Вадим Кучеренко

Дракон с христианскими добродетелями

Трагикомедия с прологом и эпилогом

Действующие лица:

Кичатов Андрей Олегович, около 50 лет, бывший рыбак, затем бизнесмен, крепкий коренастый мужчина, напоминающий голливудского пирата, выглядит моложе своих лет.

Софья Алексеевна, его жена, 40 с небольшим лет, домохозяйка с претензией на светские манеры, благоприятное впечатление от которых портят желание властвовать над всеми и привычки, приобретенные за годы жизни с мужем.

Вера, 25 лет, юрист, старшая дочь Кичатовых, с часто появляющейся на губах ироничной улыбкой знающего о жизни все человека.

Надежда, 23 года, переводчик, младшая дочь Кичатовых, утонченная натура.

Мышкин Алексей, 25 лет, генеральный директор рыбоперерабатывающего предприятия, муж Веры, с невыразительным, но добрым лицом сильно пьющего человека.

Юркин Павел, 35 лет, начальник департамента рыбного хозяйства администрации края, муж Надежды, с привлекательной для многих женщин внешностью игрока, но с одной отталкивающей чертой – бегающими глазами человека, вынужденного скрывать от всех, даже близких людей, свои истинные мысли и мотивы.

Любовь, 25-30 лет, домработница в доме Кичатовых, с красивой фигурой и очень женственная, но вынуждаемая обстоятельствами быть мужественной, а порой даже жесткой.

Оглоблин Петр, 30-35 лет, заведует хозяйством в доме Кичатовых, ничем не примечательный человек, грубый и подобострастный одновременно, с креном в ту или иную сторону в зависимости от обстоятельств.

Заманский Иосиф Аристархович, 50-60 лет, нотариус, с округлыми жестами, постоянной извиняющейся улыбкой и умными грустными глазами.

Основные события происходят в загородном особняке Кичатовых.

Пролог

Причальная стенка частного яхт-клуба, вдоль которой пришвартованы несколько парусных яхт и моторных катеров. Среди них небольшая яхта с надписью на борту «Кичатов». За штурвалом стоит мужчина. Это сам Андрей Олегович Кичатов. Весь его вид выражает беспечность и непоколебимую уверенность в себе старого морского волка, которую подчеркивает капитанская фуражка на голове, одетая слегка набекрень. Из УКВ-радиостанции, установленной в штурманской рубке, слышится музыка. Внезапно музыка замолкает и раздается голос: «Внимание! Штормовое предупреждение! Всем оперативным службам, службам жизнеобеспечения и флоту, работающему к северо-западу от побережья! Региональный центр МЧС предупреждает, что в этом направлении движется ураган Рик, сформировавшийся два дня назад в центре Тихого океана. В связи с непогодой возможны чрезвычайные ситуации локального уровня. Волнение на море может достигать девяти баллов. Внимание всем судам, находящимся в море в этом районе! Срочно вернуться в порт! Ожидаются усиление шквального ветра до сорока метров в секунду, местами сильный дождь с грозой и градом. Основной удар стихии придется к вечеру. К утру циклон сместится вглубь побережья. Повторяю: внимание всем судам, находящимся в море в этом районе! Срочно вернуться в порт!»

Кичатов, весело насвистывая, спускается в каюту и выключает радиостанцию. После чего возвращается к штурвалу и включает двигатель яхты, собираясь выйти в открытое море.

Погода быстро начинает портиться. Усиливается ветер. Небо обкладывают грозовые тучи. Начинает смеркаться. Только вспышки молнии выхватывают из темноты очертания судна. Вскоре в ночной тьме уже ничего не видно, даже сигнальных огней яхты…

Действие 1

Гостиная в доме Кичатовых. В углу горит огонь в камине, выложенном мрамором, напротив него стоят столик и несколько глубоких мягких кресел. Посредине комнаты установлен обеденный стол, один из стульев, стоящий в центре, отличается от других – своей высокой резной спинкой он похож на трон. Перед ним на столе – тарелка, на ней рюмка водки, накрытая кусочком черного хлеба. На столе шесть приборов, вазы с фруктами, бутылки и прочее. Их расставляет Любовь, одетая в просторное темное платье, напоминающее балахон, с прикрепленным на груди черным бантом. Поверх платья одет белый кружевной передник, который носят горничные. Входит Оглоблин в строгом темно-синем костюме, также с черной повязкой на рукаве. В руках он несет портрет Кичатова. Следуя молчаливому указанию Любови, он вешает портрет на стену напротив стола, затем обходит вокруг, разглядывая блюда и бутылки.

Оглоблин. Водки мало!

Любовь. Достаточно.

Оглоблин. А я говорю – мало. Что вы, бабы, в этом понимаете!

Любовь. Да уж не меньше тебя, когда речь идет о поминальном ужине.

Оглоблин. Хозяин любил выпить водочки. Он бы не одобрил такого скупердяйства. Так рявкнул бы – стены задрожали!

Любовь. Какой он тебе хозяин? Ты что, его дворовый пес? Не смей так называть Кичатова! (Крестится). Мир его праху!

Оглоблин. Для тебя Кичатов, разумеется, был не хозяин, а мил-дружок. Я-то свой шесток знаю!

Любовь. Да ты никак ревнуешь? Глупый! Что было, то забыто. А сейчас наше с тобой время пришло.

Оглоблин. Это как?

Любовь. Подожди немного, сам все увидишь и поймешь.

Оглоблин. А я не хочу ждать! (Пытается ее обнять). И так уж сколько ждал-прождал. Люба ты моя!

Любовь. С ума сошел? Мне бабушка говорила, дух умершего человека, не похороненного в земле, бродит, неприкаянный, в тех местах, где человек жил. А вдруг дух Кичатова сейчас здесь и наблюдает за нами? (Показывает на портрет).

Оглоблин. Я столько лет смотрел, как он тебя тискает у меня на глазах. Пускай теперь он поглядит!

Любовь. А потом будет пугать меня по ночам? Духи – они, говорят, мстительные. (Отталкивает Оглоблина). Нет уж, премного благодарна! И вообще, уходи отсюда, не мешай мне. А то скоро родственники вернутся с кладбища, а у меня еще стол не накрыт. Вот и водки, сам говоришь, недостает.

Оглоблин. Кто будет-то?

Любовь. Вдова, Софья Алексеевна, их с Кичатовым дочки, Вера и Надежда, с мужьями. Еще нотариус, Иосиф Аристархович Заманский. Всего шесть человек. (Считает тарелки и рюмки). Так, верно, приборов тоже шесть.

Оглоблин. А нотариус-то зачем?

Любовь. Он должен огласить завещание покойного. Я думаю, для этого и затевается этот поминальный ужин. Завещание Кичатова будет на нем главным блюдом.

Оглоблин. Как-то не по-людски это.

Любовь. Что еще тебе не так?

Оглоблин. Да, говорю, не по-людски это – хоронить пустой гроб.

Любовь. А что им еще оставалось делать? Тела-то так и не нашли, одни обломки яхты. Еще хорошо, что спасательный круг уцелел с надписью «Кичатов». Только потому и признали Кичатова погибшим. Конечно, и денег на всякие разрешения да взятки ухлопали уйму. А так бы мурыжили еще лет десять-пятнадцать, пока все состояние не развеяли по ветру. Без законного-то владельца.

Оглоблин. И все равно не по-людски. Едва опустили гроб в землю – сразу делить наследство.

Любовь. Значит, есть что делить. Тебе, рожденному в коммунальной квартире, этого не понять. У тебя всего имущества – в одном кармане вошь на аркане, в другом блоха на цепи.

Оглоблин. Это уж точно. Хозяин был не бедный человек. Несколько рыбоперерабатывающих предприятий, целая флотилия средних и малых траулеров… На сколько миллиончиков зеленых все это потянет?

Любовь. Ты не наследник. Незачем и считать.

Оглоблин. Неужели все поделят между женой и дочками? Ведь разорят компанию бабы. Что они в рыболовстве смыслят?

Любовь. Тебе-то что?

Оглоблин. А то, что как вдова обеднеет, тогда и нас уволят. Придется новое место себе искать. А не найдем в одном доме, что тогда? Будем встречаться по выходным и праздникам на стороне, в съемных комнатах?

Любовь. Тогда и будем думать, Петенька, когда прогонят. Пока же других дум хватает.

Оглоблин. Это каких-таких дум?

Доносится шум автомобилей.

Любовь. Тихо! Слышишь? Кажется, подъезжают. Иди, открывай двери безутешной вдове и детям. Глядишь, и подадут на чай – от хозяйских-то щедрот!

Оглоблин. Странная ты, Люба, баба! Другая бы радовалась своему избавлению, а ты… Сколько я тебя знаю, а не пойму никак!

Любовь. Куда уж тебе понять, олух царя небесного! Для понимания у тебя есть я. А ты просто слушайся меня, и все будет хорошо.

Оглоблин в сердцах машет рукой и быстро уходит.

Входит Софья Алексеевна. Она в траурном черном платье и шляпе с большими полями, с которых свисает полупрозрачный креп, закрывающий половину лица, возможно, для того, чтобы на похоронах скрыть отсутствие слез.

Любовь. Примите мои соболезнования, Софья Алексеевна!

Софья Алексеевна. Что? А-а… Да-да, конечно. (Обходит вокруг стола). Слишком много водки.

Любовь. Андрей Олегович любил, чтобы на столе…

Софья Алексеевна. Запомни, Любочка, отныне в этом доме все пойдет по-другому. И тебе придется забыть о том, что любил мой покойный муж. Надеюсь, ты меня хорошо понимаешь?

Любовь. Да, Софья Алексеевна.

Софья Алексеевна. Тем более что ты знаешь о пристрастии мужа Верочки, Алексея, к этому зелью. Поэтому убери водку совсем. За помин души моего покойного мужа мы выпьем красного вина. Это будет и пристойно, и без неприятных последствий.

Любовь. Да, Софья Алексеевна.

Любовь убирает водку со стола и уносит. Когда она возвращается, Софья Алексеевна внезапно замечает портрет мужа на стене и гневно вскрикивает.

Софья Алексеевна. А это еще что такое?!

Любовь. Где, Софья Алексеевна?

Софья Алексеевна. Я спрашиваю, зачем сюда повесили этот ужасный портрет? Немедленно снять! Он навевает на меня тоску. Как ты неделикатна, Любочка, просто ужас! Сразу видно отсутствие должного воспитания.

Любовь. Да, Софья Алексеевна. Вы совершенно правы.

Софья Алексеевна. Я знаю это. И поэтому вам совершенно не за что на меня сейчас обижаться.

Любовь. Разумеется, Софья Алексеевна.

Любовь снимает портрет со стены и выходит с ним из гостиной. В дверях она сталкивается с Заманским.

Заманский. Здравствуйте, Любовь! Мы с вами сегодня еще не виделись. Такой печальный день! Вам очень идет это платье.

Любовь. Спасибо, Иосиф Аристархович. (Уходит).

Заманский подходит к камину и греет над огнем руки, зябко поеживаясь.

Заманский. Как девочка расстроена смертью Андрея Олеговича! Вы не находите, Софья Алексеевна, что в наше время – а общество явно переживает период всеобщей слепой и неразумной ненависти простых людей к разбогатевшим согражданам, – подобное отношение домработницы к своему нанимателю весьма трогательно?

Софья Алексеевна. Не нахожу. Более того, я испытываю неодолимое желание пожелать ей семь футов под килем и дать расчет.

Заманский. Надеюсь, причина веская?

Софья Алексеевна. Чрезвычайно. Я не хочу видеть ее в своем доме. От этого у меня может разлиться желчь. А мне сейчас как никогда нужно быть сильной и здоровой. Ведь на мои хрупкие женские плечи будет возложена миссия уберечь компанию мужа от банкротства. Ради наших с Кичатовым дочерей и будущих внуков.

Заманский. О каком банкротстве вы говорите, Софья Алексеевна? Слава Богу, дела идут хорошо, предприятие процветает. Но если вы и в самом деле опасаетесь, что не справитесь… Да, кстати, а почему нет водки?.. Думаю, Алексей, муж Верочки, может возглавить компанию вашего покойного мужа. А благодаря Павлу, мужу Наденьки, ей будут обеспечены квоты на добычу рыбы на много лет вперед. Так что беспокоиться не о чем. Вам остается только стричь купоны.

Софья Алексеевна. Вы неисправимый оптимист, Иосиф Аристархович. А ведь сами знаете, что у Алексея случаются длительные запои. И тогда он не то что за компанию – за себя отвечать не способен. И еще вопрос, сохранит ли свою должность начальника департамента рыбного хозяйства Павел. Это будет зависеть от нового губернатора края. Наш нынешний, насколько мне известно, потерял расположение президента. И его судьба висит на волоске.

Заманский. Надеюсь, президент не уподобится Атропос, одной из трех древнегреческих богинь судьбы, и не перережет этот самый волосок.

Софья Алексеевна. Вы, как всегда, поражаете меня своей эрудицией, Иосиф Аристархович. Но мне сейчас не до мифологии. Сиюминутные заботы одолевают. Вы уж простите бедную вдову!

Заманский. Что вы, что вы, Софья Алексеевна! Это вы извините меня, что оседлал своего конька и понесся вскачь… Когда прикажете огласить завещание Кичатова?

Софья Алексеевна. Как говорил мой покойный муж, в море самое лучшее время – адмиральский час. Он наступает на судне после обеда. В нашем доме склянки пробьют после поминального ужина. Все будут сыты, а, следовательно, настроены благодушно. И воспримут последнюю волю покойного с философским спокойствием.

Заманский. Вы очень мудры, Софья Алексеевна. (Целует ей руку).

Софья Алексеевна. Я прошла хорошую школу. Кичатов был прекрасным учителем жизни, пусть немножко и грубоватым. Вечная ему память!

Входят Юрков и Вера.

Вера. Мама, ваша Любочка совсем обнаглела! Только что пробежала мимо нас с Павлом, как ошпаренный таракан…

Юрков. Кичатов сказал бы – как ошпаренный стасик. Стасиками, Верочка, на судах в море называют тараканов.

Софья Алексеевна. Фу, какая мерзость! К чему такие подробности?

Вера. И даже не поздоровалась, словно мы невидимки!

Софья Алексеевна. Я уже говорила Иосифу Аристарховичу, что собираюсь ее уволить.

Юрков. Может быть, отдадите ее нам? Мы с Надей хотели бы нанять домработницу. Вы же знаете, у вашей дочери слабое здоровье. Ей трудно работать и вдобавок вести домашнее хозяйство.

Софья Алексеевна. И не надейся! От такой домработницы только и жди беды в доме. Все равно как от девятибальной волны на море по шкале Бофорта. Неряха, нахалка, грубиянка! И, кроме того, слишком послушна воле хозяина. Готова исполнить любое его желание.

Вера. Мама!

Юрков. Следовательно, хорошей рекомендации Любочке от вас не получить? Тогда придется и мне внести ее в свой «черный список».

Софья Алексеевна. Сделай милость! Кстати, где твоя жена? И где твой муж, Вера?

Вера. Они прошли в библиотеку. Надя вдруг захотела показать Алексею свой перевод стихотворения какого-то зарубежного поэта. Бедная сестренка! Она так и не смогла забыть свое детское увлечение поэзией.

Юрков. Бедный Алексей! Уверен, что он сейчас мечтает черпануть бортом и принять в трюм рюмашку водки. А вместо этого ему приходится выслушивать поэтические завывания моей женушки. Можете поверить, это испытание не для слабых натур. Лично я скорее бы согласился пережить хуррикан в открытом море. А это ураган, сила ветра в котором достигает шестидесяти метров в секунду.

Софья Алексеевна. Вдвоем? В библиотеке? Этого еще не доставало… (Кричит). Любочка! Да где же она? Вот еще беда на мою голову. Любочка!

Входит Любовь.

Софья Алексеевна. Куда ты запропастилась? Я кричала, как ревун на маяке! Вот, голос надорвала, хриплю, словно старый боцман на шконке…

Любовь. Простите, Софья Алекеевна.

Софья Алексеевна. Позови из библиотеки Надю и Алексея. Скажи, что я жду их немедленно!

Любовь. Да, Софья Алексеевна!

Любовь уходит. Свет гаснет. Вспыхнувшие прожектора выхватывают из темноты стол в библиотеке, за которым сидят Надежда и Мышкин. Они рассматривают надписи, вырезанные ножом на столешнице. Неслышно для них входит Любовь и некоторое время остается незамеченной.

Надежда. А вот эту надпись я вырезала, когда мы с тобой первый раз встретились.

Мышкин. Помню, это была суббота.

Надежда. И вовсе нет. Воскресенье!

Мышкин. Нет, суббота. Как я могу забыть этот день! Мы читали Есенина…

Надежда. (Цитирует нараспев). «Вы помните, вы все, конечно, помните…»

Мышкин. (Подхватывает). «Как я стоял, приблизившись к стене…»

Надежда. «Взволнованно ходили вы по комнате…»

Мышкин. «И что-то резкое в лицо бросали мне».

Надежда. А вот это неправда! Никогда такого не было!

Мышкин. Было – не было. Не в этом ли весь смысл человеческой жизни?

Надежда. Смысл жизни в том, что в ней было.

Мышкин. А мне иногда кажется, что наоборот. Смысл в нашей жизни имеет только то, чего в ней не случилось.

Надежда. Алеша, не надо… (Замечает Любовь). Ах, Любочка, это вы! Что вам?

Любовь. Софья Алексеевна зовет вас в гостиную.

Надежда. Скажите маме, что мы сейчас придем. Впрочем, нет, подождите, мы идем с вами, Любочка. Правда, Алеша?

Мышкин. Как скажешь. Я подчинюсь, как обычно. Вашу руку, сударыня!

Надежда. Как вы галантны, сударь!

Мышкин протягивает руку Надежде, и они идут следом за Любовью, держась за руки. Прожектора гаснут. Загорается свет в гостиной.

Софья Алексеевна. Пошла, будто одолжение мне сделала! Нет, решено окончательно, завтра же ее уволю.

Заманский. Но учтите Софья Алексеевна, найти хорошую домработницу не так-то просто. Я это знаю по личному опыту. Ваша Любовь ничуть не лучше или хуже других. Типичный продукт нашего времени и своего поколения. Все они абсолютно лишены чувства благодарности и считают себя равными людям, которые их нанимают и дают им средства к существованию.

Софья Алексеевна. Потому что сами хозяева им это позволяют. Как мой покойный муж. Не безвозмездно, разумеется…

Вера. Мама!

Заманский. Все-таки прав был Моисей, когда сорок лет водил евреев по пустыне. Он ждал, когда умрет последний из них, рожденный в египетском рабстве. Пока будут живы те, кто родился при социализме, говорить о построении в нашей стране капиталистического общества – со всеми вытекающими отсюда общественными отношениями, – можно будет только с большими оговорками. Как показывает история, идеалы свободы, равенства и братства не так-то легко искоренить из голов, затуманенных «Марсельезой» и «Интернационалом»…

Софья Алексеевна. Иосиф Аристархович, от ваших заумных разговоров у меня всегда начинается головная боль. Лучше причаливайте к этому столу и кидайте якорь. Прошу, прошу! Вера, Павел, а вы что мечетесь по гостиной, как салаги при звуках аварийной тревоги? Быстро за стол!

Все рассаживаются вокруг стола. Входят Надежда и Мышкин, за ними – Любовь.

Софья Алексеевна. А, вот и наши любители поэзии! Присаживайтесь рядом со своими благоверными. Любочка, налей всем вина. И смотри, чтобы тарелки не были пустыми!

Мышкин. Вино? А нет ли на камбузе водки?

Софья Алексеевна. Водки не будет. Не забудь, пожалуйста, по какому поводу мы собрались за этим столом.

Мышкин. Я помню. Еще не отряс кладбищенский прах со своих ног. Но покойному Андрею Олеговичу это бы вряд ли понравилось. Он любил водочку. Да если еще и под соленый огурчик! Как Кичатов говорил, лучше может быть только пустить на дно траулер компании-конкурента.

Софья Алексеевна. Алексей, прекрати травить байки! Вера, утихомирь своего мужа. А ты, Павел, вытри слезы своей жене. Вот тебе платок, Надя, свой ты всегда теряешь! (Подает носовой платок).

Юрков. Будьте покойны, Софья Алексеевна. Отдраю ее глазки до солнечных зайчиков, как медную рынду на судне!

Софья Алексеевна. За этим столом не должно быть страдающих лиц. Вы все знаете, Кичатов любил веселую компанию, не выносил нытья и меланхолии. После нашего замужества мне долго пришлось привыкать к такому образу жизни. Ведь я только окончила школу, была, что называется, тепличным цветком. Рафинированная дочка интеллигентных родителей, мечтательница, живущая в тех веках, когда на земле существовали благородные рыцари и трубадуры, воспевающие прекрасных дам. А он – простой рыбак, грубый и неотесанный, думающий лишь о хлебе насущном. Но со временем я привыкла. И сегодня я хочу воздать Кичатову то, что он заслужил. Мы не будем о нем рыдать и рвать волосы на голове. Мы проводим его в последний путь с грустной улыбкой на губах, но не более того.

Любовь проходит вдоль стола и наливает всем в бокалы вино.

Надежда. Мама, я хочу прочитать в память о папе одно стихотворение…

Софья Алексеевна. Если можно, то позже. А сейчас мы просто выпьем по бокалу вина и помянем твоего отца минутой молчания.

Мышкин. А я бы хотел послушать!

Софья Алексеевна. А я бы хотела, чтобы ты выпил минеральной воды вместо вина. Но не всегда и не все наши желания осуществимы, увы!

Все пьют. И некоторое время молчат. Затем Софья Алексеевна стучит вилкой о пустой бокал, привлекая к себе общее внимание.

Софья Алексеевна. Вот и помянули Кичатова, да обретет вечный покой его беспокойная морская душа. А теперь каждый, я надеюсь, скажет о нем что-нибудь хорошее. Иосиф Аристархович, начните первым, на правах старого друга семьи.

Заманский. Благодарю вас, Софья Алексеевна. (Встает). Я был поверенным в делах Андрея Олеговича Кичатова много лет. С того дня, когда он учредил свое первое рыболовецкое предприятие. Это было лихое время. И тяжкий рыбацкий труд являлся не самым тяжелым испытанием. Ведь в открытом море не было ни бандитов, ни чиновников. Они поджидали рыбаков на суше. И те, и другие хотели урвать свой кусок от рыбацкого пирога, пожирнее и побольше.

Юрков. Ну, это вы зря обобщаете, Иосиф Аристархович! Я лично живу по принципу – на чужой каравай рот не разевай. Свой бы прожевать.

Заманский. Простите, Павел, речь, конечно же, не о вас, а о тех, кого нет за этим столом.

Мышкин. Паша – совесть наша.

Юрков. Эй, рыба летучая, сложи плавники!

Софья Алексеевна. Дети, тише, тише! Давайте послушаем Иосифа Аристарховича. Он так красиво говорит.

Заманский. Благодарю вас, Софья Алексеевна… (Целует ей руку). Но Кичатов выстоял. Не многим это тогда удалось. Он оказался одним из этих избранных. И судьба, которая любит сильных людей, щедро вознаградила его. Я говорю не только о материальных благах. Но и о семье – любящих и преданных жене и дочерях, их мужьях, ставших для Кичатова опорой в его трудах. И его скоропостижная смерть уже ничего не изменит. Кичатов оставил после себя на этой земле не пенящийся бурун, который вскоре исчезает, а глубокую борозду. (Выпивает бокал вина и садится).

Софья Алексеевна. Как трогательно! Любочка, не стой столбом, налей еще вина Иосифу Аристарховичу. Надя, ты хотела произнести что-то поэтическое? Самое время.

Надежда. Уже нет, мама. Я вспомнила, что папа не любил поэзии. Поэтому я была вынуждена пойти не в литературный, а в институт иностранных языков.

Софья Алексеевна. Мне помнится, была другая причина.

Надежда. Да, папа тогда решил открыть представительства своей компании за рубежом. Ему был нужен человек, говорящий на английском и испанском языках. Но не первый встречный, а тот, кому он бы мог всецело доверять. Его выбор пал на меня. И я покорилась.

Вера. Подумаешь, какая жертва! По настоянию папы мне пришлось отказаться от мечты стать актрисой. Я закончила юридический, чтобы вести дела его компании. Но это обстоятельство не помешает мне сегодня сказать – я благодарна своему отцу за его дальновидность. Сейчас я зарабатываю намного больше любой актрисы.

Надежда. Но ты могла бы стать знаменитой. Как Татьяна Доронина или Мэрил Стрип. У тебя был талант! Чем это было хуже?

Вера. И зависеть от пристрастия режиссеров и изменчивых вкусов толпы? Нет уж, увольте! Меня устраивает моя нынешняя жизнь. Жаль, что тебя твоя – нет. Впрочем, ты всегда была не от мира сего. Как вспомню твои стихи… Бр-р! Сколько в них слащавости, наивного романтизма!

Надежда. Когда-то они тебе нравились.

Софья Алексеевна. Девочки, не ссорьтесь! Надя, не хочешь читать стихотворения, не надо. Просто выпей вина за упокой души своего отца. Никто из нас тебя не осудит.

Надежда. Нет, я все-таки прочту! (Встает и декламирует).

Когда мои глаза закроешь ты навек,

Коснись их долгим-долгим поцелуем.

Тебе расскажет взгляд последний, чем волнуем

Безмерно любящий пред смертью человек…

Софья Алексеевна. Надя, достаточно! У меня сейчас от переизбытка чувств начнется головная боль. А твоему покойному отцу это не понравилось бы.

Надежда. Да, мама. (Садится).

Мышкин. Это твои стихи?

Надежда. Я уже давно ничего не пишу. Только иногда перевожу чужие. Это стихи знаменитого бельгийского поэта Эмиля Верхарна. Тебе понравилось?

Мышкин. Очень!

Софья Алексеевна. Меньше поэтических восторгов, Алексей. Ты же рыбак, а не красна девица! Лучше скажи в прозе несколько слов о своем покойном тесте. Ведь тебя он, надеюсь, не принуждал занять кресло генерального директора одного из своих предприятий?

Мышкин. Нет, сначала я даже был рад этому. Но цена оказалась слишком высока. Судно дало течь и потеряло плавучесть.

Софья Алексеевна. Как тебя понимать?

Надежда. Алеша, не надо!

Вера. Нет, почему же! Пусть продолжает.

Мышкин. Я все сказал.

Вера. Тогда то, на что только намекнул мой вечно пьяный муж, доскажу я. Он жалеет себя. Ведь ему пришлось жениться по желанию Кичатова на его старшей дочери. Та, избалованная с детства любящим отцом и его деньгами, считала себя неземной принцессой, а потому была слишком разборчива, и в результате осталась старой девой. Алексей пожертвовал собой, за что и был вознагражден должностью генерального директора. О чем после горько пожалел и запил с горя. Не так ли, Алексей?

Софья Алексеевна. Разумеется, не так, Верочка. Ты просто глупо ревнуешь Алексея.

Вера. К кому? К этой блаженной дурочке, моей младшей сестренке, с которой они вечно прятались по темным углам и шушукались, как стасики? Вот еще! Я ведь сама свела их, желая избавиться от надоедливых приставаний Нади. Я к тому времени уже повзрослела, меня занимали серьезные проблемы. А ей нужен был восторженный слушатель ее наивных детских стишков.

Надежда. Какая ты злая, Вера!

Вера. Скажи спасибо отцу, который настоял на том, чтобы ты вышла замуж за Павла. И будь благодарна мне за то, что я избавила тебя от этой размазни в штанах. Представляю себе вашу семейную жизнь с моим муженьком! Так приторно-сладко, что тошнота подступает к горлу.

Мышкин. Если хочешь, то вместо Нади тебя поблагодарю я. Но ее оставь в покое. Изливай свою желчь на меня, если уж не можешь без этого.

Софья Алексеевна. Дети, дети, не ссорьтесь! Сейчас я особенно жалею, что Кичатов ушел от нас. При нем вы не посмели бы вести таких разговоров! Лучше выпейте за упокой его души.

Любовь наливает вино в бокалы. Все замолкают и начинают есть и пить. Какое-то время тишина нарушается только звоном столовых приборов и бокалов. Заманский встает и отходит к камину, знаком пригласив за собой Софью Алексеевну. Та подходит к нему.

Заманский. Может быть, пришло время огласить завещание Кичатова?

Софья Алексеевна. Пока нам лучше лечь в дрейф, Иосиф Аристархович. И переждать бурю. Не знаю, как отреагируют девочки и их мужья, узнав, что Кичатов все оставил мне.

Заманский. Вы так думаете?

Софья Алексеевна. Я не думаю, я знаю. Кичатов не хотел дробить свою рыбную империю. И у него не было сына, которому он мог бы ее завещать. Поэтому он принял компромиссное решение. Каждая дочь получит половину его состояния, но только после моей смерти. До этого дня – а я надеюсь, что он наступит не скоро, – они могут рассчитывать лишь на дивиденды от финансовой деятельности компании. Впрочем, что это я вам открываю Америку, Иосиф Аристархович? Вы знакомы с завещанием Кичатова не хуже меня.

Заманский. (Смущенно). Да-да, как же…

Софья Алексеевна. Не беспокойтесь, Иосиф Аристархович, я знаю верное средство, как вернуть мир в нашу семью.

Заманский. И что же это за панацея? Поделитесь тайной с многодетным отцом. Вы не представляете, как я вам буду признателен!

Софья Алексеевна. Семейный альбом.

Заманский. А вы уверены, что не чековая книжка?

Софья Алексеевна. Ерунда, деньги еще никогда никого не примиряли. Они могут только поссорить. Но старые фотографии – это верный курс к прощению. Они напоминают нам о годах, когда мы были молоды и счастливы. В то время мы еще не успели накопить груз обид и дарили друг другу чистую и искреннюю любовь. Тогда девочки обожали своего отца, а он безмерно любил их… и даже меня. А я сходила с ума от его мужской силы и походки вразвалочку. Походки старого морского волка, сошедшего ненадолго с палубы на берег.

Заманский. Я помню то время. И могу только в очередной раз подивиться вашей мудрости, Софья Алексеевна!

Софья Алексеевна. Была бы мудра, то послушалась бы своих родителей. И никогда бы не вышла замуж за Кичатова… Любочка!

Любовь. (Подходит). Да, Софья Алексеевна.

Софья Алексеевна. Сходи в мою спальню. В нижнем ящике прикроватной тумбочки найдешь альбом в тисненом кожаном переплете. Принеси его сюда, да быстрее!

Любовь. Хорошо, Софья Алексеевна.

Софья Алексеевна. Да смотри, не зайди ненароком в спальню моего покойного мужа, куда ты так хорошо знаешь дорогу. Дело в том, Иосиф Аристархович, что в тумбочке Кичатова, причем в том же самом нижнем ящике, лежит точно такой же альбом. Я знаю, потому что сама покупала их за границей в одном бутике. Только в его альбоме – не семейные фотографии, а снимки голых красоток из порнографических журналов. Кичатов вложил их туда нарочно, чтобы позлить меня. Да ты, Любочка, поди, и сама все это знаешь?

Любовь. Нет, Софья Алексеевна.

Софья Алексеевна. Ну, так что же ты замерла, как буек на воде в полный штиль? Или мне следует повторить свою просьбу?

Любовь. Нет, Софья Алексеевна. (Уходит).

Софья Алексеевна. И вот так всегда – доводит меня до бешенства своей мнимой покорностью и безответностью. А на самом деле – змея подколодная. О, вы бы знали, Иосиф Аристархович, сколько в ней яда! Даже великий морской змей не сравнится. Нет, завтра же утром прогоню ее прочь. Теперь, после смерти Кичатова, я наконец-то смогу осуществить свою давнюю мечту.

Заманский. (Отходя). Кто знает, кто знает…

Софья Алексеевна. Действительно, откуда вам знать, о чем может мечтать бесконечными ночами позабытая мужем женщина? В кромешной тьме, мучаясь бессонницей, она прислушивается к подозрительным шорохам и звукам, которые доносятся из спальни ее мужа… (Ее голос дрожит). Да что это со мной? Того и гляди, расплачусь, как старая рында. Самое время осушить бокал вина за упокой его грешной души. (Возвращается к столу, садится на свой стул). Павел!

Юрков. (Подскакивает и отдает рукой честь). Кэп, докладываю: за кормой чисто! Вымачиваю якоря.

Софья Алексеевна. Свистать всех наверх! Почему ты до сих пор ничего не сказал о Кичатове? Или тоже затаил на него обиду?

Юрков. Бог свидетель, Софья Алексеевна, мне грех обижаться на Андрея Олеговича. Мы встретились с ним, когда я уже возглавлял департамент рыбного хозяйства. Так что своей карьерой я обязан только себе, и избавлен от угрызений совести. Женился я на вашей дочери не по принуждению или корысти ради, а по любви. Надя превратила мой дом в уютное семейное гнездышко. И теперь моя жизнь – полная чаша.

Софья Алексеевна. Я рада, что наконец-то за этим столом нашелся один счастливый человек!

Юрков. Это потому, что я живу согласно принципа: нет смысла в том, что приобретешь весь мир, а душе своей повредишь. Не помню, кто это сказал, но хронометр выверен точно.

Надежда. Трудно повредить тому, что не существует в природе.

Юрков. Это ты о чем, Наденька?

Мышкин. Это она о том, что надо очень осторожно цитировать библию. Особенно чиновнику, который берет взятки за выделение рыбопромысловых квот.

Юрков. Алексей, что за чушь ты несешь? Отдай команду: «Стоп, машина», а то сядешь на мель!

Мышкин. Я уже на мели. И скоро высохну от жажды, как медуза под солнцем. Софья Алексеевна, помилосердствуйте! Всего одну рюмашечку. Андрей Олегович не отказал бы мне в такой пустяковой просьбе.

Софья Алексеевна. Еще бы! Ведь он тебя и пристрастил к рюмке. Не мог пить в одиночестве.

Мышкин. Насильно он меня не поил.

Софья Алексеевна. Водка сгубила Кичатова, погубит и тебя. Я не хочу, чтобы моя дочь осталась вдовой во цвете лет, как ее мать.

Мышкин. А я-то думал, что Андрей Олегович погиб по другой причине. От своего пристрастия к морским прогулкам на яхте. Или нас ввели в заблуждение?

Софья Алексеевна. Божья кара за все его грехи.

Мышкин. Тогда Вере следует подать на Господа Бога в суд. И взыскать с него деньги, которые были уплачены за поиски пропавшей в море яхты. О, Вера это может! Вы не представляете, Софья Алексеевна, на что способна ваша дочь.

Софья Алексеевна. Цыц, я говорю! А не то мне придется взять тебя за ноздрю и доставить на буксире в док. А там основательно отдраить днище от ракушек.

Мышкин. Вашему морскому сленгу, уважаемая теща, позавидует любой дракон-боцман на флоте!

Софья Алексеевна. Я же говорила, у меня был хороший учитель – Кичатов. В сравнении с ним вы все – салаги.

Входит Любовь с альбомом в руках, который она передает

Софье Алексеевне.

Любовь. Кажется, я не ошиблась?

Софья Алексеевна. Об этом мы поговорим с тобой завтра с утра. Обещаю тебе, что я не забуду. А пока прибери со стола.

Любовь. Да, Софья Алексеевна.

Мышкин. (Тихо). Любочка, милая, в трюме пожар, а затушить нечем! Спаси, не то отправит меня теща на кладбище морских кораблей, как своего муженька.

Любовь. Водки?

Мышкин. Ее, проклятую! Но лучше под чужим флагом на мачте. А то и верно возьмут за ноздрю!

Любовь. Я принесу в бутылке из-под минеральной воды. Дракон не догадается.

Мышкин. Ты мой спаситель, Любочка! Я твой вечный должник.

Любовь уходит. Возвращается с бутылкой минеральной воды, в которую налита водка, и ставит ее на стол перед Мышкиным.

Софья Алексеевна. Девочки, хватит дуться друг на друга! Подойдите ко мне. Я вам кое-что покажу.

Вера и Надежда подходят к Софье Алексеевне и встают у нее за спиной, сторонясь друг друга.

Софья Алексеевна. Это ваши детские фотографии. Вот Верочка собирается в первый класс, а Наденька примеряет ее ранец. Смотрите, какие вы обе важные и смешные!

Вера. Я помню! Папа купил мне к первому сентября огромный букет, а я даже не могла его удержать. Он взял меня на руки и нес, вместе с цветами, до самой школы. А я была такая счастливая! И свысока смотрела на всех вокруг.

Надежда. И я вспомнила. Я тогда осталась дома, а когда папа вернулся, мы играли с ним в школу. Я была учительницей, а он – учеником. Но меня все равно терзала зависть. Ведь моя старшая сестренка в это самое время училась по настоящему. А особенно я завидовала тому, что ты была старше меня, Вера. Поэтому тебя всегда считали умнее. Мне казалось это несправедливым.

Вера. Но теперь-то ты не завидуешь разнице в нашем возрасте?

Надежда. Иногда да. Ведь ты так и осталась умнее меня. А еще мне кажется, что ты живешь в реальном мире, а я – в выдуманном. Отсюда и все мои беды.

Вера. Вот глупая! Моя дорогая, любимая, единственная сестренка!

Вера и Надежда обнимаются и плачут.

Софья Алексеевна. Вот и славно, что вы помирились. Поцелуйте же свою любящую вас мать, мои обожаемые доченьки!

Вера и Надежда обнимают Софью Алексеевну

и теперь они плачут уже втроем.

Вера. Прости нас, мама!

Надежда. Обещаем, что мы никогда больше не будем ссориться и расстраивать тебя!

Заманский. Нет, я не могу на такое смотреть без слез! Но старый плачущий еврей – это будет слишком карикатурно выглядеть. Пожалейте мое человеческое достоинство! (Отходит и садится в кресло у камина).

Мышкин. У тебя очень красивая жена, Павел. Ты только посмотри на нее!

Юрков. Сейчас, когда она хнычет, словно затяжной муссон? Странный же у тебя вкус, дорогой шурин! Пугало на огороде – и то привлекательнее.

Мышкин. Что ты понимаешь в женской красоте, рыбий чиновник!

Юрков. Я понимаю главное: на безрыбье и рак рыба. А потому обычно довольствуюсь тем, что есть.

Мышкин. Это кто рак – Надя?

Юрков. Э, да ты, я вижу, успел наклюкаться. Или это красное винцо легло на старые дрожжи? Иди, проспись.

Мышкин. Вот огласят завещание – и пойду. Либо по миру с сумой, либо на Голгофу до конца своих дней.

Юрков. Думаешь, Кичатов ничего не оставил своим дочерям, все отписал жене? Это плохо. Софья Алексеевна приберет наследство к рукам и будет, как скупой рыцарь, над златом чахнуть. Или кто там у Пушкина над златом чах? Никак не могу запомнить.

Мышкин. А тебе зачем кичатовские деньги? У тебя и без них жизнь – полная чаша!

Юрков. Меняются времена, меняются и обстоятельства. Губернатор уйдет – и мне будет полный оверкиль. А ты подумал, что будет с компанией без рыбных квот, которыми я ее обеспечивал в ущерб другим? Так что без кичатовских миллионов мы с тобой – всего лишь морская пена на гребне волны. Подует со склонов гор порывистый и холодный бора – и нет ее.

Мышкин. А с кичатовскими миллионами?

Юрков. Ты на них купишь нового начальника департамента рыбного хозяйства, и снова будешь сыт, пьян и нос в табаке. А я в депутаты подамся. Место хлебное, но дорого по нынешним временам стоит. На выходное пособие не осилю.

Мышкин. А, может быть, бросить все и начать честную трудовую жизнь? Без «откатов», бандитских разборок и беспредела чиновников. Я ведь когда-то был хорошим рыбаком. Меня по всему побережью знали и уважали. Поэтому и Кичатов в свою компанию пригласил. Да меня еще и сейчас на любой траулер стармехом возьмут, только заикнусь!

Юрков. Уж не думаешь ли ты, что я вернусь на рыбоперерабатывающий завод простым инженером? Да и ты какой уже старший механик? В крайнем случае, чирик. Осадка у тебя теперь намного выше ватерлинии, дружище! Нет, без миллионов Кичатова мы с тобой получим пробоину в днище. А заодно и жен потеряем.

Мышкин. Это еще почему?

Юрков. Женщины не любят неудачников и нищих. Ни твоя Вера, ни даже моя Наденька не останутся и дня с такими мужьями. Им-то, в отличие от нас с тобой, есть, куда уйти. В отчий дом, к маменьке. Даже и не вспомнят, что были замужем.

Мышкин. Не говори так о Наде!

Юрков. Ты бы о своей жене думал, а не о моей. Совсем голову потерял?

Мышкин. Надю я уважаю как человека. Но тебе этого не понять, рыбий чиновник. У тебя и кровь холодная, рыбья. Плохо Наде с тобой!

Юрков. А это уже не твоя печаль. Тебя должно волновать, хорошо ли Вере с тобой. А то у Софьи Алексеевны нрав крутой. Кичатовская выучка! За дочку она тебя расплющит, как камбалу, и на консервы пустит. А Вере на деньги из наследства Кичатова купит нового мужа.

Мышкин. Не пугай. Если что, нас с тобой в одну консервную банку закатают. Меня – за Веру, тебя – за Надежду.

Юрков. Да ну тебя, еще накаркаешь! (Трижды плюет через левое плечо и стучит по деревянной столешнице). Чур меня!

Раздается мелодичный звонок. Юрков достает мобильный телефон из кармана и разговаривает с невидимым собеседником. Мышкин встает и отходит.

Юрков. Да, это я… У тебя достоверная информация?.. Сам написал?!.. Что теперь будет?.. Меня не интересует его дальнейшая судьба, меня волнует мое собственное будущее!.. Следственная комиссия из Генеральной прокуратуры? Изъяли документы?.. У меня в департаменте комар носа не подточит. Впрочем, как копать будут… Только депутатская неприкосновенность… Когда выборы?… Успеваю!

Свет гаснет. Вспыхнувшие прожектора выхватывают из темноты Заманского, который сидит у камина, задумавшись. К нему подходит Мышкин.

Мышкин. Любите смотреть на горящий огонь?

Заманский. А, это ты, Алексей… Просто усмиряю теплом свой радикулит. А заодно пытаюсь понять, есть ли у жизни смысл. Но и то, и другое пока безуспешно.

Мышкин. Забавно!

Заманский. И что же в этом забавного?

Мышкин. Забавно то, что сегодня я уже говорил о смысле жизни с другим человеком. Очень дорогим мне человеком.

Заманский. Я понимаю. Бессмысленно говорить о таком с чужими людьми. Пустая трата времени.

Мышкин. Но говорил я совсем не о том, что думал на самом деле. Спрашивается, почему?

Заманский. Я не тот человек, Алексей, который знает ответы на все вопросы. Но вот что я тебе скажу – в твои годы я просто ложился в постель со своей женой и зачинал детей, не забивая себе голову философией.

Мышкин. Наверное, если бы я исправно плодился и размножался, как велел людям Господь Бог, то у меня не было бы времени на бесплодные размышления. И желания.

Заманский. За чем же дело стало?

Мышкин. Дети должны рождаться только в счастливых семьях, где муж и жена любят друг друга. Это мое глубокое убеждение.

Заманский. Или заблуждение. Ты знаешь, у меня, как у всякого порядочного еврея, много детей. И поверь, Алексей, не все они были зачаты по большой любви.

Мышкин. И позволить моим детям очутиться в том аду, в котором я живу сам? Ну, уж нет!

Заманский. Решать, конечно, тебе.

Мышкин. Вы мне вот что скажите, Иосиф Аристрхович. Ведь ад обещан грешнику после смерти. Но почему я попал в него при жизни?

Заманский. А знаешь, я много думал и над этим. И пришел к выводу, что не случайно ад в нашем представлении связан с адским пламенем. В этом огне сгорают все человеческие грехи. И человек выходит из ада обновленным для новой вечной и чистой жизни. Наверное, именно поэтому люди так любят смотреть на огонь. Они предчувствуют свое лучшее будущее.

Мышкин. Неужели необходимо пройти через муки ада, чтобы получить право на рай?

Заманский. А ты бы, конечно, хотел сразу?

Мышкин. А почему бы и нет? Положенный мне срок в аду к моменту своей смерти я уже отбуду.

Заманский. Говорить о сроке, когда речь идет о бесконечности – это, по меньшей мере, наивно. Ты еще очень молод, Алексей. Не забывай об этом, когда тебе в голову приходят старческие мысли. И гони их прочь.

Прожектора гаснут, загорается свет. Любовь убирает со стола посуду. Софья Алексеевна, Вера и Надежда рассматривают фотографии в альбоме. К беседующим Заманскому и Мышкину подходит Юрков.

Юрков. Случилось самое худшее!

Мышкин. Ты узнал, что после смерти жизни нет?

Юрков. Оставь, пожалуйста, свои дурацкие пьяные шутки при себе! Губернатор подал в отставку. Мне только что сообщили об этом.

Заманский. А тебе назвали имя нового губернатора?

Юрков. Президент еще не подписал указ. Но если подтвердятся слухи, то ждать хорошего не приходится. Это будет не наш человек. Край ждут большие потрясения.

Заманский. И какие же, позволь узнать?

Юрков. Уже начала свою работу следственная комиссия Генеральной прокуратуры. Ожидается, что высокопоставленные головы полетят одна за другой.

Заманский. Ты опасаешься за свою?

Юрков. В любом случае, едва ли мне найдется место в команде нового губернатора.

Мышкин. Зато ты можешь рассчитывать на место на нарах. Так что не переживай, без крыши над своей высоко задранной головой не останешься.

Юрков. Когда-нибудь, Алексей, мне надоест слушать твои пакостные шуточки, и я…

Мышкин. И ты по привычке пожалуешься на меня Кичатову? Но для этого тебе придется оказаться в тех местах, в сравнении с которыми тюремные нары – земля обетованная. Думаю, это тебя остановит.

Юрков. Пьяный идиот! (Отходит).

Заманский. Напрасно ты его злишь, Алексей. В такое смутное время члены одной семьи должны держаться друг друга, чтобы выстоять.

Мышкин. Не выношу этого надутого индюка-чинушу. Душа не принимает!

Заманский. Потому что он женат на Наденьке? Или есть другие причины, о которых я не знаю?

Мышкин. Может быть, вы и правы. Я над этим не задумывался.

Любовь расставляет на освобожденном от посуды столе канделябры с горящими свечами.

Любовь. Софья Алексеевна, я все убрала. Мне уйти?

Софья Алексеевна. Останься. Вдруг понадобится что-то принести или убрать… (Откладывает фотоальбом в сторону). Иосиф Аристархович! Час пробил!

Заманский. (Подходит). Я готов, Софья Алексеевна.

Софья Алексеевна. Тогда начнем. Девочки! Павел! Алексей! Вы готовы выслушать завещание вашего покойного отца и тестя?

Вера. Да, мама.

Надежда. Последняя воля папы священна. Но не слишком ли мы спешим?

Юрков. Наденька, я не могу всю оставшуюся жизнь оплакивать твоего отца. Да он бы и сам этого не одобрил. Как справедливо было кем-то замечено, пусть прошлое оплакивает своих мертвецов. Живым надо жить.

Мышкин. Опять все переврал, библейский ревизионист.

Юрков. Нет, это возмутительно! Кто-нибудь утихомирит этого человека?

Софья Алексеевна. Я советую всем замолчать. И послушать Иосифа Аристарховича.

Юрков. Вот и я о том же!

Софья Алексеевна. Дети мои! Наберитесь терпения на полчаса, перед лицом вечности забудьте все свои мелочные житейские дрязги и ссоры. Отец взирает на вас с небес и грозно хмурит брови! А вы знаете, что в гневе он всегда был страшен… Прошу вас, господин Заманский. Приступайте!

Все члены семьи рассаживаются вдоль стола на стульях. Любовь встает чуть в отдалении, за спиной Заманского, который, продолжая стоять, торжественно достает из внутреннего кармана запечатанный конверт и показывает его собравшимся.

Заманский. Никто из нас не вечен. И не может взять с собой на тот свет ничего из того, что он нажил на этом.

Софья Алексеевна. Уважаемый господин Заманский, нельзя ли без длительного предисловия? Все и без того устали.

Заманский. Желая на случай своей смерти распорядиться нажитым им имуществом так, как он считал нужным, Андрей Олегович Кичатов написал завещание. Надеюсь, никто из присутствующих не выражает сомнения в том, что на тот момент он был полностью дееспособен?

Софья Алексеевна. Я могу подтвердить это в любой форме и в любом месте. Мой муж до дня своей гибели находился в здравом уме.

Заманский. Вот и хорошо. А теперь, как нотариус, официально удостоверивший последнюю волю покойного, и на правах старого друга семьи, я оглашу завещание. (Вскрывает конверт и читает). «Я, Андрей Олегович Кичатов, после долгих размышлений над тем, как распорядиться своим движимым и недвижимым имуществом, а также счетами в банке, и кому все это оставить после моей смерти, пришел к выводу, что я ничего не должен своей семье. Под семьей я подразумеваю законную супругу Софью Алексеевну Кичатову и дочерей Веру Мышкину и Надежду Юркову, в девичестве также Кичатовых. Все, что в силах человеческих, я им дал еще при своей жизни…»

Софья Алексеевна. (Опомнившись, встает, роняя стул). Что за бред? Господин Заманский, вы в своем уме? Что за чушь вы несете?

Заманский. Можете убедиться сами, уважаемая Софья Алексеевна. Я читаю строки, собственноручно написанные Андреем Олеговичем Кичатовым за три дня до его трагической безвременной кончины. И удостоверенные мной по закону Российской Федерации. О чем свидетельствуют печати и подписи, а также указание места и даты нотариального удостоверения завещания.

Софья Алексеевна. Почему три дня? Завещание было написано намного раньше, и вы это прекрасно знаете!

Заманский. Увы, госпожа Кичатова. Написав новое завещание, ваш муж тем самым отменил свое прежнее, написанное под вашу диктовку.

Софья Алексеевна. Но почему вы ничего об этом не сказали мне? Даже не намекнули!

Заманский. Вы укоряете меня в том, что я, как должностное лицо и порядочный человек, не нарушил закон? Да будет вам известно, что нотариус не вправе разглашать содержание завещания до его оглашения.

Софья Алексеевна. Закон? И вы еще называете себя другом нашей семьи!

Вера. Мама, может быть, дадим господину Заманскому возможность дочитать завещание папы до конца?

Софья Алексеевна. А зачем? Разве ты не слышала, что решил твой папа? Он ничего не должен своей жене и дочерям! И если его было трудно переубедить при жизни, то как ты это сделаешь, когда он умер?

Вера. Я не собираюсь переубеждать папу. Однако мы можем оспорить его завещание в суде. Говорю тебе это как юрист. Но для этого мне надо знать содержание этой бумаги.

Софья Алексеевна. Это правда, господин Заманский?

Заманский. Вера права. Завещание может быть признано судом недействительным по иску лица, права или законные интересы которого были нарушены. И вам действительно лучше дослушать последнюю волю покойного мужа.

Софья Алексеевна. Хорошо, если вы мне это советуете. Но прежде я хочу выпить воды. Любочка!

Любовь. Слушаю, Софья Алексеевна.

Софья Алексеевна. Принеси мне стакан воды. И накапай в него валерьянки. Да не скупись!

Любовь. Хорошо, Софья Алексеевна. (Выходит).

Софья Алексеевна. Продолжайте, господин Заманский!

Заманский. Благодарю вас. (Читает). «…Все, что в силах человеческих, я им дал еще при своей жизни. Но ничего не получил взамен. Жена уже давно не любит меня и презирает за то, что я так и остался в душе простым рыбаком. Дочери ненавидят, считая, что я сломал им судьбу своим деспотизмом. Бог им судья!»

Софья Алексеевна. Еще и Бога приплел, лицемер!

Вера. Мама!

Заманский. (Продолжает читать). «Благодаря моим трудам, все они жили в роскоши. Пусть теперь заботу о моих дочерях возьмут на себя их мужья. Они люди не бедные, причем во многом опять-таки благодаря мне».

Юрков. Были не бедные…

Заманский. (Продолжает читать). «Что касается моей жены, то я кладу на ее имя в банк денежную сумму, на проценты с которой она впредь будет жить. Это своего рода пенсионное вознаграждение. Точно такое она могла бы получать от государства, если бы выработала трудовой стаж. Но платить его буду я. Ведь именно по моему настоянию Софья всю свою жизнь посвятила нашему дому и детям, а не работе на общественное благо».

Софья Алексеевна. Как благородно с его стороны! Обрекает меня на нищенское существование, и заворачивает это дерьмо в фантик из красивых слов.

Надежда. Мама! Какие ужасные слова ты говоришь!

Софья Алексеевна. Нищие выражений не подбирают, да будет тебе известно. И, кстати, какое слово тебе не понравилось – «дерьмо» или «благородно»?

Надежда. (Бросается к ней). Мама, прости меня!

Софья Алексеевна. (Целует дочь). Бог прощает, не я. Но искренне надеюсь, что Кичатов на том свете не дождется от него прощения. За все мои и ваши муки вечно гореть ему в аду!

Вера. Мама, предлагаю все-таки дослушать завещание. Лично мне очень интересно, кому папа подарил свое имущество и деньги. Не дай Бог церкви, на помин своей грешной души! Мне вспоминается, перед смертью он стал что-то очень набожен. Тогда нам придется туго.

Софья Алексеевна. Я тоже хочу знать, кому достались мое имущество и мои деньги. Господин Заманский, продолжайте свою пытку!

Заманский. (Продолжает читать). «Я долго не мог принять окончательного решения. У меня не было сына, которому я мог бы завещать свое предприятие. Именно оно является основой моего благосостояния. А дробить его между женой и дочерьми значило бы перечеркнуть всю свою жизнь. Неизбежное разорение компании было бы только вопросом времени. Не внушали мне доверия и мужья дочерей – один горький пьяница, другой взяточник и игрок».

Юрков. Спасибо, тестюшко! Земной тебе поклон!

Вера. Умолкни! Бери пример с моего мужа. Молчит как рыба. У-у, слизняк!..

Заманский. (Продолжает читать). «Тогда я воззвал к Богу. И Бог снизошел на меня своей милостью. Я узнал, что у меня скоро родится сын. Мой законный наследник. Продолжатель моего дела и фамилии Кичатовых…»

Софья Алексеевна. Какой ужас! И он не стыдится признаваться в этом при девочках. Воды мне! Да куда же пропала эта Любочка?

Входит Любовь с подносом в руках, на котором стоят графин с водой и стаканы. Наливает в стакан воду и подает его Софье Алексеевне, после чего занимает свое прежнее место за спиной Заманского.

Надежда. Не могу в это поверить. У нас будет братик!

Вера. И чему ты радуешься, блаженная? Твоего мужа назвали бесчестным человеком, моего – пьяницей, маму сделали нищей. И за все это мы должны благодарить кого? Даже не родившегося еще сопляка. Не думаю, что он вправе рассчитывать на радушный прием.

Надежда. Не говори за всех, Вера. Даже думать так нельзя! Чем виноват бедный младенец?

Юрков. А, по-моему, Вера права. Но я хотел бы знать еще одно. Кто мать этого моего будущего родственника?

Софья Алексеевна. Не хочу ничего слышать. Какое бесстыдство! Это при живой-то жене и детях! Кичатов еще хуже, чем я о нем думала.

Мышкин. Насчет меня он прав. Вынужден это признать.

Софья Алексеевна. А разве не сам Кичатов приложил к этому свою руку? Не выдай он тебя насильно за Веру, разве ты начал бы пить? И разве Надя пошла бы замуж за Юркова?

Вера. Мама, как ты можешь!

Софья Алексеевна. Я теперь все могу. Мне нечего терять!

Вера. Ты можешь потерять последнее, что у тебя осталось. Если, конечно, ты этим дорожишь.

Софья Алексеевна. И что же это за сокровище такое?

Вера. Нашу любовь.

Софья Алексеевна. А многого ли она стоит? Кто из вас возьмет к себе жить свою старую мать, даст ей крышу над головой и пропитание?

Надежда. Я, мама. И Вера.

Софья Алексеевна. А ваши мужья? Как мне с ними ужиться? Я привыкла быть хозяйкой в собственном доме. Каким бы негодяем не был Кичатов, но этого он меня не лишил. И, кстати, кому достанется наш дом? Господин Заманский, вы знаете это?

Заманский. Если вы позволите мне дочитать завещание вашего покойного супруга, мы узнаем и это.

Софья Алексеевна. Тогда читайте! Что у вас за манера такая? Палач и тот милосерднее, чем вы. Он, по крайней мере, сразу отрубает жертве голову, а не мучает ее перед этим.

Заманский. Благодарю за столь лестное сравнение. Возможно, я второй в истории человечества старый еврей, обвиненный в подобном зверстве. Первым был венецианский купец Шейлок. Но, думаю, погрязший в долгах Шекспир его просто выдумал, чтобы отомстить своим ростовщикам.

Софья Алексеевна. Ах, прекратите, прошу вас. Сейчас не время и не место для ваших шуток. Я страдаю, разве вы не видите?

Заманский. Я едва различаю то, что написано на этой бумаге, а вы хотите, чтобы я читал в вашей душе.

Софья Алексеевна. О, вы не так невинны, как хотите казаться!

Вера. Мама, мы все в нетерпении. Позволь господину Заманскому исполнить свой долг до конца. Помолчи хотя бы пять минут!

Софья Алексеевна. О, дочь моя! И ты тоже разрываешь сердце своей бедной матери!

Юрков. Теперь я понимаю, почему Вера хотела быть актрисой, а Надя – поэтессой. Гены! У вас, Софья Алексеевна, несомненный артистический и поэтический талант.

Софья Алексеевна. И этот туда же – поучать меня и насмехаться надо мной. Это уж слишком!

Надежда. (Обнимает ее). Мама, мы все тебя любим.

Софья Алексеевна. В тебе я не сомневаюсь, дочь моя младшая. (Целует ее). Оглашайте свой приговор, господин Заманский! Я готова выслушать его.

Заманский. Я не палач и не судья, а всего лишь посредник. Прошу меня именно так и воспринимать. (Читает). «Я оставляю все свое движимое и недвижимое имущество, включая рыболовецкую компанию, рыбоперерабатывающие предприятия, все траулеры, дом и счета в банках, российских и зарубежных, моему сыну, который должен родиться летом этого года. До своего совершеннолетия он не сможет вступить в права наследования. Поэтому я назначаю официальным и законным опекуном своего сына, со всеми вытекающими отсюда юридическими и правовыми последствиями, его родную мать, женщину, которая подарила мне незадолго до смерти надежду и утешение». (От волнения закашлялся).

Софья Алексеевна. Нет, это невыносимо! Опять он замолчал!

Вера. Господин Заманский, не испытывайте нашего терпения!

Юрков. Эй, старик, брось свои еврейские штучки!

Мышкин. Не оскорбляй человека, который годится тебе в отцы!

Надежда. Мама! Вера! Павел! Алексей! Родные мои!

Заманский. (Торжественно читает). «Ее зовут Сумятова Любовь Игоревна».

Софья Алексеевна. Это кто? Вера?!

Вера. В первый раз слышу.

Юрков. Что за черт в табакерке?

Надежда. Неужели это…?

Софья Алексеевна. Ты ее знаешь?!

Любовь. Да, Надя, вы совершенно правы.

Любовь выходит из-за стула Заманского, где все это время находилась с подносом в руках. Ставит поднос на стол, берет с него стакан с водой и выпивает. Ставит стакан обратно. После чего снимает передник горничной и кладет его на поднос. Все это время в гостиной стоит гнетущая тишина. Все присутствующие, кроме Надежды и Заманского, с удивлением смотрят на нее.

Любовь. Для тех, кто не знал. Любовь Игоревна Сумятова – это я.

Софья Алексеевна. Тебе кто слово давал?.. (Осекшись, после паузы). Что такое?! Что ты сказала?.. Воды мне! Любо… Надя! Вера!

Вера. Мама, ты не ослышалась. Папа завещал все свое состояние твоей домработнице Любочке.

Любовь. Если вас не затруднит, Вера, то называйте меня Любовь. Или Любовь Игоревна. Не выношу фамильярности.

Софья Алексеевна. Ну, уж нет! В моем доме – никогда! Завтра же… Что я говорю?! Сегодня, сейчас же, сию минуту – вон из моего дома, блудливая дрянь!

Любовь. Позвольте вам напомнить, Софья Алексеевна, что это уже не совсем ваш дом. Вы в нем прописаны. Но до совершеннолетия моего будущего сына владеть им буду я. И мне решать, кому в нем оставаться, а кому пойти вон.

Софья Алексеевна. Да что же это такое? Кто-нибудь выкинет на улицу эту болтливую тварь? Павел! Алексей! Почему вы молчите?

Мышкин. Я не воюю с женщинами, Софья Алексеевна.

Юрков. Прикажите вашему работнику, Петру. Ему сподручнее.

Софья Алексеевна. Эх, вы, салаги, бабы в штанах! Прав был Кичатов, что не доверял вам… Петр! Эй, кто-нибудь, позовите Петра! Да что же это такое, или все меня предали? Петр, китовый зуб тебе в дышло!

Оглоблин. (Входит). Звали, Софья Алексеевна?

Софья Алексеевна. (Задыхаясь от волнения). Петр, немедленно!.. Вон!.. Эту наглую дрянь из моего дома!.. На улицу!

Оглоблин. (Недоуменно оглядывая всех женщин). Кого вы имеете в виду, Софья Алексеевна? Я вас не понимаю!

Софья Алексеевна. Да уж не своих дочек, разумеется, зелень ты подкильная! Вот эту подлую… Любочку!

Оглоблин. Люба, что она такое говорит?

Любовь. Дракон разбушевался, Петя, и потерял разум. Неужели ты не видишь? Иди к себе. Когда будет надо, я тебя позову.

Софья Алексеевна. О чем это они? И почему эта наглая девка отдает распоряжения моему Петру? Да объяснит мне кто-либо, что здесь происходит?

Вера. Твоя Любочка, мама, на твоих глазах вступает в права наследования. И первым она прибрала к рукам твоего Петра. Что же здесь непонятного?

Любовь. Петр, иди!

Петр выходит, несколько раз недоуменно оглядываясь.

Любовь. Вы всегда умели все подмечать с первого взгляда, Вера, и верно оценивать ситуацию. За это я вас искренне уважаю.

Вера. Все, да, выходит, не все. Твою беременность вот проглядела. И тебя недооценила.

Любовь. Под таким балахоном это не мудрено. А насчет недооценки… Не вы единственная. Вот и для Иосифа Аристарховича это было неожиданностью. В тот день, когда Андрей Олегович Кичатов попросил его удостоверить свое новое завещание. А уж это говорит о многом.

Вера. Признаю, что ты опасный соперник. Но все равно, предупреждаю, что так просто тебе не удастся завладеть состоянием моего отца.

Любовь. А это пожалуйста. Я, в отличие от вашей матери, выросла не в теплице, а на улице, среди хулиганов. И драки никогда не боялась – ни честной, ни бесчестной.

Вера. На улице? Оно и видно. Мама была права, когда гнала тебя обратно туда же.

Любовь. И, кстати, мне нравится, что вы, Вера, мне тыкаете. Все-таки в скором будущем мы с вами станем близкими родственницами. Наверное, мне тоже пора перейти на «ты»? Прости, что сразу не догадалась. Надя, а вы не против?

Надежда. Что ты, Люба! Я буду только рада.

Вера. И в самом деле, блаженная!

Мышкин. Не смей оскорблять сестру!

Софья Алексеевна. Если эта девка сейчас не уйдет отсюда, тогда уйду я. Из собственного дома, босая и нагая, в ночь и неизвестность. И никто меня не остановит! Вы слышите?!

Любовь. Такой жертвы я от вас не приму, Софья Алексеевна. Оставайтесь, уйду я. Но предупреждаю, что не на улицу, а в ту комнату, в которой жила все это время. А завтра, когда страсти поутихнут, мы поговорим с вами о вашем будущем. (Уходит).

Софья Алексеевна. Мне показалось, или она мне угрожает?

Юрков. От этой особы можно ждать всего. Советую вам, Софья Алексеевна, быть с ней поосторожнее. Во всяком случае, пока завещание не оспорено, и суд не вынес решение в вашу пользу. А то ведь и в самом деле можете оказаться на улице. Или придется жить в коммуналке, которую она устроит из вашего дома на правах его новой хозяйки.

Софья Алексеевна. Иосиф Аристархович, друг мой, неужели ничего нельзя изменить?

Заманский. Что именно?

Софья Алексеевна. Возможно ли как-то иначе трактовать смысл завещания моего покойного мужа?

Заманский. При толковании завещания принимается во внимание буквальный смысл содержащихся в нем слов и выражений. Это вам скажут в любом суде. А смысл желания Андрея Олеговича Кичатова предельно прост и понятен. Он оставляет все, что нажил, своему будущему сыну и его матери. Поскольку при жизни был презираем и ненавидим членами своей собственной семьи. А они не умели или не считали нужным это скрывать.

Софья Алексеевна. Позвольте мне своими собственными глазами взглянуть на завещание. Может быть, я смогу прочитать в нем что-то иное?

Заманский. Пожалуйста. Но это напрасный труд. По просьбе Кичатова я лично подвергал каждую фразу анализу на предмет юридического преследования.

Софья Алексеевна берет завещание в руки, быстро идет с ним

к камину и бросает бумагу в огонь.

Софья Алексеевна. Вот и нет проблемы!

Вера. Мама, как это глупо!

Заманский. Вынужден согласиться с вашей дочерью, уважаемая Софья Алексеевна. Завещание пишется в двух экземплярах. И второй хранится в сейфе одного из городских банков. Кичатов предполагал нечто подобное и предпринял все необходимые меры предосторожности.

Софья Алексеевна. Наверное, вы ему и подсказали!

Заманский. Не исключено. Но это не имеет никакого отношения к делу. Ничего личного, Софья Алексеевна. Это моя работа. А я привык исполнять ее на совесть и по закону.

Софья Алексеевна. Я вас нанимаю! Плачу любые деньги!

Заманский. И для чего вы меня нанимаете, позвольте узнать?

Софья Алексеевна. Вы должны нам помочь оспорить завещание в суде. Я думаю, Иосиф Аристархович, что для вас, при вашем-то уме и опыте, это пустяковое дело.

Заманский. К сожалению, вынужден отклонить ваше чрезвычайно лестное для моего самолюбия предложение. Поскольку дал слово своему старому другу и клиенту Андрею Олеговичу Кичатову не принимать участие в травле матери его будущего ребенка ни за какие деньги. А слово свое я привык держать. И поэтому теперь разрешите мне откланяться!

Софья Алексеевна. Крысы первыми бегут с тонущего корабля!

Заманский. Вы знаете, Софья Алексеевна, почему за две тысячи лет гонений мой народ все-таки не был стерт с лица земли? Потому что евреи, необдуманно распяв Христа, устрашились и смирили свою воинственность. А буря вырывает с корнем только могучие дубы, но не гибкий тростник. Поэтому не пытайтесь склонить меня к войне с кем бы то ни было. Я все равно откажусь.

Софья Алексеевна. Ах, оставьте меня!

Заманский. С удовольствием. Пойду писать протокол оглашения завещания. Мы подпишем его позже. (Раскланивается и уходит).

Софья Алексеевна. Тысячу морских ежей ему в штаны! (После паузы). Так что же, дети мои, мы покорно опустим флаг или пойдем на абордаж?

Юрков. У меня нет другого выхода. Я за то, чтобы начать войну до победного конца против этой девки и ее будущего бастарда.

Мышкин. Водка в этом доме еще осталась? Без нее что-то плохо думается.

Вера. Тряпка! Завтра компания отца попадет в чужие руки, и чем ты будешь зарабатывать себе на водку? Любочка не назначит тебя генеральным директором, у нее на эту должность уже есть Петр.

Мышкин. Как решите, так и будет. Я привык подчиняться команде «все вдруг». А что ты скажешь, Надя?

Надежда. Я не хочу, чтобы мою маму выгнали на улицу из собственного дома. А после того, как она так страшно оскорбила Любу, это неизбежно. Если только мне не удастся упросить ее простить маму.

Софья Алексеевна. Я не нуждаюсь в ее прощении и все равно откажусь. Ты на моей стороне или на ее?

Надежда. Мама, как ты можешь во мне сомневаться!

Софья Алексеевна. Следовательно, решено. Жаль, что Заманский отказался. Без него нам будет не просто. Но я не даром прожила столько лет с Кичатовым. Сам того не желая, ваш отец многому меня научил. И я воспользуюсь его уроками против него самого.

Скрипит дверь, не плотно закрытая уходящим Заманским.

Надежда. Вы слышали? Кто-то тяжко вздохнул за дверью!

Вера. Перестань нас пугать, блаженная! Это всего лишь сквозняк.

Свет гаснет.

Действие 2

Комната, в которой в доме живет Любовь. Она обставлена скромно, но с изысканным вкусом. Кровать, пара кресел, столик с лампой под зеленым абажуром на нем создают общую картину уюта. На стене зеркало, занавешенное черной тканью. Любовь вешает рядом с ним портрет Кичатова с траурной лентой, который она принесла ранее из гостиной и положила на кровать. Затем отодвигает с зеркала ткань и поправляет прическу. Раздается стук в дверь.

Любовь. Входите! Прошу вас, Иосиф Аристархович!

Заманский. (Входит). Я уже садился в машину, когда Петр сказал мне, что вы хотите меня видеть.

Любовь. Мне нужно переговорить с вами по очень важному делу.

Заманский. Вероятно, вас интересует, когда и каким образом вы можете вступить в права наследования?

Любовь. Это я знаю.

Заманский. Тогда что же? Думаю, при сложившихся обстоятельствах других тем для разговора между нами пока быть не может. Тем более в стенах этого дома.

Любовь. (От волнения или желания, чтобы ее лучше понимали, говорит с небольшими паузами). Иосиф Аристархович… Кичатов говорил мне, что если с ним… Случится непоправимое… Я всегда могу обратиться за советом и помощью к вам… Его другу и поверенному в делах.

Заманский. (Сухо). Кичатов выдал слишком много авансов при своей жизни. Он не подумал, что кому-то придется их оплачивать после его смерти.

Любовь. (Подходит и берет собеседника за руку). Но мне не к кому идти, кроме вас, Иосиф Аристархович. Я всего лишь слабая женщина, волею обстоятельств и Кичатова вынужденная бороться против всего остального мира. И этот мир беспощаден ко мне.

Заманский. (Убирая свою руку, но уже намного мягче). Позвольте вам заметить, что этот беспощадный мир в настоящий момент представляют три такие же слабые женщины и двое никчемных мужчин. Так что если бы мне пришлось делать ставки, я бы еще подумал, на кого ставить.

Любовь. Но явное численное превосходство! Вы не можете отрицать.

Заманский. В пятом веке до нашей эры триста спартанцев в битве при Фермопилах остановили стотысячную персидскую армию.

Любовь. И погибли. Чтобы избежать их участи, мне нужен союзник. И кто, как не вы, старый друг Кичатова, будет мне лучшей опорой?

Заманский. Я сегодня нарасхват, прямо таки как уличная девка. К сожалению, в очередной раз вынужден отказаться. В любой битве я предпочитаю сохранять нейтралитет.

Любовь. Но вы не можете мне отказать!

Заманский. Почему? Назовите хотя бы одну вескую причину.

Любовь. Легко. Присаживайтесь вот в это кресло, Иосиф Аристархович. Вам будет удобнее меня слушать.

Заманский. Благодарю. (Садится на краешек кресла). Но напоминаю, я весьма ограничен во времени.

Любовь. Я не задержу вас надолго. Скажите, что вы знаете о христианских добродетелях?

Заманский. Если мне не изменяет память, главные христианские добродетели – это вера, надежда и любовь? В честь них на Руси издревле называли новорожденных девочек. И эти имена очень распространены по сей день.

Любовь. Настолько, что даже в этом доме встретились Вера, Надежда и Любовь. И это можно было бы считать простым совпадением, если бы здесь же не было еще одной женщины – по имени Софья.

Заманский. Вы хотите напомнить мне легенду о святых мученицах Вере, Надежде, Любови и матери их Софии?

Любовь. Это не легенда, эти женщины жили на самом деле во втором веке нашей эры, в Италии. Мать семейства была благочестивой вдовой. Она воспитывала своих дочерей в христианской вере. Напомню вам, Иосиф Аристархович, что это происходило во времена язычества, когда исповедовать христианство было смертельно опасно. Считалось, что христиане угрожают государственной целостности Римской империи. Их преследовали, судили и казнили. Однако эта семья не скрывала своей веры. И однажды их всех взяли под стражу и привели на допрос к римскому императору Адриану. Вере было всего двенадцать лет, Надежде – десять, а Любови – девять. Адриан оказал им великую честь и допрашивал лично, предлагая девочкам принести жертву богине Артемиде. Но юные христианки отказались. И тогда император приказал жестоко истязать их.

Заманский. Надеюсь, вы не будете живописать их мучения? Предупреждаю, я очень сентиментален, как все старые евреи, и могу расплакаться.

Любовь. Девочек бросали в раскаленную печь и в котел с кипящей смолой, привязывали к колесу и били палками, превращая их крошечные тела в сплошную кровавую рану. И, наконец, обезглавили.

Заманский. (Достает платок и промокает глаза). А что же их мать?

Любовь. Саму Софию, подвергли не менее ужасной пытке. Ее заставили смотреть на страдания своих дочерей. Она умерла от горя через три дня после казни девочек, похоронив их останки в какой-то яме за городом.

Заманский. Я не засну всю ночь. Зачем вы мне это рассказали?

Любовь. Затем, чтобы обратить ваше внимание на одно обстоятельство. Несмотря на пытки, превозмогая страх мученической смерти, ни девочки, ни их мать не отреклись от своей веры, от своего Бога. А теперь сопоставьте эту историю с тем, что происходит в этом доме. С некоторыми поправками, разумеется.

Заманский. Не нахожу ничего общего.

Любовь. Может быть, моя аналогия слишком дерзкая, но я вижу общее. В этом доме был свой бог – это Андрей Олегович Кичатов. И ему молились Вера, Надежда, Любовь и София. Он давал им пропитание и прочие блага, не говоря уже о том, что кому-то даровал саму жизнь. Однако София, Вера и даже блаженная Надежда отреклись от Кичатова, перестали воздавать ему хвалу и начали курить фимиам другим богам. Только Любовь осталась ему верна. И она готова перенести любые испытания ради своего бога – Кичатова. Если понадобится, даже пойти на казнь. И вы по-прежнему считаете, что это не достаточно веская причина для вас, чтобы прийти ей на помощь? Ведь вы, Иосиф Аристархович, лучше других видите и понимаете, что ее ждет, какая мученическая кончина ей уготованы теми, кто предал свою веру. Своего бога.

Заманский. (Незаметно для себя принял удобную позу в кресле). Вы умеете быть очень убедительной. И если бы я не был старым другом не только Кичатова, но и всей его семьи, возможно, вам бы удалось склонить меня на свою сторону. Но я не хуже вас знаю, что происходило все эти годы в этом доме. И не могу полностью согласиться с вашей версией событий.

Любовь. Но если вы все знаете… Тогда вы должны знать и то, как сам Кичатов называл свою жену.

Заманский. «Мой домашний дракон в юбке». Но что это доказывает?

Любовь. Дракон – такое прозвище на флоте получает боцман. За то, что он любыми, даже самыми жестокими, драконовскими, мерами поддерживает порядок на судне и дисциплину среди членов команды. Как вы думаете, почему Кичатов так нарек свою жену?

Заманский. Уверяю вас, это прозвище он дал Софье Алексеевне в шутку.

Любовь. А разные спальни для мужа и жены – это тоже шутка?

Заманский. Такое случается в семейной жизни.

Любовь. Кичатов – здоровый мужчина, с нормальными мужскими потребностями. Но он предпочитал спать один, и знаете почему? Потому что опасался, что «дракон в юбке» однажды ночью придушит его подушкой. И выдаст его насильственную смерть за сердечный приступ.

Заманский. Вы случайно не пишите по ночам детективных романов?

Любовь. Нет, ночи я предпочитала проводить в спальне Кичатова. Я спасала его от одиночества и страха перед своей законной женой. А там, как вы сами понимаете, было не до писательского ремесла.

Заманский. (Не сдержав улыбки). Несмотря ни на что, вы мне нравитесь. Мне импонирует ваша откровенность. И то, что вы слишком умны для обычной домработницы.

Любовь. Я закончила с отличием исторический институт. А почему работаю здесь, спросите вы? Не в школу же мне было идти! В наше время прислуге в богатых домах платят намного больше, чем учителю.

Заманский. О, времена, о нравы! (Встает). Вы меня убедили, Любовь Игоревна. Я буду вашим союзником. Но тайным. И выйду на поле боя только тогда, когда вам действительно будет угрожать смертельная опасность. Это единственное, что я могу вам обещать.

Любовь. (Снова берет его руку). Это больше, чем я надеялась. Но пообещайте мне еще только одно.

Заманский. Что еще?!

Любовь. (Опять говорит с небольшими паузами). Когда все это закончится… И я вступлю в права наследования империей Кичатова… Вы будете работать на меня… И поскольку вы мне вдвое нужнее, чем были нужны Кичатову… То я удвою жалованье, которое он вам выплачивал.

Заманский. Поберегитесь давать такие обещания. Кичатов платил мне очень много.

Любовь. Может быть, я даже утрою ваше жалованье. Вы стоите любых денег. И, я думаю, что отработаете их сполна.

Заманский. Благодарю. Возможно, я соглашусь. А теперь, чтобы не вызывать лишних вопросов, разрешите мне откланяться, Любовь Игоревна. (Целует ее руку).

Любовь. До свидания, Иосиф Аристархович!

Заманский выходит.

Любовь. До новой встречи, Иосиф Аристархович! Думаю, что она произойдет очень скоро. (Звонит по мобильному телефону). Петр! Ты за дверью, как я тебе говорила? Зайди ко мне!

Оглоблин. (Входит). Все хорошо?

Любовь. Более чем. Теперь, когда я вырвала у «дракона в юбке» зуб мудрости, он уже не настолько страшен.

Оглоблин. Может быть, ты мне все-таки объяснишь, что происходит? Я ничего не понимаю и чувствую себя круглым дураком!

Любовь. Обязательно, Петенька, но только позже. (Целует его). Сейчас нам дорога каждая минута. У дракона еще полон рот зубов. И мы должны успеть их все вырвать до того, как он начнет кусаться. Будь добр, разыщи и пригласи ко мне Веру. Но очень вежливо!

Оглоблин. А если она не пойдет?

Любовь. Тогда принеси ее. Или забыл, как женщин носят на руках? Тоже мне, современный мужчина!

Оглоблин. Как скажешь. Я весь в твоей власти. Только, чур, потом не ревновать!

Любовь. Петенька, потом будет видно. А сейчас иди и выполни то, о чем я тебе попросила.

Оглоблин выходит. Любовь подходит к портрету Кичатова и поправляет на нем траурную ленту.

Любовь. Надежда умирает последней. Поэтому Вера у нас будет первой. Помоги мне, Андрей! Ради нашего будущего сына. Я знаю, ты меня слышишь сейчас.

Входит Вера. Ее почти подталкивает в спину Петр. По знаку Любови он скрывается за дверью и закрывает ее за собой. Вера несколько раз дергает за ручку двери, пытаясь открыть, но безуспешно.

Вера. Что за глупости! Эй, Любочка, скажи своей безмозглой горилле, чтобы выпустила меня отсюда. (Оглядывает комнату). Он заманил меня сюда хитростью. Сказал, что зовет Надя. Но, как я вижу, Нади здесь нет. И мне делать нечего.

Любовь. Мне надо с тобой поговорить, Вера!

Вера. Тебе надо, мне без надобности.

Любовь. Все-таки я мать твоего будущего сводного брата. И даже только поэтому могу рассчитывать на какое-то уважение с твоей стороны.

Вера. Брата? Это надо еще доказать. Слыхала о генетической экспертизе по установлению отцовства?

Любовь. Не принимай меня за дуру или мошенницу. Я не блефую. Это сын твоего отца, и это подтвердит любой генетический анализ ДНК. Спроси еще, откуда я знаю, что меня будет сын. Слыхала об ультразвуковом исследовании? Впрочем, возможно, что и нет. Ведь ты никогда не была беременной.

Вера. Не оскорбляй меня!

Любовь. Я сочувствую тебе. Ты достойна лучшей участи, чем та, на которую обрек тебя твой отец. Что у тебя за жизнь? Пьяница-муж, от которого невозможно даже забеременеть и родить ребенка. Скучная нелюбимая и утомительная работа. Это кого угодно может превратить в человеконенавистника. И ты уже почти превратилась.

Вера. Что ты знаешь о моей жизни?!

Любовь. Да все. Не забывай, я уже много лет живу в этом доме.

Вера. Подслушивала и подглядывала?

Любовь. Сочувствовала и переживала. Твой отец, когда мы с ним… Он много говорил о тебе. Кичатов искренне раскаивался, что исковеркал твою жизнь. Утверждал, что только сейчас понял смысл выражения: «Благими намерениями вымощена дорога в ад».

Вера. Врешь!

Любовь. Ей-богу, не вру!

Вера подходит к портрету Кичатова и обращается к нему.

Вера. Старый лицемер.

Любовь. Зачем ты так о родном отце!

Вера. Ты думаешь, я вышла за Алексея из-за того, что боялась остаться старой девой? Вот еще! Просто я хотела убраться из этого дома, где сам воздух пропитан ложью. (Поворачивается к портрету спиной, и, словно обессилев, опускается в кресло). Ты не представляешь, Люба, насколько это невыносимо! Каждый день одна и та же картина: хмурое лицо отца и презрительная, словно приклеенная к губам, улыбка матери. А знать, что они ненавидят друг друга так же сильно, как когда-то любили?! И заодно нас, своих детей – то единственное, что еще связывает их.

Любовь. Но это невозможно! Пусть они разлюбили друг друга. Но ненавидеть из-за этого своих детей?!

Вера. Для моего отца и моей матери это было возможно. Или мне так казалось. Не все ли равно?

Любовь. Тогда это обыкновенная паранойя.

Вера. Пускай. Ты слышала такое: не верь, не бойся, не проси?

Любовь. Одно время глупая песенка с таким названием не сходила с экранов телевизоров. Мне всегда казалось, что именно этими словами дьявол мог бы убеждать человека отречься от Бога.

Вера. Для меня эти три отрицания стали девизом всей моей жизни. Знаешь, когда я перестала верить своему отцу и своей матери? Как только подросла и поняла, что они обманывают нас с сестрой, утверждая, что любят друг друга. И я перестала просить что-либо у судьбы, когда вышла замуж. Вот со страхом было не так просто. С детских лет животный ужас перед гневом отца пророс во мне, как сорняк, и выкорчевать его мне долго не удавалось. Но теперь, когда он умер, я уже ничего не боюсь.

Любовь. (Подходит и гладит ее по руке). Бедная ты моя!

Вера. Я? Вот еще! Советую и тебе – никому не верь, ничего не бойся и никогда ничего и ни у кого не проси. И твоя жизнь сразу изменится к лучшему. Из нее уйдет разочарование. Ты будешь все воспринимать так, как оно есть на самом деле, без прикрас и розовых очков.

Любовь. В черно-белых тонах? Почему-то мне не нравится такая монотонная жизнь.

Вера. Мне она тоже не сразу пришлась по душе. А теперь другая и не нужна.

Любовь. Так-таки и не нужна? А хотела бы ты, к примеру, сыграть в телевизионном сериале?

Вера. Что сыграть? В каком сериале?

Любовь. Сериал выберешь сама. Имя им – легион. А роль тебе подберет один мой хороший знакомый. Он работает продюсером на телевидении. И в память о нашей старой дружбе не откажет мне в такой пустяковой просьбе.

Вера. О чем ты говоришь, Люба? Я тебя не понимаю.

Любовь. О том, что когда-то давно ты мечтала стать актрисой. Но, выполняя волю отца, окончила юридический институт. Однако Надя права, у тебя несомненный талант, от природы. Пора его употребить в дело. Или сейчас, или никогда. И что тебе мешает? Отец? Даже будь он жив, то благословил бы, поверь мне. Муж? Так ему все равно, где ты и с кем проводишь свое время. Лишь бы не мешала ему пить и болтать с твоей сестрой о высоких духовных материях.

Вера. А моя работа? На что я буду жить?

Любовь. Исполнительницам главных ролей в сериалах платят столько, что любой честный юрист позавидует. А ты ведь честный юрист?

Вера. Я? (После паузы). В профессиональном смысле совесть моя чиста.

Любовь. Ну, вот видишь! Какие аргументы тебе еще нужны?

Вера. А этот твой… хороший знакомый… Он ничего от меня не потребует взамен? Ну, ты понимаешь, о чем это я. Говорят, что в мире кино актрисе, чтобы получить роль, надо сначала широко раздвинуть ноги.

Любовь. Не переживай. Если и потребует, то от меня. А я сейчас так выгляжу, что он и сам не захочет ничего. В крайнем случае, напугаю его – разденусь догола.

Вера. (Смеется). Перестань, как тебе не стыдно! Для беременной женщины ты выглядишь великолепно. На каком месяце?

Любовь подходит к зеркалу, отодвигает ткань и смотрит на свое отражение.

Любовь. На шестом. Скорее бы уж родить! Иногда так изнутри лягнет – словно конь копытом двинул. По ночам просыпаюсь. А все равно приятно. Глажу себя по животу и говорю: подожди, сынок, недолго еще тебе лежать в темноте и скучать…

Вера. Как сына назовешь, уже решила?

Любовь. Андрей Олегович просил, чтобы назвала в честь его отца, а твоего, значит, деда – Олегом. Он был счастлив, что род Кичатовых не прервется на нем. Ты не думай, он вас любил, но вы – девочки. Вышли замуж и сменили фамилии. А мой сын всегда будет – Кичатов. Олег Андреевич Кичатов. Как тебе, нравится?

Вера. Вроде бы да. Но надо еще подумать. Привыкнуть.

Любовь. Привыкай к мысли, что скоро у тебя будет брат. И он будет тебя любить. Ведь ты же его родная сестра, плоть от плоти! Семья – вот самое ценное в этой жизни. Ради нее только и стоит жить. А все остальное – это от лукавого. Деньги, квартиры, машины – грош им цена.

Вера. Славная ты женщина, Люба. Почему я раньше этого не понимала? Ну да ладно. У нас еще будет время лучше узнать друг друга. Ведь правда?

Любовь. Святая истинная правда. Ведь мы будем родственниками, почти сестрами. С некоторыми оговорками.

Вера. (Встает). А теперь я пойду и хорошенечко обдумаю твое предложение насчет сериала. (Тоже смотрит в зеркало). Актриса! Чудеса… Постой! Но ведь тогда мне придется перебираться в Москву?

Любовь. И что с того? Что или кто тебя удерживает здесь?

Вера. Да, в общем-то, ничто и никто.

Вера подходит к двери и пытается ее открыть, но безуспешно.

Вера. Скажи Петру, чтобы выпустил меня. Ты его так очаровала, что он безропотно выполняет любые твои приказы?

Любовь. Честное слово, я здесь не при чем. Это его собственная инициатива. (Подходит к двери). Петр! Отвори! Отвори, кому сказала! Странно, молчит. (Нажимает на ручку и дверь распахивается). Наверное, ушел, когда услышал, что мы перестали ссориться.

Вера. А мы и не сорились. Вот еще!

Вера уходит. Любовь достает мобильный телефон и набирает номер.

Любовь. (Говорит в трубку). Петенька, спасибо тебе!.. Как за что? За то, что не выпустил Веру… Как не ты? Сразу ушел, как я велела? А почему тогда дверь не открывалась?.. Заедает язычок английского замка?.. Может быть… Хочешь поговорить со мной? У тебя что-то важное?.. А в другое время нельзя?.. Ну, ладно, ладно, сейчас так сейчас.

Любовь подходит к портрету Кичатова и задумчиво смотрит на него.

Любовь. Спасибо, Андрей!

В комнату входит Оглоблин.

Оглоблин. Люба!

Любовь. Зубы в пасти дракона значительно поредели. Я выбила еще один.

Оглоблин. Хватит нести всякую ерунду! Ты меня действительно за дурака держишь? Дракон, зубы… Я требую сказать мне правду!

Любовь. Это ты о чем, Петенька?

Оглоблин. Я хочу знать, кто отец твоего будущего ребенка.

Любовь. Ты прекрасно знаешь кто. Что за глупый вопрос!

Оглоблин. Не увиливай, а отвечай.

Любовь. Да это прямо таки допрос с пристрастием. Что это вдруг на тебя нашло?

Оглоблин. Я тебя в последний раз спрашиваю по-хорошему – кто отец твоего ребенка?

Любовь. Разумеется, ты, Петр.

Оглоблин. Тогда почему Юрков говорит, что ты забеременела от Кичатова? Он утверждает, что ты призналась сегодня в этом перед всей семьей. Это правда?

Любовь. Это была святая ложь.

Оглоблин. (Хватает ее за плечи). Поклянись! Поклянись в этом немедленно нашим с тобой сыном!

Любовь. Да отпусти, больно ведь! (Пытается освободиться от его рук). Синяки останутся.

Оглоблин. Клянись!

Любовь. Легко. Но прежде ответь мне на один вопрос. Только хорошо подумай, прежде чем отвечать. Что бы ты выбрал, предложи тебе выбор. Чтобы наш сын носил гордую фамилию Оглоблин и рос в нищете? Или чтобы его называли Кичатов, и он с младенчества купался в роскоши?

Оглоблин. Постой, ты меня совсем запутала. При чем здесь все это?

Любовь. Петенька, ты можешь дать нашему ребенку достойную жизнь? Возможность жить в шикарном доме, учиться в престижной школе, лечить зубы у самых дорогих стоматологов, поступить в МГУ, Гарвард или Кембридж, получить лучшее в мире образование? Иначе говоря, у тебя достаточно денег, чтобы оплачивать все это, пока он не сможет начать сам зарабатывать себе на жизнь?

Оглоблин. Я? (Отпускает ее).

Любовь. Можешь не отвечать… (Осматривает себя в зеркале). Так и есть, синяк будет… Я и сама знаю, что ты гол, как сокол. Единственное, чем ты богат, так это глупостью.

Оглоблин. Люба моя!

Любовь. Кичатов даст нашему сыну все, о чем только могут мечтать любящие родители. Даже из гроба. Если наш сын будет признан сыном Кичатова, он получит по наследству все его состояние. И весь мир будет у его ног. Ты хочешь лишить нашего сына целого мира только ради удовлетворения своего жалкого самолюбия?

Оглоблин. Но это мой сын! Мой!

Любовь. И мой тоже, кстати. Но я приношу эту жертву ради его будущего. Пусть мой сын будет не Оглоблин, а Кичатов. Но зато он будет богат, а не беден.

Оглоблин. Но как же так, Люба: мой сын и вдруг – Кичатов?

Любовь. Ах, да, я и забыла, ты же мужчина. Будь ты женщиной, ты не воспринимал бы смену фамилии настолько болезненно.

Оглоблин. Вот именно. Для вас, женщин, это привычно. Меняете фамилии, как шляпки.

Любовь. Но тогда положи на другую чашу весов еще одно обстоятельство. Богат будет не только наш сын, но и мы с тобой. Быть у воды да не напиться – где это видано? Или ты хочешь всю жизнь прослужить лакеем в чужом доме? А когда уже не сможешь работать, то передать эту должность по наследству своему сыну?

Оглоблин. Я не лакей!

Любовь. Лакей, Петенька, обычный лакей. И я тоже всего лишь прислуга в господском доме. Мы во всем зависим от прихотей наших хозяев. Выбор невелик – или смириться, или уйти с гордо поднятой головой. И пополнить собой армию нищих.

Оглоблин. Я всегда могу найти работу.

Любовь. И зарабатывать гроши. Их едва будет хватать на оплату коммунальных услуг, хлеб и воду. Я это знаю, пережила. Поэтому и решилась на такой шаг. Нет, Петенька, мой сын получит фамилию Кичатов, а не Оглоблин. И ты будешь мне в этом помогать, нравится тебе это или нет.

Оглоблин. Прости меня, Люба моя! Когда я услышал от Юркова о твоем признании, то просто взбесился и потерял голову.

Любовь. И ты поверил этому негодяю, а не мне? Мне, своей пусть не законной, но жене, которую ты любишь? Или только говоришь об этом?

Оглоблин. Я же говорю – прости!

Любовь. Просить прощения за такое надо на коленях.

Оглоблин. Я с радостью! Только прости. (Опускается на колени).

Любовь. Вот тебе моя рука. Целуй ее в знак того, что никогда больше не усомнишься во мне.

Оглоблин. Люба моя! Не в жизнь! (Целует руку, все выше и выше).

Любовь. (Отнимает руку). Ну, достаточно! Хватит, я сказала! У нас еще много дел и очень мало времени. Мне нужно, чтобы ты привел сюда Павла. Я недооценила этого пса, а он может пребольно укусить. Но сейчас я исправлю свою оплошность.

Оглоблин. Пригоню, как корову в стойло.

Любовь. Только без физических увечий. Запомни, Петенька, что грубостью от людей ничего не добьешься. А подойди к ним с ласкою – и можешь вить из них веревки.

Оглоблин. Я из него и без ласки морской канат совью.

Любовь. Ох, и глупый же ты, Петенька! Наверное, за это я тебя и люблю. (Целует его). Сегодня ночью, если гости разъедутся, приходи ко мне. А теперь уходи. Ну же, быстро!

Оглоблин. Есть! (Уходит).

Любовь подходит к портрету Кичатова, прикасается к нему рукой.

Любовь. Прости меня, Андрей! Но это святая ложь. Ради нашего с тобой ребенка. Без этого дурака мне будет очень трудно достичь цели. Ведь я совсем одна, а их – легион. Но все будет хорошо, я обещаю тебе.

Дверь распахивается. Оглоблин вталкивает в комнату Юркова и насильно усаживает его в кресло.

Оглоблин. Я тебя слушал, а теперь ты посиди и послушай. Добром прошу!

Юрков. Руки убери! Больно же!

Любовь. Спасибо, Петр. Можешь идти.

Оглоблин выходит.

Юрков. Восхищаюсь тобой, Любочка! Как тебе удалось приручить это безмозглое животное?

Любовь. Кнутом и пряником.

Юрков. Мне бы твои способности, я бы уже был губернатором.

Любовь. А почему бы и нет? Могу посодействовать. Насколько я понимаю, это всего лишь вопрос денег.

Юрков. Больших денег.

Любовь. Не буду с тобой лукавить, Павел. Ты слишком умен для этого. Я знаю, ты просил Кичатова профинансировать твою избирательную компанию. Кресло начальника департамента рыбного хозяйства шатается под тобой. А если сменится губернатор, то департаментом и вовсе могут заинтересоваться правоохранительные органы. Ни для кого не секрет, что рыбопромысловые квоты в нашем крае можно приобрести за взятку, в обход закона. Чтобы уйти от карающей длани закона, тебе нужна депутатская неприкосновенность. Я ничего не напутала?

Юрков. Хм-м…

Любовь. Да не крутись, как морской угорь на крючке. Я тебе не судья. Я все верно изложила?

Юрков. Более или менее.

Любовь. Я готова прийти тебе на помощь. И вложить деньги в твою избирательную компанию. Тебя интересует краевой парламент или Государственная Дума? Вопрос не праздный. Разница в несколько миллионов.

Юрков. Откуда у тебя такие деньги?

Любовь. Ты забыл, что Кичатова завещал мне свое состояние. Деньги будут, как только я стану его законной наследницей. И это в твоих интересах.

Юрков. Законная наследница – Софья Алексеевна.

Любовь. Хорошо. Предположим, что старуха получит деньги своего покойного мужа. Неужели ты рассчитываешь, что она поделится с тобой или даже со своими дочерьми?

Юрков. А почему бы и нет?

Любовь. После стольких лет, проведенных по воле Кичатова в заточении в этом доме? (Делает выразительный жест). Ха-ха-ха! Старуха захочет наверстать упущенное. Дом – пусть золотая, но клетка. Получив деньги, птичка вырвется на свободу. Как ты думаешь, много ли останется от кичатовских миллионов, когда она налетается?

Юрков. Софья Алексеевна не обделит Надю. Она любит дочь.

Любовь. Надежде, может быть, она и кинет несколько крошек, но ты здесь при чем? Не забывай, ты всего лишь зять, причем далеко не любимый. Что ей за дело до твоих проблем? Еще и рада будет, когда тебя посадят в тюрьму. Тогда Надя переберется жить к ней. Нет ничего страшнее одинокой старости. Вдвоем им будет веселее. Во всяком случае, старухе.

Юрков. Надя упросит мать выделить ее долю из наследства. И отдаст мне.

Любовь. Надежда на такое способна, ты прав. Повезло тебе с женой. Ты ее недостоин. Но прими во внимание еще одно обстоятельство. Судебный спор о том, кто является законным наследником Кичатова, может затянуться. Настолько, что когда он разрешится – допустим, пусть даже в пользу вдовы, – тебе это будет уже безразлично. Сидя на тюремных нарах, ты едва ли порадуешься за тещу. Я уверена, у тебя будут другие заботы.

Юрков. Замолчи! (Плюет три раза через плечо и стучит по столу).

Любовь. Увидел призрак грядущего рождества? Не бойся, бедняга Скрудж, все еще можно изменить. Ты же умный. Ты подумаешь и сделаешь правильный выбор.

Юрков. А если я сделаю правильный выбор…

Любовь. Ты станешь моим союзником.

Юрков. И, став твоим союзником, я смогу…

Любовь. Рассчитывать на мою благодарность. В денежном эквиваленте, достаточном для покупки мягкого депутатского кресла.

Юрков. Даже в Совете Федерации?

Любовь. Чем тебя не устраивает краевой парламент?

Юрков. Слишком близко от департамента рыбного хозяйства. Хотелось бы навсегда покинуть этот край и перебраться в Москву.

Любовь. Думаешь, у местной прокуратуры руки коротки?

Юрков. До Совета Федерации они едва ли дотянутся.

Любовь. Хорошо. Мы поняли друг друга. По рукам?

Юрков. По рукам!

Юрков встает. Они пожимают друг другу руки.

Юрков. Но хотелось бы письменных гарантий.

Любовь. И подписать договор кровью?

Юрков. Я не грешник, продающий свою душу дьяволу. Обойдемся без крови.

Любовь. Хорошо, будут тебе гарантии в письменном виде. Завтра же поедем к нотариусу и подпишем все бумаги.

Юрков. А вы деловой человек, Любоч… Любовь Игоревна. Думаю, мне понравится работать с вами. Даже больше, чем с Кичатовым.

Любовь. Еще бы, ведь он отказал тебе в финансировании твоей избирательной компании.

Юрков. Это было недальновидно.

Любовь. Кичатов и без того передал тебе уйму денег за квоты для своей компании. Их вполне хватило бы на покупку любого депутатского кресла. Но ты все спустил в казино. Как он мог доверять игроку?

Юрков. Вся наша жизнь – игра. Только ставки разные. Одни играют на деньги, другие – на свободу, третьи – на жизнь. Не все ли равно?

Любовь. Мне недосуг затевать с тобой философские разговоры. Для этого у тебя есть жена.

Юрков. Если моя жена узнает обо мне всю правду… Ее возвышенная душа этого не переживет. Она или отравится, или уйдет от меня. А я ее люблю. И не хочу потерять.

Любовь. Помни об этом. А то она и в самом деле может все о тебе узнать.

Юрков. Угроза? Ты не посмеешь!

Любовь. Разумеется, пока мы союзники. А теперь уходи. Что-то я устала.

Юрков. До завтра, Любовь Игоревна!

Юрков уходит. Любовь запирает за ним дверь. Но едва успевает отойти, как раздается тихий стук.

Любовь. Кого еще там черт несет? Неужели Петр? Да, я ведь сама ему сказала… А, была не была, прогоню! Не могу уже сегодня никого видеть… (Возвращается к дверям). Кто там?

Надежда. Это я, Надя. Люба, впусти меня!

Любовь. Надя?! (Открывает дверь). Входи! Что случилось?

Надежда. Меня привело к тебе очень важное дело. Извини, что беспокою тебя…

Любовь. Ну что ты! Я всегда рада тебя видеть.

Надежда. Я знаю, ты очень добрая. Что бы там о тебе ни говорили… Ой! Какая я все-таки глупая.

Любовь. Ничего. Я не обиделась. Так что тебя привело ко мне?

Надежда. Я пришла просить за маму. Она очень тебя обидела своими словами. Но ты должна простить ее. Мама совсем не такая! Она тоже добрая, как и ты. Но иногда срывается. Ее часто мучают сильные головные боли. А из-за этого и нервы – как скрипичные струны. Только тронь – зазвенят. Но она всегда потом раскаивается. Ты мне веришь?

Любовь. Разумеется, Надя, я тебе верю. И я не сержусь на Софью Алексеевну. Я уже забыла все ее оскорбления. И то, что я блудливая и наглая дрянь, и то, что я болтливая тварь, и то, что я…

Надежда. Но ведь это все неправда! Ты и сама это понимаешь. А, значит, не стоит и обижаться.

Любовь. Ты права. Будем считать, что смерть мужа, твоего отца, была для Софьи Алексеевны слишком сильным потрясением. И она еще не пришла в себя. Хорошо. Я простила ее.

Надежда. И ты не выгонишь ее из дома на улицу?

Любовь. А кто я такая, чтобы гнать ее?

Надежда. Но ведь папа завещал тебе все свое имущество. Следовательно, и этот дом теперь твой. И ты вправе поселить в нем или выгнать из него любого, кого только пожелаешь. Так мне объяснила Вера. А еще она сказала, что нам лучше с тобой не ссориться. Пока не прояснится ситуация.

Любовь. А ты лично не против решения Андрея Олеговича?

Надежда. Конечно, нет. Воля покойного папы для меня священна. Он так любил меня, когда я была маленькой девочкой! Неужели я после его смерти предам его? Да мне совесть не позволит.

Любовь. Ты не будешь оспаривать завещания отца?

Надежда. Нет. Но при одном условии.

Любовь. Каком же?

Надежда. Ты позволишь маме жить в этом доме. Ты не думай, я могу ее взять к себе. Но ей будет неуютно в чужой квартире. И рядом с Павлом.

Любовь. Знаешь, я и сама хотела предложить Софье Алексеевне это.

Надежда. Правда? Люба, какая ты хорошая!

Любовь. Дом мне не нравится, он слишком мрачный. Возможно, из-за того, что в нем много лет жили несчастливые люди. И я в нем жить не буду. Но продавать его или нет – это решит мой сын, когда станет совершеннолетним. И вступит в права наследования имуществом своего отца. А до тех пор кто-то же должен присматривать за домом. Так почему не Софья Алексеевна? Мне кажется, это разумный выход. Как ты думаешь?

Надежда. Очень, очень разумный! А мама, как обрадуется мама!

Любовь. Вот в этом я не уверена. И дело даже не в том, что она теряет деньги и имущество Кичатова. Не так просто женщине смириться с мыслью, что у ее мужа, пусть даже покойного, есть… будет ребенок от другой. Для этого нужно время.

Надежда. Но ведь я же сразу смирилась. И даже счастлива, что у меня появится маленький братик. Кстати, кем тогда ты мне будешь приходиться? Тетей или мачехой? Я совсем запуталась!

Любовь. Мы с тобой почти ровесницы. Какая там мачеха! Давай будем считать, что мы сестры. Ну, пусть сводные сестры. Согласна?

Надежда. Еще как согласна! Разреши, я тебя обниму!

Любовь. Постой, у меня руки грязные. Особенно правая. Не хочу испачкать тебя.

Надежда. А ты возьми мой… то есть мамин платок и вытри!

Надежда подает платок. Любовь вытирает им ладони.

Любовь. Теперь можно!

Надежда. Люба, сестренка моя! (Обнимает ее). Ой, как мне это нравится!

Любовь. И будем мы сестры – Вера, Надежда и Любовь. Символично, ты не находишь?

Надежда. И очень поэтично. Я даже стихи об этом напишу.

Любовь. Обещаешь?

Надежда. Обещаю! А еще я, глядя на тебя, тоже захотела родить ребенка. Братика твоему сыночку.

Любовь. Вообще-то он будет считаться племянником моему сыну, а не братом.

Надежда. Пусть племянник. Мне все равно!

Любовь. Но если уж ты захотела родить, глядючи на меня, тогда следуй моему примеру до конца. И сначала выбери, от кого рожать. Чтобы после не жалеть.

Надежда. Ты это о чем? Прости, я не всегда сразу понимаю, что ты говоришь.

Любовь. Ты уверена, что твой муж будет хорошим отцом твоему сыну? Если да, тогда рожай смело. Есть сомнения – подожди, пока они развеются.

Надежда. Но ведь так можно просомневаться всю жизнь. Как Вера. И остаться без ребеночка, как она.

Любовь. Не переживай, сестренка. У тебя еще есть пара-другая лет в запасе на раздумья. Я в твои годы даже не задумывалась о ребенке. А вот видишь, все при мне. Не опоздала. Но и не поспешила.

Надежда. Возможно, ты и права, Люба. Я поразмышляю над твоими словами. Но стихотворение все равно напишу. Стих – это ведь не ребеночек, правда?

Любовь. Это уж точно. Хотя, на мой взгляд, легче родить, чем зарифмовать несколько строк. И как это только тебе удается?

Надежда. Раньше как-то само собой получалось. Но с каждым годом все труднее. Работа переводчика очень утомляет мозг. Как бы это сказать? Притупляет вдохновение! И, кроме того, когда переводишь чужие стихи, то это оказывает серьезное влияние на твое собственное творчество. Поневоле начинаешь подражать Верхарну или Байрону. Ведь это вершины поэзии. А кто я? Всего лишь жалкая неудачница. Возможно, все было бы по-другому, не закончи я по настоянию папы институт иностранных языков…

Любовь. Он желал тебе добра.

Надежда. Да, он всегда был добр ко мне. Кроме этого случая. А еще когда я просила его не выдавать Веру замуж за Алексея. И еще когда…

Любовь. Надя, прости его! Он думал, что лучше тебя разбирается в жизни. С отцами такое случается. Порой они ошибаются, желая своим дочерям счастья. Но не со зла, поверь мне.

Надежда. Я понимаю, и я не сержусь на него. Жаль, что я не сказала ему этого при жизни. Бедненький папа, он умер, думая, что я разлюбила его. Но разве я могу? Я была такой, потому что мне казалось… Мне казалось, что это он разлюбил меня. И совсем не замечает. Как будто меня и нет. А знаешь, как это обидно и горько?

Любовь. Вы оба ошибались.

Надежда. Как было бы хорошо, если так!

Любовь. Это так.

Надежда. Спасибо тебе, Люба! Я хотела бы отблагодарить тебя за твою доброту. Но не знаю как.

Любовь. А я знаю.

Надежда. Так скажи скорей!

Любовь. Поговори с Алексеем. Объясни ему, что я вам не враг, а совсем даже наоборот. Он тебя любит и послушается. И не будет слушать тех, кто говорит, что я плохая.

Надежда. Я переговорю с ним немедленно. Как только выйду от тебя… И если найду его… А вдруг он уже лег спать в их с Верой комнате, или…

Любовь. Давай договоримся так. Я сама разыщу Алексея в доме и приведу его сюда. Здесь вам никто не помешает. Ни Софья Алексеевна, ни Вера, ни твой муж. Моя комната – это крепость, в которой вам не страшен никто.

Надежда. Хорошо. А это удобно для тебя?

Любовь. А почему нет? Я пока приму душ перед сном, выпью чая на кухне. Часа вам хватит на разговор?

Надежда. Думаю, да.

Любовь. Мне как раз нужен час на душ и чай. Видишь, как все хорошо устраивается. (Выходит).

Надежда. Люба!.. Ушла. А вдруг кто-нибудь войдет? Как я объясню, почему я здесь?.. А, ладно! И почему я всего и всегда боюсь? Вот Люба – она не боится ничего. Я буду такой же, как она – бесстрашной, умной и красивой!

Входит Мышкин.

Мышкин. Ты с кем это разговариваешь, Надя?

Надежда. Ой! Ты подслушивал?

Мышкин. Ну что ты! Ты меня принимаешь за своего мужа?

Надежда. Зачем ты так? Павел хороший.

Мышкин. Разумеется. Рядом с тобой невозможно быть плохим. Как ему повезло! И как не повезло мне.

Надежда. Не надо, Леша. Мы же договаривались не говорить об этом.

Мышкин. А я не могу не говорить! Я долго молчал. Но сейчас все изменилось. Разве нет?

Надежда. А что изменилось? Ты по-прежнему женат на Вере, я замужем за Павлом. И этого не изменишь.

Мышкин. Почему? Ведь брак – это не пожизненное заточение по приговору суда. А если это и приговор, то его можно отменить. Даже убийц милуют. А разве мы с тобой кого убили или ограбили?

Надежда. Мы дали слово другим людям.

Мышкин. Слово… Помнишь шекспировское: «Слова, слова, слова»?

Надежда. При чем здесь Шекспир?

Мышкин. (Приближается и берет ее руку). При том, что я решил уйти от Веры.

Надежда. (Отнимая свою руку). Не говори так! Как ты можешь!

Мышкин. Могу. Долго не мог, потому что боялся твоего отца. (Отходит к портрету и обращается к нему). Того, что вы, господин Кичатов, превратите меня в пыль и развеете по ветру. Но теперь, после вашей смерти…

Надежда. Ты забываешь, что Вера – моя родная сестра. И твой развод ничего не изменит в наших с тобой отношениях. Я не смогу выйти замуж за бывшего мужа моей сестры.

Мышкин. Лучше скажи, что ты не сможешь уйти от Павла. Это будет правда.

Надежда. И это тоже. У Павла сейчас очень трудный период в жизни. Он слабый человек. Если я уйду от него, он сломается. Я не могу предать его. Если только все изменится, и Павел, как он любит говорить, снова окажется в седле…

Мышкин. И что тогда?

Надежда. Тогда посмотрим.

Мышкин. Ты даришь мне надежду? (Снова берет ее руку).

Надежда. (Не отнимая руки). Я сама – Надежда. Разве ты забыл?

Мышкин. Я никогда не забываю об этом. Ни на день, ни на час. Только это и дает мне силы жить.

Надежда. Леша! (Делает непроизвольное движение, словно хочет его поцеловать).

Мышкин. Что?

Надежда. (Опомнившись и отпрянув). Нет, ничего… (Меняя тон). Ты догадываешься, зачем я тебя хотела видеть?

Мышкин. Нет. Но позволь сначала сказать мне, зачем я хотел тебя видеть. А то потом я не смогу. Мне будет стыдно перед тобой, такой честной и невинной. Стыдно своих нехороших мыслей.

Надежда. Так говори же! Я уверена, что ты преувеличиваешь. У тебя не может быть нехороших мыслей. Если, конечно, забыть о твоем желании уйти от Веры. Но это минутная слабость, правда?

Мышкин. Но именно об этом я и думал, когда шел к тебе. Софья Алексеевна не должна затевать судебной тяжбы с Любочкой из-за наследства Кичатова. Ведь если она выиграет суд, то никогда не позволит мне уйти от Веры по-хорошему. Я потеряю все – работу, средства к существованию и даже тебя. Потому что зачем я буду тебе нужен такой?

Надежда. Не говори так. Это не правда!

Мышкин. Я много над этим думал. А ты нет. Поэтому поверь мне – так будет. В свое время твой отец очень доходчиво разъяснил мне все это. И я испугался. Я не хочу, чтобы этот страх вернулся в мою жизнь. Поэтому Софья Алексеевна не должна получить наследства. Тогда она не сможет помешать мне… Нам.

Надежда. Ты прав только в одном. В том, что маме не надо судиться с Любой. Именно об этом я и хотела с тобой поговорить.

Мышкин. И ты тоже так думаешь?

Надежда. Да, но по другой причине. И моя причина намного благороднее твоей.

Мышкин. Я в этом и не сомневался, Надя. Благороднее настолько, насколько ты лучше меня. И всех остальных людей, живущих в этом ужасном мире. Ведь ты ангел, спустившийся с небес!

Надежда. Леша, перестань, или я возгоржусь. А гордыня – это тяжкий грех, не свойственный ангелам. Ты поймешь это и разочаруешься во мне.

Мышкин. Никогда! Надя… (Опускается на колени у ее ног).

Надежда. (Мечтательно смотрит поверх его головы в окно и, забывшись, гладит его по волосам, словно ребенка). А помнишь, как мы когда-то поздними вечерами сидели у открытого окна в гостиной и наблюдали за звездами? Особенно красивыми звезды были поздней осенью. Такие большие, яркие!

Мышкин. А еще осенью был обильный звездопад. И каждый раз, когда падала звезда, мы загадывали желания.

Надежда. О, да! Это было чудесно! Чего только я не поназагадывала тогда! И стать прославленной поэтессой, и путешествовать по всему миру, и жить долго и счастливо…

Мышкин. А у меня всегда было только одно желание. Но даже оно не сбылось.

Надежда. И все мои тоже. Как это грустно, Леша!

Мышкин. Но ведь все еще может сбыться. Это зависит от нас.

Надежда. Мне кажется, от меня в этой жизни ничего не зависит. Я слишком слабая. И трусливая. И способна только плыть по течению.

Мышкин. Не говори так. Ты… Та сама не знаешь, какая ты!

Надежда. Я другая только в своих стихах. Но ведь в них и мир совсем другой. Вымышленный. А реальная жизнь меня пугает. Я такая же, как и ты, Леша. Всего боюсь.

Мышкин. Рядом с тобой я ничего не боюсь. Я становлюсь смелым и сильным, как дикий вепрь. И совсем не хочу спиртного. (Обнимает ее). Надя, ты нужна мне!

Надежда. Я знаю. Но я нужна и Павлу. Эта раздвоенность мучает меня. Леша, пожалуйста, пожалей хотя бы ты меня!

Мышкин. Я? Да, конечно… (Отстраняется от нее).

Надежда. Ты знаешь, я долго не писала стихов. А сегодня вдруг на меня нашло вдохновение. И стихотворение получилось само собой. Хочешь, я прочитаю его тебе сейчас?

Мышкин. Ты еще спрашиваешь! Как в старые добрые времена.

Надежда. Слушай. (Декламирует).

Буду ли я королевой,

Быть ли тебе королем -

Это не важно. Важнее

То, что сейчас мы вдвоем.

То, что не застили души

Тучи, нашедшие днем,

И жизни та песня дороже,

Что спета ночным соловьем.

Мышкин. (Закрыв глаза и обхватив голову руками). Надя. Надя. Надя.

Надежда. Леша, обними меня, пожалуйста! Только очень-очень крепко. Чтобы я не могла вырваться. И прости меня за то, что я такая.

Мышкин. Я люблю тебя за то, что ты такая. И другой мне не надо. (Обнимает ее).

Гаснет свет. Загораются прожектора, освещая гостиную в доме Кичатовых. Входит Софья Алексеевна. Она в халате и тапочках.

Софья Алексеевна. Никого. И даже кофе в постель некому подать. Вот уж верно, нет ничего бессмысленнее и беспощаднее, чем русский бунт. Поклон тебе за это земной, Кичатов! Ничего, ужо встретимся с тобой на небесах…

Входит Любовь, с влажными волосами после душа и тоже в ночном халате.

Любовь. А, Софья Алексеевна! Что-то вы рано встали сегодня.

Софья Алексеевна. Я еще глаз не сомкнула. Все чудились какие-то скрипы, шорохи, шаги. Как будто у нас завелись крысы, и они бегают по всему дому.

Любовь. Или домовой.

Софья Алексеевна. Этого еще только не хватало!

Любовь. Помню, мне бабушка говорила, что домовой – добрый дух-хранитель домашнего очага. Где он живет, там всегда все хорошо. Наконец-то он появился и в этом доме.

Софья Алексеевна. Ты на что это намекаешь?

Любовь. Ни на что, просто к слову пришлось… Хотите кофе?

Софья Алексеевна. Очень! Голова раскалывается и даже как будто знобит.

Любовь. Это после бессонной ночи. А сколько их еще впереди! (Выходит).

Софья Алексеевна. (Гневно). Какая наглость! И еще осмеливается предлагать мне кофе, как будто она уже хозяйка в этом доме. (Испуганно). Но если это и правда домовой? Я не хочу жить в одном доме с домовым!.. (Плаксиво). Все меня бросили!

Прожектора гаснут, загорается приглушенный свет. Входит Любовь с подносом в руках, на котором стоят кофейник и чашки. Она уже успела сменить халат на платье. Ставит поднос на стол, разливает кофе в чашки.

Любовь. Пожалуйста, Софья Алексеевна, угощайтесь!

Софья Алексеевна. Благодарю, мне что-то расхотелось.

Любовь. И напрасно. Вы всегда пьете кофе по утрам. В вашем возрасте не стоит менять свои привычки.

Софья Алексеевна. В каком таком моем возрасте?!

Любовь. Вообще-то я делала акцент на слове «привычки». Вы привыкли к спокойной размеренной жизни за каменной стеной, которой для вас был Кичатов. Скажите, что вы будете делать, если вам придется управлять всей его империей? Из своего обжитого уютного крохотного мирка вдруг перенестись в мир, открытый всем ветрам и бурям?

Софья Алексеевна. Что я буду делать? Странный вопрос! Ну, например…

Молчаливая пауза, во время которой Любовь демонстративно и насмешливо постукивает ложечкой о чашку.

Любовь. Вот вы впервые и задумались над этим. И тут же встали в тупик.

Софья Алексеевна. Вот уж ничуть! Не впервые в истории женщине доводится править империей. Взять, к примеру, Екатерину Вторую. Или английскую королеву Елизавету…

Любовь. Эти женщины были по рождению королевской крови. А вы, если мне не изменяет память, родились в простой, пусть и интеллигентной семьи. Вы не способны на автономное плавание, признайтесь сами себе. Что вы знаете о рыбной отрасли? Да вы в мгновение ока разорите компанию, в которую ваш муж вложил столько лет и труда.

Софья Алексеевна. У моих дочерей есть мужья. Они мне помогут!

Любовь. Как же, обязательно помогут! Алексей – пропить компанию, а Павел – проиграть ее в рулетку.

Софья Алексеевна безмолвно открывает и закрывает рот, пытаясь возразить, но не находя аргументов.

Любовь. Можно, конечно, нанять постороннего управляющего. И быть готовой к тому, что он ограбит вас, пустит по миру. И что тогда?

Софья Алексеевна. (Радостно). Я продам компанию и положу деньги в банк под проценты!

Любовь. А если банк разорится? В нашей стране это не диво. Дефолт, инфляция, мировое падение цен на нефть – мне продолжать перечислять все те ужасы, которые вас поджидают на этом пути? А современное рейдерство? Вы хотя бы знаете, что это такое?

Софья Алексеевна. А как же! Это… Как бы это сказать?.. Сейчас вспомню…

Любовь. Не мучайтесь. Эта неприятность случается, когда против законного хозяина предприятия объединяются чиновники и силовые ведомства. Словно разбойники с большой дороги, они обчистят вас до нитки. И вы не сможете оказать им сопротивление.

Софья Алексеевна. А ты сможешь?

Любовь. А я смогу. Я уже много лет выживаю в этом мире. И успешно. Потому что я в нем родилась, и другого мира просто не знала – в отличие от вас. Моисей не зря водил евреев по пустыне, господин Заманский совершенно прав. Вы привыкли, чтобы за вас решали, вами руководили. И от этого вам не избавиться вот так, сразу. А, может быть, и никогда.

Софья Алексеевна. Ты говоришь как Иосиф Аристархович!

Любовь. Может быть, я так же умна, как и он. Или даже умнее. И поэтому я хочу дать вам, Софья Алексеевна, добрый совет. Откажитесь от борьбы за наследство вашего мужа. Даже если вы, вопреки всему, победите, это будет пиррова победа. Победа, схожая с поражением.

Софья Алексеевна. (Плаксиво). Но тогда наследство Кичатова достанется тебе!

Любовь. Не мне, а родному сыну Кичатова. Исполнится заветная мечта вашего мужа, Софья Алексеевна, которую вы не смогли или не захотели воплотить. И это была ваша ошибка. Но ее уже не исправишь. Смиритесь с этим. И все у вас будет хорошо. Даю слово!

Софья Алексеевна. Почему я должна тебе верить?

Любовь. Софья Алексеевна, хотите вы того или нет, но после рождения моего ребенка мы будем с вами родственниками. Неужели вы думаете, что я брошу на произвол судьбы сестер моего сына или их мать?

Софья Алексеевна. (Недоверчиво). Ты будешь заботиться о нас? Обо мне?

Любовь. Вы можете оставаться в этом доме.

Софья Алексеевна. Да, Надя говорила мне об этом.

Любовь. Я не буду претендовать на этот дом. И даже больше – буду ежемесячно выплачивать вам определенную сумму на его содержание.

Софья Алексеевна. Вера утверждала…

Любовь. А чтобы вам было не слишком хлопотно, я оставляю здесь Петра. Мне он уже не нужен.

Софья Алексеевна. Но как я смогу содержать Петра?.. О, Господи, о чем это я!

Софья Алексеевна осекается, внезапно поняв двусмысленность своей фразы. Некоторое время женщины смотрят друг на друга, затем обе смеются. Любовь громко и весело, Софья Алексеевна стыдливо прикрывая рот рукой.

Любовь. Зарплату Петру буду платить я. И вам тоже, Софья Алексеевна, поскольку я вроде бы как наняла вас присматривать за домом. (Отвечая на ее отрицающий жест). И можете быть уверенной, я не поскуплюсь. Возможно, вы даже сможете нанять из собственных средств домработницу для услуг. (Меняя тон, продолжает говорить мягко, завораживающе). И в вашей жизни ничего не изменится, милая Софья Алексеевна. Все тот же утренний кофе по утрам, прогулки по саду в обед, пасьянс по вечерам. Изредка к вам будут приезжать дочери, и вы будете встречать их, как хозяйка дома. Вас устраивает такая жизнь?

Софья Алексеевна. (Нерешительно). Если подумать… То да.

Любовь. В таком случае, вы не откажетесь выпить со мной чашечку кофе?

Софья Алексеевна. Не откажусь. (Радостно). Ах, какое это наслаждение – свежесваренный кофе по утрам! Только ради этого стоит жить.

Любовь. Вы совершенно правы, Софья Алексеевна!

Пьют кофе.

Софья Алексеевна. Люба!

Любовь. Что, Софья Алесеевна?

Софья Алексеевна. А ты уже решила, как назовешь… Своего сына?

Любовь. Олегом. В честь деда. Олег Андреевич Кичатов.

Софья Алексеевна. Вы будете приезжать с ним в этот дом? В дом, где жил его отец? И где… буду жить я?

Любовь. Обязательно. Мы с сыном будем навещать вас. Почти каждый раз, когда здесь будет собираться вся семья его отца. Ведь это и его семья, не правда ли?

Софья Алексеевна. Несомненно. Девочки будут ему очень рады! И я… Я тоже буду рада.

Входит Заманский.

Заманский. Доброе утро, Любовь Игоревна! Доброе утро, Софья Алексеевна! А я слышу, голоса в гостиной…

Софья Алексеевна. Мы с Любой пьем кофе и сплетничаем. Так славно! Присоединяйтесь, Иосиф Аристархович.

Заманский. Увы, дела, дела прежде всего. Как я предупреждал, необходимо подписать протокол оглашения завещания. Вы ничего не имеете против?

Любовь. Я готова, Иосиф Аристархович.

Софья Алексеевна. Неужели это так спешно? Я еще даже не одета!

Заманский. Вы по-прежнему хотите оспорить завещание вашего мужа, Софья Алексеевна?

Софья Алексеевна. (Возмущенно). Я? Почему? Кто я такая, чтобы выступать против воли Кичатова? Всю жизнь я не выходила из-под его руки. Так неужели после его смерти я взбунтуюсь?

Заманский. Тогда я не вижу причин откладывать. Я уже внес в протокол данные о наследодателе и свидетелях, присутствовавших при оглашении завещания. Теперь мне нужны их подписи. Насколько мне известно, ваши дочери со своими мужьями эту ночь провели под крышей этого дома. Не могли бы они сейчас спуститься в гостиную и подписать завещание Кичатова?

Софья Алексеевна. Разумеется. Любочка… (Осекается). Хм-м… Впрочем, что это я? Я сама позову Веру и Надю.

Любовь. Софья Алексеевна, зачем так себя утруждать? Можно послать Петра. А сами тем временем переоденьтесь.

Софья Алексеевна. Вы абсолютно правы, Люба. Я так и сделаю. (Уходит).

Любовь. Иосиф Аристархович, присаживайтесь. Отведайте кофе!

Заманский. С удовольствием, Любовь Игоревна. После вашего звонка я так торопился, что не успел даже позавтракать. И, кстати, что вы имели в виду, когда сказали мне по телефону: «Дракон потерял все свои зубы»?

Любовь. Теперь я могла бы сказать: «Дракон потерял все свои зубы и преисполнился христианскими добродетелями». А что это значит? Не все ли равно! Просто детская сказка, которую я когда-нибудь расскажу своему сыну на ночь.

Заманский. Пусть будет так. Кстати, сегодня же напишите заявление о выдаче вам свидетельства о праве на наследство. А я уж приложу все усилия, чтобы вы получили его как можно скорее.

Любовь. Спасибо, Иосиф Аристархович. Со своей стороны я приложу все усилия, чтобы ваше вознаграждение было выплачено вам незамедлительно.

Заманский. Благодарю.

В гостиную один за другим входят Вера, Мышкин, Надежда, Юрков и Софья Алексеевна, которая успела переодеться в платье. Они здороваются с Любовью и Заманским и рассаживаются на стулья за стол в том же порядке, что и вчера. Последним входит Оглоблин и, по знаку Любови, остается у дверей.

Заманский. Любовь Игоревна, прошу вас!

Любовь проходит к столу и садится на стул Кичатова, напоминающий трон.

Надежда. (Жалобно). Но это папин стул!

Вера. Не все ли тебе равно?

Софья Алексеевна. Девочки, не ссорьтесь! Алексей, Павел, успокойте своих жен!

Алексей. Мне безразлично.

Павел. Тихо, Наденька!

Заманский, с почтительным полупоклоном стоя чуть позади, выкладывает перед Любовью на стол бумаги из своего портфеля.

Заманский. Любовь Игоревна, подпишите вот здесь! Хорошо. Теперь вы, госпожа Кичатова!

Софья Алексеевна встает, подходит и расписывается, затем возвращается на свое место.

Заманский. Теперь все остальные свидетели!

Вера, Мышкин, Надежда и Юрков по очереди расписываются в протоколе и отходят, как будто выполняя торжественный ритуал.

Заманский. (Складывая бумаги в портфель). Вот и все. Я поздравляю вас, Любовь Игоревна!

Любовь. Иосиф Аристархович, еще рано торжествовать. Меня бросает в дрожь при одной мысли, что мне еще предстоит пережить, чтобы получить это наследство. Вы не представляете, сколько на белом свете развелось людей, охочих до чужих состояний! Каждый норовит урвать кусок или даже заглотить все целиком.

Заманский. Вы справитесь с ними со всеми, я уверен. При вашем-то таланте убеждать!

Любовь. Я тоже так думаю. Говорите людям то, что они хотят услышать, и обещайте, обещайте, обещайте! И тогда успех вам обеспечен. (Встает). Софья Алексеевна!

Софья Алексеевна. (Торопливо встает). Слушаю!

Любовь. Сейчас я уезжаю с Иосифом Аристарховичем. Но когда я вернусь, то хочу застать в доме всех членов семьи. (После паузы, оглядев всех). Ведь теперь мы одна семья, я не ошибаюсь?

Софья Алексеевна. Несомненно!

Надежда. Сестренка моя!

Алексей. Поживем – увидим.

Вера. Пусть не де-юро, но де-факто!

Юрков. Гарантии! Гарантии!

Любовь. Я считаю, что мы должны торжественно отметить это событие. С детства обожаю семейные праздники! Не разочаруйте меня.

Любовь, сопровождаемая Заманским, уходит. Оглоблин закрывает за ними двери и остается по эту сторону, словно охраняя выход. Все переглядываются, но никто не делает попытки уйти или заговорить. Немая сцена. Свет гаснет.

Эпилог

Раннее утро. Небольшое бунгало на побережье. В нескольких шагах от него причал с привязанной небольшой рыбацкой лодкой, на берегу висят развешенные на кольях рыболовные снасти.

Спальня внутри бунгало. В кровати спит Кичатов. На нем одеты тельняшка и простые хлопчатобумажные штаны. Открывается дверь и входит Любовь. Она в дорожной одежде, очень дорогой и респектабельной на вид, и с большим кожаным саквояжем в руках. Садится на краешек кровати и долго смотрит на Кичатова. Словно почувствовав ее взгляд, Кичатов просыпается. Он удивлен и обрадован одновременно.

Кичатов. Любушка, это ты? Или это снова сон?

Любовь. Надеюсь, прекрасный?

Кичатов. Самый чудесный сон в мире!

Любовь. Это сделает его еще чудеснее.

Любовь раскрывает саквояж, доверху набитый деньгами.

Кичатов. Все получилось?

Любовь. Как мы и задумали.

Кичатов. Без сучка и задоринки?

Любовь. Можно сказать и так. (После некоторого молчания). Это только малая часть бывшей империи Кичатова. Остальное – в швейцарском банке. В евро и ценных бумагах. На твое имя. Твое нынешнее имя. Кстати, как оно звучит? Все время забываю.

Кичатов. (Берет ее руку и целует ее). Ты простишь меня когда-нибудь за эти ужасные годы? Меня оправдывает только то, что без тебя и безо всей этой лжи мне не удалось бы выпутаться из паутины, которую они сплели для меня. Но это слабое утешение.

Любовь вместо ответа целует его в губы. Кичатов небрежно смахивает саквояж на пол и обнимает ее. Деньги разлетаются по комнате, но мужчина и женщина не обращают на это внимания.

Кичатов. Ты так и не ответила на мой вопрос.

Любовь. Какой вопрос? Повтори, пожалуйста, я забыла.

Кичатов. Простишь ли ты меня за то, что тебе пришлось пережить?

Любовь. Я уже простила тебя.

Кичатов. Так легко прощают, только когда не любят.

Любовь. Это было не просто. Но об этом меня попросил человек, которому я ни в чем не могу отказать.

Кичатов. (Ревниво). И кто же он? Я его знаю?

Любовь. Не уверена. Но у тебя еще будет время его узнать.

Кичатов. Где и когда?

Любовь. Здесь и сейчас.

Любовь встает с кровати и идет к окну. Выглядывает из него, затем жестом подзывает к себе Кичатова. Тот подходит.

Любовь. Видишь мальчика, играющего на берегу в рыбацкой лодке?

Кичатов. В морской фуражке набекрень? Забавный мальчонка.

Любовь. Вылитый Кичатов, ты не находишь? Прошу любить и жаловать – Олег Андреевич Кичатов.

Кичатов радостно вскрикивает и выбегает из комнаты. Женщина смеется и одновременно плачет от счастья. Она открывает окно и машет рукой, приветствуя сына и мужа. Доносятся звуки, среди которых можно различить радостный голос ребенка, крики чаек, шум моря.

Свет медленно гаснет.

Content

Вадим Кучеренко
Дракон с христианскими добродетелями

Трагикомедия с прологом и эпилогом

Пролог

Действие 1

Действие 2

Эпилог