верующими людьми и ухитрялись сочетать искреннюю верность русскому самодержавию с не менее искренней верой в учение Христа. Однако дети, особенно те, кто получал образование дома, а не в государственных гимназиях, замечали несоответствие между теорией и практикой.

Неиссякающим источником вдохновения для младшего поколения служила русская литература, которая уже в начале шестидесятых подняла прекрасное знамя гуманизма. Когда я спрашивала своих товарищей по революционной работе, что подвигло их посвятить свою жизнь борьбе с деспотизмом, обычно они отвечали примерно так:

– В Темрюке [крохотном провинциальном городке] не было никого, кто бы мог рассказать нам о новых течениях мысли. Закончив школу, я намеревалась пойти в учителя, поэтому стала много читать. Открыв для себя стихи Некрасова, я почувствовала, будто бы родилась заново. Я переехала в Киев, где училась на акушерских курсах – единственных курсах для женщин, существовавших в то время. А теперь я хочу идти с вами в народ.

Так мне отвечала Мария Коленкина, физически хрупкая девушка с железной волей и кристально чистой душой, готовая перенести адские муки ради достижения своей цели. Вся ее юность прошла в трудах, полных страшных опасностей, завершившихся приговором к десяти годам каторги. Однако весь этот срок она провела в постели, слабая и больная. Она переносила свои страдания в холодной одиночной тюремной камере стойко и без жалоб. Все ее аргументы сводились к единственной фразе: «Так нужно».

В другой раз от другого человека я получила такой ответ:

– Матери у меня не было, а отца я ненавидел за его порочную жизнь и за жестокость к людям. Я любил читать, особенно «Искру».[64] Сперва она казалась мне смешной. Позже я начал улавливать в ней скрытый смысл, что породило во мне желание более глубоко и подробно ознакомиться с сущностью российской общественной жизни. Мои изыскания привели меня в тюрьму, но зато теперь я могу работать вместе с борцами за свободу.

Так в самых отдаленных уголках нашей огромной страны вырастали люди, имевшие сознательную цель в жизни. Университетские студенты приносили новые идеи в самые глухие уезды. Они пользовались большим влиянием на провинциальную молодежь, которая с легкостью усваивала европейские теории. Таким образом, малообразованная молодежь тоже вставала на сторону тех, кто отвергал старые формы жизни и призывал к более широкому, свободному образу мысли. Конечно, не все желали свободы так сильно, что готовы были принести себя в жертву страшной, жестокой власти, притеснявшей страну, но все без исключения боготворили тех, кто хоть чуть-чуть приоткрывал дверь для доступа чистого, свежего воздуха. Некоторые были очарованы величием предстоящей борьбы и ее целей. Такие люди нередко позволяли увлечь себя энтузиазму, не успев толком испытать свои силы. Встречались редкие натуры, которым переход от обеспеченной и привольной жизни к мрачному существованию в темных, сырых тюремных казематах давался так же естественно, как куколка превращается в бабочку. Их дух освобождался от внешних уз и воспарял в такие высоты, где разум и воля не знают преград.

Молодежь из университетских городов в шестидесятые годы находилась в лучшем положении, чем жители провинции. Этот период был отмечен полным развитием среди русской интеллигенции тех принципов, которые провозглашали Герцен, декабристы и другие революционные агитаторы. В столицах идеи гуманизма и средства, предполагавшиеся для их воплощения, были уже знакомы мыслящим членам общества и широким кругам читающей публики, в то время как в провинции не успел закончиться период немоты, Петербург уже мог говорить, читать и писать. Студенты часто проводили собрания, на которых подвергали критике своих профессоров и требовали изменений в университетских уставах. Когда их высылали домой, в отдаленные уголки страны, они рассказывали захватывающие истории о своих победах и поражениях. Их родители, нередко очарованные тем красноречием, с которым дети нападали на крупных чиновников и знаменитых ученых, обычно все же пытались утихомирить своих сыновей, опасаясь, что из-за подобной неосторожности те останутся без дипломов и отправятся в тюрьму или в ссылку. Студенты, изгнанные из университетов, возвращались в провинцию героями. В более просвещенных городах их пытались устроить в местные учреждения, библиотеки, музеи и комитеты. Молодежь, не учившаяся в университетах, преклонялась перед глашатаями свободы и света. Школьники стремились прийти им на смену в борьбе за те же благородные принципы. Девушки мечтали об университетском образовании в Москве, Петербурге или за границей. В семейной жизни продолжался конфликт между старшим и младшим поколениями. Социальная атмосфера все сильнее насыщалась недовольством; в разговорах и в печати постоянно встречались проявления протеста.

Таким образом, для российской интеллигенции шестидесятые годы стали переходным периодом. Хотя положение дворян как хозяев страны по-прежнему было непоколебимым и большинство из них все так же отвергало новые идеи, младшие, лучшие представители этого класса и кое-кто из старших, читавших Герцена, поднялись над общим уровнем и приобрели чувство гражданской ответственности. Молодежь, которая в детстве с открытыми глазами слушала рассказы старших о юных «безумцах» из числа гвардейских офицеров, которые вышли на Сенатскую площадь с целью низвергнуть Николая I, выросла и была готова сама вступить в борьбу. К началу семидесятых многие ее представители уже пытались прибегнуть к просвещению как к средству достижения своих целей и потерпели неудачу. После того как их надежды обратились в прах, они вступили в наши революционные ряды, так как убедились, что победить столь сильного врага, как российское самодержавие, невозможно без кровопролития. В своих попытках просвещать массы они основывали школы, библиотеки и сберегательные кассы. Эти первопроходцы не получали никакого вознаграждения. Богатые люди финансировали работу из собственных средств. Однако недолгие весенние мечты были загублены ранними заморозками. Правительство запретило интеллигенции вступать в какие-либо контакты с крестьянами. Полиция с удвоенным рвением взялась за дело, и уже в начале семидесятых многие учителя были сосланы в северные губернии, а другие оказались под полицейским надзором. Все их заведения были закрыты, а снова открывать их не дозволялось. Такая вопиющая несправедливость вынудила многих молодых людей обратиться к нелегальной работе как к воплощению своего стремления работать на благо возрождения России.

Российская молодежь устремлялась в сферу общественной деятельности не вследствие случайного порыва, не в результате наносного иностранного влияния. Движение за освобождение явилось естественным продолжением и развитием тех задач, которые поставили перед нами такие мыслители екатерининской эпохи, как Радищев и Новиков, и те реформаторы-демократы, что пришли им на смену и умерли в тюрьме или в ссылке. Несмотря на все старания реакции, их идеи получили широкое распространение, и именно поэтому с такой готовностью был воспринят либерализм, провозглашенный «с высоты трона» после поражения под Севастополем. Общество в существенной степени было готово к реформам, и молодежь поспешила занять уготованное для нее место.

Уже в то время лучшие научные и общественные силы происходили из того слоя общества, который непосредственно соприкасался с народными массами. Представители tiers-etat[65] поднялись на интеллектуальный уровень дворянства и кое в чем превосходили его. В университетах они выделялись своей настойчивостью и способностями. Они стали вожаками так называемых «студенческих беспорядков». Однако первопроходцы «хождения в народ» состояли почти исключительно из детей знатных семейств вследствие их более высокой образовательной подготовки. Третье сословие только начинало в заметном числе выходить на первый план, в то время как дворяне уже пожинали плоды расцвета либерализма, и поэтому из их среды вышла самая большая доля пропагандистов и борцов. Особенно это относится к женщинам, так как tiers-etat еще не осознало необходимости давать образование дочерям, и в институты[66] поступали почти исключительно дочери дворян.

Борьба, в которую вступила российская молодежь, вдохновлялась не только видениями прекрасного и отдаленного мира. Она также покоилась на призывах к дружбе и взаимному доверию, которое связывало каждого борца с его товарищами. Они приносили в жертву своей работе все лучшее, чем обладали, и больше всего на свете боялись, как бы чем-нибудь не нарушить общепризнанных этических норм своего движения. В среде народников стандартом для личных отношений считались «свобода, равенство и братство», и любой отход от этого правила подвергался осуждению. Такое дружелюбие не только смягчало суровую жизнь в тюрьме и ссылке, но и содействовало укреплению нашей веры в человека и в справедливость, за которую мы пострадали.

Больше всего мучений пришлось на долю тех, кто, принужденные прекратить просветительскую деятельность, боялся включаться в революционную работу. Эти честные, но слабые личности, лишившись возможности приложения своих умственных и нравственных стремлений, вели пустую, бесцельную жизнь, впадали в уныние и нередко приобретали привычки, подрывавшие их здоровье и нравственное равновесие. Таким путем Россия потеряла множество ценных работников в сфере образования. Самым выдающимся из них был Гаршин – писатель, отчаявшийся принести пользу обществу в таких деспотических условиях и покончивший с собой.

Аналогичные случаи отчаяния наблюдались у молодых политических ссыльных, оказывавшихся в одиночестве на заснеженных берегах Северного Ледовитого океана. Там даже туземцы появляются редко, не слышно звуков родной речи, а суровая природа на каждом шагу грозит смертью. Если двоим или троим людям удавалось устроиться вместе в этих бесплодных местах, они жили хорошо и порой даже счастливо. Они жадно следили за ходом борьбы на далекой родине, где на их место вставали новые бойцы и где новые жертвы приносились на алтарь будущей свободы. Они стремились снова броситься в бой и постоянно строили планы побега. Иногда побег им удавался, но чаще бывало наоборот. Некоторые беглецы направлялись на запад через всю Сибирь. Те, кто жил к востоку от Байкала, бежали во Владивосток и морем добирались до европейских берегов. Женщины переносили опасности пути через тайгу и пустыню с той же отвагой, что и мужчины.

Письма ссыльных, которые они ухитрялись отослать, были полны юмора и описаний красоты окружающей природы. Суровые условия и невзгоды они считали нормальной частью своей жизни военнопленных. Они с презрением встречали чиновников, которые приезжали из Петербурга в надежде услышать от них слова раскаяния. Чиновники возвращались с пустыми руками и доносили, что эти ссыльные – «закоренелые преступники».

Варварская реакция восьмидесятых годов сделала революционную работу в России практически невозможной. На помощь администрации в подавлении любого вольнодумства и протестов были призваны все бесчестные элементы в стране. После одухотворенной просветительской работы шестидесятых годов и революционной деятельности семидесятых Россия словно окаменела. Однако продолжалась аналитическая работа, пролагавшая путь к новым фазам борьбы. В наши дни всемирных катаклизмов эти ранние попытки могут показаться незначительными, но они были необходимы. Благодаря им появились первые трещины в оковах, сдерживавших русскую мысль. Эти попытки стали началом движения, охватившего всю Россию и давшего могучий импульс непрерывному и неизменно расширяющемуся прогрессу в сфере мысли и гражданской сознательности.

Насколько я помню, именно в шестидесятые годы ведущие писатели впервые воспользовались словом «интеллигенция» для обозначения тех просвещенных умов, которые искали в гуманистических идеалах и беспристрастной справедливости решение классовых проблем и исключали из социальных конфликтов всякий шовинизм, мстительность и предрассудки. Эти люди, стремившиеся к знанию как к источнику истины, а не как к средству для достижения личных успехов, стали известны как «интеллигенты», а в качестве класса – как «интеллигенция». Позднее, когда либералы сделались более многочисленны, значение нового слова расширилось и в каком-то смысле обесценилось. Сперва его стали применять ко всем, кто закончил университет или другие высшие учебные заведения. Потом им обозначали всех, получивших среднее образование, вне зависимости от их мнений и образа жизни. Наконец, так стали называть любых грамотных людей, занимавших официальную должность в городе или в деревне. Среди фельдшеров и школьных учителей было много людей выдающегося ума, пусть и получивших очень ничтожное образование. Но прекрасные люди встречались даже среди рабочих и совершенно неграмотных крестьян, и мы, искавшие в массах оправдание своей работе, обращали на них самое пристальное внимание. В семидесятые годы устанавливались не более чем пробные контакты с этой почвой, в которой были посеяны первые семена. Лишь при особенно благоприятных обстоятельствах нам удавалось познакомиться с этими элементами, которые мы считали самым ценным сокровищем страны. Цель нашего «хождения в народ» заключалась в том, чтобы они услышали нас и поняли.

Революционные настроения части интеллигенции вели к неустанным преследованиям со стороны правительства. Они ощущались всеми, но особенно сильному давлению подвергались писатели. Либеральные журналы и газеты постоянно притеснялись, а нежелательные статьи либо полностью запрещались, либо искажались цензурой до неузнаваемости. Усердные писатели, лишенные права на выражение своих мыслей и чувств, глубоко страдали. Повседневная борьба с чванливой, невежественной цензурой подрывала жизненные силы самых одаренных и искренних из наших литераторов. В то время на меня произвела глубочайшее впечатление посмертно изданная поэма Курочкина, в которой он проводил четкую разницу между «интеллигентом», пытающимся вести легальную работу, и изгоем, решившим, что работа на благо России возможна лишь при абсолютном игнорировании любых правительственных указов. Вот смысл этих стихов, которые я запомнила на всю жизнь: «Кажется, я прожил достаточно долго, чтобы понимать все вещи в мире, чтобы не выносить людям поспешный приговор и не изливать тщетные сетования на судьбу. Тяга к знаниям никогда не умирала во мне; это страстное стремление наполняло все мое существо. И все же я по-прежнему брожу во мраке беспомощности, гнева и сомнения. Я знаю лишь одну истину, терзающую разум своей фатальной ясностью: пусть тот, кто сломлен злом своих дней, не надеется на победу над вековечным злом».

Новые идеи, охватившие всю Россию в пятидесятые годы, вызвали живой отклик у молодежи шестидесятых, когда она услышала от своих вождей призыв посвятить жизнь благу народа. Белинский, Герцен, а позднее и Чернышевский стали учителями для детей третьего сословия. Дворянство передавало своим сыновьям и дочерям традиции французской революции. Поэтому молодежь была готова воспринять не только гуманистическое, но и социалистическое учение. Этим объясняется размах «хождения в народ», когда тысячи молодых людей – большинство в возрасте от 16 до 20 лет – вступили в борьбу со старым режимом, отказавшись от светской карьеры и комфортабельной жизни, которая была обеспечена им как представителям привилегированных классов. Нередко им приходилось приносить величайшую жертву – полный разрыв родственных связей. Можно без преувеличения сказать, что конец шестидесятых и первая половина семидесятых стали эпохой, породившей больше отважных и самоотверженных борцов, чем какой-либо другой период в истории революционного движения. Всевозможные учебные заведения поставляли новобранцев в революционную армию. Университеты того времени стояли на высоком интеллектуальном и нравственном уровне. В глазах общества университетские студенты были представителями наиболее прогрессивных и просвещенных слоев. Они были друзьями слабых и угнетенных, защитниками правды и справедливости. Много преданных и стойких работников также вышло из народных училищ, духовных семинарий, военных школ и женских институтов.

«Хождение в народ» по-настоящему началось после суда над Нечаевым. Это был первый процесс, официально и широко освещавшийся в газетах, благодаря чему общественность узнала всю историю этого заговора, политические воззрения его главных участников и мнения десятков либерально настроенных юристов. Такая гласность стала очень эффективной пропагандой, и революционное движение с самого начала получило полезную информацию о том, какого рода деятельности следует избегать тайным обществам и на достижение каких целей они могут надеяться. Этот процесс продемонстрировал необходимость взаимного доверия и строгого соблюдения всех правил и договоренностей.

До суда над Нечаевым происходили и другие важные процессы, включая суды над каракозовцами и долгушинцами,[67] но они проводились за закрытыми дверями в обстановке строжайшей секретности и поэтому почти не оказали влияния на общественное мнение. Суд над Нечаевым указал путь для тех, кто до сих пор не определился с направлением. Для старших же поколений он стал откровением. Они испугались, что то же самое может случиться с их детьми, если держать их взаперти дома. В результате множество девушек получило от родителей разрешение учиться в Москве или Петербурге. В то время для женщин были доступны лишь курсы фельдшеров, акушерок и языковые. Нашими первыми женщинами, учившимися в университете за границей, стали доктор Суслова,[68] доктор Кашеварова и самая выдающаяся из них – доктор Быкова. Первые две были специалистами и поэтому избежали преследований; но Быкова, которая как преподаватель постоянно выдвигала новые идеи, подвергалась гонениям вплоть до своей смерти в 1908 г. Основанная ею школа для девочек была лучшей в стране, и матери из числа интеллигенции считали, что им очень повезло, если удавалось туда устроить дочерей. Из-за гонений Быкова перевела свою школу вместе с некоторыми ученицами из Петербурга в Смоленск, затем в поместье своей матери в Тверской губернии, а потом и в Финляндию, где провела четыре года, прежде чем жандармы нашли ее и закрыли школу.

Тогда Быкова отправилась на Кавказ, в Сочи, где встретила горячий прием и основала первую образцовую школу. Но жандармы и там добрались до нее, вернули детей родителям, а оставили лишь нескольких сирот, доверенных ей в опеку, и заставили дать подписку, что больше она не станет открывать школ. После этого Быкова основала под Сочи ферму. Эта ферма до сих пор известна по имени братьев Жилинских – сирот, которых она воспитала. Жившие по соседству грузины, армяне и русские очень уважали этих учеников Быковой, а саму ее почитали как святую. Эти преследования учительницы, которая не участвовала в революционном движении, а посвятила жизнь исключительно образованию и благотворительности, служат отличным примером мнимого либерализма шестидесятых и семидесятых, когда постоянно говорилось о необходимости реформ, но пресекались любые частные инициативы в этом направлении. Литературная деятельность, библиотеки, музеи и школы находились под надзором невежественных жандармов и просто сельской полиции.

В результате наша молодежь росла в условиях, которые способствовали перемещению прогрессивной работы из сферы образования в сферу революционной деятельности. Эта работа была новой и трудной, в ней были неизбежны ошибки, но благодаря им мы накапливали ценный опыт. Эти самоотверженные, изведавшие много страданий молодые люди были лишь единицами среди миллионов неграмотных крестьян и рабочих, и лишь громадная энергия и неизменная вера в справедливость избранного дела позволяла им преодолевать колоссальные препятствия, стоявшие на их пути. Им пришлось встретить энергичное и неустанное преследование со стороны правительства, а также вековечное недоверие крестьян ко всему, исходящему от привилегированных классов, и ко всему, подрывающему их традиционную веру в царя. Пока сотни молодых людей несли просвещение в массы, миллионы бюрократов морочили народ реакционной литературой. На одну нелегальную революционную прокламацию приходились сотни тысяч листовок, призывающих народ сохранять верность трону. Революционные издания требовалось читать втайне; правительственные брошюры открыто зачитывались в церквях. В них поносились те, кто замышлял недоброе против царя, отца для своего народа. Борьба была неравная; но революционерам помогали суровые условия повседневной жизни народа, а крестьяне постепенно стали различать в поступках правительства скрытые мотивы. Так как в результате постоянной угрозы со стороны революционеров эти поступки с каждым днем становились все более жесткими, в распоряжении юных пропагандистов оказывалось все больше ярких примеров, иллюстрирующих их учение. В течение 13 лет правления Александра III и 23 лет, когда на престоле находился Николай II, эти молодые люди делали все возможное, чтобы разрушить веру в царя, из-за которой крестьяне столько времени оставались пассивными – крестьянские настроения находили выражение в таких типичных фразах, как «царь-батюшка нас любит. Мы платим ему налоги. Мы посылаем сыновей в его армию. Мы выполняем все, что он прикажет, без всякого возмещения. Как он без нас обойдется? Конечно, он хочет для нас справедливости, но только мешают помещики и чиновники. Они – наши враги».

Пока крестьяне так думали, власть царя оставалась непоколебима. Потребовалось много десятилетий, чтобы изменить такое мировоззрение. Когда крестьяне, наконец, открыли глаза, они увидели, что царь – еще больший бюрократ и помещик, чем те, кого они всегда ненавидели, и перенесли свою ненависть на него. Сотни миллионов разгневанных, утративших свою веру крестьян снесли всю систему одним сокрушительным ударом. Но при этом уничтожалось не только плохое. Погибло немало ценностей, ушло в небытие множество превосходных интеллектуальных сил, а старые фундаменты превращались в пепелища. И теперь интеллигенция должна снова честно и бескорыстно направить свои способности на службу крестьянам и помочь им найти выход из того хаоса, который стал результатом борьбы. Интеллигенция и крестьяне вместе пострадали, и общие страдания научили их понимать друг друга.

Тому, кто не осознает колоссальной ценности крестьянства, этого важнейшего слоя населения в государстве, тому, кто незнаком с историей зарождения и развития революционного движения в различных странах, «хождение в народ», осуществлявшееся русской молодежью в 1873–1875 гг., должно показаться либо трагикомическим инцидентом, либо бравадой, которая не принесла никаких реальных результатов. Это отношение, абсолютно ложное по своей природе, имело фатальные последствия. Правительство, сперва испугавшись, вскоре сообразило, что бунтарей легко сажать в тюрьму или ссылать и таким образом навсегда избавляться от них. Оно видело, что подавляющее большинство народа остается послушным, и считало, что можно держать его в таком состоянии, еще сильнее урезая его свободу. Когда Александр II, напуганный известиями о работе пропагандистов в 36 губерниях, завел разговоры о конституции, шеф жандармов Шувалов заставил его замолчать. Правительство не пыталось добиться мира уступками и реформами, а, наоборот, отменяло уже дарованные вольности и тем самым лишь углубляло пропасть, которая отделяла его от народа.

«Хождение в народ» стало для интеллигенции возможностью направить свою энергию в правильное русло, и ее не могли остановить даже жестокие наказания. Разумные люди прекрасно понимали, что путь к революции пролегает через необъятный океан российского крестьянства. В 1873–1875 гг. революционная работа вышла из подполья на свет. Сотни инициаторов движения были арестованы. Те их последователи, что остались на свободе, продолжали жить среди крестьян и вести пропагандистскую и организационную работу. Однако преследования усиливались, и вскоре работа с массами стала невозможна. Именно тогда народники решили ограничить свою борьбу политической деятельностью. Они поняли, что осознание гражданских прав и обязанностей является абсолютно необходимой предпосылкой того, что их усилия и жертвы окажутся не напрасными. Так была создана партия «Народная воля».

Главной целью «хождения в народ» было тщательное изучение обычаев, обрядов, верований и надежд крестьян как единственного слоя населения, чьи желания и идеалы расходились с существующим порядком вещей. Крестьяне четко понимали свое право на землю и настойчиво его добивались. «Хождение в народ», однажды усвоив этот факт крестьянской психологии, с тех пор неизменно основывало свое революционное учение на неотчуждаемом праве трудящегося на средства производства и плоды его труда. Таким образом, лозунг «Земля и воля» происходит из самых глубин народного сознания.

Во время «Процесса 193-х» обвиняемые впервые заявили, что являются организованной партией. До этого события революционеров в официальной прессе именовали «шайкой бунтовщиков», «бандой преступников», а то и вовсе «негодяями». После процесса эти названия исчезли, и мы стали известны как Партия социалистов-революционеров или просто «социалисты». Либеральные газеты с готовностью подхватили эти термины, и даже консервативная печать пользовалась ими, так как считала слово «социалист» оскорблением. После этого процесса революционеры перестали быть шайкой юных заговорщиков, смутно понимающих, чего они хотят добиться. Они впервые огласили откровенное, бесстрашное заявление, что являются врагами существующего порядка и будут продолжать борьбу, пока на смену нынешнему режиму не придут гуманность и справедливость.

«Хождение в народ» охватило огромные территории и долго жило в памяти крестьян, которые вступали в контакт с его участниками. Когда после многолетней ссылки и каторги я вернулась на берега Волги, крестьянин из села Царевщина сказал мне с улыбкой:

– Я знаю. Знаю. По нашему селу в лаптях разгуливала Софья Перовская.

Перовская была великой женщиной и по-прежнему остается символом революционного духа. Она обладала характерным величием человека, который относится к страданиям и смерти как к чему-то совершенно несущественному; ее взгляд всегда был устремлен к далекому горизонту, где сияет священный идеал всеобщего братства.

Начиная с поразительной книги Радищева и прекрасного учения Новикова, мы можем проследить долгую историю попыток русской интеллигенции вырваться на свободу и положить конец тирании, которая высасывала жизненные соки из крестьян и низводила их до положения зверей. Но эти первые попытки предпринимались одиночками. Заговор и восстание декабристов – молодых людей, вдохновляемых идеалами французской революции, – доказали, что в России есть много честных сердец. К несчастью, подробности суда над декабристами оказались на много лет похоронены в тайных архивах полиции. Русский народ знал о них лишь по слухам либо из короткого лживого сообщения, сочиненного под руководством самого царя. Членов организаций Петрашевского, Нечаева, Каракозова и Долгушина сажали в тюрьму и ссылали в Сибирь, но и это не испугало нашу молодежь. Бесчисленное множество людей было выслано из-за одного лишь подозрения в либеральных настроениях.

Такие выдающиеся люди, как Щапов, профессор истории из Казанского университета, как Костомаров, еще один талантливый историк, и Чернышевский, которым мы так гордимся, были объявлены преступниками и тайно приговорены к ссылке. Чернышевский провел несколько лет на каторге, и лишь вследствие настойчивых требований либеральных газет ему, утратившему здоровье, позволили вернуться в Россию. Многим из наших выдающихся ученых пришлось покинуть страну, чтобы избежать смерти в сибирских болотах. Поистине, за стремление к знаниям Россия заплатила своими лучшими умами. Такие прекрасные души, как Герцен, Бакунин, Лавров и Мечников, были вынуждены расстаться с родиной и поселиться в других странах. Нередко можно услышать, что революционное движение – заслуга исключительно российской молодежи. Может быть, это и так, но причина в том, что опытным, зрелым умам не позволялось остаться в стране. После каждой такой катастрофы появлялись новые, молодые работники, но и их, в свою очередь, выкашивали.

В шестидесятые годы, после унизительного поражения в Крымской войне, которое возмутило всю мыслящую часть населения, и после освобождения крестьян, породившего новую надежду на переустройство народной жизни, молодежь преисполнилась отваги. Ковалик, Войнаральский, Мышкин и их сторонники решили, что пришло время вести работу открыто. Они поняли, что метод тайных заговоров, который требовал отложить всякую работу до тех пор, пока большинство крестьян не воспримет революционного учения, ведет в никуда, поскольку молодые агитаторы обычно оказываются в тюрьме прежде, чем успеют наладить контакты хотя бы с несколькими крестьянами. Поэтому молодежь вышла на свет и возвысила свой голос – и ее слова упали на плодородную почву. С того момента голос истины уже никогда не умолкал в России. Были периоды, когда движение загоняли в подполье, но история последних пятидесяти лет доказывает, что энергия наших революционеров беспредельна и что все свирепые попытки сокрушить ее ни к чему не приводят.

Я не собираюсь излагать историю революционного движения в России. Хотя все этапы его развития в течение полувека моего участия в нем до сих пор сохраняются в моей памяти, тем не менее не считаю, что могу во всех подробностях описать те сложные и постоянно меняющиеся условия, в которых я жила и работала. Одиннадцать лет жизни в подполье во время основания Партии социалистов-революционеров требовали почти непрерывных переездов, и зачастую я не могу точно вспомнить последовательность событий. Поэтому ограничусь анализом психологии людей, с которыми я поддерживала связь в течение всего этого периода.

При этом я описываю самых лучших представителей нашего революционного движения не потому, что пытаюсь изобразить всех своих товарищей героями, а только для того, чтобы мои юные читатели могли представить себе ту колоссальную энергию и высокие моральные качества, необходимые для подобной работы. Не все из нас были вождями. Рядовые работники тоже играли важную роль, хотя не отличались столь незаурядными способностями, и от них требовались только искренность и верность. Что касается нежелательных типов, то они в большей или меньшей степени неизбежно встречаются в любых крупных организациях. Чем возвышеннее этические стандарты и учения, которые образуют фундамент партии, тем жестче она подходит к отбору своих членов и изгнанию тех, кто не соответствует ее стандартам, благодаря чему нежелательные элементы становятся несущественным фактором.

В деле социального реформирования, как и во всякой другой работе, непременным условием высочайшего успеха является неизменная, страстная любовь к работе и непоколебимая преданность своему делу. Рвение русских революционеров невозможно понять, если не признавать той любви и преданности, которая лежала в основе их труда.

Возьмем, например, Егора Сазонова. На втором году обучения в Московском университете он называл себя «эстетом» и чрезвычайно интересовался всем добрым и прекрасным в произведениях искусства. Его внимание переключилось с искусства на человечество в тот момент, когда жандармы загнали несколько тысяч студентов и курсисток в огромное здание московского Манежа и оставили их там на милость отряда конных казаков, которые стегали беззащитную молодежь нагайками, а девушек подвергали оскорблениям и насилиям. Воспоминания о тех днях в Манеже оставили неизгладимый след в сердце молодого человека.

С того времени он посвятил себя исключительно борьбе за счастье человечества. Сазонов вернулся к себе домой в Уфу не эстетом, а бойцом. Он немедленно вступил в партию и взвалил на свои юные, неопытные плечи тяжелый крест. Вовсе не слабое здоровье – итог ранений, полученных им при взрыве бомбы, которую он бросил в Плеве,[69] – в конце концов заставило его покончить с собой и не желание избежать адской жизни в сибирских тюрьмах, где раздавались нескончаемые стоны истязуемых и где оскорбления и порки были частью повседневного распорядка. Сазонов покончил с собой, потому что считал своим долгом привлечь внимание всего мира к варварскому режиму, способному довести политических заключенных до самоубийства. Его товарищи умирали один за другим, а общественность оставалась в неведении. Однако Егора Сазонова знали по всей России и Европе, и причину его смерти скрыть было невозможно. Он расстался с жизнью ради обширной огласки, которую получил бы этот акт. В письме, написанном перед смертью, он заявляет: «Думаю, что мое самоубийство, совершенное специально для того, чтобы привлечь внимание публики к ужасам сибирских тюрем, возбудит протест в лучших слоях общества, и мои товарищи по тюрьме будут знать, что правительство, при котором пытки и смерть стали обычными атрибутами тюремной жизни, подвергается осуждению».

Одним из самых уважаемых друзей Сазонова был его товарищ по террористической деятельности Иван Каляев.[70] Сазонов сравнивал душу этого чуткого поэта со сверкающим драгоценным камнем и был совершенно прав. Каляев – скромный, даже застенчивый – открывал свое сердце лишь немногим близким друзьям. В страстных, отрывистых речах он выражал стремление принести себя в жертву ради спасения человечества. К священным фигурам Сазонова и Каляева следует добавить таких женщин, как Коноплянникова[71] и другие героини революции 1905 г. В то время сотни тысяч юношей и девушек пополняли ряды революционной гвардии, вступившей в открытую борьбу с прогнившим режимом. Старые традиции «хождения в народ» и партии «Народная воля» нашли тогда выражение, достойное их основателей.

Молодежь 1905 г. развернула революционную деятельность от края до края России. Но хотя организация и руководство находились в руках последних оставшихся представителей поколения семидесятых, у самой молодежи отсутствовал опыт, необходимый для успеха. Она просто разделила все хитросплетения жизни на добро и зло и приняла безусловное решение, что человек не может пожелать себе лучшей судьбы, чем стать одним из звеньев в серии атак, которые неизбежно разнесут в куски бастионы зла. Поэтому, признавая чистоту устремлений молодежи 1905 г. и величие ее жертвы, мы не найдем в ее деятельности тех высоких творческих принципов, которые характерны для хождения «в народ».

Женщины этого движения были нашими русскими валькириями, но они родились не из туманов и туч скандинавских мифов, а появились в России с первыми отблесками нового рассвета, который озарил нашу страну при переходе от крепостничества к свободе. Наших валькирий в их могучем полете над землей несут облака, омытые светом веры в человека. Женщины из «Народной воли» не войдут в историю как кровожадные заговорщицы. Будущие поколения будут представлять их себе в белых одеждах, с ясными взорами, обращенными на великие задачи. Они были и бойцами, и вождями. Им пришлось броситься в бой без главнокомандующего, и благодаря этому они развили в себе способность переносить любые трудности.

Один лишь «Процесс 193-х» дал партии таких работников, как Софья Перовская, Анна Якимова-Кобозева, Софья Ивановна Борейша, Софья Лешерн и Татьяна Лебедева. Не менее достойных товарищей дал нам «Процесс пятидесяти». Пока мы отбывали каторжные сроки в Сибири, наши ряды пополнились многочисленными свежими рекрутами. Среди них была Вера Фигнер, которая жила в деревнях как пропагандист, приняла активное участие в создании партии и провела 22 года в одиночной камере Шлиссельбургской крепости. Со многими из этих замечательных женщин я долгие годы сидела в тюрьме, и с каждой из них меня связывают узы неизменной дружбы и глубокой любви. Моей заветной мечтой всегда было сохранить память о них. Я попыталась описать некоторых из них, но сделала это так неумело, что, боюсь, не сумела дать хотя бы смутное представление об этих святых женщинах, озаривших самую славную эпоху борьбы русской интеллигенции с силами зла.

Есть еще один важный и интересный тип революционных работников, но, к несчастью, он очень редко встречался в наших рядах. Я имею в виду людей, которые вступали в нашу партию не в юности и даже не в первые годы возмужания, а лишь после того, как набрались определенных знаний о мире и испытали свои способности и склонности в других, легальных сферах деятельности. Партии социалистов-революционеров повезло получить нескольких таких опытных работников, которые оказались людьми выдающихся качеств и стойкости. Самым видным и достойным среди них, несомненно, является Александр Федорович Керенский. Революционное движение дало этому одаренному человеку особенно благоприятную возможность воспользоваться силой ума и развить в себе привычку к независимой и ответственной работе.

Керенский начал проявлять интерес к политике около 1907 г. Он с самого начала сочувствовал протестам против самодержавия. К тому времени все революционные партии развалились, и Керенскому пришлось сделать первый шаг в одиночку. Революционное движение так глубоко загнали в подполье, что законопослушному человеку было трудно принять в нем участие. Ему оставалась только одна возможность – встать на защиту рабочих и политзаключенных на процессах, организованных властями. Полиция и жандармы свирепствовали в Ташкенте, Польше и различных губерниях Центральной России, и Керенскому практически требовалось находиться во всех этих местах одновременно, если он хотел добиться успеха в своих усилиях спасти невинные жертвы от рук «правосудия». Забыв обо всех личных интересах, он ездил из конца в конец России и был счастлив, если ему удавалось опровергнуть наветы и спасти обвиняемых от наказания.

Ссыльные в Сибири жадно следили за судебными процессами. Ужасная бойня на Ленских приисках, когда было расстреляно двести мирных рабочих, возбудила крайнее негодование не только среди ссыльных, но и среди всего сибирского населения. Протесты выражались и устно, и в печати, но власти провели подтасовки в интересах могущественных акционеров золотых приисков, и следствию были представлены совершенно искаженные факты. Рабочие дали телеграмму в Петербург, и на место поспешно прибыли несколько молодых адвокатов, чтобы лично ознакомиться с делом. Рабочие рассказали им о жульничестве совета директоров и предъявили многие важные документы. Напуганный совет директоров пообещал выплатить возмещение семьям убитых рабочих и жалованье тем рабочим, которые больше не желали трудиться на приисках. Имя Керенского как самого энергичного и способного из этих адвокатов стало известно по всей Сибири.

Ссыльные с большой радостью узнали, что этот молодой депутат от Вольска выступил в Думе с речью в защиту прав народа. Керенский прославился в Думе так же, как на адвокатском поприще, и о нем постоянно говорили во всех концах страны как о голосе недовольных. Его отвага и непреходящий энтузиазм создавали вокруг него яркий ореол. Мрачная и трусливая эпоха Четвертой думы почти не слышала слов осуждения позорной политической ситуации, постоянно раздавался лозунг «Защитите Думу!», а либеральные депутаты неизменно предавали свое дело в надежде добиться министерских постов, и поэтому любые проявления истинных чувств и непоколебимых намерений становились лучом света во тьме. Речи Керенского разили и правителей, и их приспешников. Даже ближайшие соратники осуждали смелость его протестов. Он стоял как одинокий воин среди собрания почти тысячи представителей нации. Его положение было очень опасным. Речи Керенского доходили до нас в выхолощенном виде, и лишь в 1918 г., прочитав в Москве их оригиналы, я поняла, что он остался на свободе только чудом. Он описывал весь тот позор, которому подвергал Россию царский режим, и столь же недвусмысленно указывал на неизбежность революции. Он выступал в защиту политических ссыльных и подавал в Думе протесты по поводу притеснений, которым они подвергались. Такое отношение Керенского к «политическим» очень четко проявилось с первых дней революции и в течение всего его пребывания в составе Временного правительства. В самые первые дни Февральской революции он как министр юстиции разослал по всей Сибири телеграммы, приказывая освободить политических заключенных. Властям вменялось в обязанность обеспечить их средствами на дорогу домой и оказывать им всяческое содействие.

В ранней юности Керенский был любителем искусства, особенно поэзии и драматургии. Он был одаренным певцом и музыкантом. Позже его интересы обратились к изучению закона, так как он считал, что это даст ему наилучшую возможность защищать в своей стране слабых и гонимых. Наконец, он начал понимать всю бесполезность своей борьбы и вместо того, чтобы время от времени решать частные проблемы, стал все сильнее задумываться о радикальной смене всего режима. Именно поэтому он искал соратников в партиях, которые уже давно объявили себя сторонниками немедленных и решительных реформ.

Когда произошла революция, Керенский впервые наладил контакты с социалистами всевозможных родов и оттенков. Своих долгожданных гостей, которые спешили домой со всех концов света, он приветствовал от всей души и с полным признанием их заслуг. То, как он их встретил, и готовность, с которой он предлагал им наилучшие условия для будущей работы, ясно продемонстрировали преданность этого человека, которого сила событий подняла на самые вершины власти.

К несчастью, конституционные демократы и социалисты не разделяли его благородных взглядов. Они отказались воспользоваться предоставленной им возможностью, чтобы совместно провести неотложные реформы. Вместо того чтобы направить все усилия на построение нового порядка, вместо того чтобы вдохнуть энергию и дух в слабое, гибнущее государство, обе эти партии возмущались беспристрастностью Керенского, принимая ее за бесхарактерность. Ссоры двух этих фракций мешали решению стоявших перед страной проблем, грозивших катастрофой. Керенский, готовый отдать жизнь за свой народ, был в отчаянии. Россия нетерпеливо ждала конкретного воплощения своих надежд. Он несколько раз пытался уйти в отставку, надеясь, что этот шаг утихомирит противников. Но те, кто обвинял его то в диктаторских замашках, то в безволии, не имели желания взваливать на себя ответственность и отказывались принять его отставку. Керенский не уходил со своего поста, пока не появилось никого, готового занять его место.

Его коллеги не могли прийти ни к каким решениям и не соглашались на компромиссы. Позитивная работа Временного правительства практически ограничивалась лишь первыми двумя месяцами его существования. В этот период были изданы все декреты, гарантирующие новые свободы, и было официально объявлено, что земля отойдет к тем, кто ее обрабатывает. За этим мирным конструктивным периодом последовал период непрерывных перестановок в руководстве. Одних людей постоянные заботы доводили до изнеможения, другие были слишком малодушны, чтобы принять на себя такую ответственность. Они нередко покидали свои должности под огнем критики со стороны оппозиции, оставляя Керенского в одиночку справляться с безнадежной ситуацией.

Десятилетие, прошедшее между революциями 1905-го и 1917 гг., не было благоприятным для развития и обучения революционных работников. На этом фоне великая фигура Керенского выделялась особенно ярко. То, что он оказался один на поле боя, лишь прибавляло ему энергии, а его ораторское искусство по-прежнему привлекало всеобщее внимание. Неудивительно, что в марте 1917 г. за ним пошли и армия, и рабочие. Он не домогался власти, она сама пришла к нему. Он настойчиво отказывался от роли диктатора. Нашелся бы хоть один человек, способный вынести столько же откровенной клеветы, как Керенский? Не было такой низости, на которую не пошли завистники и амбициозные люди, пытаясь погубить его репутацию. Он испил свою чашу страданий до дна, но не произнес ни одного слова жалобы. Он не мог ответить подлостью на подлость. Высокие стандарты самоуважения никогда не позволяли ему оскорблять других. Если его действия не всегда были последовательными и четкими, то виной тому были общие недостатки всей русской интеллигенции. Она не понимала отношения масс к достигнутой победе. В значительной степени Керенский принимал собственную лояльность за коллективный разум и совесть. Будучи ярко выраженным идеалистом, он не мог понять предательства так называемых коммунистов, с одной стороны, и наивного доверия их сторонников, с другой стороны.

Как бы упростилась его задача, если бы он последовал примеру вождей французской революции и обратился к политике массовых репрессий! Однако история навсегда запомнит, что Временное правительство вело колоссальное Российское государство сквозь бури переходного периода от старого к новому режиму неизведанными доселе методами, обходясь без малейшего кровопролития. Невозможно сказать, сколько времени продержался бы такой мягкий и миролюбивый строй, так как в массах развивалось нетерпение, недоверие и стремление к мести. Но мы знаем, что в течение этого периода воля одного человека сдерживала насилие, несмотря на неистовые призывы к жестокости, раздававшиеся даже среди интеллигентных людей.

Керенскому не за что себя винить. Он не добивался власти. За его спиной не стояли полчища преторианцев. Он ни разу не сделал ничего против своей совести. А сейчас, принося в жертву человеческие жизни, одурманенная страна пытается вернуть себе политические свободы, мирно предоставленные ей Временным правительством. Вопрос раздела земли по-прежнему остается актуальным, хотя Временное правительство выработало основные принципы его разрешения. Решить проблему автономии национальных образований также невозможно без возрождения того плана, который был принят Временным правительством.[72]

Я могу говорить о Керенском с такой уверенностью благодаря близкому знакомству с ним в решающие моменты его жизни. Со времени моего возвращения в Петроград из Сибири в начале апреля 1917 г. вплоть до сегодняшнего дня, в течение всех этих лет отчаянных испытаний, я поддерживала с ним тесные отношения. Побывав на вершинах власти, он пережил полное поражение, блестящие успехи сменились катастрофическим провалом, после доверия и преданности он познал ненависть и клевету. В течение самой бурной и сложной эпохи, через которую когда-либо проходила наша страна, когда каждое событие имело всемирное значение, он взвалил на себя колоссальную ответственность, потому что не мог покинуть свой пост.

Когда я вместе с ним поселилась в Зимнем дворце, мы вели простую и скромную жизнь. Не позволялось никакой роскоши, хотя наши аскетические обеды порой разнообразились подношениями, присылавшимися мне из провинции. Покидая Зимний дворец, Керенский был одет в тот же костюм, который был на нем, когда он встречал меня на вокзале в апреле. Он не принимал гостей, не устраивал званых обедов. Все часы, когда он не спал, были заполнены до предела. Он вставал в 8, а ложился в 4 или 5 часов утра.

По России он ездил с такой же простотой. В Ревеле он три часа стоял в своем автомобиле, пожимая руки столпившимся вокруг него морякам. Он считал, что у него нет права на усталость. Лишь один раз я услышала от него жалобу. Дело было за обедом, который пришлось отложить на три часа. Я приставала к нему с вопросами, а он сказал:

– Бабушка, я сегодня еще ничего не ел.

Он никогда никому не льстил и не ждал одолжений. Его отношение к официальным представителям иностранных наций отличалось неизменной корректностью и достоинством. Позволялись лишь официальные визиты. Никаких церемоний и банкетов не проводилось. Однажды я спросила его, разослал ли он приглашения послам союзных держав. Он ответил:

– Да, всем, кроме английского посла.

– Почему так? – спросила я изумленно.

– Потому что, – ответил он, – англичане ценят кровь наших солдат на вес золота, одолженного ими русскому правительству. Я никогда им этого не прощу.

Он обладал бескомпромиссным характером, и все же, когда на кону стояло спасение России, знал, как обуздать себя. Он ненавидел насилие и кровь, но лично вел армию в бой. Можно без колебаний сказать, что беспристрастность и правдивость были выдающимися чертами этого уникального политика, который сегодня страдает не из-за личного одиночества, а потому, что осознает невозможность работы ради возрождения той свободы, которой реально обладала его страна и снова потеряла из-за собственного безрассудства.

И все же неизбежно настанет время, когда он снова получит возможность работать на благо российской свободы. Непреодолимый напор унаследованных традиций, надежд, веры и чаяний народа возьмет верх над тем деспотизмом, который завладел страной. Мой любимый русский народ очнется от своего революционного безумия, и мы рука об руку с ним продолжим строить общество, где царят свобода, честь и истинное братство.

Примечания

1

Екатерина Константиновна Брешко-Брешковская, урожденная Вериго, родилась в 1844 г., умерла в 1935 г. в Чехословакии.

2

Предисловие написано в 1931 г.

3

Речь идет о Николае Васильевиче Чайковском (1850–1926), одном из создателей в конце 1860-х гг. Большого общества пропаганды (кружка чайковцев), в дальнейшем члене партии эсеров.

4

Народниками в то время назывались молодые идеалисты, надеявшиеся, что пропаганда в народе поможет приблизить экономическую революцию.

5

После переселения на Гавайи Судзиловский стал известен как доктор Николас Расселл.

6

Бунге был первым министром финансов при Александре III. Он всегда выступал за разумные административные реформы в интересах крестьянства. В 1886 г. он отменил подушный налог, оставив казначейство без источника крупных поступлений, и ввел систему налоговых инспекций, чтобы выяснить, какая налоговая ноша посильна для населения. Кроме того, он основал Крестьянский банк для выдачи кредитов желающим увеличить свои земельные владения. Александр вскоре отказался от его либеральной политики, но Бунге сохранил свою должность и после того, как были уволены все прочие либеральные министры. В 1882–1886 гг. он успешно провел несколько важных фабричных законов, патерналистский характер которых привел к его отставке в 1886 г. по обвинению в «социализме».

7

Друг детства госпожи Брешковской. Их семьи находились в очень тесных отношениях.

8

Вождь киевских лавровцев. Позже, в Швейцарии, он стал одним из организаторов «Группы за освобождение труда», созданной в 1883 г. Цель группы состояла в том, чтобы пробудить рабочее движение в России посредством издания и распространения книг и листовок. В 1898 г. эта группа была преобразована в Российскую социал-демократическую рабочую партию.

9

Чайковцы – группа интеллигенции, созданная в начале 70-х гг. в Петербурге для распространения социальных идей в массах. Свое название она получила по имени одного из своих членов, Чайковского. Позже аналогичные группы были основаны во многих частях России.

10

П. Лавров возглавлял тех, кто выступал за политику постепенного обучения крестьян революционным идеям, в противоположность Бакунину, призывавшему к немедленным действиям. И тот и другой много лет прожили в изгнании в Швейцарии.

11

Андрей Желябов был самым видным вождем революционеров в конце семидесятых. Он организовал и возглавлял группу заговорщиков, совершивших убийство Александра II, и был казнен в 1881 г. вместе с Софьей Перовской, Рысаковым, Кибальчичем и Михайловым.

12

Сторонники Каракозова, богатого юноши, который около 1860 г. решил обратить свое состояние на организацию кооперативов и распространение образования в массах. В апреле 1866 г., после ряда преследований, он совершил неудачное покушение на Александра II, был осужден и казнен. Именно после этого покушения Александр отказался от своей политики реформ.

13

Группа революционеров, суд над которыми привлек большое внимание в 1871 г.

14

После освобождения крестьян возникла потребность в реформе местного самоуправления. Были созданы губернские и уездные земские советы (земства), состоявшие из выборных представителей дворянства, крестьян и горожан. Земства обладали полномочиями по налогообложению, в их ведении находились школы, дороги и больницы, и в целом они должны были способствовать экономическому благосостоянию народа. Работа в земстве представляла собой хорошую школу для общественных деятелей.

15

Богатый землевладелец, отдавший все свое состояние на революционное дело. Родственники в попытке спасти его деньги выдали Лизогуба полиции, и он был арестован в 1878 г.

16

Тайная полиция.

17

Рогачев вместе с Кравчинским и Шишко, также артиллерийскими офицерами, основал в 1872 г. революционный кружок артиллеристов.

18

Нечаев Сергей Геннадьевич (1847–1882) – идеолог революционного движения 1860–1870-х гг., сторонник радикально-террористических методов. Участники созданной им организации «Народная расправа» в 1869 г. зверски убили московского студента И. И. Иванова.

19

Один из революционеров семидесятых, который позже в своих воспоминаниях признавался, что планы, которые он разрабатывал с товарищами, были наивными.

20

В 1878 г. Кравчинский убил Мезенцова, шефа жандармов. Позже он получил широкую известность за границей благодаря своим сочинениям, которые издавал под псевдонимом «Степняк».

21

Войнаральский пожертвовал все свое состояние на дело революции.

22

Яков Стефанович изготовил поддельный императорский манифест, который призывал крестьян поднимать восстание против чиновников, дворян и священников.

23

Ларионов позже предал свою группу на «Процессе 193-х».

24

Основатель русской сахарной промышленности.

25

Торговка, базарная баба (фр.).

26

Новицкий Василий Дементьевич (1839–1907) – начальник Киевского губернского жандармского управления в 1878–1903 гг.

27

Митрофания (в миру баронесса Розен Прасковья Григорьевна) (1825–1898) – настоятельница Владычина монастыря в Серпухове. Дело по обвинению ее в мошенничестве было одним из наиболее громких судебных процессов 1870-х гг.

28

Видимо, эта встреча состоялась тремя годами позже, т. к. Александр III умер в 1894 г. (Примеч. ред.)

29

Пашков Василий Александрович (1831–1903) – проповедник евангелического христианства в России в 1874–1884 гг., основатель секты пашковцев.

30

В апреле 1876 г. С. Ф. Ковалик и П. И. Войнаральский украли тюремные ключи и из коридора Дома предварительного заключения через окно третьего этажа спустились по веревке из разорванных простыней на улицу. Внизу они были тотчас же схвачены.

31

Якимова входила в группу заговорщиков, взорвавших пути перед поездом Александра II.

32

Организатор взрыва в Зимнем дворце.

33

Этот равелин назван Алексеевским, потому что там был заключен и умер Алексей, сын Петра I.

34

Я. В. Стефанович создал в 1877 г. среди крестьян Чигиринского уезда Киевской губернии (где и раньше наблюдались крестьянские бунты) революционную организацию «Тайная дружина», целью которой было поднять народное восстание.

35

Кони Анатолий Федорович (1844–1927) – знаменитый юрист, выдающийся судебный оратор, писатель.

36

Вера Фигнер в 1883 г. была приговорена к заключению в Шлиссельбургской крепости. Она провела 22 года в тюрьме и была освобождена во время революции 1905 г.

37

Молодая женщина, вовлеченная в убийство харьковского генерал-губернатора Кропоткина.

38

В декабре 1876 г. партия «Земля и воля» провела демонстрацию перед Казанским собором. Оратором являлся Георгий Плеханов, будущий основатель российской социал-демократии. Собралось несколько сотен рабочих, но их быстро разогнала полиция.

39

Боголюбов отказался обнажать голову при появлении Трепова, когда тот посетил тюрьму.

40

Это была беговая лошадь, на которой бежал из тюрьмы Кропоткин. Ее именно для этой цели приобрел доктор Веймар, петербургский врач, и позже она использовалась при других побегах.

41

Член кружка артиллерийских офицеров.

42

Гельфман участвовала в заговоре с целью взорвать поезд Александра II в 1879 г.

43

На съезде партии «Земля и воля», проходившем в Липецке в июне 1879 г., произошел раскол. Экстремисты выступали за политику терроризма. Умеренные под руководством Плеханова продолжили пропагандистскую работу, именуя свою группу «Черным переделом» по названию своего главного издания.

44

Кара – место каторги и ссылки в Забайкалье.

45

Квятковский участвовал в заговоре по взрыву столовой в Зимнем дворце.

46

Торговцев спиртом.

47

Убийство Александра II.

48

Поговорка сибирских бродяг: «Сибирь добрая, комары злые, народ милосердный» (Е. Б.).

49

Они одолжили нам быков с широкими спинами, на которых мы переплыли через реку как на пробках (Е. Б.).

50

Подобные случаи происходили часто. Особенно много проблем нам доставляла лошадь Шамарина. Она была очень нервной и доводила нас до отчаяния, когда начинала метаться на подъемах (Е. Б.).

51

Тютчев не упоминает, что подобные случаи чаще всего происходили с ним. Он был первым во всех опасных предприятиях и начинаниях (Е. Б.).

52

Чапан – крестьянская накидка с капюшоном (местный термин).

53

Насколько я помню, это было в июле (Е. Б.).

54

У нас, в Париже (фр.).

55

Князь Кропоткин в своих воспоминаниях так описывает шпицрутены: «Когда кого-либо из них [простых солдат] судил трибунал, приговор обычно состоял в том, чтобы тысяча человек выстроилась в два ряда лицом друг к другу и каждый солдат был вооружен палкой толщиной в мизинец (эти палки назывались немецким словом „шпицрутен“), и чтобы осужденного три, четыре, пять или семь раз провели между этими рядами, причем каждый солдат наносил удар. Фельдфебели следили, чтобы те били в полную силу. Жертву, истекающую кровью после тысячи или двух тысяч ударов, забирали в госпиталь и лечили, чтобы закончить наказание, как только осужденный более или менее оправится от последствий его первой части. Если приговоренный умирал от такой пытки, исполнение приговора завершали на трупе».

56

Манифест об отмене крепостного права был подписан Александром II 19 февраля 1861 г. и обнародован 5 марта 1861 г.

57

Арбитры, избранные для разрешения порожденных новой ситуацией проблем.

58

Сейчас у меня нет под рукой записей, и возможно, я цитирую слова царя неточно, но ручаюсь, что их смысл был именно таким (Е. Б.).

59

Победоносцев – бывший наставник царя, блестящий юрист, фактически определявший политику России в 80-е гг. При Николае II он пользовался таким же влиянием, как прокурор Священного синода. Толстой, крайний реакционер, был министром внутренних дел.

60

Катков был редактором «Московских ведомостей» и одной из ведущих реакционных фигур России того времени. Суворин редактировал «Новое время» и решительно поддерживал политику правительства.

61

Духоборы – религиозная секта, исповедовавшая учение о несопротивлении. Духоборы отказывались нести военную службу и поэтому подвергались активным гонениям.

62

Речь идет об аварии царского поезда в октябре 1888 г. возле станции Борки под Харьковом, в результате которой Александр III с семьей лишь чудом остался жив, и о неудавшейся попытке покушения на Александра III группы студентов Петербургского университета (при участии А. И. Ульянова – брата В. И. Ленина) 1 марта 1887 г.

63

Впоследствии Алексеев был сослан в Иркутск. Думаю, что его хрупкое здоровье едва ли выдержало все тяготы ссылки. Возможно, я ошиблась с датой и названием деревни, но общую ситуацию помню хорошо (Е. Б.).

64

Сатирическая газета, которую издавал Курочкин.

65

Третьего сословия (фр.).

66

Государственные учебные заведения для девушек.

67

Одновременно с организацией кружка чайковцев Долгушин начал независимую пропаганду среди студентов – сперва в Петербурге, а позднее в Москве. Он основал подпольную типографию и распространял прокламации среди фабричных рабочих. Он и три его сотрудника были арестованы и осуждены в 1873 г.

68

Первая женщина-врач в России.

69

Плеве был министром внутренних дел в начале XX в. Под его руководством бюрократический аппарат создал формальную систему жесткого полицейского контроля. Плеве пытался сокрушить любую оппозицию правительству, но был убит в июле 1904 г.

70

4 февраля 1905 г. Каляев бросил бомбу в карету великого князя Сергея Александровича, жестокого генерал-губернатора Москвы. Каляев был арестован и казнен.

71

Зинаида Коноплянникова застрелила генерала Мина, который в 1906 г. возглавлял карательную экспедицию против революционеров в окрестностях Москвы. Ее казнили.

72

Написано в 1922 г.

Content

Е. Брешко-Брешковская
Скрытые корни русской революции. Отречение великой революционерки. 1873–1920

Предисловие

Посвящение

Часть первая Хождение «в народ»

Глава 1 Киев, 1873 год

Глава 2 Чайковцы. Петербург, 1873 год

Глава 3 Скитания по Украине, 1874 год

Глава 4 Штундисты, 1874 год

Часть вторая Тюрьма и суд

Глава 5 Арест, 1874 год

Глава 6 Брацлавская тюрьма, 1874 год

Глава 7 Киевская тюрьма, 1874 год

Глава 8 В сущевской полицейской части, 1874–1875 годы

Глава 9 Дом предварительного заключения, 1875 год

Глава 10 Мои товарищи по дому предварительного заключения, 1875–1876 годы

Глава 11 Петропавловская крепость, 1876–1877 годы

Глава 12 Подготовка к процессу, 1876–1877 годы

Глава 13 Дом предварительного заключения, 1877–1878 годы

Глава 14 «Процесс 193-х», 1877–1878 годы

Глава 15 Приговоренные. Литовский замок, 1878 год

Часть третья Сибирь

Глава 16 Путь в ссылку, 1878 год

Глава 17 Нижняя Кара, 1878–1879 годы

Глава 18 Баргузин, 1879–1881 годы

Глава 19 Иван Линев

Глава 20 Приготовления к побегу, 1881 год

Глава 21 Побег, 1881 год

Глава 22 Схвачены, 1881 год

Часть четвертая революция в развитии

Глава 23 Распространение революционных идей, 1881–1905 годы

Глава 24 Революции 1905 и 1917 годов

Глава 25 Крестьяне

Глава 26 Интеллигенция

Примечания