Юнас Хассен Кемири

Отцовский договор

© Jonas Hassen Khemiri, 2018

© Н. Братова, перевод на русский язык, 2022

© ИД «Городец», издание на русском языке, оформление, 2022

* * *

Я пакт заключил с этой ночью, и вот уже двадцать лет

Слышу зов ее милосердный.

Эме Сезер[1]. И умолкли собаки

Спросите у матери, только что потерявшей ребенка:

– Сколько у тебя детей?

– Четверо, – ответит она. – …Трое.

А потом, спустя годы…

– Трое, – скажет она. – …Четверо.

Эми Хемпель[2]. Рассказы

I. Среда

Дедушка, который папа, возвращается в страну, которую никогда и не покидал. Он стоит в очереди на паспортный контроль. Если полицейский за стеклянной перегородкой начнет задавать каверзные вопросы, папа, который дедушка, проявит выдержку. Не станет обзывать полицейского мусором. Не поинтересуется, а не заказал ли полицейский свою униформу по почте. Вместо этого он улыбнется, предъявит паспорт и напомнит полицейскому, что, между прочим, является гражданином этой страны и ни разу не покидал ее дольше, чем на шесть месяцев. Почему? Да потому что здесь живет его семья. Его любимые дети. Его замечательные внуки. Его бывшая жена-предательница. Он бы ни за что не уехал дольше, чем на шесть месяцев. Шесть месяцев – это предел. Обычно он уезжает на пять месяцев и 30 дней. Иногда на пять месяцев и 27 дней.

Очередь слегка продвигается вперед. У дедушки, который папа, двое детей. Не трое. Один сын. И одна дочь. И обоих он любит. Особенно дочку. Люди говорят, что они похожи на отца, но сам он никакого сходства не видит. Ростом они в мать, и упрямством в мать, и носы у них материнские. Да и вообще оба они – маленькие, хотя теперь уже сильно подросшие копии своей матери. Особенно сын. Сын до того похож на мать, что папу, который дедушка, иногда, а по правде довольно часто, тянет хорошенько ему врезать. Но он себе такого никогда не позволит. Нет, конечно. Он держит себя в руках. Он уже достаточно пожил в этой стране, чтобы знать, что чувства до добра не доводят. Чувства нужно рассовать по крошечным – и желательно надписанным – ячейкам, затем каждую из них запереть и не отпирать, пока тебе не выпишут рецепт и пока поблизости не окажутся профессионалы, а наделенный соответствующими полномочиями госслужащий не согласится принять на себя всю полноту ответственности за то, что эти чувства могут натворить.

А очередь все не продвигается. Но никто не злится. И голоса никто не повышает. И вперед не протискивается. Все только закатывают глаза к потолку и вздыхают. И дедушка тоже. Он вспоминает, как был папой. Детские праздники и отпуск на море, тренировки по дзюдо и простуды, уроки игры на фортепиано и школьный выпускной. Он вспоминает прихватку, которую дочка, а может, сын, изготовили на уроке труда, на ней еще было вышито «Лучшему на свете папе». Он был замечательным папой. И дед он тоже замечательный. А кто посмеет утверждать иное – тот просто врун.

Когда папа, который дедушка, наконец оказывается перед стойкой паспортного контроля, женщина в униформе по ту сторону стекла всего лишь на пару секунд встречается с ним взглядом, сканирует его паспорт, а затем взмахом руки велит ему следовать дальше.

* * *

Сын, который папа, едет к себе в контору, как только дети уснули. Одной рукой он подбирает почту, другой закрывает входную дверь. Складывает продукты в холодильник и закидывает тренировочный костюм в один из шкафов. Прежде чем взяться за пылесос, он несколько раз обходит все с совком и обрывком бумажного полотенца и подбирает дохлых тараканов, накопившихся за эти дни на кухне, в ванной и в коридоре. Меняет постельное белье на кровати, полотенца в ванной и наливает воды в заставленную чашками раковину, чтобы размочить засохший кофе. Открывает балконную дверь и проветривает комнату. Набивает мусорное ведро на кухне рекламными листовками, сморщенными киви, задубевшими мандаринами, порванными конвертами и потемневшими яблочными огрызками. Смотрит на часы и понимает, что время еще есть. Да и спешить-то особо незачем.

Он моет пол в коридоре и на кухне. Чистит ванну, раковину и унитаз. Потом выкладывает в ванной мыло и губку. Он надеется, что если только папа увидит их, то съезжая, он, может, не оставит контору в том же виде, что в прошлый раз. И в позапрошлый.

Сын пересыпает капсулы для кофемашины в пакетик, пакетик кладет в коробочку, коробочку засовывает поглубже в кухонный шкаф. В другой пакетик он убирает ароматические свечи, подарок сестры на день рождения, и прячет в ящик с инструментами. Дорогие консервы с тунцом, стеклянные банки с кедровыми и грецкими орехами и тыквенными семечками складывает в пустую коробку из-под картриджа и ставит на холодильник. В прихожей сгребает мелочь из миски на комоде и пересыпает в правый карман джинсов. Солнцезащитные очки убирает в рюкзак. Еще раз обходит контору. Вроде бы все. Контора готова к папиному прибытию. Он смотрит на часы. Папа должен бы уже быть здесь. Наверняка появится в любой момент.

* * *

Папа, который дедушка, стоит перед багажной лентой.

Чемоданы все одинаковые. Блестящие, как космический корабль, и с колесиками, как у скейтборда. Издалека видно, что все как один склепаны в китайских шарашках. А у него чемодан солидный. Европейского пошиба. Ему уже тридцать лет, а он прослужит еще двадцать.

И колесиков, которые норовят сломаться, у него нет. На нем наклейки давно разорившихся авиакомпаний. Пока дедушка стаскивает чемодан с багажной ленты, какая-то девица с перекачанными бицепсами интересуется, не надо ли ему помочь.

– Нет, спасибо, – отвечает дедушка и улыбается.

Помощь ему не нужна. Особенно от всяких незнакомцев, которые рассчитывают, что им за их помощь еще и заплатят.

Он ставит чемодан на тележку и катит ее к выходу. У самолета обнаружилась какая-то техническая неисправность. Пассажиров сначала запустили, потом заставили выйти, потом снова пригласили на посадку. Дети, наверное, уже знают про задержку рейса из интернета. Сын заехал за сестрой. Они направляются по шоссе на север. Сын паркуется на дорогущей парковке для встречающих, а дочь берет из багажника папин стильный плащ. Вот сейчас они стоят на той стороне дороги. Дочка улыбается своей ослепительной улыбкой. А у сына в ушах наушники. Им не нужны никакие подарки. Они рады уже тому, что они здесь.

* * *

Сын, который папа, не прочь заняться делом в ожидании папиного приезда. Проверив, что в чайнике нет дохлых тараканов, он включает его. Запускает компьютер и пробегает глазами годовой отчет по жилому кварталу

Утсиктен 9. Залогинивается на сайте налоговой службы и запрашивает отсрочку для журналиста-фрилансера и реставратора, которые подзадержались со своими счетами. Составляет список задач – что нужно успеть ко дню рождения дочки к следующему воскресенью.

Напомнить родителям, которые еще не ответили на приглашение. Подготовить игры. Купить шарики, бумажные тарелки, серпантин, трубочки, сок, все нужное для торта. А еще веревку и прищепки для розыгрыша подарков. Он смотрит в окно. Ничего страшного. Ничего не случилось. Папа просто задерживается.

Когда-то в дни папиного приезда сын встречал сестру на Центральном автовокзале в Сититерминалене. Они садились на скамейку в здании вокзала так, чтобы через стекло видеть автобусную остановку напротив, иногда спиной друг к другу, иногда один клал голову другому на плечо или на колени. Сын посматривал на станционные часы и думал, когда же появится папа, а сестра бегала в Pressbyrå за малиновым смузи, бутербродом или латте в одноразовом стаканчике. Он снимал наушники и давал сестренке послушать новые песни Royce da 5’9’’, Chino XL и Jadakiss. Сестра, позевывая, стаскивала наушники и продолжала прерванную беседу об интимной гигиене с какими-нибудь старушками, поджидавшими ночной автобус до Варберга. Сын, который тогда еще не был папой, вставал и подходил к окну. Сестра, которая тогда еще не была мамой, вытягивалась на скамейке, подложив сумочку себе под голову вместо подушки, и засыпала. Каждые пятнадцать минут подъезжал новый автобус из аэропорта. А папы все не было. Сын садился, вставал, опять садился на место. Охранник расталкивал уснувшего бомжа. Парочка таксистов играла в крестики-нолики или обсуждала ставки на бегах. Какие-то заплутавшие туристы выходили из автобусов, шли в одну сторону, потом возвращались и устремлялись в другую. Он наблюдал за спящей сестрой. Как она может спокойно спать? Она что, не понимает, что происходит? Их папу схватили. Военные остановили его прямо в ту минуту, когда он садился в самолет. Они попросили его предъявить паспорт, обвинили в том, что он тайный агент, контрабандист, член оппозиции. А сейчас он сидит взаперти в сырой камере и пытается доказать военным, что он не родня тому парню, который поджег себя в тюрьме в знак протеста против действующего режима.

– Семья у нас большая, – говорит он. – И фамилия у нас распространенная. Я же не политик, я торговец.

А потом улыбается своей обезоруживающей улыбкой. Если кто и может кого уболтать, чтобы не угодить в тюрьму, так это его папа.

– Сядь и успокойся, – говорила сестра, очнувшись ото сна. – Подыши. Все хорошо.

– Девяносто минут, – отвечает сын, качая головой. – Странно ведь: самолет приземлился девяносто минут назад, а его до сих пор нет.

– Успокойся, – говорила сестра и усаживала его на место. – Ничего тут странного. Сначала ему надо дождаться, пока все выгрузятся из самолета. Потом он соберет оставленные газеты и непочатые бутылочки с вином. Потом зайдет в свою любимую уборную, потом заберет чемодан и все проверит. И если на чемодане обнаружится хоть одна царапинка, а без этого не обходится, то он займет очередь в службу розыска багажа, так ведь?

Сын кивал.

– Он заявит о том, что ему повредили багаж при транспортировке, а сотрудники этой службы будут стоять в растерянности, не понимая, серьезно он говорит или шутит, ведь чемодан у него времен второй мировой, если не старше. Они скажут, что не возмещают ущерб за естественный износ, а он рассердится и будет кричать, что клиент всегда прав.

– Если только тетка на стойке не будет молодая и красивая, – возражал на это сын.

– Точно, – говорила сестра. – Тогда он улыбнется и скажет, что все понимает.

– А потом? – спрашивал сын, тоже улыбаясь.

– Потом он пройдет таможенный контроль, – продолжала сестренка. – И какой-нибудь неопытный таможенник решит, что он что-то прячет. Его остановят. Начнут задавать вопросы. Попросят пройти в маленькую заднюю комнатку и показать содержимое чемодана.

– И что же они там найдут?

– Да ничего. Сумка почти пустая. Типа пара рубашек и поесть чего-нибудь. Он всегда так долго, – говорит сестра. – А ты вечно изводишь себя попусту.

Они продолжают сидеть молча. Подъезжает автобус. Потом еще один. Когда он трогается от остановки, на тротуаре стоит папа. Всегда в одной и той же одежде. Все в том же лоснящемся пиджаке. В тех же стоптанных ботинках. С тем же чемоданом и с той же улыбкой, и первый вопрос у него всегда один:

– Плащ мой прихватили?

Дочь с сыном выходят на улицу через двойные двери. Они помогают ему надеть плащ и берут чемодан. Говорят «Добро пожаловать домой» и всякий раз сомневаются, а уместно ли для такого случая слово «дом».

* * *

Папа, который дедушка, выходит в зал прилетов. Он бросает взгляд в сторону встречающих. Все лица расплывчатые, как у преступников на камерах видеонаблюдения.

Молодые женщины пьют чай из одноразовых стаканчиков. Бородатые мужики в слишком узких штанах уткнулись в телефоны. Парочка нарядно одетых родителей несет плакат, который они еще не успели развернуть, а родственник снимает их на камеру. Его вертикально выставленная рука похожа на застывшую в стойке кобру.

Несколько мужчин с букетами держат в руках запасные куртки. Папа таких знает. Встречал раньше. Это шведы, которые ждут своих тайских женушек. Знакомятся в интернете и делают предложение, даже не увидевшись, а теперь вот стоят тут с куртками, чтобы показать, какие они хорошие, и чтобы девицы эти не ошалели сразу от холода. Но приличный мужик не будет выписывать себе в жены потаскушку не пойми откуда, думает он и идет дальше к выходу. Он не ищет взглядом своих детей, он знает: их здесь нет. И все же отмечает про себя, что блуждает взглядом по залу. Глаза надеются.

Он видит большую африканскую семью, у всех мужчин вид наркодилеров. Видит пакистанского паренька, под глазом у него родимое пятно, он моргает, как будто нервничает или только что проснулся. Гомик, наверное. Сразу видно по тесной рубашечке и пушистому шарфику. Дедушка идет дальше, мимо ночных забегаловок, мимо таксистов с табличками в руках, на них шведские фамилии или английские названия компаний. Мимо закрытого на ночь обменника валюты и колонны, оклеенной по кругу широкой зеленой лентой, которая сообщает, что именно здесь находится дефибриллятор. Что еще за хренов дефибриллятор? И если уж этот дефибриллятор так важен, почему его не выставят в каждом аэропорту мира? Но нет. Ведь это только здесь, в этой уму непостижимой стране, политики решают, что для полной безопасности залу прилета непременно нужен дефибриллятор.

Дедушка, который больше не чувствует себя папой, катит тележку по направлению к автобусной остановке. Он выходит на улицу под порывы ветра. Всю свою жизнь он то прилетал, то улетал из этого аэропорта. В солнце, в дождь, зимой, летом. И всегда одно и то же. Ветер на выходе из пятого терминала никогда не стихает. Шквальный ветер, какая бы ни стояла погода. Шарфы он превращает во флаги. Плащи в юбки. Он такой неистовый, что люди в ожидании автобуса прячутся меж цементных колонн, чтобы не начать невольный танцевальный номер: два шага направо, шаг вперед под хохот и подвывание ветра в такт.

Он щурясь смотрит на электронное табло. Четырнадцать минут до следующего автобуса. Наверное, только что ушел. Четырнадцать чертовых минут, чтоб их! Жена поглядывает на него из-за угла. Четырнадцать минут! – радостно восклицает она. Повезло, что не сто четырнадцать! Холод собачий, бормочет он. Очень свежо, отвечает она ему. Никто не приехал меня встретить, говорит он. Я же здесь, возражает она. Я болен, говорит он. Нет худа без добра, у тебя диабет, а не какая-то другая хроническая болячка, парирует она, а его легко держать под контролем. Я слышала, что некоторые диабетики завязывают с инсулином благодаря диете. Признайся, тебе даже немного нравится вся эта возня с уколами и замерами сахара. Я слепнуть начал, говорит он. Но меня-то ты видишь? – спрашивает она. Да, отвечает он. Уже не худо! – улыбается она. Ее коротко стриженные волосы ерошит ветер. Нет худа без добра. Это была ее мантра. Что бы ни случилось. Когда дочкин одноклассник сломал руку, жена спросила первым делом:

– Правую или левую?

– Левую, – ответила дочь.

– Нет худа без добра, – сказала жена.

– Он левша, – возразила дочь.

– Значит, теперь он может натренировать правую руку, – сказала жена. – Нет худа без добра.

Папа улыбается воспоминанию. Ветер сникает. Становится тихо. Жена подходит к нему, гладит по макушке и целует в щеку губами холодными, как кнопки в лифте. А кстати… шепчет она. Жена? Почему ты продолжаешь думать обо мне как о жене? Мы же развелись лет двадцать назад. Ветер возвращается. Она исчезла. Тело совсем ослабло. Что-то не так с глазами. Ему просто надо домой. А дома-то у него нет… Здесь ходят такси. Есть аэроэкспресс. Но он дождется автобуса. Он всегда ждет автобуса.

* * *

Сестра, которая дочь, но больше не мама, выходит из ресторана, машет таксисту и называет ему адрес.

– Приятный был вечер? – спрашивает таксист.

– Нормальный, – отвечает сестра. – Справляли день рождения подруги. Ей тридцать восемь стукнуло. Тридцать, блин, восемь лет.

Сестра вздыхает.

– Годы идут, – говорит таксист.

– Да уж, – отвечает она.

– У вас дети есть? – интересуется таксист.

– Тридцать восемь, – говорит она. – Помню, когда маме исполнилось тридцать пять. У нее все документы были разложены по папочкам. Она тогда свое дело открыла. Она мне казалась такой невероятно взрослой и собранной. А мои друзья перебиваются проектной работой и не прочь перепихнуться с первым встречным.

Но, может, и она так думала про своих приятелей, когда сравнивала их с родителями, как по-вашему?

– Очень может быть, – отвечает таксист.

Они молчат.

– Но еда была вкусная, – говорит она. – Вы там бывали?

– Нет, – говорит он.

– Порции здоровенные, – продолжает она. – Терпеть не могу, когда идешь куда-нибудь, выкладываешь три сотни за блюдо и остаешься голодным. Раздражает же до жути?

– Действительно, – с оглашается он. – В едь хочется же наесться.

– Вот-вот, – говорит она и добавляет:

– А вот с вытяжкой у них там проблемы. Зал насквозь пропах кухней. Так воняло, что мне пришлось выйти на улицу подышать, чтоб не стошнило.

Таксист встречается с ней взглядом в зеркале заднего вида. Они молчат. Она достает телефон. Первая эсэмэска пришла в полдевятого. Брат пишет, что он у себя в конторе и ждет папу. Вот же черт. Папа что, сегодня приезжает? Следующая пришла без четверти девять. Брат пишет, что папа все еще не прибыл. Полдесятого. Пишет, что начинает волноваться. Четверть одиннадцатого. Пишет, что самолет задержался и он скоро отправится домой. Просит ее позвонить. Она смотрит на часы. Полдвенадцатого. Он уже наверняка спит. Завтра поговорят. Единственное, что досаждает ей, пока они едут: водитель, похоже, вылил на себя ведро одеколона. А тот, кто ехал на заднем сиденье до нее, определенно был заядлым курильщиком. Небрежно закрытая упаковка влажных салфеток в кармане двери издает химический запах абрикосовой отдушки, а от коробочки снюса[3]рядом с таксистом пахнет мхом. Когда машина выезжает из туннеля, ей приходится опустить окно и прильнуть носом к струе воздуха.

– Что, жарко? – спрашивает водитель.

– Немного, – отвечает она.

Он закрывает ее окно со своего места и сбавляет температуру кондиционера. Она слышит собственное дыхание. Рот наполняется слюной.

– Вот здесь, пожалуйста, – говорит она таксисту, как только машина выруливает с круга.

Она протягивает водителю кредитку и вылезает с заднего сиденья. Пять минут сидит на корточках около какой-то клумбы. А потом начинает двигаться к дому. Ее не вырвало. И не вырвет. Но что-то не так. Она чувствует себя этаким супергероем, наделенным суперсилой сомнительного свойства, которая заключается в способности улавливать все запахи на расстоянии нескольких кварталов и испытывать от этого приступы тошноты. У входа в 7-Eleven разит сосисками. Рядом с автобусной остановкой воняет собачьим дерьмом. Прохожий пахнет кремом для лица. А ее улица источает запах гнилой листвы. Она поворачивает направо и уже подходит к своему подъезду. Сзади раздаются шаги. Шаги ускоряются. Наверняка это ничего такого не значит. Ночной бегун. Или ее сосед-рокер увидел, как она сидела на корточках, и хочет узнать, не надо ли ей помочь. Но она все же вытаскивает связку ключей, чтобы быть наготове. Ключи превратились в кастет. Взгляд сфокусирован. Тошнота прошла. В глаза – по яйцам. В глаза – по яйцам. Действуй на опережение. Кричи. Не дай нападающему увидеть твой страх. Она собирается с духом, разворачивается и устремляется прямо к своему преследователю с криком «Чего вам надо?».

Мужчина вытаскивает из уха наушник.

– Что, простите?

– Прекратите идти за мной, – говорит она.

– Я здесь живу, – отвечает он и тычет пальцем.

– В каком подъезде? – спрашивает она.

– 21, – произносит он.

– Нет здесь номера 21, – говорит она.

– Нет, есть, – отвечает он. – Ведь я там живу.

– А улица какая?

Он называет улицу.

– Ладно, – говорит она, – идите.

Он прибавляет шагу и проходит мимо, испуганно поглядывая на нее и качая головой. От него пахнет жареным попкорном. Она провожает его взглядом. Как только он скрывается за углом, она вновь обессиленно скрючивается. Чертов ресторан. Чертово вонючее такси. Чертовы гадкие кучи листьев. Она поднимается на лифте и едва успевает в ванную, где ее выворачивает в унитаз.

– Милая? – доносится по ту сторону двери шепот не ее парня. – Я могу тебе чем-то помочь?

Она не отвечает. Она лежит бочком на полу ванной и ждет, пока на мир не снизойдет покой.

Вот крючки, на которых не висит его полотенце. Стаканчик, в котором не стоит его зубная щетка. Занавеска для душа с сиреневым попугаем. Эту занавеску она повесила, потому что всякий раз, когда он принимал душ, ванная превращалась в тропический лес, а рулон туалетной бумаги приходилось менять на новый. И чего она злилась из-за нескольких луж на полу? Вот шкафчик, в котором ему была отведена нижняя полка, потому что выше, не встав на белую скамеечку, он бы не дотянулся. У себя на полке он хранил дезодорант и ненужные ему одноразовые бритвы, а еще коллекцию увлажняющих кремов, которые она прихватывала из гостиниц, когда ездила в командировки. Теперь нижняя полка пустует, а когда тот, который считает себя ее парнем, самовольно положил туда свой триммер, она без объяснений вышвырнула его в мусорное ведро.

Когда она выходит из ванной, не ее парень сидит на диване, уставившись в телефон.

– Перебрала немного? – с прашивает он с улыбкой.

– Нет, конечно, – отвечает она. – Я пила только минеральную воду. Вина не хотелось.

Он откладывает телефон в сторону.

– В чем дело? – с прашивает она. – Чего у тебя вид такой встревоженный?

* * *

Сын, который папа, смотрит на часы. Скоро полночь. Сестра все не звонит. Жена написала ему час назад. Он ответил, что самолет задержался и он уже едет домой. Он собрался уходить. Но не ушел. Сам не знает почему. Пробовал дозвониться на папин заграничный номер. Потом на шведский. Телефоны отключены, а может, разряжены или конфискованы. Он прислушивается в надежде услышать, как в двери повернется ключ. Задумывается, когда же они перестали встречать папу на автовокзале. Три года назад? Или пять? Точно он не помнит, но догадывается, что примерно в то время, когда сын стал папой, а папа дедушкой. Что-то случилось тогда. Хотя сын до сих пор отвечает за решение всех бытовых вопросов. Он занимается папиным банковским счетом и корреспонденцией. Оплачивает счета, заполняет налоговые декларации, отменяет поездки и вскрывает письма из службы социального страхования. И именно он отвечает за папино жилье. Неважно, приехал папа на десять дней или на четыре недели. Так было всегда. И всегда так будет.

Сын заходит на кухню с чашкой чая в руке. Когда он включает свет, слышно, как шуршат тараканы, шныряя вниз под духовку. Краем глаза он замечает, как два из них юркают под морозильник. На раковине замер еще один, надеется, что его не заметят, спинка отливает красным, выставленные вверх усики подрагивают. Сын отставляет чашку на плиту и медленно протягивает руку за рулоном бумажных полотенец. Он смачивает бумагу, давит таракана, вытирает след от него и выкидывает бумагу прямо в унитаз, чтобы не оставить вызревать тараканьи яйца.

Синие бумажные ловушки для тараканов из «Антисимекса»[4]простояли тут несколько недель. В последний раз парень с тараканьей отравой был здесь в четверг, выдавил из шприца новые полоски похожего на зубную пасту смертоносного геля в зазоры между плитой и шкафчиком с мойкой и между холодильником и морозилкой. А они опять тут. Их здесь два вида: одни почернее, другие порыжее. Но жрут отраву и дохнут от нее одинаково. Откидываются на спинку и поджимают лапки. Длинные усики колышутся из стороны в сторону, как травинки. И такой гармонией веет от этих дохлых, готовых быть раздавленными влажным бумажным полотенцем таракашек. Он всегда отрывает строго по одной полоске бумаги на таракана. Так рулона надолго хватит. Если возьмет случайно две полоски, то подбирает двух тараканов, тогда всем достается поровну, а ему не надо лишний раз тратиться на покупку бумажных полотенец. Это не его голос. Папин.

– Отрывай по одному кусочку за раз, – кричал он из-за двери, пока сын сидел на горшке. – Д ва кусочка, если собираешься их смочить.

– Я буду, – отвечал сын.

– Тогда возьми два, – разрешал папа.

Сын отрывал два куска бумаги, смачивал их и подтирался.

– А теперь еще один, чтобы убедиться, что все чисто, – инструктировал папа.

– Да бери ты весь рулон, – к ричала с кухни мама.

– Не слушай ее, – говорил папа.

Сын поступал, как ему было велено. Всю, блин, жизнь он поступал, как было велено. А теперь не будет, думает он и берет ручку. Он не пишет папе, чтобы тот больше не рассчитывал здесь останавливаться. Не пишет, что хочет расторгнуть отцовский договор. Вместо этого он выводит на листочке: «Добро пожаловать, папа. Надеюсь, поездка была удачной. Вот твои письма. Свяжись, как сможешь, а то я буду волноваться, что с тобой что-то случилось».

Сын гасит свет и выходит на лестницу. Запирает замки на внутренней и внешней дверях, потом второй замок на внешней двери. Потом проверяет, что точно запер ее на оба замка. Потом уходит из конторы домой. Но снова возвращается, чтобы проверить, что не забыл закрыть на второй замок, когда проверял, что запер его. Он пересекает площадь и проходит мимо местной пивнушки, которая сейчас закрыта на ремонт. Минует продуктовый на углу, раньше его держал добродушный, но немного рассеянный мужичок, казалось, он все время спит за прилавком, а теперь вот, похоже, окончательно его прикрыл. Проходит мимо висящих на цепочках вывесок «Оздоровительный тайский массаж», «Парикмахерская K & N», мимо башнеобразного зеленого уличного писсуара и доски объявлений, на ней развешаны ксерокопии формата A4 с рекламой выгула собак («преданный друг собак с 1957!»), феминистского стендапа, починки велосипедов и занятий зумбой. Дальше у него на пути станция метро, обанкротившаяся кофейня, разорившаяся прачечная. Он уже готов кивнуть в сторону того места, где днем сидит попрошайка, но сейчас там пусто, лежат только несколько пледов, пустая миска да обрывок картонки с фотографией попрошайкиных детей. Сын поворачивает направо, на пешеходную улицу, по заасфальтированной, а до недавнего времени гравиевой дорожке минует большое футбольное поле с искусственной травой, красный домик с раздевалками и рощицу. В рощице дорожку уже несколько дней перегораживает поваленное ветром дерево, которое все не могут убрать. Он проходит квартал с виллами, перекрестки с круговым движением, потом стройку.

– Ну что, встретил его? – в полудреме спрашивает жена, когда он забирается в постель и ложится рядом с ней.

– Не сегодня, – шепчет он.

II. Четверг

Дедушка, всеми забытый папа, ждет автобус из аэропорта, а того все нет. Он болен. Он умирает. Он выкашливает легкие. Он почти ослеп и вряд ли переживет эту ночь. А во всем дети виноваты. Пропади она пропадом, эта окаянная страна с ее промозглой осенью, бессовестными ценами на такси и нагоняющими тоску телеканалами. Он до сих пор помнит, что показывали по телеку, когда он только сюда переехал. Сначала – прогноз погоды, потом передача для детей: два разноцветных носка с бусинками вместо глаз и ручками как у скелетов уверяют, что классовая борьба очень важна для достижения общественной гармонии. Потом – снова погода. Потом – передача под названием «Доска объявлений», в ней власти раздавали советы о том, что делать при ожогах у ребенка (отведите ребенка в душ, подставьте место ожога на двадцать минут под прохладную, но не холодную воду, не снимая с ребенка одежду), после этого ‒ сюжет о том, как важно иметь при себе спасательные шипы, когда катаешься на лыжах или коньках, потом – выпуск новостей, потом – прогноз погоды, потом – вечерний фильм, и всегда, в ста из ста случаев, документальный фильм о каких-нибудь латиноамериканских поэтах или украинских пчеловодах. И все же он просиживал ночи напролет в компании включенного телевизора, когда не мог уснуть. И хотя чувствовал он себя одиноко, он не был один, ведь у него была она. Это ради нее он сюда приехал. Она заставила его все бросить. Никакой свободы выбора у него не было.

Любовь – это противоположность свободе выбора. Любовь на 100 процентов недемократична, 99 процентов голосуют за того усатого в военной форме и с военным прошлым, чей портрет висит в каждой табачной лавке, на всех проспектах, в каждой парикмахерской, в каждой забегаловке до тех пор, пока не вспыхнет революция, тогда все эти портреты выкидывают вон, топчут и жгут, вместо них вешают портрет другого усатого – в военной форме и с военным прошлым, который твердит, что тот, предыдущий, с усами и военным прошлым был ненастоящим вождем, он был продажный и заботился о стране не так, как она того заслуживала. Любовь – это диктатура, думает папа, а диктатура – это хорошо, потому что абсолютно счастлив он был как раз, когда у него было меньше всего свободы, когда он знал, что погибнет, если ее не будет рядом. Ее. Его жены. Его бывшей жены. А из той неудавшейся революции он извлек по крайней мере один урок – ситуация, когда власть в руках у сильной личности, имеет свои преимущества. Голоса отдельных людей не имеют никакой ценности.

Люди – идиоты. Люди, они как муравьи. Они не знают, что для них лучше. Их нужно контролировать, чтобы они не понастроили повсюду свои муравейники и не заползли в чужие дачные домики. Он не помнит, кто это сказал. Может, он и сам это придумал. Очень может быть, ведь он на сто процентов умнее ста процентов населения Земли. Он знает такое, о чем обычные люди даже и подумать не смеют. Он знает, что китайцы скоро захватят весь мир. Он знает, что девять из десяти заправил мировых СМИ – евреи. Он знает, что за атакой на Всемирный торговый центр стояло ЦРУ. Он знает, что НАСА провернуло бутафорскую высадку на Луну, что ФБР убило Малкольма Икса, Мартина Лютера Кинга, Джона Кеннеди, Джона Леннона и Джей Ар Юинга[5]. Он знает, что банки хотят, чтобы мы платили картами, чтобы следить за нами, так они будут знать, где мы находимся, получат полный контроль над каждым маленьким человечком и смогут управлять нами точь-в-точь как муравьями. Но люди не муравьи. Люди умнее муравьев, мы больше муравьев, у нас развитый интеллект, язык, две ноги вместо шести, руки вместо усиков, мы существа прямоходящие, а не ползающие на брюхе, и это лишь некоторые из множества доводов в пользу того, почему люди никогда не согласятся, чтобы ими управлял какой-то там диктатор.

Дедушка попытался втолковать все это женщине, которой посчастливилось сидеть рядом с ним в самолете. Его познания произвели на нее неизгладимое впечатление.

Но ее ограниченный интеллект не в силах был освоить весь этот поток информации. После ужина она принялась зевать и заявила, что ей необходимо вздремнуть.

– Ну поспи, – сказал дедушка, который уже выпил две бутылочки вина, а третью припрятал в ручную кладь. – Сладких снов. Правду лучше вкушать малыми дозами.

Женщина надела наушники и мгновенно уснула.

И вот он стоит на тротуаре, обдуваемый косым ветром. Приближается машина. Неужели? Быть того не может! Но нет, это не дети. Сын сейчас дома и слушает музыку, которая и не музыка вовсе. А дочь шляется где-то и пьет с кем попало. Они думают только о себе. Дедушка узнает женщину в машине. Она сидела рядом с ним в самолете. Их взгляды встречаются. Она говорит что-то мужчине за рулем. Она говорит:

– Останови машину, дорогой! Это же тот интереснейший человек, с которым мне довелось побеседовать в самолете, тот оригинальный философ. Ты только посмотри, какой у него усталый вид. Давай подвезем его до дома, чтоб он не стоял на ветру и не ждал автобуса.

Дедушка улыбается и приподнимает руку, чтоб загородиться от света фар. Женщина отводит взгляд в сторону. Парень за рулем наклоняется вперед и встречается с ним глазами, а потом дает по газам перед выездом на шоссе.

Каким-то чудом папе, который дедушка, удается сесть на автобус до Сититерминалена. Из последних сил он доволакивает чемодан до красной линии метро. Стрелка часов приближается к половине второго, когда он наконец сходит с поезда на нужной станции и поднимает багаж вверх по лестнице, воспользовавшись помощью симпатичного бородача в оранжевых наушниках и с подозрительно расширенными зрачками.

Дедушка идет через рощицу, мимо продуктового магазина, мимо местной пивной. Он останавливается перед подъездом, где расположена контора сына. Поднять сумки вверх по лестнице ему уже невмоготу. Он сдается. Бессильно опускается на корточки. Потом распрямляет плечи и собирает силы в кулак. И их хватает. Их хватает впритык. Он открывает дверь парадной и неимоверным усилием затаскивает сумки на первый этаж. А потом засыпает на диване прямо в одежде. Он не успевает поставить мобильник на зарядку. Не успевает почистить зубы. Он успевает только включить телеканал TV4 и настроить громкость так, чтобы звук не мешал ему заснуть.

* * *

Сын, у которого отпуск по уходу за детьми[6], просыпается без десяти четыре, если день не задался, и в полпятого, если повезет. Младший, которому годик, обычно просыпается первым, иногда его удается занять на время, подсунув в кроватку книжку-малышку или мягкую игрушку, но терпения у него чаще всего хватает минут на пятнадцать, а потом он все равно просится на руки. Он поднимается на ноги в кроватке и указывает на дверь. Громко мычит. Выжимает из себя в подгузник утреннюю порцию какашек, и теперь в любой момент может случиться протечка. Когда папа наконец включает свет, младший начинает хохотать и пытается перевалиться через перегородку кроватки. Старшая, которой четыре, просыпается часов в пять, она выходит из своей комнаты всклокоченная и щурится спросонок. В руках у нее рожок, она до сих пор с ним не расстается, иногда папа уговаривает ее попить из стакана, пластиковой чашки или классной спортивной бутылки. Но дочка от всего отказывается. Ей нужен рожок.

– Да не приставай ты к ней, – говорит мама. – Это же ее последняя грудничковая вещица.

И папа не пристает. Но все же ему хочется, чтобы она перестала сосать рожок. И он говорит, что если везде таскать его с собой, то вполне вероятно, что когда ребята в садике увидят рожок, то начнут дразнить ее. Станут обзывать пеленашкой или лялечкой с соской или еще как-нибудь обидно, поэтому-то я и думаю, что тебе пора завязывать с рожком. Дочка глядит на него и передергивает плечиками.

– А мне-то что, – говорит она и затыкает рожок себе за пояс пижамных штанов как пистолет.

– Ясно тебе? – произносит мама, которая вышла из душа с мокрыми волосами и наливает себе кофе из кофеварки.

– Яблочко от яблоньки, – отвечает папа.

– Ну в этом-то отношении яблочко еще как далеко откатилось от папиной яблоньки, – отвечает жена.

Она смеется и быстро целует его в щеку.

– Буду дома часов в пять, – говорит она и допивает кофе, стоя на кухне, у мойки.

«Ты ни разу не возвращалась в пять», – думает он, но вслух ничего не говорит.

– Напиши, если надо что-то купить, – говорит она.

– Все нормально, – отвечает он. – Сам справлюсь.

Она направляется к метро, сумка у нее новая, прическа тоже, на ней пальто, перчатки, да и вообще вид у нее весьма профессиональный, когда она ускользает из дома в большой мир. А он остается в своем хаотичном кухонном мирке. На нем домашний халат, на плечо халата срыгнул младший, а старшая оставила отпечаток вымазанной кашей ладошки на кармане. Младший, которому годик, носится вокруг с ходунками и ревет от досады всякий раз, как застревает на ковре или в каком-нибудь углу. Старшая, которой четыре, хочет, чтобы папа пошел с ней в туалет, ей надо покакать, но смотреть на нее, пока она какает, нельзя, так что надо стоять рядом, но спиной к ней, потому что одной ей в туалете страшно. Младший, которому годик, вскарабкивается на диван и пытается стянуть со стены картину в раме. Старшая, которой четыре, хочет читать сказку, страшную, но не очень, чтобы младший, которому годик, побоялся ее слушать. Младший, которому годик, снова какает, старшая хочет посмотреть на какашки. Младший не может спокойно лежать на пеленальном столике, и папа просит старшую, которой четыре, принести младшему игрушку, она приносит игрушечного тролля с ярко-сиреневыми волосами. Папа говорит дочке «спасибо», младший глядит на тролля и скидывает его с пеленальника на пол, как глубинную бомбу, но пол оказывается совсем не полом, а унитазом с открытой крышкой, тролль пикирует прямо в унитаз, его шевелюра вытягивается в воде длинной полосой, тролль трупом лежит на воде лицом вниз, старшая сначала хохочет как ненормальная, потом заливается слезами, папа берет влажные салфетки и оттирает зеленовато-желтую жижу с рук, с белой непромокаемой простынки на столике, с попки младшего, потом надевает ему новый подгузник и пытается отвлечь, одновременно он утешает старшую и насаживает на правую руку полиэтиленовый пакет, чтобы выудить тролля из унитаза. Младший, которому годик, поднимается на ножки, держась за комод в прихожей, и ревет от восторга, потому что не упал. Старшая пытается помочь ему ходить, но вместо этого роняет. Младший, которому годик, рыдает. Старшая, которой четыре, хохочет. Младший кусает старшую за ногу. Старшая рыдает. Младший ретируется. Они находят его под столом в гостиной с двумя пластмассовыми бусинами во рту.

Папа относит младшего в комнату старшей. Всем пора одеваться. Старшая, которой четыре, хочет надеть шорты и футбольную майку. Папа объясняет, что уже зима, во всяком случае поздняя осень. Она хочет надеть шорты под штаны. Папа сдается. Младший, которому годик, снова уползает. Они находят его в спальне у прикроватного столика с острыми металлическими углами, ему уже удалось сковырнуть с одного пластиковую накладку, которая была там именно потому, что угол слишком острый. Старшая, которой четыре, хочет поиграть в Лего-дупло, только с папой, без младшего.

Все играют в Лего-дупло. Все, кроме младшего, который сидит в сторонке с чересчур довольным выражением лица, которое выдает, что он явно запихнул себе что-то в рот. Папа вытаскивает у него изо рта мамину ушную затычку. Младший, которому годик, начинает орать. Старшая, которой четыре, строит гараж. Младший сносит гараж. Старшая запускает в младшего мячиком. Младший решает, что это такая игра, берет мячик и приносит его старшей. Старшая прячет мячик.

Младший находит шину от Лего-машинки и запихивает себе в рот. Папа вытаскивает шину у него изо рта той же рукой, которую десять минут назад опускал в унитаз. Старшая, которой четыре, говорит, что ей надоело играть в Лего. Младший трет глаза. Папа смотрит на часы и понимает, что сможет сдать старшую в садик еще только через полтора часа. Он мечтает о том, чтобы время двигалось быстрее и чтобы в садике освободилось место для младшего. Иногда во время предзавтрака, который они едят как закуску перед завтраком, который старшая ест в садике, папа пытается поговорить со старшей на взрослые темы. Он достает газету и показывает ей фото филиппинского президента. Он объясняет, что значит беспорядки. Что гуманитарная помощь необходима людям, которые испытывают недостаток в еде. Старшая, которой четыре, кивает, судя по ее виду, она все поняла. Потом она говорит, что все, у кого на горле повязана веревка, – президенты. Папа согласен.

– Очень часто, если видишь в газете кого-то в галстуке, это президент или хотя бы политик, – говорит папа.

После предзавтрака они переодеваются, потому что испачкались. Потом играют в исследователей космоса, или в семейство тигров, или в полицейского и вора, или в поджигателя и пожарного, или в бегемотов, которые топочут ногами, чтобы показать всем, что разозлились и сейчас забодают. Потом он в последний раз меняет младшему подгузник, и им пора выходить в садик. Старшая, которой четыре, одевается сама, и все, что они делают, превращается в соревнование: кто первый наденет флиску, тот выиграл.

– Я победила! – кричит старшая.

Кто первый наденет комбинезон.

– Я опять победила! – кричит старшая.

Кто первый нажмет на кнопку лифта.

– Я точно самая быстрая на свете, – говорит старшая, и папа кивает, папа согласен, старшая действительно невероятно быстрая, ужасно сообразительная и молодец во всем, в чем только можно быть молодцом. И все же. Где-то глубоко внутри себя папа слышит шепоток: «Ну и черт с тобой. Ничего ты не лучшая во всем. Я бы мог одеться быстро-быстро, если бы только захотел. Я тебя в два счета уделаю, если только постараюсь. Я гораздо лучше тебя считаю в уме, потому что мне не надо складывать на пальцах три и два. Ах, ты знаешь все буквы и поэтому все от тебя в таком восторге? Да я их тоже знаю. Вообще все. Гораздо лучше, чем ты».

Они выходят из лифта, останавливаются погладить кота по имени Ельцин и катят коляску в горку вверх по улице мимо маленькой площади с фонтанчиком для птиц, вокруг нее разместились поликлиника, кафе, три парикмахерские, салон педикюра и дом престарелых. Младший, которому годик, трет глаза. Старшая, которой четыре, скачет впереди. «Просим вас надевать по две пары бахил», гласит табличка в раздевалке. Но папа никогда не надевает две пары, ему это кажется чрезмерным расточительством, во всяком случае, если на улице сухо. Он держит младшего на руках, здоровается с родителями, с которыми всегда здоровается, но никогда не заводит беседу. Старшая бежит в группу и оказывается там, как раз когда Леффе выкатывает тележку с завтраком. Вовремя он ее привел. Старшая, которой четыре, плюхается на стул между двумя одногруппниками и машет ему рукой в знак прощания. Папа спрашивает воспитателей, как у них дела. Здоровается с уборщиком. Потом становится за стеклянной дверью и комично высовывается из-за угла, чтобы старшая рассмеялась. Он делает так один раз. Второй. Третий. На четвертый дочь устает. Хотя папа, выглядывая, каждый раз корчит новую гримасу. Папа возвращается в раздевалку. Он хочет только одного: чтобы дочка посмотрела на него и подумала, что он прикольный. И чтобы ее друзья подумали, что он хороший папа. И родители друзей. И воспитатели. И уборщик. Он с трудом стаскивает с себя бахилы и по пути к коляске с полусонным младшим на руках размышляет о том, что это уже совсем клиника, раз он не может даже ребенка в садик сдать, не пытаясь кому-то что-то доказать, а это, в свою очередь, лишний раз говорит о том, что он не в себе, вышел из строя, в его жизни стряслось что-то такое, что могло бы объяснить, почему ему так нелегко даются дела, с которыми обычные люди справляются вообще не напрягаясь.

Младший, которому годик, засыпает лежа в коляске. Папа идет к воде посмотреть на уток. Парочки пенсионеров прогуливаются под руку. Мамы в родительском отпуске заняли скамеечки на солнечной стороне и грызут яблоки, выставив ногу на заднее колесо детских колясок. Две собаки резвятся внизу на набережной. Трава побелела от легкого налета инея. Гравий на дорожке замерз, как обычно бывает при нулевой температуре. На сына, который папа, внезапно снисходит умиротворение. Дочка в садике. Сын уснул. Он справился. Еще одно самое обычное утро буднего дня. Из тех, с которыми остальные родители справляются без всяких проблем, а он со стиснутыми зубами. Но сегодня все получилось. И завтра тоже получится.

Он чувствует, что готов позвонить папе. Он достает телефон. Набирает папин шведский номер. Нет ответа. Посылает эсэмэску и прячет телефон. Звонит опять. Он ходит взад и вперед у воды, изучает список дел к дочкиному дню рождения, пытается отвлечься, наблюдая за утками, пенсионерами, мамочками, но думать может только о папе, папе, который не отвечает на звонки и которого, может, уже и в живых-то нет. Он пытается успокоиться. Успокаивается. Заходит в кафе, оставив у входа коляску со спящим сыном. Он не переживает, ничего не может случиться. Он доверяет вселенной, но на всякий случай накрепко пристегивает коляску замком к стоящему снаружи столику. Так все родители поступают. Что же в этом странного, если человек хочет быть чуть осмотрительнее, ведь он в ответе за годовалого малыша. Он возвращается с бумажным стаканчиком в руке. Светит солнце. Он идет обратно к воде. По ту сторону залива видна расщелина в скале. Можно зайти прямо внутрь нее, посмотреть в небо и увидеть облака в совершенно ином ракурсе: в обрамлении кромки скал. Слева от него расположились бункеры, в которых Альфред Нобель проводил свои испытания. Здесь он взрывал динамит на безопасном расстоянии от сограждан. На стоящем тут же информационном щите папа вычитывает, что на этом месте производили 16 000 кг нитроглицерина, но после смертоносных взрывов 1868 и 1874 годов производство перенесли на южную сторону залива и отгородили защитной насыпью. Он не сомневается, что забудет: проход в насыпи напоминает кривозубую физиономию, а табличка с английским текстом едва читается от ржавчины. Зато он запомнит цифры, даты, точное количество нитроглицерина. Он идет дальше по гравиевой дорожке. Коляска бесшумно выруливает на дощатую набережную. Он останавливается в самом ее конце. Делает глубокий вдох. Он пытается вобрать в себя все, что видит: воду, небо, ветер, острова, горизонт, лодки, волны, птиц. Кто-то другой наверняка сумел бы это описать. А он не может. Зато он может стоять здесь и ощущать себя частью всего этого. Потом он берет телефон и звонит папе. Ему снова никто не отвечает.

* * *

Сестра, которая не знает лично никого из сотрудников аптеки, все равно предпочитает подождать снаружи.

– Ну почему нельзя пойти туда вместе? – удивляется тот, который, похоже, считает себя ее парнем.

– Потому что я хочу остаться здесь, – отвечает она и не трогается с места.

– Но почему? – спрашивает он.

– Потому, – говорит она.

– Тебе сколько лет вообще? – бросает он и заходит внутрь.

Но при этом как всегда улыбается и произносит это с такой игривой интонацией, что фраза, которую можно было бы принять за оскорбление, звучит как комплимент. Так сколько же ей? В любом случае многовато, чтобы проводить время с кем-то вроде него и чтобы делать то, чего ей делать не хочется. Больше никогда. Как-то по молодости ее в такое втянули, и теперь она все знает о последствиях.

Она доходит до автобусной остановки и начинает звонить папе. Никто не отвечает. Сквозь витрину видно, как ее парень заходит в аптеку. С этой его неподражаемой манерой держаться. Так непринужденно может двигаться разве что человек, только что завоевавший «золото» на Олимпиаде. Продавщица здоровается с ним, но он поглощен изучением надписей над стеллажами. Он изучает их прищурившись. Сначала подходит к стеллажу, где выставлены товары для гигиены полости рта, потом уточняет что-то у продавщицы и переходит к стеллажу с презервативами, средствами экстренной контрацепции и тестами на беременность. Читает инструкции от одинаковых с виду упаковок. Потом берет обе на кассу и расплачивается.

– Ты однозначно социопат, – заявляет она, когда он возвращается, неся упаковки в маленьком зеленом пакетике.

– А теперь-то что? – спрашивает он.

– Ты видел, как она с тобой поздоровалась?

– Кто? – удивляется он.

– Тетка на кассе. Когда ты вошел, я видела, как она сказала тебе «здрасьте», а ты просто прошел мимо.

– И ты это отсюда увидела? – спрашивает он. – Ну и кто из нас после этого социопат?

Он улыбается и протягивает ей пакетик. Они идут к ней домой. Она поднимается на лифте. Он по лестнице. Все как всегда.

На первой же совместной прогулке она постаралась втолковать ему, что как бы хорошо им ни было в постели, как бы им ни нравилось проводить время вместе, вдвоем смотреть сериалы, просыпаться бок о бок, серьезные отношения ее мало привлекают.

– Давай сразу условимся, – сказала она. – У нас с тобой взрослые отношения, не более того. Просто способ удовлетворять потребности друг друга.

Хотя вести серьезную беседу с человеком, который всю дорогу подыскивал какую-нибудь палку, чтобы ее сломать, было не слишком-то комфортно. Он то и дело подбирал с земли камни и метал их в другие лежащие вдоль дорожки камни.

– Эй, ты меня вообще слушаешь? – с просила она.

– Разумеется, – ответил он и указал пальцем на громадный муравейник.

– Ты понимаешь, что я пытаюсь тебе сказать? – спросила она.

– Безусловно, – ответил он. – Я чувствую то же самое. А это еще что?

Он ткнул в сторону оранжевого дорожного конуса с основанием из асфальта, который стоял посреди леса.

– Как же меня это достало, – с казал он, подхватил конус и потащил его назад на парковку.

Несколькими неделями позже она предприняла повторную попытку. Заявила, что не испытывает к нему любви. И едва ли это можно назвать влюбленностью. Сказала, что да, конечно, они спят вместе чуть не каждую ночь со дня встречи, но у нее нет времени на бойфренда, она не хочет себя связывать, она дорожит своей карьерой и свободу свою ценит превыше всего. У нее дедлайны, которые нужно соблюдать, клиенты, которых надо умасливать и начальство, на которое надо производить впечатление, а еще друзья, с которыми надо встречаться. Друзья, которые ей гораздо ближе, которые не младше ее на семь лет и которые отнюдь не разделяют его любовь чилить и тюленить, качать мышцы и тыриться в эти нескончаемые русские немые фильмы.

– Да ладно тебе, это же последний фильм Евгения Бауэра, – ответил он и ткнул пальцем в экран, где действие разворачивалось так медленно, что и не разберешь, а не поставил ли он фильм вообще на паузу. Она объяснила ему, что они вовсе никакая не пара. Он посмотрел на нее большими карими глазами.

– Ты меня любишь, – констатировал он.

– Вот уж нет, – ответила она.

– Вот уж да, просто ты пока не поняла этого, – с казал он и впервые не улыбнулся.

Они встречалось уже месяц, когда она позвала его с собой на вечеринку, которую организовала ее фирма. У «Слюссена»[7]они загрузились в автобус, лучи солнца наискосок скользили по окнам, его татуировки поблескивали. Автобус проезжал мимо паромного терминала «Викинг Лайн», когда она сказала, что у нее есть сын. Он открыл рот и не закрывал его еще несколько секунд.

– У тебя есть дети? – переспросил он. – Почему ты ничего не говорила?

– Ты не спрашивал, – ответила она.

– Обычно такое само по себе выясняется, – сказал он.

– Со мной необычно, – о тветила она. – Д авно уже должен был понять.

– Как его зовут?

Она посмотрела в окно. Потом выдавила из себя имя сына. Пока она произносила эти два слога, он лежал новорожденный у нее на руках, спал, уткнувшись носиком ей в шею, тянул к ней ручки, когда она приходила забирать его из садика, спотыкался на тренировке по гандболу и прихрамывая покидал поле с наигранно драматичным выражением лица, приходил домой из школы с расстегнутым рюкзаком и спрашивал, не против ли она, что он перекусил у друга.

– Красивое имя, – сказал не ее парень.

– Пора выходить, – о тветила она, поднимаясь с места.

На горке, пока они шли вниз к площадке для игры в буль[8], она выпустила его руку. Обнялась со своими надушенными коллегами, чмокнула в щеку босса, у которого на шее красовался шарфик, а его представила не как своего парня, а просто как приятеля. Фирма угощала напитками, закусками и бесплатной игрой в буль. Это был эксперимент. Заведомо неудачный. Но как ни странно, все сработало. Он не знал ничьих имен, при этом сумел организовать всех и провести турнир по булю. Он очаровал босса, сказав, что тот так мастерски играет в буль, что вполне мог бы завязать себе глаза шарфиком. Когда он отошел в туалет, двое коллег, и женщина, и мужчина, по очереди подошли к ней и поинтересовались, встречается ли он с кем-то.

– К сожалению, да, – ответила она, сама толком не понимая, с чего бы.

Солнце зашло, осела поднятая игральными шарами пыль, а он минут десять болтал с их практикантом о Рене[9]и о том, насколько он переоценен. Практикант, судя по всему, тоже когда-то изучал киноведение. Мост в сторону города разводили с равными промежутками времени, чтобы открыть проход парусникам с высокими мачтами. По ту сторону канала раздавалось вибрирующее уханье басов.

– Мы не на той стороне, – шепнул он ей на ухо и указал на молодых ребят с пластиковыми пакетами, которые тянулись в направлении звучавшей вдалеке музыки, уткнувшись в мобильники как в компасы.

Они были вместе, хотя нет, не вместе, скорее рядом друг с другом, уже полгода, когда она наконец рассказала ему, почему сын больше не живет с ней. Все началось, когда ему исполнилось двенадцать. Хотя нет, вообще-то все началось, еще когда он был у нее в животе. Своего бывшего мужа она встретила, когда ей было девятнадцать, а ему тридцать пять. Спустя год они поженились. Вначале он был просто предел мечтаний. Ну разве что немного ревнивый. Хотел проверять ее телефон, когда она возвращалась с вечеринок. Иногда вдруг объявлялся в дверях университетских аудиторий, где она занималась, чтобы поцеловать ее, а заодно чтобы она представила его парням, с которыми пишет курсовую. Если она ходила в кафе с друзьями, то на выходе обнаруживала семнадцать пропущенных вызовов. Но она объясняла все это его страхом потерять ее. Он слишком ее любит и поэтому цепляется за нее. Потом она забеременела. Он вбил себе в голову, что она нарочно ест то, что может повредить ребенку. Стал инспектировать мусорное ведро, чтобы проконтролировать, не ела ли она суши. Обнюхивать стаканы на кухне, чтобы убедиться, что она не пила тайком спиртное. А однажды отобрал у нее ключи и запер в их общей квартире. В другой раз разбил стекло в прачечной и угрожал порезать себя, если она не пообещает отменить запланированный девичник для подруги с поездкой в Копенгаген. Бывало, она высчитывала недели и размышляла, не лучше ли избавиться от ребенка. Но это оказалось невозможно. Она не могла. Внутри нее зрела жизнь, и она не сомневалась, что ребенок поможет мужу ощутить уверенность, которой ему так не хватало. Потом ребенок перестал расти в животе. Как будто чувствовал, что мир недостаточно безопасен. Бывший муж во всем винил ее, она – его. Когда младенец наконец появился на свет, сильный и здоровый, они продержались вместе еще полгода, а потом развелись. Дальше были суды, споры об опеке, разбирательства с социальной службой, встречи с адвокатами. Оба хотели получить исключительное право опеки, она переживала, что с сыном случится беда, если он останется с отцом, он был убежден, что она избивает ребенка у себя дома.

– Но это же все враки, да? – спросил парень, который, похоже, считал, что они вместе.

Она взглянула на него.

– Надеюсь, ты шутишь… Неужели ты думаешь, что я способна причинить вред собственному ребенку? – поинтересовалась она. – Я вспыльчивая. И разозлиться могу. Могу быть резкой. Но я никогда, никогда в жизни не била своего сына. Никогда-никогда-никогда-никогда. А муж внушил ему, что я его ударила, когда он был маленьким. Он внушил ему фальшивые воспоминания, и, как только сыну исполнилось двенадцать, он переехал к отцу[10]. Но у нас с ним все наладится. Я знаю. Нисколько в этом не сомневаюсь.

Ее парень прижал ее к себе, и в его объятиях мир опять стал казаться надежным, он зарылся носом в ее волосы, и она почувствовала себя исцеленной.

– Если хочешь, я охотно потолкую с твоим бывшим, – сказал он.

– Ни к чему хорошему это не приведет, – ответила она.

– Отец бил меня не меньше раза в неделю, – начал он. – Иногда мне попадало за дело. А иногда казалось, что он просто использует меня, чтобы выплеснуть какую-то темную энергию, что ли. Словно это была еженедельная тренировка. Он мог зайти ко мне в комнату со шлепанцем в руке в надежде найти повод меня проучить. Если ему на глаза попадалась контрольная с оценкой ниже удовлетворительного балла[11], он меня лупил. Если он находил пыль на люстре, давал оплеуху. Если обнаруживал, что на тренировке я поцарапал новые бутсы, – несколько затрещин.

– А сейчас вы поддерживаете с ним отношения? – спросила она.

– В последний раз мы виделись в две тысячи девятом перед Рождеством в «Герон Сити»[12]. Я был с друзьями, мы ходили в кино, а потом их дети захотели поиграть на каком-то оранжевом игровом автомате на входе, и вот стоим мы перед лифтами в очереди к нему, и я замечаю, как отец выходит из спортивного магазина по ту сторону фонтана. А ну-ка подержи куртку, прошу я одного из приятелей, который даже не представляет, что будет дальше. Я подхожу к отцу и выкладываю ему все, что думаю про то дерьмо, которое он вытворял с нами все эти годы, про все унижения, побои, пинки, ругань. И знаешь, что он мне на это ответил?

Она помотала головой.

– Что мы не заслуживали его внимания. Что мы с братьями и мамой должны были спасибо ему сказать, что он тратил на нас свое время, пытаясь из нас людей воспитать. Клянусь. А что дальше было, я почти не помню. Друзья сказали, что он даже прикрыться не успел, как я врезал ему раза три-четыре, он упал навзничь, спиной на витрину, выронил свой пакетик, я его, наверное, подобрал и дал ему в руки, а потом поднял этого гада и понес к фонтану. Друзья рассказывали, что я нес его вот так, прямо над собой, как в реслинге, как будто собирался сбросить с высоты своего роста или сломать ему позвоночник о колено, но потом, наверное, заметил, что фонтан недостаточно глубокий. Я усадил его, пнул хорошенько в зад и велел сматываться. Потом вернулся обратно в очередь и забрал куртку. Мои приятели говорили, что отец оторопел, потому что я оказался сильнее. С тех пор я его больше не видел.

– Ты что, ненормальный? – с казала она. – Ты побил собственного отца…

– Это он нас бил, – ответил он. – А я просто дал сдачи.

Она еще только выходит из лифта, а он уже в квартире, уже стянул ботинки, не развязывая шнурков, поставил чайник и достал две чашки. Шестой этаж, а он даже не запыхался.

– Тебе еще подлить? – с прашивает он, кивая в сторону чашек.

– Спасибо, мне хватит, – отвечает она.

– И что мы дальше делаем? – интересуется он.

– Угадай, – говорит она.

– Хочешь, я с тобой? – предлагает он.

– Спасибо, не надо, – отвечает она и направляется в туалет.

В одной упаковке два теста, в другой один. Инструкции простые. Пописать сюда. Подождать минуту. Плюсик – значит будущему конец. Та жизнь, к которой ты привыкла, закончилась. С этого момента ты никогда не будешь одна, не будет тебе покоя, и даже когда тебе хорошо, всегда может случиться так, что тому, кто наполовину ты, плохо. Минус – значит все останется, как прежде. Она вынимает все три теста, писает на каждую полоску и кладет сушиться на раковину.

– Ну, ты готова? – кричит он из-за двери. – Что там видно? Открой! Эй, открой же!

Она смотрит на свое отражение в зеркале. Ей не нужно смотреть на тесты. В глубине души она уже знает.

– Эй! – кричит он. – Там плюс или минус? Милая, открой, пусти меня. Нельзя так, это же нас обоих касается.

Тесты лежат на раковине.

– Слушай, я сейчас дверь выломаю, если не откроешь, я серьезно, открой немедленно.

Она смотрит на тесты. Дверной замок поворачивают с наружной стороны. Он кладет на раковину столовый нож и берет тесты. Держит их перед собой веером.

– Вот же черт, – произносит он с улыбкой.

* * *

Дедушка, который папа, спит по тринадцать часов, если фоном гудит канал TV4. Но если вдруг вырубят электричество и телевизор отключится, он сразу проснется. Мобильник дребезжит через равные промежутки времени, но он не в состоянии ответить. Все равно он не видит, кто звонит. Цифры на телефоне такие крошечные. Сколько ни щурься, видны только размытые черточки.

Он просыпается к обеду. Измеряет сахар, вкалывает инсулин. Надев очки для чтения, пытается просмотреть пропущенные звонки. Но телефон у него еще доледникового периода и экран размером с клеща, а записная книжка такая мудреная, что нужно пройти курс компьютерных технологий в Королевском технологическом университете[13], чтобы научиться вводить туда имена и телефоны, так что он понятия не имеет, кто звонил. Только надев еще одну пару очков для чтения поверх своих обычных, он различает в начале всех пропущенных номеров +46. Значит, это точно дети. Раскаиваются теперь, небось, что не встретили его в аэропорту. Он откладывает телефон в сторону. Тот продолжает надрываться. С каждым звонком он чувствует новый прилив сил. Их тревога дает ему почувствовать, что он еще жив.

Он смотрит «Гламур», потом «Охотников на дома в Дании». Часы показывают два. Часы показывают пять. Он смотрит розыгрыш лотереи и «В полвосьмого у меня», там обычные люди приглашают друг друга к себе в гости на ужин. Телефон молчит слишком долго. Он проверяет, не разрядился ли. В ту же секунду телефон начинает трезвонить.

– Алло? Привет, папа, – говорит один из детей.

Он не уверен, кто именно, потому что голоса у них похожие.

– Как ты? – спрашивает голос.

– Устал, – отвечает папа. – Очень устал.

– Мы немножко волновались, – отзывается голос.

– С глазами у меня плохо, – говорит папа. – Ноги болят. Кашляю всю ночь, спать совсем не могу.

– Сочувствую тебе, – отвечает голос. – Но ты уже в конторе? Долетел хорошо? Ключи нашел?

– Я здесь, – говорит папа. – Сам добрался. Умучился, но как-то дополз.

– Хорошо, – отвечает голос. – Я сейчас дома с детьми. Можем увидеться, если хочешь.

Папа мычит в ответ, понимая теперь, что разговаривает с сыном, а не с дочерью. С тем самым парнем, которому так подфартило заполучить папину квартиру, когда папа решил переехать за границу.

– Где почта? – спрашивает папа.

– Я ее на кухонном столе оставил. Там сверху записка.

– Какая записка?

– Ты что, не видел мою записку с приветствием?

Папа слезает с дивана и идет на кухню.

Он находит приветственную записку, выкидывает ее в помойное ведро под раковиной и начинает изучать почту, накопившуюся за шесть месяцев. В основном это бумаги из налоговой и банка. Служба телерадиовещания интересуется, правда ли, что у него нет телевизора[14]. «Викинг Лайн» предлагает дешевые круизы. Почтовая лотерея Швеции напоминает, что никогда не поздно стать миллионером или владельцем новенькой темно-зеленой «Вольво V60».

– Ты еще там? – спрашивает сын.

Отец мычит в ответ. Некоторое время оба молчат.

– Ну… может, тогда увидимся завтра? – говорит сын.

– Хорошая мысль, – отвечает папа.

– У воспитателей в садике планерка на весь день, так что мы с детьми будем дома. Я тебе напишу место и время.

– Лучше позвони, – говорит папа.

Оба вешают трубку.

Провиант в конторе мало чем отличается от тюремного. Если предположить, что тюрьмой заведует душегуб, который хочет уморить всех арестантов голодом. В шкафу нашлись несколько банок фасоли, коробка с остатками раскрошившихся кукурузных хлопьев, консервированные ананасы и упаковка с тремя баночками макрели. И все. Это еще счастье, что папа напомнил сыну купить кое-каких продуктов. Растворимого кофе. Кефира. Молока. Хлеба. Фруктов. А то пришлось бы ему начать с похода в магазин, а туда минут десять тащиться, да по ледку (если он приезжает осенью) или по слякоти (если он приезжает весной). Вместо большого пакета молока сын купил маленький. Хлеб купил из муки грубого помола, надпись на мешке гласит, что он вообще не содержит сахара. Упаковка растворимого кофе такая крошечная, что он не сразу находит ее в шкафу. Папа вздыхает. Ну почему сын у него такой скряга? Почему не гордится тем, что помогает отцу? Почему так афиширует свою нелюбовь к отцу? Папа и сам не знает. Но как же ему досадно, что все обстоит именно так.

Папа наливает себе кипятку в чашку, кладет две ложки кофе, добавляет немного молока и отправляется обратно к телевизору. Если верить табличке на двери, то сын у него консультант по налогообложению. Лет сто уже как получил престижную специальность экономиста. А контора похожа на наркоманский притон. У приличных экономистов офисы на верхних этажах небоскребов, окна с шикарными видами, сексапильные секретарши, капсульные кофемашины и минеральная вода в холодильнике хоть со вкусом малины, хоть со вкусом манго. Но его сын никогда не видел смысла в том, чтобы делать все как принято. Вместо этого он обставил свой офис шаткими книжными полками всех оттенков белого. Разложил по полкам дешевенькие папки для хранения документов. Журнальный столик заляпан кофейными отпечатками от чашек, а в центре чернеет отметина то ли от благовоний, то ли от сигарет. Куда ни брось взгляд, везде натыкаешься на следы его непутевости. В углу притулились микшерный пульт, завернутый в полиэтилен проигрыватель и синий магазинный ящик из-под молочных пакетов, нагруженный грампластинками с тех времен, когда сын мечтал стать музыкантом. Шкафы забиты скальными туфлями и страховочным снаряжением, которые сын накупил, когда возомнил себя альпинистом. На кухне трубки, насадки и стеклянные бутылки, а еще неиспользованные бутылочные крышки и какой-то специальный термометр с тех пор, когда сын собирался заняться пивоварением.

И все же худшее в его конторе – это книги. Они как паразиты. Они повсюду. Не только на до отказа забитых полках. Они кипами громоздятся на полу в прихожей, в мешках на полке для головных уборов, на кухонном подоконнике, поверх корзины для грязного белья в ванной. И вряд ли среди них найдется хоть одна об отчетности и налогообложении. Сын их накупил, когда думал, что может стать писателем. Португальские романы, чилийские повести, американские биографии знаменитостей, польская поэзия. Папа со вздохом перекладывает книги на пол. Он достаточно разбирается в литературе, чтобы отличать хорошие книги от хлама, а в этой конторе полно книг, которыми только печку растапливать. Эти книги никогда не оказывались в топе хоть каких-то рейтингов. По ним никто никогда не ставил кассовых блокбастеров со «Скалой» в главной роли. Папа к книгам равнодушен. Даже когда ему на глаза попадается книга того немецкого писателя, которым он зачитывался в юности, она не вызывает никаких приятных эмоций. Он откладывает книгу в сторону и шарит в поисках пульта от телевизора.

Весь вечер папа просиживает на диване. Переключает с канала на канал. Первый. Второй. Четвертый.

Иногда включает ненадолго местный кабельный. Или финские каналы. Звонит его шведский мобильник. Иногда он берет трубку, но чаще не отвечает. Он устал. Он умирает. Все равно он не видит, кто звонит. А сейчас вообще не может разговаривать, потому что Эллен Дедженерес в своем шоу как раз делится советами о том, как остаться друзьями с бывшей.

Его сын запутался. Совсем сбился с пути. Думает, что в этом мире можно добиться успеха, не выкладываясь по полной. Никогда он не понимал: чтобы заработать деньги, сперва надо их инвестировать. И что это за идиотские фирмы обращаются к его сыну? Кто по доброй воле станет отправлять свои счета в эту захламленную пещеру в расчете на квалифицированную помощь? Почему его сын по жизни такой никчемный?

Вечер плавно перетекает в ночь. Папа смотрит выпуск новостей по TV4. Потом по SVT. Смотрит программу о животных, там рассказывают о лягушках дождевого леса. Слышно, как сосед этажом выше откашливается через равные промежутки времени. Телевизор у него включен так громко, что звук проникает сквозь перекрытия, и это страшно бесит, если не смотреть тот же канал. А когда кто-то звонит в дверь к соседям по лестничной клетке, кажется, что это к нему. На третьем этаже живут наркоманы. Папа своими глазами видел. Ходят и трясутся от ломки, когда пытаются соскочить. Соседка по этажу промышляет проституцией. Папе об этом несложно было догадаться: внешность у нее азиатская и распорядок дня подозрительный, к тому же в дверь ей постоянно кто-то трезвонит.

Папа ненавидит это место. Он скучает по старой квартире. Однушке в центре, которая перешла сыну и которую тот затем продал задорого и даже не поделился с ним вырученными от сделки деньгами. Папа не собирается просиживать в этой съемной хибаре без лифта, с соседями – шлюхами и наркоманами, да еще с тем, сверху, который кашляет так, что потолок трясется. Он достоин лучшего. Не для того он надрывался всю жизнь, чтобы окончить ее на этом диване, который изо всех сил притворяется белым, спрятавшись под белым покрывалом, но вряд ли кого этим сможет обдурить. Ведь мало того, что сама накидка давно утратила свою белизну, так она еще постоянно норовит сползти с дивана, когда на нем кто-то спит.

* * *

Сын, который папа, наконец-то дозванивается до отца. На одиннадцатый раз папа берет трубку. Он в конторе. Все хорошо. Сын может выдохнуть и улыбнуться – зря он так переживал. Он радостно строчит эсэмэску, чтобы успокоить остальных членов семейства: «Орел в гнезде». «Славно», – откликается сестра. «Хорошо, что все хорошо», – пишет в ответ мама.

В три часа он забирает из садика старшую, которой четыре. Одевание и дорога до дома занимают у них от пятнадцати до сорока пяти минут.

– Чур, на трещины не наступать! – кричит старшая, и папа с дочкой на цыпочках скачут через площадь.

– Чур, только по гравию! – кричит старшая, и папа с дочкой перепрыгивают через бетонные плиты на площади.

– Чур, по листьям не ходить! – кричит старшая.

– Ну все, пошли, – говорит папа.

Иногда у старшей случается истерика, и тогда они могут добираться до дома часа полтора. Она будет останавливаться на мосту над рельсами метро. Схватится накрепко за прутья ограды моста. Будет кричать: «Вы все гадкие! Я вас не люблю! Не приходите на мой праздник!» Но папа не теряет хладнокровия. Он улыбается прохожим. Вспоминает видео, которое жена ему показывала. Там советовали не выходить из себя и оставаться спокойным и собранным, когда у ребенка случается истерика. Он представляет себе, что злость – это волны, они омывают его, но не могут сдвинуть с места. Он представляет себе, что находится в центре силового поля, на которое старшая не сможет повлиять. Папа кормит сидящего в коляске сына кусочками фруктов. Потом достает телефон и пытается изобразить, что так и планировал стоять тут, на мосту, ближайшие двадцать минут, пока старшая надрывается, а соседи, родители одногруппников, пенсионеры и собачники проходят мимо, поглощенные своими жизненными заботами. У дочки по щекам текут слезы. Младший смотрит на них с изумлением, словно пытается разгадать, что же тут происходит. Папа ждет немного. Потом еще немного. После этого в пятый раз пытается подойти к ней и уговорить, завлечь ее телевизором, фруктами, но ему сложно оставаться естественным, ведь у каждого окна есть глаза, в каждом проезжающем автомобиле сидят знакомые, коллеги по старой работе, бывшие подружки, школьные карьерные консультанты, социальные работники, и все они следят за каждым его движением, хотят знать, справится ли он, делают пометки у себя в блокнотиках и переглядываются понимающе, когда папа, потеряв терпение, хватает старшую за комбинезон и тащит домой под мышкой как дергающееся полено. Старшая то смеется, то плачет, а потом уже только плачет. Она издает душераздирающий протяжный вой, который эхом отзывается между многоэтажек и заставляет едущие мимо машины сбавить скорость. Когда на пути им встречается пара соседей, старшая кричит:

– Ай, папа, ты делаешь мне больно! Больно!

Папа притворяется невозмутимым, он улыбается соседям, строит из себя такого папу, каких ему доводилось видеть в метро, эти папы обмениваются взглядами с другими папами, когда их дети начинают визжать. Они тогда просто пожмут чуть растерянно плечами, уладят проблему и едут себе спокойно дальше. В отличие от него у этих пап не возникает импульсивного желания выйти из вагона, чтобы скрыться от взглядов окружающих, или всыпать ребенку, потому что надо, потому что он маленький, потому что так явно показывает, что без папы ему не обойтись.

Около пяти они обедают, в полшестого приходит мама, она извиняется за опоздание ‒ на красной линии метро случился сбой в расписании поездов.

– Надо же, какая неожиданность, – говорит он. – Если в следующий раз выйдешь с работы чуть раньше, может, будешь дома как раз к обеду.

– Хорошо, – отвечает она. – Давай ты будешь срываться на ком-то другом, ладно?

– Ни на ком я не срываюсь, – говорит он. – Просто мне все мои усилия кажутся совершенно неоправданными – я ведь с утра до вечера верчусь, отвожу, забираю, покупаю, готовлю, а потом приходишь ты такая вся вальсирующая на полчаса позже, чем надо, и такая…

– Милый, – перебивает она его. – Присядь. Поешь. Отдышись. А когда дети уснут, поговорим. Ты приготовил что-нибудь вкусненькое?

– Из того, что со вчера осталось, – отвечает папа.

Младший, которому годик, сидит в своем стульчике и ест сам, никому не позволяет себя кормить и требует, чтобы у него всегда было две ложки: одна, чтобы пихать еду в рот, другая, чтобы барабанить ею по столу, бросать на пол и тыкать в потолок. Для начала он съедает две вареные экологические морковки, потом миску кукурузы, потом спагетти с мясным соусом, потом пару фруктов, лучше всего идут мандарины, но их нужно нарезать на кусочки, потому что целая долька может застрять в горле, так говорит мама. С сосисками то же самое. Наевшись, он швыряет на пол остатки фруктов, макаронины, мясной соус – все летит на паркет и поливается водой из подтекающей кружки-непроливайки. Старшая, которой четыре, ест сама. Она взрослая. Кроме тех случаев, когда она сильно устала после садика. В последнее время она сильно устает после садика. И хочет, чтобы ее кормили. Ей хочется рассказать про Сикстена, который считает ее трусихой, просто потому что она не полезла на крышу. И про Анни, которой исполнилось пять, и про Бу, у которого всего две буквы в имени.

– Две буквы! – кричит старшая и удивленно трясет головой.

– Да уж, – отвечает папа. – Ну ты все же про еду не забывай.

– Да ем я, – говорит старшая и кладет голову на стол.

Папа и мама пытаются заново научиться ладить друг с другом. Они пробуют поддержать разговор. Она рассказывает что-то о коллеге, которому досталась по наследству собака, которая… младший дотягивается до стоящего на столе графина с водой и переворачивает его, папа встает, чтобы взять тряпку, старшая кубарем летит со стула, мама поднимает старшую, папа наклоняется, чтобы протереть пол и убрать остатки мясного соуса, младший вытирает руки об папины волосы, мама пытается закончить предложение про унаследованную собаку, старшая громко кричит «ку-ку ку-ку кукареку», мама говорит, чтобы она ела, а не баловалась, старшая отвечает, что не позовет маму на день рождения.

– Так вот. Как я говорила, – мама предпринимает последнюю попытку рассказать про своего коллегу Себастиана, которому досталась в наследство собака, но старшая запевает песенку «Буги Санта Клауса», а младший начинает голосить, потому что вся футболка у него заляпана остывшим мясным соусом. Ужин длится сорок пять минут, после чего кухня напоминает зону военных действий, а мама с папой едва успели перекинуться половиной фразы за все это время. Этот бардак мог бы рассмешить их, окажись они в другом, более подходящем месте. Они могли бы тогда покачать головами и воскликнуть: нам по шестьдесят пять, мы в Нью-Йорке, мы возвращаемся с вечернего концерта в Бруклинском музее и медленно бредем по Проспект-парку. Да! Я там! Нам по семьдесят и мы отправились в «пенсионерский» тур по Андалусии, с нами гид-швед, женатый на испанке, нас возят повсюду на туристском автобусе, как стадо овец, но за пару дней до отъезда мы сбегаем от остальной группы, покупаем травки и зависаем у себя в номере. Точно! Нам по восемьдесят, мы взбираемся на гору в Северной Норвегии, гора вообще-то больше похожа на холм и на вершину вполне можно заехать с нашими ходунками на колесиках, зато мы там вместе, пьем пиво в съемном домике в горах, мы старые, но до смерти нам еще далеко, жизнь продолжается, пройдет какое-то время, и мы станем скучать по этому ее этапу. Верно? Младший, которому годик, тянется к кухонной столешнице и достает до бутылки с соевым соусом.

– Не вздумай бросить на пол, – говорит мама.

– Апапапапап, – говорит папа.

Младший взвешивает в руке бутылку. Смотрит на старшую сестру. На родителей. Улыбается ‒ и бутылка летит на пол.

Они расходятся, чтобы посвятить время своим вечерним обязанностям. Один надевает памперс и пижаму на младшего, разводит ему кашку на ночь, чистит зубы. Другой занимается примерно тем же со старшей.

– Удачи, – говорят они друг другу. – До встречи после битвы.

Потом один отправляется к детской кроватке, которая стоит рядом с их кроватью, а другой – в детскую к двухъярусной кровати, где внизу спит старшая, а наверху устроен склад сломанных треков для гоночных машинок, еще там расшатанное пластмассовое пианино, деревянная лошадка-качалка, добротно сделанная, но пальцы ног ей прищемить очень просто, и целая куча всего того, что некуда больше положить: сломанный бинокль, три детских рюкзачка, износившийся костюм рождественского гнома, обычная одежда, из которой кто-то вырос, рисунки из садика, которые надо бы вставить в рамочку, чтобы не помялись, бумажные короны с нарисованными цифрами 3 и 4, которые старшая, которой четыре, надевала в садике в свои дни рождения. Процесс укладывания занимает от получаса до полутора. Они читают сказки. Подтыкают одеяло. Обнимают. Целуют на ночь. Пытаются тихонько выскользнуть из комнаты. Их зовут обратно.

Они приносят воды. Приносят горшок. Наконец один засыпает. Потом засыпает вторая. Младший нетерпеливо усаживается в кроватке, пока мама спит, прикорнув на коврике перед ней. Старшая выскальзывает в коридор, как только лежащий рядом с ней папа отключается. Но в конце концов где-то часов в семь-восемь засыпают оба ребенка. Тогда начинается родительское время.

– Давай попьем чайку и посидим в тишине, – говорят они, перейдя на кухню, и заводят ссору. Потому что один смог поспать на час больше другого. Потому что маму постоянно критикуют за ее стремление питаться экологически чистыми продуктами и попытки поменьше кормить детей мясом и молоком, а еще сахаром и глютеном. Потому что на папе лежит обязанность оплачивать все семейные счета.

– Так ведь это я отвечаю за весь семейный доход, – восклицает мама.

– Не за весь, – отвечает папа. – К тому же я сижу с детьми.

– А я работаю полный день, – отвечает мама. – Ну или пытаюсь работать полный день. Но это непросто, если мне в придачу приходится драить ванную, стирать, сушить белье, разбирать и складывать постиранное. Я готовлю по выходным, стригу детям ногти, я…

– А я пылесошу, – говорит папа. – И детский праздник я готовлю. И обновляю беспроводную сеть.

– Это что, так сложно, обновлять беспроводную сеть? – возмущается она.

– А еще я слив в ванне прочищаю, – продолжает он. – И больше ночей дежурю с детьми, чем ты.

– Что ты хочешь, чтобы я тебе на это ответила? – интересуется она и заглядывает в телефон, чтобы проверить, сколько у них осталось времени на спокойные посиделки вдвоем. – Спасибо? Ну спасибо тебе. Спасибо тебе огромное, что обновляешь сеть. И что слив прочищаешь. Но знаешь, я не понимаю, почему тебе так нужны все эти овации. Мы оба в ответе за семью. Мы помогаем друг другу. Но ты даже посуду из машины не можешь достать, не рассказав мне об этом.

– И что? – спрашивает он.

– Я не понимаю, что ты хочешь, чтобы я сделала, – отвечает она.

– Сказала спасибо, – отвечает он.

– Да я только этим и занимаюсь, – отвечает она. – Спасибо спасибо спасибо спасибо спасибо спасибо спасибо спасибо спасибо спасибо спасибо спасибо спасибо спасибо спасибо СПАСИБО!

Просыпается младший. Они смотрят друг на друга. Это как дуэль, только выигрывает не тот, кто выстоит, а кто первый сдастся.

– Я пойду, – говорит он.

– Нет, я, – отвечает она.

– Нет, если ты пойдешь, он ни за что не уснет, – говорит он и удаляется в спальню.

Он говорит младшему «шшш». Гладит ему лобик пальцем. Укрывает поплотнее и шепчет, что сейчас все еще ночь. Младший упрямо старается встать на ноги. Он орет до посинения. Всякий раз, когда папа пытается уложить его обратно, он так выкручивается, будто в матрас залили лаву. Наконец папа одерживает верх. После пятнадцати минут ора. Папа все время думает о соседях. Слышат ли они крики? Считают ли, что мы делаем что-то не так? Что мы плохие родители? Стоят ли, вжав ухо в стакан, приставленный к стене, и слушают, как дети просыпаются и орут ночи напролет? А может, подумывают, не пора ли вызвать службу опеки? Он выходит из спальни и крадется тише ниндзя. Наступает на кубики Лего, не издав ни звука. Бесшумно чихает и точно знает, какие из паркетин могут скрипнуть.

К половине десятого младший успевает проснуться четыре раза. В десятом часу мама с папой ложатся спать. В районе одиннадцати младший просыпается и получает кашку. К часу просыпается старшая и бормочет, что ей хочется попить и бананчик, только ложку не надо. В два просыпается младший и бьет себя по губам так, будто у него болят зубки. К половине третьего альведон начинает действовать, и младший снова засыпает. В три просыпается старшая, испугавшись змей за занавесками. В четыре пятнадцать просыпается младший, потому что ему надо позавтракать, послушать сказку, покакать и пробежаться по квартире в ходунках. В полпятого из-за младшего просыпается старшая. Начинается новый день. А потом еще один.

В промежутке между двумя побудками папа лежит на кровати и прислушивается к завываниям ветра в балконной решетке. Он хочет уснуть, но не может. Жена спит на диване. Папа уже и не помнит, когда в последний раз они спали в одной кровати. Его охватывает злость, и он не знает, на чем ее выместить. Если дети не спят, терпения у него хватает на полчаса. Может, на час. А потом возникает желание накрыть старшей лицо подушкой. А младшего швырнуть об стену. Но он этого не делает. Нет, конечно. Это ведь значит быть плохим родителем. Вместо этого он крепко хватает младшего за ляжки и вжимает в матрасик. Чтобы прервать плач, он прыгает на месте, зажав младшего в объятиях. Поет эту треклятую колыбельную про маму-троллиху[15]в первый, в десятый, в пятидесятый раз. Он поет ее тихим голосом, шепчет, пытается читать ее как рэп, выкрикивает ее как можно громче, чтобы перекричать плач. Младший выгибает спину и испуганно орет, отталкивая папу, затылок у него взмок, он осип от крика, он кричит так, словно его жизни что-то угрожает, и папе очень хочется выйти с ним на кухню, включить там свет, заварить себе чаю, достать печенье из шкафа и поговорить с младшим начистоту:

– Эй! Слушай! Слышишь меня? Завязывай уже на фиг. Так нечестно. Серьезно. Ты же должен понимать, что мы делаем все, что в наших силах. Все, что в поликлинике советуют. Репетируем с тобой вечерние ритуалы. Бобовых на ужин не даем. Каждый вечер кормим тебя одной и той же безмолочной экологичной кашкой. Желаем спокойной ночи лампам и машинкам. Чистим зубки. Читаем сказку на ночь и закутываем тебя. Включаем ночник и тихую усыпляющую музыку. Берем тебя на руки, когда ты просыпаешься, кладем обратно, когда успокаиваешься. Но вся эта семейная история, она же строится на том, что ты тоже как-то вкладываешься. Ты не можешь и дальше просыпаться по десять раз за ночь, если мы как родители делаем все от нас зависящее. Обещаешь, что будешь стараться чуть больше? Что сделаешь все возможное, чтобы такое больше не повторялось?

Но папа не выходит из спальни, вместо этого он пробует успокоить младшего, издавая звук, похожий на шум волны, потом на рычание двигателя, потом опять на шум волны, но сын не успокаивается, и волны становятся похожи на цунами, такого кто угодно бы испугался, хотя иногда папе удается развеселить младшего этим звуком так, чтобы тот прокричался до сипоты, выгнулся и загулил. Очень часто это вообще не срабатывает и младший пугается папиного рыка как у моторной лодки, так что еще двадцать минут потом уходит на то, чтобы его успокоить. Когда он наконец засыпает, взмокнуть успевает папа. Он стоит несколько минут, глядя в пустоту. Потом забирается в постель и пытается уснуть.

В последнее время все папины сны о детских площадках. Он качает младшего на качелях. Младшего тошнит. У папы не оказывается при себе влажных салфеток и вместо этого он вытирает его слюнявчиком. Вот и весь сон. В другом сне они сидят в песочнице. Просто сидят. Идет время. Младший берет песок и насыпает в ведерко. Потом высыпает. Потом берет еще песку и насыпает в ведерко. Рядом садится птичка и смотрит на них. Птичка поворачивает голову набок движением, которое папа воспринимает как сострадание, хотя, возможно, это знак равнодушия. Младший не замечает птичку. Он поглощен пересыпанием песка в ведро и из ведра. Вдруг он краснеет и начинает кряхтеть от натуги. Остаток сна папа ходит по большому универмагу и длинным коридорам вроде университетских в поисках пеленального столика. В последнее время доходило до того, что он сам во сне думал, до чего же убогие у него сны.

«Да встряхнись ты уже наконец, – говорил он сам себе во сне. – Пустись ты во все тяжкие. Вылезай из песочницы, выйди на шоссе, вломись в какую-нибудь машину, которая ждет на светофоре, и дуй в ближайший дневной стриптиз-бар. В Швеции вообще есть стриптиз-бары?» «Это же сон, придурок, здесь все возможно!» – о твечал он сам себе. «Точно», – с оглашался он с собой и оставался сидеть в песочнице.

Младший ест песок. Папа вынимает песок у него изо рта и говорит:

– Нельзя есть песок.

Сын засовывает в рот еще немного песка.

Папа вынимает его и повторяет:

– Нельзя есть песок.

Папа ужасно устал, но почему-то не может уснуть. Наконец он засыпает. Через десять минут просыпается младший.

* * *

Дедушка, который папа, по-прежнему лежит на диване. Мышцы его ослабли. Позвоночник не держит. Боль в ногах все сильнее, хотя ходит он все меньше, и эта боль уже никуда не денется, потому что она непременный спутник его неизлечимого диабета. Недостаточный приток кислорода в кровь покалечил нервы в ногах.

Тело гниет изнутри, и совсем скоро ему придет конец.

Но хуже всего со зрением. Временами глаза работают как надо. Он смотрит TV4 и различает волоски в бороде у диктора, который объявляет, что сейчас начнется сериал «Без следа», а после него покажут «Крепкий орешек 1» и «Крепкий орешек 2» подряд. Папа улыбается, потому что сложно представить фильмы лучше этих двух. Особенно хороша вторая часть. Начинается «Без следа», и в одном глазу у него все мутнеет, ему приходится прищуриться, чтобы сфокусировать зрение, он не может различить, кто там ходит по заснеженному кладбищу: то ли это мужчина, то ли женщина, то ли лось. Он слышит голоса, полицейские переговариваются на английском, трогается машина, проезжают еще две машины, потом детский смех, скрип от качелей или от несмазанного велосипеда, выстрел, еще два, торопливые шаги, тревожная музыка. Его бывшая жена говорит, что не так все плохо, раз это лишь временные приступы, дети говорят, что он себя накручивает, парень в порту говорит, где в последний раз видел его дочь, но отказывается брать деньги, дочь сначала не узнает его, потом узнает и убегает, ее мать говорит: «Ты не имеешь права преследовать мою дочь».

Надо проверить зрение. Дети должны ему помочь. Пусть залезут в интернет и забронируют ему МРТ всех органов, чтобы он наконец узнал, что с ним не так. Что-то точно не так. Он это чувствует. Только не знает, что именно. Примерно на середине первой рекламной паузы зрение восстанавливается. Серая муть обретает контуры и цвета. Потом начинается «Крепкий орешек 1». Папа засыпает с улыбкой на губах.

III. Пятница

Раннее утро пятницы. В семь двадцать жена, которая мама, заявляется в адвокатское бюро, занимающееся профсоюзными делами, где работает юристом. До девяти, пока нет секретаря, она успевает отправить двадцать мейлов, подготовить одно дело для подачи в Административный апелляционный суд и просмотреть материалы к первой на сегодня встрече. Когда клиентка не появляется к назначенному времени, она просит секретаря дозвониться до нее. На звонок откликается папа клиентки.

– Мы тут. На улице. Она передумала.

– Я спускаюсь, – говорит юристка, которая мама.

Девушка сидит на скамейке в парке, подавшись вперед, так что волосы закрыли лицо.

– Вы кто? – спрашивает папа.

– Ваш законный представитель, – отвечает юристка.

– А по голосу я вас иначе представлял, – говорит папа.

Юристка садится на скамейку. Она откашливается. Потом говорит, что понимает, как это все мерзко. И что бояться в такой ситуации совершенно нормально. Она чуть наклоняется вперед и шепчет:

– Но если мы не заявим на этих гадов, они так и будут продолжать. А этого не должно произойти. Мы остановим этих поганых уродов. Мы их уничтожим, понимаешь? Устроим бойню в зале суда. Кровавую баню. Клянусь тебе. Поверь мне.

Девушка смотрит на нее в замешательстве.

– Вы говорите совсем не как адвокат, – произносит она.

Юристка улыбается.

– Я профсоюзный юрист, – говорит она в ответ. – Хотя и не совсем обычный профсоюзный юрист.

Пока они поднимаются в лифте, юристка, которая мама, рассказывает о своем прошлом, в каком районе жила и какой индекс чеканила рэпом в юности[16], как родители бились за то, чтобы она получила образование и начала работать в такой навороченной конторе.

– Когда я только-только получила диплом, я все боялась, а вдруг люди догадаются, кто я такая, – говорит она. – Теперь уже не боюсь.

– Повторите, что мы с ними сделаем, – просит девушка.

– Устроим массовую резню, – отвечает юристка. – Никакой пощады. Всех казним.

Девушка улыбается. А вот у папы вид озабоченный.

В комнате за закрытыми дверями девушка начинает свою историю. Это папа посоветовал ей ту работу, он заказывал из их ресторана кейтеринг к себе на работу и прочитал на сайте, что им требуется персонал. Она начала работать, когда ей было пятнадцать, первое лето посудомойкой, а к осени стала помогать в цехе холодных закусок. Владельцы там два брата. Один относился к ней хорошо по-нормальному, а вот у другого это «хорошо» напрягало с самого начала. Он начал отпускать ей комплименты, говорил, что она светлая как солнышко, хорошенькая как летний лужок, что он всегда радуется, когда видит ее, ну и всякое такое.

– Но ведь так и есть, – говорит папа. – Если кто-то к тебе хорошо относится, разве это повод возмущаться?

Как-то вечером хозяин преградил ей дорогу и спросил, не хочет ли она заглянуть к нему в контору, а когда она отказалась, он посмеялся и спросил, неужели она не поняла, что он просто шутит.

– Может, это и правда шутка была, – говорит папа. – Ему же за пятьдесят, да?

В другой раз хозяин протянул к ней большой палец, смоченный слюной, чтобы, как он выразился, вытереть у нее с уголка губ пятнышко шоколада.

– И что такого? – с прашивает папа. – Это что, плохо? Не хотел, наверное, чтобы над тобой посмеялись.

– Я же только на смену заступила, – отвечает дочь. – И никакого шоколада до этого не ела.

Начав работать официанткой, она узнала про шкалу, по которой хозяин оценивал всех подчиненных, и мужчин, и женщин, и официанток, и охранников – шкалу вдувабельности.

– Не надо на все подряд так болезненно реагировать, – говорит папа, но уже не так уверенно.

Как-то субботним вечером хозяин спросил, не хочет ли она пойти к нему домой. А через несколько дней заманил ее к себе в контору и с ходу выпалил, что нанял, потому что хотел заняться с ней сексом, что без ума от нее, обещал повысить зарплату и дать ей дополнительные бонусы, сказал, что никогда ни к кому ничего подобного не испытывал, запер дверь и опустил шторы. Папа встает со стула и подходит к окну, но не открывает его. Потом хозяин начал распускать про нее сплетни, рассказывать интимные подробности, утверждать, что она сама на него набросилась и умоляла переспать с ней. Папа садится на место. Он не поднимает глаз от пола и вцепляется в ручки кресла. Когда она стала во всеуслышание возражать, ее вышвырнули и лишь десять месяцев спустя до нее дошли слухи, что были и другие девушки, с которыми в том ресторане вытворяли вещи еще похуже, вот почему она решила, что должна связаться с профсоюзом.

Когда девушка заканчивает свой рассказ, профсоюзная юристка протягивает ей носовой платок. Дочь отказывается, качая головой. Вместо нее платок берет папа.

– Думаете, у нас есть шанс выиграть? – интересуется дочь.

– Мы их одолеем, – отвечает профсоюзная юрист-ка и улыбается.

– А что ж вы не спросите, не приезжие ли они? – интересуется папа.

– Это неважно, – отвечает юристка.

– А для меня важно, – отвечает папа. – Для нас важно. Ведь так, милая?

Девушка молчит.

– Они не местные, – говорит папа. – Правда ведь?

Девушка не реагирует. Папа вздыхает.

– Черт побери… Когда мы уже очнемся и поймем, что разрушили собственную страну?

Профсоюзная юристка сглатывает слюну и воздерживается от высказываний. Она обнимает девушку и говорит, что все уладится.

– Ты замечательная, ты королева, ты все одолеешь, теперь мы с тобой объединились против всего мира, понимаешь? Мы солнце, а они тучи, а тучи приходят и уходят, да? А мы продолжаем сиять. Обещай, что будешь сиять.

Девушка кивает. Папа с дочерью уходят из конторы.

Профсоюзная юристка, которая мама, сегодня рано идет на обед вместе с Себастианом. Они всегда первыми приходят на работу, она – из-за маленьких детей, он – и з-за того, что встает в пять и весь путь до конторы из Дандерюда проделывает на велосипеде. Официант наугад спрашивает, не хочет ли Себастиан рыбное блюдо, а ей предлагает вегетарианское. Оба кивают в ответ. Они обсуждают гладиолусы за окном, терьера, которого Себастиан завел на пробу для дочери-подростка и которого собираются назвать Уголино, преимущества разных бальзамов для волос и сходятся во мнении, что все, ну просто все соусы становятся только лучше, если добавить в них капельку чили. Себастиан расплачивается. Поначалу она делала попытки платить через раз или хотя бы через два, но Себастиан всегда принимал такой обиженный вид, что в конце концов она сдалась. Его волосы ерошатся от ветра, когда официант распахивает перед ними дверь. Себастиан пропускает ее вперед. Как обычно. Как хорошо, что он старый и счастливо женат и что волосы у него поредели и загар сошел, потому что однажды после его возвращения из отпуска она с тревогой поймала себя на мысли, что слишком уж рада видеть его улыбку и руки.

Вернувшись в офис, она включает телефон и получает подряд пять сообщений от мужа. Пять фотографий. И ни одной подписи. Младший, которому годик, и старшая, которой четыре, стоят на лестнице, держась за руки, на их лицах читается крайнее нетерпение. Потом оба балансируют на батуте в каком-то уродливом крытом парке развлечений. Дальше корчат рожицы перед кривым зеркалом. Дети и папа вместе, каждый держит в руках по сплющенному пластмассовому шарику, все заливаются хохотом. Они обожают бывать вместе. Им так хорошо без нее. Она старается вытеснить это неприятное чувство. На последнем фото все четверо стоят в раздевалке, выкрашенной в красный цвет. Дедушка слева. Старшая посередине. Муж с младшим на руках справа.

Все улыбаются. Вроде бы… Старшая корчит рожу. Младший отвернулся. Дед хмурит брови. Но муж-то улыбается. Или пытается улыбаться. Тот, кого они попросили снять их, встал слишком далеко, так что справа видны длинные ряды металлических шкафчиков, а слева спины двух людей, которые не должны были попасть в кадр.

* * *

Позднее утро пятницы. Сын, который папа, читает надпись на табличке: «Позвоните ОДИН РАЗ и мы подойдем». «Один раз» подчеркнуто и выделено жирным шрифтом. Папа звонит в звонок один раз. Они ждут. Старшая, которой четыре, хочет бежать дальше, но останавливается перед загородкой из плексигласа, младший, которому годик, болтает ногами, сидя в переноске. Вокруг ни души. Папа достает телефон и демонстративно смотрит на экран, хотя и без того знает, что они уже четверть часа как открыты.

– Здесь никого нет, – говорит старшая.

– Гыыы, – выдает младший.

– Должны были уже открыться, – произносит папа, он говорит это чуть громче, чем надо, чтобы ленивый персонал, который сидит в комнате для отдыха, уткнувшись в телефон, услышал, что вот-вот лишится нескольких потенциальных клиентов.

Никто не появляется. На стойке выставлена еще одна табличка, она гласит, что сюда нельзя заходить с колясками, в обуви или со своей едой. Все это он и так знает. Еще он знает, что они есть по шести другим адресам в городе, знает, что первое заведение открылось пять с половиной лет назад, а самое новое – этим летом. Он знает, что заведение названо в честь правнука канадского владельца парков, что входной билет на ребенка старше двух лет стоит 179 крон, а детей младше двух пускают бесплатно при условии, что ты состоишь в их детском клубе, в котором нет членских взносов.

Чтобы стать членом клуба, нужно просто предъявить удостоверение личности и предоставить свои личные данные и адрес электронной почты. А еще он знает, что они уже четверть часа как открыты. И все это он вычитал на их сайте перед выездом, пока разрабатывал маршрут и набивал детскую сумку баночками с едой и бутылочками, сменной одеждой для детей и для себя, пополнял походный запас памперсов, влажных салфеток и клал в тот же пакет специальную складную подстилку, при наличии которой можно менять памперсы практически везде. Только за прошедший месяц он успел поменять памперсы на полу в библиотеке, на пассажирском месте на переднем сиденье автомобиля, на крыше деревянного домика на детской площадке, на лестнице одного дома в Шеррторпе[17], где снимал квартиру его приятель, когда приятель задержался, хотя должен был уже быть дома.

– Ну чего они не приходят? – спрашивает старшая, которой четыре.

– Не знаю, – отвечает папа.

– Они все умерли? – уточняет старшая.

– Надеюсь, нет, – отвечает папа.

– А вот у Лео бабушка умерла, – говорит старшая и замолкает.

Папа раздумывает, не позвонить ли еще раз. Но там ведь специально выделено, что нужно звонить один раз. Теперь он ждет, что они придут.

– А улитки не умирают, – продолжает старшая.

Подходят две мамочки или же мамочка с подружкой и маленьким ребенком. Они становятся позади папы. Смотрят на него. Папа пожимает плечами и кивает в сторону таблички. Одна из женщин протягивает руку и нажимает на звонок один раз, потом еще дважды.

Паренек, вышедший на звонок неторопливым шагом, не проявляет ни тени беспокойства, он приветствует их с улыбкой, вносит в компьютер папины личные данные, чтобы записать младшего в детский клуб, и рассказывает, что у них здесь двенадцать горок, девять лабиринтов с препятствиями, специальный бассейн с шариками для самых маленьких и совмещенная площадка для игры в футбол и баскетбол в самом дальнем конце справа. Папа порывается сказать, что это не он трезвонил столько раз, но все же не делает этого. Паренек за стойкой вручает ему чек и напоминает, чтобы папа не забыл банковскую карточку.

– Спасибо, что напомнили, – отвечает папа. – Вечно ее забываю.

Они заходят внутрь. Он убирает чек в бумажник. По дороге от кассы он удивляется, зачем сказал, что вечно забывает свою карточку, ведь у него собственная банковская карта с восемнадцати лет, и он не припомнит, чтобы хоть раз ее где-нибудь забыл.

В парке развлечений все выкрашено в сиреневый, желтый и красный, твердые поверхности обиты поролоном, пол мягкий, а вместо перегородок натянуты сетки, так что, когда старшая карабкается на верхний ярус игровой площадки, они не теряют друг друга из виду. Старшая взбирается по веревочной лестнице, прыгает с одного поролонового конуса на другой, раскачивается на лианах, съезжает вниз по желтой горке-трубе. Довольный младший сидит в бассейне с шариками. Он издает громкое мычание, к которому обычно прибегает, лишь когда видит, как кто-то ест мандарины, включает фонарик или набирает воды в ванну. Такое «Му» значит «Дай мне», «Хочу играть», «Об этой штуке я мечтал всю мою коротенькую жизнь».

Папа сидит на полу рядом с младшим. Папа поглощен происходящим на все сто процентов. Он наслаждается моментом. Он действительно целиком и полностью со своими детьми, здесь и сейчас. Потом он включает камеру, чтобы сделать несколько снимков и послать их жене. После этого смотрит, не пришел ли ответ от папы. Потом убирает телефон и снова погружается в происходящее. Потом опять достает телефон и просматривает заголовки утренних газет. Опять откладывает телефон. Потом просматривает выпуски с вечера.

Раздел культуры. Светскую хронику. Потом снова откладывает телефон. Потом проверяет Фейсбук, Инсту и Твиттер. Потом снова откладывает телефон. Он поглощен моментом. Он здесь и сейчас. И нигде больше. Старшая, которой четыре, берет два больших поролоновых кубика и пытается закинуть их вверх на горку.

Младший стучит одним шариком о другой. Папа тихонько вставляет в одно ухо наушник. На сцене Ричард

Прайор[18], он подшучивает над одним из зрителей, который пытается его заснять (you probably ain’t got no film in the muthafucka either[19]), шутит, что белые, вернувшись на свои места из туалета, застанут на них черных (oh dear[20]), звуками имитирует, как трахаются его карликовые обезьянки, потом озвучивает свою овчарку, которая утешает его, когда обезьянки помирают, а после утверждает, что в одиночку прошмальнулся по всему Перу. И хотя папа помнит все шутки наизусть, он сидит в бассейне с шариками и тихонько посмеивается про себя. Он чувствует себя хорошим папой. Во всяком случае в тысячу раз лучше, чем тот папа, который должен был быть здесь в десять и до сих пор не появился.

Да. Он молодец. Он со всем справляется. Хотя никто его этому не учил. И именно в этом месте и в эту минуту, с младшим, который пускает слюну и кидается шариками, со старшей, которая заталкивает кубики в желоб пустой горки, и с Прайором, который имитирует звук пробитой шины, рассказывая, как прострелил собственную машину в попытке помешать бывшей жене бросить его, папа чувствует себя по-настоящему счастливым. Вот ради таких мгновений я и держусь.

Когда они проснулись сегодня в пять утра, он взял детей на себя. Приготовил завтрак, поменял обкаканный памперс, напоил их серебряным чаем, любимым напитком его бабушки по материнской линии, который готовится из теплой воды, молока и меда. Правда, жена до смерти боится, что дети переедят сахара, поэтому рецепт сократился до теплой воды и молока, а из-за того, что жена вычитала о каких-то последних исследованиях, утверждающих, что обычное молоко может вызывать рак, утренний напиток детей теперь состоит из теплой водички с овсяным молоком. Подается напиток в рожках. Вообще-то дочь уже слишком взрослая для рожка, а сын слишком маленький для серебряного чая, но дочь хочет быть маленькой, а сын взрослым, так что оба начинают утро именно так. Когда встает жена, оба ребенка уже одеты, на столе приготовлен для нее стакан воды с лимоном, каша из плющеного пшена, он успел достать посуду из посудомойки и ему хочется думать, что сделал он все это, потому что он хороший человек и что его действия естественны и органичны. Но он никогда не делал ничего без напряжения и усилий. Всякий раз, когда он что-нибудь делает, он думает о том, как это воспримут другие, хвалит себя за то, что разгрузил посудомоечную машину и заглушает голоса, которые нашептывают ему, что он ненавидит такую жизнь, что существование его никогда не было настолько унылым и что ему хочется лишь одного: встать и уйти. Просто бросить все и исчезнуть.

Но сейчас он сидит в бассейне с шариками и чувствует, как его переполняет признательность. Он счастлив. Вот оно, золотое время. Он будет чертовски скучать по этим денькам, когда дети разъедутся кто куда. Хотя сейчас время застыло. Они пришли сюда в четверть одиннадцатого. Теперь на часах двадцать минут двенадцатого. Кидаем шарик. Берем шарик. Кидаем шарик. Берем шарик. Меняем подгузник. Вытираем слюни. Кидаем шарик. Берем шарик. Кидаем шарик. Берем шарик. Спасает только голос Прайора, который рассказывает, как он один раз случайно поджег себя, после чего наступило самое блаженное время в его жизни: он лежал в больнице и ничегошеньки не делал.

Старшая, которой четыре, трет себе между ног.

– Пора пописать, солнышко? – кричит папа.

– Нет, – кричит старшая ему в ответ.

Младший подползает к трем кривым зеркалам. Он видит свое отражение и улыбается, сверкая всеми своими четырьмя зубами, его светло-синяя рубашечка у горловины стала темно-синей от текущей слюны.

– Ты точно не хочешь пописать? – с прашивает папа у старшей.

– Точно, – отвечает она.

Папа продолжает сидеть в бассейне с шариками. Две мамочки или мамочка с подружкой проходят мимо вместе с дочкой. Папа склоняет голову чуть набок, так что наушник выпадает из уха. В уме он проводит мгновенную калькуляцию. Оценивает другого ребенка по отношению к своему, сравнивает их по степени умильности, развитости, по наличию зубок и виду шмоток. Он приходит к выводу, что девочка выигрывает в плане умильности, зато у его сына голова больше, а это свидетельствует о будущем интеллекте. Одета она помоднее и поизысканнее, но у его сына одежда не такая затасканная и более практичная. Улыбка у нее, может, и миленькая, зато у его сына шевелюра погуще. Она может протопать несколько шагов сама, но при этом ее шатает из стороны в сторону, его же сын мастерский ползун, а с ходунками его и вовсе не догонишь. В итоге, пожалуй, ничья. Почти ничья. Папа улыбается женщинам. Они отвечают ему улыбкой. Ему знаком этот взгляд. Они думают, что он хороший отец, потому что именно так ведут себя хорошие отцы: они встают пораньше, едут в парк развлечений, меняют обкаканные подгузники, подбирают с пола детальки Лего, Дупло и Плеймо, собирают раскиданные полицейские машинки и мотоциклы, силиконовые ладошки и мягкие игрушки, пустые картонки и детские кошельки, карточки из игры «Мемори» и кусочки пазлов, варежки и шапки, носки и дощечки от термомозаики. Они наклоняются к ребенку, сгибаясь в три погибели, встают на колени, не ругаются вслух, учат своих детей, что самое важное в жизни, важнее всего – это не сдаваться. Никогда, что бы ни случилось, не говорить: не получается. Невозможно. Возможно все, все в твоих силах, только никогда-никогда нельзя сдаваться. Поняла? Так повторяет папа раз за разом, обращаясь к старшей.

– Ну даааа, – тянет старшая с интонацией подростка.

– Я серьезно, – говорит папа и предлагает дочке помериться силами.

Они носятся по гостиной, и дочь вдруг оказывается в непростой ситуации: папа ловит ее в смертельно опасный щекотально-целовальный захват, целует и щекочет, еще целует и щекочет, младший смотрит сначала в изумлении, потом расплывается в улыбке, а схватка все не кончается.

– Сдавайся, – кричит папа.

– Хорошо, – кричит дочь в ответ.

– Нет! – кричит папа. – Никогда не сдавайся.

– Но ты же сам сказал, чтобы я сдавалась, – отвечает дочь.

– Когда я велю тебе сдаться, ты должна ответить… – отвечает папа. – Помнишь? Помнишь, что никогда нельзя делать?

Целовально-щекотальная схватка прерывается. Дочь задумывается.

– Помнишь, что я обычно говорю? – спрашивает папа.

– Я не сдамся… НИКОГДА, – кричит дочь.

– ВОТ ИМЕННО, – кричит папа, и схватка продолжается.

Младший глядит во все глаза, когда старшая вдруг становится сильной, как Халк, и валит папу на спину, она атакует его щекотальным маневром и требует, чтобы папа сдавался, а тот отвечает:

– Я никогда не сдаюсь!

Но это уже неважно, ведь дочка одержала победу, и папа говорит:

– Молодец, боролась до конца!

Дочь отвечает:

– Ты тоже.

А младший подползает к ним и обслюнявливает лица обоим.

Зал заполняется детьми. На горки выстраивается очередь. Прибывают группы детсадовцев. Няни с несколькими детьми. Семейства, в которых по семь детей. Старшая несется галопом, папа по голосу понимает, что уже слишком поздно.

– Папа-папа-папа!

– Счастье, что у нас с собой сменная одежка, – говорит папа, когда они выходят из туалета, поменяв штаны.

К тому времени персонал, привычный к таким вещам, без лишних вздохов уже вытер лужу.

– Как считаешь? – с прашивает папа и похлопывает дочь по плечу. – Это же такая удача, что у нас были с собой сменные штаны.

Он замолкает. Он понимает, что ждет оваций. Ему хочется, чтобы четырехлетняя дочь посмотрела на него и сказала:

– Ух ты! Папа, это же чудо, что ты не забыл взять с собой и трусы, и запасные штаны.

Но дочь гораздо больше занята тем, чтобы разобраться, как работает кран с сенсором. Она стоит у раковины, засовывает руку под кран, и струя начинает литься. Она делает это еще несколько раз подряд.

– Автоматический, – в восторге восклицает дочь. – Совсем автоматический!

Папа не упускает возможности поменять младшему подгузник. Тот совсем недавно понял, что можно сопротивляться родителям. Только положи его на спину, и он сразу же превращается в дзюдоиста с черным поясом, извивается ужом, как его ни схвати. Не успеешь снять с него подгузник и отвернуться на пару секунд, придерживая за животик, чтобы дотянуться до влажных салфеток, а его и след простыл, он уже сидит в бассейне с шариками, один отправился домой на метро или хотя бы просто вывернулся пропеллером и перевернулся на живот, уперся ножками в стену и попытался пикировать с пеленального столика. Но папа к такому привык. Он это уже проходил. Когда старшая была маленькой, папа был очень терпелив. Он старался объяснить ей, что надо лежать смирно, пока он не закончит.

На младшего папа сердится. Он прижимает его рукой, пропускает мимо ушей все вопли, натягивает ему на попу новый подгузник и требует, чтобы старшая прекратила плескаться в раковине.

* * *

Сегодня пятница, и дедушка, который папа, наконец-то увидится с внуками. Он предложил встретиться в их обычном месте, у верхнего входа в универмаг «Оленс Сити»[21], откуда сразу попадаешь в отдел парфюмерии. Они всегда тут встречались. Ведь именно здесь они когда-то, когда сыну было двенадцать, стояли и приводили себя в боевую готовность: в одной руке пустая коробка из-под бананов, в другой – дипломат. У сына такой же, как у отца, только чуть поменьше. Когда на улице начинали маячить полицейские в форме, папа с сыном перемещались подальше к центру Дроттнинггатан[22].

– Пора начинать шоу, – шептал папа сыну, а тот улыбался, потому что был так благодарен, что любимый папочка взял его с собой.

Нужно было действовать стремительно, чтобы не уступить свое место торговцу заводными собачками, которые с громким тявканьем делают сальто назад, или продавцу игрушечных человечков, которые переворачиваясь сползают вниз по стеклу, или парню, переодетому индусом, который торгует свистульками, их нужно класть под язык и дуть особым (очень мудреным) способом, тогда получается звук, похожий на птичий щебет. Единственным обладателем лицензии, которому не приходилось сбегать со своего места при виде полиции, был торговец сосисками, но он с ними не конкурировал, он даже свистел, чтобы предупредить торговцев, когда подъезжал автобус с полицейским нарядом, и тогда каждый из них кидался к разложенному на простынке барахлу, сгребал ее, превращая в мешок, и устремлялся ко входу в «Оленс». У кого товар был разложен на коробке из-под бананов, те быстренько отпинывали коробку куда подальше, застегивали сумку и уходили, насвистывая, в сторону Хёторгет. Продавец сосисок оставался стоять на месте, он подзывал к себе полицейских и спрашивал, не хотят ли они взглянуть на его лицензию, при том что все прекрасно знали, что он имеет полное право тут находиться. Вот тут и стояли папа с сыном по выходным, торговали всякой всячиной: часами, которые сами импортировали из-за границы, духами, которые назывались почти так же, что и те, что были выставлены по соседству в «Оленсе», кислотного цвета наклейками с вращающимися глазками, которые папа прикупил у Туннеля Вздохов. Когда приближалась школьная пора, они выставляли пеналы и ароматизированные стирательные резинки, к Пасхе в ход шли крошечные заводные цыплята нежных пастельных оттенков, и, хотя сам сын ни разу и словом не обмолвился, папа знал, что в свои двенадцать лет он получил от отца бесценный урок. Он усвоил, что ничто в жизни не дается даром, он овладел благородным ремеслом впаривать людям то, что им не нужно, научился уступать любителям поторговаться, натренировался меньше чем за две секунды отталкивать от себя коробку и защелкивать дипломат и выучил, что правила есть правила, но на некоторые правила можно закрыть глаза, и, не будь у него этого понимания, сын боялся бы мира не меньше, чем папина жена.

Но в этом году сын по какой-то причине не захотел встречаться в центре. Сын живет в южной части города и желает, чтобы папа сел на метро и проделал весь путь до какого-то там парка развлечений. Парка развлечений? Папа слишком устал и слишком болен, чтобы ходить во всякие парки развлечений. Он почти ослеп. Едва на ногах держится. А вход там наверняка платный. Но чего не сделаешь ради собственных детей? Дедушка собирается с последними силами, чтобы добраться до метро. Он делает пересадку на Лильехольмене и едет на юг в сторону Норсборга.

Шведское метро совсем не такое, как раньше. Раньше там повсюду встречались одни голубоглазые шведы.

Разве что какой-нибудь случайно затесавшийся грек ходил по вагонам и торговал революционными открытками или африканец предлагал кассеты с музыкой в стиле регги. Теперь метро выглядит как зоопарк, в который набрали людей со всего света. Пока поезд едет через Эрнсберг, он слышит, как рядом две тетки болтают на испанском, четверо подростков переговариваются на русском, двое парней беседуют на дари, а семейка туристов общается на датском. На станции Сетра в вагон входит нищий. Он в трениках, а на ногах ботинки, залепленные скотчем. На всех незанятых местах он раскладывает ламинированные карточки. Дедушка косится на фотографию на карточке. Ватага детей в разноцветной одежке сгрудилась перед домиком. Дверь домика выпилена из куска ДСП. Дети все босые. Они улыбаются в камеру. Слишком он молод, чтобы иметь столько детей. А женщина с младенцем на руках слишком красива, чтобы быть его женой. Нищий собирает карточки и обходит вагон с бумажным стаканчиком в руке. Дедушка смотрит в окно. Его на эту уловку не поймаешь. Он знает, что такие попрошайки входят в организованную преступную лигу. У себя там, в своих странах, они разъезжают на роскошных машинах. Дедушка слишком долго и упорно трудился, чтобы раздавать деньги направо и налево. Да и денег-то у него почти нет. А те, что есть, нужно приберечь на черный день.

Дедушка поднимается по эскалатору и выходит на площадь. Все, как раньше, да не так. Торговый центр отремонтировали. На площади торгуют какой-то пахлавой класса люкс. В две фруктовые палатки выстроилось по очереди одинаковой длины. Дедушка спрашивает, как пройти в парк развлечений. Никто не знает. В конце концов он звонит сыну, но так как денег на телефоне нет, ему приходится сначала зайти в киоск Pressbyrå и купить телефонную карточку с минутами, а потом еще и попросить продавца помочь ему активировать ее. Буковки и шифр слишком мелкие для его зрения.

– Ну и раритет, – в осклицает парень, когда дедушка вручает ему телефон.

– Я его от сына унаследовал, – отвечает дедушка.

Парень на кассе пытается разобраться, как отправить СМС с «Нокиа» десятилетней давности.

– У меня двое детей, – говорит дедушка. – Сын и дочь. Дочь многого добилась. Она у меня пиарщица. Живет в Васастане[23]. Все хочет мне новый телефон всучить, такой, с интернетом и программкой с погодой. Но я ей говорю, что мне и этого вполне хватает.

Парень на кассе кивает в ответ. Он теперь знает, как отправить сообщение. Он вбивает код, чтобы пополнить счет телефона.

– А сын у меня консультант по налогообложению, – продолжает дедушка.

Продавец снова кивает.

– Мы с ним отлично ладим.

– Повезло вам, – о ткликается продавец. – Д алеко не всем так везет. Ну вот, теперь должен работать. Удачи!

Дедушка выходит на площадь. Он набирает номер сына. Но кнопки такие крошечные, да еще солнце зашло за тучу, а экран глючит, так что ему приходится жать на них вслепую. В первый раз он набирает несуществующий номер. Потом делает вторую попытку. Сын откликается после третьего гудка. Он объясняет дедушке, как найти дорогу. Дедушка следует его инструкциям.

Уже с эскалатора он слышит взрывы хохота и криков. И зачем он на это согласился? Войдя в зал, он первым делом видит, как мальчик постарше сломя голову бежит от горки и тащит по-солдатски, на вытянутых руках, младшую сестренку, та рыдает во весь голос, через несколько шагов ее душераздирающие вопли тонут в спасительной какофонии прочих звуков. Не найти ему здесь сына. Но потом он вдруг видит его. Их взгляды встречаются. Они улыбаются друг другу.

Сын удивительно похож на мать. Такой же худющий, щеки такие же гладкие. Так же одет во все черное, и нос у него такой же тонкий, как у матери. Папа с сыном обнимаются. За полгода сын постарел на десять лет. Бледный как цемент, а мешки под глазами, которые у него имелись и раньше, теперь превратились в два здоровенных черных тюка. Но папа ничего не говорит. Он не хочет обидеть сына. Если он что и скажет, то ограничится шутливо-ласковым замечанием насчет его цветущего и отдохнувшего вида.

– Отдыхал в отеле «все включено»? – спрашивает папа.

Сын не отвечает на вопрос. Вместо этого он задает свой:

– Что случилось? Ты не мог найти дорогу? Ты проспал?

– О чем ты? – удивляется папа.

– Ты должен был быть здесь два часа назад, – говорит сын.

– Два часа туда, два часа сюда, – отвечает папа.

– Может быть, он заблудился, – раздается робкий голосок у правой ноги сына.

Дедушка смотрит вниз. Там стоит она. Его обожаемая внучка. Какая же она большая. Какая же она маленькая. Ей сейчас то ли три, то ли шесть. Она пугающе похожа на его дочку, которой больше нет. Такие же круглые щечки. Такой же пронзительный взгляд. Только одета иначе.

– Ах вот ты где! Ну здравствуй! – говорит дедушка.

– Здравствуй, – отвечает внучка, уткнувшись лицом папе в ногу.

– Какая ты стала большая…

– Мне четыре. А скоро будет пять.

– Знаешь, кто я? – спрашивает дедушка.

– Папи[24], – отвечает внучка.

– Правильно. Папи. Я папи.

– А ты привез мне подарок на день рождения?

Дедушка роется в карманах.

– Ох, нет. Наверное, потерял по дороге сюда. Но мы можем потом сходить и купить тебе подарок. Хочешь подарок? Будет тебе подарок. Будет тебе кукла. Лошадка. Самолетик. Все, что захочешь. Чего тебе хочется?

– Больше всего, наверное, футбольные гетры, – говорит внучка. – С защитными щитками.

– Получишь, – о твечает дедушка. – Б удут тебе гетры с десятью щитками.

Старшая глядит вверх на папу.

– Такие правда бывают или это выдумки?

– Выдумки, – говорит папа.

– Правда, – возражает дедушка.

Они садятся за столик. Дети обедают. Дедушка хочет просто кофе. С венской булочкой. Он голоден, но замечает, что сын раздражен, а он не хочет быть обузой.

– Какая к черту венская булочка, – возмущается сын. – У тебя диабет, пойми уже наконец. Тебе нужно следить за уровнем сахара. Венская булочка. Уму непостижимо. Ты что, не понимаешь, что будет, если уровень сахара у тебя в крови так и будет повышаться?

Сын выговаривает все это прямо перед детьми. Он говорит так громко, что мамы или старшие сестры, которые сидят за соседним столиком, тоже это слышат. Он разговаривает с собственным отцом как с малым ребенком. Но дедушка не сердится. И не грубит ему в ответ. Сын идет к кассе, чтобы сделать заказ.

– Ну он и бука, – говорит дедушка.

– Что у тебя с глазами? – спрашивает внучка.

Сын возвращается с двумя пластиковыми подносами, себе он купил лазанью, детям пиццу, папе бутерброд. С сыром. Даже не с яйцом или тресковой икрой. Дети принимаются за еду.

– Ешьте, – говорит сын. – Сиди ровно. Не раскачивайся на стуле. Не чавкай. Ешь вилкой. Салфетку используй. Еду на пол не бросай. Господи, вы можете просто спокойно поесть? Что вы вытворяете? Ешьте уже!

– Они же дети, – вступается дедушка.

– Вот поэтому и важно, чтобы они поели, – отвечает папа.

Дедушка улыбается. Он меняет тему. Он отпускает несколько шуток, чтобы разрядить обстановку за столом. Дедушкино обаяние никуда не делось. И ямочки на щеках тоже. Он точно знает, когда и какая интонация уместна, чтобы продать кому угодно и что угодно. Он может продать песок пляжу. Он может продать мороженое мороженщику. Он может продать ветер урагану. И когда обстановка за столом накаляется, у него найдутся остроты, которые любого рассмешат. А уж старшую и подавно. Она так хохочет, что кусочки пиццы разлетаются по столу. Только вот ее папа, похоже, совсем забыл, как люди смеются. У него даже уголок рта не дрогнул, когда дедушка взялся рассказывать старую добрую шутку про помидор, который переходил улицу и угодил под машину. Даже когда дедушка заменил помидор на морковку и морковный сок. И вообще не помогло, когда дедушка пошутил по поводу проходящего мимо папы с двумя детьми, что, мол, только евреи не покупают детям мороженое, когда те его так выпрашивают.

– Прошу тебя, – говорит сын. – Пожалуйста, не говори так.

– Как так? – удивляется дедушка. – Про евреев?

– Ты что, расист? Считаешь, что евреем быть хуже, чем кем-то другим?

Папа ест дальше свою лазанью. Дедушка пьет свой кофе.

– Можно я пойду поиграю? – с прашивает внучка.

Папа кивает.

– Сначала скажи спасибо за обед.

– Спасибо за обед, – говорит внучка.

– Пожалуйста.

Папа выжидательно смотрит на дедушку.

– Начнем с того, – говорит дедушка, – ч то бутерброд – это совсем не обед. И чего ты вообще хочешь? Чтобы я говорил спасибо собственному сыну за чашку кислого кофе и черствый бутерброд с сыром? А дальше что? Мне придется платить за то, что ты следишь за моей почтой, пока я в отъезде? Будешь мне счет выставлять за то, что заполняешь мои налоговые декларации? Деньги будешь брать за то, что бронируешь мне билеты на самолет?

Дедушка замолкает.

Он не может смириться со скупердяйством сына. Он хотел бы показать ему пример того, как ведет себя настоящий мужчина, а настоящий мужчина не угощает своего отца мерзким на вкус кофе и заплесневелым бутербродом с сыром и не ждет, что ему скажут за это спасибо. Тем более если он старший сын. Старший сын гордиться должен тем, что на нем лежит забота об отце. Сын спасибо должен сказать, что заполняет ему декларацию. Но нет, его сыну далеко до того, чтобы испытывать благодарность. Вместо этого он закидывает его вопросами. Он хочет знать, на что дедушка живет, хорошо ли ему в той другой стране, не нашел ли он себе кого, повлияла ли политическая обстановка на туризм и насколько безопаснее или, наоборот, уязвимее дедушка чувствует себя теперь, когда в той стране произошли такие большие изменения за такое короткое время.

Дедушка отвечает на все вопросы. По крайней мере, на часть из них. Но он не понимает, почему папе все это так интересно. А может, и понимает. Очень хорошо понимает. Папа хочет держать его на крючке, чтобы сдать властям, если понадобится. Хочет оценить масштаб наследства. Уже сейчас хочет спланировать, как бы выжать деньжат по максимуму, когда дедушка наконец помрет. Дедушка перестает отвечать на вопросы. Они сидят молча.

– Ты тут надолго? – спрашивает папа.

– В пятницу уезжаю, – отвечает дедушка.

– Пропустишь, значит, ее день рождения, – говорит папа и качает головой.

– Не хочу мешать, – отвечает дедушка.

– Десять дней, – бормочет папа.

– Это, по-твоему, слишком много или мало? – уточняет дедушка. – Ты же сам мне билет заказывал.

Папа ничего не отвечает. Вместо этого он говорит:

– Тебе удобно в конторе?

– Раковина в ванной засорилась, – отвечает дедушка.

– Знаю, – говорит папа. – Там вантуз в шкафчике на кухне.

– Хорошо, – отвечает дедушка.

– А как там питомцы поживают? – спрашивает папа.

– Тараканы? – уточняет дедушка. – Тараканы забавные. С ними не так одиноко.

– Они разносят заразу, – говорит папа. – Могут заползти в ухо и отложить там яйца, пока человек спит.

– Глупости, – отвечает дедушка. – Тараканы водятся повсюду, во всем мире. Но только здесь с ними не могут смириться. А ведь они не опасны.

– Ты же не привез на этот раз никакой еды, правда? – спрашивает папа.

Дедушка не отвечает. Папа довольно долго молчит, уставившись в стол, а потом произносит:

– Нам надо поговорить.

* * *

Сын, который стал папой, как раз выходит из туалета в парке развлечений, когда начинает вибрировать телефон. Звонит дедушка его детей. Голос у него раздраженный. Папа стоит на продуваемой ветрами площади, он не знает, как их найти, указателей тут нет, идет дождь, повсюду мерзкие попрошайки, к тому же в метро шныряли контролеры, так что ему дважды пришлось сойти, в первый раз, потому что контролеры вошли в его вагон, а во второй, потому что он увидел людей, которые выглядели как контролеры, одетые в обычную одежду, а у него не было никакого желания рискнуть и остаться в вагоне. Сын вздыхает и объясняет, как пройти в парк. Он говорит своим самым спокойным, самым наставительным тоном.

– Если ты на площади и позади у тебя станция метро, войди в торговый центр с левого входа. Пройди сквозь крутящиеся двери. Мимо «Хемтекса», «Форекса», «Джей-Си» и фирмы, которая торгует косметикой со стенда посреди галереи. Затем поверни налево к парковке и спустись вниз на эскалаторе. Если увидишь вход в «Клас Олсон», развернись и пройди назад.

– Ладно, – говорит дедушка и кладет трубку.

Через двадцать минут папа входит в парк развлечений. Идет он, наклонившись вперед, словно движется против порывистого ветра. Щурится так, будто в зале идет дождь. Он прихрамывает. Он проходит прямо внутрь, не позвонив в звоночек на стойке, не заплатив за вход, не взглянув на таблички, гласящие, что здесь нужно снимать обувь. Он находит глазами сына и улыбается. Борода у него с проседью. Зубы желтые. Свитер белый, но с виду такой же замызганный, как внутренняя сторона воротничка рубашки.

– Ну и погодка, чтоб ее, – говорит папа и трясет головой.

Они обнимаются. Дедушка здоровается с внуками. Садится за стол и говорит, что хочет кофе и желательно что-нибудь сладкое к кофе, венскую булочку или шоколадное печенье. Сын приносит детский стул для младшего, которому годик, и идет к кассе. Когда он возвращается с едой, дедушка играет с младшим. Он свернул в комок салфетку и зажал ее в руке, крутит руками, перекрещивает их, а потом предлагает младшему выбрать правильную руку. Младший выбирает руку, методично, раз за разом, вид у него в меру увлеченный, как будто он уже успел понять, что иногда приходится заниматься не самыми захватывающими вещами, чтобы сделать приятное старшим родственникам.

– Можно я пойду поиграю? – с прашивает старшая.

– Как только все съешь, – говорит папа. – Я купил вам пиццу.

Папа говорит это, делая особое ударение на слове «я», чтобы дети поняли, что дедушка ко всему этому не имел никакого отношения.

– Я не хочу есть, – возражает старшая.

– Разумеется, хочешь, – отвечает папа.

– Я не люблю пиццу, – говорит она.

– Конечно, любишь, – отвечает папа и начинает нарезать пиццу на мелкие кусочки.

– Я хотела съесть ее как бутерброд, – говорит она.

– Так нельзя, – отвечает папа.

– Ты с ней слишком строг, – произносит дедушка. – Где моя венская булочка?

– Я купил вместо нее бутерброд.

– Я не люблю бутерброды, – капризно отвечает дедушка.

– Ты не любишь бутерброды? – удивленно спрашивает старшая, которой четыре.

– Я больше люблю венские булочки, – отвечает дедушка.

– Я тоже, – говорит старшая.

Младший уже съел половину своей пиццы. Папа ест лазанью. Дедушка пьет кофе и ест бутерброд. Все молчат. Папа пытается завести разговор. На все вопросы дедушка отвечает односложно. Папа делает еще одну попытку. Дедушка перестает отвечать. Впечатление, словно кидаешь слова в сливное отверстие. Как будто задаешь вопросы парковочному автомату. Они сидят молча. Двое детей сталкиваются друг с другом у батутов и начинают рыдать, родители кидаются к ним из разных концов зала. Младший доел свою порцию. Он допивает воду из бутылочки. Старшая тоже закончила есть. Она убегает на площадку для игры в баскетбол и футбол.

– Почему она одета как мальчик? – спрашивает дедушка.

– Она любит футболки с номерами, – отвечает папа.

Они сидят молча. Дедушка откашливается. Папа отпивает глоток воды.

– Ты захватил банковские бумаги? – спрашивает дедушка.

– Нет, – отвечает папа.

– Они мне нужны, – говорит дедушка.

– Знаю, я все сделаю, – говорит папа.

– Мне нужен массаж, надо ноги привести в порядок, – говорит дедушка.

– Хорошо, – отвечает папа. – Посоветуйся с семейным врачом. Я записал тебя на понедельник на 9:15. Запомнишь? В 9:15 в понедельник.

Дедушка вынимает из внутреннего кармана клочок бумаги. Это сложенный вдвое конверт. Он записал на нем подряд десять чисел. После даты, отмечающей понедельник, он пишет время посещения врача.

– А еженедельника у тебя нет? – с прашивает папа.

– Не нужны мне еженедельники, – говорит дедушка. – Э то все выдумки воротил бумажной промышленности, чтобы нажиться побольше.

– Когда ты уезжаешь? – спрашивает папа.

– В пятницу.

– Значит, пропустишь ее день рождения, – говорит папа.

– Взросление не повод для праздника, – отвечает дедушка.

– Так больше не может продолжаться, – говорит папа.

– Что? – спрашивает дедушка.

– Вот это. Это все. Что ты живешь у меня. Что я во всем тебе помогаю.

– Я ведь не у тебя живу, – возражает дедушка. – Я у тебя в конторе живу.

– Вот именно. Именно так и не может больше продолжаться, – отвечает папа.

– Да я ведь бываю тут всего два раза в год.

– Два раза в год, каждый раз по две недели, итого я месяц не могу работать, – говорит папа.

– Но ты же с детьми дома сидишь, – уточняет дедушка.

– Сейчас сижу, – отвечает папа, – а через полгода уже не буду.

Дедушка смотрит на сына во все глаза.

– Перед отъездом верни мне, пожалуйста, ключи, – говорит папа.

– Но где же мне жить тогда? – удивляется дедушка. – У вас дома?

– Нам будет тесно, – отвечает папа. – И вообще не думаю, что кто-то из нас такое вынесет.

– Мне что, в гостинице жить? Хочешь, чтобы твой родной отец жил в гостинице? Ты этого хочешь? Чтобы я платил за гостиницу, чтобы встречаться с собственными внуками? На улицу меня хочешь вышвырнуть, как старого пса?

– Говори тише, – отвечает папа.

– Не указывай, как мне говорить, – грохочет дедушка и хлопает ладонью по столу.

Младший хохочет. Старшая подбегает с встревоженным видом.

– Вы что, ссоритесь? – спрашивает она.

– Мы потом еще с тобой об этом поговорим, – произносит папа.

– Когда потом? – спрашивает дедушка.

– Не при детях, – отвечает папа.

* * *

Вечером пятницы, когда весь город воняет, дочь, которая сестра, которая мама, возвращается домой с работы. От лифтов несет изолентой. От эскалаторов – жженой резиной. Вагоны в метро пропахли прогорклой картошкой фри. За полчаса ей приходится дважды искать туалет. Ее переполняет радость. Гордость. Сила.

Грусть. И одолевает такой депресняк. Но в то же время ее прямо-таки распирает от энергии. В метро она засыпает и проезжает свою станцию. После пробуждения ей ужасно хочется съесть кусочек чизкейка. Ни о чем другом она даже думать не может. Чизкейк, где в этом чертовом городе найти чизкейк? Она заходит в кафе и спрашивает там.

– Могу предложить вам морковный торт, – отвечает бородатый парень за стойкой.

– Я просила чизкейк, – шипит сестра.

– Ну ладно, – отвечает он.

– Простите, я просто немного вымоталась, – произносит она. – И мне ужасно хочется чизкейка.

Поиски продолжаются. Она заходит в булочную. В магазин здорового питания. Наконец в продуктовом ей попадается чизкейк, порционные куски завернуты в пленку, и вид у них слегка засушенный, но она все равно покупает сразу два, съедает их на весу, зажав в руке на манер бутерброда. И плевать, что люди смотрят. Пусть смотрят, сколько им влезет. Она направляется домой. Звонит мобильный.

– Ну наконец-то, – произносит папа, когда она снимает трубку.

– Вообще-то это я до тебя дозвониться не могла, – говорит она.

– Как я рад слышать твой голос, – отвечает он. – Мы увидимся? Перекусим вместе? Поужинаем? Я могу в любое время, но пойму, если ты занята.

– Успокойся, папа, – отвечает она. – У тебя что-то случилось?

– Нет-нет, – говорит папа. – Я просто хочу встретиться с моей несравненной дочерью.

– Конечно, мы увидимся, – отвечает она и смотрит в свой ежедневник. – Следующая неделя у меня вся занята, но, может, завтра в обед?

– А какой завтра день? – спрашивает папа.

– Суббота, – отвечает она. – Увидимся в центре, где-нибудь в полдвенадцатого?

– Мне большего для счастья и не надо, – говорит папа. – До встречи, мой любимый космический ангелочек.

Оба вешают трубку. Она продолжает путь домой. Нет, внутри нее не человек. И не зародыш. Это лишь несколько клеток, которые начали делиться и делились до тех пор, пока не получился миллиметровый шарик из клеток и пока он не прилепился к слизистой внутри ее матки. У него еще нет ни кожи, ни нервной системы, ни ушей, ни глаз. Нет мускулатуры, скелета, почек, сердца. Нет кишок, пищеварительной системы, легких, мочевого пузыря, пола, личности, имени. Еще очень нескоро случится первый вздох, первый шаг, упрямство двухлетнего и трехлетнего возраста, а о сложном возрасте четырехлеток и думать пока нечего. Еще нет никаких заявлений, полицейских допросов, адвокатских исков, прошений и обжалований, апелляций, совместной опеки с передачей ребенка друг другу в общественных местах, нет новых повесток в суд, встреч с новым куратором, который понятия не имеет обо всем, что происходило в последние пять лет, нет споров о том, кому из родителей достанутся какие выходные, когда нужно будет передавать ребенка, кто получит ребенка на Рождество, а кто на окончание учебного года, сколько часов будет у мамы, а сколько у папы, нет новых инспекций в связи с опекой, нет посменного проживания, независимых экспертов, приглашенных, чтобы оценить, насколько серьезный вред причиняет ребенку длительный конфликт между родителями, нет окончательного заключения с рекомендациями о том, что тот родитель, который больше преуспел в создании положительного образа другого родителя, должен стать ответственным опекуном. Вот что она натворила. Настолько преуспела, что сын не захотел вернуться домой и теперь она одна. Впрочем, нет, не одна. Есть тот, кто стал ее парнем. А в утробе сидит маленький росток, который превратился в эмбрион и чье сердечко в форме трубочки только что забилось у нее внутри.

* * *

Дедушка, который папа, выходит из метро и пересекает площадь. Кафе, продуктовый, ресторан с грилем на углях, индийский ресторан, две парикмахерские, магазин, где продают фигурки и прочую ерунду для настольных игр, ателье и две пиццерии. Дедушка в жизни бы не додумался пойти в индийский ресторан. И пусть себе сын говорит, что еда у них вкусная. Он не передумает, даже если узнает, что там низкие цены. Дедушка индусам не доверяет. Индусы что угодно могут положить в свою еду. Может, в меню и написано «курица», но почем ты знаешь, нет ли в этом блюде собачатины.

И в гриль на углях он тоже не пойдет. Хозяева там курды, а доверять курдам – это все равно что доверять албанцам. Только еще хуже. Дедушка выбирает между пиццерией под зеленой вывеской, где пицца дороже, а за салат надо платить отдельно, и пиццерией под синей вывеской, где работает всего два человека, а посетители больше пьют, чем едят. Сегодня он остановил выбор на пиццерии под синей вывеской. Он почти всегда выбирает пиццерию под синей вывеской. Электрик, у которого гараж находится дальше, по этой же улице, кивает ему в знак приветствия. С дедушкой здоровается мужик, который в любое время года ходит в солнечных очках, сдвинутых на лоб, наверное, чтобы скрыть морщины или слишком высокую линию волос. Из туалета, который расположен за кухней, выходит Фрида. В руке у нее потрепанная сумочка, а смех такой громкий, что сразу ясно: когда-то она была гораздо красивее, чем теперь.

– Как ты посвежел, – говорит она (как обычно).

– Преимущество заграничной жизни, – отвечает он (как обычно).

Дедушка делает свой обычный заказ и присаживается за свой обычный столик. За другими столиками сидят люди, которых дедушка знает, но не встречается с ними взглядом, да и они, впрочем, избегают смотреть на него. У одного парня на шее татуировка, другой ходит в кожаной куртке с вышитой надписью.

Парень за прилавком интересуется, не хочет ли дедушка пива, пока заказ готовится. Дедушка отказывается.

Он-то знает, что это пиво не бесплатное. Парень говорит с такой интонацией, как будто угостить хочет, но папа уже как-то попался на эту удочку и во второй раз не собирается. Когда пицца готова, он берет пышущую жаром квадратную коробку. Фрида придерживает ему дверь.

– До завтра, – говорит парень за прилавком.

На лестнице перед квартирой он ставит коробку с пиццей на пол, чтобы достать связку ключей. Он взвешивает ключи в руке. Это его ключи. Он заплатил, чтобы ему сделали дубликат. Старые потерялись, и сын не пожелал делать ему новые. Просто дал свои и велел ехать к слесарю.

– А где найти слесаря?

– Да везде, – ответил сын.

– А ты не можешь это сделать? – с просил дедушка.

– С чего бы? – ответил сын.

– Я так устал, – сказал дедушка. – Сил нет.

– Папа, – оборвал его сын, – у меня три балансовых отчета, которые нужно закончить на этой неделе. Мне нужно найти мастеров, которые отремонтируют нам квартиру. Жена уезжает на конференцию. Эта неделя у меня перегружена. И я буду признателен, если ты сходишь к слесарю и разберешься со всем сам. Сможешь?

Дедушка кивнул. Он нашел слесаря. Сделал дубликат ключей. А раз он сам за них заплатил, то и ключи его. И никакой сын не может заявиться спустя несколько лет и потребовать их назад.

Папа берет ножницы и разрезает пиццу, сидя перед телевизором. Он пытается сконцентрироваться на том, что происходит на экране в пятничном английском детективе. Все герои похожи друг на друга. Полицейские похожи на воров. Все время идет дождь. Все в плащах и лица у всех озабоченные. Мысли его постоянно возвращаются к сыну и их сегодняшнему разговору. Сын. Выглядит-то он как сын, а на деле настоящая змея. Как же ему хватило наглости велеть любимому папочке валить ко всем чертям, да еще в присутствии детей? Как он стал таким бесчувственным? Когда успел превратиться в робота, для которого карьера и деньги важнее отца родного? Уму непостижимо. Сын его позорит. Недосын. Бессовестный, ему-то в жизни ни за что бороться не приходилось. Жалкий бездарь, который во всех своих неудачах винит других. Всю свою жизнь он смотрел на мир сквозь линзу, которая позволяла ему поверить, что все плохое, что с ним приключается, зависит от чего-то вне его власти. Когда сын был ребенком, это был расизм. Его не взяли на практику[25]в «Виво»[26].

– «Виво» – расисты, – сказал сын.

Он получал «отлично» по всем предметам, кроме музыки.

– Учитель музыки – расист, – сказал сын.

Во время баскетбольного матча он получил пятый фол за то, что двинул центровому локтем в висок.

– Судья – расист, – сказал сын.

Тем же вечером, когда сын собрался пойти с друзьями в кино под открытым небом на Юргордене, погода испортилась.

– Ну и расистская погодка, – сказал папа.

– Очень смешно, – о тветил сын, который, будучи самым светлокожим игроком в команде, был чемпионом по причислению себя к униженным и дискриминированным.

В старшей школе он открыл для себя музыку. Он круглые сутки проводил в наушниках. Как-то папа запрятал наушники, чтобы посмотреть, долго ли сын будет их искать. Полчаса сын ходил кругами по квартире.

– Иди в школу без наушников, – сказал папа.

– Не могу, – ответил сын.

– Почему? – поинтересовался папа.

– Не знаю, – признался сын. – Так нельзя. Они мне нужны.

Вместе с парой друзей из баскетбольной команды они начали заниматься музыкой в молодежном центре. Беда в том, что это была никакая не музыка, а сплошная барабанная дробь да трепотня. Иногда они заимствовали мелодии с папиных пластинок, а иногда играли песни, которые были инструментальной версией других песен. Никакого творчества, никакой мелодики, никаких рефренов, одна матерщина, сирены и тексты о том, что нельзя изменять самим себе, нельзя попсеть, нужно всегда оставаться андерграундом, потому что сын был убежден, что все мировое зло исходит от больших коммерческих звукозаписывающих компаний.

Потом был развод. Папа стал редко общаться с детьми. Потом они совсем не общались. Сын сошелся с веснушчатой девицей, которая просветила его насчет феминизма, и, когда папа с сыном вновь стали видеться, вдруг оказалось, что все зло в мире – от власти мужчин. Это мужчины виноваты в том, что существует жесткое порно с насилием, групповые изнасилования, реклама, эксплуатирующая женскую красоту, туфли на шпильках и дамские велосипеды.

– Но ведь мир, он такой непостижимый, – говорил папа. – В о всяком случае ваш мир. Потому что вы понятия не имеете о том, какой он на самом деле. Вы никогда не прятались под журнальным столиком, когда служба безопасности ломилась к вам в дом. И ваш дядя никогда не сжигал себя в тюрьме. Вы никогда не испытывали настоящего голода, настоящей тревоги, настоящего страха.

– Ты-то что об этом знаешь? – отвечал сын.

Папа переехал за границу, а сыну досталась папина квартира, он даже отступные за нее не платил. Единственное, о чем попросил отец, – чтобы сын следил за его почтой. И чтобы у папы было где жить во время наездов домой. Сын изучал экономику в престижном вузе. Его сокурсники переехали за границу, они стали консультантами по менеджменту в Лондоне, открыли интернет-фирмы в Берлине. Сын предпочел специализироваться в бухучете, потому что это просто и надежно. Он нашел себе контору, в этом ему помогли два знакомых философа, которые владели своим издательством и книжным магазином. Один философ примыкал в семидесятые к левому движению, а другого задержали в дни волнений в Гётеборге[27]и посадили на несколько месяцев то ли за попытку подстрекательства к беспорядкам, то ли за оскорбление действием стража порядка, а может, полицейской лошади, папа точно не знал, но только несколько лет подряд склад с их книгами располагался через стенку от конторы сына, и все это время не расизм и не звукозаписывающие компании и не власть мужчин порождали зло, на их место пришел капитализм с заглавной буквы К, так теперь утверждал сын.

– Да ведь ты сам экономист, – у дивлялся папа, качая головой.

– Экономист поневоле, – отвечал сын.

У моего сына в мозгу может уместиться не больше одной мысли, думал папа, который теперь стал дедушкой. Во всем всегда виноват кто-то другой, и чаще всего виноватым оказывается папа. Дедушка сидит перед экраном телевизора. Он съел два из «Четырех сезонов» пиццы. Остаток года сгодится на завтрашний обед. Он встает и относит коробку с пиццей на кухню. По пути случайно сшибает кипу книг, выставленную в коридоре. Он так и оставляет их лежать на полу. Это же не он виноват, что сын так завалил контору хламом, что тут и продохнуть нечем.

* * *

Жена, которая мама, которая профсоюзная юристка, мелкими перебежками торопится к станции метро, чтобы не опоздать в очередной раз домой к началу смехотворно раннего ужина. Рабочий день уже кончился, а она все продолжает работать, просматривает решение суда по трудовым спорам, согласно которому портовая компания должна выплатить ущерб за нарушение коллективного трудового договора, потом читает записи коллеги к запланированному на следующей неделе мирному урегулированию спора с управлением полиции. Трое полицейских подали иск против работодателя из-за запрета заниматься частным предпринимательством: взрывотехник хочет давать уроки безопасного и экономичного автовождения, оперативник – предлагать услуги фото- и видеосъемки полей для гольфа с дрона, следователь из службы по противодействию домашнему насилию – проводить лекции для школьников про безопасность в интернете. По мнению управления полиции, побочная занятость сотрудников может негативно сказаться на доверии граждан к полиции. Профсоюз через своего законного представителя утверждает обратное. А законный представитель профсоюза полиции – э то она. Ее имя указано на сайте. У нее есть собственные визитки. Собственная телефонная линия. Секретарь, который точно знает, какой кофе ей подать до ланча (двойной американо со вспененным овсяным молоком), какой травяной чай после ланча (ромашковый) и какие ей нужны конфеты, если она работает допоздна (упаковка со смесью фруктовых желейных и лакричных). Коллеги старше ее по возрасту обращаются к ней за советом, а начальник не раз во время пятничных совещаний отмечал ее заслуги. Зарплата у нее в шесть раз выше маминой пенсии. И все-таки бывают моменты, когда ей не верится, что все это правда. Что это происходит на самом деле. Когда она еще только начинала работать, то иногда заходила на страницу профсоюза в интернете, чтобы увидеть собственное имя в списке имен сотрудников. Вот секретари. Охранник. Административный персонал. А в разделе «юристы» жирным шрифтом вписаны ее имя и фамилия.

До нее никто в семье не имел высшего образования. Ее родители ценой колоссальных усилий проторили себе дорогу сюда, они оставили родные страны, их свозили сюда автобусами, потому что местным фабрикам не хватало рабочих рук, папа работал на «Вольво», а потом и мама получила место на той же фабрике, почти с такой же зарплатой. Они проработали там до самой пенсии, и ни у одного из них даже мысли не возникало, что можно водить какую-то другую машину, кроме «Вольво». Когда дочь закончила школу, родители повели ее в ресторан, на всех официантах были фирменные кители, на столах стояли цветы и лежали сливочно-белые скатерти. Мама надела то же платье, что надевала на конфирмацию дочери. Папа сообщил официанту, что сегодня у его дочки день рождения, и это было не так уж далеко от истины: день рождения отмечали всего месяц назад. Когда официант вошел с десертом-мороженым, утыканным свечками, папа жестом подозвал его и уточнил, входит ли мороженое в стоимость или нужно доплатить, прежде чем дочь задует свечи.

– Теперь ты взрослая, – с казал папа, с трудом сдерживая слезы.

– Теперь ты вольна делать со своей жизнью все, что только пожелаешь, – добавила мама.

– Я подумываю отдохнуть годик, – ответила она.

Мама хмыкнула.

Папа сказал:

– Что, тоже на наркотики сядешь?

– Ты можешь сама выбрать, на кого хочешь учиться, – уточнила мама.

– На врача или на инженера, – добавил папа. – Выбор за тобой.

Дочь, которая тогда еще не была мамой, выбрала юриспруденцию. Она переселилась в студенческую общагу в Стокгольме. Четыре с половиной года она посвятила полной смене гардероба. Она стала использовать в четыре раза меньше косметики. Выкинула всю одежду с броскими логотипами. Непрерывной дрессурой избавила свой язык от диалекта и ругательств.

Спортивные штаны, кроссовки и худи оставила только для тренировок. Купила в секонд-хенде черные туфли и коричневое пальто и стала тусить на вечеринках в разных общагах, где публика хлестала вино из больших картонных упаковок, рассуждая о структурах и парадигмах, культурных полях и контекстах. Она спала с аспирантом-лингвистом. Полгода встречалась со студентом, занимавшимся гендерными исследованиями и устраивавшим модные вечеринки в клубах. У нее были открытые отношения с девчонкой, которая изучала дизайн и танцевала в бурлеск-шоу. Год и семь месяцев она провела с парнем, который занимался системологией. Все ее партнеры были разные и в то же время одинаковые. Их родители были похожи. Носили одинаковые имена. И были из одних и тех же пригородов. Все обожали барбекю. Летом они слушали по радио канал P1[28]. В разговорах упоминали массу фильмов, книжных трилогий, актеров, ночных клубов, спортсменов и певцов, о которых она в жизни не слыхала. Чаще всего она просто кивала с улыбкой, потому что любые ее попытки признать, что она, кажется, не в курсе, кто такие Андерс Яррид[29], Свен Дельбланк[30]или Майгулль Аксельссон[31], Twostep Circle или объединение «САГ-группен»[32], окружающие встречали недоуменным взглядом. Даже сострадательным. Они уверяли ее, что не знать о них вполне в порядке вещей, но произносили это таким тоном, будто она призналась, что всегда считала Суринам наименованием блюда, а ЭКГ названием телеканала.

Когда родители приехали в Стокгольм навестить ее, она прошлась с ними по всему коридору своей общаги и представила каждому, кто уже проснулся. Она не очень-то понимала, зачем это делает. Может, хотела показать друзьям и родителям, какой долгий путь успела проделать. Друзья сказали, что родители у нее очень милые, такие естественные, и как же здорово, что они с ними наконец познакомились. Родители заметили, что ее друзьям стоило бы уделять побольше времени уборке комнат, а также стрижке и бритью, и поменьше пребывать в состоянии похмелья.

После защиты диплома она получила работу в самом крупном адвокатском бюро Швеции, которое специализировалось на вопросах трудового права. Она так и не смогла понять, что подразумевали коллеги, предупреждая ее о чрезмерной рабочей нагрузке. У нее никогда прежде не было работы, которая заряжала бы ее энергией, скорее наоборот. Очень скоро она перестала подстраиваться. Оставаясь сверхурочно, она переодевалась в удобную одежду: спортивные штаны, худи и шлепанцы. Включала на полную мощность хип-хоп, чтобы сконцентрироваться перед важными переговорами. Чем больше она оставалась собой, тем проще ей было говорить с неюристами, с простыми людьми, которых заставляли работать по четырнадцать часов в день на ресторанной кухне без вентиляции или которых заманили из Камбоджи работой на лесозаготовках, а вместо этого заставили собирать ягоды, жить в хибарах и лишили обещанной зарплаты. Она словно была создана для этой работы. Единственная проблема состояла в том, что по сравнению с работой все остальное казалось ей пресным и незначительным.

В пять часов девять минут она выходит из лифта и поворачивает ключ во входной двери. Переступает через кучу наваленной при входе обуви, вешает пальто на вешалку, где висит еще одно, закидывает шарфик на и без того забитую полочку для головных уборов, оборачивается и протягивает руки к детям, которые несутся к ней из гостиной.

– Мама, – к ричит старшая и с разбегу влетает к ней в объятия.

– Мууу, – к ричит младший, пытаясь вскарабкаться по маминым ногам.

– Здравствуй, милая, – с лышится из кухни. – Н а красной линии были пробки?

Она не реагирует. Она не позволит вечеру пятницы закончиться скандалом. Ничего необычного в том, что он ищет ссоры. Он же весь день провел один на один с детьми. Не мог излить на них свое раздражение, вот и отыгрывается на ней. Хотя разве она поступала так, когда сидела с детьми? Неужели она вела себя как ребенок или все-таки как взрослый? Она перестает думать об этом и мысленно переключается на другое. Берет детей на руки и тащится с ними на кухню. Старшая пытается спихнуть младшего, младший пытается стукнуть старшую пластиковой кружкой по лицу.

– Давайте-ка посмотрим, что ваш чудесный папа приготовил сегодня вкусненького, – говорит мама.

– Колбасный бефстроганов, – отвечает папа. – Только с халлуми вместо колбасы.

Она усаживает детей на стульчики и отодвигает их друг от друга, чтобы избежать потасовки.

Вся плита заляпана чем-то красным. Кухонная столешница уставлена разделочными досками, перепачканными кастрюлями, пустыми консервными банками и не проглаженными еще дощечками с узором из термомозаики.

– Привет, любимый, – говорит она.

– Привет, – отвечает он.

Они целуют друг друга. Кратким поцелуем, едва скользнув по губам. Пенсионерским поцелуем. Поцелуем, каким обмениваются в лагере для юных христиан. Когда же они перестали целоваться по-настоящему, размышляет про себя жена, направляясь к мойке, чтобы смыть с рук всех бацилл из общественного транспорта.

Они стойко выдерживают ужин. Потом укладывание. Мама выходит из спальни и смотрит на часы. Впереди у них два часа. За это время можно выпить чаю, посмотреть кино, позаниматься сексом, сделать друг другу массаж, причем проделать все это одновременно. А вот ссориться ей совсем не хочется. Но когда она возвращается на кухню, он уже не в духе. Она это сразу замечает. Он чуть резче обычного открывает и закрывает дверцы шкафчиков. С демонстративным вздохом меняет мусорный пакет под раковиной.

– Ты чай будешь? – с прашивает он тоном, в котором читается, какая это великая жертва с его стороны протянуть руку и включить чайник.

Что ж она сделала-то, чтобы заслужить такое? Слишком долго укладывала младшего? Задержалась в туалете? Забыла выкинуть пакет из-под молока? Случайно изменила ему с Себастианом с работы и сама не заметила?

– С удовольствием, – отвечает она.

– Какой? – спрашивает он.

Вот опять. Дело не в словах. Дело в том, как он их произносит. Этот его тон. Как будто он уже задавал ей этот вопрос сотни раз, а она каждый раз отвечала: «Да насрать мне, идиот несчастный».

– Ромашковый, – отвечает она.

Не говоря ни слова, он достает две чашки и два чайных пакетика.

– Ты сердишься? – спрашивает она и сама ненавидит себя за этот вопрос, потому что ведь дала зарок не взваливать на себя эмоциональную ответственность за этого идиота несчастного. Он сам должен справляться со своим негативом. Не она. Но сказанного не воротишь и теперь у него есть отличная возможность потянуть с ответом, постоять, подумать и выдавить из себя:

– Вовсе нет. Просто устал немного. Был длинный день.

Она знает, что теперь ее черед задать ему вопрос. Она должна спросить, тяжело ли было сидеть дома с детьми. Но она совершенно не хочет его об этом спрашивать. Она провела с дочерью почти весь родительский отпуск. А теперь целыми днями на работе. Она ничего плохого не сделала. Она не задает вопрос, но он все равно начинает рассказывать. Про поездку на машине в парк развлечений, про то, как младший обкакался в автокресле, а старшая помогла найти урну на парковке. Про персонал, который не сразу им открыл, про горку, с которой они скатились втроем. Он не торопится, его рассказ длится пять, а то и десять минут. И как это обычно бывает, он старается доказать ей, какой он чудесный папа. Надо, чтобы она ему аплодировала, но у нее уже руки устали. Он рассказывает, как потом они купили фруктов на площади, а после этого им нужно было заправиться, и в этот момент старшей захотелось писать. Она кивает, слушает и думает, а было ли ему интересно слушать ее рассказы обо всяких мелочах, когда она сидела с детьми.

– Просто устаешь до чертиков, когда сидишь в родительском отпуске, – говорит он, и вид у него совершенно обессиленный. – Невероятно. Не знаю, как я продержусь.

– Дорогой, – отвечает она и сама чувствует холодок в голосе. – Дорогой, – вторая попытка, она старается придать тону чуть больше легкости. – Сколько ты уже сидишь дома? Четыре месяца? Попробуй посидеть одиннадцать месяцев подряд.

– Не представляю, как ты с этим справлялась, – отвечает он, качая головой.

Она глядит на него. Он достал из морозилки упаковку мороженого и пытается ложкой выковырять немного из коробки. Ложка гнется, он выгибает ее назад.

– А еще мы с папой пересеклись.

Он говорит об этом, словно о каком-то пустяке.

– Здорово, – отвечает она. – Вам удалось поговорить?

– Я пытался. Но с ним сложно. Я только завожу о чем-нибудь разговор, и он сразу замолкает.

Она кивает. Они молчат. Она гадает, как много в нем от его отца и как много в ней от ее матери.

– Я поговорил с ним об отцовском договоре, – говорит он.

Она только ойкает в ответ.

– Сказал, что он в последний раз останавливается у меня в конторе.

– Серьезно?

Он утвердительно кивает.

– Перед отъездом заберу у него ключи.

Они стоят у себя дома, на своей кухне. В кружках стынет чай. Мороженое тает. На деревянном полу подсыхают раскиданные младшим волокнистые дольки мандаринов и размокшие ошметки кукурузы. Папа вдруг становится таким маленьким. Она смотрит на него и видит тринадцатилетнего мальчишку, который пришел в молодежный центр в новых наушниках и с чересчур хорошими оценками и отчаянно пытается не выдать свой страх перед старшими парнями, столпившимися у бильярдного стола. Она видит его девятнадцатилетним студентом, он несколько лет не общался с отцом и начал изучать экономику в надежде, что папа в нем не разочаруется, когда или если их общение возобновится. Она видит его двадцатидевятилетним, он сгорбился перед компьютером с прижатым к уху телефоном, переводит деньги с одного счета на другой, следуя отцовским инструкциям, и даже не задается вопросом, почему папа никогда не позвонит ему в день рождения. Ему тридцать один, он стоит в роддоме на следующий день после рождения дочки и листает папины номера в записной книжке телефона, не понимая, на какой из них послать сообщение, какой самый свежий и с какого он с наибольшей вероятностью получит ответ.

– Пойдем посидим немного, – предлагает она.

Они переходят в гостиную и садятся на диван. Он отпивает глоток чая.

– Ты все сделал правильно, – произносит она. – Ты обеспечиваешь ему жилье, когда он приезжает в Швецию, ты занимаешься его почтой. И банковскими делами тоже. И бронируешь ему все поездки.

– Но ведь я старший сын, – отвечает он.

– Ну и что? – удивляется она.

– Я старший сын, – повторяет он. – И мне достался договор на его однушку.

– Так он же переехал за границу, – говорит она. – Он ведь покинул страну.

– Да, – отвечает сын и откашливается. – Но он бывал здесь не меньше двух раз в год. И тогда он спал на кровати, а я на диване.

– Но ведь это ты платил за аренду?

– Разумеется.

– И квартиру выкупил ты, а не он, когда дом стал кооперативным?

Он кивает.

– А почему он сам ее не купил?

– Не захотел. Не стал брать кредит. Он был уверен, что вся эта смена формы собственности – надувательство. Когда он узнал, что однушка стоит больше миллиона, заявил, что банки хотят обжулить простой честный люд. И что те, кто решится на покупку квартиры, окажутся в долгах по гроб жизни.

– Как же тебе удалось ее выкупить вместо него?

– Папа подписал заявление, которое позволило мне ее выкупить, – отвечает он. – Прошло несколько лет. Я жил там. Пока он не приехал сюда. Тогда я дал ему пожить в квартире. Потом я ее продал, когда мы должны были переехать в эту. С тех пор он стал останавливаться в конторе.

– И все шло неплохо? – говорит она.

– Да уж, – отвечает он. – Как по маслу. Никаких проблем.

Они улыбаются друг другу. Оба знают, в каком виде папа обычно оставляет контору.

Как-то раз она заехала на следующий день после отцовского отъезда, чтобы помочь с уборкой. Он не пустил ее.

– Не хочу, чтобы ты это видела, – сказал он.

Вместо этого он позвал ее на ланч в индийский ресторан на площади.

– У меня складывается впечатление, словно он нарочно пытается разрушить все, что мне принадлежит, – сказал сын.

– Представляешь, а вдруг так и есть, – ответила жена.

Прошло много лет, и теперь они сидят на одном диване в своей общей гостиной. Дети спят целый час не просыпаясь. Она гладит его по лицу. Он накручивает прядь ее волос на палец. Незаметно они придвигаются все ближе друг к другу.

– Посмотрим что-нибудь? – предлагает она.

Он кивает. Они включают какой-то документальный фильм. Они лежат бок о бок. Обоим никак не сконцентрироваться на фильме. Она выключает свет, он приносит презервативы. Они занимаются любовью на диване. Младший просыпается, но быстро засыпает сам. Они смотрят друг на друга и улыбаются. Может быть, с этой минуты дети начнут спать без присмотра и они снова обретут друг друга.

Потом он говорит:

– Знаешь, чем я займусь в среду?

– Поедешь закупаться к дню рождения? – спрашивает она.

– Почти, – отвечает он. – Я попробую себя в стендапе.

– Что? – не понимает она.

– В стендапе, – отвечает он и улыбается. – Я попробую себя в стендапе. Есть один бар на Сёдере, там по средам открытый микрофон.

Она делает глубокий вдох. Каждый раз, когда какой-нибудь склочный клиент присылает ему чеки, сунутые охапкой в полиэтиленовый мешок, он приходит домой и бормочет, что на самом деле его предназначение – совсем в другом. В чем же? Вот в чем вопрос.

В начале их отношений она придумывала варианты ответов.

– Может, снова займешься скалолазанием? – говорила она.

– Нет уж, – отвечал он. – Эту главу я уже дописал.

– Музыкой? – предлагала она.

– Мне скоро тридцать, – отвечал он. – Каковы шансы, что я стану успешным продюсером?

– Тогда литературой? – спрашивала она. – Может, попробуешь писать?

Он не отвечал.

– Я серьезно, – говорила она. – Ведь тебя ничто так не радует, как чтение хорошей книжки.

– Брось ты, это все постыдные юношеские мечты, – отвечал он.

В очередные выходные они пошли на какую-то милитаризированную выставку, которая проходила на Шеппсхольмене. Солдаты в камуфляже прятались в кронах деревьев, вдоль набережной были выставлены эффектно подсвеченные белые кубы с прозрачным оружием.

– Может, мне пойти на вечерние курсы по искусствоведению, – сказал он по пути домой. – Быть куратором выставок – это же интересно.

– Давай, – ответила она. – Попытаться всегда стоит.

Несколько недель спустя он помог другу сделать дизайн сайта. Вечером ему пришло в голову, что он мог бы расширить свою сферу деятельности и помимо ведения отчетности предлагать клиентам веб-дизайн за умеренную плату.

– Хорошая мысль, – сказала она. – Попробуй.

К лету он купил стартовый набор для домашней пивоварни. Наполнил ванну ведрами для брожения, баками, термометрами и наборами для варки пива. Несколько недель подыскивал подходящее название, которое могло бы красоваться на самопальных этикетках. Как-то, вернувшись домой с работы, она обнаружила, что все ведра и баки исчезли. Она ни разу не поинтересовалась, куда они делись. И никогда не критиковала его за излишнее рвение. Больше всего ей хотелось, чтобы он нашел себе дело по душе, потому что она прекрасно понимала, каково это – т омиться в теле, лишенном цели.

Но стендап? С чего бы вдруг?

– Я слушал много выступлений, пока сидел с детьми, – ответил он. – Это чистой воды разговорный жанр. Я точно знаю, каким будет мой сценический персонаж. У такого-то я позаимствую его темперамент, у другого – политические подтексты. Потом приправлю все это житейской мудростью того и философскими сентенциями этого.

Он козыряет именами комиков, о которых она в жизни не слышала. Она смотрит на него так, словно он несет полную околесицу.

– Это как-то связано с твоим отцом? – спрашивает она.

– Никак, – отвечает он. – Совсем никак. Далеко не все в жизни связано с ним.

Она спрашивает себя, что за человек лежит голый рядом с ней на их общем диване.

– Классно будет опробовать в эту среду новый материал, – произносит он.

– Новый материал? – спрашивает она. – У тебя что, и старый материал есть? И вообще мы же по средам обычно ездим закупаться.

– Я сам после со всем разберусь, – отвечает он. – Главное, чтобы смех звучал каждые десять секунд. Сетап. Панчлайн[33]. Сетап. Панчлайн. Я начну с шутки про машины. Все как-то соотносят себя с машинами, это почти как семья.

Он приобнимает ее.

– Но тебе необязательно отказывать новым клиентам, если решил попробовать себя в стендапе, – шепчет она.

– Знаю, – отвечает он. – Только этот родительский отпуск заставил меня по-новому взглянуть на то, что в жизни важно.

Она встает с дивана.

– Считаешь, мне не хватает для этого каких-то качеств? – спрашивает он.

– Нет, конечно, – отвечает она. – Просто волнуюсь, что ты пытаешься сбежать от того, что должен делать.

– От чего, например? – спрашивает он.

Оставив вопрос без ответа, она направляется в туалет. В мусорном ведре высокой башней громоздятся использованные подгузники младшего, из-за чего откидная крышка не закрывается. Мусорный пакет сполз вглубь ведра. Очень скоро кому-то придется засунуть руку в желтую, отяжелевшую от мочи, холодную и влажную гору подгузников и попытаться подцепить край пакета. Кому-то придется языком заткнуть изнутри носоглотку, чтобы остановить рвотные позывы, потом крадучись выйти с мешком на лестницу и выкинуть его прямиком в мусоропровод. И у нее есть очень большое подозрение, что этим кем-то будет она. Но не сейчас. Она разворачивается и направляется в большой туалет.

Она писает и снимает линзы. Уже пора. Так ей не придется делать это перед ним. Перед тем, который сидит там снаружи и ждет не дождется, чтобы рассказать ей о своей первой «пятерке», что, вероятно, означает пятиминутное выступление стендапера.

«Это такая фаза, – говорит она своему отражению. – Очень скоро вы вместе посмеетесь над этим. Будете читать переписку этих лет и считать, что вы с ума посходили от недосыпа, что у вас зрение затуманилось, и рады будете, что не разрушили того, что так красиво начиналось».

Пока она снимает косметику и чистит зубы, ей вспоминается первая встреча с ним на скалодроме на Телефонплане. Она была там с друзьями, стояла и ковырялась со страховочными веревками перед подъемом по стенке для начинающих. Краем глаза она уловила чей-то смутный силуэт. Кто-то стоял и натирал руки магнезией, разминал шею, а потом вдруг легко взлетел вверх по отвесной стене. Она едва могла поверить своим глазам. Непонятно, как такой дрыщ мог взобраться наверх по прямой, не пользуясь никакими веревками. Закончив подъем, он разжал руки и опустился вниз на маты, даже не придерживая страховку. Потом направился в раздевалку, так и не встретившись с ней взглядом.

Впервые они заговорили друг с другом на чьем-то новоселье. В квартире было тесно, и все держали над головой бокалы с пуншем, чтобы не облить свои праздничные наряды, – не лучшая стратегия, потому что бокалы то и дело ударялись друг о друга и содержимое все равно проливалось на одежду. В гостиной грохотала музыка, кухонная столешница была вся уставлена пластиковыми стаканчиками, народ уже начал курить в квартире, а пол чавкал от пролитого алкоголя. Она отыскала свободное местечко на кухне, а потом подняла глаза. Там был он. Сидел по ту сторону стола. Как и у нее, собеседников у него не наблюдалось. Они кивнули друг другу.

– Мы встречались на скалодроме, – прокричала она. – Ну, или это я тебя там видела.

– Очень может быть, – прокричал он в ответ. – Но это, наверное, было какое-то время назад, потому что я больше не занимаюсь скалолазанием.

Он рассказал, что проходил квалификационный отбор к соревнованиям по боулдерингу и вполне мог победить, но потом потянул мышцу в паху – и пришлось все бросить.

– Как обидно, – ответила она.

– Да уж, – согласился он.

Она показала ему шрамы от своих гандбольных травм. И шрам, оставшийся от укуса собаки в Испании. Он рассказал, что в детстве у него был аквариум с гуппи и меченосцами, но как-то летом они все поумирали, наверное потому, что он их перекормил (или недокормил, но он все-таки думает, что перекормил), и вместо того, чтобы купить ему новых рыбок, родители вылили из аквариума воду и завели палочников, во всяком случае папа утверждал, что это палочники, но они почти не двигались, и теперь он думает, что это вполне могли быть просто палочки. Она рассказала о близнецах, которые учились в параллельном классе и упрашивали родителей купить им кошку, но у их мамы была аллергия, и в итоге им купили мини-пига. Близнецы гуляли по двору с пигом на сиреневом поводочке, и он был такой маленький, черненький, гладенький и очень хорошенький. Но аппетит у него был будь здоров. Он рос, рос. И скоро мини-пиг оказался самой обыкновенной свиньей. Близнецы продолжали гулять по заасфальтированному двору с похрюкивающей, истекающей слюной 120-килограммовой свиноматкой, которая распугивала всех детей и пожирала зеленые насаждения. Ходили слухи, что как-то раз она напала на овчарку и вцепилась ей в глотку. Потом они заговорили о том, кто где вырос, о том, что у каждого двора свой характер и что те, кто предпочитает квартирам жизнь в частном доме, вероятно, не в себе, раз не понимают, что кто угодно может разбить окошко и вломиться в их жилище.

Она слишком поспешно вскочила с места, когда на кухню заглянул ее бойфренд. И сразу же последовала за ним в гостиную, где бойфренд налил ей еще пунша: один бокал, затем второй. Первый она выпила залпом, второй оставила на столе. Они танцевали на скользком полу.

– А пунш тут ничего, – прокричал бойфренд ей в ухо.

Когда пришло время уходить, она направилась в прихожую, не заглядывая на кухню. В спальне на кровати были свалены кучей все куртки. Они оделись, бойфренд был не в состоянии натянуть пальто без посторонней помощи, потом пошли к выходу, она вовсе не собиралась заглядывать на кухню, но перед самым уходом совершила-таки бесцельный круг по квартире, чтобы посмотреть, там ли он еще. Он был там. При виде ее он поднял свой бокал и улыбнулся. Она ответила улыбкой. А в такси постаралась внушить себе, что это была встреча как встреча, ничего особенного, люди часто так болтают с незнакомцами на вечеринках без всякого там продолжения.

Она не собиралась искать его. Она была счастлива в тех своих отношениях. Она взглянула на своего парня и перечислила в уме все, что ей в нем нравилось. Что он в ладах со своим упитанным телом. Что он не стремится запомнить тексты песен, которые распевает в душе. Что он совсем не стесняется того, что в юности занимал высокий пост в национальной ассоциации ролевиков и геймеров «Сверок». А еще не мается от мысли, что жизнь должна быть чем-то большим. Он всем доволен. И ее сумел заразить этим удивительным ощущением. Жизнь с ним была отдыхом от самой себя.

Три дня спустя она сидела у себя в офисе и писала отчет по поводу обжалования оправдательного приговора суда по делу о нарушении техники безопасности. Работник погиб, выполняя свои обычные обязанности по эксплуатации машины непрерывного литья заготовок в Смедьебакене. Во время стандартной операции по замене выключателя, производившейся работником вручную внутри установки, раскаленные до 900 градусов стальные струи проходили мимо того места, где производилась замена. По неизвестной причине работник, производившей эту операцию в одиночку, попал под одну из струй и погиб от сильных термических ожогов. Суд первой инстанции пришел к выводу, что, несомненно, имела место недостаточная оценка профессиональных рисков, но между недостаточной оценкой рисков и смертельным исходом не наблюдалось настолько явной связи, чтобы вынести обвинительный приговор, и уж если совсем начистоту, то это же просто дурдом, что же это за уродский стиль управления: подчиненный погиб, потому что начальство поскупилось нанять еще людей и даже не подумало о том, чтобы вырубить эту раскаленную до 900 градусов машину-убийцу на то время, которое понадобилось бы, чтобы заменить этот дурацкий выключатель или что там еще, в общем: до встречи в суде, суки! Она остановилась. Стерла все, что написала после слов «обвинительный приговор». Закончила отчет и отправила его начальнику. А потом обнаружила мейл от того, кто станет папой ее детей. Она прочла его слова. Выглянула из-за компьютера, чтобы проверить, не заметил ли кто, как она покраснела. Перечитала письмо еще раз. И еще. Очень скоро она помнила его наизусть. Но решила не отвечать. Ну да, он взбирался по отвесной стене. И глаза у него добрые. И письма он пишет прикольные. И поболтали они классно на том шумном новоселье. Но классно поболтать можно много с кем. А она счастлива со своим специалистом по системологии. И у нее нет никакого желания рисковать.

Она ответила через три недели. Написала, что не может с ним встретиться. Она написала письмо с рабочего компьютера, потом сохранила его в черновиках и переслала себе на телефон, чтобы все выглядело так, будто у нее нашлось наконец время ему ответить, она как будто стояла в метро на пустом перроне, ей нечем было себя занять и тут она вдруг вспомнила, что не слишком-то вежливо оставлять письмо без ответа. Он сразу же прислал ответ. Спросил, почему они не могут встретиться. Она ответила, что он сам знает почему. Он ответил. Она ответила. Он ответил. Она ответила. Еще через три недели у нее выработалась зависимость от его писем. Она проверяла почту каждые три минуты. Краснела в лифте. Смеялась в голос в автобусе. Прочитывала его письма и обнаруживала, что стоит, прижав телефон к груди, и расплывается в улыбке, так что незнакомые тетки в метро начинают улыбаться ей в ответ с таким видом, словно всё понимают, но обещают никому ничего не рассказывать.

Они посылали друг другу песни, фотки, ссылки. И сошлись на том, что никогда не будут встречаться, ведь раз повстречавшись, им придется пожениться, а если они поженятся, то их дядья непременно напьются, двоюродные братья сойдутся на ножах, а тетушки будут подтрунивать над родственниками с другой стороны и их манерой одеваться. А папы, они-то что будут делать?

«Моего придется подкупить билетом на самолет и обещанием оплатить такси, чтобы он объявился на свадьбе» – так написал он.

«Ну а мой примчится на своей «Вольво» и не уйдет, пока бар не опустеет и вся еда не кончится» – т ак ответила она.

«Что ж за хрень такая творится с отцами из поколения наших родителей?» – ответил он на это. «Нет, серьезно. Кто их так покалечил? Как так получается, что ни у кого из моих знакомых нет нормальных отношений с отцом?»

«А что значит нормальные отношения?» – написала она. «Я не знаю никого, у кого были бы нормальные отношения хоть с кем-то, тем более с родителями».

«А эти наши отношения, они насколько нормальные?» – написал он.

«В меру», – ответила она.

Каждое новое письмо открывало новые горизонты. Ощущение было такое, словно ты схватился за невидимый глазу диск фрисби и тебя вместе с ним уносит прочь из реальности. Ощущение, что соприкасаешься с чем-то, что превращает тебя в улучшенную версию тебя самого.

«Со мной не всегда так весело», – написал один из них через два месяца.

«Да и со мной тоже», – ответил другой.

И неважно, кто из них что написал, потому что они уже начали врастать друг в друга.

Когда они увиделись, пути назад уже не было. Они были созданы друг для друга. Их родители и родители родителей и родители родителей родителей заговорили друг с другом на той студенческой вечеринке в той киношке на той демонстрации в том баре за общим столом за завтраком в том парке лишь ради того, чтобы эти двое сошлись здесь и сейчас. Они встретились на скалистом спуске к воде в Грёндале. Он пришел на место первым, чтобы убедиться, что никто, хоть отдаленно напоминающий одного из друзей ее бывшего, не прячется в ближайших кустах. Удостоверившись, что все чисто, он отправил ей сообщение. Она приметила его издалека. В глаза ему слепило солнце. На губах застыла выжидающая улыбка. Ветерок в волосах. Она принесла сладкое и заправку для салата, он принес салат. Как он сам объяснил, к несчастью, он не знал, как делают салаты. Думал, что главное напихать туда всего и побольше. В самом низу матерчатого мешка, под салфетками, металлическими столовыми приборами, тарелками и термосом с кофе лежал контейнер с салатом, который превратился в малосъедобное месиво, утрамбованное до плотности кирпича. Он открыл крышку и показал ей содержимое. Там и правда было все. Красный лук и зернышки граната, сладкий горошек и свекла, бобы и брокколи. К салату никто из них так и не притронулся. Но не из-за его неприглядного вида, просто у них не было на это времени. Им нужно было поговорить обо всем, о чем они не успели поговорить до сих пор.

Семь лет спустя она стоит в их общей ванной. Дети спят. Она не помнит, о чем они там говорили во время свидания на скалах. Но они встретились в одиннадцать, а через каких-то пять секунд уже стемнело. Они просидели там на пледе восемь часов, не ели, а только пили кофе, курили, лакомились сладостями и ненадолго отходили в туалет. Пришло время расставаться, иначе это становилось совсем странным. Они встали, разминая задеревеневшие ноги. У парковки они остановились. Нужно было прощаться. Вместе отсюда они уйти не могли. Рисковали встретить кого-нибудь. Этот кто-нибудь стал бы задавать вопросы. И они оказались бы в ситуации, когда надо кому-то объяснять, что происходит, а они этого сами пока не знали, потому что ни с одним из них ничего подобного прежде не происходило. Они продолжали стоять на месте. Потом поцеловались. Потом поцеловались еще раз. Потом попрощались. Потом поцеловались снова. Она ушла первой, вниз по склону к пересекающимся дорожкам. Обернулась. Он стоял на том же месте. Ей был виден его силуэт. Ни один из них не поднял руки на прощание. Взглядов было достаточно.

Потом они сошлись и полгода спали вместе каждую ночь. По идее у них ничего не должно было получиться. Все, что они выстроили при помощи слов, обязано было разрушиться, как только они стали настоящими людьми, наделенными телами, утренним несвежим дыханием, урчанием в животе, стрессами и будничной усталостью. Но они прошли через все. Каким-то образом они прорвались через беременности, бессонные ночи, смытые дождем поездки на море, ротавирусы и семейные ссоры. Они пережили тот раз, когда он со злости, что дети никак не засыпают, влетел на кухню и разломал красивые желтые салатные щипцы. Они пережили и то, что сильнее всего она полюбила свою семью, когда снова вышла на полную ставку после второго декретного отпуска. Они пережили все. И вот сейчас впервые, когда дочке четыре, а сыну год, когда папа заявляет, что он разрывает отцовский договор и ни с того ни с сего заводит разговор о карьере комика и когда она стоит у зеркала и рассматривает свое лицо без косметики, вот сейчас она впервые сомневается, выдержат ли они и это тоже.

По пути в спальню она слышит его голос. Он бормочет что-то о моделях машин. Затем смолкает в ожидании смеха. А потом тихонько хихикает и произносит:

– Охренеть. Как. Хорошо.

IV. Суббота

Лестничная ступенька, она и есть лестничная ступенька, и никогда не была ничем другим, кроме как лестничной ступенькой. За исключением разве что того субботнего утра, когда сестра вместе со своим парнем превратили ее в холодную как лед подушку. Они лежат на спине и смотрят, как восходящее солнце пытается пробиться сквозь завесу серых облаков. Их тела, продрогшие снаружи, разгорячены изнутри. Стекла складского ангара, что напротив, трясутся от доносящихся с танцпола басов. В ушах у них гудит, хотя перед входом в заведение они заткнули уши берушами.

Праздник начался где-то в полночь, они до последнего сомневались, что найдут в себе силы сюда приехать: оба работали всю неделю, у нее была важная встреча с клиентами утром в пятницу, у него был выезд на природу с непоседливыми девятиклашками. Они поужинали дома, уснули перед телевизором, проснулись в полпервого, выпили по чашке кофе и залезли в такси. Когда они добрались до места, заведение было полупустым, через час со стен начал течь оседавший на них конденсатом пот, в наличии были бар и шарики: алкоголь для тех, кто предпочитает выпивку, шарики для тех, кому хочется веселящего газа. Сестра пила только воду, а тот, кто ведет себя как ее парень, взял себе выпить, да и то скорее чтобы поддержать устроителей праздника. Он отпил пару глотков и аж засиял, когда диджей врубил одну из его любимых песен. Она осталась стоять у барной стойки, чтобы понаблюдать за тем, как он атакует танцпол. Он купался в лучах своей сияющей притягательности, которая заставляла всех в зале оборачиваться на него. Сначала женщин. Потом и мужчин. А потом собак, непонятно почему носившихся вокруг барной зоны с надетыми на головы шумоизолирующими капорами ярких неоновых цветов.

Как же он не похож на нее. Чтобы танцевать, ему даже выпивка не нужна. Музыкальный ритм не может сбить его с толку. Его приземистое коренастое тело врывается прямо в ритм, танцующие расступаются, он становится частью целого за считаные секунды, всегда в центре, всегда в окружении толпы незнакомых людей, которых тянет к нему как магнитом. Она все стояла и смотрела на него. Потом отставила в сторону стакан с водой и ринулась в танец.

Когда они вышли наружу, было восемь утра. Они заказали такси и сползли на землю, откинувшись головами на ступеньку. Какой-нибудь геолог мог бы посмотреть на эту ступеньку и показать, как вон те минералы и вот эти трещинки раскрывают всю историю камня. Для них же камень был просто камнем. Изборожденным трещинами, грубо отесанным, светлосерым камнем.

Они лежат, дышат и смотрят на ржавые вывески фабрик, которые перестали быть фабриками. Столярная фабрика Экстрёма. Стокгольмская фабрика роялей. Gentele & Co: краски и олифа. AB Radius.

– Если у нас будут дети, нам придется всегда вставать в такую рань, – произносит он.

– Ты понятия не имеешь, в какую рань просыпаются дети, – отвечает она. – Мой сын каждое утро просыпался в пять. Всегда. Ровно в пять. С точностью атомных часов.

– От него что-то слышно? – спрашивает он.

Она мотает головой.

– Не хочешь об этом говорить?

Она ничего не отвечает.

– Может, наши дети и не станут отличниками в школе, – произносит он. – Зато танцевать они будут офигенно.

Она кивает.

– И аппетит у них будет хороший, – говорит она.

– И они будут очень волосатыми, – добавляет он и гладит ей подмышку.

– И еще они будут любить мячи и выезды на природу, – говорит она.

– Но в выходные мы будем давать тебе выспаться, – говорит он. – Обещаю. Я буду уводить детей с собой на кухню.

– Мы что, близнецов ждем? – спрашивает она.

– К завтраку мы будем делать блины, – продолжает он. – Нарежем фрукты. Приготовим кофе с молочной пенкой и заправим натуральным йогуртом самодельные мюсли. Потом мы решим, что пора тебя будить, и принесем завтрак в постель. Дети будут распевать песни и кричать «поздравляем», хотя будет обычная суббота.

– А что мы будем делать потом? – с прашивает она.

– Лежать в кровати, – говорит он. – Есть завтрак, читать газеты, ты будешь читать новости, я – раздел о культуре, дети будут смотреть кино.

– Им понравится Евгений Бауэр? – спрашивает она.

– Попозже, – отвечает он. – Лет в одиннадцать-двенадцать. А пока пусть смотрят диснеевскую «Фантазию». После обеда будем ходить на прогулку, дети будут играть в парке, а мы с тобой – заниматься интервальным бегом или тренироваться на уличных тренажерах.

– А потом? – спрашивает она.

– Вечером поужинаем в ресторане, дети уснут в коляске, а мы с тобой разопьем бутылку вина и отправимся домой, держась за руки.

– Ты правда так представляешь себе семейную жизнь? – говорит она.

– Что-то вроде того, – отвечает он.

– А на сегодня у тебя какие планы?

– Хотел бы с тобой затусить, – говорит он.

– Хорошо, – произносит она. – Договорились. В кои-то веки. Ах да, за ланчем я встречаюсь с папой, – добавляет она. – Часа через три.

Они улыбаются. Подъезжает такси. Они садятся на заднее сиденье и едут в центр. В самой верхней точке Лильехольмского моста облачная завеса вдруг прорывается, он сидит, повернувшись к ней в профиль, и смотрит на посверкивающую в солнечных лучах воду. Ей приходится прикусить себе язык, чтобы не сказать, что она любит его.

* * *

Сегодня выходной, и папа, мама и двое детей наконец проведут время вместе. Они заняты сборами, чтобы отправиться в центр города на метро. Проходит два часа, а они все еще заняты сборами, чтобы отправиться в центр города на метро. Нужно сложить сумку для подгузников, выкинуть мешочки с подгнившими фруктами с прошлой поездки, налить воды в бутылочки, положить упаковку кукурузных палочек, сменную одежду для детей, влажные салфетки и подстилку, игрушки, чтобы осилить поездку на метро, запасные носки, потому что у носков есть удивительное свойство исчезать, еду и ложки, а еще слюнявчики и побольше влажных салфеток, просто на всякий пожарный.

Сын, который папа, хочет, чтобы дети выглядели нарядно. Вполне возможно, они встретятся с дедушкой, поэтому важно, чтобы они были не в футбольных майках. Наконец все готовы выходить. Но всякий раз, как они уже стоят на пороге, кому-то приспичивает покакать, кому-то пописать, теряются варежки, комбинезоны оказываются влажными с прошлой прогулки, старшая не хочет надевать ничего кроме шортов, младший рвется выползти на лестничную площадку и пальцами поиграть как на ксилофоне на черной от грязи вентиляционной решетке. Наконец они готовы выходить. Только маме еще нужно пописать перед выходом. Тогда старшей тоже, оказывается, нужно пописать.

– Как ты так умудрилась покакать и не пописать? – спрашивает папа.

– Я все могу, – отвечает старшая. – У меня миллиард сил.

– И ты что же, сильнее Халка? – удивляется папа.

– Никого нет сильнее Халка, – с серьезным видом отвечает старшая. – Халк может целые дома поднимать, хоть они из железа.

Наконец они выходят на площадку. Подруливают к лифту. Обнаруживают, что забыли взять рюкзак-кенгуру. Мама идет за кенгуру. Они забыли взять замок для коляски.

– Они там продаются, – говорит мама.

Папа едет обратно на лифте и берет замок.

– Никто мой телефон не видел? – с прашивает папа.

– Он в ванной лежал, – отвечает старшая.

Папа со старшей едут домой на лифте.

Наконец они на перроне в ожидании поезда. Сборы и выход из дома заняли все время – с момента окончания завтрака.

– Нам всем надо мысленно переключиться, – предлагает мама.

– Поезд через четыре минуты, – говорит папа и чувствует себя хорошим отцом, потому что все на перроне видят, как он берет старшую на руки, подносит к большим аналоговым часам и показывает, как тоненькая красная секундная стрелка равномерно движется по кругу и чуть замирает каждый раз, когда длинная черная минутная стрелка перескакивает вперед на одно деление. Время движется невероятно медленно, пока они стоят и следят за секундной стрелкой.

– А я знаю время, – говорит старшая.

– Да, ты просто чудо, – отвечает папа.

– Я знаю время. Я знаю персидский. Я знаю исландский, а еще французский и шведский, – говорит дочка.

– И что же ты знаешь по-персидски? – спрашивает папа.

– Бюльбюль, – отвечает дочка. – Это значит птица.

* * *

Папа, который дедушка, надел свежую рубашку. Он побрился. А теперь направляется в центр, чтобы наконец-то встретиться со своей младшей дочуркой, своей любимицей, которая оправдала все его надежды. Жалко, конечно, что по молодости она сошлась с тем идиотом. Не надо было за него замуж выходить. И ребенка от него уж точно не надо было рожать. Надо было слушать, что папа говорил. Но теперь она оставила все это в прошлом и может сосредоточиться на своей успешной карьере специалиста по связям с общественностью и на заботе о любимом папочке. Поезд проезжает станцию, рядом с которой папа прожил половину жизни или всю жизнь, смотря как считать. Он отключается от воспоминаний и подсчитывает, сколько в вагоне шведов. С каждой новой станцией их становится все больше. Он смотрит на свое отражение в оконном стекле. Выглядит он моложаво. У обычных шведов в его возрасте вид полудохлых алкашей-пенсионеров. Кожа у них дряблая, потому что мышцы лица нетренированные. В других странах люди плачут, кричат и смеются, да так, что шведы в аэропортах подпрыгивают от неожиданности. А у шведов мимические мышцы бездействуют, как земля под паром, и даже если они используют свою мимику, то в девяти из десяти случаев только чтобы поднести палец к губам и шикнуть на кого-нибудь… А этого маловато, чтобы держать в тонусе все двести пятьдесят мышц лица, думает папа, когда встает со своего места, чтобы выйти на Т-Сентралене.

Когда он поднимается на эскалаторе, телефон в кармане начинает пищать. Дочка пишет, что вынуждена отменить обед. На работе что-то неотложное. Но она будет рада угостить его обедом в воскресенье. Папа не расстроился. Он прекрасно понимает, что работа прежде всего. Он заходит в Макдоналдс на Васагатан и заказывает три чизбургера и маленькую фанту без льда. Садится за столик у окна и начинает вспоминать все свои встречи с детьми после развода. Жена выкинула его на улицу. Он ночевал на диванах у друзей. Но для него все равно было важно встречаться с детьми. Как-то раз они ходили в кино. А в другой встретились в Макдоналдсе на Хорнгатан. Они заказали комбо-меню с фантой без льда, потому что все члены семьи единогласно считали, что фанта – самый вкусный напиток, а лед – это просто вода, и если попросить не класть лед, то тебе нальют фанты до краев. Дочка расправилась с гамбургером в один присест, мигом умяла картошку, выдула весь стакан лимонада и попросилась в игровую.

– Конечно, иди, – сказал папа.

Сын остался сидеть. Он поделился с папой своими успехами: подтянул свои и без того хорошие оценки по естествознанию. По французскому получил 39 из 40 баллов за тест. Лучше всех написал 17 из 19 контрольных в этой четверти.

– А что же с остальными двумя? – шутливо поинтересовался папа.

– Зубрилка Лиза, – грустно вздохнул сын.

Папа улыбнулся.

– Оценки – это важно, – сказал он. – Но это не все. Самое главное быть счастливым. И богатым.

Сын кивнул. Папа не считал сына странным. И то, что сын вечером по выходным снимал через кальку копии спутников, которые потом вклеивал в самодельную книжку о космосе, вместо того чтобы гулять с друзьями и гонять в футбол, не вызывало у него особого беспокойства. Папа гордился сыном. В общем и целом. Внезапно они услышали громкие крики из игровой, дочка поссорилась там с двумя другими детьми, папа бросился туда и разрулил ситуацию. Он точно не помнит, что он там сказал. Ничего особенного. Он и не сердился даже. И оплеухи не раздавал. Не снял с ноги ботинок и не размахивал им в воздухе. И по попе никого не шлепнул, даже слегка. Когда дочка перестала плакать, к ним подошла грузная тетка с серебряным крестом поверх сиреневой водолазки.

Она сказала с улыбкой:

– You have to remember that these are children[34].

– Что? – переспросил папа.

– They are small human beings[35], – сказала она.

– I know[36], – ответил папа.

– They have feelings. They get scared[37].

– I know, – повторил папа.

– Just like you and me[38], – сказала она и опустила папе на плечо свою мягкую ладошку.

Папа кивнул и улыбнулся. Когда она ушла, он посмотрел на сына с дочкой и расхохотался. Сын расхохотался в ответ, дочка тоже, и все вместе они хохотали над теткой, которая думала, что папа не знает шведского (или это она не говорила по-шведски?), они хохотали над ее словами (а ведь он даже никого не шлепнул!). Они хохотали над тем, что хохочут, хотя точно не знали, почему хохочут. Когда все отсмеялись, папа пошел на кассу и купил мороженого, а когда вернулся с подносом, сын уже успел сосчитать, сколько все стоило и сколько папе дали сдачи. И пока они ехали домой, стоило папе только произнести «They have feelings», как все снова начинали хохотать, включая дочку, хотя она была еще слишком маленькая и не понимала смысла этих слов.

Папа, который дедушка, оставляет свой поднос на столике и направляется к выходу. В киоске туристической информации он берет карты, рекламные проспекты и просит дать ему синий пакетик с короной и логотипом. Васагатан совсем не изменилась. Только место турагентств, магазина изделий из кожи и багетной мастерской заняли новые, более современные, магазины. Вот гостиница, китайский ресторанчик, магазин с подсвеченной неоном вывеской, дедушка никогда толком не мог понять, чем там торгуют. Дальше здание парковки, лестница и «Шератон», куда они с приятелями забегали в туалет, пока на нем не установили кодовый замок.

По ту сторону улицы, у воды, с видом на Гамластан[39]и мост Сентральбрун[40], находится Туннель Вздохов. Это он придумал такое название. Хоть он и не бывал в Венеции, но слышал про тамошний Мост Вздохов, а название Туннель Вздохов отлично подходило для этого места. Здесь все они собирались по выходным. Пили пиво и перешучивались, дети швыряли палки и пустые консервные банки в воду, а однажды кто-то из детей притащился с удочкой. Но в основном все приходили сюда, чтобы отдохнуть немного от семей. В те времена здесь можно было прибарахлиться чем угодно. Конвертами, поношенной детской одеждой, видеомагнитофонами с инвентарным номером, палочниками, большими коробками консервов со скумбрией, травкой, списанными библиотечными книгами, метелками для пыли, ветровками с сорванной защитой и (всего только раз) громоздким старомодным графо-проектором.

– Ну и кто, по-твоему, купит эту штуковину? – по-интересовался дедушка, который был тогда папой.

– Может, вон тот, он же учителем работает, – предположил его приятель.

У папы были здесь друзья со всего света, а товары он покупал по скидочной цене. Перуанцы искали здесь работников для своей фирмы, предлагающей услуги по полировке полов, поляки – работу монтера, югославы предлагали полезные контакты тем, кто хочет дешево отдохнуть летом в Сплите, и всем было интересно, почему шведских женщин поголовно зовут Керстин. Старожилы предупреждали вновь прибывших насчет «шведской заразы».

– А что это? – спрашивали вновь прибывшие.

– Это как испанский грипп, только хуже, – поясняли старожилы. – «Испанка» убивает тело, а «шведская зараза» убивает разум, она проникает прямо к тебе в мозг. Приезжаешь сюда здоровым молодым человеком, с мечтами, надеждами и твердой верой, что все впереди. А «шведская зараза» изводит тебя понемножку.

– Возьмем пример из жизни, – с казал как-то один из дедушкиных приятелей. – В от приехал сюда молодой человек. Он любит играть на гитаре. Мечтает собрать группу, выпускать альбомы, ездить по гастролям на лимузине. Когда у него все это не складывается, он корректирует свои мечты. Теперь он мечтает работать учителем музыки, хочет найти хорошую девушку, накопить денег на «Вольво 740». Он подает документы в высшую музыкальную школу. Его не берут. Пробует пойти учиться на педагога. Его не берут. Когда ничего не складывается, он снова корректирует свои мечты.

Он мечтает о работе, о какой угодно работе. Он хочет найти нормальную девушку. Находит он только почасовую работу в привокзальном киоске Pressbyrå. Вдобавок к этому он подрабатывает на колбасной фабрике в Орсте[41]. Денег на машину у него нет. И на девушку тоже. Та, которая ему попадается, совсем не девушка его мечты. Она страшная. Жирная. Прыщавая. Голос у нее визгливый и ей мерещатся голоса, если она не принимает таблетки. Отец у нее умер. Брат в психушке. Она не годится стать матерью ничьим детям. Гитарист это понимает. Он понимает, что слишком красив для нее. Понимает, что нужно искать дальше. Но они остаются вместе. Он устал быть один. Они заводят детей. Она жалуется, что он мало старается для семьи. И неважно, сколько у него подработок. Ей все мало. Она хочет, чтобы он продал гитару. Он не хочет продавать свою гитару. Проходит полгода. Часов в Pressbyrå ему не прибавляют. Он продает гитару. Денег хватает на две недели. Но Швецию тут винить не в чем. «Шведская зараза» настигает в тот самый момент, когда молодой человек понимает, что никакая из его работ не даст ему столько денег, сколько он может получить даром от государства, если не будет работать. Молодой человек понимает, что его время стоит меньше дармовщины. Государство говорит ему: ты, мол, такой никчемный, что нам проще платить, чтобы ты сидел дома и пялился в телемагазин, а не шлялся и не докучал нам своими рабочими часами. И вот тогда «шведская зараза» начинает действовать на его мозги. Она влезает ему в уши. Она нашептывает, что вся его жизнь – сплошное невезение. Она убеждает его, что единственный способ исправить жизнь – э то начать с нуля. Все бросить. Оставить семью и найти новую. Он уходит из семьи. Он не может смотреть в глаза своим детям. Он только и может теперь, что стоять тут у Туннеля Вздохов и предупреждать таких как вы, молоденьких петушков, в которых еще теплится искорка: аккуратнее с этой страной, не дайте ей изменить вас, не берите дармовщины, даром ничего не бывает. Их дармовщина кончается зависимостью. А взамен они забирают душу. Но дедушка никогда не прислушивался к предостережениям старожилов. «Шведскую заразу» они выдумали, чтобы оправдать свое же невезение. А вот теперь, выйдя на пенсию, он стал понимать их лучше.

Когда дедушка спускается к Туннелю Вздохов, там нет ни души. Никого из его старых приятелей не осталось. Кто умер. Кто в тюрьме. Многие уехали за границу. О человеческом присутствии напоминают разве что несколько банок из-под пива, выставленных аккуратным рядком перед зеленой урной. Дедушка, который папа, опускается на скамейку и переводит дыхание.

Он смотрит на воду. Щурится, глядя на свой трезвонящий мобильник, и подносит его вплотную к лицу, чтобы разглядеть, кто звонит. Потом засовывает телефон обратно во внутренний карман, когда видит, что это сын. Закрывает глаза. А когда открывает их, то вокруг все черно.

* * *

В вагоне они разделяются: мама стоит с младшим, а папа берет на себя старшую. Они находят свободное место, и папа достает из рюкзака детскую книжку. Это рассказ про дяденьку, который купил яблоко у плута-торгаша, тот дал ему пластмассовое яблоко вместо очень красивого настоящего, которое висело у торгаша в саду. Дяденька ничего не заметил, он пошел домой и положил пластмассовое яблоко дозревать на подоконник. Попугай уронил яблоко, и оно угодило на старушку, старушка закричала, напугала котенка, и тот вскочил на дерево, машина врезалась в забор, которым был огорожен сад, Бертиль схватил чудесное красное яблоко из сада и отдал его учительнице, вор отнял яблоко у учительницы, столкнулся с директором школы, яблоко вылетело в окошко и угодило прямо в руки пожарному, который ехал снимать котенка с дерева. Пожарный стал раскручивать лестницу, его товарищ взобрался по ней на дерево, но, чтобы достать котенка, ему пришлось отложить яблоко. Он кладет его на тот же подоконник, где лежало пластмассовое яблоко, и дяденька обнаруживает настоящее яблоко и думает, что это пластмассовое дозрело. На последней картинке в книжке изображен весь городок. Папа доволен, что старшая дослушала до конца такую хорошую сказку. Скоро они подъедут к станции Мариаторгет, а там и до Т-Сентралена недалеко. А теперь время коронного номера. Папа начинает тыкать в буквы на картинке с изображением городка.

– Что тут написано? А это что за буква?

Старшая называет буквы.

– Ничего себе! Тебе четыре, а ты все буквы знаешь, – говорит папа.

Он упивается взглядами окружающих. Или же… Кто-нибудь вообще смотрит на них? Он оглядывается по сторонам. Все сидят в наушниках. Никто не отрывает глаза от экрана. Смотрит на них только его жена, она стоит у дверей и следит за ним взглядом, полным отвращения. Папа не сдается. Он показывает старшей, что из букв Т-А-К-С-И получается «такси», а из М-А-Г-А-З-И-Н «магазин». Потом он указывает на сад.

– А это какие буквы?

– С.

Верно.

– А. Д.

– Точно.

– И. К.

– Угу. И что получится?

Старшая задумывается.

– С… – подсказывает папа.

– Сааа… Сарай? – говорит старшая.

– Почти.

– Сааа… – тянет папа.

– Салон? – говорит старшая.

– Ну еще чуть-чуть, – говорит папа.

– Сааа… Сапоги? – говорит старшая.

Папа сдается. Он с улыбкой смотрит на жену. Она уставилась в окно. Младший, похоже, уснул в коляске, потому что она вставила в уши свои белые наушники.

– А мы встретимся сегодня с дедушкой? – спрашивает старшая.

– Может быть, – отвечает папа. – Посмотрим.

* * *

Туристка, которая хочет быть просто туристкой, изо всех сил старается не замечать всего, что уродует город. Она была здесь когда-то в середине восьмидесятых, тогда она работала в финансовой корпорации и жила в роскошном отеле на Биргер Ярлсгатан, ее работодатель платил за еду и напитки, у них с утра до ночи были деловые встречи и времени на достопримечательности особо не оставалось, но в последнее утро перед тем, как их должно было забрать заранее заказанное такси, она прогулялась по городу пешком. Это был на редкость красивый город. Вода серебрилась. Люди сияли.

Даже у уличных бомжей вид был посвежее. Да и были ли бомжи в то время? Она напрягает память. Нет. Были компании хиппи, которые играли на гитаре, группки христиан, которые угощали прохожих кофе, индейцы в национальных одеждах, которые играли на сирингах. Но она не припомнит никаких бомжей или попрошаек, вообще нищеты как таковой. Несколько лет подряд она жила в разъездах между столицами, у нее был чемодан, и его содержимое менялось, когда между командировками она ненадолго заглядывала в свою квартирку. Она жила там уже второй год, но так и не обзавелась кастрюлями. Она работала по восемьдесят, а то и по сто часов в неделю.

– Это на шестьдесят часов больше, чем нужно, – говорила мама. – Тебе надо сделать перерыв. Передохнуть. Взять отпуск. Встретиться с друзьями. Сходить на танцы. Завести семью. Провести время со мной.

– Не беда, – отвечала она. – Я молода. У меня есть время.

Потом у мамы обнаружили лейкемию, дочь вернулась домой, чтобы ухаживать за ней, мама умерла в феврале 1993-го, а осенью дочь пошла учиться на медсестру. Вообще-то ее специализацией были дети и подростки, но первым рабочим местом стал дом престарелых с фантастическим видом из окон. Ей там так понравилось, что она осталась насовсем.

Каждое утро она делала обход, чтобы поздороваться с подопечными старичками, стучала в двери и распахивала шторы, проветривала комнату от запаха мочи и меняла белье, уговаривала их спуститься к завтраку в столовую, чтобы выпить чашку кофе и, когда они наконец спускались туда, всякий раз пыталась вытянуть из них воспоминания о военном времени, о том, каково это было – атаковать нацистов в Дьеппе в 1942-м или интернировать японцев в лагеря в 1943-м, расспрашивала, как выглядела Европа в 1948-м, когда они против отцовской воли сбежали из дома и начали работать в Красном Кресте. Но все они, казалось, прожили свои жизни в безопасном отдалении от эпицентра событий. 7 мая 1945 года они не выходили на центральные улицы городов, чтобы отпраздновать конец войны, потому что знали, что народу там будет тьма. А сколько шумихи было вокруг высадки на Луну, но 20 июля 1969 года одна из них затеяла стирку, а у другого гостил двоюродный брат. У некоторых все так перепуталось в голове, что они не могли вспомнить имен собственных братьев и сестер, другие предпочитали рассказывать о дне сегодняшнем, а не о былом. Они обсуждали внуков, которые приняли участие в танцевальном конкурсе, сыновей, которые подумывали переехать за границу, эмигрантов, которые заявились сюда строить свои мечети и жить на пособие.

– Моя мама эмигрировала сюда, – сказала та, у которой больше не было мамы. – Она отказалась от своих политических идеалов на родине ради работы охранницей на парковке. За двадцать лет она всего три дня провела на больничном, а потом умерла от лейкемии.

– Бедняжка, – сказал Джеймс, 84 года.

– Всегда есть исключения, – с казала Тельма, 91 год.

– Среди эмигрантов редко встречаются такие трудолюбивые люди, как твоя мама, – с казала Хелен, 89 лет.

И все-таки она осталась, а вскоре стала негласным сисадмином, не потому что так уж хорошо разбиралась в компьютерах, а потому что единственная из всех отваживалась менять тонер в принтере. Поползли слухи, что она даже освоила двустороннюю печать страниц. Дважды она помогала заведующему отделением вытащить капризную флешку из компьютера. С тех пор именно к ней шли все старики, если у них не ладилось с интернетом. Терпение ее было безгранично, она могла спокойным голосом объяснять Стиву, 82 года, что ему не починить беспроводную сеть, выключив роутер и продув контакты, она не рассердилась на Бетти, 92 года, когда та попыталась включить фильм на DVD в общей комнате для отдыха, засунув диск в вентиляционное отверстие проектора. Она помогла Эрлу, 91 год, восстановить жесткий диск компьютера при помощи резервной копии, когда его угораздило залить компьютер молоком. Она работала там до самой пенсии, а теперь у нее вдруг оказалась масса свободного времени. Не имея ни детей, ни внуков, она вольна была отправиться в путешествие по миру и открыть для себя те его уголки, в которых бывала раньше, но которых почти не помнила. Это было несомненным преимуществом. Недостаток же заключался в том, что некому было показать фотографии.

Имей она детей, она бы позвонила им сейчас и рассказала, что город, в который она приехала, не поменялся и в то же время стал другим. Дома стоят на своих местах, небо высокое, водная гладь серебрится. Но люди изменились. Люди стали неотличимы от людей в Копенгагене, Брюсселе, Париже, Нью-Йорке и Праге.

Все, что делало это место таким особенным, куда-то подевалось. Ничем оно больше не примечательно. Единственное, что выделяет его теперь, – э то сувенирные лавки, в которых продают футболки сине-желтой расцветки с надписью «100 % SWEDISH[42]», викингские шлемы из пластмассы и деревянных красных лошадок от мала до велика. Позади столба, украшенного красными флажками, два парня в красных колпаках торгуют красно-белыми карамельными тросточками, хотя до

Рождества еще больше месяца. Туристы стоят на мосту, уставившись в воды Стрёммена[43]. Они фотографируют друг друга, позируя на фоне здания риксдага[44]и восторгаясь впечатляющим водным простором.

Она не делает фотографий. Вместо этого она сворачивает направо и вдоль воды идет в сторону Ратуши.

Здесь спокойнее. Никаких туристов. Никаких рождественских колпаков. Только она и текущая вдаль вода, да лесенка, ведущая вниз к краю набережной. Она замечает его издали. Он сидит на парковой скамейке, стоящей наискосок от закрытого на зиму киоска мороженого. На нем черный плащ. Ослепительно белые кроссовки. Синий пакетик висит на запястье. Потом она видит пивные банки и решает, что он пьян. Подходит ближе и понимает, что банки стоят слишком далеко, чтобы принадлежать ему, да и вид у него чересчур ухоженный, а лицо свежевыбритое, не мог он сидеть на скамейке и распивать пиво в такое-то время. Наверное, просто спит. Потом он открывает глаза и вскрикивает. Вскакивает на ноги и делает несколько шагов к краю набережной. Она бегом бросается к нему и едва успевает его схватить, когда до края остается не больше метра.

* * *

Семейство поднимается с места и выходит у вокзала Т-Сентрален. Мама хочет зайти на выставку, посвященную телесной культуре будущего в Культурхюсете[45], младшему дадут поползать в детской библиотеке «Пространство детей», старшей обещали дать поиграть в деревянный конструктор. Время ожидания, чтобы попасть в библиотеку, составляет не меньше часа, так что они берут номерок, съедают по фрукту и идут на художественную выставку. В стеклянной витрине стоят три десятка покрытых объемными венами, эрегированных и очень натуралистично выглядящих пенисов. Информационная табличка гласит, что все пенисы к тому же могут использоваться как полноценные флейты.

– Письки-флейты! – говорит папа. – Нифига себе!

Старшая пожимает плечами. Другой экспонат представляет собой комнату с зеркалами и световыми эффектами.

– Ух ты! – шепчет старшая и ни в какую не хочет уходить.

Папа то и дело посматривает на свой телефон. Он набирает папин шведский номер через равные промежутки времени. Иногда на том конце сбрасывают вызов. Иногда не отвечают.

– Дорогой, – говорит ему жена. – О ставь его в покое. Пусть сам позвонит, если хочет с нами встретиться. Мы не можем весь день подстраиваться под него.

Сын оставляет его в покое. Он пытается сосредоточиться на своей семье. Пытается не смотреть в телефон и не гадать, что могло случиться. После выставки они наскоро перекусывают, а потом подходит их очередь в «Пространство детей». Они снимают обувь и паркуют ее в небольших лотках. Мама вешает пальто на детский крючок. Папа остается в пуховике. Он не доверяет другим родителям. Кто угодно может забрать куртку, если оставишь ее здесь висеть. И какая разница, сидит персонал на входе или нет. Они же не знают, кто в какой куртке пришел. Мама смотрит на него, но ничего не говорит. Младший ползает среди книжек для самых маленьких, старшая строит из деревяшек сначала дорогу, а потом грузовичок для коров.

– Иди, отдохни немного, – говорит мама.

– Да нет, все нормально, – отвечает папа.

– Нет, милый, я совершенно серьезно. Спустись во взрослую библиотеку. Возьми пару книг. Запиши свою «пятерку» для стендапа. Помедитируй. Позанимайся, чем хочешь, но переключись мысленно.

– Нет, я лучше тут останусь, – говорит папа. – С семьей.

– Да черт бы тебя побрал, – шипит мама. – Я точно знаю, что случится, если ты тут останешься. Тебя бомбанет от того, что все смогли позаниматься чем хотели, кроме тебя, а потом ты будешь дуться весь остаток дня, просто потому что ты недостаточно взрослый, чтобы удовлетворить свои же, блин, потребности. Пошел. Отсюда. Немедленно. Я послежу за детьми.

Он встает и выходит из библиотеки.

– Папа! – вопит старшая.

Папа улыбается, он говорит, что скоро вернется. Он и сам не уверен, радоваться ему или переживать из-за того, что дочку так расстраивает его уход.

Он спускается во взрослую библиотеку. Берет несколько книг и садится в кресло у окна. Читает первые страницы расхваленного современного американского романа. Доходит до середины предисловия к французскому сборнику рассказов. Потом придумывает шутку, записывает ее себе в телефон и засыпает. Просыпается он от того, что телефон вибрирует. Он радуется больше, чем готов признаться самому себе.

– Где ты? – интересуются голосом не его отца.

– Отдыхаю, – отвечает он. – Как ты велела.

– Тебя нет уже час и десять минут, – о твечает жена.

– Извини, – говорит он, поднимаясь с места.

– У нас в коляске остались еще влажные салфетки? – спрашивает она.

– Сейчас принесу, – отвечает он.

По эскалатору он спускается на третий этаж. Заглядывает в телефон. Пишет сообщение в семейном чате. «Ни у кого никаких вестей от папы?» Сестра откликается сразу же: «Мы должны были пообедать сегодня, но я не смогла. С ним вроде все ОК». От мамы приходит сообщение: «Не общалась, ничего не знаю».

Сын, который папа, сходит с эскалатора и пробует позвонить в последний раз. Сначала раздаются гудки. Потом папа поднимает трубку. Голос у него изменился. Он как будто… чему-то радуется? В трубке слышны шаги.

– Чем занимаешься? – спрашивает сын.

– Я в центре, – отвечает папа. – Гуляю.

– Гуляешь? – спрашивает сын. – Один?

– С приятельницей, – отвечает папа.

– С приятельницей? – удивляется сын. – Какой еще приятельницей?

– С одной приятельницей, – о твечает папа. – Т ы ее не знаешь. Я позже перезвоню.

Папа нажимает отбой. Сын стоит с телефоном в руке. С приятельницей? У папы нет вообще никаких приятельниц или приятелей. С тех пор, как полиция провела облаву у Туннеля Вздохов и мама заставила его поклясться, что он там больше не появится.

* * *

Папа, который дедушка, открывает глаза. Все вокруг стало черно. У него случился инфаркт. У него кровоизлияние в мозг. Кто-то залез к нему в голову и перерезал зрительный нерв. Он живой мертвец, а скоро станет мертвым мертвецом.

Он слышит голоса. Детский смех. Стук мяча. Машины. Еще машины. Автобус останавливается и со свистом опускает палубу к тротуару. Он встает со скамейки, бредет наощупь в темноте, слышит, как его голос эхом разносится над водой. Кто-то хватает его за запястье, ведет назад к скамейке и бьет по лицу.

– Do you hear me?[46]– говорит она.

– Yes[47], – отвечает он.

– Did you take something?[48]– спрашивает она.

– No, – отвечает он. – I just fell asleep[49].

Она молчит. Женщина исчезла. Встала и ушла. Как все остальные. Потом он слышит чирканье зажигалки и чувствует запах сигареты. Она все еще сидит там. Она не бросила его.

– I don’t sleep much[50], – говорит он.

– I can see that[51], – отвечает она.

– There is something wrong with my eyes[52], – говорит он.

– Try opening them[53], – отвечает она.

Он открывает глаза. Моргает. Понимает, что сидит ровно, а это уже хороший знак, потому что мертвецы обычно валятся навзничь. Холодный пот – это тоже неплохо, если подумать, потому что мертвецы такого тоже не чувствуют. Чернота начинает смешиваться со световыми точками, сначала это маленькие вспышки света, они сменяются более протяженными линиями, как будто он видит несколько горизонтов, которые подсвечиваются один за другим. Затем мир возвращается, солнце начинает светить в глаза, всё на месте: деревья, дома, скамейка, машины и сидящая рядом тетка с сигаретой.

– Ну как, лучше?

Он кивает. Выглядит она совсем не так, как он себе представлял. Голос у нее красивее, чем лицо. Но какая разница, раз она осталась рядом.

* * *

Папа, который когда-то был сыном, круг за кругом ходит внутри вращающихся дверей на первом этаже Культурхюсета. Старшая, которой четыре, идет рядом с ним и весело хохочет.

– Мы в цирке! – кричит она и машет людям, которые пытаются попасть внутрь, но не могут, потому что папа вместе со старшей и младшим в измазанной бананом коляске заняли все пространство внутри дверей. Колеса у коляски накачаны неравномерно, на верхней губе у младшего засохшие сопли, в корзине под люлькой сложены подпорченные водой книжки-картинки, кодовый замок с тросом, сгнившие мандариновые корки, непарные варежки, забытые запасные носки, насос для колеса, которое сдувается, зонтик, коллекция самых разных камушков, подобранных старшей там и сям, и программка с выставки, на которой они только что побывали.

– Приятельница, – бормочет папа себе под нос. – С чего бы вдруг…

Дочка внимательно смотрит на него. Он замолкает. Выходит из вращающихся дверей. Роется в сумке для подгузников. Чего там только нет, но как назло – ни одного бумажного носового платка. Папа вытирает младшему нос влажной салфеткой, сыну не нравится, что она холодная, и он начинает хныкать, папа вспоминает, как они с подругой были неутомимой парой, мотались по выставкам, кафе, обедам и вечеринкам, каждый день таил в себе столько возможностей, можно было уйти из дома ранним утром и вернуться затемно. Тогда они были двумя ланями, а теперь стали диплодоками, тогда они были как два аквабайка, а стали нефтяными танкерами, им нужно не меньше четверти часа, чтобы сменить курс. Если они заглядывают в уютное кафе, персонал сообщает, что коляску, к сожалению, придется оставить снаружи, а детских стульчиков у них нет. Вот почему папа предлагает пойти на ланч в кафе «Панорама», где сотрудники относятся друг к другу с милым недружелюбием членов одной большой семьи. Вид на город волшебный. Кофе доливают бесплатно. Салат-бар просто класс. Во всяком случае вполне сносный. А еще у них там есть такой сладковатый кукурузный хлеб, младший его просто обожает.

– Да и цены нормальные, – заключает папа.

Но мама обедала там тысячу раз, и ей это место не слишком нравится.

– Тогда выбирай ты, – говорит папа.

– Может, пойдем в «Театральный бар»? – предлагает мама.

Скатерти там белые, а цены высокие. Папа отвечает, что ему туда как-то не хочется.

– А что если в азиатский ресторанчик?

Семейство проходит мимо ресторана на первом этаже. Мама бубнит под нос позиции меню, просматривая его. Папа знает, что она недовольна, в меню нет ничего безглютенного и вегетарианского за исключением двух блюд, но на кассе она узнает, что и в этих двух содержатся молокопродукты. Они выходят из Культурхюсета и останавливаются на ветру на площади.

– Ты теперь и лактозу не употребляешь? – спрашивает папа.

– Предпочитаю не употреблять, – говорит мама. – Ты что, против?

– Нет, конечно, – отвечает папа.

– Я хочу сосиску, – говорит старшая.

– Куда пойдем? – спрашивает папа.

– Кетчуп с сосиской, – говорит дочка.

– Не знаю, тебе чего хочется? – с прашивает мама.

– Сосиску-сосиску-сосиску, – повторяет дочь.

– Джеки рассказывала об одном веганском местечке на Кунгсхольмене, – говорит мама и берется за телефон.

– СОСИСКУ, – требует старшая.

Папа молчит, но про себя думает, что сделай они небольшое усилие и продумай все заранее, подобной ситуации не возникло бы вообще. В его детстве мама делала бутерброды, брала с собой бутылку сока и несколько яблок, и это был их обед. Он с детьми готовы поесть где угодно. Дайте нам сосиску в тесте, больше нам ничего не надо. Или парочку чизбургеров из Макдоналдса. Мы их на ходу съедим и будем готовы продолжить прогулку. Но вместо этого они дружно ждут, пока мама отыщет адрес того веганского местечка, а потом начинают свой поход на Кунгсхольмен. Они проходят по Кларабергсгатан, минуют магазин алкогольной сети «Систембулагет», перед которым стоят несколько покупателей и тщетно пытаются уговорить персонал открыть им двери, хотя сегодня суббота, а на часах уже две минуты четвертого[54]. Они проходят мимо дежурной аптеки, по мосту пересекают Васагатан, проходят мимо очереди из хороших такси и очереди из плохих. Переходя по следующему мосту, папа вдруг вспоминает ночь, когда они гуляли тут, по уши влюбленные, они тогда только-только начали встречаться и им взбрело в голову, что нужно кинуть что-нибудь в воду. Они нашли гору уличных булыжников и оба кинули по три булыжника, каждый булыжник символизировал что-то в них, от чего они хотят избавиться; она бросила камень страха планирования, камень стыда и камень желания извиняться, даже когда не виновата. Он кинул камень самокритики и камень злопамятности. И стоя с последним из трех камней, понял, что не знает, что бы еще выкинуть.

– Может быть, ты хочешь выкинуть потребность все контролировать? – спросила она.

– Нет у меня никакой потребности все контролировать, – ответил он. – Во всяком случае, у меня эта потребность не больше, чем у кого бы то ни было. И даже если у меня есть потребность контролировать, разве это плохо? Вряд ли я бы без нее преуспел хоть в чем-то. Не будь этой потребности, я бы ничего не добился.

– Хорошо-хорошо, – сказала она. – Успокойся. Выброси что-нибудь другое.

Он стоял, держа в руке тяжелый прямоугольный булыжник. Камень поблескивал в лучах рассветного солнца. Он окрестил его перфекционизмом и швырнул в воду. Они отправились домой.

– А перфекционизм и потребность все контролировать – это случайно не две стороны одной медали? – спросила она.

– Только не для меня, – ответил он.

Семь лет спустя они проходят по этому мосту с детьми. Друг с другом они не разговаривают. Они поворачивают направо, все так же молча.

– Мы идем есть сосиски? – спрашивает старшая.

Они подходят к веганскому ресторанчику. Внутри приглушенный свет, столы темно-коричневого цвета, стены обиты деревянными панелями. Папе стыдно, что он усомнился в жене. Он думает про себя, какое же это счастье, что она у него есть. Без нее он превратился бы в своего папашу, питался бы креветочным салатом трехдневной давности, потому что его продавали по акции. Разгуливал бы в одной и той же одежде по десять лет. У него был бы древний телефон с аккумулятором, который разряжается за двадцать минут. (Приятельница? Какая приятельница? Что еще за приятельница? И почему голос у него был такой радостный?)

– Судя по виду, там неплохо, правда? – говорит жена.

– Правда, – соглашается он.

– А сосиски у них есть? – спрашивает дочь.

– Конечно, есть, моя хорошая, – отвечает мама.

– А кетчуп?

– Зайдем и узнаем, – говорит папа.

Он тянет на себя дверь. Заперто. Ресторан открыт по будням с десяти до пяти. Старшая начинает рыдать. Младший тоже начинает рыдать, потому что плачет старшая. Подъезжает синий автобус-«гармошка». У папы возникает желание выпустить из рук коляску, запрыгнуть в автобус и смыться. Вместо этого он выпускает из рук коляску и направляется к ближайшему магазинчику 7-Eleven, там покупает три сосиски: две детям, третью себе, заталкивает ее в себя прямо у кассы, чтобы избежать взглядов жены. Девушка за кассой смотрит на него.

– Эти я детям купил, – поясняет он.

Она кивает.

Они идут вверх по Хантверксгатан и натыкаются на кафе, в котором ни один из них раньше не бывал. Из тех безымянных сетевых кофеен, в которые ни он, ни она даже и не подумали бы пойти до рождения детей. Теперь же они подыскивают хороший столик с местом для коляски, папа идет к прилавку и заказывает салат с тофу жене, бутерброд и латте себе, смузи и шоколадное печенье детям. Жена слышит, что он заказывает, и оглядывается на него. Он просит заменить печенье на конфеты из сухофруктов.

– Ваше имя? – спрашивает парень за прилавком.

– Что, простите? – переспрашивает папа.

– Имя, – повторяет парень.

Он стоит с фломастером наготове. Сын задумывается ненадолго. Потом произносит одно из своих имен. Парень пишет имя на стаканчике и спрашивает, нужен ли папе чек.

* * *

Дедушка и туристка сидят на скамейке у Туннеля Вздохов и беседуют о различиях между городами. Она рассказывает, что живет в Ванкувере, Канада (именно так и называет: сначала город, потом страну), что работала несколько лет финансистом, а потом выучилась на медсестру и поступила на службу в дом престарелых.

Она произносит название дома престарелых с такой интонацией, словно говорит о стране. Но дедушка о нем никогда не слышал и тотчас забывает, как он называется. Теперь туристка на пенсии и подрабатывает в ателье, шьет шляпки «клиенткам, которые еще старше, чем я сама».

– Но вы же не старая, – говорит дедушка.

– Это вы просто не знаете, сколько мне, – отвечает туристка и смеется. – Ну а вы? – спрашивает она. – Где работаете?

– Я всю жизнь работал торговцем, – отвечает дедушка. – Торговал кунжутом и духами, видеомагнитофонами и кожаными куртками, сам привозил на продажу биде из Дании и наручные часы. А теперь вот тоже на пенсии. Я живу за границей. Приехал просто детей навестить.

– А я думала, вы турист, – говорит туристка.

– Я? Турист? – смеется папа. – С чего вы взяли?

– Может, из-за пакетика из турбюро? – отвечает она.

– Ах это, это так, чтобы людей задобрить, – говорит он.

– Каких людей? – интересуется она.

– Всех, – отвечает он. – Но особенно продавцов в магазинах. И водителей автобусов. И полицейских.

Туристка размышляет немного.

– Все, кого я тут встречала, были очень добры ко мне, – говорит она.

– Это они вначале добрые, – говорит дедушка. – А потом меняются.

Туристка закуривает еще одну сигарету, но дедушке не предлагает. Он расценивает это как комплимент. Он слишком хорошо и молодо выглядит, чтобы быть курильщиком. Он рассматривает ее. Двадцать лет назад он бы ее не заметил. Десять лет назад, может, и посмотрел бы, но очень быстро решил бы, что она не в его вкусе. Сегодня он решает, что она вполне ничего. Она ж не виновата, что ей такие глаза достались.

– Я направлялась в Ратушу, – говорит туристка и встает.

– Я тоже, – произносит папа.

Они идут вдоль воды. Папа рассказывает, что хотя он и был торговцем, у него всегда хватало идей, чтобы открыть собственный бизнес. Он, например, первым придумал, что можно купить и присвоить имя звезде в космосе. У него были далеко идущие планы по поводу производства щеток для посуды, ручка которых снабжена емкостью для моющего средства. Но всякий раз кто-то другой успевал раньше него. Кто-то, у кого с деньгами и протекцией дела обстояли лучше.

По мосту они доходят до Ратуши. Туристка вслух читает путеводитель. Она говорит, что строительство Ратуши заняло двенадцать лет и на это потребовалось восемь миллионов кирпичей.

– Пустая трата времени и кирпичей, если вам интересно мое мнение, – говорит дедушка.

Они входят во двор Ратуши. Ветер стихает. Они минуют туристов с селфи-палками, парочку новобрачных, которых гоняет туда-сюда фотограф в кепке и бежевом жилете, проходят мимо целого класса голландских школьников, которые пытаются изобразить «живую пирамиду» перед классным руководителем.

– Как красиво, когда кругом столько воды, – говорит туристка. – Здесь же купаются летом?

– Да, – говорит дедушка. – Но вода очень холодная.

– И необычайно чистая, – добавляет туристка.

– Но не питьевая, – говорит дедушка. – Что бы там ни думали некоторые идиоты-политики.

Туристка кивает. Она не задает новых вопросов, но дедушка сам продолжает, он рассказывает об одном местном политике, который пригласил Олимпийский комитет и целую толпу журналистов попробовать на вкус водичку из озера Меларен в надежде, что Стокгольм выберут для проведения Олимпийских игр. Но именно в тот день вода была не пригодна для питья, и у всех членов комитета случился понос, а игры провели в Афинах.

– Как обидно, – говорит туристка.

– Так им и надо, – отвечает дедушка. – Они ж идиоты.

– Кто? – спрашивает туристка.

– Да все, – отвечает дедушка. – Но особенно политики. И Олимпийский комитет.

– Думаю, мне пора идти дальше, – говорит туристка. – Н о мне было приятно с вами познакомиться.

– А куда вы? – спрашивает дедушка.

– В Старый город, – отвечает туристка.

– Я с вами, – говорит дедушка. – Мне все равно делать нечего.

Они идут обратно по мосту. Она вчитывается в путеводитель. Он прибавляет шагу, чтобы не отстать.

– Старый город вон там, – говорит она.

– Я знаю, – отвечает дедушка.

– Я туда пойду.

– Я тоже, – говорит дедушка.

У него звонит телефон.

– Простите, я должен ответить, – говорит он и вытаскивает мобильник.

Туристка идет дальше. Это его сын. Папа объясняет, что занят. Оба вешают трубку. Дедушка с туристкой выходят на Вестерлонггатан.

– Следите за кошельком, – говорит дедушка. – Здесь полно карманников.

Они наблюдают за сменой караула у дворца.

– Сюда попадают самые трусливые солдаты, – говорит дедушка.

Они идут назад к парку Кунгстрэдгорден.

– Вон та статуя изображает короля, которого обожают шведские нацисты, – говорит дедушка.

Туристка зевает и говорит, что устала. Она хочет вернуться в свою каюту на круизном лайнере, который отвезет ее дальше в Хельсинки, а потом в Санкт-Петербург. Дедушка, будучи джентльменом, разумеется, предлагает проводить ее. Туристка говорит, что сама найдет дорогу. Дедушка настаивает на том, чтобы проводить туристку. Та благодарит, но предпочитает пойти в одиночку. Дедушка говорит, что улицы могут быть немного опасны из-за африканцев, которые торгуют наркотой.

– Никогда не знаешь, кто притаился в переулке.

– Ну все, с меня довольно, – говорит туристка, разворачивается и уходит.

По дороге домой дедушка приходит к выводу, что все-таки это счастье – быть волком-одиночкой. Он гордится тем, что другие люди ему не нужны. Люди – идиоты. Его младшая дочка – идиотка, потому что отменила обед, его сын – идиот, потому что хочет выкинуть отца на улицу, его бывшая жена – идиотка, потому что позволила их браку распасться, его первая дочь – идиотка, потому что умерла, его братья и сестры – идиоты, потому что общаются с ним, только когда им надо денег занять, а SL[55]– идиоты, потому что поезда на красной линии ходят так редко, а тот идиот с брекетами – и диот, потому что так громко орет в свой телефон, еще и апельсин ест при этом с открытым ртом, а та тетка с сумочкой – идиотка, потому что, кажется, не соображает, что кошелек у нее вытащить легче легкого, если вот так сумочку не закрывать, а машинист в метро – идиот, потому что тормозит так резко. Но главные идиоты, как ни крути, старые бабки-туристки, думает дедушка, когда медленным шагом идет через лесопарк к дому. Уродливые, постоянно курящие китайско-канадские бабки-туристки в одежде домашнего пошива, с практичной поясной сумкой и в ортопедической обуви, которые подходят к тебе и начинают болтать обо всякой чепухе, а потом намекают, что с ними можно переспать на этом их роскошном круизном лайнере, лечь рядом на тщательно застеленную кровать с тяжелым одеялом, обняться, дышать друг другу в спину, убаюкиваться дыханием друг друга: корабль огромный, никто не заметит, что в каюте, зарезервированной на одного, на самом деле два пассажира.

– Можешь спать на диване, – скажет туристка.

Но когда они придут в каюту, станет ясно, что она хочет, чтобы он спал в кровати.

– Ничего, если мы включим телевизор? – с просит он. – Мне нужен звуковой фон, чтобы уснуть.

– Ты и так уснешь, – скажет туристка и потащит его в постель.

И окажется права, он заснет без телевизора, а на следующий день у них будет роскошный завтрак со шведским столом, и корабль выйдет в море. Никто не будет горевать, что он пропал. Но ничего этого не случилось, и очень жаль, думает дедушка, опускаясь на диван. Это она должна теперь жалеть. Был у нее шанс, да сплоховала. Ночью ему снится, что кто-то пробрался в его тело, кто-то странствует по его кровеносной системе, кто-то берет в руки его сердце и начинает сжимать как маленькую птичку, медленно-медленно, все сильнее и сильнее, пока птичка не ломает шейку, а папа не просыпается рывком, белая футболка с рекламным принтом на нем насквозь промокла, хоть выжимай.

V. Воскресенье

Сын, который папа, успевает поваляться в постели до без четверти пять. Потом начинается воскресенье. Он ждет до девяти, чтобы позвонить папе, который дедушка. Никто не отвечает. Он звонит снова в четверть десятого. В двадцать минут. В двадцать пять. Наконец папа берет трубку.

– Как дела? – спрашивает сын.

– Я устал, – отвечает папа. – Очень устал. У меня ноги болят. В глазах туман.

– Чем занимаешься? – спрашивает сын.

– Футбол смотрю. Английскую лигу.

– Может, встретимся? – спрашивает сын.

Они договариваются о встрече в кафе, что находится наискосок от пиццерии на другой стороне улицы.

– Мне за тобой зайти или встретимся на месте?

– Там увидимся, – отвечает папа. – Захвати банковские бумаги.

Сын выходит из дома и направляется к своей конторе. В наушниках у него играет плейлист, с которым дорогу, обычно занимающую двадцать пять минут, можно пройти за двадцать. Музыка заставляет его чуть энергичнее нажимать на кнопку на светофоре, из-под ног при ходьбе летит облачко пыли, рот сжимается в линию, спина прямая, брови сдвинуты. Семнадцать лет. Все это тянется уже семнадцать лет. Дольше, чем он заботился о нас. Хотя что значит «заботился»? Как он о нас заботился? Приходил и уходил. Был рядом, а потом исчезал бесследно. Как-то они встретились в выходной и пошли вместе в кино. Через три месяца он объявился без предупреждения на игровой площадке. Еще через полгода зашел навестить их с двумя пакетами, доверху набитыми, как потом оказалось, нижним бельем для мамы. Потом могло пройти полтора года без каких-либо признаков жизни с его стороны. Потом он вдруг давал о себе знать и интересовался, почему сын не давал о себе знать. Потом пропадал еще на полгода. Четыре года подряд они не общались вовсе. Потом ему понадобился жилец в его однушку в центре, и они заключили отцовский договор. Папа переехал жить за границу и напоминал о себе, только когда ему нужна была помощь с денежными переводами.

В первый раз это случилось, когда сын гостил у друга в Берлине. Позвонил папа. Ему нужно было отправить деньги кому-то в Болгарию.

– Дело крайней срочности, – с казал папа. – Вышли их через «Вестерн Юнион» не позднее сегодняшнего дня.

Сын записал имя и адрес получателя и занялся поиском берлинских офисов «Вестерн Юнион», которые работают по воскресеньям. Он рассказал другу, в чем дело, потому что это ведь говорило о том, что у них с папой есть связь, какие-то взаимоотношения, что о нем не забыли. Он воспользовался компьютером приятеля, чтобы перевести деньги на нужный счет, снял их в банкомате, помчался через весь Берлин: на трамвае до метро, на метро до вокзала. В офисе он оказался за двадцать минут до закрытия. Занял очередь. Размалеванная тетка в окошечке сказала, что, к несчастью, не может переслать деньги без удостоверения личности, а шведские права для этого не годятся. Ей нужен паспорт. Он попытался ее уговорить. Объяснял, что дело крайней срочности. Предлагал занести паспорт следующим утром, но только чтобы деньги ушли сегодня. В конце концов она захлопнула окошко, а ему пришлось звонить папе и признаваться, что облажался. Он был готов к тому, что его обругают. Папа станет кричать, что он никчемный сын, который вообще ничего сделать не может. Вместо этого папа ответил, что деньги могут и завтра прийти, ничего, мол, страшного.

– А как же дело крайней срочности? – с просил сын.

– Завтра тоже сгодится, – ответил папа.

На следующий день сын нашел работающее отделение «Вестерн Юнион» недалеко от приятельского дома, перевел деньги, получил длинный код и отправил его эсэмэской отцу. Ответного сообщения он не получил. Он повторно отправил эсэмэску с кодом и просьбой ответить, как только папа его получит.

И снова никакого ответа. Ближе к обеду сын сам позвонил папе, тот ответил недовольным тоном, которым он всегда отвечал на звонки, как будто не сомневался, что человек на том конце провода непременно окажется телефонным продавцом, который хочет развести его на деньги.

– Это я, – сказал сын.

– Ну? – ответил папа.

– Ты получил код?

– Да, – сказал папа. – Деньги пришли.

– Ну ладно, – ответил сын.

– Хорошо, – сказал папа.

Разговор был закончен.

Сын поднимается на горку. Он помнит и другие случаи с переводом денег. Двоюродному брату в Великобритании срочно нужны деньги. Перешли 500 евро на завод SEAT в Португалии, это стоимость одной важной запчасти. Перешли 700 евро производителю электроники в Словакии. Перешли 400 евро на фабрику одежды во Вьетнаме. И всегда папа связывался с ним. Не с сестрой. Он же старший сын. И это он живет в папиной квартире. Было время, когда он так часто появлялся в отделении «Форекс» у центрального вокзала, что местный персонал помнил его в лицо, все его дружелюбно приветствовали и интересовались, как прошли выходные. И как-то раз ему подумалось, до чего же странно, что персонал «Форекса» волнует то, до чего папе никогда нет дела.

Лишь один из его друзей хоть как-то отреагировал на все это, тот берлинский приятель, у него отношения с отцом были почти такие же.

– Слушай, при всей любви к тебе и твоему отцу, – сказал он, – позволь задать тебе такой вопрос: чем твой папа вообще занимается?

– Импортом и экспортом, – ответил сын.

– Импортом и экспортом чего?

– Да всякого, – ответил сын.

– А деньги это твои?

– Нет, – ответил сын. – Нет, конечно. Это папины деньги. У него счет здесь, я отправляю деньги, а потом перевожу с его счета на мой.

– А тебе не приходило в голову проверить, кому ты эти деньги отправляешь? – с просил приятель. – В наше параноидальное время я был бы предельно осторожен с переводом денег, если не знаю в точности, кто их получает. Но ты об этом, разумеется, и сам думал?

Сын никогда в жизни не оставлял пальто в неохраняемом гардеробе. Он всегда пристегивал велосипед на два замка. В кафе всегда садился спиной к стене, если собирался ответить на письма. Всю жизнь у него было ощущение, что мир настроен против него, но лишь много лет спустя та, которая потом станет мамой его детей, рассказала ему, что паранойю часто объясняют тем, что человека бросили родители и в отсутствие их опеки он воображает, будто весь мир следит за ним. Пусть лучше преследуют, чем пренебрегают. И все же мысль о том, что рассылать деньги по всему миру может быть рискованно, никогда не приходила ему в голову. Он скорее гордился тем, что папа связывается с ним. В гостях или у барной стойки стоило кому-то заговорить о деньгах или о родственниках, ну или о планах на выходные или о погоде, он умудрялся увязать беседу с недавним переводом денег по папиной сделке в Стамбуле. Благодаря этому он мог почувствовать себя хорошим сыном, считать, что их отношения хоть сколько-нибудь нормальны. И всегда все требовалось сделать срочно. Даже если сын сидел с тремя отчетами, которые нужно было закончить до выходных, важнее всегда оказывалось немедленно поехать в «Форекс», заполнить желтый с черным бланк «Вестерн Юниона» и отправить эсэмэску с кодом.

– Не могу же я отказать отцу, – сказал сын приятелю.

– Почему? – ответил приятель. – Что случится?

– Он перестанет со мной общаться, – с казал сын. – Он уже так делал.

Сын поворачивает налево, чтобы пройти через лесок. Он помнит тот весенний день. Он был в Париже с двумя друзьями. В кармане завибрировал телефон. Пришло сообщение от папы. В нем было всего три буквы: «SOS». Сын встал из-за столика в ресторане и, выйдя на улицу, набрал номер отца. Тот ответил.

Голос был мрачнее обычного. Он закашлялся и не мог остановиться.

Через несколько минут трубку взял его ассистент: папа серьезно болен, уже несколько недель прикован к постели, у него подозревают рак легких, туберкулез, вчера он кашлял большими сгустками крови, он не может встать, он ослаб, он бледен, он и сам чувствует, что у него в легких что-то произрастает, мы попробуем сделать новый рентген легких как можно быстрее, но важнее всего, чтобы ты срочно приехал. Твой папа нуждается в тебе. Приезжай, как только сможешь.

Сын и так уже направлялся в гостиницу. Он объяснил друзьям, а заодно девушке на стойке в гостинице, что его папа тяжело болен. Что ему немедленно нужно в аэропорт. В полночь он приземлился в другой стране, его переполняло не вяжущееся с ситуацией воодушевление. Ассистент, который был старше его на несколько лет и изрядно полысел со времени их последней встречи, встречал сына в аэропорту. Они обнялись. Ассистент, прихрамывая, повел его к машине. Он рассказал, что попал в аварию: ехал на машине к побережью, у ехавшего впереди него трактора оторвался прицеп, он врезался в несколько тюков сена и вылетел с дороги, это произошло восемь месяцев назад, и он уже почти совсем восстановился. Только хромота осталась да боль в бедре. Они сели в машину и направились по проспекту в сторону центра. Вдоль дороги на фонарных столбах высоко над ними нависла бесконечная вереница одинаковых портретов президента на сиреневом фоне. На лице его сияла благодушная улыбка. Это он дал стабильность стране, свободу женщинам и экономические перспективы всем, кто не боялся будущего, это он понимал, что все перемены должны происходить постепенно, это он был гарантом того, что страна не погрузится в религиозный хаос, который лишит ее будущего (так утверждала часть родственников). Это он поддерживал террор, религиозные гонения, массовые аресты и антидемократию, это он был лакеем западных сил, разочарованием Палестины, жадным до власти коррумпированным идиотом, а его жена и того хуже (так утверждала другая часть родственников). Сын разглядывал плакаты.

– Ты не знаешь, почему его всегда изображают на сиреневом фоне? – спросил он.

Ассистент посмотрел на президента.

– Разве? – удивился он. – Никогда не думал об этом. Я эти плакаты уже не замечаю.

Они повернули налево на центральную магистраль, а потом направо на маленькую улочку за городским рынком, на которой жил папа. Он лежал на диване, весь в холодном поту, улыбался одними чуть приоткрытыми глазами и шептал, что сын должен помочь ему добраться до дома. До дома в Швеции.

– Когда ты можешь ехать? – спросил сын.

– Я не могу ехать, – прошептал папа. – Я слишком слаб. Я умру.

Сын рванул в ближайшее интернет-кафе. Он заказал кофе, вышел в сеть и начал искать билеты, попутно набирая номер знакомого другого знакомого, который работал в МИДе, чтобы узнать, как переправить домой смертельно больного гражданина Швеции. Ему дали номер дежурной службы, авиатранспортировка больного стоила несколько сотен тысяч, он созвонился со своим страховщиком и выяснил, что если указанное лицо зарегистрировано по надлежащему адресу, туристическая страховка распространяется на него на срок, не превышающий сорок пять дней.

– Он был в отъезде четыре с половиной месяца, – сказал сын.

– В таком случае, к сожалению, он не может воспользоваться домашней страховкой, – ответили в страховой компании.

Он положил трубку и продолжил поиски вариантов перелета, никаких чартеров он найти не смог, не было и регулярных рейсов, единственный вариант добраться до Стокгольма в кратчайшие сроки – забронировать билеты на рейс до Барселоны, а потом из Барселоны в Стокгольм. Сайт отказывался бронировать билеты, потому что интервала между рейсами не хватало, чтобы успеть добраться из одного терминала в другой, но сын все же забронировал рейсы по отдельности. «Должно получиться, – думал он. – Другого варианта у нас нет. Нужно выбираться отсюда, нужно ехать домой, ему нужна настоящая медицинская помощь, вдвоем мы эту поездку осилим».

Он прибежал обратно в квартиру, папа был в почти бессознательном состоянии, он рассказал ему, что забронировал билеты домой, заказал услугу встречи с креслом-каталкой в аэропорту, мы полетим домой через Барселону, и все будет хорошо, я все время буду рядом.

– Сколько? – спросил папа.

– Неважно, – ответил сын. – Я все оплачу.

– Спасибо, – с казал папа и похлопал сына по плечу. – Но я не смогу лететь.

– Ты должен, – ответил сын.

Остаток дня они занимались приготовлениями к поездке. Ассистент съездил в реабилитационный центр и одолжил там ходунки, при помощи которых папа смог бы добраться от подъезда до машины. Сын упаковал сухой паек в дорогу и поговорил с медицинской справочной в Швеции и с мамой, которая пожелала ему удачи, а потом с сестрой, которая дала ему номер приятельницы, работавшей во «Врачах без границ». Сын позвонил ей, рассказал о симптомах и обследованиях, которые папе уже провели, о рентгене легких, который ничего не показал. Приятельница сестры помолчала. Потом откашлялась.

– Так вы говорите, ему делали рентген?

– Дважды, – ответил сын.

– И он ходил там к врачу?

– Разумеется. И не к одному. Но они ничего не обнаружили. Они тут все недоучки. Местная медицина – это смех да и только.

– Это кто сказал? – спросила врач.

– Он, – ответил сын.

– Он принимает антидепрессанты? – спросила врач. – Он что, бросил их принимать?

– С каких это пор от депрессии случается паралич и кровохарканье? – спросил сын в ответ.

– Я вам советую сразу по возвращении домой везти его в приемное психиатрическое отделение, – ответила врач.

На следующий день они уезжали. Ассистент и сын на руках отнесли папу вниз по лестнице. Вцепившись в ходунки, он добрался до ожидавшей их машины и в изнеможении опустился на переднее сиденье. Сын загрузил сумки в багажник, и, хотя папа говорил, что умирает и не переживет поездку, они добрались до аэропорта, сын взял там кресло-каталку и они зарегистрировались на рейс. Они сели в самолет до Барселоны и в кои-то веки рейс местной авиакомпании задержался всего на десять минут.

– Мы успеем на самолет до Стокгольма? – прошептал папа.

– Может быть, – ответил сын.

– Должны. Точно успеем.

Они сели в самом начале салона, коляска будет ждать их при высадке в Барселоне.

– Вы выходите последними, – с казала стюардесса.

– Да ни за что, – ответил сын.

Он вскочил на ноги, как только погас знак «Пристегните ремни». Загородил проход тем, кто стоял между рядами позади них. Рывком поднял папино обмякшее тело и, придерживая под мышки, помог отцу кое-как доковылять до выхода из самолета. Когда папа сел в ожидавшее их кресло-каталку, вид у него был такой, словно он вот-вот потеряет сознание, кожа была желтого цвета, он тяжело дышал и шептал, что ему нужно поспать. Они промчались мимо багажной ленты, сын катил кресло, парень, который отвечал за кресло, бежал рядом. Он сообщил им, что самолет на Стокгольм вылетает из терминала, который находится в другом конце аэропорта, сказал, что они точно не успеют, туда можно добраться на автобусе, но это займет четверть часа. Папа, казалось, уже ни на что не реагировал, он сидел с открытыми глазами, губы у него пересохли и тряслись мелкой дрожью, белки глаз пожелтели. С приведенными доводами сын смириться никак не мог. Они вышли на улицу через автоматические двери, там стоял автобус.

– Вон он, – закричал парень, который отвечал за коляску, он побежал вперед и стал подавать водителю знаки. Когда тот закрыл двери, он выбежал перед автобусом, сложил вместе ладони и стал трясти ими, он смотрел на водителя и указывал в сторону сына с папой. Водитель остановил автобус, открыл заднюю дверь, и сын с кресельщиком с помощью других пассажиров втащили кресло в салон. Они ехали в тот, другой терминал, посматривая на часы каждые тридцать секунд.

– Ничего не получится, – с нова и снова повторял кресельщик, но теперь он говорил это так вдохновенно, как будто сам хотел узнать, есть ли у них хоть малейшая надежда на успех. Он крикнул что-то водителю, и тот остановил автобус напротив дверей в месте, где не было остановки. Они спустили кресло-каталку, побежали к стойке регистрации и зарегистрировались на рейс до Стокгольма, имея четыре минуты в запасе, а потом рванули дальше к своему выходу на посадку. Когда они добежали до выхода, посадка еще даже не началась, сын опустился на корточки рядом с креслом, продышался, потом сходил купить воды, кофе и большую упаковку сникерсов, которой поделился с папой и кресельщиком.

– Получилось, – сказал сын.

– Я и не сомневался, – ответил кресельщик.

Они попрощались на пороге самолета, папа оперся о сына, их места оказались в самом хвосте, но какая-то семейная пара с детьми предложила поменяться с ними своими местами. Папа опустился в кресло и уснул. Сын наклонился вперед, чтобы пристегнуть его ремнем безопасности. Странно, но несмотря на болезнь, бессонную ночь и приступы потливости и несмотря на стресс, от папы исходил приятный запах.

Приземлившись, они взяли такси и сразу же отправились в приемное психиатрическое отделение больницы Святого Йорана. Сестра уже ждала их, когда машина въехала на поворотный круг у больницы. Она обняла папу и помогла ему выйти.

– Спасибо, что пришла, – прошептал папа сестре. – Для меня это очень важно.

Крошечными шажками папе удалось почти самостоятельно добраться до холла больницы. Сын шел позади с сумками. Они взяли номерок и стали ждать. Через полчаса прибыл молодой парень с перевязанными руками и пушистой поделочной проволокой разных цветов в волосах. Его мама беседовала с девушкой на стойке, а он оглядывался по сторонам с таким видом, словно был с другой планеты. Парня позвали раньше папы.

– Он просто притворяется, – сказал папа и покачал головой. – Он совсем не больной.

Через полтора часа папа попал на прием к доктору. Сын пошел с ним, сестра осталась ждать снаружи. У папы случился приступ кашля. Потом еще один. Он сплевывал кровь и мокроту в бумажную салфетку. Доктор попросила его сесть.

Папа сказал, что находится здесь против своей воли. Психологи – они для женщин и шизиков. Фрейд был еврейским педофилом и сидел на кокаине. А Юнг был педиком. Конечно, папа иногда грустил. Например, после развода. Или когда заболел диабетом. Но кто не грустит хоть иногда? Птицы грустят. Собаки грустят. И люди тоже могут погрустить.

– А когда вы грустили в последний раз? – спросила врач.

– Грустил? Я никогда не грущу. У меня времени нет грустить. У меня трое детей. Двое. Я всю жизнь работал. Рассудок у меня здравый. Это тело разваливается.

Сын сидел на стуле позади отца, чуть сместившись в сторону. Сын плакал.

– Я смотрю, ваш сын, похоже, грустит, – сказала доктор с русским акцентом.

– Он слишком много думает, – ответил папа. – Очень он чувствительный.

– Вы, конечно, сами понимаете, что я не могу положить вас, – сказала доктор. – Но я могу направить вас в амбулаторное отделение.

Папа посмотрел на нее колючим взглядом.

– Не нужен мне психолог. Мне нужен настоящий врач. Мне нужно МРТ. Мне нужно…

Он начал безостановочно кашлять.

– Я бы хотела, чтобы кто-то в обычном приемном отделении тоже осмотрел его на предмет кашля, – с казала доктор.

Папа пошел к обычному врачу и тот уложил его в больницу с подозрением на туберкулез. Его оставили под наблюдением, ему сделали рентген легких, он лежал в отдельной палате с телевизором, искусственными цветами на подоконнике и постельным бельем с рисунками. Выглядел он довольным. Когда дети навещали его, он говорил, что кормят его отлично, медсестры приветливые, а доктора подозревают у него туберкулез или еще какую-то легочную инфекцию.

– А вы-то все думали, у меня депрессия, – говорил он, посмеиваясь. – С каких это пор от депрессии случается паралич?

Иногда кашель отпускал его, но бывали дни, когда он с трудом мог подняться на ноги. На скорой его перевезли в инфекционное отделение больницы в Худдинге[56]. Там был маленький холл, где можно было оставить верхнюю одежду, и телевизор с видеомагнитофоном на колесиках. Его детям, которые были уже не детьми, а взрослыми, приходилось во время посещений надевать белые маски. Когда он пожаловался, что на больничном телевизоре мало каналов, они принесли ему кучу кассет из видеопроката. На них были папины любимые фильмы: «Без лица», «В осаде», «Крепкий орешек», «Над законом».

– А с Ван Даммом ничего нет? – спросил папа.

– Есть, конечно, вот «Трудная мишень». А еще «Двойной удар».

Папа разулыбался. Выглядел он бодрее. Через несколько недель врачи могли констатировать, что туберкулез, который они у него подозревали, видимо, излечился. Дети сдали анализ на туберкулез с отрицательным результатом. Папа перестал кашлять или, во всяком случае, стал кашлять не так часто. Ему пригласили консультанта из отделения психиатрии, которая рекомендовала папе электрошоковую терапию и антидепрессанты. Его переместили обратно в отделение психиатрии, где он делил палату еще с тремя пациентами, которые, с папиных слов, были «полными шизиками». Ему провели терапию электрошоком, он попринимал антидепрессанты, и в один солнечный вторник его отпустили домой.

Теперь он лежал в своей обычной кровати, которая вообще-то была кроватью сына, в квартире, где проживал сын, которая вообще-то была папиной. Телевизор был включен. В гости зашла сестра.

Она привела с собой своего сына.

– Ну и намучился я, – пробурчал папа. – А знаете, почему я все это выдержал? Знаете, что спасло мне жизнь, когда уже и надежды никакой не оставалось?

Его сын улыбнулся. Он знал, что сейчас будет. Вот теперь. После всех лет ожидания. Теперь он это скажет. Меня спасла любовь моих детей. Эта реплика была прописана папе по сценарию. Меня спас мой сын. Это была обязательная реплика. Я так горжусь тобой, дорогой сынок, спасибо тебе за все, что ты для меня сделал. Вот что должен был произнести папа, но так и не произнес.

Вместо этого он сказал:

– Я все это выдержал благодаря необычайной здравости рассудка. Без этого я бы пропал.

Сын вышел в уборную. Он слышал перешептывания в гостиной. Когда он вернулся, папа сказал, что он также благодарен за то, что у него такие хорошие и успешные дети. Он произнес это неохотно, как делают актеры на съемках, когда понимают, что после этой реплики их персонажа очень скоро убьют, а их самих тем самым выведут из сериала. И все же сын ужасно обрадовался. Папа так ни разу и не предложил возместить ему расходы за перелеты, такси, еду. Нет, конечно. Мы же семья.

В назначенное время сын стоит рядом с кафе. Он уже заходил внутрь и поздоровался с персоналом. Он мог бы посидеть за столиком и подождать. Но он знает, что может прождать так целый час, а он не хочет потратить на это весь свой день. Через десять минут он срезает угол, пройдя через детскую площадку между домами, поднимается по лестнице на второй этаж и застает отца спящим на диване перед телевизором.

– Как дела? – спрашивает сын с интонацией, которую и сам ненавидит.

– Не очень, – о твечает папа и вытягивается на диване. – Я устал. Я болен. У меня болят ноги. Глазам капут пришел. И «Эвертон»[57]в пролете.

Сын подбирает с пола рекламную газету, сплющивает и складывает картонки из-под пиццы, поднимает жалюзи, чтобы в комнату проник уличный свет.

– Все как всегда, – говорит он.

Папа молчит.

– Тебе здесь удобно?

– Нормально, – о твечает папа. – Т олько книг у тебя многовато. Слишком много места занимают.

– Мама говорит, ты много читал, когда вы познакомились, – говорит сын.

Папа молчит.

– Вставай, пойдем, – произносит сын.

– Соседи тут плохие, – продолжает папа, не двигаясь с места.

– А с соседями-то что не так? – спрашивает сын.

– Наркоманы, – говорит папа.

– Это ты про Сандро? Он работает охранником. Он немножко странный, но наркотики точно не принимает.

– А эта, из соседней квартиры, водит к себе клиентов, – говорит папа.

– Кто? Клара? – спрашивает сын.

– Китаеза, – отвечает папа.

– Она наполовину тайка, – говорит сын.

– Мужики к ней день и ночь ходят, – отвечает папа.

– Она делает абажуры для ламп, – говорит сын. – У нее производство на дому. Это она сделала тот зеленый абажур с Фридой Кало у нас в гостиной. Видел?

– Я у вас дома давно не был, – отвечает папа.

– Ну неважно, он очень красивый, – говорит сын.

Он наклоняется, чтобы подобрать с пола упавшие книги.

– Это они сами так попадали, да? – с прашивает он.

Папа притворяется, что не слышит.

– Ну, вставай, идем, – говорит сын тоном, напоминающим ему самому интонации тренера в спортзале, который ненавидит свою работу, или порнозвезды, которая имитирует бурный энтузиазм. Папа со вздохом встает. Крошки от пиццы падают на ковер.

– Там холодно? – спрашивает он.

– Там всегда холодно, – сын замечает, что папа прихрамывает.

– А почему ты без шапки? – спрашивает папа. – Надо носить шапку. Уши отморозишь.

В кафе они садятся за угловой столик. Он говорит сыну, что ему заказать. Сын делает заказ у прилавка. Он надеется, что папа в кои-то веки предложит заплатить за еду, и в то же время чувствует отвращение к самому себе за то, что не может родного отца даже кофе угостить, не вспомнив обо всех его долгах. Ему хочется освободиться, но он и сам толком не знает, что держит его в плену. Папа продолжает сидеть как сидел. Сын возвращается с кофе, десертом и водой. Папа вздыхает, что свечка на столе погасла. Кофе слишком жидкий. Пирожные совсем крошечные.

– Бумаги у тебя с собой? – спрашивает папа.

Сын кивает и достает пластиковую папку с выписками по счету в интернет-банке. Там информация обо всех снятиях и переводах на счет за последние шесть месяцев. Не так много. Несколько снятий в уплату папиных поездок. Несколько посещений врача. Ежегодный взнос за место в очереди на квартиру[58]. Возврат по налоговой декларации. Все сведения умещаются на одной странице. Но папа все равно вынимает ручку и начинает проверять все снятия и поступления, пункт за пунктом. Он одалживает у сына телефон вместо калькулятора, чтобы убедиться, что все сходится.

– Все сходится, папа, – говорит сын. – Это серьезный банк. Они бы долго не продержались, если бы таскали у людей деньги со счетов.

– Самые благонадежные всегда лучшие мошенники, – отвечает папа.

– Это такая пословица? – спрашивает сын.

– Это моя пословица, – отвечает папа. – А тут что?

– Это твоя прошлая поездка, – отвечает сын.

– Шесть тысяч триста? Всегда же стоило пять-шесть. Но шесть триста? Это слишком дорого.

– В прошлый раз ты решил ехать в очень короткие сроки, помнишь?

– Шесть триста? Шесть триста? – папа повторяет снова и снова.

Сын подготовился заранее, он достает распечатку счета за прошлую поездку, показывает цифры справа внизу страницы, и папа успокаивается.

– И потом, видишь итоговую сумму внизу? Если сравнивать с остатком по счету, то шесть триста – это совсем немного, правда?

Папа игнорирует его попытку разрядить обстановку.

Когда кофе допит, сын откашливается и произносит:

– Теперь давай поговорим об отцовском договоре.

* * *

Рано утром папу, который теперь дедушка, будит телефонный звонок. Кто-то звонит на его мобильный несколько раз подряд, и в конце концов он берет трубку.

Сын непременно хочет сегодня с ним встретиться, потому что всю следующую неделю он сидит дома с детьми, и один на один они могут увидеться или сегодня или никогда. Они договариваются о встрече. Папа опять засыпает. Когда он просыпается, сын ходит по квартире.

Он открыл дверь и сам себя впустил. С кухни раздается его раздраженное оханье. Он недоволен. Как обычно.

Родился недовольным, недовольным и умрет. В присутствии сына невозможно хоть что-то сделать правильно.

Задаешь вопросы – в о все суешься. Не задаешь – будет недоволен, потому что ты не интересуешься его невероятно скучной жизнью. Привезешь с собой еду – обвинит в том, что ты импортируешь тараканов. Не привезешь – рассердится, если попросишь его купить самое необходимое. Задержишься на месяц – лишишь его возможности работать. Пробудешь десять дней – не успеешь встретиться с его детьми. И что бы ни происходило вокруг, он все умудрится связать с историческими моментами, о которых никто кроме него не помнит. Можно вместе посмотреть футбол по телевизору, посидеть в кафе, прогуляться по Дроттнинггатан. Жизнь вокруг продолжается, и незачем ворошить прошлое. Но он всегда найдет способ: скажет, что расцветка формы у футбольной команды напоминает ему картину, которая висела в коридоре у папиной больничной палаты. Держа на весу чашку с кофе, спросит, помнит ли папа, как повздорил с той толстой теткой в Макдоналдсе. Идя в горку в сторону Тегнерлундена[59], скажет совсем уж невпопад:

– А помнишь, как мы стояли на кухне в старой квартире и ты отвесил мне затрещину?

Папа не помнит никакой затрещины. Не было никакой затрещины. Зато папа помнит, как сын был прыщавым подростком с жировыми складками на животе. Он общался не с теми ребятами и одевался как гангстер, повязывал голову красной банданой на пиратский манер, ходил в мешковатых джинсах, которые полоскались по ветру, он возвращался домой из молодежного центра и смотрел на папу с явным отвращением только потому, что папе нездоровилось. И вот как-то, когда они стояли на кухне, папа спросил, очень дружелюбно, как у сына дела с учебой, на что сын ответил, что все нормально, а папа сказал, что главное в жизни – э то сделать как можно больше, на что сын сказал, что папа-то не слишком много делает, и папа вышел из себя.

Но никакой затрещины не было, вряд ли он его даже ткнул, сын ему благодарен должен быть, что он его как следует не проучил, а то ему бы это еще лучше запомнилось.

Они заходят в кафе.

– Я угощаю, ты платишь, – говорит папа и смеется своей удачной шутке.

Он позволяет сыну угостить себя. Это знак того, что сын стал взрослым, сигнал для окружающих, что у сына есть работа не хуже, чем у отца. Но сын недоволен. Он никогда не бывает доволен. Как только они садятся за столик, сын начинает перечислять все, с чем помог папе за последние годы. Он бронировал папе билеты, переводил деньги с одного счета на другой, получал папину почту.

– Неужели так сложно пару конвертов вскрыть? – спрашивает папа. – И банковский счет у меня исправно работал. Ты мне сам предложил сменить его на интернет-банк, потому что там процентная ставка лучше.

Сын молчит.

– А билеты я и сам могу себе бронировать, ты меня просто научи интернетом пользоваться.

– У тебя компьютера нет, – отвечает сын. – И банковской карты.

– Так закажи мне, – говорит папа.

– Это денег стоит, – отвечает сын.

– Какая разница. Главное, чтобы мы с тобой ладили. Я не хочу с тобой ссориться.

Но сын не настроен на компромисс. Он хочет войны. Он обвиняет папу в том, что тот никогда не прибирает за собой. Утверждает, что папа что-то там стащил из конторы. Говорит, что папа дает о себе знать, только когда ему нужна помощь, что неправда, ведь это сын никогда ему не звонит.

– Это что, суд? – спрашивает папа. – В чем меня обвиняют?

– Ни в чем, – отвечает сын.

– Почему же ты хочешь вышвырнуть меня на улицу?

Сын вздыхает.

– Никто тебя на улицу не вышвыривает. Ты здесь даже не живешь, как тебя можно вышвырнуть?

– А с мамой ты об этом говорил? – спрашивает папа.

– Она-то тут при чем?

– Поговори с ней, пока не сделал того, о чем будешь жалеть, – говорит папа.

– Я жалею только, что позволил всему этому тянуться столько лет, – отвечает сын.

Папа смотрит на сына. Он пытается понять, откуда в нем вся его злоба.

– Я просто хочу, чтобы у нас с тобой были другие отношения, – говорит сын. – Сначала я был ребенком, а ты взрослым. Потом я вырос, а ты превратился в ребенка. Вот бы мы с тобой когда-нибудь, пока еще не поздно, смогли вести себя друг с другом как взрослые.

Они сидят молча.

– Ты не взрослый, – говорит папа. – И никогда не вырастешь. Кто возится с подгузниками и живет на деньги жены, тот ребенок.

– Зачем ты так говоришь? – спрашивает сын. – Неужели ты не понимаешь, что обижаешь меня?

– Но это же правда, – говорит папа. – К то обижается на правду, тот не взрослый. Я всю жизнь сам о себе заботился. Мне никогда никто не был нужен. Никто.

– А как же те, кому ты был нужен? – говорит сын.

– Это кто же?

– Твои дети, например.

– Мои дети, – кричит папа так громко, что парень на кассе высовывается из-за кофемашины. – Я своих детей никогда не бросал. Я всегда был рядом. Я их поддерживал. Я…

– Интересно, а твоя первая дочь согласилась бы с этим? – спрашивает сын.

Папа вскакивает и выбегает из кафе. Он переходит на другую сторону улицы. Потом разворачивается и возвращается назад, нависает над сыном и шепчет:

– Ты еще пожалеешь, когда я умру.

* * *

Сестра, которая мама, собирается созвать семью на воскресный ужин. По крайней мере, ту часть семьи, которая друг с другом разговаривает. Мама с папой не могут находиться вместе на одной кухне, без того чтобы не начать орать и размахивать вилками. Она не может пригласить на ужин своего сына, потому что он до сих пор живет с отцом и сбрасывает ее звонки. Своего парня она приглашать не хочет, потому что он не ее парень. Сегодня к ней в гости придут только папа и брат. Она приготовила вегетарианскую лазанью. Хоть раз в жизни они могут провести вечер вместе, не ссорясь. Они поговорят о простых будничных вещах: о выборах в Италии, о пользе велодорожек, о том, как их друзья планируют праздновать Рождество. Обсудят какой-нибудь сериал, о котором говорят все кругом, но который никто из них еще не смотрел. Брат не использует ужин как очередную возможность попрепираться с отцом по поводу его долгих отлучек в их детстве, а папа не станет в ответ называть сына полным разочарованием за то, что тот зарабатывает меньше своих однокурсников. И ей не придется быть буфером между братом, который ведет себя как подросток, и папой, который ведет себя как придурок. Они просто проведут вечер вместе. Как самая обычная семья.

Она протягивает руку за бутылкой вина. Останавливает себя. Наливает в бокал ярко-красного, почти неразведенного концентрированного сока и смотрит на часы. Они должны скоро прийти. Телефон вибрирует. Брат интересуется, не надо ли что-то купить. Она отвечает. Потом проверяет почту. Делать это ей необязательно. Сегодня воскресенье. Она не ждет никаких особых писем по работе. Она уже отправила сегодня пару строчек сыну, который никогда не отвечает. Она подскакивает от радости, когда в строке отправителя видит имя сына. Потом прочитывает текст письма и чуть не роняет телефон.

* * *

Сын, который папа, вышел из дома, чтобы отправиться в гости к сестре на воскресный ужин. Еще недавно он забирал ее из садика, отправлял с ней письма в «Клуб

Диснея» с просьбой выбрать сестру героем недели, ведь у нее пропал папа, а в пятницу вечером утешал, когда оказывалось, что победил кто-то другой. Теперь она живет в доме конца девятнадцатого века, расположенном в укромном уголке Васастана, и ведет дела четырех клиентов в PR-агентстве, где работает пятьдесят человек. Вот сейчас сестра вернулась из школы заплаканная, потому что кто-то дразнил ее, а вот уже организует гала-концерты против школьной травли, их показывают по телевизору, а спонсорами выступают социально ответственные компании. Только что он показывал ей, как делать ведьмино пойло[60]из того, что осталось на дне бутылок в мамином домашнем баре: кампари, водки, виски, бейлиса и фернета. На выходе получается густая темная жидкость. А теперь она просит старшего брата захватить с собой вина, «по возможности, в бутылке».

Конечно, он захватит с собой вина. Да и прошли те годы, когда он пил только вино в пакетах. Он стоит дома на кухне и выбирает из двух бутылок. Чтобы не ошибиться с ценовой категорией, лезет на сайт «Систембулагета».

Одна бутылка стоила 170 крон, другая 79. Он выбирает ту, что подешевле. Вино за 170 крон предъявляет слишком завышенные требования к заурядному воскресному ужину. «Кроме вина что-то привезти?» – пишет он, пока едет на метро в центр. «Манго для салата!» – отвечает сестра. «И зеленого лука!» – у же вдогонку следующим сообщением. Он покупает манго, зеленый лук и полиэтиленовый пакет. Пакет ему вообще-то не нужен. Но хочется показать сестре и отцу, что он из тех, кто покупает в магазине пакет, даже если покупки уместились бы в бесплатном прозрачном мешочке.

* * *

Сестра, которая мама, снова и снова перечитывает написанные сыном слова. Она садится на диван. Потом укладывается в кровать, с головой укрывшись покрывалом. Она напоминает себе, что говорил ей папа, когда она была маленькой и ей было грустно, и Элиз Петрен или Франческа Оберг говорили ей в раздевалке какие-нибудь гадости о ее родимом пятне или Макс Лутман высмеивал ее из-за волос на руках. Папа присаживался рядом с ней на корточки и нашептывал, что они все просто завидуют.

– Они догадались, что мы не такие, как они. Мы, как они, помноженные на два. Ты, наверное, думаешь, что ты обычный человек, но это не так, – шептал ей папа. – У тебя есть крылья, ты королева, в твоих жилах течет звездопад, а в глазах – полные луны.

– Правда? – с прашивала она, и папа кивал в ответ.

В такие минуты он был серьезен, что случалось крайне редко.

– Мы не похожи на других, – шептал он. – Мы космические ангелы. Все, что мы есть, существовало всегда. Знаешь, из чего состоят остальные люди? Из кислорода, водорода, углерода. И еще кое-каких элементов типа азота и кальция. Вот и все, что нужно, чтобы получился человек. До твоего рождения я не хотел больше детей. У меня была дочь, был сын, и, хотя они родились от разных матерей, мне казалось, что больше мне не надо. Мир казался завершенным. А потом родилась ты, и все изменилось. Ты была ни на кого не похожа. Ты была произведением искусства, вершиной человеческого развития, я мог часами лежать и рассматривать твои локотки, ямочки с обратной стороны коленок, эту беспокойную морщинку у тебя над бровью, которую я замечал, когда сам смотрелся в зеркало. И твоя родинка, она совсем не уродливая, она прекрасна, это знак того, что ты избранная.

– Избранная для чего? – спрашивала она.

– Этого никто не знает. Пока что. Но мы с тобой оба – существа гораздо более емкие, чем все, что нас окружает. Мы умнее, чем девяносто девять и девять десятых процентов населения земли. Мы красивее и веселее, мы более музыкальные, мы быстрее соображаем, и бегаем быстрее, и продаем лучше, а потому и комиссионные у нас выше, да настолько, что люди видят в этом угрозу, а начальники пугаются, что мы займем их место, так что придумывают, что у нас якобы проблемы с властями и что мы продаем якобы ради собственной наживы, поэтому советуют нас выгнать, но это не так, это у начальников проблемы, потому что они не могут руководить людьми, которые умеют брать инициативу в свои руки и у которых нет никаких заметных слабостей.

Папа переводил дыхание.

– Мы просто слишком умные, – говорил папа. – Слишком умные, чтобы работать на обычных людей. Слишком умные, чтобы подстраиваться под их дурацкие правила.

– Какие правила? – спрашивала она.

– Всякие разные правила, – отвечал он. Мы получились из метеорита, который стал головастиком, который стал трицератопсом, который стал шляпной полкой, которая стала апельсиновым деревом, которое стало твоей бабушкой, которая стала мной, который стал тобой, и мы будем жить вечно.

* * *

Сын, который брат, стоит у подъезда. Код сменился, вместо старой цифровой панельки поставили металлическую коробку домофона, на которой посетителю предлагают ввести фамилию того, к кому он направляется. Он вводит фамилию сестры, которая не отличается от его и от папиной. Надпись на экране сообщает, что вызов будет передан сестре, но при этом помимо ее фамилии высвечивается фамилия ее бывшего мужа, человека, с которым она не живет вместе вот уже десять лет. После этого появляется сообщение об ошибке. Надпись на экране информирует, что номер занят. Он звонит сестре на мобильный.

– Сейчас спущусь, – отвечает она.

Он ждет несколько минут. Наконец она спускается. Глаза заплаканные.

– День выдался тяжелый, – говорит она и смотрит на проезжающие по улице машины.

На лифте они поднимаются на седьмой этаж, входная дверь квартиры не заперта. Она никогда не запирает дверь, если уходит вниз, в прачечную[61]. Как-то раз она оставила квартиру незапертой на все выходные, с ключами, вставленными в скважину изнутри, потому что к ней приезжала пара друзей из Гётеборга, которым нужно было где-то остановиться.

– Близкие друзья? – спросил он.

– Ну, я с ними встречалась несколько раз, – ответила она и засмеялась, он выглядел шокированным. – Они очень милые, – добавила она с улыбкой.

– Вот в этом мы с тобой абсолютно не сходимся, – заметил он.

И это была чистая правда. Они родились от одних родителей, выросли в одной квартире, но вот эту особенность друг друга отказывались понимать. Ее смешило, когда на вечеринке у друзей, где верхнюю одежду кидали в общую кучу на кровати, брат вставал на цыпочки и начинал пристраивать свое пальто к карнизу за занавеску.

– Что ты там делаешь? – спрашивала она.

– Пальто прячу, – отвечал он так, будто это было абсолютно в порядке вещей.

Потом доставал все из пальто и распихивал по карманам джинсов кошелек, ключи, наушники и прочую мелочь. Она только улыбнулась, когда он вручил ей внешний жесткий диск и помог сделать резервную копию всех файлов, потому что она обмолвилась как-то мимоходом, что все папки, фотографии, документы по работе и записные книжки хранятся на компьютере, и она их никуда больше не сохраняла.

– Как можно держать все на одном компьютере и не сделать бэкап? – почти прокричал он на это.

– Да очень просто, – ответила она и рассмеялась.

Одним воскресным днем в прихожей ее квартиры появился большой черный чемодан.

– Это твой? – спросил он, хоть и знал наперед, что это не так, потому что она бы никогда не купила себе такой дешевый чемодан и не набила бы его так туго.

– Это приятель одного приятеля оставил, – ответила она.

– Какого приятеля? – спросил он.

– Адриана, – ответила она. – Ну, с которым мы на Кубе познакомились.

– А что сумка приятеля Адриана делает у тебя? – спросил он.

В ответ она рассказала про танцевальные гастроли, приятель Адриана ездил по всей Швеции с труппой Рикстеатра, зарплату там платили шведскую, так что все танцоры накупили себе кучу барахла, и, когда пришла пора ехать домой, ему пришлось оставить целый чемодан.

– Ну он и попросил меня привезти его, – подытожила она. – Когда я в следующий раз поеду на Кубу.

Они все еще были в прихожей, сумка стояла между ними.

– Ты серьезно? – спросил он.

– А что такого? – переспросила она.

– Ты его хоть открывала?

– Это же не мой чемодан, – ответила она.

– Ты что, спятила? – возмутился он. – А если там наркотики?

– Да ну тебя.

Он прошел дальше в квартиру, не снимая обуви. Принес ящик с инструментами, которыми до этого пользовался, чтобы собрать кровать-чердак для ее сына и телевизионную тумбу, которая в ее доме так и осталась без телевизора.

– Перестань, – сказала она. – Это же не мой чемодан.

Она повторяла эти слова раз за разом. А он достал отвертку, плоскогубцы, молоток, который вообще-то был не настоящим молотком, а молоточком для отбивания мяса. Она оставила его в покое. Через десять минут замок был взломан. Он сунул руку в чемодан и начал исследовать его содержимое слой за слоем.

– Ну как дела у нашей ищейки? – прокричала она из кухни. – Нашел закладку? Было бы неплохо.

Он нашел спортивную одежду. Кроссовки. Наушники. Две большие упаковки птичьего корма. Но ничего противозаконного. Сестра посмеялась, когда он отступил.

– Вот видишь, – сказала она. – Все-таки людям можно доверять.

Но он не мог перестать думать об этом, а вечером перед ее отлетом на Кубу позвонил ей и умолял проверить подкладку у чемодана и посмотреть, не спрятано ли что-нибудь в упаковках с семечками для птиц.

– В птичьем корме ничего не спрятано, – ответила она.

– Уверена? – спросил он.

– Да, – ответила она. – Мне надо собирать вещи.

Она собрала вещи и уехала. А он представлял себе, как таможенники отводят ее в сторонку, обнаруживают, что вместо птичьего корма в упаковках лежит что-то совершенно другое, ведут ее в зал суда и приговаривают к смерти, ее должны расстрелять, приговор будет приведен в исполнение немедленно, у нее есть последний телефонный звонок, она звонит сыну, чтобы сказать, что любит его. Он сбрасывает ее звонок. Тогда она звонит брату и говорит, что это он во всем виноват. Но в итоге ей всего лишь пришлось заплатить за перевес. Адриан с приятелем встретили ее в аэропорту, приятель получил свой чемодан, сказал спасибо и, кажется, даже внимания особо не обратил на сломанный замок. Потом они с Адрианом расстались, и она уехала домой.

Почему у сестры все всегда шло гладко? Может, потому что папа свалил, когда она была совсем маленькой. Может, потому что она была создана, чтобы справляться с этой жизнью. Может, потому что сын, который был старшим братом, стал тем папой, которым папа никогда не был.

Брат снимает обувь и вслед за сестрой проходит на кухню. Он пришел первым. Ну конечно. Папа появится, наверное, через час. Абажур кухонной лампы сделан из подвешенных ножкой вверх винных бокалов. На черной магнитной доске над столом красуется несколько надписей: «You owe yourself the love you so freely give to other people»[62]и «All progress occurs because people DARE to be DIFFERENT»[63]и еще «Increase the peace»[64]. На холодильнике висят магнитики с младенческими фотографиями ее сына, который вот уже год как перестал быть частью их семьи. Глядя на них, он каждый раз думает, каково это – быть в разлуке со своими детьми, долго ли можно такое вытерпеть и что ты скорее будешь чувствовать: панику или облегчение. Она присаживается на корточки, чтобы проверить, готова ли лазанья.

– Хочешь об этом поговорить? – спрашивает он.

Она мотает головой и протягивает ему бокал с вином.

– Можешь хотя бы рассказать, что случилось? – говорит он.

– Скоро расскажу, – отвечает она. – Но прежде давай поговорим о чем-нибудь другом, мне нужно сначала зарядиться чем-то хорошим, чтобы я могла перейти к плохому.

* * *

Сестра, которая не мама, пытается не разрыдаться. Она спускается вниз, чтобы открыть брату дверь. Его черные кудрявые волосы зачесаны назад, и кажется, что на холоде они смерзлись. Пуховик на нем такой огромный, что ему и руки распахивать почти не нужно, чтоб обнять ее.

– Что стряслось? – спрашивает он, пока они идут к лифту. – Работа или бывший? Честное слово, я с ним разберусь, я его…

Она качает головой:

– И ты туда же.

Они входят в квартиру.

– Мой парень несет то же самое, – говорит она.

– Твой парень? – спрашивает брат. – Это который персональный тренер?

– Он не персональный тренер. Он учитель физкультуры.

– Хорошо, – говорит брат и берет бокал вина.

– И что ты так скривился? – спрашивает она.

– Ничего я не скривился, – отвечает он.

– Ты точно скривил лицо.

– Ничего подобного.

– Почему ты назвал его персональным тренером?

– Может, потому что знал, что ты скривишься, если я назову его учителем физкультуры. Расскажи лучше, что у тебя случилось, – отвечает брат.

– Нет, пожалуйста, давай сначала о чем-то другом, – отвечает она. – Расскажи что-нибудь. Что угодно.

Брат начинает рассказывать, как он проводит отпуск по уходу за детьми. И что решил попробовать себя в стендапе. И что встречался сегодня с отцом и все ему высказал.

– Ой, и как это было? – спрашивает она.

– Довольно неплохо, – отвечает он. – Немного нервно, конечно, но с ним по-другому не бывает. Во всяком случае до драки не дошло. Мне кажется, мы с ним договорились, что я в последний раз занимаюсь его жильем.

– Ты так думаешь? – спрашивает она.

– Он отдаст мне ключи перед отъездом. А не отдаст – сам заберу.

Какое-то время они молчат.

– Знаешь, почему он на самом деле навещает нас дважды в год? – спрашивает брат.

– Потому что скучает по нам? – спрашивает она в ответ.

– Это вряд ли.

– Потому что несмотря ни на что ему все-таки хочется побыть немного с внуками?

Старший брат улыбается и отрицательно мотает головой.

– Еще одна попытка.

– Потому что ему нужны его лекарства? – говорит она.

– Уже теплее, – отвечает он. – На самом деле, если он пробудет там дольше шести месяцев, он будет считаться постоянно проживающим в стране. И будет обязан платить налоги. Большие налоги.

Сестра внимательно смотрит на него.

– И с каких пор ты стал специалистом по их налогообложению?

– Я всего-навсего говорю как есть, – говорит он.

Она встает, чтобы вынуть лазанью из духовки.

– Прости, – добавляет он.

– Ничего страшного, – отвечает она.

– Я думал, ты знаешь, – говорит он.

– Наверное, знала, сама того не ведая, – произносит она.

– Теперь рассказывай, что случилось, – говорит он.

Она откладывает в сторону прихватку, берет телефон и показывает ему письмо от сына. Брат бледнеет.

– Быть не может, – говорит он. – Это не он написал. Это его ненормальный папаша. Он не мог написать тебе таких слов.

– Не знаю, – говорит она. – Но я все равно не перестану поддерживать с ним связь. Буду напоминать о себе хотя бы через день. Чтобы он не думал, что его агрессивное поведение может погасить мою любовь.

– Можно я еще раз прочту письмо? – с прашивает он. – Боже мой. Я бы точно сломался, напиши мне такое мои дети. И сколько все это уже длится?

– Тринадцать месяцев, две недели и три дня, – отвечает она.

– Сдуреть, – говорит он.

– Он еще такой маленький, – произносит она.

– Все наладится, – отвечает он. – Я это чувствую. Должно наладиться. До него дойдет, что отец лжет ему, и он к тебе вернется. Должен бы.

Она пытается улыбнуться.

– Ох уж эти папы, – говорит он, качая головой. – Что за идиоты.

– Представь, если бы мамы, – отвечает она, – просто в качестве эксперимента, стали вести себя как папы.

– Мы бы не выжили, – отвечает он.

– Кстати, о папах, – говорит она и бросает взгляд на экран телефона. – Наш-то где?

– Позвонить ему? – спрашивает он.

– У него есть наши номера, – отвечает она. – Пусть сам звонит.

Она дорезает салат и отпивает глоток сока. В полдевятого они садятся есть.

* * *

Дедушка, который папа, подходит к дому дочери на сорок пять минут раньше назначенного времени. Он не нервничает. Он просто рад, что совсем скоро увидится с любимой дочуркой. Чтобы не докучать ей слишком рано, он решает прогуляться по кварталу.

Он присаживается на скамейку и понимает, что здесь он на сто процентов чувствует себя как дома. У идеально припаркованных машин дорогой и ухоженный вид. Ни у одной из них заднее сиденье не напоминает пристанище бомжей. Женщины здесь пользуются услугами пластических хирургов, мужчины все подтянутые, на детях курточки идеально подобраны к ботиночкам, а пенсионеры все смуглые от загара.

Вот здесь он вполне мог бы поселиться. За пятнадцать минут до назначенного времени он вновь подходит к входным дверям. Кодовый замок не работает. Недавно установленная новая пропускная система слишком мудреная, нужно быть инженером, чтобы понять, что к чему. Ему бы позвонить дочери, но денег на телефоне совсем мало, да и это она его позвала на ужин, а значит, ее забота сообщить ему хотя бы правильный код или созвониться, если он не пришел.

Он садится за столик в спортивном баре напротив, на столах там зеленые скатерти, на части мониторов в зале показывают футбол, на других хоккей. Вывеска при входе сообщает, что сейчас у них «счастливый час» и до полдевятого на пиво недели действует специальное предложение. Папа заказывает пиво и ждет звонка от дочери. Он заказывает еще одно пиво. В десять минут девятого он видит, как к дверям подходит его сын. В руке он несет пакет из магазина. Папа удивлен. Он мечтал поужинать с любимой доченькой. Собирался объяснить ей, что брат – предатель, который не заботится о своей семье. Теперь ему уже почти расхотелось идти на этот ужин. Когда до половины девятого остается две минуты, он заказывает еще два пива.

– Это все вам? – спрашивает официантка.

– А что? – отвечает он.

Она бормочет что-то себе под нос и уходит.

Дедушка заказывает еще одно пиво, несмотря на то, что цена на него выросла почти в два раза. Достает телефон. Он не может понять, почему они не звонят ему. Неужели не волнуются? А может, и так. Он понял. Они не звонят, потому что на самом-то деле совсем не хотят, чтобы он приходил. Сидят там наверху в ее квартире и радуются, что он не объявился. Чокаются на радостях, что не придется с ним встречаться. В полдесятого он расплачивается наличными, покидает бар и подходит к входной двери. Стучится в дверное окошко. Наклоняется вперед, дышит на кнопки, потому что так можно иногда разглядеть, на какие нажимали в последний раз. Вынимает из кармана карточку для проезда в метро и пытается ею вскрыть дверь. Ничего не получается. Подошедшая к дверям дама оказывается настороженной идиоткой и с подозрением спрашивает, проживает ли он здесь.

– Нет, – отвечает дедушка.

– В таком случае я, к сожалению, не могу вас впустить, – отвечает она.

Он возвращается в бар.

– Давно не виделись, – говорит официантка.

Он заказывает еще пиво.

– Не хотите взглянуть на меню? – спрашивает официантка.

– Я не голоден, – отвечает дедушка.

* * *

Сестра, которая мама, облокачивается на спинку стула и изо всех сил сдерживает зевок, когда ее братец начинает жаловаться на жену. Он говорит, что с ней невозможно жить, она постоянно выискивает его косяки и проколы, а ведь это он делает все, ну или почти все по дому.

– Но ведь все деньги в дом приносит она? – говорит сестра.

– Не все, – отвечает брат. – И вообще я с детьми дома сижу.

– Но у тебя же и до родительского отпуска было не так много работы? – уточняет она.

– Сложно привлечь новых клиентов в отрасли, которая и без того перенасыщена, – отвечает он.

Ее брат всегда сидит на одной и той же кухонной табуретке, когда приходит к ней в гости. Спиной вжимается в угол, лицом утыкается в телефон.

– Иногда я сомневаюсь, подходим ли мы друг другу, – говорит он.

– А ну-ка попридержи язык, – отвечает она. – Она – абсолютно точно самое лучшее, что с тобой случалось за всю жизнь. Забыл, какой ты был влюбленный вначале?

– Неужели? – говорит он. – Я уже и не помню почти.

Сестру его выбор подружек неизменно удивлял. В гимназии он то и дело влюблялся в веснушчатых феминисток. Когда изучал экономику в университете, его интересовали девушки с окраин, у них был заметный акцент, они носили спортивные штаны и массивные золотые серьги. Потом он закончил учебу, открыл свою фирму и переключился на обладательниц массивных книжных полок. Воскресными вечерами брат с сестрой коротали время у сестры на кухне. Ее сыну можно было дольше не ложиться спать, ее тогдашний парень брал на себя мытье посуды, а брат сообщал, что начал кое с кем встречаться. Но она совсем не похожа на других девушек. С этой все всерьез. Это та самая, которую он ждал всю жизнь. Почему? У нее есть кошка, которую зовут Дюрас[65]. Ладно. У следующей в туалете в рамочке висела цитата из Патрика Шамуазо[66]. Другая бритая налысо подружка, с которой он познакомился на лесбийской вечеринке, прочла все книги Энн Карсон[67]. Еще одна со шрамами на запястьях хотела дать своему первенцу имя Пнин[68]. Одна девушка училась на библиотекаря в Буросе, другая как-то летом, когда подрабатывала на кассе в продуктовом, целиком прочла «В поисках…»[69].

– В поисках? – переспросил тогдашний парень сестры.

Укороченного «В поисках…» было вполне достаточно, а если кто не понимал, что значит «В поисках…», тот не стоил потраченного на объяснения времени. С еще одной брат разговорился только потому, что у нее на компьютере в качестве заставки рабочего стола красовался портрет Хулио Кортасара.

Следующая одолжила ему свой экземпляр «Если однажды зимней ночью путник»[70]со словами, что он может оставить его себе, только если согласен с ней в выборе отрывков, которые вызывают у нее восторг и неловкость (она их отметила стикерами разных цветов). Еще одна обожала «Эстетику сопротивления», следующая ненавидела «Эстетику сопротивления», но брат бы в жизни не увлекся кем-то, кто никогда не слышал про «Эстетику сопротивления».

– А что такое «Эстетика сопротивления»? – с просил сын сестры.

– Понятия не имею, – ответила сестра.

– Продолжение «Кода Да Винчи», – предположил ее парень. – Хотя нет! Это мой желудок, когда я поем индийской еды.

Брат не обратил на него внимания.

– Это роман Петера Вайса, – сказал он.

– Хорошая книжка? – спросил сын.

– Не знаю, – ответил брат. – По правде говоря, я ни разу не осилил его дальше вступления.

Все девушки, с которыми брат встречался, были родом откуда-то из других стран. Одна была наполовину полькой, другая наполовину португалкой. У третьей родители были из Перу. Четвертая родилась в Уганде, но выросла в Эслёве. У пятой родители были алжирцы, которые жили в Копенгагене.

И у каждой было такое имя, что телефон то и дело норовил исправить его на более привычное слово, кроме разве что той, которую усыновили из Кореи, зато она выделила у себя в книжном шкафу специальную полку для разных переводов «Лорда Джима»[71](что практически оправдывало в его глазах ее любовь расставлять остальные книги по цветам). С каждой из них он встречался по несколько месяцев. Иногда полгода. Может, даже год. Потом все завершалось.

А в следующее воскресенье он вновь сидел у сестры на кухне и жаловался, что до сих пор не встретил никого по-настоящему.

– Может, стоит немного ослабить контроль над жизнью, чтобы влюбиться по-настоящему, – предположила она.

– Да я и так стараюсь, – сказал он.

– Не ты решаешь, в кого тебе влюбиться, – ответила она. – Да и вообще, вопрос в том, хочешь ли ты в кого-то влюбиться?

– Ну конечно, – сказал он. – Я только об этом и мечтаю с пятнадцати лет.

– Только каждый раз, когда ты рассказываешь про девушку своей мечты, ты как будто описываешь сам себя, – встрял ее тогдашний парень.

Наступило молчание, а потом все дружно рассмеялись, как смеются, когда кто-то отпускает настолько абсурдный или точный комментарий, что молчать после него становится неловко.

Полгода спустя он встретил женщину, которая позже станет мамой его детей. Он утверждал: она – его духовная сестра-близнец, но сестра с облегчением отметила, что на самом деле они совершенно не похожи друг на друга. Она подметила между ними единственное сходство – прическа у них была одинаковая. У него была собственная квартира в центре города, она снимала жилье вскладчину с какими-то неформалами в Накке[72]. У него было две фирмы: одна – индивидуальное предприятие, другая – а кционерное общество, и, чтобы сэкономить на налогах, он управлял ими параллельно. Она только что получила диплом юриста и занималась вопросами трудового права в бюро, владельцем которого был какой-то крупный профсоюз. Он покупал деревянные формодержатели для хранения обуви и волновался по поводу будущей пенсии. Она кидала деньги на телефон только при необходимости и мечтала съездить в Индию. Он слушал «уличный» рэп, она предпочитала легкий соул. И несмотря на все это, они сидели вдвоем у сестры на кухне и лучились от счастья. Ее брат никогда прежде ни на кого не смотрел так, как он смотрел на нее.

– Правда же, она офигенная? – с прашивал он каждый раз, когда девушка выходила в туалет.

Сестра кивала. Она действительно была офигенная. И такой и осталась. Может быть, в первую очередь потому, что не позволила ему взять себя под контроль. А теперь, когда у них двое детей, брат сидит у нее на кухне и заявляет, что он сомневается.

– Иногда мне хочется просто свалить, – говорит он.

– Как это свалить? – спрашивает она.

– Сбежать, – отвечает он.

– Куда это?

– Не знаю.

– Не делай этого, – говорит она. – О на тебе такого не простит.

– Знаю, – отвечает он.

– Ты не похож на отца, – говорит она.

– Откуда ты знаешь? – отвечает он.

Они сидят молча. На часах полдвенадцатого. Лазанья сначала остыла, а потом совсем затвердела.

– Он уже не придет, да? – говорит брат.

VI. Понедельник

Дочь, которая сестра, которая больше не живет или, напротив, прожила уже слишком долго, потому что наконец-то лишилась своего тела, скользит по воздуху высоко над городом, разыскивая своего отца. Она ни о чем не тоскует. Хотя нет. Она тоскует лишь об одном – о своих длинных черных волосах, ведь как приятно было бы летать над незнакомыми городами и чувствовать ветер в волосах. А больше она ни о чем не тоскует. Тело ей только мешало. Мозг выгорел, кишечник вышел из строя, иммунитет отказал, приток эндорфинов совсем иссяк. Издалека ее руки, может, и выглядели нормально, но измочаленные вены адски болели, хуже, чем при ревматизме. Ноги стали пунцово-красными, как после ожогов, особенно правая. Если она решалась показаться на улице в юбке, дети останавливались и тыкали в нее пальцем, а взрослые нарочито отводили взгляд от дорожки от уколов, которая тянулась по ноге до самого бедра. Тело ее пришло в негодность, и распрощаться с ним было все равно что сбросить с себя тяжелое пропахшее чужим потом пальто.

Наконец-то она освободилась. Первую ночь она провела у мамы. Не хотелось оставлять ее одну. Она обнимала маму и утешала, когда та с ревом опустилась на кухонный пол с шахматным рисунком, когда навзничь повалилась на кровать и начала дышать часто-часто, когда вскочила, одернув кофту, схватила телефон, набрала номер дочери, а потом отбросила телефон в сторону с ничего не выражающим лицом. Где же твои друзья? – спрашивала дочь. Почему ты не позвонишь

Филиппу или Мари-Кристин, где твоя сестра, зачем ты уходишь в себя и пытаешься справиться в одиночку? На следующий день в дверь заколотили изо всех сил, Мари-Кристин кричала, чтобы она отперла, Филипп угрожал, что если она не откроет сама, он выломает дверь. Дочь, которая лишилась тела, заулыбалась, представив, как Филипп, у которого в ногах силы не больше, чем у ленточного червя, будет выламывать мамину металлическую входную дверь. Мама сидела на диване, уставившись в одну точку. Дочь пыталась вытолкать ее к дверям, потом скользнула к замку и вцепилась в ключ. Но тогда она еще не знала, как можно, чуть приноровившись, собрать немного энергии и воздействовать на реальный мир. Каким-то чудом ей все же удалось ощутить металлическую гладь ключа, шероховатость маминого передника, колючесть аккуратно подстриженных седоватых усиков Филиппа, когда мама наконец поднялась с дивана, открыла дверь и упала в объятия своих друзей. Но всякий раз, как дочь пыталась воздействовать на реальный мир, ее руки проходили сквозь предметы, словно она хваталась за голограмму, сжимала в ладони струю воды или трогала запах. Филипп и Мари-Кристин помогли маме со всеми приготовлениями. Из всех знакомых на похороны не пришел только Патрик. Это была пышная церемония. Дочь кружила над рядами скамеек. Она ликовала, видя слезы присутствующих. И рассмеялась, когда Мари-Кристин, подойдя вплотную к гробу, произнесла несвязную, полную проклятий речь о том, как дочь с матерью боролись наперекор всему, не сдаваясь ни на миг, хоть очень многие их предали. Мари-Кристин не сказала прямым текстом про папу, но все понимали, кого она имеет в виду. И только тогда дочь вдруг осознала, что папы там не было. Ну конечно. У него же новая семья. Новые дети. Новая жизнь в новой стране. После похорон она несколько недель летала над городом и проверяла, на что способна. Познакомилась с другими бестелесными, она и представить не могла, что их так много. В сумерках они собирались на плоских городских крышах, проводили ночи за разговорами, делились друг с другом своими историями: о чем сожалеют, что бы сделали, если б могли вернуться, почему предпочли остаться здесь, а не двигаться дальше, на новое место.

– Я как-то не помню, чтобы мне пришлось выбирать, – с казала дочь. – Кажется, я просто осталась тут.

После ее слов все как-то оживились.

– Всем дается право выбора, – с казала сорокалетняя дама, у которой из правого глаза торчал нож для разделки мяса.

– Нет, не всем, – откликнулся пожилой мужчина с целой гроздью темно-коричневых наростов на шее.

– Мне тоже не дали выбрать, – сказал мужчина средних лет, у которого отсутствовала нижняя часть тела. – Я просто остался, никто мне не говорил ни о каких двух неделях испытательного срока, я просто умер, а потом попал сюда. Навсегда.

– Может, у всех по-разному бывает, – с казала женщина с ножом. – Просто про себя я точно знаю, что могла выбрать и решила остаться.

– Я тоже, – отозвалась скрюченная старушка в солдатском обмундировании.

– И мы, – поддакнули близнецы-подростки с ожогами третьей степени. – Нам было по четырнадцать, когда мы умерли, но нам все равно дали самим выбрать.

Следующие несколько недель она наблюдала, долго ли друзья будут по ней горевать. Некоторые вернулись к работе сразу после похорон. Другие остались на несколько дней дома, созванивались с начальством и объясняли, что находятся в трауре из-за внезапной кончины близкой подруги. После этого они подолгу читали газеты за завтраком, а вечерами играли в приставку на телевизоре. Но вот Жюстин тосковала по-настоящему. Она не перестала ходить на работу, не потому что ей так хотелось, а потому что оставаться дома оказалось тяжелее. Дважды дочь видела, как Жюстин прерывала урок и выходила в коридор, чтобы не сорваться на глазах у учеников. Дочь улыбалась и думала, что Жюстин была ее настоящей подругой. Патрик тоже тосковал. Дочь поняла это по тому, как он ходил к вокзалу Сен-Шарль, чтобы прикупить побольше травки, чем обычно. Потом шел домой, делал самокрутку, садился за компьютер и просматривал альбомы с их отпускными фотографиями. Он никогда не плакал. Просто сидел с отсутствующим взглядом и листал снимок за снимком. Когда попадалось видео, он, не запуская его, пролистывал дальше.

К лету Жюстин и Патрик стали встречаться. Они виделись дома у Патрика. Поначалу они говорили в основном о той, которой больше не было в живых. Но потом перешли на другие темы, Жюстин начала рассказывать о своих трудных учениках, о примерных учениках, об учениках со странностями и о тех, которые своими наивными вопросами доказывали ей, что они учат ее гораздо большему, чем она их. Патрик делился с ней замыслами новых документальных фильмов, он хотел поехать в Перу, чтобы снять что-то о массовых убийствах в Багуа, хотел сделать фильм про Зидана и еще один про Рахель Фарнхаген. А может, объединить их истории в одном фильме.

Жюстин улыбалась и спрашивала:

– И что же общего у Зидана с Рахель Фарнхаген?

– Не знаю, – отвечал Патрик, пожимая плечами. – Как раз и разберусь.

Дочь, которая стала бестелесной, хотела поднять Жюстин и вынести ее оттуда вон. Надавать ей пощечин. Проскользнуть на кухню, напихать в микроволновку ножей с вилками, выставить максимальную мощность, а потом хохотать во все горло, когда дым расползется по квартире и выкурит Жюстин с Патриком на улицу. Дочь скакала по дивану, орала, изо всех сил врезала Патрику по плечу. Но эти двое никак на нее не реагировали. Так и сидели, не отводя друг от друга взгляд. Лишь однажды у нее получилось заставить чуть колыхнуться пламя свечи на столе. А потом они съехались и заговорили о детях, и дочь, у которой теперь не было тела, решила больше никогда не навещать ни Патрика, ни Жюстин. Ей было слишком больно, хотя без тела сложно понять, где именно гнездится эта боль.

Полгода она потратила на поиски своего первого парня, того, который работал инструктором по горным лыжам в Шамони. У него появился пивной животик, его светлая кожа загорела, и только вокруг глаз оставалась все такой же бледной. По ночам он простаивал у барных стоек, цепляя девиц в два раза моложе себя. Как-то ночью, когда он шел из бара домой, она собрала всю свою энергию и с разбегу устремила ее ему в правую ногу. Он повалился на землю и сломал ключицу, работать в этом сезоне он уже точно не мог. После такого сил у нее совсем не осталось и вряд ли хватило бы на полет домой, так что пришлось несколько недель греться на солнышке у ручья, чтобы хоть немного восстановиться. Но она то и дело улыбалась при воспоминании о том, как он стонал и скулил там от боли в плече, лежа на спине и глядя на звезды.

Когда к ней вернулись силы, она отправилась на поиски парня, который посадил ее на иглу. Он теперь работал в реабилитационном центре для наркоманов в Авиньоне, ударился в религию, а по вечерам подрабатывал в турфирме, сидя перед компьютером в поролоновых наушниках с микрофоном. Поначалу она решила, что он продает путевки, но он раз за разом повторял «Вы правы, так действительно не должно быть», значит, скорее всего, принимал жалобы от клиентов. Она собрала всю энергию и врезала ему по лбу. Потом потянула за нос. Коленом ударила в пах. После трех минут атаки он произнес:

– Сандрин, тебе не дует? Ты не могла бы закрыть окно?

(Сандрин была его коллегой и больше всего напоминала колобок в парике). Дочь, которая лишилась тела, следовала за ним по пятам домой и в реабилитационный центр, слушала, как он твердил наркоманам о святости жизни и о том, что Бог повсюду. Она постаралась собрать как можно больше энергии, столько она еще никогда не собирала, и ночью ей удалось предстать перед ним. Она просто стояла в прихожей, когда он вернулся домой, он открыл дверь, положил ключи и увидел ее, лицо его исказилось, он рухнул на колени, лбом прижался к полу, зашептал что-то, слов ей было не разобрать. Остаток ночи она провела, растянувшись на полу, уже невидимая ему, она слушала, как он жалобно стонет у себя в спальне, пыталась подняться, но снова падала, и только часов в десять следующего утра смогла с трудом, прерываясь на частые передышки, добраться до дома, до своей крыши и рассказать о случившемся обгоревшим близнецам, женщине с ножом в глазнице и мужчине средних лет, которого отравил то ли бывший, то ли нынешний любовник его подружки.

Прошло еще несколько лет, и она решила разыскать отца. Она пересекла леса и луга, реки и снова леса. Нашла его семью, его вечно улыбающуюся, всегда одетую в черное жену. Прыщавого сына. Дочь с густо подведенными черными глазами. Но папа пропал. Он переехал жить за границу. Наконец она нашла его в маленьком баре с дребезжащими металлическими стульями, в городе, куда он когда-то поклялся больше не возвращаться. Он казался невероятно старым. Всегда сидел один, никогда ни с кем не заговаривал. Когда она увидела папу, вся злость пропала. Ей стало его жалко.

По ночам она сидела рядом с ним на диване в его крохотной квартирке, где в прихожей лежала бейсбольная бита, а у окна стояло духовое ружье. Вместе они смотрели выпуски новостей. Если на экране возникали кадры с убитыми детьми, они начинали ругаться во весь голос. Идиоты. Все идиоты. ЕС идиоты, потому что берут разные страны и пытаются устроить из них одну, Штаты идиоты, потому что пытаются управлять всем миром, Израиль идиоты, потому что убивают палестинцев, в пиццерии на углу идиоты, потому что так и не научились прилично готовить пиццу «Четыре сезона», а соседи на той стороне улицы идиоты, потому что разрешают кошкам бегать по крыше, так что нам приходится доставать духовое ружье и палить по кошкам, чтобы они дали нам поспать спокойно. Все вокруг идиоты, кроме нас. Мы кометная материя. Мы космические ангелы. Папа переключал на другой канал. Они смеялись над комедийным сериалом. Называли идиотом идиота, который неправильно называл столицу в телевикторине. Смешивали напитки, чокались и танцевали. Засыпали лежа бок о бок на диване. Таких теплых отношений с отцом у нее никогда не было при жизни. Она с ним ни за что не расстанется. По ночам она проникала в его тело, наворачивала круги по кровотоку и зажимала в руках его сердце словно птичку. Она сидела подле него, пока он завтракал куском багета. Садилась напротив днем, когда он обедал пиццей, и вечером, когда ужинал макаронами. Она пыталась остановить его, когда после пяти кружек пива в местном баре ему взбрело в голову сесть за руль и поехать к морю. Он встал из-за стола, сделал несколько шагов и начал глазами искать машину. Черная, давно не полированная машина стояла неподалеку. Он подошел. Попытался открыть дверцу. Замок был сломан. Какой-нибудь идиот пробрался к машине и заклинил замок.

– Черт бы побрал эту страну, – выругался папа.

Дочь не могла с ним не согласиться.

– Ты что делаешь? – закричал какой-то мужчина, сидевший за уличным столиком.

– Простите, – ответил папа и пошел дальше к нужной машине.

Он открыл дверцу и сел за руль. Повернул ключ зажигания. Прищурился от слишком ярких фар встречных машин, все ехали с включенным дальним светом, хоть это и неправильно, он посигналил, чтобы они его вырубили, и в ответ они включили такие яркие фары, что ему пришлось притормозить у обочины, чтобы восстановить зрение. Тебе обязательно ехать на побережье именно сегодня? – спросила она. Да, пробормотал он в ответ. Она вытаращилась на него. Неужели не ослышалась? Зачем тебе туда? – прошептала она и погладила его по голове. Не знаю, пробормотал он. Потом лег лицом на руль. Икнул. Снова повернул ключ зажигания. Сначала вздремни немного, прошептала она. Закрой глаза. Дай им отдохнуть. Мы можем поехать туда утром. Утром поедем вместе, шептала дочь, у которой не было тела. Обещаешь? – спросил папа. Обещаю, ответила дочь. Они уснули в машине. Проснулись они на рассвете, солнце раскалило машину как печку. Они выбрались наружу и пошли домой. Включили телевизор. Они не поехали на побережье. Побережье никуда не денется. Побережье всегда будет на своем месте. Они продолжили жить как прежде. Лишь дважды в год папа уезжал домой. Ему нужно было туда за новым инсулином, новыми шприцами, обменять деньги, полечить ноги, купить товары, чтобы потом продать, да еще, если получится, проверить все более ухудшающееся зрение. Ну и встретиться с детьми, конечно. Не хочешь поехать со мной? – спрашивал папа. Я останусь тут, отвечала она. Она не могла смотреть, как папа смеется и шутит со своими детьми, а если бы только увидела, как он обнимает своих внучат, как вдыхает запах их шеек, как шепчет веселые песенки им на ушко, ей стало бы ужасно больно.

И все же вот она здесь. Скользит по воздуху высоко над городом, разыскивая отца. Она почувствовала, что нужна ему. В конце концов она находит его в каком-то спортивном баре. Ему, кажется, хорошо. Он смеется и тянется к посетителям за соседним столиком, чтобы чокнуться с ними. Потом ворчит, когда они просят пересадить их за другой столик. Домой идти он не хочет, хотя сначала официантка, потом владелец, а потом уже оба вместе говорят, что ему пора. Из бара он выходит в сопровождении какой-то престарелой тетки. Тетка пристраивается на корточках за уличными баками для раздельного мусора, чтобы пописать. Он идет дальше. У дочкиного подъезда свет уже не горит. Он заглядывает через окно в темноту. Колотит по стеклу. Соседка с первого этажа выглядывает в окошко и грозится вызвать полицию.

– Я с дочкой хочу увидеться, – произносит он.

Соседка закрывает окно.

Пойдем. Идем отсюда. Уже час ночи. Поздно. Завтра ей позвоним. Попросим прощения. Все уладится. А теперь надо отсюда уходить. Иди к метро. Он послушно делает, что велит ему дочка. Они проходят через турникеты. Садятся на скамейку. До следующего поезда двенадцать минут.

«Не засыпай, – говорит она. – Позвонишь ей завтра. Она поймет. Кто угодно может опоздать, забыть про ужин или завести ребенка, а потом перестать о нем заботиться».

Он смотрит на рельсы. Потом на часы. На перроне никого. Он встает со скамейки и слезает вниз на пути. Нет. Прекрати. Такое можно вытворять, когда тебе пятнадцать. Ты же пенсионер. Ты пьян. Уже поздно. Лезь назад. Он оглядывается по сторонам. Я помогу тебе взобраться, говорит дочь. Обопрись на меня и влезешь на перрон. Он не двигается с места. Торопись же, говорит дочь. До следующего поезда десять минут. Он не двигается с места. Девять минут. Он не двигается с места. Восемь минут. Он наклоняется и подбирает с путей несколько черных камушков. Они поразительно круглые, такие еще кладут в цветочные горшки. Ну же, идем, говорит дочь и чувствует себя на месте родителя. Я больше повторять не буду. В последний раз тебе говорю, ясно? Я уже столько раз тебе сказала, что больше повторять не буду. Забирайся наверх сейчас же. Кому говорю? Сейчас же. Ты меня слышишь? Пять минут. Он не двигается с места. Четыре минуты. Он не двигается с места.

Залезай. Наверх. На. Перрон. СЕЙЧАС ЖЕ! произносит дочь своим самым командным голосом. Три минуты.

Папа. Это уже не смешно. Подтянись на руках и вылезай, черт тебя побери, ты не можешь там так просто стоять, от этого никому лучше не будет, две минуты, ну пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, папа, я тебя прошу, забирайся наверх, тебе нельзя тут стоять, тебе надо домой, ну что ты хочешь, чтобы я сказала, что я тебя люблю, что мне тебя не хватает, что я тебя прощаю, одна минута, пути щелкают, рельсы вибрируют,

ДАВАЙ НАВЕРХ ДАВАЙ НАВЕРХ НАВЕРХ НАВЕРХ

НАВЕРХ НАВЕРХ НАВЕРХ НАВЕРХ НАВ-

* * *

Сын, который в родительском отпуске, и мама, которая бабушка, договорились встретиться за ланчем в индийском ресторанчике в том квартале, где живет сын. Вегетарианский дал[73]стоит здесь 75 крон, блюда из мяса и рыбы – по 85, блюда на гриле – по 95, в цену входят также салат, напиток, кофе и печенье, обычные лепешки наан стоят десять крон, наан с чесноком – пятнадцать. Сын знает все цены наизусть. Он не в состоянии записать детей к домашнему врачу, без того чтобы порыться среди заметок в мобильнике в поисках даты их рождения и четырех последних цифр персональных номеров, зато цены в индийском ресторане он помнит наизусть. Цены в нем накрепко застревают, а все остальное проносится мимо не задерживаясь.

Сын, который папа, приходит за пять минут до назначенного времени, младший, которому годик, уснул в коляске, он все еще спит, когда папа осторожно подкатывает коляску к столику в углу ресторана. Здесь можно спокойно поговорить. Ресторан наполовину пуст. Входят двое рабочих в спецовках и заказывают еду на вынос.

– Будет готово через пятнадцать минут, – отвечает парень за кассой.

– Пятнадцать? – переспрашивает один из рабочих и бросает взгляд на площадь.

– Сделаем за десять, – говорит парень за кассой. – А вы пока можете взять салат и кофе.

Рабочие садятся за столик. Сын качает коляску. Его тело хорошо усвоило это движение. Он уже не раз ловил себя на том, что так же покачивает пустую продуктовую тележку в магазине. Он смотрит на часы. Он ни капли не переживает, что мама может не прийти. Никогда такого не было, чтобы она не приходила. Но и на три минуты раньше времени она тоже никогда не появлялась.

Он помнит, как папы не было дома, а мама пошла вечером встречаться с подружками. Их семья жила тогда в старой квартире, той, где кухонное окно выходило на общий балкон, его еще приходилось мыть чаще, чем все остальные окна, потому что выхлопные газы с четырехполосной улицы оседали слоем копоти на стекле, раме и порожке между двойными дверями в прихожей.

Младшая сестра спала, а ему было не уснуть, мобильных тогда не было и интернета тоже, зато были часы, и они показывали, что уже поздно. Он вдруг решил, что мама мертва, ее изнасиловали и похитили. Если на старой кухне встать в самый дальний угол, лицом к шкафу, где хранилось все для уборки, то можно было увидеть улицу аж до видеомагазинчика и того угла дома, из-за которого она должна была вывернуть, если бы решила идти в обход, а не через подземный переход. А она, конечно, должна была выбрать обходной путь, она же не такая дурочка, чтобы в это время ходить по переходу! А если такая? Он вдруг ясно увидел, что она решила пойти по переходу, и это стало последней ошибкой в ее жизни. Он во все глаза смотрел на угол дома. Хозяин видеомагазина стоял на улице и курил.

Ночной автобус остановился и поехал дальше. Она все не шла. Она лежала разрубленная на куски в чьем-то багажнике. Ее останки утопили в баке с едкой кислотой. Вдруг его осенило. Он совсем недавно открыл для себя силу музыки, и если только послушать «Part Time Mutha»[74]Тупака и на всю песню задержать дыхание, то мама вернется домой невредимой. Он схватил блестящий, совсем новенький диск, засунул его в магнитофон на кухне. Дождался первого куплета и сделал глубокий вдох. Очень скоро до него дошло, что ничего не выйдет. Это было попросту невозможно. Он поменял правила.

Если он сумеет удержать дыхание до конца первого куплета, потом отдышаться на припеве, а потом снова не дышать на втором и третьем куплете. Вот тогда мама вернется невредимой. Он попробовал. Было сложно, но он справился. Почти. Он задумался, где они с сестренкой будут теперь жить, если мамы не стало. Здесь, с папой? С бабушкой и папой? На неделе у бабушки, а по выходным у папы? Папа с маминой мамой ни за что не захотят жить вместе.

– Мы слишком разные, – говорит папа.

– Вы слишком одинаковые, – отвечает мама. – Оба упрямые, оба эгоцентричные.

– Чушь собачья, – отвечает папа с улыбкой. – Ты бы в меня никогда не влюбилась, если б я был как твоя мать.

– Подумай, а что если я в тебя именно поэтому и влюбилась, – говорит мама.

– Жуткая мысль.

Родители улыбаются друг другу. Как папа отнесется к такой новости? С ума сойдет. Сын это знал. Всякий раз, когда кто-то угрожал их семье, папа из торговца превращался в тираннозавра рекса. Как-то раз сын с друзьями играл в парке в баскетбол, и мяч случайно угодил в семью, которая жарила барбекю между площадками. Не в еду, просто чуть задел по спине одну из пожилых тетушек, и сын помнил потом, как обрадовался возможности забрать мяч и попросить прощения. Его товарищи, похоже, перепугались, потому что у хозяина семейства была дурная репутация, а вот он считал, что это отличная возможность сблизиться с той семьей, он этого давно ждал, он попросит прощения на папином языке, и тот крутой мужик со шрамом на щеке улыбнется в ответ и скажет, мол, ничего страшного, и захочет угостить чем-нибудь сына и его друзей, если они не против. Но мужик из той семьи не принял никаких извинений. Он пришел в бешенство, когда мяч попал в его престарелую родственницу. Схватил и зашвырнул его куда подальше, мяч приземлился очень далеко, где-то за песочницей, а сын понять не мог, что же случилось, почему его извинения не были восприняты должным образом. Он подобрал мяч и разрыдался, пока шел домой, а папа увидел, что случилось, и через пять минут был на месте. Подошел вплотную к тому мужику и стал говорить ему что-то на своем языке, сын в этой речи понимал одно из трех слов, да и те редкие слова, что понимал, он узнал отнюдь не на уроках родной речи[75]. Он услышал, как мужик просит прощения, как дядюшки и тетушки пытаются вклиниться в их спор, как мать того мужика пытается усадить папу и накормить его, но папа не дает себя задобрить, а продолжает кричать:

– Ты мне только повод дай, и я вернусь!

А потом они пошли домой: сын, папа и баскетбольный мяч. Сын все стоял у окна. Он всматривался в конец квартала. Он раз за разом слушал песню. Когда мама наконец вернулась, от нее пахло сигаретами и алкоголем. Она была ярко накрашена, и от этого выглядела только более уставшей.

– Малыш мой, – с казала она, когда он расплакался, – ты посмотри на меня. Посмотри на эти каблуки. Да ни один насильник на свете не посмеет на меня напасть. Клянусь тебе.

Сын рассказал про песню и про то, как пытался задержать дыхание, и что уже не верил, что она когда-нибудь вернется. Она взглянула на него, по ее лицу было видно, что она одновременно встревожена и польщена.

– Тебе не надо за меня волноваться. Тебе не под силу удержать весь мир на своих плечах.

На тридцать секунд раньше назначенного времени он видит, как ее «Приус» стремительно подлетает к площади. Она выворачивает на площадь и паркуется меж двух скамеек.

– Творческий подход к парковке, – замечает один из рабочих, когда она входит в ресторан.

– Спасибо, – отвечает она с улыбкой.

Обнимает сына и тихонько заглядывает в коляску, чтобы посмотреть на спящего внука.

– Как спит сладко, – говорит она.

– Это сейчас, – отвечает он.

Они подходят к прилавку. Сын берет дал с тушеными овощами и чесночный наан. Мама задает с десяток вопросов о самых разных блюдах. Она хочет взять цыпленка, но чтобы соус был острый, только цветную капусту она не любит. В конце концов парнишка на кассе обещает, что повар приготовит для нее особый соус.

– Большое вам спасибо, – отвечает она и протягивает карточку для оплаты.

– Я заплачу, – говорит сын.

– Ну уж нет, – отвечает она.

– Да, – говорит он.

Они препираются секунд тридцать, пока парню за кассой это не надоедает и он не берет карту сына.

Они накладывают себе салат, берут хлеб и садятся за столик.

– Вот это потолки, я понимаю, – говорит мама. – Это, наверное, сороковые или ранние пятидесятые.

Сын пожимает плечами.

– Полагаю, это 1951-й, – отвечает она на свой же вопрос.

Когда официант подносит еду, она интересуется, когда был построен дом и строили ли его до или после начала панельной застройки.

– Панельной застройки? – переспрашивает тот.

– А вы случайно не знаете, чей это проект? – спрашивает она.

– Понятия не имею, – отвечает официант. – Мы в эти помещения два года как въехали. До этого здесь китайский ресторан был.

– Думаю, все-таки 1951-й, – заключает мама.

Официант ставит перед ними дымящиеся тарелки и уходит.

– Поразительно, насколько мало люди знают о своей же истории, – говорит мама приглушенным голосом.

Они принимаются за еду. Мама не умолкает. Она рассказывает про свои командировки в Лондон и поездки за вдохновением в Италию, завтра она собирается на концерт в Стокгольмский собор, а в четверг в кинотеатре «Зита» начнется фестиваль французского кино.

– Ну а вы как? – спрашивает она. – Хоть спите?

– Да, у нас все отлично, – отвечает сын. – Дела идут. Хорошо в родительском отпуске.

– Твой папа его обожал, – говорит она.

– О чем ты?

– О родительском отпуске. Он сидел и с тобой, и с твоей сестрой. Он был просто замечательный папа. Сам готовил вам пюре из пастернака и морковки и за распорядком сна следил очень внимательно.

– Я ничего такого не знал, – говорит сын.

– Неужели я не рассказывала? – удивляется мама. – Когда вы были маленькие, он был потрясающим папой. Это когда вы подросли, он стал немного непредсказуемым.

– Я вообще не понимаю, что ты в нем нашла, – говорит сын. – Вы же такие разные.

Мама откладывает в сторону нож с вилкой. Немного поразмыслив, она отвечает:

– Он заразил меня своей смелостью. И своим неприятием излишних правил.

Она улыбается и смотрит на площадь за окном.

– Но ему надо было выбрать себе другую профессию. Мужчина с такой харизмой не может заниматься продажей биде. Ему нужно быть на сцене. Или перед объективом.

– А он хоть раз пробовал? – спрашивает сын.

– Нет. Ему это было совершенно неинтересно. Единственное, чего он хотел, так это писать книги. Во всяком случае пока дети не появились.

* * *

Дедушка, который чувствует себя как папа прадедушкиного дедушки, входит в приемную клиники в центральной части города, чтобы встретиться со своим лечащим врачом.

– Адрес верно указан? – спрашивает медсестра, когда он сообщает о своем приходе в регистратуре.

Она сдвигает в сторону стеклянную перегородку и разворачивает к нему серый экран компьютера. Дедушка надевает очки для чтения и щурится в экран. Медсестра отстраняется, уловив исходящий от него запах.

Дедушка надевает еще одну пару очков для чтения поверх первой и вытягивает шею.

– Да, – говорит он. – Верно.

– А вы знаете, что можете посещать лечащего врача ближе к месту вашего проживания? – спрашивает медсестра.

– Спасибо, знаю, – отвечает дедушка. – Но тамошним врачам я не доверяю.

Медсестра не спорит, значит, согласна с ним. Дедушку просят пройти в другую приемную, он присаживается на скамейку и изо всех сил старается не уснуть. Забавно все-таки, что когда много выпьешь, во рту потом такая сухость.

Он помнит времена, когда тело было его другом. Оно было бессмертным. Он мог заполнить его чем угодно, а ему все было нипочем. А теперь оно ополчилось на него. Взбунтовалось. Стало как его старенький «Пассат», который работал как часы, пока не начал барахлить, и тогда в нем вышло из строя все и сразу: зеркала заднего вида отвалились, стеклоподъемники перестали работать, крышка на бензобаке разболталась, даже дверь стало сложно закрывать, приходилось приподнимать ее немного, чтобы захлопнуть.

Медсестра выкрикивает его имя. Он собирается с силами и встает рывком.

– С чего начнем? – интересуется лечащий врач еще до того, как они оба сели.

Ноги болят, колени ноют, бедра у него тоже болят, а сегодня еще и голова, иногда желудок побаливает, довольно часто сдавливает грудь, особенно во сне, он тогда просыпается в холодном поту, приходится футболку несколько раз за ночь менять, потому что она насквозь мокрая.

– А кошмары вам снятся? – спрашивает врач.

– Нет, никаких кошмаров, – отвечает папа. – Но сны бывают странные. Вот недавно я несколько часов бродил по Марселю. Но это был не тот Марсель, который сейчас. Это был Марсель как раньше. Все машины старые, и плакаты с рекламой сигарет тоже, даже музыка, которая слышалась из какого-то кафе, и та была из середины семидесятых.

Он шел на север по Рю де Лоди, потом свернул направо на Рю Фонтань, а потом налево на Рю де Труа Руа, а потом, как ни странно, направо на Рю Сиби, хотя всем известно, что до вокзала быстрее дойти, если пойдешь дальше прямо по Рю де Труа Маж, а потом свернешь направо на бульвар Гарибальди, который переходит в бульвар Дюгоммьер, а потом в бульвар д’Атен. Но во сне он никуда не спешил, у него не было с собой чемоданов, ноги не болели, он просто дрейфовал в теплом весеннем воздухе, не чувствуя груза своего тела, как бывало в двадцать лет, когда он кутил ночи напролет, просыпался на рассвете в чьей-то чужой квартире, выходил на улицу при брезжащем свете утреннего солнца, не имея ни малейшего понятия, где находится, и просто начинал двигаться в том направлении, в котором замечал что-то, что казалось хоть чуточку знакомым: фонтан, бар, кинотеатр, где крутили новый фильм Алена Таннера. Но во сне он точно знал, где он и куда идет. Он шел по Рю Сиби до самой Пляс Жан Жоре, там повернул налево, снова вышел на Рю Куриоль, свернул налево на Ля Канебьер, а потом направо на следующий бульвар, и только когда поднялся по лестнице вверх к похожему на замок зданию вокзала, вдруг понял, что он здесь совсем один. Вокзал был пуст. Поезда стояли брошенные. Билетные кассы были открыты, но и там не было ни души. Он понял, что проделал весь путь от Рю де Лоди до станции, не встретив ни одного человека. И во сне его это совсем не испугало, наоборот, ему от этого стало даже легче.

– Хорошо, – задумчиво говорит доктор.

– А знаете, что самое странное? – с прашивает папа. – Никто из моих знакомых никогда не жил на Рю де Лоди. Моя бывшая жена жила на Рю Маренго, в двух кварталах оттуда. Но моя прогулка началась не там.

Врач кивает и что-то записывает.

– Но вы же не бросили принимать лекарство? – спрашивает доктор.

– Нет, – отвечает дедушка. – Лекарство свое я пью. Только делаю иногда небольшие перерывы. Не хочу на него подсесть.

– Ведь мы с вами уже обсуждали это в ваш прошлый визит, – говорит врач, листая дедушкину медицинскую карту у себя на экране. – Мы же договорились, что вы будете принимать лекарство, что бы ни случилось?

Дедушка сидит молча.

– Поймите же, депрессия – это серьезное заболевание, – говорит доктор. – Бросите пить лекарство, и последствий не избежать.

Дедушка кивает.

– Особенно, если резко бросите. Вы резко бросили или понемногу снижали дозу?

– Я не хочу, чтоб у меня появилась зависимость, – говорит дедушка.

– У вас не будет зависимости, – отвечает доктор.

– Но сколько же мне его принимать? – восклицает дедушка.

– Пока вы в нем нуждаетесь, – отвечает доктор.

– Я не хочу в нем нуждаться, – говорит дедушка.

– Я понимаю, – отвечает доктор. – Но если хотите вылечиться, нужно принимать лекарство. Хотите, чтобы вам было плохо – бросайте.

– Я хочу МРТ, – говорит дедушка.

– Никаких оснований для магнитно-резонансного обследования нет. Я могу дать вам направление к педиатру, выписать рецепт на антидепрессанты и помочь вам пополнить запас шприцов и инсулина. Что-то еще?

– Зрение, – еле слышно произносит дедушка. – У меня с глазами что-то неладное.

* * *

Мама, которая бабушка, которая единолично отвечает за монтажные работы, несется на скорости девяносто по дороге с ограничением в сорок километров. Она возвращается в северную часть города на стройку, которая задерживается по срокам на четыре месяца. У строительной компании не все гладко, есть проблемы с профсоюзом, несколько месяцев тому назад двое рабочих получили травмы при аварии, и теперь впереди судебное разбирательство, а в довершение всего точечные светильники, которые она заказала восемь месяцев назад, так и не прибыли. Хотя компания гарантировала доставку к концу сентября. В последний раз она работает с любителями. Как она устала от окружающей ее посредственности. Всю жизнь она ждала, что когда-нибудь станет работать с людьми одного с ней уровня самоотдачи. Когда она была маленькой и ее отдавали няньке в домашний садик, вокруг были одни слюнявые карапузы, и она уже тогда думала, что в школе все изменится. Там-то она покажет учителям, что уже умеет читать.

А на переменках будет обсуждать с одноклассниками школьные предметы. Но школа оказалась сплошным разочарованием. Мальчики едва могли пару слов связать. Девочкам слова были нужны, чтобы сплетничать и спорить о том, кто самый стильный: Пол или Джон.

Она стала мечтать о том, что в гимназии все будет иначе. Но и там было все то же, только еще хуже. Кругом толпа идиотов. Бездарные учителя. Прыщавые юнцы. Девицы, помешанные на своей внешности. Директора-кретины. Великих мыслей не наблюдалось ни у кого вокруг. Все были прикованы к будничным вещам. Ходили на вечеринки, влюблялись, расставались, ездили в путешествия. Вели себя так, словно не понимали, что жизнь – э то ненадолго. Родители сильно переживали из-за того, что она не хотела общаться ни с кем в школе. Они заявили, что ей надо поменьше зубрить и побольше спать. Но она терпеть не могла спать. Она уже тогда знала, что сон – пустая трата времени. Она спала не больше пяти часов в сутки, и это на ней никак не сказывалось. Конечно, иногда она чувствовала усталость, но лучше уж устать, чем проспать полжизни. Когда ей было восемнадцать, родители настояли на том, чтобы она сходила к священнику, другу семьи, и побеседовала с ним. Она нехотя согласилась. Она сидела на жесткой табуретке на кухне у священника, пока тот жарил фалунскую колбасу[76]и готовил пюре из корнеплодов. Ее мать пожаловалась, что дочь не ест, не спит, а только и делает, что читает.

– Это же замечательно, – обрадовался священник и улыбнулся ей.

– Она утверждает, что все люди сплошь идиоты, – сказал папа. – Все, кроме нее.

– И что же ты тогда читаешь? – с просил священник.

Она перечислила некоторых писателей.

– Неплохо, – ответил ей священник. – Я уверен, вам не о чем беспокоиться, – обратился он к родителям. – Это такой период.

– Но он у нее с детства тянется, – ответил на это папа.

– С тех пор, как она читать научилась, – добавила мама.

– Скоро она поймет, что в жизни есть место не только книгам, – сказал священник.

– А если не поймет? – прошептала мама.

– Обязательно поймет, – ответил священник. – Уж поверьте.

Родители поверили, и шесть месяцев спустя она поехала навестить тетю, которая проходила курс повышения квалификации в Марселе. Они пошли на джазовый концерт, и когда в зале вновь зажегся свет, она увидела, что за одним столиком с ней сидит молодой мужчина с черными кудрявыми волосами и ямочками на щеках. Что она в нем нашла? Этого она не знает. Знает только, что мир вдруг стал объемным, когда он приехал к ней. А потом опять сжался, когда он уехал обратно к дочери. Он чувствовал то же самое. Он переехал к ней. И совсем скоро она забеременела. Они поженились. Он обещал завязать со своими аферами и найти нормальную работу. Надо было только продать вон те вещи, которые сложены в шкафу. Да еще съездить в короткую командировку в Италию и обратно. Вначале она не очень-то понимала, чем он занимается, но наличные у него всегда имелись.

– Импорт-экспорт, – объяснял он ей, а потом устроился продавцом на испытательный срок в одну датскую оптовую контору, которая производила товары для ванной.

Она все еще жила мечтой, что в один прекрасный день найдет для себя подходящее занятие. Когда сын пошел в садик, она попробовала изучать литературоведение. Полгода просидела на нескончаемых семинарах, где желторотые коммунисты в заношенных жилетах и с трубками в зубах рассуждали о том, достаточно ли Кафка провокативен, чтобы считаться достойным внимания писателем. Весной она занялась политологией. Полгода отсидела на коллоквиумах в окружении настоящих психов, которые шарахались от своей же тени. Она бросила учебу. Устроилась на работу в аптеку натуральных препаратов и работала там, пока муж не уговорил ее поступить на архитектора. Он видел ее эскизы и утверждал, что она достойна большего, чем стоять за прилавком в пропахшем благовониями магазине. Архитектура? Ни о чем подобном она даже не думала. Она поступила и прошла пятилетний курс обучения за четыре с половиной года. Впервые она чуть более терпимо отнеслась к окружавшим ее идиотам, потому что у этих идиотов хотя бы были какие-то устремления: они мечтали создавать что-то, что останется после них. Она получила работу сразу по окончании курса, проработала несколько лет в одном бюро, потом вместе с двумя однокурсниками открыла свою фирму, это было сразу после кризиса, все говорили, что у них ничего не выйдет, что они сильно рискуют, но они справились, пережили тот кризис, а потом и следующий, и теперь у них семь сотрудников и четыре практиканта, а она может укатить на другой конец города, чтобы пообедать с сыном в затрапезной местной забегаловке.

Но сын, который папа, так же мало интересуется ее миром, как и бывший муж. Он ничего не спрашивает о стройке. Он не хочет говорить ни об архитектуре в их районе, ни о световых решениях, которые Рем Колхас[77]использовал при создании пространства Фонда Прада[78], ни о выставке Моны Хатум[79]в лондонской галерее Тейт Модерн. Вместо этого он перечисляет все, что успел сделать до обеда: встал, загрузил посудомойку, включил стиралку, приготовил нечто под названием «предзавтрак», отвел старшую в садик, повесил стирку сушиться, достал сортированный мусор, сходил вниз к контейнерам и отнес туда весь картон, вычистил багажник, поменял люльку на детское кресло. Младший всю дорогу был при нем, висел в «кенгуру» и пускал слюни. Единственная неприятность случилась, когда папе надо было захлопнуть заднюю дверцу машины, а руки у него были заняты двумя мешками со всякими руководствами, инструкциями и забытыми в машине игрушками. В итоге каким-то образом его угораздило прищемить себе дверью мизинец, который теперь распух и посинел.

– У меня с собой алоэ вера, – говорит бабушка и достает из сумки тюбик с кремом. – Укусы, зуд, раздражение – алоэ вера всегда придет на помощь.

– И в отношениях с отцом? – спрашивает он.

– Несомненно, – отвечает она и протягивает ему тюбик.

– Я расторг отцовский договор, – говорит сын, который папа, втирая крем в кожу у поврежденного ногтя.

Мама охает.

– Я так больше не могу, – объясняет он. – В се это слишком затянулось. Пусть кто-то другой теперь этим занимается.

– Но вы же заключили соглашение, – говорит она.

– Да, но оно ведь не может длиться до скончания веков? – отвечает он. – Особенно, если вспомнить, в каком состоянии он оставляет после себя контору.

Сын рассказывает про замызганные дверцы шкафов на кухне. Про кучи мусора. Про исчезающий растворимый кофе. Про стыренную мелочь. Перечислениям конца не видно.

– Это твое дело, – обрывает она его.

– То есть?

– Сам решай, хочешь с ним общаться или нет.

– Значит, если я о нем не забочусь, он перестанет со мной общаться?

– Не знаю, – отвечает она. – Он так раньше делал.

– Со своей первой дочерью? – спрашивает сын.

Мама молча ест свой обед.

– Что с ней случилось на самом деле?

– Ты знаешь что, – отвечает мама.

– Но почему мы об этом никогда не говорим?

– А о чем тут говорить?

– Она правда была проституткой? – спрашивает сын.

– У него спроси, – отвечает мама.

– Он не хочет об этом говорить, – говорит сын.

– Я не знаю подробностей, – отвечает она. – Знаю только, что он был замечательным человеком, а потом сильно переменился.

– Я так понимаю, у тебя он жить не может? – спрашивает сын.

Она красноречиво смотрит на него.

– Я ему достаточно помогла, – произносит она.

– Я тоже, – говорит сын. – Но я его не выбирал. Это ты сделала.

– Он тебя тоже не выбирал, – отвечает она.

Они заканчивают обедать.

– Мне пора ехать, – говорит мама. – А то эти халтурщики вмонтируют люминесцентные лампы в паркет.

Сын не улыбается. Он недоволен. Он мастер раздувать из искры лесной пожар, а из мухи делать слона.

Не помогает даже предложение посидеть с детьми в ближайшее время. Он, кажется, не понимает, что она всю жизнь потратила на то, чтобы помогать мужчинам. Сначала заботилась о папе, потом о муже, потом о сыне. С нее довольно. На мужчин терпения больше не осталось. Вот что она думает, когда, попрощавшись с сыном и оставив его в ресторане с все так же спящим внуком, садится в машину и направляется обратно на стройку.

Звонит телефон. Она смотрит на экран. Бывший муж. Она сбрасывает вызов. Он перезванивает. Она не отвечает. Он звонит еще раз. Она отвечает. Он говорит, что только что вышел от врача. Ему обследовали глаза. Нужна операция. Сначала они хотели назначить ему время через несколько недель, но он сказал, что живет за границей, и тогда милая секретарша сумела найти отмену на завтра. И бесплатно, потому что лимит платного лечения он уже превысил[80], говорит он.

– Вот здорово, – откликается она.

– Не хочу идти туда один, – говорит он.

– Попроси детей, – отвечает мама.

– Мы поссорились, – говорит он. – У них на меня никогда нет времени. Они только работают и о себе думают.

– Позвони сыну, – говорит мама. – Он с детьми дома сидит.

Они заканчивают разговор, на протяжении которого он не задает ей ни единого вопроса. Она едет дальше. Где он сейчас? Тот, в кого она была влюблена. Тот, кто мог вызвать улыбку даже у ее напрочь лишенной юмора матери. Тот, у кого загорался огонек во взгляде, кто начинал громко щелкать пальцами, двигать в такт своей мощной шеей и просто не мог устоять на месте, заслышав первые аккорды музыки. Тот, кто славился своей неверностью и проявлял интерес ко всему, в чем теплится пульс. Когда она заводила об этом разговор, он все отрицал. Когда делала ему предупреждение, он улыбался. Когда давала самый последний шанс, он снова и снова делал то же самое. Но утомляла ее совсем не его неверность. С неверностью она как-то могла бы справиться. Приключения на стороне имелись не у него одного. К чему она так и не смогла привыкнуть, это к его непредсказуемости. К тому, что он мог исчезнуть, когда в нем больше всего нуждались. В конце концов она решила, что с нее довольно, и подала на развод. Он согласился с ее решением и исчез. В течение нескольких лет никак не давал о себе знать и не общался с детьми. Потом вернулся, от него прежнего осталась лишь тень. Он рассказал, что его дочь умерла. Хотел, чтобы они снова попытались сойтись. Она ответила, что для нее все давно осталось в прошлом. Он спросил, не появился ли у нее кто-то другой, а она рассмеялась от его совершенно идиотского предположения, что у нее вообще может оставаться время на такое. Все эти годы она потратила на то, чтобы быть папой, мамой, частной предпринимательницей, карьерным консультантом, посредником, установщиком границ дозволенного, сберегателем детских пособий, обвинителем, подбодрителем, слезовытирателем, бриллиантин-в-прическу-втирателем, инструктором по бритью, футбольным тренером и один раз (честное слово, всего только раз), когда у судьи, который должен был судить дочкин матч, внезапно разыгралась мигрень, – футбольным арбитром (последним ее вопросом перед свистком и выходом на поле было:

«Офсайд? Напомните еще раз, что значит офсайд?»).

Она не сумела справиться лишь с одним испытанием.

Когда сын собирался на весенний бал[81], купив первый в своей жизни галстук, он попросил ее помочь завязать узел. Она позвонила брату, тот попытался проинструктировать ее по телефону, она попробовала раз, второй, с каждым разом галстук мялся все больше, а сын все меньше надеялся получить от нее желанную помощь.

Ему пора было идти, он уже опаздывал, конец галстука оказывался то слишком коротким, то слишком длинным, узел то затягивался удавкой, то становился похож на морской, в конце концов мама предложила обратиться за помощью к соседу. Маляр, живший этажом выше, взял галстук и сделал идеальный узел, потом вытянул руки и накинул галстук как медаль на уже тогда чересчур длинную шею ее сына. Расправил узел и произнес:

– Настоящий принц.

Сын помчался на свой бал, мама осталась стоять на кухне, она выключила лампу и не спускала с сына глаз, пока тот трусцой бежал к школе, смотрела на его длинные ноги, на чуть скользящие парадные туфли, на серебристый галстук, развевавшийся над его плечом и сверкавший в летних сумерках. Свет она выключила, чтобы лучше видеть. И чтобы соседи не увидели ее глаза. Бывший муж исчез, но она осталась. Она, как и раньше, собирала им еду с собой и вытаскивала занозы, вела семейный бюджет и устраивала ужины для подружек, меняла шнурки и чинила молнии, чертила больничный портик, парковку, делала перепланировку транспортного подъезда для приема товаров, готовила проект ремонта чердака для частного клиента, покупала большие упаковки замороженных пирогов и перевязывала вывихнутые во время игры в баскетбол пальцы, выступала посредником в ссорах между братом и сестрой и подбадривала их перед школьными экзаменами, покупала вино для студенческих пирушек и чинила игровую консоль, склеивая ее липкой массой типа пластилина, а потом армированным скотчем, покупала детям фирменную одежду, но никогда не тратилась на себя. Когда друзья попытались свести ее с бородатым разведенным специалистом по городскому планированию, она ответила, что у нее нет времени на любовь.

– Во всяком случае не сейчас, – с казала она, потому что друзья не сдавались. – Сейчас я очень нужна детям, – добавила она и поставила свою жизнь на паузу до тех пор, пока дочь не окончит школу.

Когда дочка вприпрыжку сбегала по школьной лестнице, мама так визжала от радости, что потеряла голос. На приеме в честь окончания школы она говорила все более сипнущим голосом. Прокаркала свою торжественную речь. А на следующий день даже шепотом говорить не могла. Потом несколько дней ходила всюду с блокнотиком и писала туда все, что хотела сказать. Врач предупредил, что ей нельзя смеяться, нельзя шептать, она должна молчать десять дней, если хочет вернуть себе голос. Иначе велик риск развития хронических травм голосовых связок.

– Ты с этим в жизни не справишься, – говорили дети. – К то угодно, но только не ты. Как ты сможешь провести десять дней в полном молчании? Это нереально.

Но она с этим справилась. Точно так же, как справилась со всем остальным, когда казалось, что всё против нее. Голос вернулся. А вот бывший муж так и не появился. Никто не знал, где он и что делает, а теперь после их развода прошло уже столько лет, что люди перестали справляться о нем.

Она подъезжает к стройке и паркуется там, где согласно чертежам должна быть лужайка, но на ее месте все еще красуются лужи и кучи гравия. Она спешит во временно обустроенный конференц-зал, где до сих пор не установлены точечные светильники.

* * *

Сын, который папа, поднимается из-за столика, чтобы принести кофе и проверить младшего.

– Спит… – произносит он.

Мама смотрит на часы. Она допивает кофе.

– Тебе обязательно возвращаться? – спрашивает сын.

Мама кивает в ответ.

– Скажите, если хотите, чтобы я в ближайшее время посидела с детьми.

– Да, было бы здорово, – отвечает он. – Нам и правда не помешала бы передышка. Может, на следующей неделе?

Мама заглядывает в свой еженедельник.

– Со среды по пятницу я буду в Гётеборге, – говорит она. – Мы с Йораном встречаемся с потенциальным клиентом.

– Может, на выходных? – спрашивает сын.

– На выходных, к сожалению, сложнее. В субботу вернисаж в галерее «Магазин III»[82], а в воскресенье мы с девчонками пойдем на концерт в Бервальдхаллен[83]. А в следующие выходные?

– Пожалуй, можем созвониться, – говорит сын, желая отомстить матери за то, что у нее есть своя жизнь. – Но ты же придешь на праздник в воскресенье?

– Ну разумеется, – отвечает мама. – Хочешь оставить себе алоэ вера?

– Не откажусь, – отвечает сын.

– 119 крон, – произносит она и протягивает ему тюбик.

Сын говорит «спасибо» и выдавливает еще немного прозрачного зеленого крема.

– Приятно, – говорит он. – Даже холодит немного.

– Алоэ вера – превосходная вещь, – отвечает мама. – Прямой импорт. Лечит любое воспаление. Когда я работала в магазине, я его рекомендовала девяти покупателям из десяти.

Сын говорит спасибо.

– Цена 119 крон – повторяет она. – Можешь мне через телефон перевести. Или на карту скинуть.

Сын смотрит на мать.

– Ты серьезно? – спрашивает он.

– Я его ровно по этой же цене покупаю, – отвечает мама. – Это без надбавки.

Сын кивает. Деньги он отдает ей наличными.

– Ты что, обиделся? – спрашивает мама.

– Вовсе нет, – отвечает сын и пытается улыбнуться.

Они прощаются, мама бегом бежит к машине и оказывается за рулем раньше, чем захлопывается дверь ресторана.

Он остается сидеть, сын все еще спит. Когда машина выезжает с площади, он встает и отправляется домой. Сворачивает влево с холма. Минует шлагбаум, всегда закрытый по утрам с семи до девяти и по вечерам с четырех до шести. Он пытается сосредоточиться на чем-то, пробует придумать запоминалку для часов работы шлагбаума: в семь лет идешь в школу, в девятом классе ее заканчиваешь, и это случается в шестнадцать, а в восемнадцать можно сдать на права. Он смотрит на проезжающие машины и называет про себя модели: «Хонда Цивик», «Тойота Приус», «Вольво V70», еще одна «Вольво V70», «Мазда 3». Идет дальше мимо отдельно стоящих домов и яблонь, многоэтажек и стройплощадки, где недавно начали взрывать скалу, чтобы освободить место под канализацию и фундамент нового дома, каждый день в десять утра, двенадцать дня и четыре вечера шоссе перекрывают и разносится предупреждающий гудок, потом приглушенный грохот, а после него длинный гудок, оповещающий, что взрывные работы окончены. Он уже почти дошел, но все еще размышляет о разном – о правилах парковки, о мужике с маленькой белой собачонкой, которая обычно ходит на прогулку в жилете, а сегодня как раз вышла без него, о парне в оранжевой футболке с увесистой связкой ключей, который работает приходящей сиделкой и всегда улыбается, когда они сталкиваются в лифте, он сворачивает во двор своего дома, открывает электронным ключом дверь парадной, все наваливается на него разом в лифте, он сам не знает, почему, но ему уже не остановиться, это прямо как в детстве; он заходит в прихожую, оставляет там коляску, добредает до спальни, кричит в подушку, швыряет одеяла в стену, замечает свое отражение в зеркале и успокаивается, потом тихонько сидит на краю кровати и пытается понять, что же происходит.

В прихожей просыпается сын. Папа выходит из спальни и берет его на руки. Младший смотрит папе в глаза. Он протягивает ручку и дотрагивается до холодной слезинки, оставшейся у папы на щеке. Оба улыбаются, когда слезинка лопается, обращаясь в ничто.

* * *

Папа, который дедушка, выходит от доктора, сердце громко стучит в груди. Он звонит бывшей жене. У нее нет на него времени. Ей надо строить дома, ходить на выставки, танцевать танго с молодыми любовниками. Тогда он звонит сыну. Сын отвечает. Голос у него звучит странно.

– Ты простыл? – спрашивает папа.

– Нет, – отвечает сын.

– Это потому, что ты шапку не носишь, – говорит папа.

– Я не простыл, – повторяет сын. – Что с тобой вчера случилось? Мы тебя несколько часов ждали. Почему ты не пришел на ужин?

– Были обстоятельства, – говорит папа.

– Сестра расстроилась, – отвечает сын. – О на лазанью приготовила.

– Я с ней поговорю, – произносит папа.

Они молчат.

– Завтра мне делают операцию на глазах.

– Правда?

– Да.

– Хочешь, мы придем? – спрашивает сын.

– Кто это мы? – уточняет папа.

– Я же с детьми сижу, – отвечает сын.

– Ладно, – говорит папа. – Приходите, если хотите.

VII. Вторник

Дочери, которая внучка, а еще профессиональный футболист, а еще приручительница драконов, а еще огненный ниндзя, сейчас четыре года, но у нее девятнадцать миллиардов сил. И вообще-то ей не четыре года. Ей четыре с половиной. Нет, ей четыре и столько месяцев, что ей уже почти пять. Она играет в футбол лучше Златана[84]. Она бегает быстрее всех на свете, почти что как космическая ракета, а ведь нет ничего быстрее космической ракеты. Только Молния Мак-

Куин быстрее, потому что у него по бокам огонь, взаправдашний огонь, горячий, как лава. Лава бывает в вулканах. Тут у нас нет никаких вулканов, и динозавров тоже нет, и саблезубых тигров, зато есть тигры, которые живут в зоопарке, но они к нам ночью не смогут прийти, потому что не знают код от двери и не могут сами подняться на лифте, но даже если они откроют дверь подъезда, в квартиру все равно не смогут попасть, потому что у них нет ключей и кармашков. Лев быстрее носорога. А у носорога два рога, и оба твердые, как твердый нос, потому-то их и называют носорогами, у них ведь носы как твердые рога.

Район Цинкенсдамм[85]называется Цинкенсдамм, а не Циркодамм, хоть это и в рифму. Есть еще много чего, что рифмуется: мяч и резиновый мяч, бенди[86]и Энди, круто и некруто, красивый и прекрасивый. Нельзя злиться на тех, кому годик, потому что им всего один годик, а человек в этом возрасте не понимает, почему нельзя кусать шарики, или рвать книжки про космос, или жевать колесико от Лего, или выкидывать желтых крокодилов в помойку. Те, кому годик, ничего не могут, они не умеют говорить, и ездить на самокате тоже не умеют, и играть в футбол, они могут только все жевать, а еще пускать слюни и сопли.

Нельзя кусать тех, кому годик, даже если очень хочется. И в живот их бить тоже нельзя, и по голове. Нельзя бить тех, кому годик, ни по голове, ни по спине, ни даже легонько по ноге. Ну только иногда можно пнуть их совсем-совсем немножко, если они сделают что-то очень-очень глупое, например, кинут игрушечного тролля в унитаз, хотя это даже не их тролль. Тем, кому четыре, подгузники не нужны. Те, кому четыре, ходят в садик и играют в футбол и обожают играть в бейсбол с надувными шариками. По субботам тем, кому четыре, дают конфеты, а тем, кому годик, ничего не дают, ну могут иногда дать сладкой кукурузы, а как-то раз младшему дали попробовать изюм. Но тем, кому годик, не дают конфетки Pez, и малиновый мармелад тоже не дают, им даже M&M’s нельзя, а уж тем более лакрицу. Те, кому четыре, любят лакрицу, и кукурузные хлопья, и мандарины, и бурые груши, которые очень твердые, особенно если полежат в холодильнике, а еще те, кому четыре, любят держать во рту кусочек льда, его дают, если прикусишь себе щеку, и мороженое любят, разные сорта мороженого, но больше всего грушевое и шоколадное. Мороженое бывает с начинкой из конфет. Но конфет с начинкой из мороженого не бывает. А иначе оно бы там растаяло.

Мама не любит мороженое. Мама любит шоколад, орехи, финики и такие зеленые тыквенные семечки, которыми она кефир посыпает. Папа любит мороженое и конфеты, а еще вино и сосиски. Мама вино пьет совсем немножко и говорит, что оно противное. И совсем никогда не хочет есть сосиски. Мама говорит, что другие вещи любит больше сосисок. А что может быть вкуснее сосисок? Например, халлуми. Те, кому четыре, любят халлуми и сосиски. Но сосиски все-таки больше. Сосиски им дают, но только если сосиски порезаны на малюсенькие-премалюсенькие кусочки. Вооот такие. Такие маленькие, что даже меньше ноготка. Такие маленькие, что их почти не видно. Особенно, когда режет мама. Когда режет папа, кусочки бывают побольше. Мама говорит, что кусочки сосиски могут застрять у малышей в горлышке, они не смогут дышать и придется ехать в больницу, и они могут умереть. Бабушка Лео умерла. Белки могут умереть, а слоны нет, если только не свалятся в вулкан. Старшие всегда делают младшим приятное. Одалживают им свои игрушки. Дают им постоять в воротах. Младшие очень хорошо умеют уклоняться, когда старшие бьют по мячу со всей силы. А когда старшие наелись, они отдают младшим свой кусок сосиски. Но младший, которому годик, слишком глупый и не понимает, что сосиска – это сосиска. Он два раза кидает ее на пол. Старшей приходится ее подбирать и подпихивать ему снова и снова. Мама с папой ничего не замечают, потому что они стоят у плиты и разговаривают. Мама говорит:

– Зачем ты предложил ему свою помощь?

А папа говорит:

– Не знаю.

А мама на это:

– Если хочешь, чтобы он сам справлялся, отступи на шаг.

А папа в ответ:

– Его должны были оперировать.

Это они говорят, что беседуют, а на самом деле ссорятся, это по голосам слышно. Наконец младший понимает, что большой кусок сосиски – это тоже сосиска. Младший смеется. У него есть во рту зубы, но не все. У старшей зубов больше, и они в два раза сильнее. Младший запихивает кусок целиком в рот. Он смеется. Потом кашляет. Он смешной. Лицо у младшего меняет цвет, как хамелеон, это такой динозавр с шипами, который может менять цвет. Сначала младший светло-коричневый, потом он синеет, а потом лиловеет. Мама говорит, что папа должен брать на себя ответственность, папа отвечает, что он это и делает. Старшая говорит:

– Смотрите, какой малыш смешной! Очень смешной! Смотрите же, какой смешной!

– Не сейчас, – отвечает папа.

– Нам нужно договорить, милая, – говорит мама.

Старшая подходит к младшему. Рот у него открывается, как будто он срыгивает, только ничего оттуда не выходит. И он издает очень смешные звуки. Мама оборачивается.

– О господи! – вскрикивает она.

Папа подбегает и выдергивает младшего из стульчика. Тарелка падает на пол, старшей на футбольные шорты попадает кетчуп, мама вертит младшего, переворачивает его головой то вверх, то вниз, папа бьет его по спине, сосиска вылетает и шлепается на пол, на ней видны следы зубиков, совсем крошечные.

– Это ты ему ее дала? – спрашивает папа.

– Нет, – отвечает старшая.

– Скажи правду, – говорит папа.

– У меня шорты в кетчупе, – произносит старшая.

– Это ты ему дала? – говорит папа, правда, он не говорит, а кричит так громко, что у старшей уши закладывает.

Старшая никогда не боится, но сейчас она немножечко испугалась. Папа держит сосиску прямо перед ней. Он так трясет этим кусочком, что тот разламывается и падает на пол.

– Нельзя бросать еду на пол, – говорит старшая.

Папа крепко хватает старшую за руку и тащит ее с кухни, он кричит, что старшая должна помогать младшему братику и что он звереет, когда кто-то хочет навредить его семье. Когда они входят в детскую, папа говорит, что устал быть папой и лучше бы он был ребенком.

– Перестань, милый, – кричит мама.

– Сама перестань, – отвечает папа.

– Сделай передышку, – говорит мама, вбегая за ними в комнату с младшим на руках.

Папа отпускает старшую и идет в туалет, мама возвращается на кухню вместе с младшим, из туалета раздаются странные звуки. Старшая стоит снаружи перед туалетом. Она стучит в дверь.

– Не сейчас, – отвечает папа.

Голос у него звучит так, будто он стоит на коленях и пытается вывинтить тугую гайку. Такой голос, как когда он надувает колесо от коляски, надев не ту насадку на насос, и тогда надо давить очень сильно, ребенку с этим не справиться. Снова приходит мама. Она обнимает старшую.

– Испугалась? – спрашивает мама.

– Нет, – отвечает старшая. – Я ничего не боюсь. Только саблезубых тигров, слайма и Тавруса из детской передачи.

Мама улыбается.

– Но ты же знаешь, что на самом деле Таврус – э то переодетый человек?

– Нет, – отвечает старшая. – Таврус – робот. Он всамделишный робот. Поэтому он облепляет слаймом очень медлительных детей.

– Да, но внутри этого костюма обычный актер, – говорит мама.

– Нет, – отвечает старшая. – Билл в садике говорит, что это всамделишный робот.

– Ладно, – с дается мама. – Но тебе незачем бояться Тавруса, потому что он – обычный человек.

– Ты ничего не понимаешь, – кричит старшая и убегает к себе в комнату.

Она захлопывает за собой дверь. Потом достает мелки и начинает рисовать на столе, хоть так делать и нельзя. Она наклеивает на стену наклейку динозавра. Выдвигает ящик с карнавальными нарядами и переворачивает его. Никто к ней не приходит. Она натягивает капюшон человека-паука, парик Пеппи Длинныйчулок, вешает на шею тиару, как ожерелье, надевает темно-коричневый пиратский пояс с пластмассовой вешалкой вместо лука и коктейльными трубочками вместо стрел. Потом пробирается на кухню. Младший снова сидит в своем стульчике и ест мандарин. Все дольки порезаны на мелкие-мелкие кусочки, такие мелкие, что они похожи не на дольки, а на шарики. Он смеется. Мама и папа стоят у плиты. Они обнимаются. В каждом несколько километров роста, но папа длиннее, потому что он может потянуться и достать до потолка, мама не такая длинная, но все равно длиннее почти всех воспитательниц, кроме Карро. Папа замечает старшую. Он берет ее на руки.

Он говорит:

– Извини, что я так сильно накричал на тебя.

Он рассказывает, что сегодня был на дедушкиной операции.

– На настоящей операции? – с прашивает старшая.

– Да, – говорит папа. – Дедушке оперировали глазки.

– Ты шутишь? – удивляется старшая.

– Нет, это на сто процентов правда, – отвечает папа.

– А это опасно? – спрашивает старшая.

– Нет, вообще-то. Дедушка думал, что опасно, но это была рядовая операция.

– Что такое рядовая операция?

– То, что делают каждый день.

– Как чистить зубы?

– Да, примерно так. Но знаешь, что они сделали перед операцией? Они сделали суперфотографию дедушкиного глаза специальной суперкамерой, которая так увеличила его глаз, что они смогли посмотреть на него очень-очень близко, потому что хотели найти такую штуку, которая называется желтое пятно, это то, чем мы видим. А знаешь, как это желтое пятно выглядело?

– Нет, – отвечает старшая.

– Как космос. Как вулкан на зеленой планете. Как звезда в солнечной системе, только она была глубоко-глубоко в дедушкином глазу. Потом они покапали дедушке в глаз капельки и почистили его лазером, и теперь дедушка видит почти так же хорошо, как мы с тобой.

Старшая улыбается. Она зарывается лицом в папину руку между плечом и предплечьем.

– По правде?

– Что?

– У него космос в глазах?

– Ага.

Старшая смеется. Папа смеется. Мама смеется. Младший поднимает свою розовую тарелочку с мандаринами. Он протягивает ее старшей. Он хочет, чтобы она поела. Старшая берет два кусочка и кладет в рот.

– Спасибо, – говорит она младшему, – спасибо, что угостил меня. Давай поиграем, как будто ты мишень?

– Мууу, – мычит младший в ответ.

– Пора ложиться спать, – говорит папа.

* * *

Младший, которому годик, который внук, который младший брат и самый маленький в семье, откашливается и произносит: Мууу. Мууу? Вы, наверно, шутите.

У меня, по-вашему, четыре желудка? По-вашему, я могу хвостом мух отгонять? Жвачку весь день пережевывать? И что я вкуснее молока ничего в мире не пробовал? Ладно. Признаю. Я люблю молоко. Молоко вкусное, молоко полезное, молоко можно пить горячим, холодным, теплым. Но давайте начистоту. Кто на этой планете (не считая маму) не любит молоко?

Это не делает из меня мычащего идиота. Я маленький. Я ношу подгузник. Зубов у меня не то чтоб много. И ходить сам я еще толком не могу. Меня приводят в восторг собственные пальцы и я громко хохочу на пеленальном столике, когда обнаруживаю, что у меня есть писюн. НО! Но для человека, которому всего один год, я вообще-то невероятно самостоятелен. Вот что я успел сделать за последнюю неделю, пока вы на меня не смотрели: поел земли из цветочного горшка в спальне, вырвал три страницы из книжки, которую папа держит на ночном столике, сжевал резиновый ободок с одного наушника, потом сжевал ободок со второго, выкинул желтого пластмассового крокодильчика старшей сестры в помойное ведро на кухне, положил пульт от телевизора в сортированный мусор.

Но вы ничего не замечаете, потому что с головой погружены в свои дела: отвечаете на эсэмэски, спорите друг с другом о том, кто в последний раз разгружал посудомойку, или любуетесь на мою старшую сестру, когда она пинает резиновый мяч по всей квартире.

Если б вы только посмотрели на меня так, как смотрели на мою сестру, когда она была маленькой, то наверняка заметили бы, что у моих «му» есть сотня оттенков. Одно «му» значит «я совсем не устал». Другое «му» значит «нет, к сожалению, я не видел пластмассового крокодильчика». Третье «му» значит «это не я». Четвертое «му» значит «БЕРЕГИСЬ! МЕДВЕДЬ ИДЕТ!», а пятое «а нет, сорян, обознался». Шестое «му» значит «хорошо, кажется, от меня ждут, что я должен поцеловать этого незнакомого человека, которого все называют дедушкой, хотя ему двести лет и у него гнилые зубы и колючая борода, окей, я это сделаю, я его поцелую в щечку и слюней ему на рубашку напущу, но я хочу, чтобы вы запомнили, что я постарался, принял удар на себя, и пусть это мне зачтется, когда мы сегодня вечером будем выбирать сказку на ночь».

Но никто ничего не понимает, потому что никто не слушает, никто не видит, только у меня, самого младшего из вас всех, имеются глаза, и они исправно работают. Сегодня утром я наблюдал нечто примечательное. Я проснулся и лежал в кроватке. Понемногу сознание возвращалось ко мне. Я вспомнил утро и как мы оставляли в садике сестру, стресс, который испытывали, пока неслись туда, вспомнил, как папа, запыхавшись, извинялся перед воспитательницей за опоздание. Теперь же коляска стояла в кафетерии на нижнем этаже дома престарелых, прямо напротив фонтана на площади. Я видел папину спину. Во всем заведении был только он один. Перед ним стояла чашка бирюзового цвета, а сам он сидел, склонившись над своим телефоном. При этом он поминутно взглядывал через окно на площадь. Там, на скамейке, я заметил его папу. В общем, того человека, которого мы встретили в пятницу и которого все звали дедушкой. Он просто сидел на скамейке в лучах осеннего солнца. На коленях у него лежала газета, но он ее не читал. Дедушка не видел папу, а папа не видел меня. Потом послышались крики и детский смех. По пешеходной дорожке шел детский сад. Работники в ярко-красных куртках, дети – в неоново-желтых жилетах поверх одежды. Все держались за длинную веревку. Я разглядел сестру в лиловом комбинезоне и серой пушистой шапке с вязаными ушами. Она шла рядом с кем-то из своих друзей, они смеялись, подпрыгивали на ходу и прошли мимо бородатого деда, даже не заметив его. Папа посмотрел на своего папу. Дедушка посмотрел на свою внучку. Никто ничего не сказал. Сестра ушла. Папа остался сидеть. Я подался вперед, чтобы напомнить ему, что, несмотря на все, что случилось между ними с отцом, наши с ним отношения неповторимы и нам предстоит испытание из тех, что преподносит человеку жизнь, – не дать семейным предпосылкам предначертать нашу судьбу. Но он услышал только «муууу».

– Проснулся, малыш? – спросил папа с улыбкой.

Я не кивнул, но и не помотал головой, а это мало чем отличается от кивка.

Мы вышли на площадь. Дедушка заметил нас.

– Вы откуда шли? – спросил он.

– Мы в кафе сидели, – ответил папа.

– Вы что, меня не видели? – спросил дедушка.

– Нет, – ответил папа.

– Да, конечно, мы тебя видели, – сказал я.

– Здесь нет коровки, – сказал папа.

Мы покинули площадь. Папа приложил кошелек к металлическому ящику и две стеклянные дверцы разошлись в стороны, пропуская коляску. Мы въехали в маленькую металлическую комнатку, где пахло помойным ведром для подгузников.

– Задержи дыхание, – сказал папа и нажал на кнопку.

Дедушка помахал нам снаружи. Двери закрылись, и комнатка стала медленно и торжественно опускаться под землю. Когда мы снова вышли на нормальный воздух, к нам подкатила синяя змея, у нее были двери как у автобуса и лампочки как на кухне. Мы зашли в змею, которая оказалась поездом. Папа с дедушкой ни слова друг другу не сказали. Хотя нет, когда мы вышли из одного поезда и ждали другого, папа сказал:

– Просто чтоб ты был в курсе, до Фридхемсплана можно доехать и быстрее. Мы могли сесть на автобус на Хорнстулле. Или пересесть на синюю линию на Сентралене.

– Мы никуда не торопимся, – ответил дедушка и сел на скамейку ждать поезда.

Мы сошли с поезда, поехали вверх, сначала на эскалаторе, потом в маленькой комнатке, и вышли на улицу, где светило солнце, а люди целеустремленно куда-то шли, как будто не замечали, что улица забита длинными сдвоенными автобусами, грузовиками, бензовозами, эвакуаторами и (честное слово) двумя полицейскими мотоциклами.

– Ух-ты! – закричал я, чтобы папа с дедушкой не пропустили все самое интересное, но никто из них мне не ответил. Они просто устремились вперед, глядя куда угодно, только не друг на друга.

Мы подошли к большому белому зданию. Вошли внутрь через стеклянные двери.

– Моему папе назначена операция, – с казал папа женщине с кожей бледной, как молочная кашка. Женщина кивнула и вручила папе две пластиковые папки, одна была про обследование, другая про операцию.

– Идите вдоль желтой линии на полу, чтобы попасть на обследование, – объяснила она. – Потом вдоль синей на операцию.

– А сколько времени это займет? – спросил папа.

– Сама операция длится не больше часа, – ответила женщина. – Хотя ждать придется дольше.

– Мне вообще-то ребенка нужно из садика забрать, – с казал папа, хотя никто не интересовался его планами на вторую половину дня.

Дедушка стоял рядом, но все равно папки взял папа, а потом покатил коляску в сторону туалетов, чтобы в итоге развернуться и обнаружить, что маленькая комната, в которой мы можем поехать на нужный нам этаж, находится в противоположном конце здания.

В коридоре рядом с комнатой ожидания висело пять больших рисунков, все они изображали одно и то же, но чуть по-разному. Улыбающуюся девочку в розовом платьице с волнистыми контурами. Ту же девочку с размытыми контурами. Ту же девочку с лицом, покрытым похожими на червоточины черными точками. Ту же девочку в какой-то темно-серой луже. Папа склонился над коляской, пристегивая ее. Он показал на картинки.

– А ты как, видишь разницу? – спросил он.

Дедушка обернулся, чтобы посмотреть.

– Да не особенно, – ответил он.

Мы просидели там довольно долго в ожидании чего-то. Когда я совсем притомился, папа взял газету и дал мне ее порвать. Потом мы встретили замечательную медсестру. Я сразу понял, что у нее есть чувство юмора, потому что она, как меня заметила, сразу спрятала лицо в ладони, а потом выглянула с громким криком «Ку-ку!». Ничто не выдает наличие чувства юмора у человека так, как вот это «ку-ку». Мы пошли за ней в комнату, где по стенам висели деревянные лесенки и белый телевизор, по которому показывали черных жучков. Она взяла в руку пистолет и стрельнула дедушке в глаз воздухом. Потом вытащила большой белый телефон и сфотографировала что-то в глубине дедушкиных глаз. Потом усадила его перед телевизором, дала пару серых очков с заглушкой на одном глазу и спросила, видит ли он верхний ряд.

– Я едва сам экран различаю.

– Хорошо, – с казала медсестра и вставила круглый запасной глаз ему в очки.

– Лучше, хуже или так же? – спросила она.

– Никакой разницы, – ответил дедушка.

Она попробовала с другими запасными глазами.

– Лучше, хуже или так же?

– Чуточку лучше, – сказал дедушка.

С пятой попытки он смог разглядеть жучков на доске и выпалил их имена. Их звали А, Е, Х и Ц.

– Вы в обычной жизни носите какие-то очки? – спросила медсестра.

– У меня есть очки для чтения, – ответил дедушка. – Но я их дома забыл.

– Вы знаете, сколько в них диоптрий? – спросила медсестра.

– Я их на бензоколонке купил, – ответил дедушка.

– Он иногда сразу две пары надевает для верности, – сказал папа.

– Хорошо, – сказала медсестра и посмотрела на дедушку. – Хорошо, – повторила она. – Но у оптометриста вы никогда не были?

После обследования мы пошли по зеленой линии в столовую. Дедушка угостил папу обедом. Я съел баночку вегетарианской лазаньи. Папа попросил разогреть ее в микроволновке, и я сам ее всю в себя запихал, прихватив немного огурцов, кукурузы и хлеба с папиной тарелки.

– Спасибо за обед, – сказал папа дедушке.

Дедушка ничего не ответил.

– Знаешь, что я завтра буду делать? – с просил папа. – Попробую себя в стендапе.

– В стендапе? – переспросил дедушка.

– Стендап-комиком, – сказал папа. – Перед настоящей публикой.

– Клоуном будешь? – спросил дедушка.

– Не клоуном, а комиком, – ответил папа. – Всегда хотел попробовать, но никогда не решался.

– У тебя красный нос-то будет? – с просил дедушка.

– Отстань, – ответил папа.

– Не забудь белил побольше, – сказал дедушка. – И башмаки такие большие. А то смеяться никто не будет.

– Ты не смешно шутишь, – сказал папа.

– Ты тоже, – ответил дедушка.

– Я думал, ты будешь мной гордиться, – сказал папа.

– Гордиться? – переспросил дедушка. – Чем же?

– Тем, что я иду своим путем, – ответил папа.

Они посидели молча.

– Мама говорит, ты в юности мечтал писать книги, – сказал папа.

– Она преувеличивает, – ответил дедушка. – Да и вообще, писать легко. АБВГД. Писать все умеют. Инсулин забыл вколоть.

Дедушка достал синюю ручку с длинным стержнем и воткнул себе в живот. Они вернулись к еде.

– Хочешь, чтобы я пришел? – спросил дедушка.

– Завтра? А ты хочешь? – спросил папа.

– Я приду, если ты хочешь, чтоб я пришел, – ответил дедушка.

– Я хочу, чтобы ты пришел, только если ты сам действительно хочешь прийти, – сказал папа.

И, сидя в детском стульчике, я почувствовал себя самым зрелым человеком за этим столом. В конце концов они сошлись на том, что дедушка придет. Если только с глазами все будет в порядке после операции.

Когда мы закончили есть, папа вдруг скрылся под столом, прихватив охапку бумажных салфеток.

Ну наконец-то в «ку-ку» поиграем, решил я.

Но он все не показывался.

– Да брось ты, – сказал дедушка. – Ты тут не работаешь.

– Нельзя же оставлять все в таком виде, – ответил папа.

Наконец он выбрался, но без всякого «ку-ку». Я ни разу не всплакнул с тех пор, как проснулся в кафе. Но никто мне за это не поаплодировал. И из коляски тоже никто не поднял и не воскликнул: «Какой потрясающий малыш!» Нет, они заметили только, как я, между прочим, совершенно ненамеренно, уронил на пол немного еды и несколько хлебных крошек. Я потер глаза, чтобы показать, что устал. Папа положил меня в коляску, мы пошли вдоль синей линии в комнату ожидания при операционной.

– Если хочешь, попробуй на мне свои шутки, – сказал дедушка.

– Спасибо, не буду, – ответил папа. – У нас с тобой слишком разное чувство юмора.

– Это точно, – с огласился дедушка. – У меня юмор смешной.

– Весь твой юмор сводится к шуткам про раздавленные помидоры и жадных евреев, – ответил папа.

– В юморе не должно быть запретных тем, – сказал дедушка.

Мы попрощались. Когда я проснулся, мы были уже одни. Папа смотрел в окно поезда. Вид у него был понурый. Я покакал. Стало тепло, но потом и очень быстро – холодно. Обычный ребенок после такого расплакался бы. Или даже закатил бы сцену. Но не я. Я умнее. Я знал, что совсем скоро мы окажемся в садике, заберем сестру и отправимся домой, а я не хотел, чтобы папа лишний раз раздражался. Я промолчал. Папа говорил с кем-то по телефону, я понял, что это мама, потому что голос у него стал таким, как будто он маленький, хоть он и большой. Он сказал, что все прошло хорошо и что папа пообещал поехать домой на такси, когда все закончится. В садике папа обнаружил мой подтекающий подгузник с какашками.

– Ах ты господи, маленький ты мой, это сколько ты уже так лежишь? – сказал он и потрепал меня по щеке.

Я пожал плечами и улыбнулся. Я сообщил ему улыбкой, что все нормально. Что ему не надо из-за меня беспокоиться. Я ночью отыграюсь.

VIII. Среда

Ночь, которая не ночь, никак не кончается. Младший будит старшую, которая будит младшего, который будит старшую. Папиного терпения хватает на час, он приносит овсяное молоко и поет песенки, вместе они совершают «прогулку с привидениями» по темной квартире, чтобы взглянуть на давно погасшие соседские окна, особенно стараются не шуметь, когда крадутся мимо двери, за которой спит мама, потому что маме надо спать, маме на работу, у мамы есть жизнь за пределами этой семьи. Они возвращаются в детскую, читают сказку на ночь, поют песенку, читают еще одну сказку, старшая писает в горшок, младший какает в памперс, спустя полтора часа оба засыпают. Папа на цыпочках выходит за дверь. Старшая просыпается. Своим криком она будит младшего. Папа возвращается, все повторяется по новой, только теперь папино терпение уже кончилось, он грозится лишить их субботних сладостей, говорит, что выкинет все любимые игрушки старшей в помойку, наконец старшая умолкает, папа садится на стул, достает телефон, читает опять те же новости, которые уже читал сегодня, младший, кажется, начинает засыпать, старшая тоже, папа тихонько прокрадывается обратно к себе в кровать, он успевает полежать три минуты, прежде чем младший начинает кричать и будит старшую. Утром все, кроме мамы, бледные и с красными глазами. Она выходит после душа уже накрашенная и предлагает сегодня взять на себя старшую и отвести ее в садик.

– Да не волнуйся, – отвечает папа. – Я сам справлюсь.

Когда мама возвращается с работы, дети уже спят и в квартире воцарилась непривычная тишина.

– Как у вас, все хорошо? – спрашивает она.

– Лучше не бывает, – отвечает он.

Он не рассказывает, как младший сидел в ванне, когда папе понадобилось выключить кастрюлю с картошкой на кухне, и как старшая за это время заперлась вместе с младшим братом в ванной. Папа стоял снаружи, он слышал, как текла вода, пытался уговорить старшую отпереть дверь, но она только смеялась, в итоге он взял с кухни нож и повернул замок снаружи. Зачем о таком рассказывать? Он взрослый. И совсем не так расклеился, как ему самому кажется. Да и вообще, он уложил обоих детей спать, и сейчас, когда заглядывает к ним, видит, что оба лежат в одинаковой позе: на спине, с чуть приоткрытым ртом и крепко закрытыми глазами. Его любовь к детям достигает пика, когда они спят.

Мама сидит на кухне и занимается оплатой счетов. Она убралась после ужина и рассортировала белье перед стиркой.

– Ты не знаешь, что это такое? – спрашивает она и показывает на строку о снятии денег с их общего счета.

– Всякая мелочь для офиса, – отвечает он.

– Нужная? – спрашивает она.

– Иначе бы не покупал, – отвечает он.

– Такая же нужная, как та мигающая четырехугольная бандура, которую ты купил, когда хотел стать музыкальным продюсером?

– Это был драм-пад с подсветкой, – отвечает он. – Обалденная вещь, если играешь вживую.

Она смотрит на него.

– У тебя запланированы концерты?

Он ничего не отвечает.

– А это? Это что такое, ты знаешь?

– Книги для вдохновения, – отвечает он.

– Что еще за книги?

– Биографии знаменитых комиков, – говорит он.

– Биографии на тысячу двести крон? – спрашивает она.

– Я наверняка смогу с них налоговый вычет получить, – мямлит он.

Она вздыхает. В этом ее вздохе читается все то же, что она вкладывает в свои многочисленные намеки. Она повторяла их так часто, что он и сам в них поверил. Она заслуживает кого-то другого. Кого-то лучше, чем он. Ей нужен кто-то, похожий на ее папу, которому восемьдесят, а он залезает на высокие деревья, чтобы ножовкой подпилить ветки, хотя в их коттеджном кооперативе можно бесплатно одолжить современную электропилу. Ей нужен муж, похожий на ее маму, которая в одиночку может разобрать мотор «Вольво», а потом собрать его обратно с закрытыми глазами. Ей нужен кто-то, кто не будет постоянно усложнять собственную жизнь.

Он переодевается и собирается выходить.

– Как ощущения? – с прашивает жена, когда он натягивает куртку, стоя в прихожей.

– Немного нервничаю, – отвечает он. – Но по-хорошему.

– Главное, помни, – говорит она, – ты – супер. Ты лучше всех. Не забывай, хорошо?

Он кивает.

– Как бы сегодня вечером ни сложилось?

Они обнимаются.

– Может, папа заглянет посмотреть, – говорит он.

– Хорошо, – отвечает она. – А ты этого и правда хочешь?

– Лучше пусть один человек аплодирует, чем вообще никто, – отвечает он.

– Позвони, когда все закончится, и расскажи, как прошло, – говорит она. Обязательно.

Он спускается на лифте на первый этаж, поворачивает направо, потом снова направо, чтобы по лестнице спуститься на парковку. Каждый раз он вспоминает тот случай, когда старшая ехала перед ним на беговеле. Он нес мусор, который надо было выкинуть в сортировку, а дочь играла в мотоцикл и газовала вдоль ряда припаркованных машин. Один из автомобилей завелся и начал сдавать задом, папа закричал что-то истошное и нечленораздельное, какое-то новое сочетание звуков, дочь прибавила ходу и въехала в папину припаркованную машину, тот водитель вышел, держась руками за голову.

– Я его не заметил, – все повторял он. – Я его не заметил. Я его не заметил.

– Ничего страшного, это я виноват, – ответил папа, пытаясь казаться спокойным.

– Я никакая не «его», – сказала дочь.

– Счастье, что вы так медленно выезжали, – произнес папа, пытаясь улыбнуться.

– До нее еще много места оставалось, – говорил папа побледневшей жене, когда она утешала дочь. – Я понимаю, все испугались, но вообще-то у меня все было под контролем. Я видел, что та машина собиралась выезжать. Я закричал. Она отъехала. Ничего страшного-то не случилось.

Он повторял это самому себе по ночам, когда просыпался мокрый от пота. Он был далеко. Ничего страшного не могло случиться. Я все держал под контролем. Это было неопасно.

Он пересекает парковку и подходит к своей машине. Стекла подморозило. Когда он их почти отчистил, появляется соседка. Они кивают друг другу. Она открывает дверцу своей машины, поворачивает ключ в замке зажигания, чтоб машина прогрелась, пока она счищает наледь со стекол. Он смотрит на нее и удивляется:

вот как, оказывается, надо. Он старается не думать, что сделал что-то не так. Дочищает окна и садится за руль. Пора. Вот теперь все случится. Он включает заднюю и выезжает с парковки. Въезжает на горку, на круге поворачивает налево, а дальше ему только прямо до самого центра. Довольно часто, когда они куда-нибудь едут, папа говорит дочери, что на общественном транспорте это займет сорок пять минут.

– Что значит на общественном транспорте?

– Это значит на автобусе или на метро, – отвечает папа.

– И на трамвайчике? – спрашивает дочь.

– Да, и на скоростном трамвайчике.

– И на беговеле?

– Нет, беговел не общественный транспорт, – говорит папа. – А знаешь, сколько займет доехать туда на машине? Всего четверть часа!

– Ух-ты, – отвечает дочь, хотя оба, и папа и дочь, понимают, что она понятия не имеет, что четверть часа – это пятнадцать минут.

Ему просто хочется, чтобы она ценила, что у них есть машина. Папе понадобилось полгода, чтобы спланировать покупку автомобиля. Он читал бесконечные чаты, где люди под разными никами спорили о том, какой подержанный хэтчбек надо брать, если ищешь семейный автомобиль. Он изучал тест-драйвы новых и подержанных машин, читал интервью с владельцами, отчеты со станций техобслуживания. Чем дольше он изучал разные марки и модели, тем сложнее становилось выбрать: «Приус» определенно отличается качеством, но внутри он весь из пластика, «Ауди» приятно управлять, но обслуживание обходится дорого, у «Хюндая» экономичный расход топлива, но очень уж он безликий,

«Форд» дешевый, зато у него бывают проблемы с электроникой, у «Мазды» отменное японское качество, но старые модели быстро ржавеют, «Вольво» никогда не ржавеет, но стоит дорого и выглядит скучно по общепринятому мнению, которое не разделяют разве что родители его жены. Он лежал рядом с кроваткой дочери, когда они приучали ее засыпать самостоятельно и читал о топливной системе и о переднем и заднем приводе. Прислушавшись к советам приятеля, уже почти решился брать машину на газу. Две недели читал обо всех преимуществах газового топлива для окружающей среды. А потом тот же приятель сказал, что у него заржавел топливный бак, машину пришлось сдать в сервис, ему пришлось подать жалобу, короче, держись подальше от газа, так сказал приятель. Он опять вернулся к поискам машины на обычном бензиновом топливе.

Загрузил на телефон отдельное приложение, которое выдавало подержанные машины, выставленные на продажу по всей Швеции, и сортировало их по цене, году выпуска и пробегу. Он выбирал между «Приусом», «Сеатом» и «Маздой». Почти все рекомендовали «Приус», качество у него превосходное, ощущение от автомобиля вполне хорошее, багажник маловат…

– Ну да ладно, может быть, это как раз то, что нам нужно, – сказал он жене.

– А как тебе за рулем? – спросила она.

– Что?

– Ну ты же пробовал ее водить?

– Нет, не пробовал, – ответил он.

Она посмотрела на него так, словно его лицо было кроссвордом, который она силилась разгадать.

– А какие ты уже попробовал водить?

– Никакие, – ответил он. – Я пока на стадии изучения материала.

– Ты полгода изучал машины и ни разу не сходил на тест-драйв? – спросила она.

Он кивнул.

– На следующей неделе мы вместе куда-нибудь съездим и опробуем какую-нибудь машину, – с казала она.

Они поехали в салон по продаже автомобилей с пробегом. Походили вокруг разных моделей. Залезли на заднее сидение «Приуса», крыша оказалась слишком низкой, он даже выпрямиться не мог, двери изнутри не открывались.

– Они на детский замок закрыты, – пояснил продавец, выпуская их из машины.

Он все равно захотел прокатиться на ней, и продавец выкатил машину. Она раньше принадлежала муниципалитету, так что пришлось дуть в алкозамок, чтобы завести мотор. Он подул в алкозамок. Машина завелась. Они проехали по мосту Лильехольмсбрун, машина неслась как космическая ракета, это было все равно что управлять костюмом из восьмидесятых, не то чтоб плохо, но вообще не его. Он прокатился еще на нескольких машинах. В «Сеате» было мало места для ног, «Вольво» по ощущениям была слишком чинной, «Ауди» – слишком дорогой. Потом он сел в «Мазду» и почувствовал себя как дома.

– Покупай, – сказала жена.

– Не сейчас, – ответил он. – Надо немного подумать.

Он поехал домой и еще четыре месяца изучал тесты, обзоры и сравнения моделей разных лет. Когда он был готов к покупке, он знал об этой машине все: что объем багажника у нее 519 литров и что спинка заднего сиденья может складываться автоматически, он знал, что хочет модель с разъемом AUX и что предпочел бы черный хэтчбек с зимней резиной. Две недели спустя именно такой автомобиль появился в салоне в Сегельторпе[87]. Он знал, что цена на него приемлемая и рано утром на следующий день поехал туда. Пока он стоял в ожидании ключей для тест-драйва, подошла пара, но он-то успел раньше их, он прокатился по шоссе, попереключал передачи на слабеньком моторчике, вдохнул запах свежего автомобиля и подумал, что вот оно, вот где мне комфортно, вот он, мой уровень люкс. Он поторговался о цене и договорился, что продавец оплатит новые тормозные колодки, если потребуется. Потом расплатился и поехал домой. Он купил машину. Не новую. Не понтовую. Но свою собственную. Он подъехал к дому и припарковался на гостевых местах. Потом обошел машину кругом. Эта была самая красивая машина из всех, что он видел. По отличной цене. С зимней резиной. Нужного цвета. С разъемом AUX. А вечером ему стало тяжело дышать. Он ворочался, лежа в кровати. Он думал, все ли сделал правильно. Вспоминал все обзоры, которые свидетельствовали о том, что «При-ус» гораздо качественнее, что он дешевле в обслуживании, что это лучший автомобиль для маленькой семьи.

– Милый, – сказала на это жена. – Но ты же его опробовал. И он тебе не понравился.

– Нет, ну а вдруг я бы привык, – сказал он.

– Иногда нужно просто довериться себе, – сказала она. – А тебе эта модель понравилась гораздо больше, чем «Приус».

Он кивнул.

– И он же уродский!

Он кивнул.

– А теперь постарайся уснуть, мой хороший.

Он закрыл глаза. Проделал специальное упражнение: перечисляешь пять вещей, каждую ночь разных, за которые ты благодарен миру. Он перечислил пять вещей, потом еще пять. И все равно сон не шел. Прошло несколько недель, тормоза стали скрипеть, он повез машину на сервис, ему бесплатно поменяли тормоза, и из сервиса он выехал довольный жизнью как никогда, но все же первые полгода то и дело паниковал, думая, не ошибся ли, не возомнил ли невесть что, не перешел ли черту, потому что глубоко в душе понимал, что он не из тех, у кого может быть машина, что он не может жить себе спокойно с парковочным местом у дома и ключами от машины в кармане совсем как взрослый.

* * *

Папа, который дедушка, наконец-то увидится со своей дочерью. Которую он так ждал. Они встречаются на своем обычном месте, на углу перед входом в отдел парфюмерии «Оленс». Она обворожительна. У него в голове не укладывается, как он мог принимать участие в создании такого совершенного человеческого существа. У нее глянцевая сумочка, дорогой парфюм и тщательно ухоженная обувь.

– Как ты? – с прашивает она после взаимных объятий и поцелуев.

– Ты о чем? – отвечает он.

– Вид у тебя потрепанный, – говорит она.

– Мне вчера глаз оперировали, – отвечает он.

– Они же просто роговицу почистили? – говорит она.

– Они меня усыпили и залезли туда лазером, прямо в глаз, – отвечает он.

– Я знаю, Ирен у меня на работе тоже такое делали несколько лет назад, – говорит она. – Она уже на следующий день вернулась к работе.

Они направляются к Культурхюсету. Пока поднимаются на эскалаторе, ему кто-то звонит. Он щурясь смотрит на экран, а потом отвечает, хотя видит, что звонок от сына.

– Как дела? – спрашивает сын.

– Очень хорошо, – отвечает папа. – Я наконец-то поужинаю с моей дорогой доченькой.

– Здорово, – говорит сын, но голос у него при этом не шибко радостный. – Где вы?

– В Культурхюсете, – отвечает папа.

– Я бы заскочил с радостью, – говорит сын, – но не могу.

– Ладно, – отвечает папа.

– У меня сегодня пробный стендап. Скоро начало.

– Ах да, – говорит папа.

– Ты же придешь? – спрашивает сын.

– Очень может быть, – отвечает папа.

Оба кладут трубки. Папа вздыхает.

– Что такое? – спрашивает дочка.

– Это твой брат, – отвечает папа. – Вечно у него какие-то бредовые идеи.

* * *

Сын, который собирается начать новую карьеру, находит удачное место для парковки. Он неподвижно сидит за рулем и глубоко дышит. Поправляет волосы, глядя в зеркало заднего вида, потом вылезает из машины и направляется к бару, ноги у него при этом подгибаются. Входит в бар, и взгляды присутствующих обращаются к нему. Публики немного, человек тридцать или сорок. Все сидят на складных пластиковых стульях перед невысокой деревянной сценой. Они смотрят на него так, словно силятся понять, пришел он сюда выступать или слушать. Он проходит в зал. На сцене выступает рыжеволосый парень. Он говорит, что так сильно потеет во время секса, что ему приходится надевать на голову спортивную повязку. И напульсники на руки. И на член тоже такую, знаете, повязочку для младенцев. Он говорит, что девчонкам всегда любопытно, какого цвета у него волосы на лобке, они ни разу не спали с рыжеволосым и не знают, какие они внизу: рыжие, блондины или брюнеты. Так что им что ни скажи, все сойдет. Обычно он говорит, что у него на лобке вообще нет волос, у него вокруг пениса языки пламени. Такой итальянский сад пряностей. У него там… Он сбивается, но шутит над тем, что сбился, и над тем, что не знает, что еще сказать, и что обычно это для него – повод перейти в койку. Публика реагирует, ему помогают, даже отвечают взрывом аплодисментов, когда он приставляет микрофон к паху наподобие члена и произносит:

– С беспроводным как-то сподручнее получается.

Сын, который папа, проходит в самый дальний угол бара, откуда лучше видно весь зал, он хочет успокоить нервы, хочет влиться в атмосферу клуба.

– Выступать будешь? – спрашивает бармен.

Он что, это по его трясущимся рукам со стаканом кока-колы понял?

– С Валле поговори, он тут конферансье, – говорит бармен и указывает в сторону парня в очках с круглой оправой и с прической, которая плавно переходит в растительность на спине.

В руках у него замусоленная тетрадочка, он крепко прижимает ее к груди и широко улыбается. Рыжеволосый закончил выступление, Валле поднимается на сцену и объявляет следующего комика – женщину, ставшую лицом сливочного сыра, без пяти минут самого знаменитого стендап-комика Лидчёпинга. Он раскатисто выкрикивает ее имя. Как ни забавно, но она тоже оказывается рыжеволосой и не упускает возможности отпустить шутку на этот счет. Она говорит, что сегодня тематический вечер, после нее выступает Пеппи Длинныйчулок, будет свои обычные штуки проделывать (смех в зале). За ней выступит Тинтин (смех в зале). А потом Люсиль Болл[88](зал молчит). Черт, вы что, не знаете, кто такая Люсиль Болл? Да ладно!

Конферансье складывается вдвое, все так же прижимая к себе тетрадочку. Сын подходит к нему и называет свое имя.

– Выступал раньше?

Сын отрицательно мотает головой.

– Ладно, приготовься, – говорит конферансье, похлопав сына по плечу, как будто заранее знает, что того ждет.

Следующей на сцену выходит толстая тетка из Сконе[89], которая шутит в основном про свой вес и про то, что она из Сконе. Потом выходит совсем молодой парнишка в толстовке с капюшоном, тема его шуток – наблюдение за птицами. Следом за ним появляется бледная девица с черной челкой и татуировками на плечах. Она говорит, что уже какое-то время занимается стендапом, но все еще не умеет строить живую беседу с публикой, так что решила сегодня вечером потренироваться. Но у нее всего одна шутка, об одной определенной профессии, так что если в зале назовут не ту профессию, шутки не получится. Она спрашивает у первого ряда, кем они работают, кто-то отвечает, что учителем, кто-то, что занимается гидроизоляцией.

– Это близко, – говорит девушка. – Но у меня шутка про сантехника. Нет в зале сантехника? Ясно. Тогда ладно. На этом спасибо.

Она кланяется под вежливые аплодисменты, конферансье забирает у нее микрофон, просит зрителей еще раз поаплодировать всем отважным комикам и напоминает, что сегодня в клубе бесплатный вход, потому что это вечер среды, а среда – это официально лучший вечер, чтобы надраться в стельку, так что напивайтесь, закидывайте бар деньгами, чтобы мы могли оставаться там, где мы есть, рассказывайте друзьям о нашем клубе и приготовьтесь встречать следующего комика. Его зовут… Он называет имя. Заглядывает в свою тетрадочку. Называет фамилию. Сын, который папа, направляется к сцене.

* * *

Дедушка, который папа, ужинает со своей любимой дочерью, сидя за столиком у окна в кафе «Панорама». Она рассказывает об онлайн-переговорах с Токио, о благотворительном гала-концерте против школьной травли, о запуске нового кондиционера для белья, который сохраняет приятный запах гораздо дольше, чем все другие кондиционеры.

– А как твой сын? – спрашивает папа. – У него все хорошо?

– Он все еще живет с отцом, – отвечает дочь.

– Почему? – спрашивает папа.

– Он так захотел.

– Мал он пока сам такое решать, – говорит папа. – Сколько ему? Семь? Девять?

– Тринадцать, – отвечает дочь, которой не нужно напоминать, что она мама. – С двенадцати лет человек получает право в гораздо большей степени влиять на то, где ему жить.

– Это кто сказал? – спрашивает папа.

– Такой в Швеции порядок, – отвечает дочь.

– Идиотский порядок, – говорит папа. – Двенадцать лет – это ерунда. Ему нужна мама.

– Согласна, – отвечает она. – Только ума не приложу, что еще я могу сделать, кроме как и дальше напоминать ему о себе.

Она смотрит вниз на машины, которые огибают подсвеченный стеклянный монумент за площадью.

– Правда, сегодня он ответил на мой звонок, – произносит она.

– И что сказал? – спрашивает папа.

– Сразу сбросил, как только услышал, что это я, – отвечает она. – Но обычно он сбрасывает, даже не подняв трубку.

Их разговор прерывает мужчина примерно одинаковых габаритов в высоту и в ширину. Папа протягивает ему руку для рукопожатия, но мужчина распахивает объятия и прижимает папу к себе. Потом склоняется, чтобы поцеловать дочь в губы.

– Счастлив наконец-то познакомиться, – говорит мужчина.

– Ты кто такой? – спрашивает папа.

– Мы вместе, – отвечает тот.

– Совсем недавно, – добавляет дочь.

– Ну если считать, что год – это совсем недавно, – говорит ее парень. – Ты еще не рассказала ему?

– Нет, – отвечает она.

– Что не рассказала? – спрашивает папа.

– Давай же, – говорит ее парень.

– Ничего, – произносит она.

– Что не рассказала? – повторяет папа.

Парня дочери просто распирает. Он нагибается и опускает свою руку в татуировках на ее живот.

– Пока еще очень рано, но…

Она качает головой.

– Это правда? – спрашивает папа.

Дочь кивает.

– У тебя же уже есть ребенок, – говорит папа.

Они сидят молча.

– А теперь, похоже, будет еще один, – произносит она.

– Это же здорово, – говорит папа. – Дети – это здорово. Дети – это лучшее, что у нас есть. Хотел бы я иметь не двоих детей, а больше.

– А почему вы не завели больше детей? – спрашивает бойфренд.

– Не успели. Их мама от меня устала и вышвырнула вон. И жизнь моя кончилась.

– Троих детей, – говорит дочь.

– Что? – спрашивает папа.

– У тебя не двое детей. У тебя трое.

– Верно. Трое, но один ребенок умер, – говорит папа. – А кофе включен в обед?

Дочь кивает и встает, чтобы сходить за кофе.

– Как умер ваш ребенок? – спрашивает парень дочери.

– Не понял?

– Ваш третий ребенок. Как он умер?

– Просто взяла и умерла, – говорит папа. – Жила-жила и умерла. А тебе зачем знать? Ты из полиции? Или, может, на ФБР или на Моссад работаешь?

– Это вряд ли, – отвечает парень и вытягивает руки к потолку. – Я физкультуру преподаю. И кино изучаю.

Он не перестает улыбаться, даже когда говорит, что преподает физкультуру. Что это за странный тип? Папа смотрит на мужчину, который и не мужчина, потому что какой же мужчина с улыбкой и без всякого стыда признается, что его работа – проводить зарядку со школьниками.

Его дочь стоит у столика с кофейниками. Она наливает кофе. Сморкается в бумажный носовой платок. Зажмуривается и собирается с силами, прежде чем вернуться с тремя чашками на прямоугольном подносе с округленными углами обратно к столику.

– Расскажи про свою диссертацию, – говорит она, и ее парень начинает рассказывать, он говорит, что хочет написать что-то об идее времени, о том, как время изображается в разных фильмах, называет кучу имен режиссеров, о которых папа, конечно, слышал, вроде Бергмана и Тарковского, Рене и Ланга.

– Главное иметь хорошую профессию, – говорит папа. – А тот, кто умеет продавать, может работать в любом уголке мира. Вот чему я пытался научить своего сына, но он меня, к сожалению, не слушал.

* * *

Сын поднимается на сцену. Он берет микрофон. Во рту пересохло. Сердце колотится в груди. Свет слепит глаза и публика сливается, превращаясь в задник из черных силуэтов. Дверь открывается. Кто-то входит с улицы. Он знает, что это папа. Папа здесь. Он пришел. Немного опоздал, но все же пришел. Он почувствовал, что сегодня вечером нужен сыну, точно так же как сын нужен был ему вчера. Папин взгляд наполняет сына решимостью. Он знает, что все будет хорошо. Ему нужно только начать. Просто выступить. Сын откашливается. Губы пересохли. У него удачная завязка. Неплохая середина. И уморительно смешная концовка. Завязка особенно удачная. Он знает, что она точно рассмешит зал. Он держит микрофон у самого рта. От микрофона пахнет пылью и электричеством. Если он чему и научился за сотни часов прослушанных им стендапов, так это что завязка должна быть смешной. Завязка решает все. Особенно, если у вас всего пять минут, надо чтобы завязка выстрелила. Он окидывает взглядом зал. Откашливается. Говорит, что приехал сюда на машине. На «Мазде».

– Я всегда мечтал, что у меня будет «Ауди», с самого детства. И купил «Мазду».

Тишина. Он всматривается в зал. Думает, включен ли вообще микрофон. Скорее всего, да, потому что бармен смотрит в его сторону и на лице его написано страдание.

* * *

Дедушка, у которого много внуков, потратил полчаса на то, чтобы объяснить дочери и ее парню, как сын его предал. Он рассказал, что сын купил старую квартиру на том условии, что папа сможет всегда там останавливаться, а кроме того, папа еще и заплатил за запасные ключи. Он вытаскивает из кармана ключи и размахивает ими как знаменем.

– Я не понимаю, зачем вы ссоритесь, – произносит дочь. – Ведете себя как дети.

– Думаю, не подать ли на него в суд, – отвечает он.

– Кончай уже с этим, – говорит она. – Что ты ему собираешься предъявить?

– Нарушение условий договора, – отвечает папа. – Мы с ним обо всем условились.

– Но папа, – говорит дочь. – Когда вы с ним обо всем условились? Семнадцать лет назад, так? Ты эти семнадцать лет у него каждый год по два раза останавливался. Может, пора уже пересмотреть условия?

Ее парень откашливается и произносит:

– Хотя вообще-то раз условились, так условились. Да и в целом звучит как-то бредово, что папа не может жить у своего сына.

Папа кивает. Ему начинает нравиться этот физрук. Бицепсы у него накачанные и улыбается он без конца, зато голова, похоже, на месте.

* * *

Сын, который папа, не сдается. Он подготовился. Надо только дать себе раскрыться. Он изучил своих кумиров. Он должен справиться. Завязка не получила ответной реакции, на которую он рассчитывал. Сколько он уже стоит тут молча? Пять секунд? Семь? Пятнадцать? По спине стекает холодный пот. Верхняя губа взмокла. Надо бы пошутить про то, как все из рук вон плохо. Ему бы сделать вид, что он помечает в невидимом блокнотике, что завязка не сработала. Прокомментировать ситуацию со стороны, визгливым голосом, как бы из публики. Но он ничего такого не делает. Вместо этого он просто стоит там, на этой крошечной сцене, и дышит в микрофон. Вдох. Выдох. Через тридцать секунд молчания конферансье разражается хохотом. И опять тишина. А потом рыжеволосый комик вдруг как заорет:

– На бис! На бис!

Зал сотрясается от смеха.

* * *

Дочь пытается сменить тему.

– Может, расскажешь, как тебе удалось заключить тот договор аренды? – спрашивает она.

Папа улыбается. Это одна из его любимых баек.

– Уболтал кого надо, – отвечает он.

– Как можно в Стокгольме хоть кого-то уболтать на сдачу квартиры? – удивляется ее парень. – Это же нереально.

– Только не для меня, – говорит папа. – Я могу мед пчелам продать, я продавал биде людям, которые использовали его потом как ванночку для ног, я продавал часы туристам, которые…

– Просто расскажи, что ты сделал, – обрывает его дочь.

– Я поехал в офис жилищного министра, – отвечает папа. – Уселся в приемной и заявил секретарше, что никуда отсюда не уйду, пока мне не помогут с жильем. Через несколько часов из кабинета вышел его помощник и сказал, что они, может быть, найдут мне что-нибудь по социалке, поближе к конечной станции пригородного сообщения. Но я сказал: «Нет. Однозначно нет. Или центр или ничего, потому что мне надо быть рядом со своими детьми». В конце концов я получил маленькую однушку с кухонным уголком в центре города. А потом я ее сдавал, пока хозяин не заявил, что больше мне ее сдавать нельзя, тогда я связался с сыном и предложил ему там жить. Ему удалось переписать на себя договор аренды, вообще ничего при этом не заплатив. А потом он смог ее выкупить, когда дом стал жилищным кооперативом. А потом он ее продал и даже не поделился со мной прибылью. А теперь вот хочет вышвырнуть меня на улицу.

– Никто тебя никуда не хочет вышвырнуть, – говорит дочь.

– Раз я не могу жить у него, я же всегда могу остановиться у вас, – говорит папа.

– Ну разумеется, – отвечает ее парень, не обращая внимания на выражение лица своей подружки.

* * *

Сын, который памятник, который лиса, застигнутая в свете фар, который комик, который не комик, должен был бы сойти со сцены. Он должен был бы извиниться. Объяснить, что у него серьезный недосып из-за детей. Ему бы прогнать свою «пятерку» от начала до конца, как он планировал, придерживаясь очередности шуток, перейти от машины мечты к запахам машин, потом к разнообразию видов и запахов пердежа и под конец к монологу о том, как есть орехи и сохранять вид крутого парня и с какими орехами это сложнее всего делать (на первом месте фисташки). Он должен был бы рассказать о своем папе, сказать, что у них запутанные отношения, но, несмотря ни на что, они любят друг друга, или же сын любит папу, хотя ощущения, что папа тоже любит сына, у него никогда не было, потому что в сыне есть некий изъян, какая-то в нем допущена серьезная ошибка, что-то прогнило внутри, что дало папе право исчезнуть. Он должен был бы сказать, что не дозрел до настоящих чувств, он только притворялся, на самом деле он не любит своих детей, жену, друзей, жизнь. Но вместо этого он просто стоит на сцене.

С микрофоном в руке. Потом кладет микрофон и сходит со сцены. Дверь открывается и закрывается. Если папа и был здесь, сын знает, что теперь его больше нет.

– Оооокей, – выкрикивает конферансье. – Поблагодарим за участие. Это было не смешно, но довольно любопытно, как сказал мне мой учитель стендапа после моего первого выхода. Шутки в сторону, молодец, что пришел. Приходи снова, будем тебе рады, если решишь добавить пару шуток в свой монолог. А мы двигаемся дальше, следующий у нас стендап-комик, который обещал нас смешить, он знает разницу между стендапом и факапом, ответ из Векшё Ниссе Хельбергу[90], понятия не имею, что это значит, но он уже здесь!

Конферансье произносит имя, и к сцене легкой трусцой подбегает парень в клетчатой рубашке. Он боксирует руками воздух. Сын, который не может содержать свою семью, который не может уложить детей спать, который не может сделать жену счастливой, выходит из дверей и спешит куда глаза глядят.

* * *

Ее парень, который наконец-то дорос до статуса ее парня, давно понял, что люди предсказуемы, как комедии про американский колледж. Загляни в список ролей и исполнителей, и сразу станет ясно, кто здесь дурнушка, которая станет красавицей, кто ботаник, который окажется прикольным парнем, кто спортсмен с отбитыми мозгами, а кто гадкая богатая девчонка, которая сядет в лужу в конце фильма. А после этого можно кривляться на каждой реплике. Смеяться до того, как на экране пошутят. Предрекать каждый драматический поворот событий за четверть часа до того, как он возникнет. Все, с кем он раньше встречался, по сути своей были одним и тем же человеком, одинаково заурядным и предсказуемым. А потом он встретил свою девушку.

Она загадка. У нее всегда все наоборот. Она сердится без причины и смеется над тем, из-за чего другие девчонки льют слезы. Она представляет его знакомым как своего приятеля и в то же время рассуждает о том, какой у них получится чудесный ребенок. Она целует его, когда он рассказывает о своем детстве, и бьет открытой ладонью, если он забывает, что ни в коем случае не должен класть бритвенные принадлежности на нижнюю полку шкафчика в ванной. Жить с ней – это все равно что смотреть фильм Дэвида Линча с озвучкой на румынском в обратной перемотке. И в то же время тебя не оставляет ощущение, что все идет как надо. В последние дни все время, когда не спит, он посвящает тому, чтобы доказывать ей, что он готов к роли отца. Он покупает цветы, чтобы продемонстрировать ей свою любовь.

Ее это раздражает, и он перестает покупать цветы, чтобы показать, что он не транжира и думает о семье. Он реже ходит на тренировки, чтобы у нее не было повода сказать, что он думает только о себе и своих бицепсах. Он обещает дописать курсовую по киноведению, перестать общаться кое с кем из друзей и стереть из телефона номера всех бывших подружек. Он говорит, что готов взять на себя весь родительский отпуск, чтобы их общий ребенок не повредил ее карьере.

– Я даже татуировки готов удалить, если что, – говорит он. – Только стоит это недешево.

– Мы слишком мало знаем друг друга, чтобы заводить ребенка, – отвечает она.

– Спроси у меня, что хочешь, я тебе на все вопросы отвечу, – говорит он.

– Как звали твою первую подружку? – спрашивает она.

– Луиз Валландер, – отвечает он. – Мне было восемнадцать, ей двадцать, она закончила школу-интернат в Сигтуне, ее папа водил «Ягуар», носил рубашки-поло и брюки-чинос, только гольфу предпочитал почему-то фрисби-гольф[91], мы с ней были вместе восемь месяцев, а потом она меня бросила, сказала, что папа угрожает, что перестанет с ней общаться, если мы останемся вместе, но потом ее папа ни с того ни с сего связался со мной и сказал, что ему жаль, что между нами все так кончилось.

– Почему ты не любишь оливки? – с просила она.

– Да не знаю, – ответил он. – Мама говорит, я их обожал, когда был помладше, особенно черные, может, я их переел когда-то.

– Почему ты хочешь иметь со мной детей? – спрашивает она.

– Это просто, – отвечает он. – Я тебя люблю. Неужели так сложно понять? Я люблю твою родинку. Люблю твою милую морщинку, которая появляется, когда ты чем-то недовольна, я люблю изгиб твоей стопы, он у тебя такой заметный, и твои волосатые подмышки тоже люблю, и твою забавную прическу. Люблю, что ты злишься, когда у тебя подгорают тосты, и смеешься над теми, кто переживает из-за глобального потепления. Люблю, что ты всегда подаешь милостыню, но только женщинам. Я люблю, что ты считаешь, что умеешь плавать кролем. И что никогда не замечаешь, как спасатели в бассейне реагируют на твои заплывы. Люблю, что ты никогда не пристегиваешь велосипед, когда паркуешь его во дворе. И что всегда оставляешь прачечную незапертой. Что ты дала мне ключ от этой квартиры после нашей с тобой третьей совместной ночи. Я люблю, что тебя ничто не может сломить: ни твой муж-манипулятор, ни твой брат-параноик, ни твой папа, который, если уж говорить честно, по-моему, немного со странностями. Ты просто остаешься собой, и я не понимаю, как тебе это удается. Я люблю, что ты можешь пересматривать один и тот же сериал по нескольку раз.

Люблю, что ты честно говоришь, как ненавидишь русское немое кино. Люблю, что ты все письма из пенсионного фонда и управления соцстрахования кидаешь прямиком в мусорное ведро. Люблю, что ты никогда не судила меня за то, каким я был подростком. Обычно люди меняют отношение ко мне, когда я рассказываю о своих подростковых годах. Но с тобой у меня никогда не возникало ощущения, что мне нужно защищать того меня, которым я был тогда. Я люблю, как здорово ты танцуешь сальсу и какой у тебя растерянный вид, когда ты пытаешься найти ритм, танцуя под техно. Мне нравится, как непринужденно ты находишь контакт с таксистами, администраторами и случайными попутчиками в лифте. Я люблю, что ты так легко вписываешься в этот мир и вообще что ты такой потрясающий человек. Короче говоря, я люблю тебя. Всю тебя.

– Спасибо, – отвечает она. – Ты тоже вполне ничего.

Они улыбаются друг другу.

– И все-таки мы слишком недавно вместе.

– Как это недавно? – спрашивает он. – Мы с тобой уже год как вместе.

– Все меняется с появлением ребенка, – отвечает она.

– Я уже изменился, – отвечает он. – С тобой я другой человек. Я счастливее, спокойнее, я гораздо больше остаюсь самим собой, чем когда-либо раньше.

– Я не уверена, что хочу еще детей, – отвечает она.

– Ты серьезно? – с прашивает он. – Ты же молода.

– Не слишком-то, – говорит она. – И я не уверена, что справлюсь с болью.

– Можно ведь сделать обезболивание, – говорит он.

– Я не о родах, – отвечает она. – Я обо всем том, что случается после родов.

Он молчит какое-то время.

– Я не твой бывший муж, – говорит он. – Я – это я. И я никогда не захочу быть без тебя. Поэтому я хочу встретиться с твоим отцом.

– Ты уверен? У меня папа большой оригинал, – говорит она. – С очень странным чувством юмора.

– А бывают папы с нормальным чувством юмора? – спрашивает он.

В конце концов она сдается.

Мужчина, который станет дедушкой его ребенка, оказывается пожилым джентльменом. Никаких странных шуточек он не отпускает. И не говорит ничего обидного про вес дочери. Вместо этого он рассказывает забавные истории про то, как был продавцом футболок на одном джазовом фестивале и уболтал работников сцены пропустить его за кулисы, чтобы поздороваться с Майлзом Дэвисом[92](мне он сказал «привет», а техника, который у него автограф попросил, послал).

– Почему ты об этом никогда не рассказывал? – спросила его дочь.

– А вы никогда не спрашивали, – отвечает папа.

Когда они говорят ему, что ждут ребенка, у него на глаза наворачиваются слезы и он произносит:

– Дети – это лучшее, что у нас есть.

По дороге домой его подруга сердится. Она заявляет, что не хотела рассказывать о беременности.

– Зачем же ты это сделала? – спрашивает он.

– Ты меня вынудил, – отвечает она.

– Почему ты не хотела поделиться с ним этой радостью? – спрашивает он.

– Потому что я еще не решила, – отвечает она.

– Перестань, – говорит он.

– Это решение принимаю я, – отвечает она.

– Но это же наш ребенок, – говорит он.

– А это – мое тело, – произносит она и трясет головой, избегая его взгляда.

Четверо поддатых подростков входят в вагон и садятся напротив них. Он прежний подошел бы к ним и устроил потасовку. Схватил бы самого здорового парня, вжал бы в вагонное стекло и заставил сплюнуть снюс, а потом извиниться перед всем вагоном за неподобающий язык. Но новый он так не поступит. Вместо этого он наклоняется через проход и шикает им. Весьма доброжелательно. Безо всяких там угроз. Сначала они замолкают. Потом две остановки подряд изо всех сил стараются не расхохотаться. Потом выходят из вагона и, уже когда двери закрылись и поезд начинает отходить от станции, принимаются колотить по стеклу и показывать неприличные жесты. Ее парень улыбается, как бы демонстрируя, что его это ничуть не задело. Его такой ерундой из себя не выведешь. Но они не унимаются, и тогда он встает со своего места, опускает окно и выплевывает три слова, которые заставляют парней отшатнуться и притихнуть.

Дома он делает ей массаж ног и просит прощения за то, что вынудил рассказать отцу о беременности.

– И извини, что вспылил немного в метро.

Конечно, это ее решение, она может делать, что считает нужным, и если она решит, что ребенок не должен родиться, ему, конечно, будет очень жаль, он очень расстроится, он совершенно точно сочтет это неверным решением, но будет рядом с ней, пойдет с ней к врачу, будет держать за руку, даже несмотря на то, что немного боится больниц и уколов.

– Спасибо, – отвечает она. – Для меня важно, чтобы мы были в этом заодно. У тебя в пятницу есть занятия?

– А что? – спрашивает он.

– Возможно, мне тогда назначат время.

– Время для чего?

– А ты как думаешь? – отвечает она.

Он случайно задевает локтем и роняет торшер. Ногой ударяется о журнальный столик. Изо всей силы бьет кулаком в стену, но стена бетонная, так что звук получается не слишком громкий. В ответ она просто моргает. Потом смотрит на него.

– Прости меня, – произносит он.

После этого встает и уходит на кухню. Прикладывает к руке пакет со льдом, чтобы снять отек. Сметает в совок осколки фарфора и пылесосит пол от разлетевшегося вдребезги стекла. И снова просит прощения, говорит, что это он прежний так отреагировал, что он совсем не хотел, чтобы так вышло.

– Хочешь, обзвони всех моих бывших подружек, – говорит он. – Я ни одну из них никогда даже пальцем не грозился тронуть. Но по мне, это же ненормально. Чтоб ты имела право убить что-то, что наполовину – я, а я даже рядом не могу быть и повлиять хоть как-то.

Она смотрит на него в упор, и он замечает, что ее губы на секунду складываются в улыбке.

* * *

Сыну, который папа, надо бы ехать прямиком домой. Но вместо этого он пишет эсэмэску жене, что поедет закупаться в супермаркет. Она сразу же перезванивает ему на мобильный.

– Как прошло? – спрашивает она.

– Не очень, – отвечает он.

– Они что, не смеялись?

– Я не разглядел, в зале темно было. Но я хотя бы на сцену вышел. И стоял перед залом. С микрофоном. Произнес свой вступительный монолог.

– Но ты же должен был слышать, смеются они или нет…

– Я же сказал, не очень, – отвечает он.

Она молчит.

– У меня было помутнение, – говорит он.

Она ничего не отвечает.

– И он не пришел, – добавляет он.

– Кто?

– Папа.

Они оба молчат.

– Неважно, – говорит она. – Ты большой молодец, что попробовал.

Потом добавляет:

– Жить с тобой и двумя детьми – это все равно что жить с тремя детьми. Как можно облажаться во всем, за что берешься? Моя семья – это три поколения борцов, мои родители пересекли горы, моря и границы, чтобы дать мне ту жизнь, которой у них не было, они по две смены вкалывали на заводе, обрезали яблони и меняли зимнюю резину, ремонтировали дворники на машинах и мыли окна, подшивали гардины и торговались, чтобы сбавить процент по кредиту на дом. А ты что делаешь? Ты только и можешь, что усложнять себе жизнь, и меня это уже так задолбало.

Она не говорит всего этого. Но она это думает.

– Поеду в магазин, – говорит он. – До скорого.

– Осторожней на дороге, – отвечает она.

Он кладет мобильник обратно в кожаный чехол и включает режим полета, чтобы избежать новых разговоров.

Подъехав к супермаркету, он отыскивает удобное парковочное место позади навеса для магазинных тележек. Запихивает десятикроновую монетку в отверстие на ручке тележки, вытаскивает ее из ряда и катит в сторону пандуса. По крайней мере закупиться едой на неделю он в состоянии. Он берет ручной сканер самообслуживания, проходит через металлические воротца и открывает в телефоне список того, что нужно купить. Вообще-то он не слишком нужен, потому что купить надо практически все. Он начинает с левого края, берет связку чеснока, пакет репчатого лука, пакет красного, упаковку зеленого. Покупает экологическую картошку, рукколу, салат-латук. Покупает батат, брокколи, обычную морковку для взрослых и эко-морковку для детей. Он раздумывает, не купить ли немного свежей зелени в горшочках, она сейчас как раз со скидкой, два горшочка за тридцать крон, обычно они стоят девятнадцать за штуку. Он берет их в руку, держит некоторое время, потом ставит обратно и перемещается в сторону фруктов. Там он берет груши в прозрачной упаковке по специальной цене, сетку авокадо по скидочной цене, яблоки по акции, а потом выбирает несколько дико дорогих органических яблок для младшего. Потом продвигается дальше к полке с изюмом и орехами, берет курагу, немыслимо дорогой миндаль, стараясь не сравнивать в уме цены и не думать про безостановочно растущую сумму на сканере, который пикает при считывании каждой новой покупки. Все в порядке, у жены есть работа, у него постоянные клиенты, мир не рухнет, все устаканится. Он катит тележку вдоль мясного прилавка (сосиски из индейки для детей) и дальше к яйцам (полтора десятка экологических яиц) и молочным продуктам (халлуми, йогурт, кефир, десять литров овсяного молока). Он наполняет тележку морожеными полуфабрикатами, берет самую дешевую треску и замороженный похожими на черепицу брикетами лосось, потому что так дешевле, замороженную зелень и большую упаковку маргарина «Бреготт». Следующая на очереди стойка с такос и азиатскими продуктами, он сверяется со списком и загружает в тележку пять тетрапаков кокосового молока. Берет черные бобы в тетрапаке, измельченные томаты тоже в тетрапаке, плющеное пшено, кукурузную муку. По какой-то причине в списке особо выделено, какие продукты надо покупать в консервных банках, а какие в тетрапаках, так что он строго следует инструкции. Каждый товар он считывает пищащим сканером. Он не думает о том, как мало из этих покупок для него лично и как много для остальных членов семьи. В особенности для нее. Той, которая никогда не ездит закупаться в продуктовый, потому что не водит машину, она просто приписывает к списку, что ей купить, и дает уточняющие указания, чтобы он ненароком не купил что-то не то. Дорогой тунец, пишет она, потому что дешевый она не любит. Замороженные малина и черника, потому что в варенье, по ее мнению, слишком много сахара. Миндаль, пишет она, потому что понятия не имеет, что малюсенькая упаковка миндальных орехов стоит не меньше стейка. Он пытается успокоиться. Надо сконцентрироваться на деле. Он уже вспотел, люди на него оглядываются, тележка до того набита продуктами, что колеса скрипят, а ведь он еще даже не дошел до покупок ко дню рождения: картонные тарелки, разноцветные пластиковые кружки, трубочки и безе, салфетки и большие упаковки с порционным мороженым, фруктовая и шоколадная обсыпки-конфетти, карамельный, шоколадный и ягодный соусы и большущее ведро развесных конфет для финального розыгрыша с вытягиванием подарков. Последними в списке идут памперсы и макси-упаковка туалетной бумаги в 42 рулона, но тут он смотрит в список и видит, что она дописала еще несколько пунктов, ей нужны красная паста карри и тхина, а еще семена подорожника. Он ставит тележку около морозильников и снова идет в глубь магазина, берет пасту карри и тхину, только семена подорожника ему никак не найти. Он спрашивает у сотрудницы, та в большой задумчивости спускается с лесенки, на которой стояла, звонит коллеге: нет, к сожалению, у нас такого нет. Он возвращается к тележке и буквально клокочет от злости, он не уверен, в чем причина этой злости: в том ли, что он не нашел эти семена, или в том, что ей хватает наглости добавлять что-то в список, он и сам не знает, но чувствует, что ему надо купить хоть что-то для себя, он ведь заслужил хоть что-нибудь, он пытается придумать, чего же ему хочется, он торопится к полке с чипсами, добегает до орехов, пять минут стоит в раздумье перед стеллажом с конфетами и сладостями, так и не находит ничего подходящего, все, что попадается ему на глаза, или слишком дорого или совсем не то: то упаковка больше, чем надо, то содержимое не слишком свежее. Он отказывается от идеи купить что-то себе, считывает последний товар и катит тележку к воротцам, где нужно оставить сканер и где сотрудник магазина устраивает иногда случайную проверку, чтобы убедиться, что ты действительно просканировал все товары.

Он ставит сканер на место. Небольшой дисплей на стойке сообщает, что сейчас будет проводиться тестовое сканирование его покупок. Он громко чертыхается. Докатывает увесистую как средних размеров яхта тележку до тетки на кассе. Та уверяет его, что это займет совсем мало времени, потом наклоняется к тележке и выбирает пять покупок, первая отсканирована, вторая и третья тоже. Четвертую он, кажется, не считал. Тетка ойкает.

– Кажется, тут какая-то ошибка. Пятая покупка тоже не отсканирована. Похоже, вы кое-что забыли отсканировать, – произносит она. – Но это ничего. Я вас попрошу тогда обойти вот здесь, встать в очередь в обычную кассу и выложить ваши покупки на ленту, да, так и сделаем.

Остальные покупатели на кассах самообслуживания оборачиваются на него. Он старается сохранять невозмутимый вид. Только гадает, сколько же это займет времени. Замороженные продукты начнут таять. У него возникает желание бросить все и уйти. И все же он чувствует себя виноватым за допущенный прокол. До этого раза он всегда справлялся на отлично, а теперь на оплату уйдут лишние пятнадцать минут. А когда он уже закончил и покупки разложены по синим икеевским мешкам и свалены обратно в до отказа набитую тележку, тетка смотрит на чек и говорит:

– Ах вот как, оказывается, у вас только те две покупки и были не отсканированы. Еще что-нибудь?

Он отрицательно мотает головой. Потом засовывает банковскую карту в бумажник, чек в задний карман и толкает тележку к парковке. На пандусе ему приходится приложить все силы, чтобы тележка не укатилась от него и не наехала на нищего, который сидит у магазина на картонке в стратегически выверенной позиции как раз между пандусом и тележками.

Сын подкатывает тележку к машине. Он кладет бумажник на крышу и забивает до отказа багажник и заднее сиденье, на переднее пассажирское место кладет подгузники, овсяное молоко и консервы с эко-кукурузой. Яйца ставит сзади поверх всего, чтобы их ничем не раздавило. До навеса для тележек каких-то десять метров, но он все равно закрывает машину на ключ. Потом заталкивает тележку глубоко под навес, встраивая ее в гусеницеобразный металлический хвост, забирает золотистую монетку и опускает ее в стаканчик для кофе, стоящий рядом с нищим. Он двигается медленно, чтобы окружающие обратили на него внимание. Чтобы заметили: вот идет хороший человек, из тех, кто думает не только о себе. Нищий поднимает на него взгляд. Он не говорит спасибо. Он просто улыбается. И есть в его улыбке какая-то ирония. Словно бы он проследил за всем, что было выгружено из тележки и теперь, посмотрев на монетку в десять крон, думает: «И это все?»

– Пожалуйста, – говорит сын.

Нищий отворачивается. Сын не сдается.

– You’re very welcome[93], – добавляет он.

– В чем дело? – раздается голос со стороны тележек.

Сын смотрит туда. Там стоят два парня в почти одинаковых спортивных костюмах. Вид у них угрожающий. Сын разворачивается и быстрым шагом идет к машине. Ему кажется, что за спиной раздается смех парней. Сев в машину, он включает заднюю скорость и выезжает с парковочного места. С точки зрения парней в тренировочных костюмах он подает назад излишне быстро. Они отскакивают и начинают что-то кричать. Сын срывается с парковки. Один из парней нагибается и поднимает с земли камень, намереваясь запустить в машину.

Сын едет по прямому отрезку до шоссе, и вдруг один из автомобилей за ним начинает мигать дальним светом.

Сначала он думает, что это скрытый полицейский патруль, который хочет, чтоб ему уступили дорогу. Он снижает скорость и мигает аварийкой, чтобы показать, что остановится у тротуара. Но когда он останавливается, тот автомобиль тоже притормаживает. Один из парней с парковки выскакивает из машины. Он что-то держит в руке. Сын включает первую передачу и до предела давит на газ. В зеркале заднего вида он замечает, как парень бежит назад к машине и заскакивает на пассажирское сиденье.

Подъехав к шоссе, сын пересекает его по виадуку, показывает габаритными огнями левый поворот, но тот автомобиль все еще позади, это темно-синий «Ауди» с тонированными стеклами, он сигналит дальним светом. Вместо поворота налево сын выруливает вправо на Е4. Он не хочет, чтобы эти психи узнали, где он живет, к тому же на шоссе больше полос и больше свидетелей в случае чего. Ну да боже ты мой, в случае чего? Сейчас чуть больше девяти, обычный вечер среды. Он за рулем, в южной части Стокгольма. Его преследуют два качка на анаболиках, которых прет от возможности кого-нибудь попугать. Ничего они ему не сделают. Ну что они сделают-то? Спихнут с дороги? Вытащат АК‐47 и дадут очередь по машине? Подъедут вплотную и голую жопу в окошко выставят? Он включает радио и перестает обращать на них внимание. Они всё едут позади него. Иногда сигналят дальним светом. Один раз, поравнявшись с его машиной, пытаются вглядеться вглубь салона. Сын не отрываясь смотрит вперед на дорогу, но уголком глаза замечает, что парень на пассажирском сиденье размахивает чем-то, то ли телескопической дубинкой, то ли кастетом. Сын притворяется, что не видит их. Он увеличивает скорость. Вжимает педаль газа до упора. Он разгоняет «Мазду» со 120 до 130, а потом до 140 и улыбается, когда преследователи сворачивают на очередном съезде с шоссе.

Он продолжает ехать в левом ряду. Они с машиной слились в единое целое. Она полностью подчинена ему. Он несется вперед. Он создан для скорости, все остальное суета, он будет вечно лететь вперед, никогда больше не задержится на месте, он ускорится до максимума, а потом еще немного, только здесь, в самом левом ряду, вжав в пол педаль газа и уйдя в отрыв от всех преследователей, он чувствует себя лучше некуда. Он пытается сбавить скорость. Изо всех сил старается оторвать правую ногу от педали газа. Но не может этого сделать. Когда скорость стала частью тебя, ты не понимаешь, что 110 километров в час – это тоже вполне себе движение вперед. Ты как будто плывешь в вязком сиропе или катишь ходунки на колесиках по песку. Он пытается переключиться на четвертую передачу, напоминает себе, что преследователи давно скрылись и теперь можно развернуться и отправиться домой. Но потом по радио начинает звучать классная песня, и очень скоро он замечает, что скорость на спидометре опять растет, он заезжает дальше, чем собирался, на указателях уже мелькает Сёдертелье, он просто ведет машину, не строя никаких планов, но ему здесь хорошо, замороженная малина окончательно разморозилась, да и черника тоже, лосось с треской скорее всего придется выбросить в помойку или потушить завтра гигантское рыбное рагу с треской, лососем, малиной и черникой, но это неважно, теперь уже вообще ничего не важно, он даже не высчитывает, во сколько ему обошлись лосось с треской и малина с черникой, и даже если подсчитает, то сразу забудет, потому что здесь он свободен, он один, у него четыре икеевских мешка с едой и собственный автомобиль с двумя детскими креслами, и он может катить, куда пожелает. Сколько он уже едет? Он и сам не знает. Не так уж долго. Через какое-то время он съезжает с шоссе и начинает кружить в какой-то промышленной зоне. Проезжает мимо портовой зоны, леса, озера, квартала стоящих вплотную друг к другу домиков. Выворачивает на пустую парковку перед спортивным центром, чтобы подрифтить немного по гравию. Потом замечает мигающий датчик топлива. Время близится к одиннадцати, когда он въезжает на бензоколонку, чтобы заправиться. И только стоя на кассе и собираясь расплатиться, когда лезет за бумажником во внутренний карман, обнаруживает, что произошло. Он хлопает ладонями по груди. Проверяет карманы джинсов, и задние и передние. Со стороны это выглядит так, словно он выбивает из себя пыль. Он извиняется перед продавщицей, у которой под губой угадывается бугорок снюса, и возвращается к машине. Он понимает всю тщетность своих действий и все же осматривает органайзер между сиденьями, смотрит на полу, в багажнике, где в икеевском пакете начала подтекать почти совсем растаявшая черника. Когда он возвращается на кассу, девица уже вызвала второго сотрудника.

– Мне ужасно неловко, – говорит сын. – Но я никак не могу найти свой бумажник.

* * *

Дедушка, который немного вздремнул, просыпается от того, что телефон звонит не переставая. Он протирает глаза, телевизор показывает время – больше одиннадцати. Звонит жена сына. Та, чье имя он никак не может запомнить.

– Он там? – спрашивает она.

– Кто? – уточняет дедушка, который все еще пытается понять, не сон ли это.

– Его там нет? Он у вас или нет?

– Здесь никого нет, – отвечает дедушка, после этого разговор прерывается, но прежде, чем отключиться, он слышит, как она сдавленно чертыхается.

Дедушка садится на диване. Он озадачен. Он пытается снова заснуть. Заснуть не получается. Он звонит дочери, та объясняет, что брат пропал, он должен был сходить на стендап, а потом съездить в магазин за продуктами, но до сих пор не вернулся домой.

– Чепуха, – отвечает дедушка.

– Что, прости? – спрашивает дочка.

– Невозможно столько времени ходить по магазину, – отвечает дедушка.

– Окей, – отвечает дочь. – Но факт есть факт. Его до сих пор нет дома. Я только что доехала до них.

– Я тоже еду, – отвечает дедушка. – Уже выхожу. Закажи мне такси, я приеду.

Дедушка встает, он бродит по квартире, пытается одеться на ощупь в темноте, потом спохватывается и включает свет. Он почти готов спрыснуть себя дезодорантом поверх рубашки. Он вынимает билет на самолет, сверяется с самодельным календариком. Календарик представляет из себя десять выписанных на листочке дат, которые он методично зачеркивает, одну за другой.

«Хорошо, что сейчас не завтра», – думает он, спускаясь по лестнице и залезая в такси, которое ждет у подъезда. Дедушка называет станцию метро, близ которой живет сын с семьей.

– Будет сделано, – отвечает водитель.

– Я еду домой к сыну, – говорит папа.

– Отлично, – отвечает водитель.

– Он очень успешный консультант по налогообложению.

– Хорошо.

– У него двое детей.

– Здорово.

– Я им так горжусь.

– Замечательно.

– Они живут на верхнем этаже.

– Повезло, – отвечает водитель.

– У нас прекрасные отношения, – говорит папа.

– Звучит неплохо, – отвечает водитель. – Подъезжаем. Знаете точный адрес?

– Покажу, как подъедем, – говорит папа, который много чего отлично умеет делать, но только не запоминать названия улиц, номера домов, лица, дни рождения и имена жен, друзей и внуков.

– Вот здесь в самый раз, – говорит папа, когда такси притормаживает около ряда вгоняющих в депрессию высоких панельных домов коричневого цвета.

– Картой или наличными? – с прашивает водитель.

– Угадай, – отвечает папа и протягивает вперед купюру.

Он не двигается с заднего сиденья, пока не получает сдачу и чек. А потом сидит еще немного в ожидании, пока водитель не откроет ему дверь.

* * *

Сын, который из папы превратился в бензинового воришку, пытается втолковать работникам бензоколонки, что случилось.

– Но у вас же вся машина битком набита покупками, – произносит девица и косится на экран камеры внешнего наблюдения.

– Да, но у меня, наверное, вытащили бумажник после магазина, – говорит сын.

– И водительское удостоверение, я так понимаю, тоже пропало? – спрашивает мужик с нездоровым блеском глаз, от него невыносимо разит одеколоном.

– К несчастью, – отвечает сын.

– Короче, денег у вас нет? И удостоверения личности? И прав? – говорит девица.

– И даже мобильника, – отвечает сын.

Оба смотрят на него в упор.

– У меня бумажник такой, комбинированный, с чехлом для телефона.

Сын видит, что девица уже записала номер его машины на желтом отрывном листочке.

– Если б у меня мобильный с собой был, я бы мог вам через него деньги перекинуть, – говорит сын.

Он говорит это в шутку, но никто не смеется.

– Ну и что делать будем? – спрашивает мужик.

– А вы мне дайте номер счета, – говорит сын. – Я сразу поеду домой и переведу деньги.

Работники бензоколонки даже слушать его не хотят.

– Я думаю, мы вот как сделаем, – отвечает девица. – Напишите нам свой персональный номер. И еще у нас есть ваш регистрационный номер. А теперь у вас час на то, чтобы смотаться за деньгами. Через час мы позвоним в полицию и заявим на вас.

– Час? – переспрашивает сын. – Я же не успею заблокировать карточки и раздобыть наличку за…

– Сейчас останется уже пятьдесят девять минут, – говорит мужик.

– Дайте мне два часа, – просит сын. – Слышите? Если дадите мне два часа, я вернусь с вашими погаными деньгами.

– Пятьдесят девять, – говорит девица.

– Почти пятьдесят восемь, – говорит мужик.

– Да чтоб вас всех, – орет сын и бросается к машине.

Он оглядывается по сторонам. Где он? Знает он хоть кого-то, кто живет в получасе езды отсюда? Кого-то, кто поздно ложится? Кого-то, чей номер он помнит наизусть? Хотя мобильника у него все равно нет. Кого-то, у кого подъезд на ночь не запирается? Да все подъезды на ночь запираются. Кого-то, кто живет в отдельном доме, кого-то, у кого есть четыреста сорок пять крон наличными? Чисто теоретически он бы успел доехать до конторы, ключ у него с собой, у папы всегда есть наличка, уж что-что, а это у него всегда есть. Он смотрит на часы и понимает, что это, пожалуй, сработает. Только если он быстро обернется туда-обратно. На полном ходу он вылетает на шоссе, через пятьдесят семь минут он должен вернуться сюда.

* * *

Дедушка бродит по квартире сына и замечает, что со времени его последнего визита здесь много что поменялось. Они наконец-то повесили хоть какие-то картины по стенам. Хотя совсем не то, что дедушка бы выбрал. Вместо красивых картин хороших художников вроде Сальвадора Дали сын с женой повесили у себя постеры с каким-то синим глазом и надписями на польском, рисунок, на котором изображена бородатая дама с обезьянкой, а еще картину, на которой нарисованы две грустные птички в клетке, они пытаются пробить пол клетки, чтобы освободиться. Справа на картине – улыбающаяся мужская голова. Горло у мужчины перерезано. Дедушка вздыхает. Никто не обращает на него внимания. Женщины, находящиеся в квартире, заняты другим. Дочь расхаживает по дому с прижатым к уху телефоном, по ее голосу дедушка понимает, что она общается с каким-то ведомством, голос у нее решительный и говорит она преувеличенно внятно, она повторяет персональный номер брата, произносит по буквам его фамилию, просит человека на том конце перезвонить, если они что-то узнают. Жена сына сидит на кухне, волосы закрыли лицо, она строчит сообщения на телефоне. Потом поднимает голову, глаза у нее покраснели. Дедушка присаживается рядом с ней на бирюзовом кухонном диванчике. Он говорит дочери, которая ставит разогреваться чайник, что он с удовольствием выпьет чаю, желательно с чем-нибудь сладким. Он треплет по плечу жену сына и говорит, что на сто процентов уверен: ничего страшного с ним случиться не могло.

– Он скоро вернется, – говорит дедушка.

– Откуда вы знаете? – спрашивает она.

– Потому что знаю своего сына, – говорит дедушка. – Ему просто нужна передышка. Так бывает, когда мужчина становится отцом семейства. Ты меня спроси, я троих детей вырастил, я-то знаю, как это тяжко.

Жена сына поднимает на него глаза.

– Троих? – спрашивает она сквозь слезы.

– Двоих здесь, – говорит дедушка. – И еще одну дочь во Франции.

Она смотрит на него.

– Он не такой как вы, – отвечает она.

Потом подносит к уху телефон и надиктовывает очередное голосовое сообщение на мобильный сына.

Дочь выставляет на стол чайные чашки.

– А к чаю что-нибудь есть? – спрашивает дедушка. – Шоколадка или печеньице?

– В шкафу, – отвечает жена сына.

– У тебя же диабет, тебе нельзя печенье, – говорит дочь. – Сними пальто.

Дедушка стягивает с себя пальто и кладет его на подлокотник дивана. Он ни капли не переживает.

– Все будет хорошо, – бормочет он себе под нос. – Он скоро вернется.

* * *

Сын сворачивает с шоссе на слишком большой скорости, его заносит при правом повороте, он выправляет машину и сворачивает налево на узенькую улочку, которая идет параллельно шоссе. Он здесь один. Никаких встречных машин. Красный на светофоре сменяется на зеленый при его приближении. Он включает левый поворотник и въезжает в туннель под шоссе.

Он гадает, не спит ли уже отец. Конечно, спит. Он разнервничается, потребует массу объяснений, но у сына нет на это времени, дай мне денег, а завтра я все объясню, вот что он ему ответит. И не надо ничего говорить про бумажник. Точно не когда время так поджимает. Он сворачивает налево на круговом движении, потом направо и заезжает вверх на горку. Вот низкие кирпичные дома с черными дверями и вытертыми газонами. Он ставит машину вторым рядом перед подъездом, включает аварийный сигнал и взбегает вверх по лестнице. Сначала он звонит. Потом открывает дверь своим ключом. Он оказывается в ярко освещенной прихожей. Телевизор работает. Светится глобус-лампа. Наполовину недоеденная пицца лежит в коробке на журнальном столике, а рядом с ней открытая упаковка печенья. Неужели папа в кои-то веки решил воспользоваться кроватью в спальне? Он чуть приоткрывает дверь в спальню. Нет. У кровати вид такой же свежий и нетронутый, как неделю назад, когда он в последний раз был в конторе. Папы здесь нет. Где он? Сын начинает рыться в папиных вещах. Он заглядывает в чемодан. Роется в карманах пиджака. У него в запасе еще двадцать две минуты, когда он находит конверт. Конверт лежит в несессере, засунутом в пластиковый пакет, который почему-то убран в шкафчик в ванной комнате. Сын считает деньги. Здесь больше десяти тысяч. Все купюры по пятьсот крон. Он берет одну пятисотку. Потом еще одну, на всякий случай. Потом тихонько выходит из квартиры и спускается к машине.

* * *

Дедушка, который на самом деле папа, украдкой пробирается в детскую, чтобы взглянуть на внуков. Здесь горит свет. Обе кроватки пусты. Он пробирается к окну и открывает жалюзи. За окном промышленная зона.

Большая белая труба, еще одна, металлическая покороче, большие белые грузовики стоят припаркованные в длинный ряд. Редкие машины едут чересчур быстро по прямому отрезку дороги. Дорога отсюда видна почти до самого центра. Он видит золоченые вершины шпилей

Хёгалидской церкви, различает свет и очертания, в которых угадывается телебашня Какнес, направо от нее по диагонали высится новая многоэтажка с зелеными прозрачными балконами и фонарем у входа, он то загорается, то гаснет, снова загорается и снова гаснет. Папа смотрит на фонарь. Он представляет, что это маяк. Он думает, что если ему удастся набрать воздуха и не дышать, пока фонарь не мигнет и не погаснет снова двадцать раз, то сын вернется домой. Он делает глубокий вдох и задерживает дыхание, считает каждый раз, когда фонарь зажигается и гаснет, зажигается и гаснет, на четырнадцатом разе он уже готов сдаться, ему нужен воздух, его легкие не выдержат, перед глазами плывут звездочки, он готов упасть в обморок, но замечает, что тело не хочет сдаваться, рот зажат, губы сомкнуты, пятнадцать, шестнадцать, он представляет, что он банковский сейф, дайвер, который видит близость поверхности воды, семнадцать, восемнадцать, он начинает аккуратно выпускать воздух из легких, чтобы тело понимало, что совсем скоро в него поступит кислород, девятнадцать, двадцать. Он справился. Теперь он знает, что сын вернется невредимым. Он выглядывает на парковку. Ждет, что скоро увидит, как подъезжает черный автомобиль сына. Он пропускает одну машину. Вторую. Третью. Его сын не разбился насмерть. Он не врезался в заграждение на мосту. Его не избили нацисты и не похитила банда подростков. Он взял передышку, а сейчас уже едет домой. Скоро он будет здесь. Вот он подъезжает. Вон он.

Папа улыбается. На парковке останавливается черный хетчбэк. Из него выходят две пожилые дамы. На крыше машины включается фонарь такси.

* * *

Сын, который папа, подходит к бензоколонке, имея в запасе восемь минут.

– Вам повезло, – говорит девица на кассе.

Он ничего не отвечает. Просто протягивает ей пятьсот крон, чтобы расплатиться за бензин. Потом добавляет к этому кофе, пакетик конфет и упаковку жвачки, даже не обратив внимания, насколько здесь все дороже, чем в продуктовом магазине. Она дает ему сдачу и выкидывает в помойное ведро бумажку с номером машины. Он выходит в ночь. Он вернулся. Они сказали, что это невозможно, но он сделал это. Они не рассчитывали на него, но он выиграл на финишной прямой. Он поднялся на счет девять. Забил гол в дополнительное время. Возможно ли такое? Возможно!

Все возможно, если не сдаваться. Он отпивает глоток кофе, открывает пакетик конфет и поворачивает ключ зажигания. Пошли они все на хрен. Кто? Да все. Жена.

Дети. Друзья. Карьера. Подтекающая замороженная рыба в багажнике. На хер их всех вместе взятых. Он один против всех. Он выезжает на шоссе. Его дом находится на севере. Он едет на юг.

IX. Четверг

Жена, которая мама, стоит в темной прихожей и прощается с тетей своих детей. Уже почти час ночи, и завтра обеим на работу.

– Мы сделали все, что могли. Все будет хорошо, – говорит тетя. – З вони, если что. И вспомни про разваренную макаронину, если не сможешь уснуть.

Обе пытаются улыбнуться и обнимаются на прощание. Обнимать его сестру все равно что обнимать его самого, только по-другому надушенного, немного поплотнее и с волосами еще длиннее.

– Точно не надо его забрать? – спрашивает тетя и кивком головы указывает в сторону кухни.

– Все нормально, – говорит жена. – Пусть спит. Приятно, что хоть кто-то здесь спит спокойно.

Дедушка растянулся на спине на кухонном диванчике, он храпит так, что чашки на столе позвякивают.

– Созвонимся завтра утром, – говорит жена.

– Кто первый что-то узнает, сразу пишет сообщение, – отвечает тетя.

Жена закрывает дверь, запирает ее на замок, прижимается к глазку, смотрит, как гаснут лампы на лестничной клетке, когда датчик движения понимает, что там никого нет. Она берет мобильник и пробует позвонить.

Телефон все так же выключен и не включался с тех пор, как он сказал, что поедет в магазин закупаться продуктами. Черт. Она чистит зубы, вынимает линзы и пробует позвонить. Забирается под плед на диване в гостиной, выключает свет и пытается уснуть. Она размеренно дышит. Проводит расслабляющую медитацию, мысленно сканируя тело. Потом встает и выпивает таблетку болеутоляющего, чтобы расслабить мышцы. Под конец она пытается представить, что ее тело – это разваренная макаронина, потому что такой совет помогал клиентам, страдающим бессонницей, во времена, когда бабушка ее детей работала в аптеке натуральных препаратов. Жена берет телефон и входит в личный кабинет их совместного банковского счета, чтобы выяснить, снимались ли со счета еще какие-то деньги. Нет. Последний платеж, как и прежде, из супермаркета. Карточка все еще не заблокирована.

С кухни доносится дедушкин храп. Этот человек до сих пор не помнит, как ее зовут. И все же как-то надежнее от того, что он лежит там на кухне. В первый раз они встретились, когда он приехал к ним в гости в их однушку вскоре после рождения дочери. Мама еще не оправилась после родов.

– И как вам в роли дедушки? – с просила она, принимая у него пальто.

– Спасибо, хорошо, – ответил он, вручил ей пальто и проследовал в спальню.

У него с собой не было никакого подарка.

– Надо было цветы принести, – сказал он.

– Да это неважно, – ответил сын, который теперь был папой, и протянул дедушке второго в этой семье ребенка из поколения внуков. – главное, чтобы вы познакомились. Вот она.

Он произнес ее имя.

Дедушка прижал крохотное тельце к своему плечу. Оба зажмурились. Дедушка сделал вдруг несколько быстрых шагов вбок, сначала она решила, что он сейчас рухнет в обморок, а потом поняла, что это он танцует. Он прижимал к себе сонную тепленькую малышку с чуть косящими глазками, трех недель от роду, мурлыкал что-то себе под нос и пританцовывал, кружась по маленькой квартирке, пока его сын доставал фотоаппарат, которым они пользовались исключительно по торжественным случаям, чтобы вечно отсутствующие родственники в их совместной семейной истории имели вид присутствующих.

Когда дедушка ушел, они уселись на кровати, положив между собой дочку. Он держал ее головку. Она – ножки. Они сидели близко-близко друг к другу, ведь она была тогда не длиннее линейки. Она была такой крошечной, что, казалось, легко могла затеряться где-нибудь.

– Это было мило, – сказал сын.

– Да уж, точно, – ответила она.

– Какой содержательный разговор получился! – сказал он.

– Да он просто засыпал нас вопросами! – поддержала она. – Воодушевляет до умопомрачения! Прямо как выход в открытый космос! Как путешествие к сокровенным глубинам души!

Они улыбнулись друг другу.

– Знаешь, что твой папа не задал мне ни одного вопроса за все время, пока был у нас? – спросила она.

– Да и мне тоже, – ответил он. – Хотя нет, он же спросил, распечатал ли я его банковские бумаги. И все-таки удивительно это. Мне кажется, у нас ведь нашлось бы, о чем поговорить. Ну, например. Не знаю… Как прошли роды… Классика же. И каково это стать папой и мамой.

– Вот именно.

– Но ведь он окупил этот пробел чудесными подарками?

– Действительно. Обожаю воздушные подарки. Больше всего люблю невидимые цветы. А прозрачный халат, который был упакован в невидимую коробку, он же потрясающий.

Они улыбнулись друг другу. Они существовали. И этот маленький человечек, которому исполнилось три недели и который хмурился и пытался ухватить ручонками воздух через равные промежутки времени, как будто падая с невидимой ветки, он тоже существовал. Даже если бы все остальное в мире исчезло, они бы остались. И это ощущение служило подушкой безопасности, отделявшей их от внешнего мира, ничто теперь не могло проникнуть вглубь и причинить такую же боль, как раньше.

– Семья, – проговорила она.

– Can’t live with them, – сказал он.

– Pass the peanuts[94], – закончили они хором и рассмеялись.

Их дочь проснулась. Она распахнула голубовато-зеленые глазки и поглядела на них с выражением лица, напоминавшим одновременно мудрого кунг-фу мастера и слепого новорожденного котенка.

– Мы ни за что не навредим тебе, как наши родители навредили нам, – с казал он и пощекотал носом ее животик в районе еще не зажившей пупочной ранки.

– Мы тебе как-нибудь по-другому будем вредить, – сказала она и нежно пошлепала дочку по сморщенному лобику.

Она смотрит на телефон. Ни одного пропущенного звонка, ни одного сообщения. Как они дошли до такого? Прежде чем стать родителями, они едва ли хоть раз поссорились друг с другом. А сейчас она лежит одна на их общем диване и гадает, жив он или мертв, стоит где-то на танцполе или лежит в больнице, сидит дома у одной из бывших подружек или валяется без сознания где-то в кювете.

Когда она забеременела, у них случилась первая ссора. Речь шла о фамилии будущего ребенка. Он хотел дать свою. Она хотела дать ребенку двойную фамилию из фамилий обоих родителей. Он не сдавался, она тоже.

– Почему для тебя это так важно? – удивлялась она.

– Имя – все, что у меня есть, – отвечал он. – Ты сейчас создаешь жизнь внутри себя, и если у этого человека не будет моей фамилии, получится, что я не взял на себя отцовскую ответственность.

– Но ты же мне иначе помогаешь, – возразила она.

И это было правдой. Пока она создавала ручки, ножки, иммунную систему и серое вещество мозга, он взял на себя покупку детской коляски. Он создал отдельный файл, сделал там обзор всех колясок, сочетавших лежачую и сидячую конструкции, скопировал отзывы с разных форумов, пометил звездочкой лучшие модели по результатам тестов, жирным шрифтом выделил те модели, которые подходили родителям высокого роста. Он сравнивал цены, узнавал о качестве колясок у разных производителей, изучал плюсы и минусы самостоятельного сбора коляски. Проходя как-то мимо компьютера, она увидела, как он опять сидит скрючившись и выгнув шею как гриф, погруженный в изучение какой-то длинной немецкой статьи, которую он перевел на шведский с помощью Гугл-переводчика. В статье один физиотерапевт клеймил эргономические сиденья как крайне вредные для детской спины.

– Как там у тебя? – спросила она.

Он промычал что-то, не отрывая взгляд от экрана. И она оставила его в покое. Его обстоятельность казалась ей милой, она думала, что его внимание к коляскам просто компенсирует невозможность создать другое тело внутри своего собственного. Ему необходимо было каким-то образом ощутить свою причастность, и коляски стали способом достичь желаемого. Несколько месяцев ушло на углубленное изучение предмета, в итоге он представил ей свой выбор. Это лучшая коляска по результатам всех тестов, отзывы на форумах отличные, она прекрасно подходит высоким людям, цена разумная.

– Но вид у нее уродский, – ответила жена.

– Что, прости? – переспросил он.

– Эта ее рама, какая-то она слишком массивная. Или как, по-твоему?

Он уставился на нее диковатым взглядом. А потом опять засел за свой файл. Искать новые варианты. Он составлял длинные списки того, что более важно и того, что менее важно, выяснял, можно ли заказать коляску напрямую из Германии или купить ее задешево через американские сайты, или же, как вариант, думал о том, чтобы одолжить машину у маминого бойфренда и съездить в Сёдертелье, чтобы купить там коляску с рук. Он все узнал о тормозах на разных колясках, мог на память перечислить объем нижней корзины у разных моделей, наперечет знал, какие крючки и подстаканники подходят для каких колясок и на каких сайтах лучше приобретать камеры, если у коляски лопнет шина. Как-то она встала ночью, выключила компьютер и загнала его в постель.

– Тебе не удержать это под контролем, – проговорила она, когда он стал упираться. – Никакой разницы, сколько времени ты просидишь в Гугле. Ты не можешь держать под контролем то, что происходит в моем теле.

Когда он сделал окончательный выбор, она предложила съездить в магазин посмотреть на коляску. Но с первого же взгляда они поняли, что она шаткая и тяжелая. Зато рядом стояла другая модель, она была лучшей, согласно рейтингу в журнале независимых потребительских обзоров, к тому же оказалась прекрасным вариантом для людей высокого роста.

– Дешевая, хорошая, сделана в Дании. Ты к ней приглядывался? – спросила она.

Он помотал головой.

– Я о ней даже не слышал, – пробормотал он и вытащил распечатку со своим обзором. – Как же я мог ее пропустить?

Он потер лоб. Коляска была выше всяких похвал. Они ее тут же купили и повезли домой.

– Ну вот, – сказала она. – Как здорово. Теперь у нас есть коляска.

– Не понимаю, как я мог ее пропустить, – проговорил он.

– Не думай больше об этом, – сказала она. – Вот как мы будем поступать с этого момента. Будем ездить и сами все смотреть и трогать. Будем доверять своим чувствам, а не тратить по несколько недель на изучение вопроса. Договорились?

Он кивнул в ответ. Они улыбнулись друг другу. А спустя несколько дней он начал изучать ассортимент стульев для кормления.

Поначалу ей нравилась эта его обстоятельность. Потом она стала ненавидеть, что на все уходит столько времени. Перед отпуском она одолжила у него компьютер, чтобы посмотреть название гостиницы, которую они смотрели за неделю до того. Она прощелкала всю историю поиска в браузере. Она просматривала историю день за днем. Он раз за разом заходил на одни и те же сайты: вечерние новости, утренние новости, почта, Фейсбук, Твиттер. А потом она наткнулась на просмотры, которые заставили ее подпрыгнуть от удивления. Перед поездкой, которую они еще даже не забронировали, он искал, что нужно брать в отпуск с детьми, как складывать одежду, какие нужны прививки для разных стран, какой спрей для носа рекомендован для годовалых детей, какие игры и игрушки брать с собой в длительный полет. Он побывал на сайтах, где сравнивали разные чемоданы, на сайтах, где настоящие туристы оставляли оценку и фотографии своих отелей, на сайтах, где советовали, как выбрать пляж, подходящий для маленьких детей. Но это ее не встревожило. И не показалось признаком того, что с ним будет непросто прожить всю жизнь. Скорее, она подумала, что он изо всех сил старается сделать их поездку идеальной.

Бывало, она одалживала его планшет, а так как браузер был подключен к его почтовому аккаунту, она могла тихо и мирно полистать историю поиска, даже не включая его компьютер. И проследить за всей их жизнью. Или же за поисковой версией их жизни. В начале отношений он искал, как стимулировать клитор, как отсрочить оргазм, о чем нужно подумать, когда планируешь завести второго ребенка. Потом пошли запросы про двойные коляски, электростимулятор TENS для облегчения болей при родах и советы, что делать, чтобы ваши роды прошли идеально. К лету он искал советы по выбору хорошего маклера, по тому, как отчистить связку ключей, как следить за тратами в домовом кооперативе, какое балконное покрытие пользуется наибольшим спросом, каких размеров должна быть детская и можно ли переделать в детскую стенной шкаф. Ближе к осени стал сравнивать фирмы, оказывающие услуги по переезду, ремонтные компании, компании по укладке напольных покрытий и по их полировке, мастеров по укладке плитки и процентные ставки. Он сравнивал интернет-провайдеров и энергосбытовые компании, условия страхования жилья и детские страховые полисы. А как-то раз даже искал рейтинги сайтов, которые сравнивают цены и качество товаров и услуг. Но поисковые запросы, которые удивили ее больше всего, касались таких вещей, о которых она даже подумать не могла, что кто-то станет их гуглить. Типа как наилучшим способом повязать шарф. Или наилучшим способом завершить письмо. Или сделать девушке предложение. Или зашнуровать ботинки. Или помыть машину. Наилучшим способом. Вот они, ключевые слова. Существует масса способов. Но для него существовал только наилучший. И именно его он хотел найти. Она начала понимать, что он живет в мире с уверенностью, что есть миллиард неправильных способов и один потенциально верный, и тогда до нее дошло, почему те мелочи, которые так легко даются другим, становятся для него непреодолимым препятствием.

«Надо нам поговорить об этой удивительной привычке», – подумала она. Но так никогда ничего и не сказала. Вместо этого она просто перестала следить за его поисковыми запросами. Может, из страха наткнуться на запрос о лучшем способе порвать отношения. Или о лучшем способе жить отдельно с детьми. Или о лучшем способе исчезнуть из семьи.

Но появление детей повлияло не только на него. В ней самой зародилась новая тревога. Иногда она размышляла, не от него ли она ей передалась. Впрочем, он обладал какой-то поразительной глубинной верой в силу и здоровье своих детей. Это она и только она просыпалась по несколько раз за ночь, чтобы проверить, дышат ли дети.

– Я не понимаю, – говорил он. – С чего бы им перестать дышать?

– Потому что они дети, – отвечала она.

– Дети отлично умеют дышать, – говорил он. – Это одна из немногих вещей, с которыми они прекрасно справляются сами.

В снегопад, когда он собирался везти дочку в садик на санках, она предупреждала его, что велика опасность, что водитель машины не увидит, как папа тянет санки на веревочке, подумает, что папа просто прогуливается сам по себе, и наедет на санки с дочкой.

– Да, – отвечал он, – такая вероятность есть. Если водитель слепой. Но слепые водители встречаются очень-очень-очень редко.

Когда же с крыш начинали свисать сосульки, приходила ее очередь выискивать ссылки на статью, в которой говорилось о мамочке, которая шла по Дроттнинггатан, с крыши упала сосулька и угодила прямо в коляску, в итоге ребенок погиб, мамочка впала в шоковое состояние, а мамочкина страховая компания устроила судебное разбирательство с жилищным товариществом, владевшим домом.

– Так, – протянул он, прочитав статью, – и что ты хочешь, чтобы я сделал с этой информацией? Нам теперь перестать выходить из дома в минусовую температуру? Не ходить рядом с домами? Будем перемещаться только по открытому пространству? Или купим детский шлем с козырьком?

Она вздохнула.

– Нет, в самом деле, – с казал он. – Нельзя же перестать жить.

Он не понимал ее. Не понимал, что в мире полным-полно высоко стоящих утюгов, торчащих поручней, колесиков от Лего, пластмассовых шариков, токсичных пропиток для дерева, стопок книг, педофилов, похитителей детей, маньяков, сосулек, солнца, холода, слишком больших кусочков сосисок, непрожаренных цыплят, ножниц, дверных пружин, автомобильных и лифтовых дверей, фломастеров, ручек, отверток. И еще дверных проемов. Потому что подруга ей рассказывала, как один папа в Бельгии сломал дочке шею, подбросив ее в дверном проеме. И магнитиков на холодильник. Потому что друг рассказывал ей про ребенка, который проглотил магнитик, у него желудок перестал работать, и он умер. И с батарейками то же самое бывает.

– Не с теми ты друзьями общаешься, – с казал папа.

– Ну и странный же ты, – ответила она.

Ведь в нем действительно была какая-то странность. Чем больше времени они проводили вместе, тем яснее она понимала, что он не воспринимает детей как настоящих живых людей. Он снимал их на видео, фотографировал, хвалил и говорил, какие они хорошенькие, пытался научить читать буквы и различать время и говорить спасибо раньше, чем они научатся говорить «киса» и «песик». Но при этом он все время держался немного в стороне, был рядом и в то же время где-то в стороне.

Она лежит на диване. Он где-то в нелегальном клубе в промышленном районе. Она смотрит на телефон.

Он в чужой спальне трахает какую-нибудь начитанную стендапершу. Она вспоминает о разваренной макаронине. Он лежит в коме в реанимации. Она трясет головой.

Нет. Он едет домой. Он должен быть на пути домой. Вернись. Вернись домой. Я не могу жить с тобой. Я не могу жить без тебя. Так вернись же скорее. Возвращайся домой.

* * *

Дедушка просыпается на кухонном диване и моргает со сна. Он бросает взгляд на стену над дверным проемом, потому что там у него висели часы в старой квартире. Но здесь их нет. Чтобы узнать время, ему приходится приподняться и посмотреть на электронные часы на духовке. Он тихонько пробирается в гостиную. Жена сына спит на диване, она лежит на боку, обняв мобильный, как будто это плюшевый мишка. Ее кудри разметались по подушке. Она такая молоденькая и красивая, что на нее даже больно смотреть. Из той комнаты, которую можно назвать родительской, раздаются странные звуки. Он приоткрывает дверь и видит, что младший, которому годик, пытается сам себя убаюкать. Он заполз под подушку и теперь уперся головой в деревянную загородку кроватки. Он похныкивает, и дедушка протягивает руку, чтобы успокоить его. Он баюкает его и нежно проводит пальцами по его векам. Напевает песенку, которую всегда пел своим детям. Как ни странно, это срабатывает: младший начинает дышать ровнее и снова засыпает. Дедушка стоит у кроватки. Он вдруг перестает понимать, где он, который сейчас год, кто лежит в кроватке и кто он сам. Он тихонько выходит из комнаты. Когда он открывает дверь и в комнату падает косой свет от лампы, с кровати раздается хриплый шепоток.

– Дедушка, а мне ты не споешь песенку?

Старшая, которой четыре, уселась в родительской кровати, волосы у нее закинуты на одну сторону. Дедушка ныряет обратно в темноту. Он говорит, что, конечно же, споет старшей песенку.

– Какую песенку ты хочешь послушать?

– Про то, как Зогу и Златан соревновались в бобслей.

– Хорошо, – говорит дедушка. – Что это за песенка?

– Ее папа поет, – шепотом сообщает старшая, и голос у нее угрожающе бодрый. – Надо выбрать вид спорта, которым Зогу и Златан занимаются. Иногда они ныряют или рыбачат, иногда играют в бейсбол с надувными шариками или на коньках катаются.

– Ладно, ладно, – шепчет дедушка самым тихим голосом, на какой только способен, в надежде, что старшая последует его примеру. – И как эта песенка звучит?

– Иногда они летают в космос или соревнуются, кто выше прыгнет.

– Хорошо, сейчас спою, – шепчет дедушка и косится на младшего, который начинает шевелиться в своей кроватке. – Если будешь помалкивать, я тебе обещаю спеть песенку.

– Дедушка…

– Да?

– Я голодная.

– Голодная? Сейчас? Ночь ведь. Все спят уже.

– Но у меня в пузике дырочка, а когда у тебя в пузике дырочка, то никак не уснуть.

– Это кто так говорит?

– Мое пузико.

– Ладно, – говорит дедушка. – Пошли.

Они выскальзывают из спальни, крадутся через гостиную, пробираются на кухню. Дедушка закрывает дверь, чтобы не разбудить младшего и маму.

– И чего ты хочешь?

Внучка задумывается. Дедушка открывает и закрывает кухонные шкафы, в них расставлены стаканы, штабелями стоят сервизные тарелки, четыре одинаковых упаковки с кофе. Еды здесь столько, как будто они к войне закупались. В шкафу, похожем с виду на шкаф для швабры, сложены упаковки макарон, банки с томатным пюре, круглые баночки с тунцом и кукуруза в упаковках по три банки. За следующей дверцей скрываются кастрюли, целая гора кастрюль, их там четыре, или пять, или шесть, все из одного и того же нержавеющего металла, крышки выстроились на отдельной полочке сбоку. В одном кухонном ящике разложены баночки со специями. В другом свалены ручки и скотч и еще такие специальные зажимы самых разных цветов, которыми закрывают упаковку, чтобы в нее не проникал воздух. И никаких резиночек, думает дедушка. Рези-ночки, наверное, больше не нужны, раз все пользуются этими пластиковыми зажимами. А что не так с рези-ночками? Они места не занимали. И не стоили ничего. Их можно было взять с собой куда угодно. Они никогда или почти никогда не рвались. И выручали не хуже, чем эти здоровенные, наверняка еще и дорогие пластиковые штуковины, которые кто-то придумал специально, чтоб из народа деньги тянуть.

– Что ты ищешь? – спрашивает старшая.

– Не знаю, – отвечает дедушка.

– Знаешь, чего мое пузико больше всего хочет? – спрашивает старшая.

– Немного теплого молока? – пробует угадать дедушка.

– Да, но еще больше мое пузико хочет попкорна с кокосовым вкусом.

Старшая показывает, где лежит упаковка – на самой верхней полке рядом с морозильником.

– И часто тебе дают ночью сладкий попкорн?

– Угу, – отвечает внучка. – Правда, сегодня я в первый раз ем сладкий попкорн ночью.

Дедушка с внучкой сгорбились, сидя на кухонном диване. Они едят сладкий попкорн и смотрят на улицу.

– Смотри, снег пошел, – говорит дедушка.

– У меня есть снегокат, – отвечает старшая. – Мне его подарили на день рождения. Когда мне четыре исполнилось. В следующий раз мне исполнится пять.

– Верно, – говорит дедушка.

– Ты придешь ко мне на праздник?

– Посмотрим, – говорит дедушка.

Уж что-что, а так высоко жить он бы точно не хотел. Взломщики могут залезть через крышу. Голова от высоты кружится. С балкона поддувает.

– Дедушка?

– Чего?

– Ты совсем не худой.

– Что верно, то верно.

– У тебя пузико очень круглое.

– Согласен.

– А ноги не толстые.

– Нет.

– Больше всего пузико.

– Точно.

– Малькольм в садике, у него старший брат, вот он очень толстый.

– Толще меня? – спрашивает дедушка.

– Нет, – отвечает старшая и хохочет.

– Нет? – спрашивает дедушка.

– Точно нет, – отвечает старшая и пихает в рот горсть сладкого попкорна.

* * *

Жена, которая мама, которая дочка, будит себя, дернувшись во сне. Спала ли она вообще? Нет, не могла она заснуть. Наверное, просто глаза закрыла. Ей показалось, что она слышит голоса, но это ей, наверное, просто померещилось. Она проверяет мобильный. Принимает как данность, что никогда больше не сможет уснуть.

Слишком поздно. Нечего уже и пытаться уснуть, надо вставать. Это понимание помогает ее телу расслабиться, и она засыпает.

* * *

Дедушка несет внучку, которой четыре, обратно в постель.

– Сыта теперь?

– Ага, теперь пузику намного лучше, – отвечает старшая. – Правда, я бы лучше поспала в своей кроватке, а не в маминой.

– А какая кроватка твоя? – спрашивает дедушка.

Старшая показывает дорогу в детскую. Она устала и уже готова уснуть. Только сначала надо пописать. И попить водички. И послушать сказку. Какую сказку? Старшая возвращается в кроватку, неся в руках толстую книжку-раскладушку про космос.

– Мы не сможем ее всю прочитать, – говорит дедушка.

– Ну хоть половину, – отвечает старшая.

Они начинают читать. Дедушка говорит, что Земля – это большой круглый ком из камней, который движется в космосе, Луна – каменный шарик, который вращается вокруг Земли, а Солнце – э то звезда, оно дает планетам весь их свет и все тепло, это массивный шар, который состоит из мощной взрывной энергии газов, он невероятно большой, в миллион раз больше Земли.

– Это больше тысячи? – спрашивает старшая.

– Да, миллион больше тысячи, – отвечает дедушка.

– Больше тысячи ничего нет, – говорит старшая.

– Две тысячи больше тысячи, – отвечает дедушка и читает дальше.

Он говорит, что солнечные бури – это газовые завихрения, которые крутятся с огромной скоростью. Что спикулы – это похожие на столбики динамические струи, которые выбрасываются вверх, а потом опадают обратно. Что Юпитер мог бы вместить в себя больше тысячи планет размера Земли.

– Больше тысячи? – спрашивает старшая.

– Угу, – отвечает дедушка.

– По правде? – спрашивает старшая.

– Да, – отвечает дедушка.

– Ух ты! – восхищается старшая.

Дедушка рассказывает про кольца Сатурна, про песчаные бури на Марсе, про газовые облака на Венере и про ветра на Нептуне. Он рассказывает про Крабовидную туманность и про туманность Кошачий Глаз, а еще про галактику Колесо Телеги, которая возникла миллионы миллионов лет назад при столкновении двух галактик. Старшая молчит. Дедушка переводит на нее взгляд. Она лежит с широко раскрытыми глазами.

– Не устала? – спрашивает дедушка.

Она только мотает головой в ответ. Дедушка продолжает читать тихим голосом. Он читает про «Спутник» и «Аполлон», про «Кассини» и «Хаббл», про ALMA и «Союз». Переворачивает на следующую страницу и показывает все исследования, которые проводились на Марсе: космическим аппаратом «Викинг-1», он совершил посадку на Марс в 1976 году, марсоходом «Оппортьюнити», он находится там с 2004 года, и «Кьюриосити», он прилетел туда в 2012 году.

– Кто тебе подарил эту книжку? – с прашивает дедушка.

– Папа, – отвечает внучка.

Она поднимает голову.

– А где папа?

– Папа скоро приедет, – говорит дедушка.

– Но где же он? – спрашивает она.

– Скоро вернется, – отвечает дедушка и вновь принимается читать книжку про космос.

Наконец, старшая засыпает. Она положила голову дедушке на грудь и дышит во сне часто и неглубоко. Дедушка смотрит на нее. Она очень похожа на сына. И на дочь тоже. А он на себя, только на тридцать лет моложе. Он лежит неподвижно. Если он не будет шевелиться, то, может быть, ему удастся начать все заново. Веки у него смыкаются. Впервые за много лет он спит до самого утра без телевизора.

* * *

Когда жена просыпается, на часах полвосьмого. Она смотрит на мобильник. Потом трясет головой. Ощущение, словно все случившееся – это какой-то странный сон. И оно только усиливается от яркого уличного света. Она встает с дивана и выглядывает в окно. Кроны деревьев побелели. Елки тоже стоят белые. И тропинки белые. Ветви деревьев побелели только с одной стороны, как будто кто-то хотел украсить их белой пудрой, но терпения ему не хватило.

Из кухни доносятся голоса. Пару счастливых секунд она думает, что муж вернулся. У него случилось краткое помутнение рассудка, он несколько часов колесил по городу, забыл зарядить телефон, а сейчас сидит на кухне с детьми, опять дома. Она выходит на кухню.

– Привет, мамочка, – громко вопит старшая. – У нас тут дедушка!

Младший сидит на пластиковом стуле и руками ест кукурузные хлопья.

– Вы давно встали? – спрашивает мама.

– А где папа? – спрашивает старшая.

* * *

Когда дедушка с внучкой просыпаются на рассвете, руки у обоих пахнут сладким попкорном. Они тайком пробираются на кухню, чтобы не разбудить маму. Когда младший начинает хныкать, дедушка тихонько возвращается, чтобы забрать и его тоже. Старшая показывает ему, где лежат памперсы и влажные салфетки.

– Какие еще влажные салфетки? – спрашивает дедушка.

– Ты что, не знаешь про влажные салфетки? Они как салфетки, только мокрые, – объясняет старшая.

Дедушка меняет младшему готовый лопнуть от влаги подгузник и сажает в детский стульчик на кухне. Он открывает дверь в гостиную, чтобы спросить, чем кормить детей на завтрак, но заметив круги, которые залегли под глазами жены сына, и то, как судорожно она вцепилась во сне в телефон, не решается ее разбудить. Вместо этого он возвращается на кухню и выгребает все, что есть в холодильнике. Достает кетчуп, масло с сыром, помидоры с огурцами, хлеб и то, что старшая называет молоком, хотя на упаковке написано «овсяный напиток».

– Ой, как много всяких завтраков, – говорит старшая.

– Скажи, чего хочешь, я приготовлю, – отвечает дедушка.

– А где папа? – спрашивает старшая.

– Тебе бутерброд с сыром или с маслом? – спрашивает дедушка.

Дедушке, который папа, надо бы домой, переодеться. Но когда мама внуков просыпается, он понимает, что нужен ей. Она вся на нервах. Ходит по дому в халате и совсем тоненькой ночнушке и даже не задумывается о том, что он сидит тут на диване и видит ее тело, когда она наклоняется, чтобы подобрать еду с пола. Что бы она ни делала, в руке у нее зажат телефон. Дедушка успокаивает ее. Он объясняет, что у нее нет никаких причин волноваться.

– Мой сын никогда не стал бы делать глупостей, – произносит он.

– Каких таких глупостей? – с прашивает жена сына.

– Я что хочу сказать, – поясняет дедушка. – Он хороший человек. Умный. Честный. Ты, может, думаешь, что он к проститутке пошел? Или что с любовницей ночь провел? А вот я так не думаю. Я уверен, что он в любой момент вернется домой.

Жена смотрит на него. Она успокаивается.

– Спасибо вам за поддержку, – говорит она.

– Не за что, – отвечает дедушка. – А кофе у вас есть?

– Надо вам кофе, сами и делайте, – отвечает она.

Он не ослышался? Он предпочитает простить ей этот выпад. Она сама не своя. В ней накопилось столько агрессии, что она уже не может с собой совладать. Бедняжка. Мало же она в жизни повидала, раз на нее так может подействовать то, что муж решил немного поразвлечься и забыл выйти на связь.

* * *

Жена, которая мама, берет на работе больничный по уходу за детьми и сообщает в садик, что старшая заболела.

У нее нет сил никуда идти сегодня, но в то же время невозможно заставить себя сидеть взаперти, потому что все в доме напоминает о том, что его здесь нет.

– Пойдем гулять и кататься на санках, – говорит она старшей наигранно бодрым голосом, который фальшивит хуже ненастроенного рояля. Она надеется, что дедушка поймет намек и уберется восвояси. Нет у нее сил ухаживать за двумя детьми и младенцем-переростком в придачу. Но дедушка не из тех, кто понимает намеки. Если даже эти намеки запрыгнут на него и ухватят за нос, он их и тогда не поймет. Когда она говорит, что пойдет с детьми в парк, дедушка тоже начинает одеваться.

– Дедушка, ты с нами? – спрашивает старшая.

– Нет, дедушке, наверное, пора домой, – говорит жена.

– Да ничего страшного, – отвечает дедушка. – Я с удовольствием пойду с вами. У меня никаких дел нету.

Она слышит собственный вздох. Но если уж начистоту, ей становится немного легче от того, что они уйдут из квартиры вдвоем, двое взрослых, готовых помочь друг другу, людей. Дедушка достает детские варежки, которые завалились за желтый комод в прихожей, он помогает старшей натянуть резинки на штанинах комбинезона поверх зимних сапожек.

– А это берем с собой? – спрашивает он, поднимая с пола шлем.

– Да, спасибо, – отвечает она и надевает шлем старшей на голову.

– Это мой велосипедный шлем, – поясняет старшая. – Мой настоящий шлем для катания на санках сейчас в садике.

– У тебя два шлема? – спрашивает дедушка.

– Ага. Только второй – черный. И круглый.

Дедушка со старшей выходят на лестницу, они помогают друг другу: дедушка несет снегокат и санки, а старшая – веревочки от них.

– Ты ушибся? – спрашивает старшая.

– Нет, – отвечает дедушка. – Просто ноги болят. Ничего страшного.

* * *

Дедушка, который когда-то был папой, уже лет тридцать не стоял на снежной горке. Когда они выходят из подъезда, ему приходится прищуриться, чтобы глаза после недавней операции не слепило от всей этой белизны.

Они вступают в какой-то новый мир. Снегоуборочные машины еще не успели расчистить снег, и тот лежит на пешеходной улице массивными, не посыпанными песком заносами. Младшему дают сесть в маленькие санки, а старшая залезает на снегокат. Они тащат детей к саночному склону, слышен только скрип шагов, кругом – давящая тишина, которая наваливается обычно, когда первый снег застает город врасплох, когда эта белая вата заглушает все шорохи мира и кажется, словно ходишь внутри студии звукозаписи.

– Как красиво, – говорит он.

– Действительно, – соглашается она.

В лесочке на пригорке они останавливаются. Сперва они замечают самку косули. Потом – двух самцов, и чуть подальше – маленького косуленка. И старшая, и младший смотрят как зачарованные на шелковистых коричневых животных, одиноко стоящих на фоне белого снега.

– Видите? – шепчет мама.

– Это семья лосей? – шепчет в ответ старшая.

– Это семья косуль, – шепчет мама.

Когда одна из косуль сходит с места, остальные тоже начинают двигаться и, стуча копытцами, взбираются на горку, и через несколько секунд их уже и след простыл.

– А я как-то раз видела двадцать семь улиток, – говорит внучка дедушке.

– Двадцать семь? Ничего себе. И где же?

– Вон там, на лестнице, – говорит старшая и показывает пальчиком в сторону каменной лестницы. – Это было с папой. В дождь. Улитки очень любят дождь. А где папа?

– Он скоро придет, – говорит дедушка. – Расскажи, каких ты еще зверей видела.

– Я видела всех зверей, какие только есть, – отвечает старшая. – Я видела кроликов и кошек, и собак, и динозавров, а однажды, когда мы с папой шли домой от Ноа, мы увидели белку, которая была совсем мертвая.

– Совсем? – спрашивает дедушка.

Она кивает.

– Совсем-совсем мертвая.

Санный склон находится по ту сторону лесочка. В первый раз они съезжают медленно, потому что снег должен утрамбоваться, со второго раза санки едут быстрее. Старшая съезжает одна, сначала на снегокате, потом на санках, потом на зеленых ледянках. Младший сидит с довольным видом на санках и смотрит по сторонам. Под носом у него блестят сопли. Дедушка машинально протягивает руку, пальцем вытирает соплю и привычным движением из прошлого стряхивает в снег, он так делал когда-то в прошлой жизни, а сейчас это движение кажется таким чужим и знакомым одновременно. Подняв глаза, он видит, что мама смотрит на него, и в ее взгляде читается почти что нежность.

– Дедушка! – вопит старшая. – А ты будешь кататься с горки?

– У меня шлема нету, – отвечает он.

– Хочешь, я тебе мой дам?

– Он мне, наверное, мал будет, – говорит он.

– Вы вообще понимаете, что он творит? – обращается к нему мама.

– Кто?

– Сын ваш, – отвечает она. – Вы когда-нибудь так поступали со своими детьми?

Он задумывается.

– Ты же знаешь, что у меня было две дочери?

Она кивает. Он прочищает горло.

– С первой я потерял связь.

– Из-за чего? – спрашивает она.

– Из-за жизни, – отвечает он. – Сначала из-за жизни. Потом из-за смерти.

Он стоит молча. Он хочет сказать, что во всем ее мать виновата. Его первая жена ни в чем ее не ограничивала. Ничего не требовала. А потом случилось то, что случилось. Он же все делал для дочери. Очень часто приезжал навестить ее, как минимум раз в два года. По крайней мере, вначале. И частенько привозил подарки. Трижды приглашал ее сюда в гости. Она останавливалась у них дома, жила с его новой семьей. Он платил за ее авиабилеты. И еду всю тоже покупал. В первый раз все было очень здорово. Во второй неплохо. Даже несмотря на то, что у нее появились подростковые обиды и она рассердилась, когда он запретил ей идти в парк в неприлично коротенькой черно-белой юбчонке. В третий раз они встретились через несколько лет и, когда она вышла в зал прилетов в аэропорту, глаза у нее были потухшие. Она говорила слишком быстро. Крепко прижимала к себе чемодан. На второй день после приезда она простудилась. За завтраком у нее текло из носа. А к обеду она исчезла. Он поехал в центр и нашел ее у площади Сергельсторг.

– Что ты здесь делаешь? – спросил он.

– Ничего, – ответила она.

– Поехали домой, – сказал он и взял ее за руку.

Они поужинали. Его бывшая жена пыталась заполнить тишину за обеденным столом, закидывая ее вопросами об архитектуре Марселя. Дочь отвечала односложно. Руки у нее тряслись, когда она бралась за стакан с водой. Она сказала, что это все грипп. Потом пошла прилечь в комнату сына, где для нее положили матрас. Пролежала без сна несколько часов. Папа наблюдал за ней через балконное стекло. Ее трясло. Тело металось по кровати. Она была похожа на куклу, которую дергают за веревочки. Сначала он решил, что у нее жар, но потом заметил, что она вся чешется. Она расчесывала себе руки, кожу головы, ягодицы. Она царапала и терла себя. Проснулся сын. Он сел в своей кровати и поначалу наблюдал за ней с интересом, решив, что она так балуется, изображает предметы или играет на невидимой гитаре. Потом вид у него стал испуганный. Папа, который еще не был дедушкой, все понял. Видел он такое у Туннеля Вздохов. Он вошел в комнату и крепко обнял ее. Потом позвонил ее маме и рассказал обо всем. Мама все отрицала. Она сказала, что у дочери были некоторые проблемы, но она слезла с иглы и не прикасалась к шприцу не меньше полугода.

– Прямо сейчас у нее ломка, в комнате моего сына, – ответил он.

Мама положила трубку. Она сочла, что он не имеет права критиковать их с дочерью. В это время дочка начала кричать, она извивалась от боли, ее рвало желчью, у нее начался понос. Когда ее подняли с матраса, на нем остался темный отпечаток тела. Они повезли ее в приемный покой, хотели, чтоб ее положили в больницу с отравлением, но она захотела как можно скорее уехать домой, потому что проходила там курс реабилитации, у нее был спонсор и свой куратор, и она не желала пропускать следующую встречу. Он проводил ее в аэропорт. Заставил пообещать, что она никогда-никогда-никогда больше не будет ничего принимать. Она обещала. Он сказал, что наркотики разрушают тело и, если она продолжит в том же духе, то умрет раньше времени. Она обещала. Он сказал, что если она еще хоть когда-нибудь примет наркоту, то перестанет быть его дочерью.

– И что это изменит? – ответила она.

Они попрощались друг с другом. Тогда он видел ее в последний раз. Во всяком случае, это был последний раз, когда он видел ее и считал своей дочерью. В последующие годы они не поддерживали связь. Кто-то из знакомых заметил его дочь выходящей из наркологической клиники. Другой видел ее или похожую на нее девушку, когда она садилась в поджидавший ее красный автомобиль на бульваре Мишле у стадиона. Он не давал о себе знать, пытаясь тем самым заставить ее бросить наркотики. А потом поехал туда, чтобы встретиться с ней лицом к лицу. Он стоял напротив ее подъезда и ждал. Когда она вышла из дверей на яркое солнце, он даже не понял поначалу, что это она. С последней их встречи она постарела лет на тридцать. Все ноги у нее были покрыты расходящимися красными паутинками и отметинами, похожими на ожоги от сигарет. Он ходил за ней весь день. Она встретилась с какой-то девушкой моложе себя, та передала ей тряпичную сумку, в которой наверняка лежали наркотики. Она зашла в кинотеатр, чтобы вколоть дозу в укромном месте. Выпила кофе с бородатым мужиком, который вполне мог быть ее сутенером. Когда она наконец осталась одна, он обнаружил свое присутствие. Усадил ее в такси и повез домой к матери. Она не сопротивлялась. Поняла, что игра закончена. Он пошел с ней наверх. Все рассказал матери. Сказал, где она была, с кем общалась, он велел маме, чтобы та заглянула в сумку, если ей нужны доказательства того, что дочь все еще ширяется.

– Я уже пять лет как завязала, – сказала дочь.

– Ты что, преследовал мою дочь? – сказала мама.

– Нашу дочь, – ответил он и вытряхнул содержимое тряпичной сумки.

На пол посыпались диски и книги. Вся дурь закончилась. Шприцы она выкинула.

– Как ты смеешь исчезать из нашей жизни, а потом являться и преследовать мою дочь? – сказала мама.

– Слишком поздно, ты опоздал на десять лет, – сказала дочка.

– Никогда не бывает слишком поздно, – ответил папа.

– Я больна, – сказала дочь.

Она произнесла название какой-то болезни. Папа сказал несколько слов, которые нельзя вернуть обратно.

Он ушел из той квартиры, не попрощавшись с женщиной, которая перестала быть его дочерью.

* * *

Жена, которая мама, стоит на саночном склоне и смотрит на старшую, та катится, задрав ноги вверх, чтобы ледянки ехали быстрее.

– Смотрите, как я быстро лечу, – кричит она и проезжает пять метров, прежде чем со смехом повалиться в снег.

Рядом с мамой стоит дедушка ее детей. Внезапно он заговаривает о своей первой дочери.

– Что на самом деле между вами случилось? – спрашивает она.

– Жизнь случилась, – отвечает он. – Сначала жизнь. А потом смерть.

Он молчит. Она ждет продолжения. Но он больше ничего не говорит. Он несколько раз открывает рот, но обрывает сам себя. Завывает ветер.

– А у вас с вашим отцом были хорошие отношения? – спрашивает жена сына, пытаясь сменить тему разговора.

Вопрос остается без ответа.

– Я сделал все, что мог, – говорит дедушка. – Я ни о чем не жалею.

И больше он не произносит ни слова. Губы его трясутся. Он кажется ужасно дряхлым. Старшая замечает, что что-то не так.

– Дедушка, ты замерз?

– Да, дедушка замерз, – говорит она. – Мы скоро пойдем домой. Скатись в последний раз.

– Три раза, потому что мне уже три года, – отвечает старшая.

– Ладно, еще три раза.

– Нет, четыре, потому что мне четыре.

– Нет, скатись три раза и пошли домой, – кричит в ответ мама.

Она смотрит на свой телефон. Ни одного пропущенного звонка. Ни одной эсэмэски. Она закрывает глаза. Делает глубокий вдох и молит Бога, Аллаха, Будду, Зевса, Тора, Одина, Тупака, чтобы машина стояла на своем парковочном месте, когда они вернутся домой с горки.

* * *

Дедушка помогает внучке развесить всю мокрую одежду на сушилку для полотенец в большой ванной комнате. Теперь там висят комбинезон, носки, футболка с длинным рукавом, рейтузы.

– Все, кроме трусиков и футболки! – с восторгом восклицает старшая.

Мама приготовила жареные макароны с тайскими овощами в кокосовом соусе. Сладкое дедушка любит, но только не сладкий соус к макаронам, соус к макаронам должен быть с фаршем или курицей, протертыми помидорами и лавровым листом. Но он очень старается съесть свою порцию всю без остатка. Потом они со старшей садятся перед телевизором и смотрят полнометражный мультик про динозавров. Литтлфут отправляется в долгое путешествие с другими динозавриками, чтобы спасти папу, которого зажало бревном близ огнедышащего вулкана. Старшая, приняв строгий вид, объясняет дедушке, что острозубые едят других динозавров. Мама уходит в спальню, чтобы уложить младшего. За столом он чуть не уснул в своей тарелке, тер глаза и ронял голову как загнанная лошадь. А теперь, похоже, готов делать что угодно, но только не спать. Они слышат, как он кричит, смеется, скачет, а иногда после краткого молчания мычит как корова. Наконец в спальне все стихает. Мама на цыпочках выходит из комнаты. Медленно, по миллиметру закрывает за собой дверь.

– Я схожу в магазин, – шепотом произносит она. – Он еще час проспит, не меньше. Или даже полтора.

Дедушка кивает и показывает поднятый вверх большой палец. И лишь когда она выскальзывает на лестницу, поцеловав на прощание старшую, дедушка задается вопросом, зачем сейчас идти в магазин за продуктами. Вся кухня забита едой. Да и сын разве не за продуктами уехал? Почему она не может использовать то, что уже есть?

– Литтлфут натерся вонючей травой, чтобы острозубые его не учуяли, – говорит старшая и показывает пальцем на экран.

– Хитро, – отвечает дедушка.

* * *

Жена, которая мама, бежит к станции метро. Она держит карточку наготове, подбегая к турникету, и как раз успевает вскочить в поезд в сторону центра. Она сходит на «Лильехольмене», до следующего трамвая еще девять минут, так что она решает пройти пешком по тропинке вдоль озера. Она проходит мимо владельцев собак в громоздких наушниках и мимо пенсионеров, присевших на сиденья своих ходунков, чтобы погреться на солнышке. Отыщет ли она его там? Он просто обязан там быть. Это единственное место в городе, где по ее представлениям он мог бы сейчас находиться. Если б она в критической ситуации захотела убежать от семьи, он бы нашел ее здесь. Ведь здесь все начиналось. Она не сомневается, что он будет стоять на скалистом берегу и смотреть, как она идет к нему. Помашет ей рукой.

Улыбнется. Скажет что-то типа «Как я рад тебя видеть».

Она не будет махать ему в ответ. И на приветствие отвечать тоже не будет. Она влепит ему пощечину. И заедет коленом по яйцам. Потом ударит ногой по голени, так чтобы он повалился на землю, и пока он будет там лежать и скулить от боли, растолкует, что если он еще хоть раз позволит себе что-то подобное, она заберет детей и свалит. Исчезнет. Насовсем. Она проходит наискосок через пустую детскую площадку, пересекает рельсы и поднимается вверх по склону к смотровой площадке.

Булыжники под ногами скользкие. Указатели занесло снегом. Какой-то автомобиль на летней резине тщетно пытается выбраться с парковочного места. Ей уже издалека видно, что на скалах никого нет. Панорама на месте, и мост, и острова, и лес, и водная гладь. Но его нет. На тротуаре стоит белый фургончик, из которого под землю уходит желтый резиновый шланг.

– Тут у них с канализацией кое-какие неполадки, – поясняет ей парень в оранжевых шумоподавляющих наушниках. – С вами все нормально?

Она кивает и уходит оттуда прочь. Только на этот раз некому смотреть ей в спину, когда она скрывается под горкой.

* * *

Дедушка, который папа, пытается понять, почему внучка никак не перестанет говорить про своего папу. Вначале это казалось милым. А теперь начинает раздражать. Каждые пять минут дочка спрашивает, где сейчас папа. Что папа делает. Скоро ли придет домой. Потом внучка хочет поиграть в бейсбол с воздушным шариком. Суть игры, по всей видимости, заключается в том, чтобы взять воздушный шарик и пинать, не давая ему коснуться пола.

– Знаешь, кто эту игру придумал? – спрашивает внучка.

– Подозреваю, что твой папа, – отвечает дедушка.

– Ага. Только мы с папой ее вместе придумали, – отвечает старшая. – Папа придет сегодня вечером?

– Да, обязательно придет.

– Откуда ты знаешь?

– Просто знаю, – отвечает дедушка и отходит к окну, чтобы посмотреть на парковку.

Вот сейчас он подъедет. Скоро подъедет. В замке поворачивается ключ, и старшая выскакивает в прихожую раньше, чем шарик успевает коснуться пола. Она видит, кто пришел, и начинает плакать навзрыд, мама сажает ее себе на колено, говорит, что тоже соскучилась по папе, но он скоро вернется.

– Откуда ты знаешь? – спрашивает старшая.

– Я это чувствую, – отвечает она.

Дедушке становится нехорошо. Старшая ревет белугой. Он задается вопросом, в кого она такая чувствительная. Наверняка в папу.

– Он еще спит? – спрашивает мама.

– Без задних ног, – отвечает дедушка.

– Спасибо, – говорит мама.

– Не за что, – отвечает дедушка и тянется за своим пальто.

* * *

Жена возвращается домой и входит в прихожую, в которой также пусто без папиных ботинок, как было до ее ухода. Старшая весь день держалась молодцом. Но сейчас у нее больше нет на это сил. Она обмякает в маминых объятиях. А потом плачет минут пятнадцать. Мама ее утешает. Машет на прощание дедушке, который наконец-то решил отправиться к себе домой. Вот она и осталась одна со своими самыми важными людьми. С теми, кого она никогда не подведет. Младший просыпается. Они выходят на кухню и начинают готовить банановый кекс без глютена и без сахара. Младший стоит на высокой белой скамеечке рядом с мойкой и балуется с фиником, то засовывая его в прозрачную бутылочку, то вытряхивая обратно. Старшая чистит и разминает потемневшие бананы. Мама откладывает мобильный в сторону и старается целиком сосредоточиться на том, чем они занимаются. Сейчас это важнее всего на свете.

Они успели сделать почти половину дела, когда она слышит, как в прихожей поворачивается ключ. Дверь распахивается и первое, что она видит – как проем с шуршанием заполняет огромный синий икеевский пакет. Потом она видит его. Он вносит икеевские пакеты. Четыре доверху наполненных покупками мешка, здоровенную упаковку туалетной бумаги, несколько пачек подгузников, бумажные тарелки, салфетки и коробку с десятью пакетами овсяного молока.

– Папа, – визжит старшая и несется в прихожую, чтобы его обнять.

– Здравствуй, солнышко, – говорит он и присаживается на корточки, чтобы вдохнуть запах дочкиной шейки.

– Где ты был? – спрашивает старшая.

– В магазине, – отвечает папа.

– Ну и долго же ты там был.

– Иногда магазин отнимает много времени, – отвечает папа. – Там народу было очень много.

Он снимает ботинки и вешает куртку на крючок. Вносит мешки на кухню и начинает выкладывать гору продуктов. У него проступила щетина, глаза красные. Одежда та же, в которой он был вчера. Она не произносит ни слова. Они ужинают в тишине. Только старшая болтает без умолку, она говорит о футболе, роботах и дедушке, который назвал ее космическим ангелочком.

– Тут был дедушка? – спрашивает папа.

– Он у нас ночевал, – отвечает старшая. – Он такой толстый. Толще, чем старший брат Малкольма.

– Мууу, – говорит младший и опрокидывает свою тарелку на пол.

* * *

Сестра, которая мама, составила в телефоне список того, что нужно успеть сделать до выходных. Ей надо связаться с пресс-секретарем «Юнилевера», чтобы обсудить все детали перед предстоящим на следующей неделе запуском рекламной кампании «Кнорр». Надо позвонить попрощаться с папой, который завтра улетает. Надо ответить на четыре важных мейла, подтвердить, что пойдет на свадьбу к подруге, которая прислала приглашение, и вернуть купленные в интернет-магазине туфли. А завтра она должна встретиться с тем, кто стал ее парнем, но не готов пока стать папой, в отделении гинекологии, чтобы вместе с ним прервать жизнь, которая зреет в ее утробе. Хотя никакая это не жизнь. Ведь жизнью это станет начиная с двадцать второй недели, после которой аборты делать уже нельзя и плод уже в состоянии выжить вне утробы матери. До тех пор плод не считается плодом. Это просто часть ее самой, а то, что случится завтра, не слишком-то важно. Это вмешательство с целью устранить то, что она не хочет оставлять в себе. Все равно что выдавить черную точку, закупорившую поры, или вырезать воспалившуюся слепую кишку. Она отправляет сыну эсэмэску, пока поднимается домой на лифте. Песню, в которой говорится о том, что мир полон любви. Она до сих пор напоминает ему о себе хотя бы раз в два дня. Пишет по почте или шлет СМС. Он никогда не отвечает.

Она входит к себе домой, возвращаясь в ту же тишину, которая царила здесь перед ее уходом. Она вспоминает, как злилась, когда возвращалась домой и обнаруживала, что сын рылся в ее вещах, вытащил ее айпад или играет на нем в игры, не спросив у нее разрешения, или же залез в ее спортивную сумку в поисках мелочи. Теперь ей кажется невероятным, как такая ерунда могла выводить ее из себя. Ей стыдно от одной мысли о том, как грубо она осадила его однажды, просто потому что он продолжил выпрашивать себе чипсы на завтрак, после того как она сказала «нет». Сейчас она бы что угодно сделала, лишь бы войти в прихожую и увидеть следы присутствия сына: найти его нестираные скрученные носки на батарее, замызганную кепку на полу, гору учебников на кухонном столе. Забытый стакан с какао, заляпанный жирными отпечатками его перепачканных пальцев с густой коричневой жижей на дне. Хлебные крошки. Затвердевший сыр с выступившими капельками влаги.

Теперь такие следы в квартире оставляет только она сама. Это она проходит в уличной обуви по дому, чтобы взять наушники, и грязные отпечатки на полу тоже ее. Это остатки ее одинокого скорбного завтрака забыты на кухонном столе. И какая разница, сколько стаканов из-под сока она оставит после себя, сколько друзей пригласит на ужин, сколько времени проживет здесь ее парень. Очевидно одно: тут живет один человек, и ее следам не хватает той жизненной силы, какой обладали следы сына. Она скучает по его аромату: смесь запахов спортивной площадки, пота и дезодоранта, который на самом деле был ее дезодорантом, но так ему нравился, что он взял его попользоваться.

Она вешает пальто на вешалку, снимает туфли и проходит на кухню. Надо бы приготовить себе поесть, но нет ничего тоскливее, чем готовить еду себе самой. Она открывает холодильник и вытаскивает разные остатки. Она соскучилась по продуктам, которые покупала специально для него, потому что это была его любимая еда. Кетчуп. Варенье. Сосиски. Булочки для хотдогов. Маринованная свекла. Звонит телефон. Она не сомневается, что это по работе. Протягивает руку за мобильником и отвечает своим рабочим тоном. Голос строгий, с самого начала показывает, что она, конечно, может ответить, но ее время строго ограничено.

Это он. Ее сын. Она различает это по тому, как он дышит. По тому, как сопит носом. По звукам на заднем плане. Секунд десять они просто молчат и слушают дыхание друг друга. Но она знает, что это он. Просто знает. Она всегда будет это понимать.

– Мама? – заговаривает он.

– Да, мой любимый, – отвечает она. – Да, мой милый любимый хороший. Что такое? Где ты? С тобой все хорошо? Я могу что-то сделать? Где ты?

Он собирается с силами. Он пытается сказать ей что-то. Она не слышала его голос целый год, но он кажется таким детским, он одновременно звучит и выше и ниже.

– Мама, ты никого не посылала к моей школе?

– Что? Кого это? О чем ты? Что ты такое говоришь?

– Твой брат сегодня был у школы, – отвечает сын. – Это ты его попросила проведать меня?

Она молчит. Она не знает, что и думать. Мелькает мысль: Он это записывает? Это может быть использовано против нее потом на каком-нибудь суде? Его отец где-то рядом, готов дирижировать процессом? Нет. Потому что когда его отец поблизости, голос сына звучит так, будто он отгорожен кирпичной стеной.

– О чем ты говоришь, милый? – с прашивает она. – Конечно же, нет. Мой брат был у тебя? Он был в твоей школе? Когда?

– В обеденную перемену, – отвечает сын. – Он въехал на школьный двор на машине.

– Да черт бы его побрал, – произносит сестра. – Что он там делал?

– Сказал, что хочет со мной поговорить, – отвечает сын. – Попросил меня сесть к нему в машину на переднее сиденье, а потом запер двери и болтал минут пятнадцать. Мне показалось, он был немного… – сын, кажется, подбирает подходящее слово, – эмоционально нестабилен.

«Эмоционально нестабилен, – с улыбкой думает сестра. – Мой сын использует выражение «эмоционально нестабилен». Только недавно разгуливал по дому в подгузнике и чмокал свое отражение в зеркале в прихожей, а теперь живет с отцом, у него собственный мобильник и он использует выражения типа «эмоционально нестабилен».

– Что значит нестабилен? – с прашивает она, потому что чувствует: чем дольше они будут говорить о чем угодно, тем дольше им не придется говорить о них самих, так что она готова вести разговор до скончания века.

– Не знаю, – отвечает сын. – От него разило потом. Он был небритый и тараторил со скоростью света о том, что плохо спал, и телефон свой потерял, и ездил по городу всю ночь, и… Я так и не врубился, чего он хочет.

– Это я понимаю, – отвечает она. – Но как же хорошо, что ты позвонил и рассказал мне об этом. Ты о нем даже не думай. Я со всем разберусь. Он еще что-то сказал?

– Он несколько раз повторил, что нужно поддерживать хорошие отношения с обоими родителями, потому что не угадаешь заранее, кому из них можно доверять.

– Так и сказал? – спрашивает сестра.

– Ага, – отвечает сын.

– И ты с этим согласен? – спрашивает она.

– От разного зависит, – отвечает он. – От того, хорошие у тебя родители или глупые. А потом мимо шли Сельма с Ники, они заметили, что я сижу в его машине и постучали в окно, чтобы узнать, все ли в порядке.

– Кто такие Сельма и Ники?

– Они учатся в моем классе. Сельма на год старше, она второгодница, потому что у нее папа из Австралии.

Мама не совсем понимает, где логическая связь между тем, что у тебя папа из Австралии и ты второгодница, но ничего не говорит, она просто наслаждается тем, что слышит его ломающийся грудной голос, который одновременно звучит так по-взрослому и так по-детски.

– Я только хотел узнать, ты его подослала или нет, – говорит сын.

– Разумеется, не я, – отвечает сестра. – Но я рада, что ты мне позвонил, я с ним пообщаюсь на эту тему. У него нет никакого права приезжать к тебе в школу, не поговорив сначала со мной.

– Он действительно казался эмоционально нестабильным, – говорит сын, и сестра улыбается, когда слышит, как его непривычные к таким фразам губы складывают слоги в эти два слова, которые он наверняка подцепил в школе или в каком-нибудь сериале или же от папы.

– Ты папе рассказал об этом? – спрашивает она и сразу жалеет о сказанном, потому что сын преображается, он отгораживается, появляется этот рубленый тон, который был у него незадолго до переезда.

– Нет еще, – говорит он.

Оба молчат.

– Мне этого не делать? – спрашивает он.

– Поступай, как знаешь, – отвечает она. – Ты уже большой, чтобы самому принимать такие решения.

– Ладно. Пока. Пока.

– Я тебя люблю, – произносит она, но он уже повесил трубку.

А она еще долго стоит, прижав телефон к уху.

X. Пятница

Парень, который так и не станет папой, не живет своей настоящей жизнью. Это какой-то повтор серии. Паршивенький ремейк. Сиквел, который не стоило снимать. Завтра рано утром у него урок физкультуры с девятым «Б», а прямо сейчас он стоит, пошатываясь на Шеппсбруне[95]. Один из его друзей отошел отлить за остановку. Другой пытается уговорить двух девчонок продолжить вечер с ними. Одна из девушек оказывается охранником. Другая – памятником. Парень может взять ситуацию в свои руки, потому что он из них самый трезвый, к тому же ему утром на работу, он провел слишком много академических часов за изучением киноведения, а еще он знает, что самый удобный ночной автобус останавливается вон там.

– Пошли.

Приятели неохотно следуют за ним. Один держится рукой за стену. Другой заводит длинный бессмысленный спор с таксистом-бомбилой. Он не виделся с друзьями несколько месяцев, и у них должно быть много тем для разговоров, но то самое, о чем он хочет поговорить с ними больше всего, он обсуждать не может. Он хочет сказать, что его девушка беременна. Что она решила сделать аборт. Что вообще-то сегодня вечером они должны были встретиться и поговорить, но потом она не ответила на его звонок, а это может означать только одно. Она не поменяет своего решения. Человеку в ее животе не суждено родиться. Они всю неделю ссорились и раз за разом она давала ему понять, что он неудачник. Что его гены не стоит передавать по наследству. Она как можно быстрее хочет очиститься от того, что есть часть его, и когда все будет кончено, она сможет завершить этот эксперимент и двигаться дальше, а он останется за скобками ее жизни, превратится в случайного попутчика, о котором она будет вспоминать и гадать, что это на нее нашло тогда.

Что это за парень-то был такой чудной с татуировками, который сыпал именами Эйзенштейна, Ренуара и Трюффо? Вот что она подумает. Он еще готовился писать курсовую и ради этого совершенно добровольно посмотрел 24-часовой фильм Марклея «Часы».

– Это правда? – с просила она, когда он ей об этом рассказал. – Он длится 24 часа?

Он кивнул.

– Правда, я его посмотрел в пять заходов, – с казал он. – И он кажется коротким, если сравнивать с «Эмпайром» Энди Уорхола.

– А этот сколько идет? – спросила она.

– Где-то восемь, – ответил он.

– Часов? – уточнила она.

Он кивнул.

– И как? – спросила она.

– Ну что-то в этом есть, – ответил он. – Хотя это всего лишь камера, неподвижно направленная на здание Эмпайр-стейт-билдинг, но тебя затягивает. Такая скука, что гипнотизирует. Как «Часы», только наоборот.

Ночной автобус, на который они надеялись успеть, проезжает мимо них. Один приятель опускается на тротуар. Другой раскуривает сигарету и показывает водителю средний палец. С такой скоростью они домой только к Рождеству доберутся. Парень, который так и не станет папой, садится на корточки.

– Мой отец водил автобус, – говорит он, обращаясь к друзьям. – К ак-то раз, когда мы ехали домой из Грёна Лунда[96], мама помахала водителю. «Ты что, его знаешь?» – спросил я. «Это же ваш папа», – ответила она.

Друзья слушают его.

– Мы с братом пробрались вперед, чтобы посмотреть. Он сидел там за рулем, и я почувствовал такую офигенную гордость, когда увидел его, хотя мы уже несколько лет не виделись и хотя он мутузил нас по-черному, когда мы были маленькие. И вот он сидел там и жал то на газ, то на тормоз, а то открывал двери туристам.

Все молчат. Приятели смотрят друг на друга, а потом начинают хохотать.

– Ты это все выдумал, – говорит один из них.

– Самая отвратная сцена из фильма, – говорит второй.

– Да нет же, идиоты, – отвечает тот, кто так и не станет папой. – Это правда. Так все и было.

Они подходят к остановке. Молча едут домой. Попрощавшись с ними, ее парень размышляет об эпизоде, который его друзья назвали сценой из фильма. Это полная противоположность сцене из фильма. Скорее наоборот, это сцена, которая в кино бы никогда не сработала, потому что она чересчур внятная, романтичная, взятая наобум. Папа испаряется и превращается в черно-белое фото в шкафу за стеклом. Он становится тенью в прихожей. Супергероем, которым хвастаются в садике. Животным на грани вымирания, с которым гордо расхаживаешь по парку в те выходные, когда он приходит в гости, держишь его за руку как на поводке, чтобы никто не подумал, что это чей-то еще папа. После развода они встречались где-то раз в три месяца. Потом и того реже. Папа жил в том же городе, но у него появилась новая семья и он начал водить автобус, а однажды подвез свою семью из Грёна Лунда в центр. Красный цвет автобуса как символ неистребимой любви между родителями и детьми, а кроме того, крови, которая связывает их, красной ненависти, которая отталкивает их друг от друга, красной злобы, которая не дает простить, красной страсти, которая подтолкнула маму к встрече с папой. Черные колеса сделаны из резины, материала, который сдерживает чувства, выравнивает выбоины, а еще защищает от разрядов молнии. Папе нужно придерживаться расписания, жизнь торопится дальше, детям нужно нажать на кнопку, чтобы двери открылись, так они покидают надежные семейные объятия и выходят на холод в сопровождении одной лишь матери. Сыновья наконец обретают контроль над своими жизнями. Мама скоро умрет, папа считает себя свободным, но он должен придерживаться установленного маршрута, ему нельзя даже остановиться, чтобы сходить в туалет, когда ему захочется, он должен ехать все вперед и вперед и вперед.

Учитель физкультуры, который на самом деле киновед, смотрит на свой телефон. Через пять часов начнется первый урок. Через восемь они должны встретиться в клинике. Но это уже неважно. Сейчас он приступит. Он допишет работу за ночь. Он не сдастся. Если он только исторгнет из себя курсовую, диссертация пойдет как по маслу, потечет как молоко из соска, как лава из вулкана, как вино из того походного пакета для вина, который он купил в подарок друзьям, когда исколесил на поездах всю Испанию, из него было прикольно пить, пока не распробуешь, что вино, пробыв в нем дольше нескольких секунд, приобретает стойкий резиновый аромат и пластмассовое послевкусие. Он видит свой подъезд и прибавляет шагу, он ощущает внутренний подъем, он ни капли не устал, все уже в нем, ничего он не знает лучше своей темы, он смотрел все фильмы, прочел все исследования, он просто заварит себе немного чаю и сядет за компьютер, а потом вывалит все это из себя, завтра утром работа будет готова, через несколько недель его заявку на место в аспирантуре одобрят, профессор Коскинен[97]сама позвонит ему и попросит немедленно приступать.

– Мы годами искали такую захватывающую и грандиозную тему, – скажет профессор Коскинен. – Вы нужны нашему факультету. Вы нужны мне. Пожалуйста, прошу вас, сейчас же приезжайте.

– Я на работе, – скажет парень.

– На какой работе? – спросит профессор Коскинен.

– Я работаю учителем физкультуры.

– Он работает учителем физкультуры! – воскликнет профессор Коскинен, обращаясь к коллегам, которые затаив дыхание ждут рядом.

– Мы закажем вам такси, – с кажет профессор. – Мы должны срочно поговорить о том, как вы представите ваши идеи в диссертации по киноведению, которая с учетом ваших весьма оригинальных рассуждений о путешествиях во времени, параллельных мирах и протяженности временного континуума, вполне может претендовать на междисциплинарный научный труд.

Пока он едет в лифте, он успевает уволиться с работы и сесть за диссертацию, когда лифт останавливается, он ее уже дописал, в день, когда он подает свою диссертацию, на факультете воцаряется полная тишина, никто не верит, что такое возможно, конкуренты скрежещут зубами, профессор Коскинен аплодирует, защита проходит в присутствии трех специально приглашенных профессоров, которые восхваляют его, один разражается рыданиями, другая говорит, что в жизни не читала текста, который настолько будоражил бы мысли, третий просто сидит молча с лукавой улыбкой на губах, потом встает, пожимает ему руку и благодарит. После защиты его зовут преподавать в Штаты, Беркли и Гарвард бьются за то, чтобы заполучить его в качестве приглашенного профессора, Каннский фестиваль почитает за честь, если он согласится возглавить жюри, и ничего из этого бы не случилось, если бы много лет назад его не предала женщина, которая утверждала, что она его девушка, а потом решила убить его ребенка. Он запускает компьютер. Включает чайник. Находит самую последнюю версию своей работы и засыпает, положив голову на кухонный стол, еще до того, как чайник успевает закипеть.

* * *

Сестра, которая мама, назначила встречу своему парню в парке у скамеек в двадцати метрах от входа. Она хочет, чтобы они пошли туда вместе. Чтобы администраторы, медсестры и врачи, а прежде всего другие женщины в приемном отделении увидели, что это решение они принимали вдвоем. Она не одна.

– Я пойду с тобой, – ответил ее парень, когда она рассказала ему о своем решении. – Но очень прошу тебя посмотреть на это здраво.

Но она уверена в своем решении. Устранить этого ребенка не значит, что у них не может быть других детей. Вот позднее… Когда они по-настоящему этого захотят… Завести ребенка – процесс необратимый в отличие от устранения. Но по дороге в гинекологическую клинику она начинает сомневаться. А если она потом об этом пожалеет?

– Когда заводишь ребенка, ни о чем не жалеешь, – говорили ей, когда она забеременела в первый раз и бывший муж стал вести себя странно.

И те, кто так говорил, были правы. Вне зависимости от всего, что тогда случилось, она никогда не жалела о решении сохранить ребенка. Или же хоть раз в глубине души она сомневалась в правильности этого решения? Никогда. А вдруг сейчас она допускает ошибку? Что если она больше не сможет иметь детей? Надо в последний раз все с ним обсудить, с тем, который совсем не ее бывший муж, как человек он гораздо добрее, честнее и лучше. Так что она пишет ему сообщение и просит прийти на полчаса раньше. Она представляет себе, что он уже там, когда она появится, он встанет на колено и попросит ее подумать еще раз, напомнит, что любит ее, что хочет всегда быть с ней и что человек, которого они создали, заслужил этот шанс. Она подходит к скамейкам. Его там нет. Он ничего не написал в ответ на ее сообщение. Она садится на скамейку. Пишет ему снова. Пробует позвонить. Смотрит на часы. На них без двадцати. Без пятнадцати. «Где ты?» пишет она, когда время без пяти. Без трех минут он звонит ей, голос у него хриплый, он говорит, что на работе случилось ЧП: один из учеников угрожал остальным, тут директор, полицию вызвали, он должен остаться и разобраться с этим бардаком. Ему ужасно жаль, что он не может быть с ней, но с другой стороны, он не уверен, что смог бы ее поддержать, потому что ему нездоровится, да и она сама знает: он все эти больницы и шприцы всегда недолюбливал. Но он шлет ей максимальный заряд положительной энергии и надеется, что они скоро смогут увидеться. Она сидит неподвижно. Обрывает разговор, не попрощавшись. Засовывает телефон в сумочку и входит в клинику через стеклянные двери. Администратор улыбается и уточняет, она ли это. Долю секунды она сомневается. Потом кивает и проходит в приемную.

* * *

Утро пятницы, и дедушка, который папа, собирается ехать на метро до Сититерминалена, а потом на автобусе до аэропорта. Он упаковывает вещи, которые купил здесь со скидкой. Рубашки из «Дрессмана», брюки из «Гроссхандларна», блузки и детскую одежду из H&M, детскую обувь из «Дайхманна». Ни одной вещи для себя самого. Все пойдет за хорошую цену без накрутки его партнерам в другой стране. Он бережно сохраняет пакеты. Сохраняет вешалки. Сохраняет этикетки, только счищает с них красные скидочные ценники. Зачеркивает предпоследний отмеченный в самодельном календарике день и засовывает все съестное в спортивную сумку, которую возьмет с собой как ручную кладь. Он кладет туда яблоки, апельсины, мюсли, кефир, две упаковки фасоли, половинку огурца, наполовину недоеденный сыр, пакет нарезанного хлеба и банку макрели в томатном соусе. Достает пластиковую банку с крышкой и пересыпает в нее четыре пятых содержимого из пачки с растворимым кофе.

После этого закрывает чемодан на навесной замочек. Самолет в семь. Он готов выйти из дома ближе к обеду. На место он хочет прибыть хотя бы за четыре часа. Он не любит устраивать себе стрессы. В аэропорту есть телевизоры, а ему все равно делать особо нечего. Часы показывают полдвенадцатого, когда с улицы раздаются автомобильные гудки.

* * *

Сын, который папа, сидит в машине рядом с конторой. Он не хочет подниматься наверх. Не хочет обнаружить, что папа оставил контору в том же виде, что и всегда. Не хочет будить младшего, который спит на заднем сиденье, и нести его по лестнице, чтобы он увидел наверху гору коробок из-под пиццы, кучки остриженных ногтей на раковине, чешуйки кожи в ванной, срезанные скребком для ног. К тому же детям туда нельзя, пока не закончится дезинсекция. Парень из «Антисимекса» специально спрашивал, бывают ли здесь дети, и когда папа ответил, что нет, он выдавил побольше отравы на полу в ванной, на кухонных полках, за микроволновкой и между холодильником и морозилкой. Но… Как ни странно, папа не хочет подниматься в контору и вдруг обнаружить, что папа прибрал за собой. Ему сложно сказать почему. Может быть, потому что это значило бы, что люди могут меняться. Или вероятнее всего, потому что это показало бы, что он вполне мог делать это все прошедшие годы, но заставил себя лишь после реальных угроз.

Сын бибикает, чтобы дать папе знать, что он здесь. Папа выходит на балкон.

– Чего тебе? – спрашивает папа.

– Попрощаться хотел, – отвечает сын.

– Так поднимайся, – говорит папа.

– Не могу, – отвечает сын и указывает в сторону спящего сзади младшего.

– Подожди, я сейчас спущусь.

– Прихвати сумку, – говорит сын. – Я могу подкинуть тебя до аэропорта.

Папа задерживается на балконе на пару секунд дольше, чем надо.

– Сейчас буду, – произносит он. – Только допакуюсь.

Папа спускается с туго набитым чемоданом.

– Ты достоин нового чемодана, – говорит сын.

– Подари на день рождения, – отвечает папа.

Сын кладет чемодан в багажник, садится за руль, смотрит в зеркало заднего вида, включает поворотник и выезжает на проезжую часть.

– Не забывай про слепую зону, – говорит папа.

– Я посмотрел в слепую зону, – отвечает сын.

– Тщательнее надо смотреть, – говорит папа.

Они разворачиваются и едут в сторону кругового движения.

– А это что? – спрашивает папа.

– Временный телефон, – отвечает сын.

– А с другим что случилось?

– Сломался, – отвечает сын и запихивает телефон в полочку на приборной панели, чтобы убрать с глаз подальше.

– Машина грязная, – говорит папа.

– Помою, – отвечает сын.

– Рыбой воняет.

– Помою, – повторяет сын.

– Заботиться надо о своих вещах, чтобы не ломались, – говорит папа.

Сын поворачивает направо, еще раз направо и выруливает на шоссе.

– Если не починишь, трещина появится, – говорит папа, указывая на царапину от камушка на лобовом стекле. – Тогда все стекло придется менять.

– Это просто след от камушка, – отвечает сын.

– Сейчас да, – отвечает папа. – А потом будет трещина. Подожди немного и увидишь, кто был прав.

Сын перестраивается в правый ряд.

– Ты что, лакрицу ел? – спрашивает папа.

– В смысле?

– Когда твоя мама ела лакрицу, у нее потом всегда прыщи выскакивали.

– Я в последнее время плохо сплю, – отвечает сын.

– И давно это?

– Последние четыре года, – отвечает сын.

– Обгони его, – говорит папа.

– У нас впереди целый день. У тебя же до самолета шесть часов, да? – отвечает сын.

– Ничего плохого в том, чтобы приехать с запасом, – говорит папа. – Стрессы вредны для желудка.

Сын смотрит в зеркало заднего вида, включает поворотник и перестраивается в левый ряд.

– Не забывай про слепую зону, – говорит папа.

– Я за рулем и я проверил слепую зону, – отвечает сын.

– Слишком быстро проверил, – говорит папа. – Надо тщательнее проверять.

– Пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста, – говорит сын, – давай попробуем одну вещь? Только на сегодня. Нам ехать сорок пять минут. Давай за это время попробуем разобраться, можем ли мы общаться так, чтобы ты меня при этом не критиковал? В качестве эксперимента. Попробуем. Соберешься что-то сказать – подумай и, если в твоих словах хоть что-то можно истолковать как критику по отношению ко мне, – не говори этого. Ну что, попробуем?

– Это ты во мне все время недостатки ищешь, – говорит папа.

– Хорошо, – отвечает сын, – сейчас ты меня раскритиковал и за это тоже. Давай еще раз попробуем. Вот с этого момента. Никто никого не критикует. Посмотрим, получится у нас или нет. Сорок пять минут. Должно получиться.

Папа смотрит в боковое окно. Сын следит за дорогой. Дважды он замечает краем глаза, как папа открывает рот, собирается что-то сказать, но сдерживается.

* * *

Дедушка, который папа, впадает в ступор. Впервые в жизни сын предложил подвезти его до аэропорта!

Поразительно. Просто день сказочного везения. Надо бы лотерейный билетик прикупить. Но вместо этого он садится на пассажирское сиденье и отпускает пару шуток. Сын над ними не смеется. Он его не понял. Он принимает шутки за критику в свой адрес.

– Что вчера случилось? – спрашивает дедушка.

– О чем ты? – переспрашивает папа.

– Ты поехал за продуктами, а потом просто пропал, – отвечает дедушка.

– Надо было кое с чем разобраться, – говорит папа.

Дедушка кивает. Он понимает. Он тоже был папой. Иногда бывает нужно с чем-то разобраться, и тогда надо просто взять и разобраться. А с чем именно, не касается ни папы, ни жены.

– Тебе деньги нужны? – говорит он, похлопывая себя по нагрудному карману.

– Нет, – отвечает папа.

– А мускулы?

Дедушка демонстрирует бицепсы. Папа улыбается.

– Спасибо, не нужны. Все уже разрешилось.

Они едут дальше, оба молчат.

– Я почувствовал, что хочу свалить, – говорит папа. – Вот и все.

Дедушка успокаивается. Ему нравится, что папа не хочет все ему рассказывать. Значит, он достаточно взрослый, чтобы понимать, что бывают такие вещи, в которые не стоит посвящать других.

* * *

Сын, который папа, смотрит на указатели, которые отсчитывают путь до аэропорта. Они уже скоро доедут. Скоро пора будет прощаться. Скоро будет слишком поздно. Сын включает правый поворотник, съезжает с шоссе и останавливается на обочине.

– Ты что делаешь? – говорит папа.

Сын врубает аварийный сигнал и не глушит мотор, чтобы младший не проснулся от тишины.

– Папа, – начинает он.

– Здесь нельзя стоять, – говорит папа.

– Папа, – повторяет он.

– Ты что делаешь, это ж смертельно опасно здесь останавливаться, в нас в любой момент врезаться могут.

– Папа, – говорит сын, – послушай меня внимательно. Я вчера пытался сбежать. Но не смог. Меня тянуло назад. Мне нужны были мои дети.

– Понимаю, – отзывается папа. – Поезжай уже.

– Ты многое разрушил, – говорит сын. – Но у меня хватает прочности, чтобы не бросить семью. Спасибо тебе за это.

Папа ничего не говорит.

– У нас было много разногласий за эти годы, – говорит сын.

– У тебя были разногласия, – поправляет папа.

– И мы оба говорили друг другу вещи, о которых, думаю, теперь сожалеем, – говорит сын.

– Я ни о чем не сожалею, – отвечает папа.

– Но я хочу, чтобы ты знал одно, – говорит сын. – Я… прощаю тебя.

– Да поезжай ты, – отвечает папа.

– Мы прощаем тебя, – говорит сын.

– Кто это мы? – спрашивает папа.

– Мы с сестрами, – говорит сын.

Папа молчит. Он смотрит в сторону. Плечи его содрогаются. Он издает странные звуки. Сын смотрит прямо перед собой, пока отец не успокаивается.

– Поезжай, – говорит папа и надевает солнечные очки. – Про слепую зону не забудь.

* * *

Сын, который папа, и папа, который дедушка, приезжают в аэропорт. Папа паркует машину, младший потягивается и просыпается. Вместе они подходят к стойке регистрации на рейс.

– Вы уже зарегистрировались через интернет? – спрашивает женщина на стойке.

– Это мой сын, – говорит дедушка. – Он меня сюда привез.

– Какой у вас хороший сын, – отвечает женщина. – Так вы уже зарегистрировались на рейс?

– Нет, – отвечает дедушка, – я не могу сам зарегистрироваться. Я неграмотный.

Он смеется своей удачной шутке. Сын тоже улыбается. Женщина помогает ему пройти регистрацию.

– Не хотите запаковать багаж в пленку для сохранности?

– Этот чемодан тридцать лет мне служил и сейчас не подведет, – отвечает дедушка.

Они вместе подходят к контролю безопасности. Младший, которому годик, моргает, глядя вверх на высокий потолок.

– Мууу, – говорит он, когда видит таможенника со служебной собакой. Дедушка наклоняется к внуку. Он трижды целует его в щечки. А потом еще три раза.

– Я буду по нему скучать, – говорит дедушка.

– И он по тебе, – отвечает папа. – В следующий раз вам надо побольше времени провести вместе.

– Это точно, – отвечает дедушка.

Он лезет в карман и достает оттуда банкноту в пятьсот крон.

– За бензин.

– Это много, – отвечает папа.

– Купи дочке футбольные гетры на сдачу.

– Много гетров получится, – говорит папа.

– Она их заслужила, – отвечает дедушка.

Дедушка с папой обнимаются и троекратно целуют друг друга в щеку.

– Будем на связи, – говорит папа.

– Непременно, – отвечает дедушка.

– Обещай написать, как приземлишься, – говорит папа.

– Обязательно, – отвечает дедушка.

– А то сам знаешь, что со мной будет.

– А что с тобой будет? – спрашивает дедушка.

– Буду нервничать, – говорит папа.

– А ты не нервничай, – отвечает дедушка.

– Все равно буду, – говорит папа.

– Ты слишком много думаешь, – замечает дедушка.

– Просто обещай послать эсэмэску, – просит папа.

– Слишком ты чувствительный.

– Это все, о чем я тебя прошу. Послать коротенькое сообщение, как приземлишься.

– Ладно, – отвечает дедушка.

– Я серьезно, – говорит папа и чувствует себя сыном.

– Я пошлю, – с улыбкой произносит дедушка.

– Если не пошлешь, я отомщу, – полушутя говорит сын.

– Это как еще? – спрашивает дедушка.

– Напишу про все это, – отвечает папа.

– Валяй, – говорит дедушка. – Напиши книжку про сына, который вышвыривает любимого отца на улицу.

– Скорее это будет рассказ об отце, который обращается с семьей как со своей собственностью, – отвечает папа.

Они улыбаются друг другу. Вот эти последние реплики они не произносят. Просто прощаются. Дедушка идет к контролю безопасности. Сын, который папа, остается стоять рядом с багажной тележкой. Он ждет, чтобы дедушка обернулся и помахал ему. Дедушка не оборачивается. Папа так и не забирает у него ключи. Дедушка так никогда и не шлет ему эсэмэску по приезду. Через пять месяцев и двадцать восемь дней они снова встретятся.

* * *

Вечером сын, который папа, заезжает в контору. Он мысленно готовится к любому повороту событий, когда вставляет ключ в замок и открывает дверь. Никакого мусора. Пол чистый. Туалет убран. Исчезли все коробки из-под пиццы, кроме одной. Он даже посуду помыл. Невероятно. Даже дохлых тараканов не надо выметать, а это значит, что отрава и ловушки действуют. Сын может открыть письма, которых накопилась целая стопка, разложить чеки, распечатать выписку со счета и подготовить отчет. Надо просто взяться за дело. Совсем скоро он начнет. Но сначала он идет на кухню, чтобы согреть чаю. Достает чайный пакетик и берет чашку. На столе бумажка. Почерк отцовский.

Он не написал «Скоро увидимся» или «Спасибо» или

«Я тебя люблю». Он записал десять дат и зачеркнул все, кроме одной.

Сын выкидывает бумажку в мусорное ведро под раковиной. Звонит мобильник. Один гудок. Второй. Третий. Он отвечает. Сестра срывающимся голосом говорит, что ее сын сам с ней связался и что она порвала со своим парнем, который никогда не был ее парнем, и еще сделала сегодня аборт, но не жалеет об этом.

– Где ты? – с прашивает сын, который не такой как его папа. – Я еду.

Спасибо,

К и Т,

Диан Бимон, Даниель Сандстрём из Издательства Albert Bonnier,

Сара Шалфан из The Wylie Agency

Примечания

1

Эме́ Сезе́р (1913–2008) – франкоязычный мартиникский писатель и общественный деятель. (Здесь и далее примечания переводчика.)

2

Эми Хемпель (р. 1951) – американская писательница и журналистка.

3

Некурительный табак в пакетиках. Популярен в Швеции, но запрещен в большинстве других европейских стран.

4

«Антисимекс» – компания, занимающаяся уничтожением насекомых и грызунов.

5

Персонаж популярного американского телесериала «Даллас».

6

В Швеции отпуск по уходу за ребенком делится между обоими родителями. Общая его продолжительность составляет 480 дней. Каждый из родителей проводит с ребенком не менее 90 дней, остальные дни распределяются между родителями по их усмотрению.

7

«Слюссен» – станция метро в Стокгольме, расположена рядом со шлюзами, которые находятся между озером Меларен и морским заливом.

8

Буль – игра в шары французского происхождения (другие разновидности петанк, бочче), распространена в Швеции. В парках часто можно встретить специальные площадки для игры – с покрытием из песка.

9

Ален Рене (1922–2014) – кинорежиссер и сценарист, классик французского кино.

10

Согласно шведскому законодательству, в 12 лет ребенок имеет право выбрать, с кем из родителей он хочет проживать до совершеннолетия.

11

В школьной системе Швеции оценки начинают выставлять с шестого класса (с 11 лет), шкала оценок буквенная: A, B, C, D, E считаются удовлетворительными оценками, F является непроходным баллом.

12

Торгово-развлекательный комплекс на юге Стокгольма.

13

Королевский технологический университет в Стокгольме является одним из ведущих технических университетов Европы и крупнейшим техническим вузом Скандинавии.

14

До января 2019 года в Швеции существовал так называемый налог на телевизор. В настоящее время заменен на всеобщую для граждан старше 18 лет плату за общественное телерадиовещание (телеканалы SVT1 и SVT2). Реклама на общественных каналах запрещена. Телеканал TV4 является коммерческим, он окупается за счет рекламы.

15

Шуточная колыбельная о маме-троллихе, которая усыпляет своих детей и поет им «самую нежную колыбельную, из всех, что она знает». В финале песни имитируется страшный вой тролля.

16

Шведская молодежь произносила свой почтовый индекс рэпом.

17

Район в южной части Стокгольма.

18

Ричард Прайор (1940–2005) – американский комик, стендапер, актер и сценарист.

19

У тебя в твоей хреновине и пленки-то небось нету (англ.).

20

Ах ты господи! (англ.)

21

Многоэтажный универмаг в центре Стокгольма, входы в него располагаются на уровне улицы и на уровне подземного перехода.

22

Центральная пешеходная улица Стокгольма, на которой расположено множество магазинов известных брендов, а также сувенирных лавок.

23

Один из центральных районов Стокгольма.

24

«Дедушка» на французском.

25

Десятидневная практика на рабочем месте обязательна для учеников старших классов шведской гимназии.

26

Сеть продуктовых магазинов, в 2011 году стала частью сетевых супермаркетов «Хемшёп».

27

Имеются в виду протесты 14–16 июня 2001 года в дни Саммита ЕС в Гётеборге и связанного с ним визита в Швецию президента США Джорджа Буша – младшего.

28

Канал Р1 в целом отличается аналитической направленностью. Особенно популярна дискуссионная программа «Летний разговор» (Sommarprat), которую ведут политики, звезды шоу-бизнеса, писатели, спортсмены, ученые и общественные деятели.

29

Андерс Яррид (р. 1961) – шведский профессиональный теннисист.

30

Свен Дельбланк (1931–1992) – шведский писатель. На русский язык переведены романы «Городские ворота», «Река памяти», «Пасторский сюртук», «Гуннар Эммануэль».

31

Майгулль Аксельссон (р. 1947) – шведская писательница, журналистка. На русский язык переведены романы «Апрельская ведьма», «Я, которой не было», «Лед и вода, вода и лед».

32

Twostep Circle и «САГ-группен» – вымышленные названия.

33

Термины стендапа, описывающие структуру шутки. Сетап – подводка к шутке. Панчлайн – сама шутка, включающая момент неожиданности, обмана ожиданий.

34

Вы не должны забывать, что это дети (англ.).

35

Они маленькие люди (англ.).

36

Я знаю (англ.).

37

У них есть чувства. Они пугаются (англ.).

38

Совсем как мы с вами (англ.).

39

Старый город в Стокгольме.

40

Центральная транспортная артерия Стокгольма, мост Сентральбрун, соединяет северную часть города Норрмальм с южной – Сёдермальм.

41

Пригород Стокгольма.

42

100-процентный ШВЕД (англ.).

43

Проток, соединяющий залив Сальтшён с озером Меларен.

44

Шведский парламент.

45

Культурный центр Стокгольма на площади Сергельсторг. В нем расположены несколько театров, библиотек, выставочные пространства и ресторан с панорамным видом на город.

46

Вы меня слышите? (англ.)

47

Да (англ.).

48

Вы что-то приняли? (англ.)

49

Нет. Я просто уснул (англ.).

50

Я мало сплю (англ.).

51

Заметно (англ.).

52

У меня с глазами что-то не то (англ.).

53

Попробуйте их открыть (англ.).

54

Алкоголь в Швеции продается только в магазинах сети «Систембулагет». В субботу большинство из них заканчивает работу в первой половине дня, а в воскресенье они закрыты.

55

Муниципальная служба, ответственная за работу общественного транспорта в лене Стокгольм.

56

Коммуна лена Стокгольм.

57

Английский футбольный клуб из Ливерпуля.

58

Речь идет об очереди из желающих получить освободившуюся квартиру в некоторых жилищных кооперативах в Швеции. За место в очереди выплачивается небольшой ежегодный взнос.

59

Парк в центральной части Стокгольма.

60

На молодежном сленге в Швеции так называют коктейль, который смешивают из остатков разных алкогольных напитков.

61

Общие прачечные комнаты оборудованы в шведских многоквартирных домах и находятся, как правило, в подвальных помещениях.

62

Ты сам достоин любви, которую так легко даришь другим (англ.).

63

Движущая сила прогресса – это люди, которые СМЕЮТ быть ДРУГИМИ (англ.).

64

Больше мира миру (англ.).

65

В честь французской писательницы Маргерит Дюрас (1914–1996).

66

Патрик Шамуазо (р. 1953) – французский писатель и сценарист.

67

Энн Карсон (р. 1950) – канадская писательница.

68

Главный герой одноименного романа Владимира Набокова.

69

«В поисках утраченного времени» – роман Марселя Пруста.

70

Роман итальянского писателя Итало Кальвино.

71

Роман Джозефа Конрада.

72

Муниципалитет и часть Стокгольма.

73

Дал – одно из главных блюд индийской кухни, которое готовится из чечевицы или нута с добавлением овощей и специй.

74

«Мамаша на полставки» (англ.).

75

Билингвы или дети, для которых родным языком является не шведский язык, в Швеции имеют право на уроки родного языка в составе школьной программы.

76

Традиционная шведская вареная колбаса, названа по имени города Фалун.

77

Рем Колхас (р. 1944) – нидерландский архитектор, теоретик архитектуры.

78

Выставочный комплекс в Милане.

79

Мона Хатум (р. 1952) – английская художница-концептуалист палестинского происхождения.

80

Шведская система медицинского страхования позволяет пациенту потратить в год не больше определенной суммы на посещения врача и лечение. Истратив эту сумму, пациент может затем получить лечение бесплатно за счет муниципалитета.

81

Студенческая традиция весенних балов поддерживается в Швеции с XIX века. Как правило, балы проводятся в мае.

82

Музей и фонд современного искусства в Стокгольме.

83

Концертный зал в Стокгольме в районе Эстермальм.

84

Златан Ибрагимович (р. 1981) – шведский футболист.

85

Район и бывшая усадьба в Сёдермальме, в центре Стокгольма.

86

Хоккей с мячом.

87

Один из районов коммуны Худдинге в Стокгольме.

88

Люсиль Болл (1911–1989) – американская актриса, исполнительница главной роли в сериале «Я люблю Люси» (1951–1957).

89

Самая южная провинция Швеции. Сконский диалект шведского языка считается одним из самых непонятных и часто становится мишенью для шуток.

90

Ниссе Хельберг (р. 1959) – шведский композитор, певец, гитарист, сочинитель песен.

91

В отличие от гольфа в этой игре игроки должны за наименьшее число бросков диска типа фрисби пройти расстояние от точки старта до корзины, которая служит мишенью.

92

Майлз Дэ́вис (1926–1991) – американский джазовый трубач и бэнд-лидер.

93

Не стоит благодарности (англ.).

94

«Невозможно жить с ними… Передай орешки» (англ.). Неточная цитата из американского сериала «Веселая компания» (Cheers, 1982–1993).

95

Набережная в Старом городе в Стокгольме.

96

Парк аттракционов в Стокгольме.

97

Маарет Коскинен (р. 1951) – почетный профессор на кафедре киноведения Стокгольмского университета, специалист по наследию Ингмара Бергмана.

Content

Юнас Хассен Кемири
Отцовский договор

I. Среда

II. Четверг

III. Пятница

IV. Суббота

V. Воскресенье

VI. Понедельник

VII. Вторник

VIII. Среда

IX. Четверг

X. Пятница

Спасибо,

Примечания