Вадим Кучеренко

Химера

Предисловие

Любой аэропорт напоминает библейский ковчег до и после Всемирного потопа, когда в него входили и выходили отобранные праведником Ноем земные твари. Несомненно, и в том, и в другом случае они спешили, подгоняемые страхом или надеждой. Столпотворение, неразбериха, шум, гам…

Но если аэропорт – это Ноев ковчег, то пассажиров можно сравнить со стаей саранчи, движение которой зависит только от направления и скорости ветра. Они представляют все расы и национальности, населяющие современный мир. И далеко не все из них люди.

Многие духи природы, населяющие Землю миллиарды лет, в ХХI веке предпочитают путешествовать самолетами, пренебрегая левитацией, телепортацией и прочими свойственными им от рождения магическими способностями. Времена пеших пилигримов давно миновали и забыты даже самими духами.

В один из сентябрьских дней в аэропорту Шереметьево-2 можно было увидеть мужчину лет сорока пяти-пятидесяти на вид, среднего роста, красивого и поджарого, как породистая скаковая лошадь, который настороженными, и в то же время как будто невидящими глазами всматривался в окружающую его толпу. Он крепко держал за руку худенького, светловолосого мальчишку с ясными голубыми глазенками и смышленым личиком, на котором эмоции стремительно сменяли друг друга. И только выражение глаз мальчика оставалось неизменным. Словно они знали нечто такое, что было недоступно пониманию окружающих его в аэропорту людей, а, быть может, и всех обитателей Земли.

Это были Федор Иванович Борисов, по паспорту – коренной житель Москвы и, по меньшей мере, на пару сотен лет моложе своего настоящего возраста. Мальчику уже исполнилось восемь лет. В свидетельстве о рождении было записано, что его зовут Альфред Иванович Борисов, и указан его истинный возраст.

Но это по документам, без которых не могут обходиться люди, отгородившись друг от друга государственными границами, бюрократическими рогатками и общественными условностями. В действительности же это были эльфы, находящиеся в кровном родстве, представители одного из самых многочисленных народов духов природы. Старшего звали Фергюс, младшего – Человэльф, и они уже много лет жили под дамокловым мечом мести Совета ХIII, который обрек ребенка на смерть, потому что его матерью была эльфийка, а отцом – человек. Высшему правительственному органу мира духов чистота расы казалась важнее, чем жизнь одного бастарда.

Фергюс рассуждал иначе. Внук, обретенный неожиданно и тогда, когда он уже разочаровался не только в людях, но и в духах, и разуверился почти во всем, был для него дороже собственной жизни. Поэтому им приходилось много путешествовать, часто меняя города, страны и даже континенты, не говоря уже об именах и биографиях. Такая жизнь утомляла и физически, и духовно, но другого выхода у них не было. Так думал Фергюс, а Альфред, или Человэльф, как назвали его мать и отец, был еще слишком мал, чтобы протестовать против своей кочевой жизни. Тем более, что эта жизнь приносила мальчику удовольствие. Он любил узнавать новое. И путешествия охотно предоставляли ему такую возможность.

Но не всегда их вынужденные скитания были вызваны реальной угрозой. Совет ХIII считал и самого Фергюса, и его внука-бастарда мертвыми. По официальной версии, Фергюс погиб в автодорожной катастрофе, а младенец был убит в родильном доме. Поэтому все эти годы опасность существовала больше в голове старого эльфа.

Однако Фергюсу приходилось прятать внука не только от духов.

Альф, наполовину человек, наполовину дух, намного превосходил по развитию своих сверстников, среди которых ему приходилось жить. Он учился только в третьем классе. Но в самом начале нового учебного года, выполняя заурядное домашнее задание, он предложил решение уравнения Навье-Стокса, одной из семи загадок тысячелетия. Его учительница, поразившись, заявила, что Альфред – ребенок-индиго и требует пристального к себе внимания. Она решила показать мальчика ученым, изучающим человеческий мозг.

После этого Фергюс счел самым разумным покинуть Москву, как до этого они расстались с Дели и многими другими городами.

На этот раз они улетали в Австралию, в Сидней.

Часть 1. Беглецы

Глава 1

Альф был рад неожиданному путешествию. Учебный год только начался, и он еще не отвык от летней вольницы. Ежедневное вынужденное заточение на несколько часов в душном тесном классе с целью изучения школьных дисциплин, которые не представляли для него интереса из-за своей примитивности, не могло не вызывать у него скуку. По той же самой причине у него не было друзей в его третьем «Б» классе. Он превосходил своих сверстников как интеллектуально, так и физически. Это превосходство давалось Альфу слишком легко, чтобы тешить его самолюбие. Однако оно не прибавляло ему друзей среди мальчишек, а девочек он сторонился сам. Лишенный с рождения материнской ласки, он был, как дикий лесной зверек, насторожен и недоверчив к этим, на его взгляд, слишком эмоциональным, болтливым и наивным существам.

Австралия привлекала Альфа тем, что он надеялся посетить в Сиднее оперный театр, считавшийся одним из семи современных чудес света. Однажды мальчик увидел его в американском блокбастере, на фоне падающего корабля пришельцев, и эта картина потрясла его воображение.

– Ты представляешь, дед, – говорил он, возбужденно блестя ярко-голубыми глазами, – здание театра со всех сторон окружено водой, и оно похоже на парусник! А на официальной церемонии его открытия присутствовала сама английская королева. Давали оперу «Война и мир» Сергея Прокофьева. Русского композитора!

В ожидании, когда объявят посадку на их рейс, они стояли у здания аэропорта и наблюдали за тем, как взлетают и садятся самолеты. Фергюс, который некогда жил в Англии и был лично знаком с Елизаветой II, не разделял восторга внука, но искренне забавлялся им.

– Это здание строили четырнадцать лет, и оно обошлось Австралии в невероятную для тех лет сумму – сто два миллиона долларов, которая намного превысила первоначальную смету, – голосом, не выражающим его собственного отношения к сообщаемым фактам, заметил Фергюс. – А планировалось, что строительство театра займет четыре года и будет стоить всего семь миллионов австралийских долларов. Однако это не помешало архитектору, датчанину Йорну Утзону, спустя тридцать лет после церемонии открытия, получить за свой проект престижнейшую в мире архитектуры премию. Обосновали это тем, что проект был выполнен в стиле экспрессионизма с радикальным и новаторским дизайном.

Альф посмотрел на деда с подозрением, как всегда, когда он слышал этот нарочито равнодушный тон.

– Сдается мне, что ты не считаешь сиднейский театр оперы достойным моего внимания, – произнес он с упреком. – Не говоря уже о себе.

– Может быть, ты и прав относительно меня, – заявил Фергюс. – На мой взгляд, в Австралии есть только одно настоящее чудо. И это Вулеми.

Альф взглядом требовал пояснения, и Фергюс охотно продолжил.

– Вулеми – доисторическое растение. Вообще-то это обыкновенная сосна, но она произрастает на нашей планете уже сто пятьдесят миллионов лет. Не каждый может похвастаться таким долголетием, ты не находишь?

– Ничего не слышал о ней, – почти виновато сказал Альф.

– И не удивительно, – утешил его дед. – До недавнего времени ее существование было государственной тайной в Австралии. Но в один прекрасный день, поняв, что доисторическая сосна может просто исчезнуть с лица земли, австралийское правительство начало распродавать сосновые саженцы Вулеми всем желающим.

И как бы между прочим Фергюс добавил:

– Я купил пару сотен. Они уже подросли. Как-нибудь покажу тебе этот реликтовый лес. Правда, это не в Австралии, а на другом континенте. Но саженцы на удивление хорошо прижились…

– А на каком континенте растет этот ваш реликтовый лес?

Фергюса прервал женский голос, который прозвучал за его спиной и заставил эльфа вздрогнуть от неожиданности. Потому что это был голос Арлайн, единственной женщины, которую он когда-либо любил, бабушки Альфа. Он даже немного побледнел.

Разумеется, это была не Арлайн. Обернувшись, Фергюс увидел женщину лет тридцати на вид, с русыми волосами, ниспадавшими на плечи. Женщину можно было бы назвать красивой, если бы не печальное выражение ее лица. Почти трагическая маска сама по себе была тоже прекрасной, но она проявляла все мимические морщинки вокруг глаз и губ. По всему было видно, что раньше эта женщина любила часто и подолгу улыбаться.

Но кроме голоса у этой женщины были еще и глаза Арлайн. Точно такими, словно бы уже отстраненными от жизни, глазами она смотрела на Фергюса при последней их встрече.

Все это Фергюс увидел и оценил в одно мгновение. И в его взгляде отразилась боль от воспоминаний о прошлом.

Но незнакомка неверно истолковала выражение его глаз и смутилась.

– Я понимаю, что поступаю бестактно, вмешиваясь в ваш разговор, – почти виновато произнесла она.

Фергюс кивнул, соглашаясь. Он и сам понимал, что это было жестоко, но его всегда настораживали случайные знакомства.

– Прошу меня простить, – женщина была готова расплакаться. – Но мне почему-то вдруг так захотелось взглянуть на этот лес, что я не смогла удержаться.

– Но ведь вы направляетесь в Австралию, – сказал он.

– А мне все равно, куда лететь, – возразила она. – В Сидней я взяла билет только потому, что этот город очень далеко от Москвы. Но ведь реликтовый лес – это еще дальше, правда? Пусть не в пространстве, но во времени.

Женщина произносила слова, обращаясь к Фергюсу, но он видел, что разговаривала она не с ним, а сама с собой, и лишь по одной причине – чтобы бы не молчать. Ее речь была похожа на поток сознания, который, подобно водопаду, срывался со скалы, просто потому, что ему некуда больше течь.

И это тревожило Фергюса. Ему не стоило труда прочитать ее мысли. В них не было ничего, кроме желания умереть. И только образ маленького ребенка, часто возникающий в сознании женщины, иногда изменял черный цвет ее мыслей на бледно-золотистый.

Фергюс снова подумал об Арлайн и испытал подобие deja vu. Он как будто вернулся на восемь лет назад, в больничную палату психиатрической клиники под Парижем. Он опять видел перед собой обреченную женщину. А если закрыть глаза и только слушать ее… Слышать голос Арлайн… Он почувствовал невольную дрожь. Фергюс до сих пор не мог простить себя за то, что не понял в тот день ничего, потрясенный ее признанием. Арлайн взяла с него слово спасти их дочь, а чтобы он выполнил свое обещание, умерла. Он не знает, как ей это удалось, да это и не важно. Однако он был уверен, что Арлайн ушла из жизни по собственной воле. Потому что для эльфов обещание, которое они дают умирающему, священно. Но пойми он это тогда – и, может быть, ему удалось бы убедить Арлайн, что для этого ей не надо умирать. И она была бы жива, когда он вернулся за ней…

«Но надолго ли? – вдруг подумал Фергюс. – Ведь я так и не смог спасти Катриону, несмотря на данное Арлайн обещание. Только Альфа!».

Гримаса боли исказила его красивое лицо. Незнакомка опять неверно поняла ее и, несмотря на владевшее ею состояние отрешенности, смешалась.

– Простите меня, – сказала она. – Я понимаю, что только вежливость не позволяет вам…

Она не договорила, обреченно махнула рукой, повернулась и пошла прочь. Она шла в толпе пассажиров, опустив голову, ничего и никого не видя перед собой, ее толкали, но она даже не замечала этого.

– Дед, что с тобой? – Альф потянул его за рукав. – Да очнись же!

Но Фергюс не отвечал. Он крепко сжал руку внука и пошел вслед за незнакомкой. Его вело предчувствие, что сейчас должно случиться что-то плохое. И он собирался помешать этому. Он не сумел уберечь Арлайн. Но эту женщину спасет. Это решение, которое он принял почти неосознанно, продиктовал не его разум. А нечто, что было сильнее разума, властью которого над своими чувствами он всегда так гордился.

– Дед, ты куда? – спросил Альф.

Но голос внука прозвучал приглушенно, как будто издалека, и Фергюс его не расслышал. Он вслушивался только в мысли женщины, которая шла перед ними шагах в десяти. И это были такие мысли, которые он не хотел бы никогда слышать, тяжелые, гнетущие, мрачные.

Но Фергюса ждало еще одно испытание.

Неожиданно, метрах в пятидесяти, он увидел Алву. И если белокурая незнакомка удалялась, то эльфийка шла навстречу ему. Все такая же белокожая, рыжеволосая и длинноногая, какой он ее помнил. И с еще более роскошными, чем прежде, бедрами, которыми она сильно виляла, привлекая к себе восхищенные взоры мужчин. Позади Алвы шел носильщик, который с трудом двигал тележку, с верхом груженную чемоданами, несомненно, принадлежавшими ей. Алва часто оглядывалась на него, словно опасаясь, что он может скрыться с ее вещами, и жестами и короткими словами подгоняла его. Только поэтому она не замечала Фергюса.

Незнакомка и Алва неумолимо сближались. И если бы Фергюс продолжал идти за женщиной, то обязательно столкнулся бы с эльфийкой. А это могло принести ему большие неприятности в будущем. Алва непременно рассказала бы об этой встрече в московском аэропорту своему мужу, премьер-министру Эльфландии и члену Совета ХIII Лахлану. А тот сообщит главе Совета эльбсту Роналду. Последствия были непредсказуемы. Вернее, предсказуемо плохими для него, Фергюса, и его внука Альфа.

Поэтому Фергюс остановился. Замер в растерянности, словно споткнулся, размышляя, как ему поступить в такой ситуации. И, отвлекшись на мгновение от незнакомки, он упустил тот момент, когда она неожиданно шагнула с тротуара на проезжую часть, под колеса огромного автобуса с темными провалами тонированных стекол. Автобус приближался слишком быстро, чтобы успеть затормозить.

Все, что произошло затем, было настолько стремительно, что человеческий глаз не успел бы это зафиксировать и послать сообщение в мозг, где оно превратилось бы в яркую осмысленную картинку. Фергюс преодолел разделявшее его от незнакомки расстояние за одно мгновение, подхватил ее на руки и, в затяжном прыжке увернувшись от удара, мягко опустился на землю. Он услышал за своей спиной, как пронзительно и противно завизжал тормозами автобус.

Окружающие увидели только первый и последний кадры этого фильма. Женщину, падающую под колеса автобуса – и ее же, но уже в объятиях какого-то мужчины. Но никто даже не задумался о том, что было между этими событиями. Люди охочи до зрелищ. И они с восторгом восприняли то немногое, что увидели. Почти сразу же за общим испуганным воплем раздались восхищенные выкрики и рукоплескания. Фергюса чествовали как героя.

А он чувствовал себя очень скверно. Но уже ничего не мог изменить. То, что произошло, не зависело от него. Ни тогда, когда он это совершал, ни когда уже все совершилось. Единственное, что он мог – поскорее убраться отсюда подальше, надеясь, что Алва ничего не заметила.

Но когда Фергюс, уже перед тем, как войти в здание аэропорта, оглянулся, он наткнулся, словно в темноте на нож, на удивленный взгляд Алвы. Забыв о своих вещах, она не сводила глаз с Фергюса. Но что ему не понравилось намного больше – с Альфа. Мальчик, боясь отстать, вцепился в рукав деда и почти бежал, что-то возбужденно говоря.

И странно было бы думать и надеяться, что эта картина не привлечет к себе внимания – красивый мужчина с потерявшей сознание женщиной на руках и мальчик рядом с ними, так поразительно похожий на мужчину, что не оставалось ни малейшего сомнения, что они близкие родственники. В этот момент на них смотрели сотни людей, заполнявших площадь перед зданием аэропорта. И одна эльфийка. Но, в отличие от людей, ее взгляд выражал не восхищение, а ненависть. И направлен он был не на мужчину, а на мальчика.

Когда Фергюс скрылся в толпе, Алва зло фыркнула и, обернувшись к носильщику, резко спросила:

– Когда ближайший рейс на Берлин?

Алва только что прилетела из Парижа в Москву, где собиралась провести несколько дней, обходя местные злачные места, о которых наслушалась самых поразительных слухов, что решила проверить, насколько они соответствуют действительности. Возможности столиц всех других европейских стран она уже исчерпала. Но в эту минуту, едва ступив на русскую землю, Алва уже не сомневалась, что не обманулась в своих ожиданиях. Самое интересное, что могло быть для нее в Москве, эльфийка уже увидела. И она спешила поделиться этим открытием с кобольдом Джерриком, своим любовником. Мысль о том, что новость будет интересна и Лахлану, ее мужу, как-то не пришла Алве в голову.

Алва всегда отличалась здравомыслием.

Глава 2

Фергюс сам понимал, что выглядит крайне нелепо с женщиной на руках. А, главное, обращает на себя всеобщее внимание. Поэтому он с облегчением вздохнул, увидев, что незнакомка открыла глаза.

– Вам лучше? – спросил он, и только потом сообразил, насколько глуп его вопрос в подобных обстоятельствах.

Удивительно, но женщина поняла его невысказанные мысли и сомнения.

– Если ты сделаешь что-то хорошее, никогда не жалей об этом, – тихо произнесла она. – Жалей только о том, что плохо.

– Что вы сказали? – переспросил Фергюс, не расслышав ее.

– Это не я, это китайская мудрость, – ответила она. – Вы не могли бы опустить меня на землю?

Только сейчас Фергюс осознал, что до сих пор держит ее на руках. Он смутился и опустил руки. Женщина встала рядом с ним, оправила платье и прическу. Виновато и отстраненно улыбнулась.

– Вы только не подумайте, что я нарочно бросилась под автобус,– сказала она. – Просто у меня закружилась голова от слабости. Я почти не спала трое последних суток. Ничего не ела. С той самой минуты, когда узнала, что я…

Она замолчала. Ее глаза наполнились слезами. Фергюс испугался, что сейчас у нее начнется истерика. Видимо, этот страх отразился у него на лице, потому что женщина поспешила успокоить его:

– Не бойтесь, я не истеричка. Но я очень хочу кофе с коньяком. Он меня успокоит и придаст сил.

Сумасшедшие всегда логичны, подумал Фергюс. Он почти не сомневался в диагнозе, который поставил бы его случайной знакомой любой мало-мальски сведущий психиатр. Удивляло его только собственное отношение к этой женщине. Он все еще находился рядом с ней и, что было самое странное, не собирался оставлять ее на произвол судьбы. Фергюс был уверен, что попытка самоубийства не была случайностью, что бы она ни говорила. И женщина обязательно повторит ее, оставшись одна.

– Здесь есть кафе, на верхнем этаже, – продолжила женщина. – Вы не составите мне компанию? Разумеется, счет оплачу я. А вашему мальчику я куплю шоколадку. Самую большую из тех, какие там есть.

Фергюс вопросительно взглянул на внука. Тот одобрительно закивал. Идея насчет шоколада мальчику пришлась по душе. Но Фергюс был почему-то уверен, что намного больше ему понравилась незнакомка. Это было бы поразительно, если бы сам Фергюс не испытывал подобного же чувства.

– Ну, что, Альф? – спросил он. – Хочешь шоколадку?

И внук ответил ему как истинный философ:

– А почему бы и нет?

Незнакомка обрадовалась. Глаза ее потеплели.

– Вы очень хорошие, – заявила она. – Оба. Можно, я вас поцелую?

Почти одновременно Фергюс и Альф покраснели от смущения. Но внук выручил деда.

– Только после того, как я узнаю ваше имя, – заявил он. – Видите ли, с незнакомыми женщинами я не целуюсь. Такой у меня принцип.

Их собеседница невольно улыбнулась.

– Ох, простите, – воскликнула она. – А ведь и правда! Мы даже не знакомы. Меня зовут Евгения. Можете называть меня Женя.

– Фер…, – начал было эльф. Но вовремя спохватился. – То есть Федор Иванович! А это мой внук, Альфред.

– Можно просто Альф, – уточнил мальчик. – Так меня зовет дед. А теперь будете еще и вы. Если хотите.

– Очень хочу, – с благодарностью взглянула на него женщина. – Мой сын, наверное, твой ровесник. Вы чем-то похожи с ним. Наверное, потому что оба светловолосые.

Она повернулась к Фергюсу и призналась:

– Знаете, поэтому я к вам и подошла. Из-за вашего внука. Мне так недостает моего сына!

Услышав это признание, Фергюс не испытал ни разочарования, ни обиды. Скорее, наоборот. Любой, кто проявлял симпатию к его внуку, становился ему другом. А большего от женщины, кем бы они ни была, он и не ждал, и не требовал. Уже много лет. С того самого дня, когда умерла Арлайн.

Они устроились за столиком в кафе. Заказали кофе с коньяком, свежевыжатый апельсиновый сок и шоколадку. Но удовольствие получил только Альф, который, как любой мальчишка его лет, обожал сладкое. Фергюс так и не притронулся к своему соку. Евгения пила кофе с заметным отвращением. Казалось, что женщина добровольно наложила на себя епитимью за какой-то тяжкий грех, и теперь во что бы то ни стало пытается ее исполнить, находя удовольствие в мучениях, которые это ей доставляет.

– И все-таки, почему Австралия? – спросил Фергюс. – Если вам безразлично, куда и зачем лететь.

Он пытался понять, что мучает их новую знакомую. И окольными путями хотел подвести ее к признанию. Конечно, он мог бы прочесть ее мысли, и таким образом все узнать. Но почему-то этот наиболее простой путь казался ему сейчас предосудительным.

– Коренные жители Западной Австралии гордятся тем, что на их территории есть места, куда еще не ступала нога человека, – ответила Евгения. – Разве этого мало?

– Иными словами, вы хотите скрыться от людей, – констатировал Фергюс. – Я вас понимаю. Я их и сам недолюбливаю.

И это была чистейшая правда.

– Вообще-то в своей жизни я недолюбливала, как вы выразились, только одного человека, – пояснила Евгения. – И это мой муж… Вернее, бывший муж. Видите ли, я приучаю себя говорить о самой себе в прошлом времени. Так намного ближе к истине.

– Такое бывает.

– А знаете, за что я его недолюбливала? Он отнял у меня моего сына.

– И такое случается. И не так уж редко.

– Да, случается, – согласилась она. – Но когда это случается с тобой… О других как-то забываешь. Как и о том, что твоя личная драма – не уникальный случай в масштабе всего человечества. И уж тем более это не утешает.

– Едва ли Австралия поможет вам, Женя, забыть о вашем горе, – сказал Фергюс. – Но попытаться можно. Я вам рекомендую the Bay of Fires Lodge. Охотничий домик примерно в ста милях от городка Лонсестона, на северо-восточном побережье Тасмании. Добраться до него можно только пешком. Двенадцать миль, путь занимает два дня, по белым песчаным пляжам, холмам и приливным речушкам. Хорошее путешествие.

– Пока что я не услышала ничего, что могло бы меня заинтересовать, – равнодушно пожала плечами Евгения. – В чем фишка, как говорит мой сын? Уверена, что и ваш внук тоже.

Альф охотно закивал головой. Он был на удивление молчалив, только слушал, ел шоколад и с восхищением смотрел на Евгению. Фергюс видел это и начинал уже беспокоиться. В его планы не входило продолжать знакомство с Евгенией после того, как они окажутся в Австралии. Он понимал, что красивая женщина будет привлекать к себе слишком пристальное внимание окружающих. А, значит, не смогут остаться в тени все те, кто будет находиться в ее компании. Фергюс не мог себе этого позволить, какие бы чувства он или его внук не испытывали к своей новой знакомой.

– Фишка в том, что по местным законам лишь двенадцать человек, из которых двое – проводники, могут находиться в этой части побережья одновременно. А в современном мире это почти одиночество, к которому вы так стремитесь.

– Чтобы исполнилось твое самое заветное желание, – печально улыбнулась Евгения. И пояснила в ответ на недоуменный взгляд Альфа: – Это древнекитайское проклятие.

– Гигантские холмы, сложенные на побережье из раковин моллюсков, напоминают о тех временах, когда Тасманию только открыли голландские моряки, – сказал Фергюс. – Увидев множество костров, на которых местные жители готовили собранных ими мидий и устриц, они даже назвали эту бухту заливом Огней. А спустя некоторое время незваные гости истребили аборигенов.

– Знакомая история, – заметила Евгения. – Сначала восхищаются, потом истребляют. Как будто обо мне.

Коньяк, щедро подлитый в кофе, уже начинал сказываться. Щеки ее покраснели, глаза слегка увлажнились.

– Может быть, вы все-таки расскажете, что с вами случилось? – не выдержал Фергюс. – Мне кажется, это пойдет вам на пользу. Да и нас избавит от догадок на ваш счет.

– Китайская пословица гласит: «Женщина как птица, она прилетела к тебе, села на руку, спела песню и улетела. Будь ей благодарен за эту песню», – тихо произнесла она. – Вы уверены, что хотите узнать больше?

– Да, – заявил Фергюс. – Я очень хочу узнать, почему страдает такая красивая женщина. Это противоестественно.

– Потому что она, то есть я, не женщина.

– А кто же?

– Химера, – ответила Евгения. И губы ее болезненно искривились.

– В греческой мифологии химера – это чудовище с головой и шеей льва, туловищем козы и хвостом змеи, – проявил свои познания Альф. – Вы на нее совсем не похожи.

– Внешне – да, – согласилась Евгения. – Но, как говорил Лис Маленькому принцу, самое главное – то, чего не увидишь глазами. Ты читал эту прекрасную сказку, Альф?

– Да, ее написал Антуан де Сент-Экзюпери, по национальности француз, писатель, поэт и профессиональный лётчик, – не затруднившись, ответил мальчик. – Это одна из моих любимых книг. Но при чем здесь химера? В «Маленьком принце» нет такого существа.

– Нет, потому что это очень добрая сказка. А жизнь зла. И в ней встречаются женщины-химеры. Я не знаю ничего ужаснее подобных созданий.

– Я уточню вопрос своего внука, – нахмурившись, произнес Фергюс. – При чем здесь вы?

Евгения болезненно усмехнулась.

– Скажите, а как по-другому можно назвать женщину, которая еще в утробе матери поглотила свою сестру-близнеца, чтобы выжить самой? По-научному это называется «на ранней фазе эмбрионального развития слилась с выжившим зародышем». Видите ли, так вышло, что я оказалась сильнее моей бедной сестренки. И стала существом, в чьем организме уживаются, не мешая друг другу, ткани с разными наборами генов.

– Но разве это ваша вина? – мягко спросил Фергюс. – Это воля природы, породившей нас всех. Вам не стоит так жестоко карать себя. Тем более столько лет прошло!

– А я и не карала, – усмехнулась Евгения. – Жила себе припеваючи и радовалась жизни, даже не зная о той смертоубийственной драме, которая разыгралась когда-то в чреве моей матери. До недавнего времени. Пока не вышла замуж и не родила сына.

– А что произошло, когда вы родили сына? – поинтересовался Фергюс. Он бросил взгляд на часы. – Впрочем, если не хотите, можете не рассказывать. Через несколько минут объявят посадку на наш рейс.

– А я, может быть, никуда не полечу, – заявила Евгения. – И мы уже никогда не встретимся. Поэтому я хочу вам все рассказать. Вы понимаете?

– Да, – кивнул Фергюс. – Тогда поторопитесь.

– А это не займет много времени, – пообещала женщина. И отхлебнула из чашки с кофе. – Бр-р, какая мерзость! Впрочем, это можно сказать не только об этом кофе, но и моей теперешней жизни.

– Начинайте, – Фергюс еще раз выразительно посмотрел на циферблат своего Breguet. Эти часы, некогда изготовленные часовым мастером Абрахамом-Луи Бреге, были бесценны. Еще и потому, что никогда не отставали и не спешили, а показывали самое точное в мире время. – Если хотите успеть закончить.

– Учителя только открывают дверь, но входишь ты сам, – улыбнулась Евгения. – Это тоже китайская пословица. Вы, наверное, уже заметили, что я много их знаю и часто употребляю, к месту и не к месту. Это не случайно. Ведь я родилась и почти всю свою жизнь прожила во Владивостоке, на окраине России, по соседству с великим Китаем. История этого государства насчитывает более пяти с половиной тысяч лет. То, что китайские философы не знают о жизни и людях, и знать не стоит, поверьте.

Фергюс хмыкнул, но не стал возражать.

– Я с детства бредила этой страной. Поэтому, окончив школу, поступила в университет. Пять лет изучала китайскую филологию. Это меня и сгубило – интерес к этой стране. Однажды, во время туристической поездки, я встретилась в Китае со своим будущим мужем. Он был тоже турист, но только из Америки. Довольно хороший врач. И даже доктор медицины, за несколько лет до этого написал диссертацию на тему генетических аномалий, которая получила известность в ученых кругах. Но главным мне тогда казалось не это, а то, что он с первого взгляда влюбился в меня, а я полюбила его. Тогда я посчитала это фантастической удачей. Многие русские девчонки мечтают выйти замуж за иностранца и уехать из России. Но их мечты редко сбываются, а я встретила своего прекрасного американского принца на белом коне. И где бы вы думали?

Фергюс опять выразительно хмыкнул, и Евгения не стала настаивать на ответе.

– Я встретила его там, где только и должны обитать принцы – во дворце. Возможно, вы слышали о Запретном городе, который расположен в самом центре Пекина. Крупнейший дворец в мире, хранящий память о двадцати четырех императорах, которые правили Китаем в течение почти пяти веков. Какая бы девушка устояла? Я пала в ту же ночь. Что было потом, помню смутно. Пещеры Могао на Шелковом пути, вырезанный в скале гигантский Будда в провинции Сычуань, горы Хуаншань, круиз по реке Ли Гуйлинь – все промелькнуло, как сон. Днем, созерцая достопримечательности, я как будто спала, зато ночью, в его объятиях, бодрствовала…

– Избавьте нас от интимных подробностей, – сухо попросил Фергюс. – И меня, и тем более Альфа.

– Ох, простите великодушно, – смутилась Евгения, возвращаясь из мира грез и воспоминаний в реальность. – В общем, я изменила Китаю с новым возлюбленным. И навсегда вычеркнула из своей жизни прежнего. Так я думала в те дни. Это были самые чудесные дни моей жизни. Я была такой юной! И такой…

Евгения вздохнула, не закончив фразы. Фергюс опустил голову. Он хорошо понимал ее. В его жизни тоже был такой период романтической влюбленности. Тогда Арлайн была его невестой, и им обоим казалось, что их будущее предопределено. В те самые прекрасные в его жизни ночи они много танцевали – под луной, а когда ее не было – в отблесках костра, а если шел дождь, то под дождем, подставляя свои разгоряченные лица живительной влаге. Восход солнца они часто встречали на вершине холма острова Эйлин Мор, который был колыбелью народа эльфов и стал колыбелью их любви. Они верили, что им предстояло прожить долгую счастливую жизнь, полную радостных дней и не менее радостных ночей.

А когда они уставали от танцев, то Фергюс начинал играть на волынке, а Арлайн тихо напевала слова древних эльфийских песен.

– Твоим зеленым рукавам

Я жизнь безропотно отдам.

Зеленые, словно весною трава,

Зеленые рукава!

Это была их любимая песня. Слушая ее, сама природа затихала, роняя с небес на землю слезы печали и надежды…

Фергюс встряхнул головой, словно отгоняя наваждение.

– Продолжайте, – произнес он. – Прошу вас.

И Евгения, немного удивленная его резким тоном, которому противоречил отрешенный вид Фергюса, прервала молчание.

– Когда турпоездка по Китаю подошла к концу, мы решили уже никогда не расставаться. Мой прекрасный принц на белом коне подхватил меня в седло, и мы вихрем умчались в Америку. Не буду врать, первый месяц нашей совместной жизни тоже показался мне сказкой. Он пролетел мгновенно. А потом я узнала, что забеременела. Разумеется, сообщила это радостное известие своему мужу…

Глаза женщины стали сухими и колючими. И даже голос изменился, словно охрипнув.

– И сразу после этого сказка закончилась. Вернее, закончилась добрая сказка. Но началась новая, ужасная. Мой прекрасный принц оказался оборотнем. В мгновение ока он превратился в чудовище.

– В волка? – заинтересованно спросил Альф.

– Если бы, – зло улыбнулась Евгения. – Намного хуже. В восточного мужчину.

– Никогда не слышал о таких, – авторитетно заявил Альф. – А я много о них читал. Есть ликантропы. Это те, кто принимает волчий облик. Берсерк – это человек-медведь в скандинавской мифологии. Кицунэ – оборотень-лисица в Японии. Шелки – люди-тюлени у кельтов…

– Не забудь еще о людях-леопардах Аниото, а также о том, что невежливо перебивать старших, – заметил Фергюс.

Альф смущенно улыбнулся и закрыл рот руками, давая понять, что превратился в рыбу, главное достоинство которой – ее немота.

Фергюс жестом показал Евгении, что она может продолжать свой рассказ. Она так и сделала.

– Дело в том, что мой муж был американцем арабского происхождения. В его крови притаился ген восточного мужчины. Со всеми свойственными Востоку предрассудками относительно женщины и семьи. Говоря проще, он был тиран. Жестокий тиран, как очень скоро я узнала. И испытала на своей шкуре. Он бил меня за малейшее непослушание, иногда кулаками, иногда плетью. Не выпускал из дома. Заставлял мыть себе ноги и после этого пить эту грязную воду…

Евгения снова замолчала, увидев широко раскрывшиеся от возмущения глаза мальчика. Подумав, она заметила:

– Как вы понимаете, последняя фраза – это было сказано образно. До такого дело ни разу не доходило. Но плеть – это чистая правда. Хотите, я покажу вам свою спину?

– Я вам верю, – запротестовал Фергюс. – Избавьте меня от доказательств! И, кроме того, нас просто не поймут окружающие, если вы вдруг оголитесь.

– И напрасно, – лукаво подмигнув Альфу, заявила Евгения. – Никогда не доверяйте женщинам на слово, мой милый Федор Иванович! Следов от плети на мне тоже нет. Мой муж был очень осторожен в этом отношении. Ведь мы жили в Америке. В стране, где у женщин прав не меньше, чем у мужчин. Кстати, это заставляло моего мужа искренне страдать. Но оставь он на мне хотя бы один-единственный след насилия… О, тогда я могла бы обратиться в суд, лишить его сына и вернуться в Россию. Однако он был старше и опытнее меня. И он меня опередил.

– Иными словами, не вы, а ваш муж подал на вас в суд, потребовав развод, – нетерпеливо подсказал Фергюс. Он всегда предпочитал факты эмоциям.

– Точно, – улыбнулась Евгения. – В вашем взгляде сквозит то же самое осуждение, которое я увидела в глазах судьи. А потому спорить было бессмысленно. Нас с мужем развели, алиментов мне не присудили. Но, главное, меня лишили прав на моего сына. Запретили даже приближаться к нему на пушечный выстрел. Вы случайно не подскажете, сколько это в метрах – пушечный выстрел? Всегда хотела это узнать.

– Но почему? – удивился Фергюс. – Вы не работали, были асоциальным элементом, наркоманили?

– Ничего из этого позорного списка. Я работала в американской школе, имела хорошую зарплату, отличалась примерным поведением, была образцовой матерью и хозяйкой в глазах всех соседей. У меня был только один изъян. Но существенный. Я не была матерью собственного сына. Мой муж сказал на суде, что он его родной отец, а я – бесплодная женщина и мачеха, которая претендует на чужого ребенка, чтобы получать алименты и жить, не работая. А потому… Судья был абсолютно прав. Ребенок должен жить с родным отцом, а не с мачехой, да еще и сумасшедшей, потому что она настаивает на своем кровном родстве с ним.

– Я не понимаю, – честно признался Фергюс. – В конце концов, есть же генетическая экспертиза. Вы могли…

– Я рассуждала точно так же, как и вы, – заверила его Евгения. – Мой бедный сын стал донором, чтобы доказать наше с ним кровное родство. Но генетический анализ показал, что мы с ним даже не дальние родственники. Забавно, что волосы у него были такими же русыми, как у меня. А его отец – то, что называется жгучий брюнет. Но это никого не смутило. Я настаивала. Мне пригрозили сумасшедшим домом. И я… Я сдалась. Испугалась и перестала бороться за своего сына. Уехала из Америки. В Москву. И только здесь, пройдя медицинское освидетельствование, я узнала, в чем причина того, что моего сына не признали моим родным сыном. Оказывается, я – женщина-химера.

– Как я догадываюсь, ваш муж знал это раньше? – спросил Фергюс. – И поэтому не опасался, предъявляя вам абсурдное обвинение в суде.

– Да, ведь он же был врач, – кивнула Евгения. – Когда он узнал о моей беременности, то заставил меня пройти медицинское освидетельствование в своей клинике. Как он говорил, им руководит забота о здоровье будущего ребенка. Думаю, именно тогда он все узнал обо мне. И изменил свое отношение к нашему браку. Действительно, разве можно любить не женщину, а химеру?

– Любить можно кого угодно, – хмуро буркнул Фергюс. – Во всяком случае, я так думаю.

– А знаете, что я думаю?

– Нет.

– Что судьба наказала меня за убийство родной сестры. Ведь было сказано – не убий! А я нарушила эту заповедь. И понесла заслуженное наказание. И я не спорю с его справедливостью. Но почему из-за моей вины должен страдать мой сын? А вот это уже несправедливо. Вы не находите, Федор Иванович?

– Дети не должны страдать никогда и не при каких обстоятельствах, – тон, каким Фергюс произнес эту фразу, не оставлял ни малейших сомнений, что она были им выстрадана, и он не отступится от нее ни на йоту. – Что бы ни совершили их родители.

– А мой сын страдает, – глаза Евгении на миг посветлели, как будто небо осветила вспышка молнии. – Его отец, едва получив развод, снова женился. А моего сына поместил в клинику. Мой Альберт никому не нужен. Кроме меня. Но мне его не отдадут никогда. Ведь я – химера. Можно ли такому чудовищу доверить воспитание полноправного гражданина Америки! Если вы так думаете, вы, несомненно, не американец, а человек второго сорта.

Евгения коротко и зло рассмеялась. В ее глазах страдание смешалось с ненавистью. И это была жуткая, пугающая смесь.

– Никогда не был человеком второго сорта, – заметил Фергюс. – Впрочем, человеком тоже. Слава Великой Эльфийке! И, кстати, ничего нового о людях я сейчас не узнал. Всегда знал, что это ужасные существа.

Он говорил с Евгенией, не боясь быть услышанным ею. Женщина опустила голову на стол. Переполнявшие ее чувства превысили меру отпущенных ей душевных сил. И она потеряла сознания.

Но Фергюс забыл о внуке, который все это время безмятежно жевал шоколад и внимательно слушал рассказ Евгении, мало что в нем понимая. Но деда он понял хорошо.

– Послушай, – спросил Альф, заинтересованно подняв голову. – Но если ты не человек, то кто же тогда?

Глава 3

– Начинается посадка на рейс номер…

Громогласно прозвучавшее под сводами аэропорта объявление спасло Фергюса от ответа на провокационный вопрос, заданный внуком. Сам Альф сразу же забыл о нем и подскочил со стула.

– Дед, пойдем! – закричал он. – А то опоздаем на самолет!

Вздрогнув, Евгения очнулась от его крика, прозвучавшего подобно иерихонской трубе. Она подняла голову, прислушалась. Доза коньяка, которую женщина выпила с кофе, была столь малой, что хмель за время короткого обморока исчез, бесследно растворившись в крови. Она виновато улыбнулась.

– А возьмете меня с собой? – спросила она мальчика, но обращаясь, несомненно, к Фергюсу. – Я к вам уже привыкла. Мне будет одиноко без вас.

– А то! – Альф почти приплясывал от возбуждения. Он схватил женщину за руку и потянул за собой. – Вставайте же! Мы с дедом будем очень рады вашей компании. Правда, дед?

Фергюсу не оставалось ничего другого, как подчиниться воле внука и кивнуть. Евгения просияла. И сразу стала необыкновенно красивой. Ей очень шло улыбаться и быть счастливой.

Они встали. Фергюс взял Альфа за одну руку, Евгения – за другую. Это вышло так, словно они были семьей, и по-другому не могло и быть. И Альф воспринял это как само собой разумеющееся. Живя с дедом, одиноким и замкнутым по натуре, он не знал ни своей матери, ни женской ласки, но доверился Евгении сразу и безоговорочно, как щенок, который, едва прозрев, выбирает себе хозяина раз и на всю жизнь.

Может быть, Фергюс и воспротивился бы этому, памятуя о своем решении расстаться с Евгенией еще в аэропорту Сиднея. Но в эту минуту ему было не до того. Они проходили мимо одной из стоек, где шла регистрация на рейс до Берлина. И он снова увидел Алву в окружении ее чемоданов, которые по мановению ее пальца один за другим ставил на весы все тот же хмурый долготерпеливый носильщик.

Фергюсу не понадобилось много времени, чтобы сопоставить все факты и понять намерения Алвы. В Берлине находилась резиденция главы Совета ХIII эльбста Роналда, самого могущественного врага Фергюса. Несомненно, Алва увидела и узнала его. И сейчас она спешила в Берлин, чтобы рассказать о чудесном воскрешении эльфа, которого все считали погибшим. А ведь он, Фергюс, прожил все эти годы только благодаря этому заблуждению. Не говоря уже о его внуке, некогда приговоренному, вместе с матерью и отцом, к сожжению в жерле вулкана. Приговор Совета ХIII страшен еще и потому, что он не имеет срока давности. А, следовательно, Альф по-прежнему находился в смертельной опасности.

– Будь ты проклята, Алва, – сквозь зубы пробормотал Фергюс.

На этот раз Алва не заметила их, и они благополучно дошли до VIP-зала, через который их провела на посадку коротко стриженая блондинка-стюардесса, напоминающая русский вариант американской куклы Барби. Она улыбалась, но глаза ее скучали. У всех троих были билеты в бизнес-класс, и им не пришлось расставаться, чего опасался Альф и на что втайне надеялся Фергюс. В почти пустом салоне они разместились в соседних креслах. Альф сразу же прилип носом к иллюминатору. Евгения, после недолгого возбуждения, снова почувствовала слабость, и, закрыв глаза, откинулась на спинку кресла, пережидая головокружение. Фергюс уже через пять минут притворился спящим. Полет был долгим, но он предвидел, что ему предстоит принять решение, на обдумывание которого потребуется, возможно, еще больше времени.

Через десять часов их ожидала пересадка в Сеуле. И почти столько же времени у них было до следующего рейса на Сидней. Всего около суток в пути. Пока Фергюс был уверен только в одном – на этот раз австралийский материк так и останется для него и его внука terra incognita. Что бы ни случилось, но они не должны в конце своего путешествия оказаться в Сиднее.

Теперь Австралия ассоциировалась у Фергюса с тревожащим его призраком Алвы, за которой вырастала грозная, пусть пока еще тоже призрачная, фигура эльбста Роналда, главы Совета ХIII.

К Фергюсу вернулась его былая подозрительность. Сам он называл ее интуицией, которая не раз уберегала его от всевозможных бед.

– Думай, Фергюс, думай, – мысленно повторял он раз за разом на протяжении нескольких часов, словно подстегивая себя.

Как обычно в такие минуты напряженного размышления, его кровь начала пульсировать редкими толчками, глаза померкли, звуки окружающего мира превратились в отдаленный монотонный гул. Мысли в голове Фергюса были подобны стае встревоженных надвигающейся морской бурей олуш, возникая и исчезая так же стремительно.

В таком состоянии Фергюс был плохим собеседником, а, вернее, никаким. И Евгения в этом очень скоро убедилась. На все ее вопросы эльф отвечал неопределенными жестами и маловразумительным бурчанием. Женщина уже было встревожилась, решив, что чем-то его обидела. Но Альф успокоил ее.

– Дед думает, – внушительно произнес он и приложил палец к губам. – Ему нельзя мешать! Вам нравятся приключенческие фильмы?

– Очень, – улыбнулась Евгения.

И почти весь полет они не отрывались от экрана телевизора, просматривая один фильм за другим. А в перерывах азартно обсуждали выпавшие на долю героев испытания и то, как они их мужественно преодолевали.

– А помните, как он сказал? – спрашивал Альф. И произносил, подражая интонации персонажа: – «Ну что, сразу хочешь умереть или помучиться?»

И Евгения подхватывала в тон:

– «Лучше, конечно, помучиться». Да, что и говорить, Восток – дело тонкое!

– «Сухов, говоришь?.. Сейчас мы посмотрим, какой ты Сухов!»

И они оба закатывались от смеха. Но тут же спохватывались, что столь шумным проявлением эмоций мешают Фергюсу думать, и начинали зажимать себе рты и жестами призывать друг друга к молчанию. В результате это вызывало новый приступ смеха. А заканчивалось все тем, что они решали начать просмотр нового фильма, поскольку Фергюсу нужна тишина. Фильмы они смотрели в наушниках.

Незадолго до посадки эльф присоединился к ним. Он уже знал, что будет делать после того, как самолет приземлится в аэропорту Сеула. План был дерзкий и трудноосуществимый. И, сожалению, не все в нем зависело от него, Фергюса. Главную скрипку должен был играть другой. И это его беспокоило. Но не настолько, чтобы омрачить его настроение, заметно улучшившееся после того, как он нашел спасительный для них с Альфом выход.

Прояснившимися глазами он взглянул на внука и Евгению. Они радостно улыбались друг другу и о чем-то оживленно перешептывались, как будто стали за время полета лучшими друзьями.

И Фергюс внезапно понял, что у него есть еще один повод для беспокойства.

Международный аэропорт Инчхон, расположенный в 70 километрах от города Сеул, бывшего вот уже шесть столетий столицей Южной Кореи, считался одним из крупнейших в мире. Его строили спешно, специально к чемпионату мира по футболу, и для этого соединили между собой два абсолютно заброшенных острова Йонджондо и Йонъюдо, лежавшие в Желтом Море. Для пассажиров, вынужденных ждать свой рейс, здесь предусмотрели все: для плоти – рестораны и кафе с корейской и западной кухней, а для души – концерты симфонических оркестров и современных корейских певцов, и даже музеи. Но главной достопримечательностью аэропорта, по мнению Фергюса, были настоящие сады с альпийскими горками, соснами и кактусами.

Однако сейчас ему было не до любования красотами природы, да еще и созданной руками человека. Поэтому он сразу направился к выходу из аэропорта. Следом послушно шли Альф и Евгения. Они разговаривали. Вернее, Альф засыпал женщину вопросами, а она отвечала.

– Имей в виду, что на русском языке произносить «Сеул» неверно, – объясняла Евгения мальчику. – Это неправильное прочтение с латинской транскрипции. Правильно будет «Соуль». Но мы, русские, уже слишком привыкли к Сеулу, чтобы что-то менять, даже в своем произношении. Да и вообще мы очень неохотно что-то меняем в своей жизни.

До Сеула, или, по версии Евгении, Соуля можно было добраться на аэроэкспрессе, автобусе, такси. Сразу около здания аэропорта стояли автобусы с надписями «Хилтон», «Хайят», «Кореана», «Континенталь». Это были всемирно известные отели. Но Фергюс равнодушно прошел мимо. Они сели в такси и он буркнул:

– Hotel Fraser Suites Insadong.

– Я бы вам не советовал селиться в таком отеле, – презрительно скривился таксист с широким и лоснящимся, словно намасленный блин, лицом, на котором хитро блестели узенькие щелочки глаз. Видимо, он работал на конкурентов этого отеля, поставляя им несведущих туристов. – Дело, конечно, ваше, но…

Фергюс, не вступая в пререкания, бросил на него всего один взгляд, но этого оказалось достаточно, чтобы таксист не открывал рта уже до самого отеля. А принимая плату за проезд, часто и низко кланялся, но все так же молча, что очень забавляло Альфа и Евгению.

Отель Fraser Suites Insadong располагался поблизости от главного королевского дворца Кенбоккуна и храма Jogyesa Temple. Именно это и предопределило выбор Фергюса, который предпочитал старину во всех ее проявлениях новомодным веяниям современной цивилизации.

Они взяли два номера на одном этаже, дверь в дверь. Как-то само собой, почти без слов, было решено, что оставшееся до отлета в Сидней время они проведут вместе, осматривая достопримечательности Сеула. Вернее, это еще в самолете обсудили и пришли к согласию Альф и Евгения, а Фергюс не ничего возразил, когда ему об этом сообщили.

Он стоял у окна просторного трехкомнатного номера отеля, из которого открывался панорамный вид на хаотично застроенный с точки зрения европейца город. Размышлял. Ему очень не хотелось оставлять Альфа на несколько часов вдвоем с Евгенией, в конце концов, они были едва знакомы с этой женщиной, но другого выхода он не видел. Брать внука туда, куда он собирался, было неразумно, учитывая цель этой поездки.

В дверь номера робко постучали. Альф вскочил с кровати, на которой он лежал, набираясь сил перед предстоящей экскурсией, подбежал к двери и распахнул ее с радостным возгласом. Вошла Евгения. Она уже приняла душ и переоделась, сменив дорожный брючный костюм на длинный сарафан с крупными зелено-желтыми цветами. И, словно чудом, преобразилась, став настоящей русской красавицей, одной из тех, которых Фергюс видел на картинах Брюллова, Боровиковского, Венецианова, Кипренского, Кустодиева в художественных музеях Москвы, когда иногда посещал их в сопровождении внука. Почему-то ему вдруг вспомнилась картина Бориса Кустодиева «Русская Венера», где художник изобразил во всей красе ее пышной плоти обнаженную женщину, и эльф даже покраснел от смущения. Впервые за многие годы в его мысли о представительнице другого пола вкралась эротическая нотка. Он попытался убедить себя, что восхищаться женской красотой не предосудительно, но это вышло как-то неубедительно. И Фергюс нахмурился, усилием воли отгоняя прочь наваждение.

Евгения с тревогой посмотрела на него. Она каким-то образом умела чувствовать малейшие изменения настроения Фергюса.

– Что-то не так? – спросила она. – Вам не понравился мой русский сарафан? Я могу переодеться.

– Он вам очень идет, – возразил Фергюс и принудил себя улыбнуться, чтобы ободрить женщину. – Вот только не знаю, насколько он подойдет для экскурсии в храм Понунса, которую я хотел вам с Альфом предложить. Мне кажется, вам должно понравиться. Храм был сооружен еще в семьсот девяносто четвертом году от Рождества Христова монахом Ёнхи. А в одна тысяча шестьсот девяносто втором году двое из его послушников, Сосан и Самен, собрали целую армию монахов и повели их на войну с японцами. В память об этом событии каждый год в день рождения Будды сотни паломников зажигают в храме Понунса свои фонарики.

– И когда отмечается день рождения Будды?

– Во всех странах Восточной Азии, кроме Японии – в восьмой день четвертого месяца по китайскому календарю.

– То есть сегодня фонариков не будет, – с нарочитым сожалением произнесла Евгения. – Тогда стоит ли идти в этот храм? Кроме того, я думаю, Альфу это будет не очень-то интересно. Равно как и королевская гробница Jongmyo, в которой похоронены почти все древние корейские короли, кроме двух, кажется. Это я на всякий случай предупреждаю.

– Это точно, – охотно подтвердил Альф.

– Тогда могу предложить вам посетить Дворец Кёнбоккун, иначе еще называемый «Дворец лучезарного счастья». Он был построен в четырнадцатом веке основоположником долго правящей в Корее династии Чосон королем Ли Сон-Ге. Мифические животные, установленные по периметру и на крыше дворца, охраняют его от злых духов. Входят в него через ворота Кванхамун – «Ворота лучезарных перемен».

– Слишком много лучезарности, – запротестовала Евгения. – Мы можем ослепнуть. Так ведь, Альф?

– Запросто, – поддержал ее мальчик. – А нет ли чего менее помпезного, дед? Как ты сам говоришь, ближе к природе?

– Есть, – вздохнул Фергюс. – Океанариум, Эверлэнд с зоопарком и ботаническим садом, водный парк «Карибский залив». Вам достаточно на один день?

– Более чем, – кивнула Евгения. – Но одно непонятно. Почему – нам? Разве вы…

– К сожалению, – буркнул Фергюс. – Вынужден лишить себя такого удовольствия. Если вы не возражаете провести этот день с моим внуком.

– Буду счастлива, – просто сказала Евгения. – Поверьте.

И Фергюс ей поверил. Для этого ему даже не надо было читать ее мысли. Достаточно было посмотреть на сияющие глаза женщины.

Альф тоже не возражал. Фергюс отметил это с неожиданно кольнувшей его сердце ревностью.

– И все-таки, что будете делать вы? – спросила Евгения. – Я чувствую себя виноватой, лишая вас внука, даже на несколько часов.

– И напрасно, – ответил Фергюс. – У меня есть одно важное дело. Я вернусь вечером. И заранее приглашаю вас на тихий, почти семейный, ужин в ресторан. Если, конечно, вы не предпочтете Уолкер-хилл шоу – традиционные корейские танцы, которые завершаются великолепным европейским ужином.

– Тихий семейный ужин – это то, о чем я только могла мечтать, – произнесла Евгения.

И Фергюс прикусил язык, мысленно обругав себя за необдуманную болтливость и неосторожность.

Глава 4

Сеул населяло более десяти миллионов человек. Но Фергюсу был нужен только один, и он жил где-то на окраине города, в одном из тех районов, которые во всех мегаполисах мира назывались трущобами. Найти его было непростой задачей. Звали его Хьеон Ли, и он был человеком только наполовину. Его мать забеременела от пэн-хоу и умерла при родах. А младенец выжил. И вырос, не зная, что он бастард. Он не знал этого до двадцати пяти лет, и успел даже обзавестись семьей. Жена родила ему двух детей, девочку и мальчика.

К тому времени, когда младшему из его детей, мальчику, исполнился один месяц, Хьеон Ли уже знал, что он наполовину пэн-хоу. Но все, кто окружал Хьеона Ли, даже жена, называли его человек-дерево или древесным человеком. Его кожа на теле, особенно на руках и ногах, поросла бородавчатыми, как древесная кора, наростами.

И это было еще не самое страшное. Девочка родилась похожей на мать. А сын, которого назвали Меонг, что в переводе с корейского означало «светлый, ясный», получил в незавидное наследство гены отца.

Хьеон Ли и Меонг были бастардами, один наполовину, второй на четверть духами природы. Они жили среди людей, и то, что с ними случилось, стало известно всем. О них писали в средствах массовой информации, их, как диковинных существ, изучали ученые и медики. Так было, пока не стерлась новизна события, а потом всеобщий интерес к ним пропал, а вместе с ним и средства к существованию. И только Фергюс, узнав об этом, взял их под свое покровительство. Семья Хьеона Ли не голодала. Меонг рос бойким и смышленым мальчиком. Однако это не имело значения для их жены и матери. Однажды, устав от жизни с чудовищами, как она называла своего мужа и сына, Тэ Ли сбежала от них вместе с дочерью. Когда Фергюс сказал, что найдет их, пусть даже на краю света, и заставит вернуться, Хьеона Ли устало попросил его не делать этого.

– Каждый имеет право на счастье, – сказал он эльфу. – Она выходила замуж за человека, а оказалось, что за пэн-хоу. Получается, я обманул ее. Она несчастлива со мной. Что из того, что я ее люблю? Я прощаю ее. Прости и ты мою Тэ, повелитель Фергюс!

Эльф, услышав эти слова, смертельно побледнел и ушел, ничего не сказав. С тех пор прошло семь лет. Меонг был почти ровесником Альфа.

Возле гостиницы Фергюса поджидало то же самое такси, на котором они приехали сюда. Водитель, имевший неосторожность вызвать неудовольствие Фергюса, покорно следовал его безмолвным указаниям. Увидев подходившего эльфа, он торопливо выбрался из салона и предупредительно открыл перед ним дверцу. Его глаза, еще недавно такие веселые и наглые, сейчас были пустыми и мрачными, словно в них поселилась ночь.

– Твое имя? – бросил Фергюс, усаживаясь на заднее сиденье.

– Сеунг, господин, – почтительно ответил тот. – Сеунг Ким из города Кимхэ.

– Твоя биография меня не интересует, – нахмурился Фергюс. – Будь краток, и отвечай только «да» или «нет» на мои вопросы. Ты хорошо понял?

– Да господин.

– Ты слышал что-нибудь о древесном человеке?

– Да, господин.

– Ты знаешь, где он живет?

– Да, господин.

– Расскажи подробнее!

– Его лачуга прячется в Сеульском лесу, который раньше называли королевскими охотничьими угодьями. Там, где сливаются река Ханган и ручей Чуннанчхон. Глухое место. Даже туристы опасаются туда ездить. И полиция не советует.

– Это похоже на правду, – задумчиво пробурчал Фергюс. – А если так… В путь, Сеунг! Мне нужно с ним встретиться, и срочно.

– Да, господин.

Водитель включил двигатель, и автомобиль тронулся с места. Сеунг Ким был похож на манекен, заменивший человека на водительском кресле, безмолвный и бездушный. Но машину он вел уверенно и спокойно, как будто в его мозгу был установлен радар, позволявший ему лихо маневрировать в густом потоке транспорта, заполонившем дороги мегаполиса.

Сеульский лесной парк представлял собой настоящий природный оазис посреди большого и шумного города, площадью менее полутора квадратных километров. Здесь обитали олени, лани, белки, кролики и много других диких животных, в пруду водились утки. Он был открыт для бесплатного посещения круглый год. Но мало кто из туристов знал о том, что в глубине леса, посреди болот, которые сохранили здесь как образец естественной экологической среды, стоит жалкая покосившаяся лачуга, в которой живет древесный человек со своим сыном. Ничем подобным не могли похвастать знаменитый на весь мир Центральный парк в Нью-Йорке или не менее известный Гайд-парк в Лондоне. Однако ни администрация самого парка, ни власти города Сеул этим не гордились. Наоборот, пытались замолчать этот прискорбный, с их точки зрения, факт. А то, о чем не говорят, того не существует. Древесный человек был тем скелетом в шкафу, который есть в каждой старинной семье и которого стыдятся все члены семьи, понаслышке знающие о нем.

Фергюс придерживался иного мнения. Он даже испытывал почти дружескую симпатию к Хьеону Ли. Тот, несмотря на все выпавшие на его долю испытания, был скромен и вежлив, как истинный кореец, и не озлобился на жизнь. Люди могли бы им гордиться. Впрочем, как и пэн-хоу. Но ни тем, ни другим не было до него никакого дела. Для всех он был чужим. Люди и духи отвергли его и забыли о нем.

Только Фергюс помнил. И сейчас у него было дело к древесному человеку. Очень важное дело, от которого, возможно, зависела жизнь его самого и жизнь его внука.

Такси свернуло с широкой асфальтированной дороги на узкую дорожку, потом на тропу со следами колес, а затем путь автомобилю преградили густые заросли и пирамидальные деревья.

– Дальше только пешком, господин, – не поворачивая головы, сказал водитель. – Вас проводить?

– Жди меня здесь, – буркнул Фергюс и вышел из автомобиля.

Еле заметная тропинка вилась между деревьями. Она скорее угадывалась, чем существовала в действительности. Однако Фергюс пошел по ней. Лес – почти родной дом для леших, но и эльфы неплохо в нем ориентируются, особенно лесные. Фергюс был эльф, пусть и не лесной и давно не выбиравшийся из города на природу. Но генетическая память предков продолжала жить в нем. Может быть, человек никогда не нашел бы жилища Хьеона Ли. Но Фергюс довольно быстро дошел до него.

Жилище древесного человека трудно было назвать домом. Скорее, это была лачуга, сложенная из стволов упавших от ветра деревьев, с крышей, покрытой пожухлой листвой. Дверь заменяли длинные ветки с листьями, спускавшиеся с притолоки наподобие жалюзи. Они колыхались от ветра, издавая сухой звук, похожий на шипение рассерженной змеи. Это могло показаться предупреждением незваным гостям. Мало кто из посторонних рискнул бы войти в эту хижину.

Фергюс вошел, не замешкавшись ни на одно мгновение. Внутри хижины он увидел грубо сколоченный из досок стол и несколько табуретов, которые при ближайшем рассмотрении оказались обыкновенными массивными пнями. На одном из них, лицом ко входу, сидел Хьеон Ли. Его руки и ноги напоминали спутанные корни растения, лицо покрывали бородавчатые наросты, подобные грубой, потрескавшейся от времени коре дерева. И только глаза его были человеческими. И неожиданно умными.

Когда Хьеон Ли узнал эльфа, то глаза его, прежде настороженные, радостно засияли. Было похоже на то, будто в темном дупле дерева вспыхнули крошечные огоньки пламени.

– Приветствую тебя, повелитель Фергюс! – произнес Хьеон Ли. – Проходи. Мой дом – твой дом. Ты знаешь это.

– Я знаю это, Хьеон, – ответил Фергюс. Он прошел, мягко ступая по песку с мелкой галькой, который служил в хижине полом. Присел на пень, стоявший напротив хозяина дома, по другую сторону стола. И оказался лицом к лицу с древесным человеком. Их глаза встретились.

– Ты единственный, кто не отводит в страхе глаза от моего лица, – сказал Хьеон Ли. – Я всегда удивлялся этому.

– Ты привык к общению с людьми, – в голосе эльфа прозвучала едва заметная презрительная нотка. – Того, кто хотя бы однажды увидел очокочи или кобольда, твой вид уже не испугает.

– Неужели они еще ужаснее нас, пэн-хоу? – вслух изумился Хьеон Ли. Но глаза его лукаво блеснули. – В таком случае, повелитель Фергюс, позволь сравнить тебя с сорокой. Это птица, которая, по корейским поверьям, приносит хорошие вести.

Фергюс неопределенно пожал плечами, так что нельзя было понять его отношения к тому, что его сравнили с сорокой. И перевел разговор на другую тему.

– Как твое здоровье, Хьеон?

– Я бы сказал, что цветущее, – древесный человек поднял свои руки и потер одну об другую. Раздался протяжный скрип соприкоснувшихся от порыва ветра деревьев. – Но врачи, которые время от времени исследуют меня, утверждают обратное. По их мнению, я высыхаю не только снаружи, но и изнутри, как растение, которому не хватает влаги. И со временем я могу превратиться в окаменелость. Так что не задерживайся со следующим визитом ко мне. Помнится, в последний раз мы встречались с тобой лет шесть тому назад.

Фергюс пропустил скрытый упрек мимо ушей, сделав вид, что не понял его.

– Эти люди, – спросил Фергюс, уже не скрывая своего презрения, – они так и не могут понять, что с тобой произошло?

– Они утверждают, что это из-за того, что я поранился, когда брился, – не менее пренебрежительно хмыкнул древесный человек. – И занес в рану папилломавирусную инфекцию. И это бы еще полбеды. Но, оказывается, выяснили они, проведя свои многочисленные медицинские исследования, у меня редкий генетический дефект, при котором иммунная система не подавляет активность этого вируса. В результате сочетания папилломавирусной инфекции и этого генетического дефекта я и начал покрываться наростами на теле, похожими на древесные отростки.

Фергюс все это хорошо знал. Накануне он просмотрел копии медицинских карт Хьеона Ли и его сына Меонга, которые стоили ему сто тысяч долларов. Но сейчас он делал вид, что внимательно слушает.

– Как ты думаешь, повелитель Фергюс, если бы я сказал этим ученым мужам, что я – наполовину пэн-хоу, это изменило бы их диагноз?

Древесный человек произнес это с насмешкой, но глаза его испытывающе смотрели на Фергюса.

– Думаю, что нет, – сухо ответил Фергюс. – Скорее всего, они отправили бы тебя в сумасшедший дом, сочтя, что ты сошел с ума от своей болезни. А заодно и Меонга. У вас с ним одно будущее, Хьеон. К моему величайшему сожалению, поверь.

Упоминание о сыне всегда было болезненным для Хьеона Ли. Древесный человек винил себя в его бедах. В хижине раздался громкий протяжный скрип, который издает ломающееся дерево. Таким образом Хьеон Ли выразил свой гневный протест.

– При чем здесь мой сын? – воскликнул он. – Говори, эльф, не молчи! Я сразу понял, что ты пришел с недобрыми вестями, как только увидел тебя!

– Меонг умирает, как и ты, Хьеон, – тихо сказал Фергюс, опустив голову. – Я узнал об этом недавно. Врачи вынесли свой приговор. Они бессильны против этой болезни. Ни люди, ни духи не могут вас спасти. Поверь, я не пожалел бы денег, если бы существовал хотя бы один-единственный шанс. Пусть даже на бесконечность. Но вы обречены. Мне очень жаль.

Хьеон Ли молчал. В тишине было слышно его тяжелое хриплое дыхание. Только оно выдавало чувства, которые сдерживал древесный человек. Наконец он произнес:

– Ты пришел только за этим? Чтобы высказать свои соболезнования?

– Помнишь, ты однажды сказал, что выполнишь любую мою просьбу? – вопросом на вопрос ответил Фергюс. – В благодарность за то, что я сделал для тебя и твоего сына.

Он дождался, пока Хьеон Ли кивнул. И только после этого продолжил:

– Пришло время выполнить это обещание.

– Что ты хочешь от меня? – спросил Хьеон Ли.

И Фергюс сказал.

Выслушав его, Хьеон Ли опять надолго замолчал. Когда эльф уже начал терять терпение, он неожиданно услышал:

– Ты помнишь, у меня была жена. И дочь. Они испугались и предали нас с Меонгом. Но мы их все еще любим. Они не должны ни в чем нуждаться.

– Я найду их и позабочусь о них, как до этого заботился о тебе и о Меонге, – пообещал Фергюс. – Это все, что ты хочешь потребовать от меня в обмен на свою услугу?

– Это больше того, на что я мог надеяться, – ответил Хьеон. – Ты, как всегда, очень щедр, повелитель Фергюс.

Возможно, Фергюсу это только почудилось, но в голосе Хьеона он расслышал осуждение. Для самолюбивого эльфа это было как брошенная в лицо перчатка. Однако он сумел подавить свой гнев.

– На рассвете, на выходе из леса, вас будет ждать автомобиль. Водителя такси зовут Сеунг Ким. Он будет выполнять все твои приказы. Когда он тебе станет не нужен, расплатись с ним и отпусти.

Фергюс достал из внутреннего кармана пальто из тонкой шерсти, которое было на нем одето, толстую пачку денег. Это были воны, местная валюта. Бросил ее на стол перед Хьеоном Ли.

– Это для водителя и на прочие мелкие расходы. Все остальное уже оплачено.

Фергюс вышел, слыша за своей спиной только шелест сухих ветвей. Хьеон Ли не попрощался с ним. Он как будто погрузился в раздумья, в которых не было места эльфу с его прозаическими житейскими проблемами. А, быть может, это только казалось. Понять что-либо при взгляде на шероховатую треснувшую кору, которая заменяла древесному человеку лицо, было невозможно.

Но как только эльф вышел, в темном углу хижины раздался шорох, словно там завозилась большая крыса. Хьеон Ли сразу очнулся от своих раздумий.

– Сынок, выходи, хватит прятаться, – сказал он с улыбкой в голосе. – Чужой дядя уже ушел.

От стены отделилась тень и приблизилась к нему. Это был мальчик лет семи, худенький и невысокий, с круглым, как полная луна, личиком, которое портили древесные наросты на щеках и за ушами. Но вся остальная кожа у него была чистая, нежная, словно у девочки, и чуть смугловатая. Лишь в некоторых местах уже появились темные пятнышки, предвещающие будущие бородавки.

Хьеон Ли подхватил сына и посадил себе на колени. Мальчик прижался к его груди. Сердце отца билось ровно и редко, пять-семь ударов в минуту. Этот тихий ритмичный звук успокаивал и прогонял страх, который мальчик чувствовал почти всегда. Он боялся всего – солнечных лучей и ночной темноты, падающих капель дождя, крика птиц, ветра, проникающего сквозь щели хижины, людей. Страх был привычен и неотделим от его существования, кроме тех редких минут, когда отец ласкал его, крепко обняв и не замечая, что царапает, иногда до крови, тонкую кожу ребенка своей шероховатой кожей и узловатыми руками.

– Меонг, – тихо произнес отец, – а ты бы хотел немного попутешествовать?

Мальчик в своей жизни еще никогда не отдалялся от хижины, в которой они жили, дальше, чем на полсотню метров. Все, что лежало вне этой крошечной территории, казалось ему неведомым и угрожающим. Когда он выходил из хижины, то малейший шум или треск ветвей приводил его в состояние почти панического ужаса, и он стремглав бежал домой. Но сейчас Меонг, чувствуя, что такой ответ понравится отцу, храбро заявил:

– Да, – и тут же сделал поправку: – Но чтобы к ночи мы успели вернуться домой. А вдруг пойдет дождь, и мы промокнем?

– Нет, Меонг, наше с тобой путешествие – это очень далеко, – возразил ему отец. – И надолго. Но это совсем не страшно. А когда… Если будет страшно, я скажу тебе, и ты закроешь глаза. А потом снова откроешь – и все страшное закончится. Навсегда. И нам с тобой уже не надо будет бояться. Никогда и ничего. Правда, это будет замечательное путешествие?

– Да, – покорно кивнул мальчик. Он никогда не спорил с отцом. Вдруг его взгляд упал на пачку денег, лежавшую на столе. Он протянул руку и дотронулся до нее, словно не поверил своим глазам. Потом спросил: – Папа, это наши?

– Да, – ответил Хьеон Ли. Его взгляд, только что бывший мечтательным и светлым, изменился, стал сумрачным. – Я заработал их, сынок. Это уже наши деньги.

– Папа, мы стали богатыми? – с затаенной надеждой спросил мальчик.

– Да, сынок, – подтвердил отец. – Очень богатыми.

– Тогда…, – мальчик запнулся, но все-таки закончил фразу: – Может быть, мы пошлем эти деньги маме?

– Зачем? – голос отца стал твердым, как сухое дерево.

Но мальчик впервые не испугался. И договорил:

– Тогда мама с сестрой смогут вернуться к нам. И мы снова будем жить вместе. Папа!

В этом тихом возгласе было столько отчаяния, что сердце древесного человека невольно смягчилось, помимо его воли.

– Ты прав, сынок, – сказал он, передумав сердиться. – Мы так и сделаем. Как только вернемся из путешествия. Твоя мама и твоя сестренка приедут к нам. И мы уже не будем с ними расставаться. Никогда…

Он говорил и говорил, покачивал сына на своих руках, словно убаюкивал его, рассказывая сказку. А тот и в самом деле уже почти засыпал, его глаза слипались, легкая дремота овладевала им, начинал сниться сон…

И это был хороший сон, потому что Меонг улыбался.

Глава 5

Алва летела в Берлин не на самолете авиакомпании Lufthansa, а на крыльях мести. Она находилась в лихорадочном возбуждении, предвкушая будущую расправу над Фергюсом, а, главное, над тем мальчишкой, которого она увидела рядом с ним в московском аэропорту. Поэтому два часа полета промелькнули для нее незаметно.

Международный аэропорт Berlin Brandenburg International, по обыкновению, вызвал у Алвы раздражение. Она все еще считала его выскочкой, не по заслугам, а только по злой воле городского совета Берлина, заменившим старые добрые аэропорты Тегель и Шёнефельд, к которым она привыкла, и от которых ей, как и всем иностранцам и немцам, пришлось отказаться уже лет десять тому назад. С некоторых пор Алва начала предпочитать старинное новомодному. Это произошло после того, как ее муж, Лахлан, стал членом Совета ХIII. Изменение социального статуса мужа повлекло за собой перемену привычек его жены. Алва позабыла о том, что когда-то пела в дешевом второразрядном парижском cafе chantant, и приобрела вид респектабельной женщины. Но, надо отдать ей должное, в душе она осталась прежней беспутной Алвой. Однако вместо множества любовников, которых она имела раньше, у нее остался только один, кобольд Джеррик. И не потому, что она устала от бесчисленных связей или любила Джеррика. Она его смертельно боялась. Это объясняло ее постоянство.

В аэрпорту Алва взяла такси. Резиденция главы Совета ХIII, в которой обитал также и кобольд Джеррик, находилась в самом центре Берлина. Автомобиль миновал обломки разрушенной Берлинской стены, некогда разделявшей Германию на две страны. Затем площадь Жандарменмаркт, которая считалась самой красивой в городе благодаря Французскому и Немецкому соборам. Потом площадь Александерплац с Часами мира и телебашней. И только после этого он оказался на одной из тех тихих улочек, о существовании которых в современных мегаполисах узнаешь совершенно случайно. Здесь, в густой тени деревьев, скрывался старинный особняк, в котором Алва надеялась найти поддержку своим злобным мстительным планам.

Было время, когда Алва часто посещала этот особняк. Сначала по прихоти эльбста Роналда, затем как всеми признанная любовница кобольда Джеррика. Но в последние год-два пыл кобольда поутих, либо у него стала отнимать слишком много времени его тайная борьба за власть, которую он вел против главы Совета ХIII. И визиты Алвы становились все реже и реже. В последний раз она была в этом особняке полтора месяца тому назад. И не была уверена, что сейчас ее примут с радостью. Но это ей было почти безразлично. Рад ей будет Джеррик или не рад, но ему придется выполнить ее просьбу. Или требование, если дело дойдет до этого. Так думала Алва. Так она была настроена, выходя из такси. Возбужденная своими мыслями, она даже забыла дать водителю чаевые, на что обычно в последние годы не скупилась, покупая если не уважение, то благодарность окружающих.

Алва подошла к кованой ограде, отделявшей особняк от улицы, и нажала на кнопку переговорного устройства. Об этой кнопке знали только избранные. Она пряталась в пасти дракона, серебряная голова которого была прикреплена к прутьям решетки, выполненным в форме дубовых листьев. Эльбст питал слабость к символам. С древних времен дубовые листья символизировали бессмертие и стойкость. И только много времени спустя к ним добавилась верность. Подумав об этом Алва презрительно фыркнула. Они часто смеялись с Джерриком над возрастающей с каждым годом сентиментальностью дряхлеющего эльбста Роналда. Как правило, в постели, после любовных игр. Джеррик был неутомимым любовником и часто доводил Алву до изнеможения. Но это было лучше того, что делал с ней эльбст, превращая ее в бездушный кусок мяса, который он только что не пожирал, утоляя свои противоестественные сексуальные потребности…

– Кто? – прервал мысли Алвы голос, раздавшийся из пасти дракона. Он был незнаком Алве. Эльбст или кобольд снова сменили секретаря, видимо, чем-то не угодившего им. Это происходило часто, поскольку угодить обоим сразу не смог бы даже ангел, спустись он, паче чаяния, на землю.

– Эльфийка Алва, – ответила она.

– К кому?

– К кобольду Джеррику.

– Тебе назначено?

– Пожизненно, – насмешливо произнесла она. – И поторопись. А то Джеррик будет недоволен.

– Жди, – буркнул голос.

Ждать пришлось долго. Или просто непривычно долго для нее. Алва привыкла, что ворота распахиваются почти мгновенно, едва она произносит свое имя. Алва уже почти бесилась от ярости, когда ее впустили.

Джеррик принял ее в своем рабочем кабинете. Но Алву это не обескуражило, так как она хорошо знала, что потайная дверь из этого кабинета ведет прямо в спальню кобольда. Она много раз ходила этим путем.

Расположившись за массивным столом из розового дерева, которое произрастало только в Бразилии и Гватемале, кобольд с озабоченным видом перебирал какие-то бумаги. Его огромные черные губы отвисали почти до груди, иногда он плотоядно облизывал их огромным шершавым языком. Увидев Алву, кобольд ухмыльнулся, обнажив покрытые ржавым налетом кривые клыки.

– Привет, дорогуша, – просипел он тоненьким голоском. – Рад тебя видеть.

За то время, что они не виделись, Джеррик ничуть не изменился. Он был все тем же безобразным карликом с морщинистой кожей ярко-красного цвета. По тому жадному взгляду, который он бросил на нее, Алва поняла, что она все так же сексуально привлекательна для него. Это ее обрадовало. Но она сумела скрыть свои эмоции.

– А я уже начала сомневаться, дожидаясь под твоими дверями, – заявила она, усаживаясь вместо стула на край стола и закидывая ногу на ногу. При этом ее короткая юбка стала почти невидимой, обнажив роскошные бедра. Это было продумано Алвой заранее.

– Дурак секретарь не сразу мне доложил, – начал оправдываться Джеррик. При взгляде на бедра Алвы у него непроизвольно начала течь слюна изо рта по отвислым губам на бумаги, лежавшие на столе. Но он этого не замечал. – Новенький. Ничего не знает и не понимает.

И, понизив голос, он пояснил, как будто это все объясняло:

– Его взял Роналд. – И уже громко добавил: – Видимо, придется от него избавиться.

Алва улыбнулась.

– Если из-за меня, то не стоит. Я уже простила.

Она лицемерила, и они оба это знали. Но кобольд сделал вид, что поверил.

– Ты очень добрая, Алва, – польстил он эльфийке. И нежно погладил ее пышное бедро.

– Ошибаешься, – сказала она, убирая его руку. – И я немедленно тебе это докажу.

Алва знала, что если она удовлетворит похоть кобольда раньше, чем получит то, ради чего она пришла, то может ничего не получить взамен. Эльфийка вела хитрую игру.

– Ты уже доказала, – обиженно скривил губы кобольд. – Ты не добрая, ты жестокая. Какая муха тебя укусила, Алва?

– Я пришла к тебе по делу, Джеррик. Удовольствие потом.

Кобольд нахмурился. Его тон сразу изменился, стал раздраженным и злым.

– У меня и без того много дел, Алва. Я готовлюсь к заседанию Совета тринадцати. Голова идет кругом. Мы не могли бы поговорить о твоем деле после заседания?

Алва не стала спорить. Она произнесла только одно слово:

– Фергюс.

Джерри посмотрел на нее с недоумением.

– Тебе явился его призрак?

– Ошибаешься, дорогуша, – передразнила его Алва. – Уж призрака я бы сумела отличить от живого духа. Я видела его в аэропорту Москвы, живого и здорового, всего несколько часов назад.

– И что тебя так испугало? – ухмыльнулся кобольд. – Что оживший эльф лишит твоего мозгляка-мужа места в Совете тринадцати?

– Что он лишит тебя головы, – с презрением взглянула на него Алва. – Как в свое время Грайогэйра. Или ты забыл? А, впрочем, зачем тебе голова! Ты ведь думаешь другим местом. А это такая мелочь, что на него даже Фергюс не позарится.

Алва умела быть очень злой, когда хотела этого. И беспощадной.

– Что же ты хочешь от меня? – хмуро взглянул на нее кобольд.

– Его головы, разумеется, – улыбнулась эльфийка. – Ты знаешь закон. Око за око. И так далее.

– У меня нет времени на это, – буркнул кобольд. – Это прошлое. Для всех он ушел к праотцам. Так пусть там и остается. Знала бы ты, над чем я сейчас ломаю голову, ты не пришла бы ко мне с такой ерундой. На кону судьба всего человечества! А ты пристаешь ко мне с каким-то жалким эльфом. Elephantum ех musca facis. Делаешь из мухи слона.

Но если кобольд намеревался смутить Алву, заговорив на древнем языке духов, который позднее переняли римляне, привлеченные выразительностью и лаконичностью его высказываний, а современные люди, назвав латинским, считали мертвым, то он ошибся. Несмотря на то, что духи, почти изъяв этот язык из повседневного общения, продолжали говорить на нем только в самые торжественные и патетические моменты своей жизни, подчеркивая их значимость, Алва, став женой члена Совета ХIII, сочла необходимым изучить его. И теперь легко и едко парировала выпад Джеррика.

– Ах, да, я и забыла, что ты amicus humani generis – друг рода человеческого, – насмешливо произнесла Алва. – Но ты забыл одно правило, которому неукоснительно следовали наши предки. Auferte malum ех vobis. Исторгните зло из среды вашей. Cave! Остерегайся!

– Кажется, ты мне угрожаешь? – нахмурился кобольд.

– Я только предостерегаю, – ответила Алва. – Dixi et animam levavi. Я сказала и облегчила свою душу, успокоила совесть. Решать тебе. И отвечать, кстати, перед Советом тринадцати тоже. Пусть ты и не боишься его.

Кобольд задумался. Иногда он машинально почесывался, раздирая кожу в кровь там, где его особенно злобно кусали блохи. Тело кобольда было покрыто клочковатой шерстью, и от этих мелких тварей его не могли избавить никакие снадобья и заговоры. Сам он так привык к этому, что даже не замечал. Наконец он прервал молчание.

– Повторяю свой вопрос: что ты хочешь? Только давай обойдемся на этот раз без риторики и красивых словесных оборотов. Они не идут ни мне, ни тебе. Тебе, потому что ты и так красива, и своей красотой затмеваешь их. А мне… Мне потому, что я такой, какой есть, и лучше уже ни стану, какими бы погремушками я ни украсил себя.

Алва от души рассмеялась. Кобольд был безобразен, но умен и, несомненно, обладал чувством юмора. Именно это и привлекало Алву к нему. Во всяком случае, давало возможность не придавать слишком большого значения его отвратительной внешности.

Она взяла руку Джеррика и положила ее на свое бедро.

– Вот таким ты мне нравишься, Джеррик, – томно проворковала эльфийка. – Будь таким всегда, пожалуйста!

У Джеррика снова начала течь слюна из отвислой губы. Алва спохватилась, что дело еще не закончено. И поспешила заявить:

– Я хочу, чтобы ты отдал приказ задержать Фергюса и всех его сообщников. А меня назначил координатором этой операции. Я прослежу, чтобы твой приказ выполнили. И горе тому духу, который вздумает его проигнорировать.

– Уж не войну ли ты хочешь начать с беднягой эльфом? – пошутил кобольд. Но, заметив, что Алва начала хмуриться, успокоил ее: – Впрочем, мне все равно. Я издам такой приказ.

И его пальцы побежали по бедру Алвы, норовя очутиться между ее ног.

– Немедленно, – потребовала эльфийка, сильно сжав его пальцы ногами. – И вот что еще. Я слабое существо, а Фергюс очень опасен. Мне нужен телохранитель, который в случае необходимости смог бы защитить меня от Фергюса и подчинялся бы только мне. И слепо, без рассуждений. Добавь это в свой приказ. Желательно из рарогов.

– Зачем тебе связываться с рарогами? – возразил Джеррик. – Гномы намного дисциплинированнее и надежнее.

Алва знала это и сама. Рароги были беспокойным, кочевым народом, многие из них зачастую не знали даже, где они родились и кто их отец и мать. Чтобы прокормиться, они могли ограбить и даже убить. Но убить они могли не только за деньги, а даже из-за плохого настроения. И тут же забыть об этом, не мучаясь ни угрызениями совести, ни страхом за возможное возмездие. Но именно поэтому Алва сейчас и выбрала представителя этого племени. Эта черта характера рарогов могла пригодиться ей, когда она настигнет Фергюса. Не каждый согласится лишить ребенка жизни. Для рарога это пустяковое дело. Достаточно доплатить ему сверх обычной цены процентов десять. Но посвящать в эти подробности кобольда Алва не собиралась.

– С рарогами мне легче найти общий язык, – сказала она и, поддразнивая Джеррика, высунула свой язычок из алых губок, он затрепетал, словно бабочка.

– О, да, ты умеешь им пользоваться, – хмыкнул кобольд. Но он уже не протестовал. Продолжая одну руку держать между ног Алвы, второй он взял перо и написал несколько строк на белоснежном листе бумаги, лежавшем перед ним на столе. Буквы, которые он выводил, напоминали грязные кляксы. Закончив, он поставил лихой росчерк, состоящий из огромной буквы «Д» со множеством завитушек, и протянул лист Алве. – Это твоя охранная грамота. С этой минуты можешь считать себя специальным агентом Совета тринадцати.

Алва внимательно прочитала написанное кобольдом. И только после этого разжала колени. Пальцы Джеррика тут же скользнули в щель, образовавшуюся между ее ног. А сам он заурчал от удовольствия.

Для Алвы пришло время платить. Она знала, что ждет от нее похотливый кобольд, которому отказывали в интимной близости даже проститутки, настолько он был безобразен. Разумеется, если у них был выбор.

Алва встала со стола, медленно, расчетливо неторопливыми движениями, скинула с себя юбку и блузку и осталась в крошечных кожаных трусиках. Ее большие мягкие груди выпирали из чашечек кожаного бюстгальтера, словно пытаясь освободиться от их оков. Она подошла к кобольду, который продолжал сидеть в кресле, встала перед ним на колени, приникла губами к его огромному волосатому уху и замурлыкала французскую песенку о любви, которую в свое время с успехом исполняла в парижском cafе chantant. Глаза кобольда закатились под веки от удовольствия, а слюна обильно полилась из его черных отвислых губ, стекая эльфийке на груди.

Глава 6

Алва вышла из резиденции эльбста, пьяно покачиваясь. Джеррик утомил ее до полубессознательного состояния. Обычно он мог заниматься сексом сутками, придумывая все новые и новые, все более изощренные, способы удовлетворить свою неиссякаемую похоть. Но сегодня он спешил, и прервал их свидание, начавшееся на закате, уже к полуночи. Алва была рада этому. Не то, чтобы ласки кобольда были ей слишком противны, или чрезмерно болезненны, как это бывало с эльбстом Роналдом, но она тоже спешила. Ее подгоняло желание, которое было не менее сильным, чем сексуальный голод. И это было желание уничтожить Фергюса, но главное – того мальчишку, которого она увидела рядом с ним в московском аэропорту. Сына Лахлана, ее законного, пусть и не любимого, мужа.

Алва хорошо помнила тот день, когда узнала об этом. У нее было свидание с кобольдом. Они кувыркались в постели, и ничто не предвещало беды. Но потом Джеррик оставил ее ненадолго одну, потому что Фергюс потребовал немедленной встречи с ним. А когда кобольд вернулся, то, мелко хихикая, рассказал ей то, что сообщил ему эльф. Оказывается, Катриона, ее бывшая подруга, которую незадолго до того осудили, а чуть позже казнили за преступную связь с главным смотрителем маяка на острове Эйлин Мор, забеременела вовсе не от человека, а от ее, Алвы мужа.

Алва поверила без доказательств. Лахлан служил тогда премьер-министром Эльфландии и был начальником Катрионы. У людей это называется служебным романом, подумала Алва и в ярости скрипнула зубами, вспомнив, что это именно она рекомендовала только что получившему новую должность Лахлану свою подругу, скромницу Катриону. Пригрела змею на груди. И та, выбрав момент, ужалила ее в самое сердце.

– Шлюшка! – выдохнула Алва. Она до сих пор не могла простить Катрионе это предательство. Даже несмотря на то, что та давно уже поплатилась за свое коварство, сгорев в жерле вулкана по приговору Совета ХIII. Это была ужасная казнь, но Алва была счастлива в тот день, когда все свершилось. Она даже отметила это событие, с аппетитом выпив чашку горячего шоколада в La Maison du Chocolat, том самом парижском кафе, где они когда-то познакомились с Катрионой. Это была своеобразная месть за ее прелюбодеяние.

Но радость была преждевременной. Потому что сын Катрионы и Лахлана остался жив, а он-то и был главной угрозой для нее. А ведь Джеррик клятвенно заверил ее, Алву, что приказал убить младенца, сразу же после того, как Алва обратилась к нему с этой просьбой. И рарог Мичура выполнил его приказ. Но это оказался обман, мистификация. Проклятый эльф Фергюс спас сына Катрионы, поскольку считал, что он чистокровный эльф и не должен умереть только из-за того, что его мать спуталась с человеком, будучи уже беременной от Лахлана. И этого слабоволия она Фергюсу не простит никогда. А мальчишку убьет. С помощью Совета ХIII или своими собственными руками, если не выйдет иначе.

Алва ненавидела незаконнорожденного сына Лахлана по той простой причине, что он мог превратить ее нынешнюю шикарную жизнь в нищенскую. Это могло произойти, узнай о его существовании Лахлан и вздумай проявить о нем отеческую заботу. Никогда нельзя быть уверенным ни в чем, когда речь идет о голосе крови. Это Алва хорошо понимала. Она не могла иметь детей, после того, как в юности, случайно забеременев, избавилась от зародыша в клинике, не зная, кто его отец. И ей нечем было привязать к себе мужа помимо секса. Когда-то ей было это безразлично. Но с тех пор многое изменилось. Лахлан возвысился, став членом Совета ХIII, а она, Алва постарела. Не настолько, чтобы пока всерьез беспокоиться об этом, но уже появились первые морщинки у глаз. А это грозные вестники будущей бури, словно мечущиеся над морем олуши.

Алва хорошо помнила тот путь, по которому она прошла – от певички в дешевом cafе chantant, которую насиловали чуть ли не каждый день пьяные завсегдатаи или хозяин кабаре, до законной жены одного из самых всемогущих в мире духов природы эльфа. Это был тяжкий, смрадный, полный унижений, обид и боли путь. И она не хотела в конце своей жизни, совершив предначертанный круг, вернуться в исходную точку. А так бы и случилось, если бы Лахлан вдруг завещал все свое состояние не ей, а своему незаконнорожденному сыну. А ведь она рассчитывала пережить мужа и стать богатой вдовой…

– Алва! – раздался удивленный возглас.

Перед ней стоял Лахлан, и в глазах у него горел огонек презрения. Он хорошо понимал, что Алва могла делать в резиденции главы Совета ХIII. Только благодаря ее близкой дружбе с эльбстом Роналдом и кобольдом Джерриком он, Лахлан, некогда работавший простым чиновником в административном аппарате Совета ХIII, был назначен сначала премьер-министром марионеточного государства Эльфландия, а затем стал членом Совета, не имея никаких талантов или связей. Он соответствовал своей незаметной должности и внешне, будучи ниже среднего роста, с коротко подстриженными редкими волосами, крошечным острым носиком на узком лице, чем-то похожем на мышиную мордочку, и по своей духовной сути, родившись, по определению Алвы, обычным плебеем. Лахлан знал, что это правда, Алва права. И, по-своему, был ей даже благодарен. Своим роскошным телом жена проложила ему путь к вершинам власти. А, главное, позволила ощутить себя эльфом, который не зря прожил свою жизнь, сумев много сделать для своего народа.

Крошечный островок Эйлин Мор, расположенный невдалеке от западного побережья современной Шотландии, эльфы считали своей исторической родиной. Очертаниями он напоминал гигантскую каменную женщину, которую эльфы признали своей прародительницей. Их древние предания гласили, что Великая Эльфийка, давшая начало народу эльфов, не обратилась в прах, подобно другим, а окаменела, чтобы восстать из мертвых и защитить свой народ от бедствий, если настанет такое время.

И когда люди решили воздвигнуть на этом острове маяк, эльфы восприняли это как надругательство над честью Великой Эльфийки. И не избежать бы войны с людьми, если бы по настоянию эльфа Фергюса Совет ХIII не выкупил остров Эйлин Мор у правительства Великобритании. Однако правительство объединенного королевства не могло иметь дела с частным лицом, продавая часть своей территории. Оправданием для сделки могли быть только государственные интересы, а, следовательно, диалог должны были вести государства. Так появилась Эльфландия, а с ней – должность премьер-министра, которую занял Лахлан. Поскольку внешне он мало походил на эльфа, то играть роль человека во взаимоотношениях с людьми было ему не трудно. Намного труднее было смириться с тем, что ему приходилось делить свою красавицу-жену с эльбстом Роналдом, а затем с кобольдом Джерриком. Но Лахлан преодолел и это. Попытка покончить жизнь самоубийством, предпринятая однажды от отчаяния, ему не удалась, и он смирился.

Лахлан много лет покорно сносил измены жены. Но, став членом Совета ХIII, дал Алве недвусмысленно понять, что ситуация изменилась. И она поклялась, что будет ему верной женой. Связь с Джерриком в расчет не бралась, оправдываемая деловой необходимостью и страхом Лахлана перед всемогущим фаворитом эльбста Роналда. Однако со временем Алва начала скрывать и ее от мужа, пытаясь внушить уверенность, что верна ему. И Лахлан делал вид, что верит ей. Так было спокойнее для всех.

Однако то, что он застал жену выходящей из ворот резиденции главы Совета ХIII, в то время как она должна была быть в Москве, многое меняло в их отношениях, которые, казалось, уже упрочились. По странному психологическому выверту, Лахлан прощал измены жены, когда она не скрывала их от него. Но тайные измены он не способен был бы простить. Почему так, он и сам не смог бы объяснить.

Все это Алва прочла во взгляде мужа, в котором кроме презрения начала зарождаться ненависть по мере того, как она медлила с ответом.

Когда Лахлан задумывался о чем-нибудь, то крошечный нос его начинал шевелиться, и могло показаться, что он принюхивается, как мышь, почуявшая ароматный запах сыра. Сейчас его нос походил на флюгер в ветреный день. Лахлан и недоумевал, и гадал, почему Алва предпочла путешествие в Москву свиданию с любовником. Несмотря на всю ее похотливость, это было на нее не похоже. Между старым любовником и новыми впечатлениями, включая возможные любовные приключения, она, не задумываясь, выбрала бы второе. Лахлан мог бы еще пять минут назад поставить в заклад свою голову, что по другому и быть не могло.

– Алва, что ты здесь делаешь? – строго спросил Лахлан, поняв, что не дождется объяснений, если не потребует их. – Ведь ты должна быть в Москве.

Алва нашлась быстро.

– Как ты думаешь, кого ты видишь перед собой? – спросила она, приняв важный вид.

Взгляд Лахлана не сулил ей ничего доброго, вздумай он сказать то, что думает. Поэтому Алва не дала ему времени, и сама же ответила на собственный вопрос.

– Перед тобой специальный агент Совета тринадцати Алва, – эльфийка лихо отдала честь, приложив ладонь ко лбу. – Выполняю ответственное поручение. Такое важное и тайное, что не могу сообщить о нем даже собственному мужу.

Она надула губки и голоском обиженного ребенка спросила:

– Муж, ты удовлетворен ответом? Или продолжишь подозревать меня Сатанатос знает в чем?

Лахлан не знал, верить ему или нет. Он сомневался. Но все-таки решил поверить. Так было безопаснее, чем устраивать проверку и идти за ответом к эльбсту Роналду или, того хуже, кобольду Джеррику.

– Спецагент так спецагент, – ответил он. – Это многое объясняет. Но ты могла мне хотя бы намекнуть. И, кроме того, помнится, я лично провожал тебя в аэропорт. Ты не улетела в Москву?

– И улетела, и прилетела обратно, – заявила Алва. И нагло соврала: – Всего часа два тому назад. В Москве я…

Она поперхнулась, едва не проговорившись. Ей очень хотелось сказать мужу, что в Москве она видела его незаконнорожденного сына, и что тому уже недолго осталось жить. Но это было бы ошибкой. Может быть, даже роковой для нее самой, Алвы. Поэтому она промолчала, мысленно пожелав мужу как можно скорее сдохнуть, причем в страшных мучениях.

Алве очень хотелось быть независимой и богатой вдовой. Но высказать свое заветное тайное желание пока еще живому мужу она поостереглась. И только спросила:

– А что тебя привело сюда? Надеюсь, не та же самая причина, что и меня?

По сути, вопрос был скрытым оскорблением Лахлана. Было в их супружеской жизни время, когда Алва открыто называла мужа потаскушкой в штанах. Это случилось, когда она только узнала от Джеррика о том, что ее муж обрюхатил Катриону. Но, к счастью для себя, Лахлан этого не понял, как, впрочем, ничего не понимал и прежде. Катриона никогда не была его любовницей. Фергюс все это выдумал, когда предпринимал отчаянные попытки спасти свою дочь от казни, вызволить ее из подземной темницы, расположенной под зданием, в котором располагалась резиденция эльбста Роналда.

Но это не знали ни Лахлан, ни Алва. Джеррик догадывался, но, как обычно, держал свои догадки при себе. Ignorantia nоn est argumentum, незнание не доказательство, говорил он себе и следовал этому правилу.

– Эльбст Роналд созвал внеочередное заседание Совета тринадцати, – ответил Лахлан. – Предполагается, что мы будем обсуждать важный вопрос. Настолько важный, что никто даже не знает, какой. Кроме самого Роналда. И, разумеется, Джеррика. Как он, кстати, поживает, наш славный душка-кобольд?

Под проницательным взглядом мужа Алва не дрогнула. Только подумала о том, что Джеррик не лгал ей, говоря, что очень занят, потому что готовится к важному мероприятию. Разумеется, эти мысли она также скрыла от своего мужа.

– Откуда мне знать? – пожала она плечами. – Я давно уже не видела этого урода.

Ответ удовлетворил ее мужа. Поэтому они расстались добрыми друзьями. Лахлан поспешил на заседание Совета ХIII, а Алва – в погоню за его незаконнорожденным сыном.

Глава 7

Конференц-зал, в котором проходили заседания Совета ХIII, Верховного коллегиального органа мира духов, находился на десятом этаже ниже уровня земли. Окон в нем не было. Рассеянный искусственный свет, отражаясь от большого овального стола из черного гранита, отбрасывал темные блики на лица духов. Здесь собрались туди Вейж, леший Афанасий, очокочи Бесарион, ундина Адалинда, юда Бильяна, гном Вигман, рарог Мичура, гамадриада Дапн, пэн-хоу Янлин, тэнгу Тэтсуя и эльф Лахлан, самые уважаемые и могущественные представители своих народов. Все они терпеливо дожидались, пока к ним присоединятся эльбст Роналд и кобольд Джеррик, который несколько последних лет, они все это знали, принимал решения за одряхлевшего эльбста.

Если кому-то это и не нравилось, то свое мнение он держал втайне, запрещая себе даже думать об этом, чтобы никто не проведал невзначай его мыслей.

Двухэтажный старинный особняк, бывший резиденцией эльбста Роналда, уходил под землю еще на двадцать пять этажей, о чем знали немногие. И только избранным было ведомо, что пять последних этажей здания были отданы под темницу, в которой содержались узники, вызвавшие гнев главы Совета ХIII. Тот, кто попадал в этот каменный мешок, уже никогда не выходил из него. И даже не мог надеяться на то, что его отправят на каторжные работы в рудники, подземные шахты или на плантации, принадлежащие Совету ХIII. Те, кто добывали медь, никель, серебро, золото, платину, выращивали и собирали сахарный тростник или опийный мак, из которого делали опиум, жили не долго. Но они умирали сравнительно легкой смертью. Узники подземной темницы Совета ХIII не могли на это рассчитывать. Об этом старательно заботился кобольд Джеррик.

Поэтому духи молчали и сейчас. Высказывать догадки было бессмысленно и опасно. Они даже не переглядывались, чтобы никто не мог заподозрить их в тайных переговорах. Грозный дух кобольда Джеррика незримо витал под низкими мрачными сводами конференц-зала. Его опасались больше, чем эльбста Роналда. Списки будущих узников и каторжников на подпись эльбсту составлял и подавал кобольд.

Дверь в стене неслышно ушла в сторону, и в конференц-зал вошел краснокожий карлик, напустивший на себя деловой и озабоченный вид. Он всего на одно мгновение опередил эльбста Роналд, который показался из противоположной двери, ведущей в его комнату для отдыха.

Эльбст Роналд никому не рассказывал о своем прошлом. По слухам, в давние времена он был конкистадором и, находясь под защитой испанской короны, погубил немало людей. А кое-кто из старых духов, живущих на южноамериканском континенте, даже признавал в нем Эрнандо Кортеса, который, выдав себя за длиннобородого белокожего бога Кецалькоатле, покорил и ограбил народ ацтеков. Но миновало несколько веков, эльбст присмирел, и только редкие вспышки гнева могли напомнить о том, каким он был в прошлом. Он уже не пытался изменить окружающий мир огнем и мечом, придя к убеждению, что люди, плодящиеся, подобно саранче, с неимоверной быстротой, неистребимы. И лучше мирно сосуществовать с ними, пусть даже путем незначительных уступок, чем враждовать.

Бразды правления оставались в дрожащей дряхлой лапе Роналда, и он не собирался их выпускать. Эльбст рассчитывал еще пару сотен лет возглавлять Совет ХIII. Поэтому ему был нужен Джеррик, который беспрекословно выполнял его приказы и держал в страхе и повиновении воле эльбста всех остальных членов Совета.

Недовольство духов слепым деспотизмом эльбста Роналда и проводимой им политикой исподволь зрело, но пока еще не достигло критической точки, и желающих открыто высказать протест не находилось. Ведь жизнь – это avis rаrа, редкая птица. И никто не хотел потерять ее. Они были избранными, и только естественная смерть была способна оборвать их долгое и счастливое существование.

Поэтому при появлении эльбста Роналда и кобольда Джеррика все духи встали и низко склонили головы.

– Рад вас видеть всех в добром здравии, – произнес Роналд, с облегчением опускаясь на массивный резной стул из редкого мраморного дерева, которое росло только на Андаманских островах. – Здоровье – главное в жизни. Все остальное можно купить.

Одобрительный шум пронесся по залу. И только гном Вигман, сидевший по левую руку от эльбста, запротестовал.

– А это смотря сколько запросят, – заявил он. – Все имеет свою цену.

Гном вел финансовые дела Совета ХIII, и мог себе позволить иногда не согласиться с эльбстом, когда речь заходила о деньгах. Джеррик, который расположился по правую руку эльбста, неодобрительно покосился на Вигмана, но промолчал.

– Не купим – так возьмем силой, – благодушно рыкнул эльбст. – Молчи, Вигман! Своей скаредностью ты постоянно портишь мне кровь.

У Роналда явно было хорошее настроение. Поэтому Вигман не испугался, а только улыбнулся, давая понять, что оценил шутку. Заулыбались и многие члены Совета ХIII. Напряжение, владевшее ими, спало. Начало заседания не предвещало неприятностей.

Но это не понравилось Джеррику. Он хмуро буркнул на ухо эльбсту:

– Может быть, начнем?

– Начинай, – махнул тот когтистой лапой, едва не задев кобольда. – Но будь краток. Я проголодался.

В последние годы эльбст стал очень прожорлив. Он ел по десять раз на дню. Когда-то он испытывал постоянный сексуальный голод. С возрастом тот сублимировался в животный. Эльбст даже подарил Джеррику свою любовницу, Алву, перестав в ней нуждаться. На его взгляд, эльфийка была ненасытной в любви. С некоторых пор это начало его утомлять.

Джеррик бросил на него неодобрительный взгляд и сказал:

– Edimus, ut vivamus; nоn vivimus, ut edamus. Мы едим чтобы жить, но не живем, чтобы есть.

Эльбст мгновенно разъярился, как всегда, когда кто-либо ему противоречил.

– Est modus in rebus. Всему есть предел, – в раздражении пыхнул он огнем из ноздрей. – И только твоя наглость беспредельна, мелкая тварь! Quos ego! Я тебя!

Кобольд струсил, его кожа из красной стала пунцовой.

– Прости меня, Роналд! – пробормотал он. – Sed semel insanivimus omnes. Однажды мы все бываем безумны. Brevis esse laboro, obscurus fiо. Если я стараюсь быть кратким, я становлюсь непонятным.

Но эльбст уже остыл. Вспышка гнева утомила его.

– Tempori parce. Береги время, – буркнул он. – Tempus nemini. Время никого не ждет.

Эльбст прикрыл глаза и затих. Казалось, он заснул.

Кобольд обернулся и обвел злобными глазками присутствующих. Но не нашел, на ком сорвать зло. Или поостерегся, решив не искушать судьбу. И торжественно начал:

– Друзья мои! Sol lucet omnibus. Солнце светит для всех. И для духов, и для людей. Как это ни прискорбно. А ведь наш древний закон гласит – пусть лев пожирающий всегда будет поражаем. Semper percutiatur leo vorans. Однако люди благоденствуют. В отличие от нас, духов природы. С каждым веком нас становится все меньше, мы вымираем. Сколько вас осталось, Бесарион? А гамадриад? Ответь мне, Дапн!

Очокочи Бесарион и гамадриада Дапн опустили головы. Их глаза увлажнились. Все остальные с сочувствием посмотрели на них. Это было правдой. Все знали, что пройдет совсем немного времени, и эти народы исчезнут с лица планеты, как до этого исчезли многие другие, не выдержав необъявленной войны с людьми.

– Люди же плодятся, как саранча. На планете все меньше лесов, водоемов с чистой водой, животворного воздуха. И это все дело их рук. Они называют это развитием цивилизации. Мы, предпочитая истину, назовем уничтожением планеты. Жизнь человеческая слишком коротка, чтобы люди задумывались о будущем. Человек живет одним днем. Завтрашний день пугает его неизвестностью. Beata stultica! Блаженная глупость! Страшась смерти, люди подрубают корни arbor vitae – дереву жизни. Они заняты только одним – самоуничтожением. А solis ortu usque ad occasum. От восхода солнца до заката. Но прежде чем исчезнуть с лица земли, они уничтожат и нашу планету. И вы все это знаете. Но знаете ли вы, что покрывать злодейство – уже есть злодейство? Scelere velandum est scelus. Оспорит ли кто из вас это?

Но никто не возразил. Кобольд с торжествующим видом продолжил:

– Но мы ждем, забывая, что periculum in mora – опасность в промедлении. Мы верим, что gaudet patientia duris – долготерпение торжествует. Но верить в то, что род людской вымрет без нашего деятельного участия – это beata stultica. Блаженная глупость.

Кобольд с силой стукнул себя крошечным кулачком в грудь и, напрягая голос, прокричал:

– Mea culpa, mea maxima culpa! Моя вина, моя величайшая вина! Я виню себя в том, что долго молчал. Но пришло время, и я призываю вас всех восстать. Нос volo, sic jubeo! Этого я хочу, так приказываю! Ferro ignique! Огнем и мечом! Ех ungue leonem. По когтям можно узнать льва.

Неожиданно вошедшего в раж кобольда перебил леший Афанасий.

– Ех ungua leonem cognoscimus, ех auribus asinum, – насмешливо произнес он. – Льва узнаем по когтям, а осла – по ушам. Повелитель Роланд был прав. Est modus in rebus. Всему есть предел. Dulce et decorum est pro patria mori. Отрадно и почетно умереть за отечество. Но зачем торопить свою смерть? Ты сам сказал, Джеррик, что людей слишком много. Мы можем уничтожить миллиарды, но сколько при этом погибнет духов? Готовы ли мы заплатить такую цену? Скажи, Вигман!

Гном Вигман отрицательно закачал головой. И многие духи одобрительно зашумели, поддерживая лешего. Но кобольд не смутился. Он презрительно рассмеялся.

– Aut vincere, aut mori. Победа или смерть. Ах, как благородно – и глупо! Но ничего иного я и не ждал от Афанасия. Он совсем одичал в своих лесах. Знай же, леший – современные войны так не ведутся. Auscultare disce. Учись слушать. Дослушай меня, а потом возрази, если сможешь.

Леший зло фыркнул, но стерпел насмешку. Его остановил едва заметный предупредительный кивок головы туди Вейжа. А кобольд продолжил свою речь.

– Natura sanat. Природа исцеляет. В этой войне с людьми на нашей стороне будет сама планета. Внезапная смена полюсов земли с севера на юг приведет к смещению континентов, а это вызовет массовые землетрясения, быстрое изменение климата, вымирание людей и глобальное уничтожение человечества.

Замысел был грандиозен. Духи были потрясены картиной, которая вставала перед их мысленным взором. Кобольд торжествовал. В мертвой тишине его тоненький голосок звучал подобно реву снежной лавины в горах.

– Одним из последствий смена полюсов будет ослабление магнитного поля планеты. Следовательно, людям придется пережить еще и солнечные бури, а это намного страшнее любых ядерных взрывов, которыми они угрожают уничтожить нашу планету. Не только Земля, само Солнце будет за нас! Его смертоносное излучение истребит род людской.

Кобольд умолк. Духи молчали, обдумывая услышанное. Неожиданно эльбст Роналд, который, казалось, все это время дремал, спросил:

– А как ты сможешь изменить магнитные полюса планеты, Джеррик?

И сразу же духи возбужденно зашумели. Вопрос был прост и очевиден. Но он доказывал, что кобольд предварительно не обсуждал с главой Совета ХIII свой план. А, значит, его предложение можно было обсуждать и даже осуждать. Противоречие лешего Афанасия многие не поддержали только из страха перед возможным сокрушительным гневом эльбста Роналда. Ситуация в одно мгновение изменилась не в пользу Джеррика. И он это почувствовал. И поспешил, пока она не стала неуправляемой, ответить эльбсту.

– Южная Америка. Северное Перу. Гора Хай Марка. Hic locus est, ubi mors gaudet succurrere vitae. Воистину – вот место, где смерть охотно помогает жизни.

– Ворота в страну богов! – прорычал Роналд.

И духи впервые услышали в его голосе страх.

– Так его называли древние жители Перу, – подтвердил Джеррик. – По преданиям, которые остались от этих давно умерших людей, они могли общаться с богами, проходя через эту каменную дверь в скале. Современные археологи заявляют, что каменная дверь была аккуратно выпилена в горе около двух тысяч лет назад. Но все это ерунда. Я потратил много времени, изучая первоисточники – старинные манускрипты, наскальные рисунки, записи наших предков, духов природы. И выяснил, что люди, по своему обыкновению, присвоили себе наши легенды. Услышав их когда-то, они переиначили все факты, даты, события, имена. И вышла дикая смесь из слухов, предположений, догадок и фантазий. Например, в древнем эпосе инков гору Хай Марка называли «дорогой в другой мир». В нем рассказывается, что великие герои уходили к богам, проходя через каменные двери в скале. Спустя время некоторые из них возвращались, получив неслыханные знания и силу. И это люди!

Кобольд саркастически рассмеялся. Но его никто не поддержал, и он умолк, бросив злой взгляд на лешего Афанасия. Но тот не опустил глаз. И Джеррик был вынужден отвести свои.

– Разумеется, в действительности все иначе. Это были не люди, а духи. И они действительно получали почти божественную силу, вернувшись из страны богов. А если это так…

Джеррик сделал паузу, как опытный оратор, чтобы раздразнить слушателей и насладиться их нетерпением. И ему это удалось. Юда Бильяна, пролив бальзам на истерзанную насмешками душу кобольда, воскликнула;

– Джеррик! Не томи!

– А если это могли наши предки, то почему не можем мы? – закончил Джеррик торжествующе. – Кто есть мой предок? Alter ego. Другой я. Мы войдем в эту дверь. Обретем новые знания и непреодолимую силу. И сможем изменить магнитные полюса нашей планеты. И сотрем с лица земли человеческий род. Dixi!

И это означало – все сказано, и добавить к сказанному нечего.

Однако для остальных духов все было не так однозначно.

– Но как мы войдем в эту дверь? – с сомнением произнес тэнгу Тэтсуя. – Силой и даже заклинаниями ее не откроешь.

Пэн-хоу Янлин и Туди Вейж согласно закивали. Рарог Мичура скривился, сказав:

– И отмычками тоже.

Глаза юды Бильяны наполнились слезами. Она была очень сентиментальна и мнительна, сказывался ее почтенный возраст.

– К чему все это? – пожал плечами Джеррик. – Мы можем открыть эту дверь ключом. Местные индейские предания сохранили память о таинственном золотом диске, который они называют «ключ богов из семи лучей». Якобы один из жрецов инков носил его на своей шее. Думаю, что это был кто-то из духов природы, судя по длительности лет его жизни. Но в пятнадцатом веке, по человеческому летоисчислению, этот жрец пропал. Утверждают, что это случилось после того, как испанские конкистадоры начали разрушать индейские поселения. Жрец увёл свой народ в горы, открыл ключом каменную дверь и вместе со всеми исчез навсегда. Но это не так. Я проследил его путь по древним записям. И знаю, где этот жрец нашел свое последнее пристанище. Вместе с «ключом богов из семи лучей», разумеется, с которым он не расставался. Все очень просто. Мы находим могилу жреца, снимаем с его скелета золотой диск, открываем дверь в скале, которая приведет нас в страну богов, а затем…

– Что затем? – рыкнул эльбст Роналд.

– А затем мы вернемся, – улыбнулся Джеррик. – И горе людям! Ведь именно они – причина причин наших бед. Causa causalis.

Он бросил победный взгляд на членов Совета ХIII. И на этот раз не увидел на их лицах ни насмешки, ни пренебрежительного недоверия. Даже леший Афанасий впервые смотрел на кобольда с невольным уважением. А глаза юды Бильяны светились откровенным восхищением.

Глава 8

Гном Вигман первым задал тот вопрос, который вертелся на кончике языка всех членов Совета ХIII.

– Ты не сказал, Джеррик, где находится могила жреца. Или я не услышал?

И сразу же со всех сторон раздались возгласы, требующие уточнения. Громче всех кричал рарог Мичура. Но даже его заглушил мощный рык эльбста Роналда.

– Баста! Quos ego! Я вас!

Все мгновенно стихли. С эльбста слетела его полусонная дрема, он был голоден и зол. Из его ноздрей вырывались языки пламени. Казалось, еще немного – и он превратится в огненный смерч, от которого нет спасения. Достаточно было кому-то проявить неповиновение. Но таких не нашлось.

– Я объявляю перерыв в заседании Совета, – хмуро произнес эльбст. – Вам надо обдумать услышанное, прежде чем принять решение. А мне необходимо обсудить с Джерриком одну важную проблему. Джеррик, за мной!

Эльбст в сопровождении кобольда скрылся за дверью, которая вела в комнату, где он отдыхал, если заседания Совета ХIII затягивались или утомляли его.

И сразу же духи вскочили со своих мест и разбились на группы, обсуждая речь кобольда. Как всегда, в самый дальний угол помещения отошли пэн-хоу Янлин, тэнгу Тэтсуя и туди Вейж. Можно было не сомневаться, что они будут долго и пристально изучать непроницаемые лица друг друга и изредка произносить одно или два коротких слова, задумчиво качая головами. Но сегодня, неожиданно для всех, к ним присоединился леший Афанасий, получив безмолвное приглашение от туди Вейжа. Во второй группе собрались сторонники кобольда, которых он привлек на свою сторону щедрыми посулами. Здесь были рарог Мичура, юда Бильяна и очокочи Бесарион. Ундина Адалинда, гном Вигман, гамадриада Дапн и эльф Лахлан образовали третий тесный кружок. Это была партия эльбста Роналда. Склонив головы как можно ближе, они почти шепотом обменивались мнениями, боясь быть услышанными кем-то еще.

Самыми шумными были сторонники кобольда. Но шум создавал в основном рарог Мичура, который азартно пытался в чем-то убедить своих союзников. Спустя некоторое время от этой компании отделились очокочи и юда. Весарион, тяжело ступая, приблизился к лешему. Неодобрительно глядя на остальных духов, превратившихся при его появлении в подобие неподвижных и бессловесных каменных истуканов острова Пасхи, он окликнул своего старого друга, с которым не раз напивался допьяна после заседаний Совета.

– Афанасий!

Леший неохотно, и только по знаку туди Вейжа, подошел к нему.

– Что тебе, Весарион?

С тех пор, как очокочи встал на сторону кобольда, былая дружба между ним и лешим разладилась. Афанасий и Джеррик терпеть не могли друг друга.

– Мичура приглашает нас с тобой отведать березового сока, – хитро подмигнув, сказал Весарион. – После того, как все закончится, разумеется. Заодно обсудим…

– Прости, Весарион, – перебил его, не дослушав, леший. – Мне недосуг. Да и натуральный березовый сок бывает только по весне. А все остальное время не советую его пить. Редкостная гадость. Так и передай Мичуре. А заодно и Джеррику.

– Значит, вот так, Афанасий? – в голосе очокочи прозвучала обида.

– Значит вот так, Весарион, – подтвердил очевидное леший.

– И не передумаешь?

– Когда филин в полдень ухнет, – ухмыльнулся леший. И сам громко ухнул, отходя, будто поставил точку в их неприятном разговоре.

Весарион вернулся обратно, по пути раздраженно почесывая свой топорообразный горб, росший из грудной клетки, которым он мог рассекать противников надвое. После общения с кобольдом у него тоже завелись блохи.

Все остальные духи искоса наблюдали за размолвкой лешего и очокочи. Кроме юды Бильяны и эльфа Лахлана. Они говорили между собой, и этот разговор, судя по их лицам, был неприятен для обоих.

– Лахлан, ты совсем забыл меня, – подойдя к эльфу со спины, прошептала Бильяна, интимно склонившись к его уху.

Лахлан отпрянул, словно почувствовал прикосновение жабы, липкой и скользкой на ощупь. Он с отвращением посмотрел на юду.

Бильяне был хорошо знаком этот взгляд. Так на нее обычно смотрели ее жертвы.

Юда была уже стара и безобразна. Никто не хотел заниматься с ней плотской любовью по доброй воле. Обычно она нападала врасплох на купающегося в горном озере человека, опутывала его, как сетями, своими длинными волосами, и утаскивала в горы. Бильяна истязала жертву до смерти, получая от этого истинное наслаждение, сравнимое с сексуальным. С особенным удовольствием она выцарапывала своими крючковатыми пальцами пленнику глаза. Щадила юда только молодых мужчин, вынуждая их предаваться извращенным утехам плоти с собой. Но даже после этого она разрывала их на куски, злобясь на то, что они молоды, а ее жизненные силы угасают.

Но восемь лет назад у нее была короткая связь с Лахланом. Это случилось, когда он взял на работу в посольство государства Эльфландия, премьер-министром которого был, эльфийку Катриону, доверившись рекомендации своей жены. А Катриона спуталась с человеком, главным смотрителем маяка на острове Эйлин Мор, и сбежала с ним, натворив немало бед. Лахлану нужны были союзники среди членов Совета, гнева которого он страшился. И Бильяна подарила ему надежду на свое заступничество. Но за это Лахлану пришлось лечь с ней в постель.

Эльф до сих пор с содроганием вспоминал ту ночь. Обнажившись, юда оказалась еще омерзительнее, чем в одежде. И, кроме того, она была отвратительной любовницей, привыкнув к тому, что жертвы, спасая свою жизнь, пытались ублажить ее, не требуя ничего взамен.

А Бильяна также не могла забыть давнего свидания, но совсем по другой причине, и часто намекала Лахлану, что была бы не прочь встретиться с ним вновь. Но он всегда отговаривался какими-то важными делами. А когда сам вошел в Совет ХIII, то стал просто игнорировать намеки юды и даже смотреть поверх ее головы, когда им случалось столкнуться в зале заседаний.

И сейчас взгляд Лахлана ожег юду, словно удар хлыстом. Она побледнела, но попыталась улыбнуться. Улыбка вышла жалкой. Эльф, ничего не сказав, равнодушно отвернулся от нее.

– Лахлан…, – пролепетала юда, но не сумела договорить от обиды.

Бильяна отошла с видом побитой собаки. Услышала чей-то смешок за спиной. Ей показалось, что смеются над ней. Она обернулась и увидела, как Лахлан что-то говорит ундине Адалинде, а та весело улыбается. Адалинда была глупа, но молода и красива. Эта капля переполнила чашу унижений, из которой Бильяна пила уже несколько лет по воле эльфа. В одно мгновение она стала его злейшим врагом.

– Берегись, Лахлан, – процедила юда сквозь крепко сжатые зубы. Ее поджидали рарог и очокочи. На их немой вопрос Бильяна отрицательно покачала головой и мстительно сказала: – Он предал нас. Назвал Джеррика пустобрехом и жалким пигмеем.

По шерсти рарога пробежали искры, но он сдержался, бросив угрожающий взгляд на эльфа, который ничего не замечал, продолжая весело болтать с ундиной.

Больше никто из них не делал попыток переманить в свою группу, чтобы усилить ее влияние, сторонников другой партии. Только еще теснее сблизили головы и почти неслышно продолжали обсуждать ситуацию.

Комната, в которую кобольд вошел следом за эльбстом, разительно отличалась от конференц-зала с его подчеркнуто строгим деловым стилем. Здесь эльбст отдыхал, и помещение полностью соответствовало его вкусам. Панели, украшения и панно из янтаря дополняли золочёная деревянная резьба, зеркала и мозаичные картины из агата и яшмы. На всем лежал отпечаток ХVIII века, эпохи, когда роскошь была возведена в ранг искусства. Было время, когда этой янтарной комнатой владели прусские и российские императоры, но затем она стала собственностью эльбста, причем ему это не стоило ни гроша. Как он приобрел ее, глава Совета ХIII благоразумно молчал, и никто не осмеливался его расспрашивать.

Сейчас янтарной комнате угрожала реальная опасность. Из ноздрей эльбста полыхало пламя, которое могло превратить ее в пепелище. Он яростно воззрился на карлика.

– Тварь! Змея, которую я пригрел на своей груди! – злобно рычал эльбст. Ему уже не надо было сдерживаться, как перед членами Совета ХIII, и он дал волю своему гневу. Когда-то Джеррик, подобранный им на одном из рудников Северной Европы, был у него в услужении и развлекал его своими ужимками и безобразной внешностью. Эльбст этого еще не забыл. – Почему ты не рассказал мне всего этого раньше? Плетешь интриги за моей спиной? Я уничтожу тебя!

– Повелитель Роналд, – сохраняя спокойствие духа, от которого зависела его жизнь, произнес Джеррик. – Ты был занят важными делами. А я до сегодняшнего дня еще не обладал всей информацией. Но никто не знает и никогда не узнает точного местонахождения могилы жреца, в которой хранится «ключ богов из семи лучей». Кроме тебя, разумеется.

При этих словах Джеррик низко поклонился. Его голова почти коснулась янтарного пола.

– Только ты достоин владеть этим ключом, повелитель Роналд, – продолжил кобольд. – И открыть им ворота в страну богов. Кому, как не тебе, самому достойному из нас, овладеть силой и знаниями наших предков?

– Ты действительно так думаешь? – подозрительно уставился в крошечные глазки кобольда Роналд. – Или говоришь это, чтобы спасти свою никчемную шкуру?

– Думаю, – коротко подтвердил Джеррик, зная, что краткость по душе эльбсту, когда он голоден и разгневан. – Кроме того, тебе будет легче других осуществить задуманное. Я знаю, что ты бывал в тех местах.

Лесть сделала свое дело. Эльбст утих, и уже даже не извергал пламени. Почувствовав слабость после вспышки ярости, он утомленно опустился в большое вольтеровское кресло, в котором любил отдыхать, и начал размеренно покачиваться в нем. Глаза эльбста подернулись мечтательной дымкой приятных воспоминаний.

– Да, было дело, – буркнул он. – Я со своим отрядом конкистадоров преследовал священника, который, как нам донесли, намеревался спрятать драгоценности и религиозные предметы из храма, который мы потом сожгли дотла, в одной из пещер на горе Хай Марка. Мы настигли его невдалеке от скалы, в которую словно вдавили гигантской рукой огромный каменный прямоугольник с небольшим углублением в центре. Но сокровищ при священнике уже не было. Он умер ужасной смертью, поверь мне, но так и не сказал нам, куда он спрятал клад. Мы пытались открыть эту проклятую дверь, но все было тщетно. Я так и не решился дотронуться до скалы, но те конкистадоры, которые прикладывали к ней руку, говорили, что с ними происходят невероятные вещи. Одни чувствовали покалывающие ладонь импульсы энергии, другие как будто слышали пение, напоминающее религиозные псалмы, у третьих возникали странные видения. И то, что они видели, было не из нашего мира… Во всяком случае, так они говорили. До тех пор, пока я не убил их всех, одного за другим, той же ночью, чтобы они не смогли никому разболтать эту тайну.

Эльбст погрозил кривым когтем Джеррику который внимательно его слушал.

– Теперь и ты знаешь эту тайну, – с угрозой рыкнул он. – Cave! Остерегайся!

– Твоя тайна умрет вместе со мной, – заверил его кобольд.

– Вот именно, – ухмыльнулся Роналд. – И не вынуждай меня беспокоиться, что ты еще жив.

Джеррик похолодел, проклиная себя за болтливость. Но его успокоила мысль, что он еще нужен эльбсту. И если он, Джеррик, и умрет, то еще не сегодня. А будущее покажет.

– Не бойся, – сказал эльбст, заметив страх кобольда. – Пока ты мне верен, тебе ничто не грозит. Но вернемся к главному. Где могила этого жреца?

– На перуанском плато Наска, – поспешил ответить Джеррик. – Я приведу тебя к могиле жреца, повелитель Роналд, – голова кобольда вновь коснулась янтарного пола, скрыв выражение его глаз. – И ты своими руками достанешь из нее золотой диск. Или можешь растерзать меня на куски.

– Так и будет, – хмыкнул эльбст. – Можешь не сомневаться.

– Моя никчемная жизнь принадлежит тебе, повелитель Роналд, – подобострастно заверил его кобольд. – А теперь, быть может, нам пора вернуться в зал и закончить заседание Совета тринадцати?

– Зачем? – нахмурился эльбст. – Я голоден.

– Это формальность, но члены Совета должны проголосовать, – пояснил Джеррик, пряча свои глаза, в которых светилось презрение, но непонятно к кому – к эльбсту или прочим духам, а быть может, ко всем сразу. – Совет тринадцати должен принять решение по вопросу, который я озвучил сегодня. Если ты не забыл, я говорил об Армагеддоне, который ожидает людей. По их собственным глупым верованиям, он должен рано или поздно случиться. Так почему бы нам не помочь им, приблизив этот час Страшного суда?

Эльбст рассмеялся.

– Ты и Сатанатоса уговоришь сплясать тарантеллу на своей могиле, – произнес он. – Но за это я тебя и ценю. Хорошо, доиграем эту комедию до конца. Помоги мне. Что-то я подустал.

Эльбст Роналд с трудом поднялся из кресла, которое жалобно заскрипело под его грузной тушей, и облокотился на краснокожего карлика.

Когда эльбст и карлик вошли, членам Совета ХIII показалось, что они бережно поддерживают друг друга. А это значило, что кобольд по-прежнему пользуется расположением эльбста Роналда. Рарог Мичура, юда Бильяна и очокочи Весарион воспрянули духом, торжествующе глядя на всех остальных. Туди Вейж и леший Афанасий многозначительно переглянулись. Все духи разом затихли, ожидая, что им скажут.

– У вас было время обдумать предложение Джеррика, – произнес глава Совета ХIII. – Пришло время поддержать или отвергнуть его. Каждый отвечает за себя. Но только коротко, без лишних слов. Вы все знаете наши древние традиции. Кто начнет? Вигман, не прячься за чужие спины. Слушаем тебя!

Гном Вигман, который любил выжидать, пока не выскажутся другие, чтобы не попасть впросак со своим мнением, неохотно поднялся, подчиняясь нетерпеливому взгляду эльбста.

– Ad notanda, – начал он. – Следует заметить…

– Вигман! – рыкнул эльбст Роналд. – Не суесловь!

– Benedicite! – тяжко вздохнув, вымолвил гном. – В добрый час!

После того, как даже обычно сверхосторожный Вигман одобрил план кобольда, можно было не сомневаться в том, что скажут остальные члены Совета ХIII.

– Ad patres! – радостно закричал рарор Мичура. – К праотцам!

– Credo! – глаза юды Бильяны сияли от восторга, она не сводила их с Джеррика. – Верую!

– Dictum – factum, – очокочи Весарион, по обыкновению, был косноязычен, но его все поняли. – Сказано – сделано.

– Ferro ignique, – буркнул тэнгу Тэтсуя. – Огнем и мечом. Искореним род человеческий!

– Gaudet patientia duris, – произнес пэн-хоу Янлин. – Долготерпение торжествует.

Но он сразу же понял, что проговорился, необдуманно высказав свои тайные мысли, и торопливо добавил:

– Но любому терпению приходит конец. Люди должны погибнуть.

– Gloria victoribus! – проворковала ундина Адалинда. – Слава победителям! Слава повелителю Роналду!

Раздались смешки, но под грозным взглядом эльбста они тут же смолкли.

– Grata, rata et accepta, – произнес эльф Лахлан. – Угодно, законно и приемлемо.

– Hic et nunc, ‑ сказал туди Вейж. – Без всякого промедления.

– Homo homini lupus est, – буркнул леший Афанасий. – Человек человеку волк. Что его жалеть?

– Horribile dictu, – добросердечная гамадриада Дапн, как всегда, выносила обвинительный приговор со слезами на глазах. – Страшно произнести. Но сорная трава быстро растет. Mala herba cito crescit. Необходимо ее искоренить. Сеterа desiderantur. Об остальном остается только желать.

Дапн была последней. Кобольд Джеррик с удовольствием констатировал:

– Nemine contradicente. Без возражений, единогласно. Решение принято.

И, перекрывая своим тоненьким голоском поднявшийся шум, торжественно провозгласил:

– Concordia victoriam gignit! Согласие порождает победу!

Глядя на его вдохновенное лицо, которое неожиданно преобразилось, став не таким отвратительным, как обычно, многие из духов поверили, что дни рода людского действительно сочтены.

Глава 9

Фергюс вернулся в отель Fraser Suites Insadong все на том же такси, которое терпеливо дожидалось его на окраине Сеульского леса.

По пути он заехал в торговый комплекс Migliore, расположенный в самом центре Сеула. В огромном высотном здании, семь этажей которого дополнительно уходили под землю, можно было купить любой товар, производившийся в мире. Вскоре Фергюс приобрел для внука смартфон. Сотовый телефон, которым Альф пользовался в Москве, эльф из осторожности выбросил еще по пути в аэропорт. Тогда же он пообещал внуку новый, и сейчас не поскупился, чудо электроники было в золотом корпусе. Об этом Альф не просил, но Фергюс любил баловать внука, получая от этого истинное удовольствие.

Однако намного больше времени Фергюс потратил, выбирая подарок для Евгении. Наконец, нашел то, что его удовлетворило. Немного смущаясь взглядов окружающих его людей, большинство из которых были туристами – иностранцами, как и он, Фергюс вышел из торгового комплекса, держа в руках большой пакет с надписями 저고리 и 치마.

До отеля доехали за несколько минут. Перед тем, как выйти из автомобиля, Фергюс коротко и сухо отдал необходимые распоряжения водителю. Сеунг Ким выслушал их, послушно кивая и не проронив ни единого слова. Он уже не принадлежал себе, его волей полностью овладел эльф, и он охотно подчинялся, не забывая после каждой сказанной фразы добавлять «господин». Если бы его сейчас увидели приятели-таксисты, то поразились бы. Сеунг Ким прежде всегда отличался наглостью и задиристостью, напоминая бойцового петуха.

Когда Фергюс ушел, Сеунг Ким, выполняя его приказ, вернулся к Сеульскому лесу. Заглушил двигатель автомобиля и замер в ожидании, незряче глядя в лобовое стекло. Он не знал, кого и зачем ждет, даже не задумывался над этим. Но почему-то это его совсем не беспокоило. Впрочем, как уже и ничто другое на свете.

В фойе отеля Фергюс вошел неторопливой, солидной походкой человека, знающего себе цену, умело скрывая волновавшие его чувства. Он был доволен, что задуманный им в самолете план не изменила встреча с древесным человеком. Пока все шло так, как надо. Но оставалась еще одна проблема. И ее звали Евгения. Несколько последних часов она провела с его внуком, и это также тревожило Фергюса. Он мысленно ругал себя за излишнюю доверчивость. С Альфом за это время могло случиться все, что угодно. Ведь он, Фергюс, оставил его на попечение совершенно незнакомой женщины. А что если она не та, за кого себя выдает?

Эта мысль, которая пришла к нему в лифте, ускорила движения Фергюса. Он торопливо открыл дверь номера, который снял для себя с Альфом. Внутри было тихо и темно. Номер оказался пуст. А ведь Альф и Евгения должны были бы давно вернуться. Фергюс почувствовал внутреннюю дрожь. Пакет выпал из его рук. Еще немного, и он бы запаниковал. Но в этот момент его взгляд упал на журнальный столик. Там лежал лист бумаги, на котором было крупно написано красивым почерком: «Мы с Альфом в моем номере. Не теряйте нас». Фергюс резко выдохнул и рассмеялся над своими страхами. Это был нервный смех, но он этого не заметил.

В номере, в котором поселилась Евгения, дверь была не заперта. Дальнюю комнату освещал приглушенный свет настольной лампы. Альф безмятежно спал на кровати, подложив руки под голову и свернувшись калачиком под одеялом. Евгения, надев на голову наушники, слушала музыку по маленькому плейеру. Она не сразу заметила Фергюса. И только через несколько мгновений, словно почувствовав, что он на нее смотрит, подняла глаза и радостно улыбнулась.

– Вот и вы, – тихо произнесла она. – А мы вас так ждали!

Сказав это, она вдруг смутилась, словно выдала тайну, которую хотела бы скрыть. А поэтому быстро добавила:

– Особенно Альф!

– Я спешил, поверьте, – сказал Фергюс, с нескрываемой любовью глядя на спящего внука. – Жаль, что Альф заснул, не дождавшись меня.

– Он так устал, – словно извиняясь за мальчика, сказала Евгения. – Где мы только не были с ним сегодня! И даже во «Дворце лучезарного счастья», о котором вы говорили. Альф захотел взглянуть на мифических животных, которые охраняют дворец от проникновения злых духов. Ужасные уроды! Но, знаете, нас они не тронули и даже пропустили внутрь. Мы прошли с Альфом через «Ворота лучезарных перемен». И надеемся, что они не обманут наших ожиданий.

– Я уверен в этом, – улыбнулся Фергюс. – Но если помните, я обещал вам вечером скромный ужин.

– Я помню, – проронила Евгения, опустив глаза. – Но это вовсе не обязательно.

– И все же я приглашаю, – настаивал Фергюс. – В этом отеле хорошая кухня. Как иначе я могу отблагодарить вас за этот день?

– Но Альф…, – женщина в нерешительности оглянулась на мальчика. – Разве мы можем оставить его совсем одного?

– Можем, – заверил ее Фергюс. – Ненадолго, разумеется. Он уже большой мальчик. Неужели вы думаете, что я проводил с ним двадцать четыре часа в сутки?

– На вас это похоже, – улыбнулась Евгения. – Во всяком случае, я совсем не удивлюсь, узнав, что это так.

– И напрасно, – хмыкнул Фергюс. Но не стал развивать опасную тему, не желая врать. Евгения была почти права. – И, кроме того, я сам ужасно проголодался.

– Ну, если только ненадолго, – неохотно согласилась Евгения. Однако сразу же передумала. – Но все-таки будет лучше, я думаю, если мы закажем ужин в номер. Хорошая кухня от этого не станет хуже. А нам с вами так будет спокойнее.

Фергюс впервые встретил женщину, которая отказывалась от его приглашения поужинать в ресторане. И он видел, что совершенно искренне. Поэтому он не стал спорить. А просто направился к телефону, который перед этим заметил на столике в другой комнате, проходя. Евгения вышла следом, осторожно прикрыв дверь в спальню.

Перед тем как поднять трубку Фергюс спросил:

– Вы не возражаете, Женя, если я предложу вам отведать блюда корейской придворной кухни? Их подавали членам королевской семьи в эпоху династии Чосон, а в двадцать первом веке они переживают свое триумфальное возрождение. Поэтому еду подают в панджа, традиционных корейских бронзовых приборах.

– Звучит заманчиво, – улыбнулась Евгения.

– Но берегитесь, – предупредил Фергюс. – В былые времена члены королевской семьи ели не менее пяти раз в день, и начинали уже на рассвете. Эта трапеза может показаться чрезмерно обильной для современного человека.

– Признаюсь, что я тоже такая голодная, что съела бы сейчас, наверное, целого слона, – сказала Евгения, тихо рассмеявшись. – Так что каких-то двенадцать блюд меня не испугают. Тем более, что они будут поданы в панджа.

Фергюс долго разговаривал с портье по телефону, делая заказ. В заключение он сказал:

– И не забудьте сучонгва, медовый пунш с корицей, имбирём и чёрным перцем.

После чего, обернувшись к Евгении, он задумчиво произнес:

– Как это вам удается, Женя? Я только сейчас это понял.

– Поняли что? – удивленно спросила Евгения.

– Вы каждый раз умудряетесь настоять на своем. Причем так, что я этого даже не замечаю, и понимаю только тогда, когда уже слишком поздно что-то менять, – ответил Фергюс. – И это меня тревожит.

– Почему? – улыбка Евгении погасла. – Я вас не понимаю.

– Потому что вы управляете мной. А ведь мы с вами едва знакомы.

– Так вот что вас беспокоит на самом деле, – глаза женщины вдруг затуманились. – Не то, что я вами управляю – а я, по правде сказать, думаю, что это невозможно, дорогой мой Федор Иванович, не такой вы человек. Вас беспокоит то, что наше с вами случайное знакомство может перерасти в нечто большее, чем простая дружба. И знаете что?

– Что? – спросил Фергюс, чувствуя себя глупцом. И это было незнакомое ему чувство, которого он до этого не испытывал ни разу.

– Я думаю, что вы боитесь даже нашей возможной дружбы. Но вы напрасно беспокоитесь. Ни во что такое, чего вам стоило бы опасаться, наше с вами знакомство не перерастет. А вот насчет дружбы… Простите, но мы уже подружились с Альфом, независимо от того, нравится вам это или нет. Так что, если хотите, присоединяйтесь к нам. Или оставайтесь в гордом одиночестве в своей великолепной башне из слоновой кости. Как говорят в таком случае китайцы, можно привести верблюда к воде, но нельзя заставить его пить.

– Евгения, вы не правы, – опустив голову, пробормотал Фергюс.

– Так разубедите меня, – потребовала она.

И Фергюс понял, что эта женщина снова его переиграла. Причем так легко, что он даже не обиделся, а только восхитился ею.

Из затруднительного положения его спас тихий стук в дверь. Фергюс поспешно открыл, радуясь, что неприятный для него разговор прервался. Официант вкатил тележку с заказанным ужином. Фергюс дал ему щедрые чаевые и нетерпеливо махнул рукой, когда тот начал благодарить. Официант торопливо вышел, осторожно прикрыв за собой дверь. Когда эльф высказывал свои желания, мало кто ему противоречил.

– Прошу вас, Женя, – пригласил Фергюс. – Вообще-то, по древним канонам, столов должно быть три. На самый большой ставили основные блюда, на средний – комтхан, густую мясную похлёбку, десерты, чаи. А третий стол предназначался для яиц, кунжутного масла, сырых овощей и соусов. И, кстати, блюда, которые подавали императорской семье, не зависели от сезона, как еда простолюдинов. И они каждый день были разными. Император мог себе это позволить. Восемь провинций империи отправляли во дворец продукты в качестве дани.

– Как хорошо, что я не жила в то время, – заметила Евгения, присаживаясь к столу. – Была бы членом императорской семьи – стала бы невообразимо толстой от такого количества поглощаемой каждый день пищи. Родилась бы простолюдинкой – было бы обидно, что кто-то может себе позволить обжорство, а мне приходится голодать. В общем, куда ни кинь, всюду клин. Это уже русская пословица. Хотя откуда вам это знать, Федор Иванович, правда? Ведь вы же не русский по национальности.

– Как вы это поняли? – удивился Фергюс, присаживаясь напротив.

– Все-таки я филолог, пусть и в прошедшем времени, – улыбнулась Евгения. Она взяла в руки палочки и подхватила кусочек мяса в одном из бронзовых сосудов. Положила его в рот, пожевала и произнесла, блаженно жмурясь: – Ох, как вкусно! А я-то раньше думала, что нет ничего лучше китайского супа из гнезд ласточки. Самое экзотическое блюдо на Земле. Вы его пробовали, Федор Иванович?

– Swallow's nest soup? Да, оно очень вкусное, – согласился Фергюс. – Но если бы вы знали, Женя, как и из чего его готовят, думаю, ваш восторг заметно бы уменьшился. Достаточно сказать, что главным ингредиентом этого блюда служит слюна ласточки, которую она выделяет, когда строит гнездо для своих птенцов.

Евгения запротестовала.

– Прошу вас, не продолжайте! Не лишайте меня еще одной иллюзии. И без того я слишком много их потеряла за последнее время. Но зато, кажется, я приобрела новую.

– И какую? – спросил Фергюс, чувствуя, что вновь ступает на опасный тонкий лед, однако не сумев удержаться от этого.

Евгения отложила палочки и встала. Подошла к окну, и, стоя спиной к Фергюсу, тихо сказала:

– Я все больше прихожу к убеждению, что вы, Федор Иванович, самый умный и интересный человек на Земле. Во всяком случае, из всех, кого я встречала в своей жизни.

– Боюсь, что вам придется распроститься и с этой иллюзией, – буркнул Фергюс. Ему очень не нравилось, когда его называли человеком. Или даже сравнивали с людьми.

– Может быть, тогда мы с вами потанцуем? – неожиданно спросила Евгения, оборачиваясь.

Она отсоединила от плейера наушники. Зазвучала музыка, печальная корейская мелодия. Женщина протянула Фергюсу руку

– Вы просто обязаны компенсировать мне мою утраченную по вашей милости иллюзию. Почему-то мне кажется, что вы замечательно танцуете, Федор Иванович. И не пытайтесь убедить меня в обратном, по своему обыкновению. Достаточно видеть вашу походку, чтобы прийти к такому выводу.

– Я уже слишком давно не танцевал, – ответил Фергюс. – Лет сто тому назад, не меньше.

И это было сущей правдой. Последний раз он танцевал на стыке девятнадцатого и двадцатого веков, в одну из ночей на острове Эйлин Мор, когда Арлайн еще была его невестой и не встретила своего рыжеволосого Джека…

Фергюс встряхнул головой, как он это делал всегда, изгоняя из нее мысли об Арлайн. Уже восемь лет прошло, как она умерла. А до этого они не встречались более ста лет, и он даже не знал, жива она или нет. Так сколько же можно было мучить себя воспоминаниями о невесте, которая так и не стала его женой?

Но что-то подсказывало Фергюсу, что это был риторический а, быть может, и философский вопрос. Он никогда не забудет Арлайн. И будет помнить ее до самой своей смерти.

Но не сегодня. Сегодня он будет ужинать с красивой женщиной, и танцевать с ней, вопреки и назло всему, и даже самому себе.

Приняв это решение, Фергюс вдруг почувствовал облегчение. Сейчас он понимал тех людей, которые грешили только для того, чтобы потом покаяться. Потому что, не покаявшись, нельзя было получить прощения и доступ в Царство Божие, которое им было обещано в награду за тяжкую, полную страданий и мыслей о неизбежной смерти, жизнь на земле. А ведь раньше эти люди казались ему просто лицемерами, если не хуже.

Фергюс поймал себя на мысли, что он стал лучше понимать людей и даже терпимее к ним относиться после того, как встретился с Евгенией. А ведь не прошло еще и суток, как они познакомились.

А уже назавтра должны расстаться. Навсегда.

Вспомнив об этом, Фергюс вспомнил и о своем визите к древесному человеку, а затем и обо всем остальном.

– Мы обязательно потанцуем, с вами, Женя, – мягко сказал он, чтобы не обидеть женщину. – Но не сейчас. Потому что мне нужно сказать вам нечто очень важное.

– Не пугайте меня, Федор Иванович, – попросила Евгения. – Она снова опустилась в кресло, почувствовав, что у нее внезапно ослабели ноги. – Вы произнесли это таким тоном… Что-то случилось за то время, пока вас не было?

– Да, Женя, – кивнул Фергюс. – Обстоятельства складываются так, что мы с Альфом не можем… Вернее, не должны лететь в Сидней.

– Я так и думала, – почти обреченно вздохнула женщина. – Все начиналось слишком хорошо, чтобы долго продолжаться. А, может быть, оно и к лучшему? Позволит избежать разочарования впоследствии. Как вы думаете, дорогой мой Федор Иванович?

– Я думаю…, – начал было Фергюс, но прервал сам себя. – Я думаю, дорогая моя Женя, что у меня есть для вас подарок. А ведь я совсем забыл о нем! Он в моем номере. Вы позволите мне сходить за ним и вернуться?

– Конечно, Федор Иванович, – безучастно сказала Евгения. Казалось, она не понимает, что говорит Фергюс. И отвечает ему, лишь бы не молчать. Невидящими глазами она смотрела в окно, на ночной Сеул

Фергюс открыл дверь своего номера и вошел в темноту. Эльф совершенно забыл о привычной осторожности, взволнованный разговором с Евгенией. Вначале он споткнулся о сверток из магазина, который, выронив, так и оставил почти на пороге, тревожась за внука. Фергюс едва не упал. Сделал несколько шагов, чтобы удержаться на ногах. И наткнулся на кого-то. Это было живое существо, а не стул или стол, как можно было ожидать.

Это было очень неприятное чувство – обнаружить, что в твой гостиничный номер в твое отсутствие кто-то вошел, и он ждет тебя, даже не включив свет.

Но голос, который услышал Фергюс, был для него еще неприятнее.

– Досточтимый Фергюс, – произнес незваный гость. – Ты так рад меня видеть, что бросаешься мне в объятия?

Фергюс сразу узнал этот голос, несмотря на то, что прошло много лет, когда он слышал его в последний раз. Он принадлежал туди Вейжу, члену Совета ХIII.

Но туди Вейж был не один. Из глубины комнаты к ним приблизилась еще одна тень и весело произнесла:

– А я ничуть не сомневался, что старина Фергюс будет рад нас видеть!

Фергюс узнал и его. Это был леший Афанасий. Ситуация становилась все более непредсказуемой и опасной. Справиться с двумя такими могучими духами, как Вейж и Афанасий, было не просто. Скорее всего, невозможно. Он оказался в их руках. И только потому, что утратил свою обычную бдительность.

А самое обидное, что это произошло из-за человека, пусть даже этот человек был женщиной.

Глава 10

– Может быть, ты все-таки включишь лампу, Фергюс? – спросил леший Афанасий. – Мне-то все равно, но у Вейжа есть одна странность. Он предпочитает видеть глаза своего собеседника. И это тем более удивительно, что его собственные глаза увидеть чрезвычайно сложно даже при свете солнца.

Фергюс подумал, что ему ничто не грозит, по крайней мере, в ближайшее время. Иначе его не просили бы осветить комнату. В темноте туди было бы намного проще справиться с эльфом. Тьма друг туди и враг эльфов. Так уж у них устроены глаза.

Фергюс ощупью нашел на стене выключатель. Вспыхнул свет. Эльф увидел, что Афанасий благодушно улыбается, а Вейж смотрит серьезно, но также настроен не враждебно. Что бы ни привело их сюда, но только не желание расправиться с эльфом, который многие годы был, как и они, членом Совета ХIII.

И никто из них не был другом эльбста Роналда. И это мягко сказано.

Вспомнив об этом, Фергюс почувствовал себя увереннее. И жестом радушного хозяина пригласил гостей сесть в кресла, стоявшие в комнате.

– Выпьете что-нибудь? – спросил он.

– А ты очень изменился, Фергюс, – вежливо сказал туди Вейж, усаживаясь на краешек кресла. – Стал человечнее, что ли.

– Не оскорбляй меня, Вейж.

– Нет, правда, Фергюс, – вмешался Афанасий. – В былые времена ты бы посмотрел на часы и спросил, что мы хотим от тебя. А сейчас предлагаешь выпивку. Совсем как человек, который не хочет показаться… невоспитанным.

– Хорошо, – буркнул Фергюс. – Будь по-вашему. Так что вам от меня надо?

Афанасий расхохотался. И даже губы Вейжа тронуло подобие улыбки.

– Нет уж, Фергюс, оставайся тем, кем ты стал за те годы, что мы не виделись, – заявил леший. – Тем более, что мы все изменились. Я вот, например, стал не таким диким. А Вейж не таким скрытным. Может быть, это с первого взгляда не заметно, но это так.

– Но кое-что осталось неизменным, я надеюсь, – пришепетывая, произнес туди Вейж. – Я не забыл, что в прежние времена вы неплохо ладили друг с другом. Поэтому я рассчитывал, что, увидев лешего, ты, Фергюс, выслушаешь меня, прежде чем выхватишь свой самурайский меч и отрубишь мне голову.

Фергюс знал эту манеру Вейжа излагать свои мысли – вежливо и тактично. Но сейчас ему было не до того, чтобы восхищаться предусмотрительностью туди.

– Откуда вы узнали, что я в Сеуле, да еще в этой гостинице? – спросил он напрямик. – Кто меня предал?

– Никто, – в узких бойницах, в которых прятались глазки туди, были невозможно что-то рассмотреть. – Ты забыл, что я сказал тебе однажды. В те дни, когда ты пытался разыскать главного смотрителя маяка Эйлин Мор и его прекрасную спутницу-эльфийку.

– Много лет прошло, – уклончиво ответил Фергюс. – Моя память сохранила не все твои мудрые слова, Вейж. Я сожалею об этом.

– А я сказал тебе, что в городе от туди никто не скроется, – вежливо склонил голову Вейж в знак благодарности. – Тем более если этот город находится в моих родных краях. Неужели ты не знаешь, что местные жители ставят глиняные статуэтки, изображающие туди, на особой подставке в своих комнатах и зажигают перед ними курительные свечи? И как бы они ни были бедны, но обязательно приносят нам жертвоприношения – хлебцы и фрукты. Здесь туди всесильны, Фергюс. И всезнающи.

– Учту на будущее, – буркнул Фегюс. – И все-таки, чем обязан нежданному визиту? После стольких лет забвения.

Туди и леший переглянулись. И, видимо, мысленно сошлись во мнении, потому что туди вздохнул и сказал:

– Нас привела к тебе беда, Фергюс. Беда, которая угрожает не лично мне или Афанасию, а всем духам природы.

– Надеюсь, что не я тому виной, – сказал эльф.

– Нет, не ты, Фергюс, – согласно кивнул туди. – Ты всего лишь эльф, который хочет жить только по своим законам. Это плохо, но это не угрожает существованию мира духов. У беды, о которой я говорю, другое имя. Ее зовут эльбст Роналд.

– Что с ним не так? – Фергюс, казалось, не был удивлен. Или умело скрывал свои эмоции.

– Он одряхлел, и у него размягчился мозг, – в голосе Вейжа, словно легкий ветерок, просквозила печаль. – И этим пользуется кобольд Джеррик, которого эльбст приблизил к себе непонятно за какие заслуги. Злобный карлик, по сути, управляет Советом тринадцати от имени Роналда. А Джеррик ненавидит не только тебя, Фергюс.

– И меня тоже, – весело произнес леший Афанасий. – И, скажу тебе по секрету, Фергюс, Вейжа тоже. А еще…

– А еще всех духов и все человечество в придачу, – мягко перебил лешего Вейж. – Но до поры до времени мы терпели. Однако нашему долготерпению пришел конец. Это произошло после того, как мерзкий кобольд решил уничтожить всех людей на планете, поменяв ее магнитные полюса местами. Надо ли тебе говорить, Фергюс, чем это чревато для планеты? И не только для людей, но и для духов тоже?

Фергюсу не надо было этого объяснять. Он живо представил себе картину всеобщего хаоса и глобальных катаклизмов, которые воцарятся на планете, если кобольду удастся осуществить задуманное. Может быть, люди и погибнут. Но и многие духи природы тоже. Вместе с высохшими морями и озерами, унесенными бурями лесами, с горами, которые сравняются с землей, разрушенными городами.

– Но как ему это удастся? – спросил эльф. – Это невозможно!

– Увы, Фергюс, ты ошибаешься, – покачал головой туди. – Как ошибались все мы, когда не воспротивились желанию Роналда ввести в Совет тринадцати гнусного карлика, который озлобился на весь мир, потому что мир долгое время отвергал его, надсмехался над ним, внушал ему, что он урод и безумец.

– Но если бы вы это сделали, вас постигла бы моя судьба, – заметил эльф.

– Нет, если бы мы объединились, – возразил Вейж. – А мы были разрозненны. Но ситуация изменилась. Теперь туди, пэн-хоу, лешие, тэнгу действуют сообща. И у нас появился шанс спасти мир. Но нам нужен лидер. Тот, кто возглавил бы нас. Тот, кому, в отличие от нас, нечего терять. И поэтому он пойдет до конца.

– Ты честен со мной, и потому я благодарен тебе, – сказал эльф. – Да, мне нечего терять. И я бы мог возглавить вашу орду. И повести ее на бой. Только одно мешает мне принять твое предложение.

– И что это или кто это? – щелочки глаз туди сузились до микроскопических размеров.

– Вы, – улыбнулся эльф. – Туди, пэн-хоу, лешие, тэнгу. Вы храбры только на словах. Но при первых же звуках битвы вы разбежитесь, как мыши и зайцы, по своим домам и лесам. И я останусь один в чистом поле против армии, которую соберут эльбст и кобольд. Она будет немногочисленна, но профессиональна. В нее войдут гномы, которые привыкли воевать. Рароги, которым привычно убивать. Млиты, водяные… Нет, я ошибся! Их будет много. В сравнении со мной.

– Один в поле не воин, ты прав, – кивнул туди. – Прав ты и в том, что мы, туди, плохие воины. Нас разнежило вековое коленопреклонение людей. То же самое я могу сказать о пэн-хоу и, наверное, тэнгу. Афанасий скажет за леших, если захочет. И я бы не стал предлагать тебе самоубийство, не будь у меня настоящей армии. Армии, которой мог бы гордиться величайший из полководцев нашей планеты, будь то дух или человек. И она непобедима. Разумеется, если у нее будет достойный полководец. Армия без военачальника – всего лишь стадо баранов. Как и военачальник без армии – только баран. Может быть, с крутыми рогами, но обреченный на заклание.

– Витиевато выражаешься, – буркнул эльф. – Возможно, поэтому я так ничего и не понял.

– Слова ничего не значат, – возразил туди. – Ты должен увидеть своими глазами. Я могу показать эту армию тебе. И тогда ты примешь решение.

– Когда?

– Немедленно.

– Неужели твои непобедимые воины сейчас играют в гольф на крыше этой гостиницы? – не удержался от насмешки Фергюс. – Мне говорили, что там разбили прекрасное поле для тренировок, но я не верил.

– Нам предстоит более дальнее путешествие, – невозмутимо ответил туди. – В провинцию Шэньси Китая.

– Так ты говоришь о терракотовой армии древнекитайского императора Цинь Шихуанди! – воскликнул Фергюс. Он с изумлением смотрел на безмятежное лицо туди.

– С одной поправкой, – с гордостью заметил Вейж. – Это терракотовая армия туди Вейжа.

– Ты безумен, как и эльбст Роналд, – сказал Фергюс. – Мне надо было сразу это понять. Но ты, Афанасий! Я всегда считал тебя здравомыслящим лешим. Или Совет тринадцати поразила эпидемия?

– Смейся, смейся, Фергюс, – ухнул Афанасий. – Но то ли ты скажешь, когда увидишь эту армию своими глазами!

– И не подумаю, – заявил Фергюс. – Я шага не сделаю из этой комнаты в компании с двумя сумасшедшими.

Вейж не прекословил ему. Леший тоже молчал, хитро поблескивая глазами из-под век, которые казались голыми без ресниц и бровей. Эльф раздумывал. Спустя некоторое время он буркнул:

– Да и как мы туда сможем добраться за одну ночь? У меня утром самолет… И я не хотел бы опоздать на рейс.

– Я был прав, ты совершенно очеловечился, – заявил Афанасий. – Неужели ты забыл о перемещении в пространстве? Мы будем в провинции Шэньси через несколько минут.

– Это невозможно, – неуверенно возразил эльф.

– Тебе одному – да, – подтвердил Вейж. – равно как и мне, и Афанасию. Но если мы объединим наши силы… Все вместе мы, три могучих духа, способны и на большее. Ты никогда не задумывался об этом?

– Может быть, ты и прав, – подумав, ответил Фергюс. – Может быть, безумны не вы с Афанасием, а я, что сразу не поверил вам. Но ты должен понять меня, Вейж…

– Я понимаю тебя, – заверил его туди. – Ты слишком долго жил среди людей.

И эльф не нашел, что возразить.

Путешествие заняло не несколько минут, как обещал леший, а более получаса, но, может быть, в этом действительно был виноват Фергюс, отвыкший от телепортации.

Они все вместе и сразу, взявшись за руки, настроились на определенную географическую точку, как будто увидели ее воочию с высоты птичьего полета. Потом Фергюса ослепила яркая вспышка – и наступила полная тьма. Затем опять вспышка света – и они уже были в провинции Шэньси Китая, в полутора километрах от рукотворной горы Лишань, в которой покоился прах императора Цинь Шихуанди. Именно здесь находилась терракотовая армия.

По ощущениям Фергюса, перемещение длилось всего одно мгновение. Он чувствовал сильную слабость. Но это было единственное неприятное последствие телепортации, о котором он вскоре забыл.

Было темно, и Фергюс шел почти вслепую, доверяя туди Вейжу, который возглавлял их маленькую колонну. В спину эльфу дышал леший Афанасий. Они то поднимались, то куда-то спускались. Несколько раз Фергюс споткнулся о камни, но удержался на ногах, поддерживаемый лешим или туди. Наконец они остановились на небольшом возвышении, с которого хорошо просматривались окрестности. Вейж, показав жестом, торжественно сказал:

– Смотри, Фергюс! Убедись, маловерный! Перед тобой терракотовая армия туди Вейжа.

И Фергюс увидел.

Это было грандиозное зрелище. Оно впечатлило даже эльфа. Тысячи воинов – пехотинцы, лучники, конники, – замерли в боевом построении в многочисленных длинных траншеях, выкопанных в земле параллельно одна другой. Они казались гигантами, по два метра ростом и не менее ста – ста пятидесяти килограмм весом каждый. Взоры всех воинов были обращены на восток. Сколько Фергюс ни всматривался, он не увидел ни одного одинакового лица. Здесь были не только китайцы, но и монголы, уйгуры, тибетцы и представители многих других народов. Как-то не верилось, что эта грозная армия состоит из глиняных воинов, которых много веков назад слепили из желтой или красной глины и подвергли обжигу при постоянной температуре не ниже 1000 градусов в продолжение нескольких дней. Если бы Фергюс не знал об этом, он ни за что не поверил бы, что перед ним не живые существа.

Фергюс перевел взгляд на туди. Лицо Вейжа расплылось в блаженной улыбке. Леший был взволнован не меньше. Фергюс мог поклясться, что и его собственное лицо отражало те же эмоции. Нельзя было смотреть на эту армию и испытывать другие чувства.

– Императора Цинь Шихуанди похоронили в мавзолее, построенном на горе Лишань, – заметив, что Фергюс смотрит на него в ожидании объяснений, сказал туди. – Он был первым императором династии Цинь и имел перед Китаем много заслуг – покончил с междоусобицами, объединил страну, достроил Великую Китайскую стену. Но что мне нравится больше – предал огню все книги и древние летописи побежденных династий, казнил сотни ученых, которых заподозрили в нелояльности к новому императорскому режиму. Свою гробницу он начал строить, когда ему было всего тринадцать лет. А на ее завершение ушло тридцать восемь лет. Всю свою жизнь император строил собственную гробницу. Ни одному духу такое и в голову не пришло бы. Ведь так, Афанасий?

Туди Вейж искренне недоумевал. Он жил уже несколько сотен лет, но так и не смог смириться с некоторыми странностями, как он это называл, людей.

– Лешему уж точно, – подтвердил Афанасий. – Для нас в лесу любое дупло – гробница. Пусть не вечная, зато забот никаких. Жизнь слишком коротка, чтобы тратить ее на мысли о смерти.

Это было не совсем то, что туди хотел услышать, но он не стал спорить и продолжил свой рассказ.

– Перед смертью, следуя древней китайской традиции, император Цинь Шихуанди завещал похоронить рядом с мавзолеем несколько тысяч молодых воинов из своей личной охраны. Но его приближенные испугались, что это приведет к бунту среди жителей страны. Ведь у этих юношей было много родственников, как это обычно бывает в Китае. И тогда хитрые царедворцы, страшась уже за свою жизнь, заключили договор с моим прадедом, которого также звали туди Вейж. Он обязался, что тайно, в течение многих лет, похитит несколько тысяч воинов по всей империи, чтобы это было не так заметно, и превратит их плоть в глину. И уже эти терракотовые статуи будут зарыты в землю вместо еще живых людей. Так и произошло в двести десятом году до Рождества Христова по человеческому летоисчислению. В тот год умер великий император, который искренне верил, что его потомки будут вечно править созданной им Империей. Люди так самоуверенны! Они всегда забывают, что не существует ничего вечного.

Вейж осуждающе покачал головой и стал очень похож на игрушечного китайского мандарина, которого Фергюс всего несколько часов назад видел в торговом комплексе в Сеуле, когда выбирал подарки.

– Мой прадед честно выполнил свою часть договора, – продолжил Вейж. – За это он был щедро вознагражден потомком императора Цинь Шихуанди. Но он не был бы истинным туди, если бы не воспользовался ситуацией ради славы и будущего процветания своего рода. Заклинание, которым мой прадед воспользовался, превращая людей в глиняные статуи, он передал, умирая, своему старшему сыну. Тот своему. И так было, пока очередь не дошла до меня. Только я один знаю тайное заклинание, которое способно оживить эту терракотовую армию и заставить ее подчиняться моему приказу.

– А тебя не смущает, что люди узнали о существовании твоей терракотовой армии? – спросил Фергюс. – Если мне не изменяет память, она была обнаружена лет пятьдесят тому назад местными крестьянами, когда они вздумали бурить артезианскую скважину к востоку от горы Лишань.

– Люди как крысы – везде шныряют и всюду суют свой любопытный нос, – зло сказал Вейж. – Но что с того? Они не могут нам навредить. То, что ты видишь перед собой – всего лишь жалкая часть моей великой армии. Восемь-девять тысяч воинов, не больше. А ведь люди ведут раскопки уже почти пять десятилетий. Сколько им понадобится времени, чтобы выкопать из-под земли всю мою армию? Века. А сколько, чтобы понять, что она собой представляет? Вечность. Как ты думаешь, у них есть эта вечность в запасе?

– У нас с тобой ее тоже нет, – ответил Фергюс. – В этом, как это ни прискорбно, мы похожи на людей.

Туди Вейж пристально взглянул на эльфа. Затем он отошел в сторону и что-то произнес на непонятном языке, бурно жестикулируя.

И сразу же по стройным рядам безжизненных глиняных воинов прошла дрожь, словно внезапно взволновалась спокойная до этого гладь моря. Послышался мерный гул множества приглушенных голосов, бряцанье оружия о доспехи, топот и ржание лошадей, стук колес колесниц. Терракотовая армия ожила и пришла в движение. На лицах воинов появилось осмысленное выражение, глаза заблестели, руки крепче сжали мечи и копья, натянули поводья встающих на дыбы застоявшихся коней.

По всему было видно, что армия готова выступить в поход и ждет только команды военачальника. Но Вейж опять что-то произнес, сделал несколько пассов руками – и терракотовая армия мгновенно замерла и онемела. Снова в траншеях стояли безжизненные глиняные статуи. Но от этого они не стали менее грозными на вид.

Вейж оглянулся на эльфа, глаза его от возбуждения сверкали в темноте яркими углями.

– Скажи, Фергюс, – громко произнес он, – теперь ты готов возглавить мою терракотовую армию, самую могущественную на планете? И повести ее в бой против обезумевшего эльбста Роналда?

В голосе туди звенела сталь, словно в яростной схватке скрестились два невидимых меча.

– Да, – ответил Фергюс. – Но сначала я должен завершить одно очень важное для меня дело.

Глава 11

Фергюс вернулся в свой гостиничный номер один. Путешествие из Сеула в китайскую провинцию и обратно за столь короткое время измотало его. Он почти упал в кресло, чувствуя, как болезненно ноют его уставшие мышцы. Но это не мешало ему размышлять. А подумать было над чем. Неожиданная поддержка, которую он получил, многое меняла. Он уже не был одиноким изгоем. В своей борьбе против эльбста Роналда он мог рассчитывать на помощь членов Совета ХIII, которые представляли великие народы мира духов природы. И у него появилась целая армия. Терракотовая армия, самая могущественная в мире. Туди Вейж был прав. Имея такие козыри, можно было начинать игру, ставка в которой была смерть. Его, Фергюса, или эльбста Роналда.

Пока Фергюс взял отсрочку. Они договорились с туди Вейжем, что вернутся к этому разговору через неделю. Ему требовались эти несколько дней, чтобы надежно спрятать внука от своих будущих грозных врагов. Но для этого ему будет нужна Евгения.

Подумав об этом, Фергюс нахмурился. Его предубеждение против людей было слишком велико, несмотря на то, что он прожил среди них несколько последних лет. А, как ни рассуждай, Евгения была человеком, пусть и обиженная людьми, а, значит, тоже не питающая к ним добрых чувств.

Но и Альф был только наполовину эльф. И кто, как ни эта женщина, мог лучше всех позаботиться о нем в отсутствие его, Фергюса? Тем более, что они так хорошо поладили между собой – Евгения и Альф. И это не удивительно, в сущности, ведь она – женщина, лишенная ребенка, а он – мальчик, лишенный матери. Оба они пытаются заполнить ту пропасть в своих душах, которая образовалась в результате утраты самых близких им людей.

И, подумав об этом, Фергюс окончательно пришел к выводу, что лучшего спутника и защитника для своего внука, чем Евгения, он не найдет. Неожиданно эта мысль принесла ему облегчение. Он поднялся с кресла. Поднял с пола пакет с надписями 저고리 и 치마, который приобрел в торговом комплексе Migliore, и, чувствуя, что к нему вернулись утраченная физическая сила и хорошее настроение, вышел из комнаты.

Дверь, которая вела в номер Евгении, по-прежнему была не заперта. Когда Фергюс вошел, у него возникло ощущение deja vu. Приглушенный свет лампы опять горел только в дальней комнате. Когда он прошел туда, то увидел, что Альф по-прежнему безмятежно и все в той же позе спит, свернувшись калачиком под одеялом. А Евгения, устроившись в кресле рядом с кроватью и надев наушники, слушает музыку по маленькому плейеру, положив его на колени. Только на этот раз она смотрела в окно, на полыхающий миллионами огней ночной Сеул. Но едва ли видела город. Ее лоб прорезали две или три глубокие морщинки, веки покраснели и тяжело набрякли, словно женщина незадолго перед этим плакала. Когда она увидела Фергюса, то опять улыбнулась ему, но уже не радостно, а грустно.

– Вас не было так долго, – тихо произнесла она, выключив плейер. – Если бы не Альф, я подумала бы, что вы уже никогда не вернетесь.

– Простите меня, Женя, – необычно ласковым голосом сказал Фергюс.

– Мне было так страшно все это время, – призналась женщина. – Я не знала, что с вами. Даже сходила в ваш номер. Но он был пуст. И в нем было как-то… жутко. Я убежала из него сломя голову.

– Мне пришлось совершенно неожиданно отправиться в одно маленькое путешествие. И у меня не было возможности предупредить вас. Но зато я вернулся, как и обещал, с подарком.

– Я так и подумала, – грустно улыбнулась Евгения. – Вы пообещали мне подарок, чтобы подсластить горькую пилюлю. Но у вас его, разумеется, не было, и вам, как человеку слова, пришлось ночью ехать в один из местных магазинов, чтобы купить что-нибудь. То, что, по вашему мнению, утешит меня. И позволит не так сильно ощущать боль расставания с Альфом… И с вами. Я угадала?

– Почти, – хмыкнул Фергюс. – Но прежде чем я развею некоторые ваши заблуждения, позвольте мне все-таки вручить вам свой подарок. Как говорят люди, от всей души.

И он протянул пакет Евгении.

Что-то в голосе Фергюса заставило женщину пристально всмотреться в его лицо. А потом подняться и взять протянутый ей пакет. Она еще не улыбалась, но уже и не грустила. Слова Фергюса заронили в ней надежду на что-то. А на что, она пока не понимала. Но это обещало быть неожиданно хорошим.

Они вышли в соседнюю комнату. Евгения развернула пакет. И достала из него юбку, жакет и сумочку. Жакет был ярко-красным, юбка цвета индиго, а сумочка имела необычную многоугольную форму.

Женщина с удивлением посмотрела на Фергюса.

– Это hanbok, – поспешно ответил тот на невысказанный вопрос. – Традиционная одежда, которую с древних времен надевают жители Кореи в торжественные и праздничные дни. Я подумал, что вам она очень подойдет. И у нас сегодня будет настоящий праздник. Вы не могли бы сейчас все это надеть?

– Но только чтобы доставить вам удовольствие, – с сомнением произнесла Евгения. – И если вы пообещаете никуда не исчезнуть за то время, пока я буду переодеваться.

– Это я вам обещаю, – рассмеялся Фергюс.

Евгения вышла. Фергюс заглянул через приоткрытую дверь в другую комнату. Альф все еще спал. Его ровное дыхание звучало для эльфа как музыка. Фергюс вслушался в него, улыбаясь. Подумал, глядя на безмятежное лицо внука, о том, что их ожидает расставание, может быть, надолго. И загрустил.

За его спиной раздался шорох. Фергюс обернулся. Перед ним стояла Евгения и смущенно улыбалась. На ней была длинная, до пола, просторная юбка, начинавшаяся от груди, и жакет наподобие болеро. В руках она неловко держала сумочку, украшенную витиеватой вышивкой и многочисленными кисточками.

– Ну, как я вам? – с тревогой спросила Евгения. – В этом наряде я кажусь сама себе куклой с витрины магазина.

– Вы словно пришли в этом мир из прошлого, – восхищенно сказал Фергюс, который по-настоящему ценил только старинные вещи. – Hanbok корейцы носили еще до Рождества Христова. Красный – это цвет церемониальных одежд короля и королевы. А придворные дамы носили юбки цвета индиго, ярко-синие. Он символизировал постоянство.

– Вот уж не думала, что цвет одежды может иметь такой глубокий символический смысл, – удивилась Евгения.

– В hanbok – да, – возразил Фергюс. – Вообще в Корее и Китае красный цвет всегда считался символом успеха. Люди верили, что если надеть красную одежду в новогоднюю ночь, то это гарантирует удачу на весь год. И будет надежно охранять от злых духов, особенно если цвет одежды совпадает с цветом животного по китайскому зодиакальному календарю. А черный цвет воплощал бесконечность и творческое начало, поэтому мужские головные уборы корейцев были черными.

– А эта сумочка? – Евгения повертела ее в руках, рассматривая, как диковинное животное. – Такой странной формы. Для чего она?

– Так ведь hanbok не имеет карманов. Поэтому и женщины, и мужчины, одевая национальную корейскую одежду, чхима и чогори, используют вместо карманов подобные сумочки, называемые чумони, – пояснил Фергюс. – Ну, а о вкусах, как известно, не спорят. Поэтому нет смысла обсуждать форму сумочек, которые прилагаются к hanbok. И скажите спасибо, Женя, что вы не родились в Когуре в одно время с Иисусом Христом. Жители этого королевства в то время носили нательное белье, сшитое из шкур животных, которое защищало их от холода.

– Наверное, им было очень тепло, – улыбнулась Евгения. – Но едва ли удобно.

– А в эпоху династии Чосон, а это со времен средневековья и вплоть до начала двадцатого века от Рождества Христова, бедные корейцы носили одежду из собачьей кожи, – продолжал, воодушевленный сияющими глазами женщины, Фергюс. – Кстати, традиционный hanbok, который жители Кореи носят в наши дни, шьется по образцу одежды, распространенной во времена династии Чосон. Она, как известно, была ориентирована на конфуцианство. Может быть, это и определило вкус модельеров hanbok, как знать.

Евгения с восхищением посмотрела на Фергюса.

– Не спорьте, Федор Иванович, – сказала она. – Все-таки вы самый интересный человек из всех, которых я встречала.

– В таком случае вам просто не везло с людьми, – ответил Фергюс. Подумал и добавил: – Как и мне, впрочем.

Глаза Евгении помрачнели.

– А вот с этим я не буду спорить, – тихо произнесла она.

Заметив, что женщина опять загрустила, Фергюс попросил:

– Покружитесь, Евгения! Эта юбка просто создана для того, чтобы в ней кружиться.

– Только вместе с вами, Федор Иванович, – ответила она. – Помните, вы обещали мне танец? И, как порядочный мужчина, вы просто обязаны…

– Хорошо, – неожиданно согласился Фергюс, словно из опасения, что она договорит фразу. – Но я не умею танцевать без музыки.

– Музыка будет, – пообещала Евгения. – Мой верный плейер меня еще никогда не подводил.

Она снова отсоединила наушники от плейера и включила его. И опять комнату наполнили тихие звуки печальной корейской мелодии.

Фергюс приблизился к женщине и слегка поклонился, приглашая ее на танец. Евгения церемонно кивнула в ответ. Их руки соединились. И они закружились по комнате, легко и бесшумно, подчиняя свои движения мелодии и биению собственного сердца.

В одни момент Евгении показалось, что ее ноги оторвались от пола, и она уже парит в воздухе, бережно поддерживаемая партнером. Она прикрыла глаза, полностью отдаваясь власти его мужских рук, таких сильных и одновременно нежных. Это было блаженство, равного которому она никогда не испытывала. Впервые в жизни она покорялась мужчине и хотела этого больше всего на свете.

А Фергюс… Танцуя, он тоже закрыл глаза. И ему казалось, что в своих объятиях он держит Арлайн. И кружит ее, кружит, кружит… И они уже не на земле, а в небесах, среди белоснежных облаков… И все только начинается…

Неожиданно музыка смолкла. И они вернулись из страны грез в реальность.

Евгения открыла глаза и увидела перед собой отчужденное лицо мужчины, которому она только что мысленно отдавалась полностью и безраздельно. Фергюс смотрел на женщину с легким замешательством, словно не понимая, как она здесь очутилась, и почему он держит в своих объятиях ее, а не другую.

Очарование минуты пропало, растворилось в вечности. Они снова стали чужими друг другу. Еще более чуждыми, чем до танца.

Первым опомнился Фергюс. Он снял руку Евгении со своего плеча и поцеловал ее.

– Это был прекрасный танец, – сказал он. – Благодарю вас! Он напомнил мне мою юность.

И Евгения поняла, что она совершила ошибку, настояв на танце, на который возлагала так много надежд, который должен был сблизить их. Но мужчина, который стал ей очень дорог, сравнил ее с кем-то из своего прошлого – и она проиграла в сравнении. Ей захотелось плакать. Но она сдержала слезы. Отняла свою руку, чтобы скрыть ее дрожь. И опустилась в кресло, не устояв на внезапно ослабевших ногах.

– Я устала, – сказала Евгения, чтобы не показаться невежливой. Но ей уже было нечего терять, и она спросила о том, что было для нее важнее всего на свете: – Помнится, вы говорили, что утром мы должны будем расстаться. Куда вы направитесь с Альфом… после этого?

– В Мексику, – ответил Фергюс. – В древний город Чичен-Ица. Я хочу, чтобы мы поднялись на вершину храма Кукулькана. Скоро день осеннего равноденствия.

Он произнес последнюю фразу так, словно она все должна была объяснить Евгении. Но догадался по недоумевающим глазам женщины, что она ничего не поняла.

– Чичен-Ица – это священный город давно вымершего народа майя, – терпеливо пояснил он. – В этом городе они молились своему неведомому людям божеству, для которого построили храм Кукулькана высотой двадцать четыре метра. Это настоящее произведение древнего архитектурного искусства. Но его истинная ценность не в этом.

– А в чем? – спросила Евгения безучастно.

– На языке майя Кукулькан означает «пернатый змей». Смысл названия становится понятным только в дни весеннего и осеннего равноденствий. Именно в эти два дня, в сентябре и марте, приблизительно в три часа пополудни, лучи солнца освещают западную сторону пирамиды таким образом, что свет и тень образуют подобие извивающейся змеи. Длина этого гигантского змея тридцать семь метров. Его хвост находится на вершине, тело стремится к подножию и у самой земли заканчивается головой, вырезанной в основании лестницы. Чем ниже опускается солнце, тем ближе эта змея подползает к собственной голове.

– В этом году день осеннего равноденствия приходится на двадцать третье сентября, – задумчиво произнесла Евгения. – Через три дня, которые надо еще прожить.

Фергюс хмыкнул.

– Разумеется, люди считают, что эта световая иллюзия, которая длится ровно три часа двадцать две минуты, возникает совершено случайно, по прихоти природы.

Он не сдержался и раздраженно добавил:

– Глупцы!

– Людям свойственно ошибаться, – равнодушно заметила Евгения. – Не судите их строго, дорогой мой Федор Иванович. Как гласит китайская пословица, многие жалуются на свою внешность, и никто – на мозги.

– По древним поверьям майя, в это время нужно оказаться на вершине храма Кукулькана, – Фергюс понизил голос и многозначительно посмотрел на женщину. – И загадать желание.

– И оно исполнится? – невольно так же тихо и таинственно, словно они были заговорщиками, спросила Евгения.

– А иначе зачем бы я стал вам все это рассказывать, Женя? – удивленно взглянул на нее эльф.

– А в самом деле, Федор Иванович, зачем вы мне все это рассказали? – спросила она. И впервые в ее глазах появился интерес.

– Потому что я хочу, Женя, чтобы вы поднялись на вершину храма Кукулькана в день осеннего равноденствия и загадали свое самое заветное желание, – сказал Фергюс. – И оно исполнится. Не сомневайтесь.

– Но ведь…, – Евгения растерянно посмотрела на него. – Если мне не изменяет память, вы сказали, что собираетесь отправиться туда с Альфом?

– Сказал, – подтвердил Фергюс.

– И в то же самое время говорите, что хотите, чтобы я…

– Говорю.

– А это значит…

– А это значит, Женя, что я приглашаю вас присоединиться к нам с Альфом в этой поездке, – вздохнул Фергюс, словно сетуя в душе на ее непонятливость. – Если вас не особенно манит Австралия, разумеется.

– Вы это серьезно? – в глазах женщины плескалось недоверие, которое она не могла преодолеть. Слишком стремительным был разворот от безнадежного отчаяния к надежде, которую ей вновь предлагал обрести Фергюс.

– Более чем, – подтвердил Фергюс. – Вы не обидитесь, если я скажу, что уже заказал вам билеты на самолет до Лимы? Я надеялся, что мы полетим одним рейсом.

За Евгению ответили ее глаза.

Она была так счастлива, что даже не поинтересовалась, почему они летят в Лиму, столицу Перу, а не в Мексику, где расположен древний город Чечен Ица. Но если бы спросила, то Фергюс не ответил бы или слукавил, что-нибудь придумав. Эльф, как обычно, запутывал следы. Это была привычка, приобретенная за долгие годы, от которой он не собирался отказываться.

Глава 12

Такси простояло у Сеульского леса несколько долгих часов. Но Сеунг Ким терпеливо ждал, выполняя приказ Фергюса. «서울숲», – мысленно повторял он, не вникая в смысл слов и даже не задавая себе вопроса, почему он здесь, а главное – зачем ему это надо. Несколько раз до него доносился треск кустов, когда через них пробирались дикие звери, однажды мелькнул пятнистый бок оленя. На вершинах деревьев, оставаясь невидимыми, азартно цокали белки. Неприятно пахло болотной сыростью.

И только перед самым рассветом от темной массы деревьев отделились две фигурки, большая и маленькая, и приблизились к автомобилю.

– Ты ждешь нас? – спросил тот, кто был намного выше.

– Да, господин, – ответил, ничему не удивляясь, Сеунг Ким. – Ведь вы сами мне приказали.

Тот, кто задал вопрос, хмуро взглянул на водителя из-под полей широкополой шляпы, бросающей густую тень на его лицо, и сказал:

– У меня болезнь Альцгеймера. Я быстро забываю то, что со мной происходило раньше, даже вчера. Напомни мне, где мы с тобой встречались?

– Вчера днем вы сели ко мне в машину в аэропорту, – безучастно ответил Сеунг Ким. – С вами был этот же мальчик и еще одна женщина. Я довез всех троих до отеля. Затем мы съездили с вами, господин, в Сеульский лес, после чего вернулись в отель. И вы приказали мне опять ехать к лесу и ждать, пока ко мне не подойдут двое, мужчина и ребенок. Мужчина должен сказать мне, куда ехать.

– Все верно, – кивнул Фергюс. – Мы едем в аэропорт. Сынок, садись.

Он открыл заднюю дверь. Альф, не говоря ни слова, словно перепуганный мышонок быстро юркнул внутрь и устроился в кресле. Мужчина сел рядом с ним и, обняв ребенка, почувствовал, как часть бьется его сердечко. Автомобиль тронулся с места.

– Болезнь Альцгеймера очень неприятная штука, – сказал Фергюс, пытаясь завязать разговор с водителем. – Сначала человек теряет память, потом – способность ориентироваться в обстановке и ухаживать за собой. А затем умирает. Но я не одинок. Говорят, что к две тысяча пятидесятому году нас таких на планете будет сто миллионов. Это утешает, не правда ли?

– Да, господин, – равнодушно подтвердил Сеунг Ким.

– Я бы с ума сошел, заболей какой-нибудь исключительной болезнью, которой не болел бы никто, кроме меня, – поощренный ответом водителя, продолжал развивать свою мысль Фергюс. – Одиночество – вот что страшно по-настоящему. Ты как думаешь?

– Так же, как и вы, господин.

– Что ты мне все господин да господин, – воспротивился Фергюс. – Называй меня… А, впрочем, это не важно. Лучше скажи, как тебя зовут, приятель?

– Сеунг Ким из города Кимхэ.

– Хорошее имя, – одобрительно заметил Фергюс. – Сеунг в переводе с корейского значит победитель. А мое имя означает добродетельный. Тебе нравится?

– Да, господин.

– Папа, он с тобой во всем соглашается, – шепнул на ухо Фергюсу мальчик. – Тебе не кажется это странным?

– Нет, сынок, просто дядя очень вежливый, – ответил мужчина. – Настоящий кореец! Вежливость – в природе коренных жителей Кореи. Верно я говорю, Сеунг?

– Да, господин.

Весь остальной путь они проехали молча, Фергюс уже не пытался заговаривать с водителем.

Такси остановилось перед зданием аэропорта в тот самый момент, когда от взлетной полосы отделился и взмыл в воздух самый большой в мире пассажирский авиалайнер Airbus A380. Мужчина и мальчик, выбравшись из такси, долго провожали его восхищенными взглядами.

– У, какая громадина! – сказал Альф. – Папа, а мы полетим на таком же?

– Не знаю, сынок, – ответил тот и обратился к водителю: – А ты, приятель, не знаешь?

– До Сиднея летят Airbus A330-300 и Boeing 777-200, – ответил тот, равнодушно взглянув на небо. – А это Airbus A380. Он почти вдвое больше вашего. Может вместить восемьсот с лишним пассажиров и перебросить их на расстояние пятнадцать тысяч километров.

Неожиданно его голос изменился, приобрел человеческие нотки.

– Мне бы на таком полетать, – мечтательно произнес он. – Кажется, жизнь отдал бы за это!

Но это продлилось всего мгновение. И Сеунг Ким отвел взгляд от неба, снова потеряв интерес к чему бы то ни было на свете.

– Еще полетаешь, приятель, – ободрил его Фергюс, не заметив перемены. – Какие твои годы. Прощай!

– Прощайте, господин, – ответил Сеунг Ким.

Взвизгнув тормозами, автомобиль рванулся с места. Он лихо объехал несколько автобусов и зазевавшихся пассажиров и выехал на главную трассу. Рванул, обгоняя попутные автомобили и оставляя их далеко позади так быстро, что гневные выкрики и проклятия водителей уже не доносились до Сеунга Кима.

Когда такси отъехало от аэропорта на несколько километров, в мозгу Сеунга Кима будто щелкнул невидимый выключатель. Пелена, окутывавшая его разум, спала. Но одновременно исчез и невидимый радар, который позволял ему так долго безнаказанно нарушать правила дорожного движения. В этот момент Сеунг Ким обгонял большой пассажирский автобус и был вынужден выехать на полосу встречного движения. Неожиданно он увидел, что навстречу ему несется, подавая беспрерывный звуковой сигнал, огромный трейлер. Руки Сеунга Кима, до этого уверенно сжимавшие руль, задрожали. Но раньше сдали нервы. Он закричал от ужаса и закрыл лицо руками. Многотонный трейлер и автобус в одно мгновение превратили такси в груду железа, а самого Сеунга Кима буквально размазали по трассе, не оставив от его плоти ничего, что можно было бы послать в закрытом гробу его отцу и матери в город Кимхэ…

Но Фергюс и Альф этого уже не видели и никогда не узнали. Они бродили по аэропорту в ожидании, пока объявят посадку на рейс в Сидней. В одном из лучших аэропортов мира можно было даже не тратить денег, если все, что тебе надо – это принять бесплатный душ, воспользоваться бесплатным Wi-Fi, прослушать концерт симфонической и поп-музыки или получить представление о каком-либо традиционном корейском ремесле. Но за деньги можно было получить любое удовольствие, какое только взбредет на ум. Фергюс тратил воны, не считая. Толстая пачка, которую он то и дело доставал из кармана, расплачиваясь, таяла, словно снежный сугроб под апрельским солнцем. Они ели в ресторанах самые дорогие блюда, покупали не нужные безделушки, смотрели кинофильмы, лакомились пирожными – и все это в таком количестве, словно были лишены всего этого долгое время и не надеялись уже никогда получить вновь.

– Папа, а почему мы раньше никогда не путешествовали? – спросил Альф, блестя глазенками. В руке он держал огромный кусок шоколадного торта, от которого смог откусить только один кусочек, но жалел выбросить. – Ведь это так здорово!

– Мы будем путешествовать целую вечность, – заверил его Фергюс. – Тебе еще надоест. И ты запросишься домой. Папа, скажешь ты, мне надоели бесконечные самолеты, аэропорты, шоколадные торты. Я устал от икры, омаров и коньяка… Впрочем, это скажу тебе я, когда начну отвечать. И мы вместе погрустим, но недолго, а потом…

Фергюс замолк, прислушиваясь, словно вспугнутая лань.

– Объявляется регистрация на рейс…, – повторно прозвучало объявление под сводами аэропорта, и его продублировали электронные табло, по которым побежали быстрые надписи.

– А что потом, папа? – спросил Альф, не дождавшись окончания фразы.

– А что будет потом, сынок, мы узнаем чуть позже, – ответил Фергюс рассеянно. – Даже если не захотим этого знать. Ты слышал, что объявили регистрацию на наш рейс? Нам пора.

Они прошли к стойке регистрации. Багажа у них не было, как и ручной клади. Все, что они купили до этого, было забыто в одном из кинотеатров, из пустого темного зала которого они ушли, так и не досмотрев фильм. Фергюс достал из внутреннего кармана пиджака документы, свои и Альфа, протянул их девушке в униформе, не сводя с нее глаз. Девушка слепо глянула в бумаги незрячими глазами, поставила штамп, отдала обратно. Почему-то она перестала улыбаться. И сразу стала выглядеть старше лет на десять, словно невидимый дождь смыл с ее лица все косметические ухищрения.

Но она была не одинока. То же самое продолжалось на всем пути, который Фергюс и Альф проделали от здания аэропорта до салона самолета. Служащие, таможенники, стюардессы и стюарды – все они словно слепли и теряли хорошее настроение, завидев мужчину и мальчика. Но зато молниеносно и беспрекословно выполняли любые прихоти, словно страшась вызвать их неудовольствие.

Даже когда самолет взлетел, и Фергюс высказал желание пройти в кабину пилотов, никто ему не возразил. Безмолвная стюардесса сама провела его. Фергюс скрылся за дверью и вышел через несколько минут. Он вернулся на свое место в бизнес-классе, где его встретил вопрошающий взгляд Альфа.

– Все хорошо, сынок, – успокоил его мужчина. – Дяди были очень приветливы со мной и пообещали, что выполнят мою просьбу. У нас еще есть время. Ты хочешь поспать или будешь смотреть в иллюминатор?

– Я хочу спать, папа, – сонно ответил мальчик. – Спасибо тебе. Мне так понравилось! Мы когда-нибудь еще…

И, не договорив, он заснул, свернувшись калачиком в кресле, которое могло показаться пустым, настолько он был мал.

– Спи, сынок, – тихо произнес Хьеон Ли. – Я надеюсь, ты простишь меня. В будущей жизни, если она есть для нас.

Древесный человек, обессилев, уже не мог таиться. Да и не хотел. Он устал. Смертельно устал. Этот день потребовал от него усилий, которые превышали возможности любого человека и даже большинства духов. Внушить огромному количеству людей, которые встречались им с Меонгом, что он Фергюс, а его сын – Альф, было неимоверно трудно. Та часть его сущности, которая была пэн-хоу, истощилась, и физически, и духовно. Но это было уже не важно. Самолет летел над океаном.

Пилоты слепо смотрели на темно-фиолетовые облака, сгустившиеся вокруг самолета. Они предвещали грозу, но люди не беспокоились об этом. Да и ни о чем другом. Над океаном капитан авиалайнера отключил автопилот и перешел на ручное управление. Через некоторое время он отдал штурвал от себя. Самолет клюнул носом и начал резко снижаться. Второй пилот отключил связь с авиадиспетчерской службой аэропорта. Капитан увеличил скорость движения самолета на сотню узлов. Турбины двигателя взвыли. Это была не посадка. Это было падение. Стремительный полет в океан.

Большинство пассажиров погибло еще в воздухе, когда самолет начал разваливаться на куски от перегрузки. Их обезображенные тела разбросало на десятки километров. Другие умерли при ударе о поверхность воды. Остальное довершили акулы. Куски фюзеляжа пошли на дно, некоторые сразу, другие постепенно. Прошло не так много времени, и океан вновь принял прежний облик, скрыв все следы катастрофы.

Почувствовав, что самолет падает, древесный человек обнял своего сына, словно пытался защитить его если не от смерти, то от страданий. Но его похожие на переплетенные корни руки поранили нежную кожу мальчика до крови. Перед тем, как умереть, Меонг заплакал от боли…

Глава 13

Из резиденции главы Совета ХIII Алва направилась в отель Adlon Kempinski, который привлекал ее тем, что был расположен на Pariser Platz, и это в самом центре Берлина. В глазах Алвы имело ценность все, что было так или иначе связано с милым ее сердцу Парижем. Берлин она едва терпела. То же самое чувство она испытывала по отношению к населяющим его немцам, трудолюбивым, экономным и прямолинейным бюргерам по самой сущности своей – в противовес веселым, беспечным и эгоистичным французам, которых она обожала.

Поэтому Алву мало волновало, что отель находился всего в двухстах метрах от Бранденбургских ворот и в семистах метрах от рейхстага, в окружении архитектурных достопримечательностей, респектабельных художественных галерей и известных театров. Больше ее привлекало то, что в отеле имелись спа-центр, ночной клуб и терраса на крыше, по которой можно было гулять по ночам в надежде на новые романтические знакомства, которые сама Алва, не лукавя сама с собой, называла секс-авантюрами.

Эльфийка сняла номер на шестом этаже, чтобы как можно реже сталкиваться с постояльцами отеля. Ей надо было отдохнуть после перелетов из Парижа в Москву и обратно в Берлин перед тем, как бросаться в погоню за Фергюсом. Лететь в Париж на такой короткий срок смысла не было. Кроме того, она ждала рарога, которого ей обещал прислать в гостиницу кобольд Джеррик. Алва отличалась редкостным здравомыслием. Она не забыла, как ловко Фергюс снес голову Грайогэйру самурайским мечом. Алва не желала, чтобы с ней повторилась та же история. Для этого ей и был нужен телохранитель, bodyguard. По-немецки это звучало ужасно – leibwächter. Зато на французском языке очень романтично – security guard.

Алва не хотела выглядеть уставшей при встрече со своим будущим security guard, поэтому она сразу легла в постель, предварительно приняв душ. У нее не было с собой ни пижамы, ни халата, чемоданы с личными вещами она оставила в аэропорту, чтобы они не обременяли ее. Поэтому она легла совершенно голой. Когда спустя час в дверь номера постучали, она небрежно накинула на себя одеяло и ответила почему-то по-французски:

– Entrer!

Алва считала, что она говорит на чистейшем парижском диалекте, свойственном жителям Парижа ХVIII века, в те времена революционного террора, который начался со взятия Бастилии, а привел к уничтожению аристократии и монархии. И очень гордилась этим.

Дверь открылась, и вошел рарог, молодой, высокий и красивый, как сразу с удивлением отметила Алва. Она не думала, что кобольд будет настолько неосторожен или, быть может, уверен в себе, что предоставит ей в спутники такой великолепный экземпляр. Возможно, оценивающий взгляд Алвы выдал ее мысли, или рарог сумел их прочитать, но он нахмурился и сухо спросил:

– Тебя зовут Алва?

– А тебя? – обольстительно улыбнулась эльфийка.

– Philippe Leroy, – ответил рарог.

И Алва почувствовала, как у нее набухают соски. Французский язык, на котором разговаривал молодой рарог, был превосходен и абсолютно без акцента, от которого она сама так и не смогла избавиться за много прожитых в Париже лет.

– Тебя прислал Джеррик? – спросила она, умоляя Великую Эльфийку, чтобы ее голос не дрожал от возбуждения, охватившего ее.

– Повелитель Джеррик приказал мне повсюду следовать за тобой и выполнять твои приказы, – с едва заметным неодобрением произнес рарог. Ему явно не нравилась перспектива подчиняться эльфийке.

Но это еще больше возбудило Алву. Она любила, когда добыча доставалась ей после непродолжительной и неутомительной, но все-таки охоты. Доставать жертву из силков претило самой ее натуре. Хорошо это или плохо, но по природе своей Алва была авантюристкой, и даже не пыталась этого изменить.

– Твой хозяин – Джеррик? – с намеренным вызовом, который она скрыла под вежливым тоном, поинтересовалась Алва. Так кошка протягивает свою лапу к мышке, до поры до времени пряча острые коготки в мягкой пушистой шерстке.

Удар попал в цель. Рарог оскалил клыки, его густая шерсть вздыбилась и заискрилась.

– У меня нет хозяина, – прорычал он приглушенно, все еще помня о дисциплине. – Я командир отряда специального назначения войск самообороны Совета тринадцати, и только выполняю приказы. Запомни это!

– Я запомню, – мило улыбнулась ему Алва. – А ты запомни, Филипп, что отныне ты выполняешь только мои приказы. С этой минуты я твой командир. Ты понял?

– Так точно, – сухо ответил рарог. Его шерсть улеглась, но глаза продолжали злобно сверкать, выдавая истинные чувства.

– Слепо и без рассуждений, – продолжала наслаждаться своей властью Алва.

Рарог молча кивнул, опасаясь, что его может выдать голос.

– Сейчас я проверю, насколько хорошо ты понял меня, – улыбка Алвы стала хищной. – Покажись мне в своем истинном облике. Я хочу знать, с кем буду иметь дело. Это приказ!

Алва добавила последнюю фразу, потому что рарог хотел что-то возразить. Но, услышав ее резкий, как звук хлыста, выкрик, рарог промолчал. Вместо возражений он расправил свои могучие крылья и стал похож на огромную черную птицу. Его ноги напоминали человеческие, и все-таки это был не человек. Тело рарога искрилось, жесткие, похожие на оперение, волосы, которыми оно было покрыто сверху донизу, сияли, будто покрытые фосфором, из полуоткрытого рта вырывались языки пламени. Рарог был ужасен и прекрасен одновременно.

Это длилось несколько мгновений. Затем рарог принял свой прежний человеческий облик и хмуро глянул на восхищенную Алву.

– Я тоже хочу знать, с кем мне придется иметь дело, – произнес он, не повышая голоса.

– Это справедливо, – улыбнулась Алва и откинула одеяло.

Глазам рарога предстало ее роскошное тело. Большая мягкая грудь, массивные бедра, длинные стройные ноги, которые вызывали восторг у всех без исключения мужчин и духов, перед которыми ей приходилось обнажаться в своей жизни. А их было великое множество.

– Тебя это устроит? – спросила Алва, дав ему время полюбоваться своей наготой. И снова накинула на себя одеяло.

– Думаю, что да, – хрипло ответил рарог.

– Ты получишь то, что видел, Филипп, – пообещала Алва. – Но только на моих условиях.

– И что это за условия? – поинтересовался он, не сводя жадных глаз с ее бедра, которое соблазнительно выглядывало из-под небрежно накинутого одеяла.

– Условие первое. Если будешь выполнять любые мои приказы, – начала перечислять она, загибая пальцы. – Условие второе. Только после того, как наше дело будет завершено. Условие третье…

– Слишком много условий, – прорычал рарог.

Одним прыжком он преодолел расстояние до кровати и рывком сорвал одеяло с Алвы. А затем навалился на нее сверху, глубоко вдавив в мягкую перину.

Алва пыталась сопротивляться. Но силы были слишком не равны.

Рарог овладел ею грубо и насильно, но, войдя в нее, вдруг стал нежным и ласковым. Он не спешил, и Алва получала истинное наслаждение от близости с ним. У него было крепкое тело, упругое и горячее. Тела ее мужа, Лахлана, и ее любовника, Джеррика, были мягкими, словно желе, рыхлыми и дурно пахли. От тела рарога исходил аромат молодости, напомнивший эльфийке времена юности. Вскоре она перестала сопротивляться. Закрыла глаза и отдалась блаженству, которое жаркой волной захлестнуло ее с ног до головы.

Блаженство длилось целую вечность. Но когда Алва оказалась на его вершине, начался медленный, и не менее опьяняющий, спуск, который длился еще одну вечность.

Когда тело рарога сотрясла крупная дрожь экстаза, Алва приникла губами к его уху и тихо замурлыкала свою любимую песню:

– Может, это весна льется каплями с крыш, заливая пустой Париж…

Эльфийка не успела допеть. Рарог, снова возбудившись, сладостно застонал и, рывком перевернув Алву на живот, опять вошел в нее. И уже сама Алва почти обезумела от наслаждения. Она стонала и плакала, выкрикивала имя «Филипп» и повторяла его на все лады, словно лаская языком каждую букву. А затем начала ласкать языком его тело, и это было не менее чудесно…

Они изнемогли, когда за окном уже полиловели сумерки, предвещая приближение короткой сентябрьской ночи.

– Philippe, – прошептала Алва. – Philippe Leroy. Какое красивое имя! И оно очень идет тебе, мой милый.

Но во взгляде рарога не было любви, а только презрение. Его удивляла ее внезапная нежность. Он все еще не простил эльфийку за те оскорбления, которым она подвергла его в начале их знакомства. Алва не учла, что рароги не забывают и не прощают обид. До этого дня она никогда не сходилась близко с рарогами, быть может, страшась их плохой репутации бандитов и убийц.

– Я тоже так думаю, – буркнул Филипп. – А еще я думаю, что Джеррик вовсе не это имел в виду, когда приказывал мне беспрекословно выполнять твои приказы. Мне кажется, он будет недоволен.

– Ты боишься кобольда? – спросила Алва. Сама она сейчас не боялась ничего и никого на свете. – Этого карлика?

– Я боюсь только одного – нарушить приказ, – ответил рарог, вставая и начиная одеваться.

Его холодный тон отрезвил Алву. Зябко вздрогнув, она закуталась в одеяло.

– Ты бывал в Австралии? – спросила она.

– Никогда.

– Мы летим в эту страну. За эльфом Фергюсом. Ты помнишь его?

– Бывшего члена Совета тринадцати? Разумеется. Так он скрывается в Австралии?

– Я встретила его сегодня утром в аэропорту Москвы. Он улетел рейсом Москва – Сеул – Сидней.

– А ты не подумала, что он может остаться в Сеуле? – хмыкнул Филипп. – А билет до Сиднея купил только для того, чтобы запутать следы.

Алва поразилась. Филипп оказался не только красив, но и умен. Это было редчайшее сочетание для рарога. И она с благодарностью подумала о кобольде. Джеррик оказал ей большую услугу, прислав Филиппа. Филиппа Леруа…

Произнеся мысленно его имя, Алва почувствовала, как ее соски снова начали набухать. Это было как наваждение. И она рассердилась на саму себя. Встала и начала медленно одеваться. Ей очень хотелось, чтобы Филипп наблюдал за ней. Она не стыдилась своего роскошного тела, наоборот. Но он упорно продолжал смотреть в окно, как будто мог увидеть там что-то более интересное. Алва зло поджала губы. Но усилием воли сумела не выказать обиду.

– Тогда мы летим в Сеул, – с нарочитой веселостью сказала она. – Как ты думаешь, Филипп, что лучше – пересадка во Владивостоке или Пекине?

– Владивосток маленький город, – презрительно отозвался рарог. – Там не останется незамеченной такая женщина, как ты, Алва. Это нам ни к чему.

Никогда Алва не пыталась быть незаметной. Наоборот, нарочно привлекала к себе всеобщее внимание эксцентричным поведением, получая от этого истинное удовольствие. Но сейчас она восприняла слова рарога как скрытый комплимент. Ей показалось, что, сам того не желая, Филипп выдал свои истинные чувства к ней.

Подумав об этом, Алва рассмеялась.

– Пекин так Пекин!

Филипп с удивлением взглянул на Алву. Эльфийка весело ему подмигнула. Он нахмурился, не понимая.

– А тебе и не надо ничего понимать, – погрозила ему пальцем Алва. – И не вздумай проникать в мои мысли. Ты помнишь распоряжение, которое получил от Джеррика? Ты должен слепо и без рассуждений выполнять мои приказы.

– Так точно, – недовольно буркнул рарог.

Филипп понял, что овладев эльфийкой, он не смог подчинить ее своей воле, на что втайне рассчитывал.

Глава 14

Из Сеула до Лимы, столицы Перу, где на севере страны затерялась гора Хай Марка, пролегало расстояние в шестнадцать тысяч километров. Чтобы преодолеть его, понадобилось почти двое суток полета на самолете, с двумя пересадками и многочасовыми ожиданиями. В аэропорту Сан-Франциско они провели более полусуток, но Евгения наотрез отказалась от экскурсии в город. В Сан-Франциско жили ее бывший муж и сын.

Но это была единственная «черная дыра» в этом путешествии. Все остальное время они много смеялись и много разговаривали, иногда молчали, но это их также не тяготило. Они были похожи на дружную семью, отца, мать и сына, которые решили совершить туристическую поездку в неведомую страну. Во всяком случае, Фергюс старался не выходить из этого образа – солидного, серьезного, но одновременно и счастливого отца семейства, очень богатого и очень щедрого. Он знал по опыту, что такие мужчины не вызывают ни у кого никаких подозрений. Главное было не скупиться на чаевые. Он так и поступал.

Евгения была очарована этим образом. А Альф от души веселился. Он-то знал, как неохотно его дед обычно общается с людьми, и с каким трудом даются ему улыбки. И то, что он так изменился, Альф приписывал исключительно благотворному влиянию Евгении. Мальчик и сам был рад, что она путешествует с ними. Но не говорил об этом, боясь сглазить. Он был немного суеверен. Возможно, это передалось ему по наследству от отца, которого он никогда не знал, как тому – от его бабушки-ведьмы Алевтины, о существовании которой в далеком прошлом Альф даже не догадывался.

Удобно устроившись в мягком кресле рядом с иллюминатором, за которым дыбились горными кряжами розовые облака, Альф осваивал подаренный ему смартфон. И изредка вставлял реплики в разговор Фергюса и Евгении.

– Все, что я знаю о дне осеннего равноденствия, можно уместить в одной фразе, – призналась Евгения. – В этот день продолжительность дня и ночи на всей Земле одинакова и равна двенадцати часам.

– Земля в этот день занимает строго вертикальное положение относительно Солнца, – уточнил Фергюс. – И в северном полушарии начинается астрономическая осень, а в южном – астрономическая весна.

– Но это тоже ничего не объясняет, – вздохнула она. – Я имею в виду храм Кукулькана. И его ползущего «пернатого змея».

– И почему люди всегда все пытаются объяснить? – с укоризной спросил Фергюс.

– Потому что каждый человек должен чувствовать себя спасителем мира, – заметила Евгения. – Так считают китайские мудрецы.

– И эта мудрость принесла вам счастье?

Евгения задумалась ненадолго. И затем горько рассмеялась.

– Знаете, Федор Иванович, рядом с вами я часто чувствую себя неразумным ребенком, – сказала она. – Он ничего еще не знает, но пытается обо всем судить со своей колокольни.

– Это не удивительно, Женя, – ответил он. – Я намного вас старше.

– Всего-то лет на десять – пятнадцать, – возразила она. С тревогой взглянула на его улыбку. – Или больше? Скажите, Федор Иванович! Вы же не женщина, чтобы скрывать свой возраст!

– Не женщина, – подтвердил Фергюс. – Но все равно не скажу.

– Почему? – искренне удивилась она.

– Потому что вы не поверите. А обманывать вас, Женя, мне не хочется. Вы действительно словно ребенок. А лгать ребенку – это предосудительно, на мой взгляд.

– Это точно, дед никогда не врет, – вмешался Альф. – Даже если захочет – все равно не сможет…

– Альф! – строго произнес Фергюс. Но глаза его смеялись. – А тебе не кажется, что…

– Кажется, дед, – примирительно ответил мальчик. – Слушай, а здесь и интернет есть! Сейчас посмотрю, какая погода нас ожидает в Перу.

– Послушайте, Федор Иванович, дорогой, а как мы будем объясняться с местными жителями? – с тревогой спросила Евгения. – На каком языке они говорят?

– В основном на испанском, – ответил Фергюс. – А также на кечуа и аймара.

– Для меня испанский terra incognita. А об остальных я даже и не слышала. А вы?

– Думаю, что сумею объясниться.

– И на каком языке?

– На всех трех, в случае необходимости.

– А вы, простите за нескромный вопрос, сколько языков знаете, Федор Иванович?

– Дед может говорить на трех тысячах языках, – с гордостью произнес Альф. – И это не считая давно мертвых и вымирающих.

Мальчик задумался, а потом продолжил:

– И еще он знает много различных диалектов. А ведь, на мой взгляд, это те же иностранные языки. Например, в испанском языке существует несколько десятков диалектов. Они настолько отличаются друг от друга, что жители одной испаноговорящей страны могут не понимать жителей другой страны, которые вроде бы тоже говорят на испанском.

– Какой умный мальчик, – восхитилась Евгения и слегка щелкнула Альфа по носу пальцем. – Только не задирай его слишком высоко! И, кстати, ты сам сколько иностранных языков уже выучил?

– Русский, индийский, английский, французский, испанский, арабский, – начал добросовестно перечислять Альф, загибая пальцы, чтобы не сбиться со счета.

– А пальцев на двух руках хватит? – беззлобно поддразнила его женщина.

– Нет, – с сожалением вздохнул мальчик. – Если только еще десяток рук отрастить. Вот был бы я осьминогом!

Евгения рассмеялась.

– Альф не шутит, – предупредил ее Фергюс. – Он действительно знает в совершенстве около сотни языков. Хотите – проверьте.

– Куда мне, – вздохнула Евгения. – Я могу говорить только на английском и китайском. А еще считала себя чуть ли не полиглотом! Альф, подучишь меня на досуге?

– Легко, – кивнул мальчик. – Может быть, прямо сейчас и начнем, тетя Женя?

– Какая я тебе тетя? – возмутилась она. – Мы же договаривались! Просто Женя.

– Хорошо, просто Женя, – съязвил Альф. Он мстил за обидный щелчок по носу. – Так когда начнем?

– Как говорят в Китае, маленький урожай лучше большого посева, так что давай чуть позже, – отговорилась Евгения. Она подмигнула Фергюсу и спросила: – А что Альф делал в школе? Тратил время даром и изводил своими познаниями учителей?

– Вроде того, – улыбнулся Фергюс. – Вы не поверите, Женя, но именно по этой причине мы и решили с ним совершить путешествие в Австралию.

Евгения хотела что-то сказать, но ее перебил Альф. Все это время, обмениваясь репликами с Евгенией, он одновременно читал сообщения перуанских информационных агентств. Одна из новостей чрезвычайно заинтересовала мальчика.

– Вот это да! – воскликнул он. – Самолет почти с тремя сотнями пассажиров на борту неожиданно пропал с радаров аэропорта над океаном! Все считают, что произошла катастрофа… Рейс Сеул – Сидней… Дед, это ведь наш рейс! Мы должны были отправиться на нем в Австралию, если бы не передумали.

– А ты не ошибся? – безучастно спросил Фергюс.

– Нет, – возразил мальчик. – И время вылета, и номер рейса совпадают. Я запомнил.

Евгения смертельно побледнела.

– Все-таки есть судьба, – тихо сказала она. – Я так хотела умереть… До того, как встретила вас… И вот случайно разминулась со смертью. Вы уже дважды спасли мне жизнь, Федор Иванович.

Фергюс пристально взглянул в ее глаза, словно пытаясь в них что-то рассмотреть.

– Надеюсь, вы уже избавились от этого желания, Женя? – мягко спросил он. – Как говорили философы, которых вы постоянно цитируете, можно вылечиться от болезни, но не от смерти.

– Удивительно, но вы словно прочитали мои мысли, – призналась женщина. – Я как раз думала об этом. Так вы тоже интересовались китайскими мудрецами?

Фергюс смущенно закашлялся и не ответил.

– Знаете, Федор Иванович, а я часто думаю, что нас всех ждет после смерти, – сказала Евгения. – Я умру, моя плоть превратится в прах – это очевидно и неизбежно. А что будет с моей душой? Ведь она же существует, как вы думаете?

– А как вы думаете, Женя?

– Я не знаю, – честно призналась она. – Церковь утверждает, что да. Наука говорит, что нет. А я между ними словно корабль древних греков, пытающийся пройти между Сциллой и Харибдой. Я подобна Одиссею, который путешествует по бурному морю жизни, и не знает, что ждет его уже через мгновение. Но он стремился домой, на родной остров Итака, который совершенно точно находится в Ионическом море. А где мой дом? Куда устремится моя душа после смерти? Если она все-таки существует, во что мне очень хочется верить вопреки доводам ученых атеистов. Или не будет уже ничего?

В голосе женщины прозвучал неподдельный страх. Фергюс взял ее руку и почувствовал, что она дрожит. Эльф погладил ее, успокаивая.

– Будет, обязательно будет, Женя, вы только верьте, – произнес он. – А когда вы умрете, ваша душа, освободившись от бренной плоти, полетит домой, к далекой звезде. Туда, откуда люди пришли на эту землю. Я бы вам даже показал ее, если бы мы были не в самолете.

– А вы это точно знаете, Федор Иванович? – слабо улыбнулась Евгения. – Или просто утешаете меня, как неразумного ребенка?

– Конечно, знаю, – заверил ее Фергюс. – Хотите, я расскажу вам, как это было? Просто люди забыли об этом. У них очень короткая жизнь, а память еще короче.

– Расскажите, – попросила женщина. – В детстве я очень любила слушать сказки, которые мне рассказывал папа на ночь. После них так сладко спалось!

– Это не сказка, Женя, – с укоризной взглянул на нее Фергюс. – Это правдивая история. Иначе зачем бы я…

– Да, я знаю, что вы никогда не лжете, – не дала ему договорить Евгения. Приступ страха уже миновал, и бесенок снова вселился в ее глаза. – Так я услышу ее или нет? Альф, послушай тоже. Будешь рассказывать эту историю своим детям, когда вырастешь. Если не забудешь. Как говорит твой любимый дед, у нас, людей, короткая память.

– Ага, – буркнул Альф, не отводя глаз от смартфона и продолжая читать сообщения.

– Только, чур, не перебивать, – предупредил Фергюс. – Все вопросы после.

– Буду нема как рыба, – пообещала Евгения.

– Кстати, о рыбах, – вмешался Альф. – Это я вспомнил, что вы, Женя, как-то назвали себя химерой. Я специально посмотрел в интернете. Морскими химерами называют глубоководных рыб, которые считаются самыми старейшими обитателями океанов среди современных хрящевых рыб. Еще они известны под именем «акул-призраков». У химер очень сильные челюсти.

– Вообще-то я совсем не это имела в виду, – хмыкнула Евгения. – Но все равно, спасибо.

– Пожалуйста, – ответил Альф и снова занялся смартфоном.

– Я могу начинать? – с едва заметной досадой спросил Фергюс.

На этот раз Евгения ничего не сказала, только показала жестом, что она закрыла свой рот на замок, а ключ спрятала в карман.

Эльф с сомнением покачал головой, но все-таки приступил к рассказу.

Глава 15

– Звезда, к которой после вашей смерти, Женя, устремится ваша душа…, – начал Фергюс и поспешно добавил: – Но я уверен, что вы будете жить очень долго, Женя!

Женщина одобрительно кивнула, но не произнесла ни слова, храня данный ею только что обет молчания.

– Неизвестно, как называли ее люди, которых позже нарекли пришельцами, между собой. Но когда они говорили о ней с жителями Земли, то произносили просто – Звезда. Возможно, это и было ее имя. А потом так начали называть все остальные звезды.

Рассказывая, эльф смотрел в иллюминатор, за которым облака, над которыми летел самолет, окрасились в пурпур.

– Это может показаться невероятным, особенно когда смотришь по ночам на звездное небо, но звезды рождаются и умирают, как любое живое существо во Вселенной. Их жизнь длится миллиарды лет, но все-таки она конечна. Звезда, с которой прибыли люди на Землю, во много раз старше Млечного Пути – галактики, состоящей из множества звезд, одно из которых – Солнце. Эту Звезду и нашу планету разделяет расстояние в тридцать шесть тысяч световых лет.

– Это очень много, – авторитетно пояснил Альф, подняв голову от смартфона. – Один световой год – это расстояние, которое преодолеет луч света за один земной год. Скорость света равна примерно триста тысяч километров в секунду. Если перемножить…

– Я поняла – это очень много, – заверила его Евгения. – Никогда не была в ладу с цифрами, так что не утруждай себя, Альф, подсчетами. Много – это как раз то, что я хорошо понимаю.

Альф не стал настаивать. Евгения обратилась к Фергюсу:

– Вы просто скажите, в каком направлении смотреть. И мне этого будет достаточно.

– Она расположена в созвездии Феникса, которое можно увидеть в Южном полушарии, – ответил тот. – Как-нибудь я вам обязательно покажу, где это.

– Хорошо, – тихо сказала она. – Я буду ждать.

– Миллиарды лет назад эта Звезда породила людей, как Земля в свое время – духов природы, – голос Фергюса чуть заметно дрогнул. – Звезда была их родиной, как эльфы считают своей родиной остров Эйлин Мор, лешие – отроги Сихотэ-Алиня, очокочи – горы Кавказа, гномы – полуостров Ютландия, эльбсты – швейцарское горное озере Зеелисберг. У каждого народа есть исконная территория.

– А вы где родились, Федор Иванович? – не удержалась Евгения. – Я вот, например, во Владивостоке. Буквально на краю света.

– А я в Берлине, – вставил Альф. – Так мне дед рассказывал. Но где только потом мы ни жили! Так что даже не знаю, считать ли Германию своей родиной. А вы как думаете, Женя?

– А что об этом думает твой дедушка? – женщина вопросительно взглянула на Фергюса.

– Мой мальчик, твоя родина – остров Эйлин Мор, – глухо ответил тот. – Запомни это. Как и моя. Когда-нибудь мы обязательно там побываем. Может быть, уже в ближайший день весеннего равноденствия. И твое сердце тебе все скажет само.

– Замечательно! – обрадовался Альф. – Так что там со Звездой и людьми, которые на самом деле были пришельцами?

– Люди обитали на Звезде уже миллиарды лет, и это была очень развитая цивилизация, в сравнении с которой даже земные духи могли показаться дикарями. Я признаю это, – сказал Фергюс неохотно, словно спорил с невидимым оппонентом. – Они знали о Звезде все, что только возможно было знать, все тайны природы, ее прошлое и даже ее будущее. И однажды ими овладела безумная идея исследовать Вселенную. Люди считали ее праматерью всего сущего, которая породила не только их Звезду, но и мириады других звезд, а с ними – неисчислимое множество живых существ. Люди назвали это желание жаждой познания и захотели утолить ее. И они решили отправиться в путешествие, бесконечное во времени и пространстве. Потому что сама Вселенная бесконечна и вечна.

Смельчаков оказалось не много, но все-таки они нашлись. Сначала их отговаривали, утверждая, что это безумие, затем чествовали, как героев, которые по доброй воле идут на смерть, а когда они отправились в свое путешествие – забыли, посчитав мертвыми уже при жизни.

– Не поднимешься в горы – не узнаешь высоты неба, – тихо произнесла Евгения. – Какие они мудрые, эти китайские философы.

– Безумству храбрых поем мы песню! – сказал Альф. – Здорово сказано, правда?

– Очень, – сухо ответил Фергюс. – Но, к сожалению, эти исследователи Вселенной были живы даже тогда, когда их уже давно считали мертвыми на родине. Они странствовали не на громоздких металлических звездных кораблях – единственно известный современным жителям Земли способ полета в космосе, – а как сгусток энергии.

– Федор Иванович, я не только в математике слаба, – жалобно сказала Евгения. – Странствовать как сгусток энергии – это как? В космическом корабле – это я понимаю. Сел – поехал… Поясните!

– Квантовая теория, до понимания которой не так давно дошли даже земные ученые, – не смог не съязвить Фергюс, – предполагает возможность проникновения материального тела в другое измерение. Проще говоря, все живые существа во Вселенной состоят из квантов, которые меньше атомов в сто миллионов раз. Что такое атому, вы знаете?

– Да, – радостно кивнула Евгения. – Это такой кирпичик, из множества которых состоит человеческое тело.

– Понятие об атоме как о наименьшей неделимой частице материи было впервые сформулировано древнеиндийскими и древнегреческими философами, – опять не смог удержаться от пояснения Альф. – Еще Демокрит полагал…

– А если без древних философов? – взмолилась Евгения. – Возможно, тебя это удивит, но и в этом…

– Я понял, – покровительственно улыбнулся мальчик. – Тогда скажем так: атомы нельзя увидеть даже в микроскоп. Если бы яблоко можно было увеличить до размеров Земли, то атомы достигли бы исходных размеров яблока.

– Теперь все понятно, – заверила его Евгения. – В чем-чем, а в яблоках я хорошо разбираюсь.

– На самом деле человеческое тело состоит не из атомов, а из квантов, – вмешался Фергюс, которому надоело слушать этот псевдонаучный разговор. – И этот самый квант меньше атома в сто миллионов раз. На квантовом уровне материя и энергия становятся взаимозаменяемыми. Это дает возможность даже материальному телу перемещаться в пространстве не как веществу, а как энергетическому импульсу.

– Как все просто! – восхитилась Евгения. – Вам бы, Федор Иванович, преподавать. Студентки были бы от вас без ума. Как я сейчас!

Она спохватилась и прикрыла рот ладонью. Но Фергюс сделал вид, что не услышал ее последней фразы.

– Разумеется, тот, кто странствует таким способом, расходует большое количество собственной энергии. И чем больше расстояние, на которое происходит перемещение, тем больше энергии он теряет. Но люди, которые отправились путешествовать по Вселенной, не учли этого. Вероятнее всего, они просто не знали об этом. Все познается на собственном опыте.

– Вы говорите – люди, – задумчиво произнесла Евгения. – А кто они были? И сколько их было?

– Я не знаю точных цифр, – ответил Фергюс почти виновато. – Их было много – мужчины, женщины, дети. Одни были сильнее, другие – слабее, и физически, и духовно. Они поддерживали друг друга. Пытались сократить перелеты от звезды к звезде, от планеты к планете. Пролагали маршрут с частыми остановками, как альпинисты при восхождении на вершины высочайших земных гор. Но однажды пришло время, когда стало очевидно – дальнейший полет может убить некоторых из них. Им нужен был отдых. Длительный отдых. Возвращаться на Звезду? Это было слишком далеко. Они уже достигли Млечного пути и находились вблизи Солнца. И кто-то из них решил, что Земля может стать их временным пристанищем. На нашей планете было все, что могло поддержать существование живых существ – воздух, вода, пища. И климат не настолько убийственный, чтобы его нельзя было перетерпеть даже пришельцам с далеких звезд. И они сделали привал на своем бесконечном пути. Ненадолго, как им казалось. На безлюдной планете.

Но Земля неожиданно для них оказалась населена разумными существами. Здесь жили духи – эльфы, лешие, гномы, водяные и множество других народов.

– Подождите, Федор Иванович, – запротестовала Евгения. – Но разве лешие и водяные существуют в действительности? Я всегда думала, что это сказочные персонажи. Но вы утверждаете, что ваша история – чистая правда.

– Вы верите Библии? – спросил Фергюс.

– Библии? – переспросила она. Подумав, ответила: – Вообще-то, когда я родилась, родители окрестили меня в церкви. И я даже ношу крестик. Так что, наверное, должна верить.

– Тогда перечитайте Ветхий завет, – посоветовал Фергюс. – Первая книга Моисеева, Бытие, глава первая.

Он закрыл глаза, припоминая, и процитировал по памяти:

– В начале сотворил Бог небо и землю. Земля же была безвидна и пуста, и тьма над бездною; и Дух Божий носился над водою… И сказал Бог: да произведет земля душу живую по роду ее… И стало так.

Фергюс открыл глаза и строго спросил:

– Это для вас не доказательство? Или вы считаете Библию сборником анекдотов?

– Нет, конечно, – возразила Евгения. – Наверное, просто я не очень внимательно читала эту книгу.

– Как и большинство людей, – утешил ее Фергюс. – Видите ли, Женя, задолго до того, как появились люди, землю населяли духи природы. Они были сотворены самой землей и имели, как и человек, «душу живую». Они мало чем отличались от пришельцев по природе своей. Однако у них были свои обычаи, свои привычки, свой взгляд на окружающий их мир – и во многом другие, чем у людей. Это могло бы стать причиной конфликта. В современном нам мире войны разгораются по намного меньшим поводам. Но не стало. Духи были мудры, а люди – слабы.

– Но ведь вы говорили до этого, что цивилизация людей намного превосходила по развитию цивилизацию духов, – напомнила Евгения.

– Цивилизация и отдельные ее представители – не одно и то же, – заметил Фергюс. – Я также говорил, что в этот полет отправились только безумцы.

– Теперь я поняла, – с облегчением вздохнула она. – То есть наши предки были не лучшими представителями человечества как такового. Если, конечно, вы подразумеваете их.

– Вы правильно меня поняли, Женя,– кивнул эльф. – Я говорю именно о них. О тех, от кого пошел род человеческий на Земле. О ваших предках.

– Теперь мне ясно, в кого я такая бестолковая, – улыбнулась Евгения. – Потому что мои мама и папа были намного умнее меня. Они мне запрещали выходить замуж за моего бывшего мужа. И я с ними даже поссорилась из-за этого. Сейчас я понимаю почему. Все это гены. Те самые, которые мне достались в наследство от далеких предков. Но вы продолжайте, Федор Иванович! К вам это не имеет никакого отношения.

Фергюс хмыкнул, но не стал убеждать ее в обратном.

– Люди со Звезды обратились к земным духам с просьбой позволить им совершить короткую остановку на их планете. Не всем, а только самым ослабевшим. Остальные решили продолжить свое путешествие, снедаемые жаждой познания, которую они так и не смогли удовлетворить, сколько ни узнавали нового. И духи, чей разум в тот момент, видимо, помрачил злой дух, Сатанатос, дали свое согласие. Но при условии, что те, кто уходят, вернутся за теми, кого они оставляют на Земле. Это было основным пунктом договора, который духи заключили с людьми.

Ненадолго духи позволили людям остаться на их планете. Среди людей было много стариков, женщин, детей. Они были истощены. Отвергнуть их – значило бы обречь на неминуемую смерть. Духи пожалели их.

И вскоре они на собственном опыте узнали, что ни одно доброе дело не остается безнаказанным. Прошло не так уж много времени, и люди расселились по всей Земле. Воспрянув духом и окрепнув плотью, они начертали на своем знамени лозунг «Плодитесь и размножайтесь!». Люди оказались необыкновенно плодовитыми, как саранча. И, пользуясь своей все возрастающей численностью, они начали вытеснять духов с их исконных территорий. Шаг за шагом, континент за континентом, океан за океаном. Жизнь людей была коротка, и они не ценили ее. Они гибли тысячами – и возрождались миллионами. Их ничто не могло остановить – ни природные катаклизмы, ни мор, ни чума, ни сопротивление духов. Они перешагивали через безжизненные тела своих друзей и близких и шли дальше, покоряя все новые и новые земли. Это было настоящее нашествие, которому духи не смогли противостоять.

– Как крысы, – задумчиво произнесла Евгения. – И на них не нашелся свой гамельнский дудочник?

– Это вы о чем, Женя? – озадаченно спросил Фергюс.

– Оказывается, и вы не все знаете, дорогой Федор Иванович, – радостно удивилась Евгения. – Есть такая средневековая немецкая легенда. Город Гамельн заполонили крысы. И тогда городской магистрат заключил договор с неким музыкантом, который пообещал освободить их от этих тварей. Он заиграл на своей дудочке, и крысы, подчинившись ей, ушли за ним из города. Но магистрат обманул музыканта, не выплатив ему обещанную награду. И тогда дудочник заиграл снова. Но на этот раз за ним пошли дети жителей Гамельна. Музыкант увел их из города, и с того дня их уже никто никогда не видел.

– Этот музыкант был одичавший домовой, – убежденно сказал Фергюс. – Из тех, что потеряли свой дом и мыкаются по белу свету. Самые опасные и непредсказуемые из духов.

– Это произошло в тринадцатом веке, – уточнил Альф. Он успел заглянуть в интернет. – Позднее эта легенда послужила источником вдохновения для Роберта Браунинга, Иоганна Вольфганга Гёте, братьев Гримм и множества других писателей, поэтов и музыкантов. Русская поэтесса Марина Цветаева, эмигрировав из советской России в Прагу, написала поэму «Крысолов» на эту тему.

– Я читала ее, – сказала Евгения. – Когда мучилась бессонницей по возвращении в Москву из Америки. Даже несколько строф запомнила.

И она произнесла с придыханием, как это принято у поэтов, читающих стихи:

Вечные сны, бесследные чащи…

А сердце всё тише, а флейта всё слаще…

Не думай, а следуй, не думай, а слушай.

А флейта всё слаще, а сердце всё глуше…

Альф тихо хихикнул. Его насмешили завывания Евгении. А потом он заявил:

– А этот дудочник… Какое он имел право похищать детей? В наше время за этот массовый kidnapping ему бы светила смертная казнь. И поделом!

– Когда я читала эту поэму, я думала, что хотела бы, пусть даже на один день, стать таким гамельнским дудочником, – тихо произнесла Евгения. Внезапно она спохватилась и виновата сказала: – Простите, Федор Иванович, что мы вас перебили!

– Да, дед, извини, – повинился и Альф. – Так что там дальше было в твоем рассказе? Знаешь, это будет похлеще любой поэмы или легенды о крысолове!

– К сожалению, духи не знали об этой истории, а, быть может, среди них просто не нашлось такого дудочника, – вздохнул Фергюс. – И они не смогли избавиться от людей таким простым, но очень эффективным, на мой взгляд, способом. Но у них оставалась еще надежда на то, что люди покинут планету, как это было обещано. Договор, который заключили духи с пришельцами, существовал, и духи верили, что люди выполнят его главное условие, если им напомнить о нем. И однажды они предъявили этот договор людям. Тем из них, кого сами люди называли своими вождями и пророками.

Но те только посмеялись над духами. И над договором тоже, сказав, что лично они его не подписывали, а те, кто его подписывал, были безумными скитальцами по Вселенной, сошедшими с ума во время своего путешествия. Люди заявили, что они являются подлинными хозяевами Земли и никуда с нее не уйдут. А если духам что-то не нравится, то они сами могут убираться с планеты восвояси. И, сказав так, люди объявили духов… несуществующими.

Это был точный расчет. Ведь выполнять обещание, данное тем, кого не существует, никто не будет. Как и мучиться угрызениями совести из-за того, что ты попрал права тех, кого не существует. Их можно даже уничтожить, стереть с лица земли – ведь их уже нет.

Так духи природы превратились в тени, призраки, сказочных героев, мифологических персонажей. Это то, о чем вы говорили Женя. А люди провозгласили себя царями природы.

– Подленько, я бы сказала, – возмущенно заявила Евгения. – Откровенно говоря, мне сейчас стыдно, что я принадлежу к роду человеческому. Или, во всяком случае, являюсь потомком тех пришельцев.

Фергюс благодарно улыбнулся ей.

– Но люди не учли одного, – сказал он. – И название этому – ностальгия. Тоска по родине. Совершенно необъяснимая с научной точки зрения, и, тем не менее, существующая. Не так ли обстоит дело и с душой? Как по-вашему, Женя?

– Очень хотелось бы в это верить, – ответила она. – И я, пожалуй, поверю. Спасибо вам за это, Федор Иванович!

– Люди, проживая свою жизнь на Земле, тоскуют о своей исторической родине. Душа человека, как ему кажется, рвется к звездам, а на самом деле – к одной определенной Звезде. И душа возвращается на эту Звезду после его смерти, преодолевая расстояние в тысячи световых лет через просторы Вселенной. Несмотря на мрак и ужас одиночества.

– И моей душе предстоит такое путешествие? – тихо спросила Евгения. И невольно сжала руку Фергюса, словно пытаясь найти у него защиту.

– Да, Женя, – с сочувствием глядя на нее, ответил тот. – Душа любого человека совершает этот путь. Я не знаю, наказание ли это человеку за его грехи в прожитой жизни, или испытание перед чем-то, что его ждет в той жизни, которая наступит после смерти, или что-то другое. Не буду вам лгать. Но не бойтесь. Вы преодолеете его. И все у вас будет хорошо. Я уверен.

– В будущей жизни? – с горькой усмешкой спросила она.

Фергюс не нашел, что ответить. Он опустил глаза под вопрошающим взглядом женщины и промолчал.

Глава 16

По салону прошла стюардесса, предлагая пассажирам напитки. Она была юной, стройной и очень похожа на ту, которую они встретили в VIP-зале московского аэропорта, словно их изготовили на одном конвейере.

– Мне бы коньяк, – сказала Евгения. – Как это будет по-испански? Переведи, пожалуйста, Альф. Уж коньяк-то я могу получить в этой жизни, я надеюсь.

– I understand, – произнесла стюардесса, лучезарно улыбаясь. – Cognac, please!

Она плеснула в пузатый бокал напиток из бутылки, напоминающей египетскую пирамиду, и подала его Евгении.

– А можно всю бутылку? – спросила та, тоже перейдя на английский. – Я не одна, как видите, милочка.

Стюардесса, все так же улыбаясь, словно Евгения осчастливила ее своей просьбой, без возражений передала ей бутылку и еще один бокал.

– Baby, – показала она на мальчика. – It is impossible!

Альф возмутился.

– Дискриминация по возрасту, – заявил он. – Age discrimination. Не то, чтобы я сильно хотел коньяка, но важен сам принцип.

Евгения погрозила ему пальцем.

– Детям только сок, – сказала она.

– И что это за метод воспитания такой – пальцем? – фыркнул мальчик. – То по носу им бьют, то грозят! А где аргументы и факты? Где собственный пример, в конце концов?

– Ты прав, – улыбнулась Евгения. – Девушка, заберите коньяк! И дайте нам, пожалуйста, оrange juice. А что будете пить вы, Федор Иванович?

Фергюс молча взял с подноса стюардессы стакан с соком.

– И, кстати, вы не закончили свой рассказ. Простите, что я вас перебила своим глупым вопросом. Так что там о ностальгии, которую люди не приняли в расчет и жестоко просчитались?

– Все очень просто с точки зрения психологии, – сказал Фергюс, сделав глоток из стакана с апельсиновым соком. – Тоскуя по утерянной родине, люди так и не смогли полюбить по-настоящему Землю. А без этого нельзя быть истинным хозяином и тем более царем природы, о чем они высокопарно заявляют. Только временным арендатором, которого рано или поздно изгоняют с занимаемой им земли. В истории тому тьма примеров.

– Но почему вы так думаете? – спросила Евгения. – Откуда у вас такая уверенность, что люди не любят эту планету?

– Потому что они ведут с планетой настоящую войну на истребление, – голос Фергюса стал злым и колючим, как кактус. – Выкачивают из ее недр нефть и газ, портят воду и воздух, как будто не понимая, что лишают будущего собственных потомков. Пройдет не так уж много времени, и вся Земля превратится в подобие пустыни Атакама. Есть такая в Южной Америке. Последний источник воды там высох сто двадцать тысяч лет назад. А вершины гор высотой более семи километров даже не покрыты снегом. Каменистая и почти безжизненная пустошь.

– Ужасную картину будущего вы нарисовали, Федор Иванович, – вздрогнула Евгения. – Я бы не хотела, чтобы мой сын жил на такой планете. Или мои внуки. Но, может быть, есть надежда?

– Надежда на что?

– Ну, хотя бы на то, что однажды за людьми вернутся те, кто бросил их на этой планете. И они, с облегчением оставив нелюбимую ими Землю, продолжат свои вечные скитания по Вселенной. Или вернутся на свою историческую родину, на Звезду, как вы ее называете. Но в любом случае покинут планету, оставив ее исконным обитателям.

– Вы думаете, Женя? – с сомнением произнес эльф. – Что это возможно?

– Возможно что? Что люди по доброй воле покинут планету или что за ними вернутся?

– И то, и другое.

– Если честно, то сама не знаю. Душа человеческая – потемки. Но все-таки, есть, наверное, шанс. Пусть даже один на бесконечность. И это уже вселяет надежду, пусть даже крохотную.

Они замолчали. Каждый думал о своем. Небо, которое было видно через иллюминатор, потемнело, пурпурные облака исчезли, их заменили фиолетовые. Казалось, что на планету, над которой они пролетали, надвигается гроза из космоса. Альф, устав от обилия обрушившейся на него информации, уснул, убаюканный тишиной и приглушенным светом в салоне самолета. Евгения заботливо прикрыла его пледом и поцеловала в лоб, на который упала непослушная светлая челка. Они обменялись улыбками с Фергюсом, который также с нежной заботой смотрел на внука.

Вдруг зрачки Евгении расширились, будто ей в голову пришла неожиданная мысль.

– Но откуда вам все это известно, Федор Иванович? – спросила она, стараясь говорить как можно тише, чтобы не потревожить сон мальчика. – Только не пытайтесь солгать. Ведь вы не умеете, и я сразу пойму. Мне будет за вас стыдно. А вам будет стыдно за самого себя. А Альфу…

– Я уже понял, можете не продолжать, – буркнул Фергюс. – Один из тех духов, которые подписывали древний договор с людьми, был моим предком. Он представлял эльфов.

Теперь уже расширились глаза Евгении, от удивления. Но она сразу поверила.

– Я так и думала, Федор Иванович, что вы не обыкновенный человек, – сказала она. – И никакая это не иллюзия, что бы вы ни говорили.

Фергюс поморщился, будто надкусил недозрелое яблоко.

– Я попросил бы вас, Евгения, никогда не называть меня человеком, – сухо произнес он. – Признаться, меня это оскорбляет.

– Еще бы, после всего того, что вы мне рассказали о людях, – понимающе кивнула она. – Хорошо, не буду. Но с одним условием. Вы откроете мне свое настоящее имя. Ведь не могут же вас, в самом деле, звать Федор Иванович. Едва ли у эльфов существуют такие дурацкие имена.

– Благодарю вас, – с легким поклоном ответил эльф.

– Ох, простите великодушно, – повинилась Евгения. В ее глазах снова плясали бесенята. – Но ведь я права, скажите?

– Вы правы, – вынужден был признать он.

– Так как же вас зовут по-настоящему?

– Фергюс, – буркнул эльф.

– И что оно означает? Вот мое имя, например, с греческого переводится как «благородная». Если верить гороскопам, то всех женщин по имени Евгения отличают спокойный ровный характер, рассудительность и благородные манеры. А ваше имя?

– Оно значит «сильная личность», – неохотно сказал эльф. – Или что-то в этом роде.

– Тогда оно точно вам подходит, – убежденно заявила Евгения. – Не сомневайтесь.

– Не буду, – пообещал Фергюс.

Глаза Евгении вспыхнули в полумраке, как у кошки. Фергюс с тревогой посмотрел на нее, не зная, что ожидать.

– А как происходила эта историческая встреча? – таинственным шепотом спросила она, придвинувшись к эльфу ближе, так что почти касалась его плеча своей грудью. – Исконных жителей Земли и пришельцев? Ваш предок не рассказывал? И где? Почему-то мне кажется, что это обязательно должно было случиться на какой-нибудь горе. На горе Арарат, как утверждал еще Марко Поло в пятнадцатом веке, покоится Ноев Ковчег. На горе Синай Господь Бог дал Моисею скрижали с десятью заповедями. Стереотип, конечно, но красивый.

– Вы угадали, Женя, – улыбнулся Фергюс. – Это действительно случилось на горе Хай Марка. Как люди там оказались, никто не знает. Они появились неожиданно и ниоткуда. Как все происходило? Просто и буднично, если верить тому эльфу, потомком которого я являюсь. Но наши семейные предания гласят, что обычно он был – как бы это сказать по-русски? – крайне сух в изложении происшествий, которые с ним случались.

– По-русски это будет «сухарь», – подсказала Евгения.

– Подходящее для него сравнение, – одобрил Фергюс. – Встреча длилась a solis ortu usque ad occasum – от восхода солнца до заката. Духи чтили древний закон гостеприимства, который звучит так: bis dat, qui cito dat. Вдвойне дает тот, кто даст быстро. Люди получили все, что просили. А духи только заверения в вечной дружбе и обещания. А потом часть людей осталась, в основном дети, женщины, старики и больные мужчины, а остальные ушли в пещеру в горе, и уже не возвращались. Так рассказывал мой предок.

– И на этом все закончилось? – разочарованно спросила Евгения.

Фергюс отрицательно покачал головой.

– Те, кто остался на планете, на входе в пещеру установили огромную дверь в форме прямоугольника. Как понял мой предок, за этой дверью, в пещере, открывался портал в другое измерение. Что-то в этом роде.

– Но если с горой Хай Марка за это время ничего не случилось… Следовательно, эта дверь существует и сейчас?

– Разумеется, – подтвердил Фергюс. – Гору Хай Марка посещают туристы со всего мира. Но никто не знает, как открыть эту дверь.

– Но если есть дверь, то должен быть и ключ?

– Да, ключ был. Его вручили самому уважаемому и достойному из тех, кто остался. А чтобы их потомки ничего не забыли, пришельцы перед уходом оставили им послание. Вероятно, вы знаете о гигантских рисунках на Перуанском плато Наска, которые можно увидеть только из космоса. Среди геометрических фигур, очертаний животных, растений и людей, которые имеют определенный смысл, есть и изображение двери в горе Хай-Марка.

– Однако я слышала, что это послание никто не может разгадать.

– Не удивительно, ведь даже ключ от двери был утерян. И язык, на котором было написано послание, давным-давно умер. Как и множество других языков, на которых разговаривали народы, некогда населяющие планету. Их тоже никто не может расшифровать сейчас.

– Просто страсти Христовы, – зябко поежилась Евгения. – А вы сами никогда не были на том плато, где люди встречались с духами?

– Я нет. Но когда люди спустились с горы Хай Марка, чтобы обосноваться в более благодатном и удобном для жизни месте, мой предок еще раз поднялся на ее вершину. Как он рассказывал позднее, из любопытства. Он приложил ухо к каменной двери, надеясь что-нибудь расслышать за ней. Но ничего, кроме тишины, не услышал. Правда, это была, как он вспоминал потом, не простая, а космическая тишина. Он уверял, что никогда не хотел бы услышать ее еще раз. Она повергла моего предка в ужас, а он был не робкого десятка, как говорят люди. И он завещал своим потомкам не только не подходить к этой двери, но даже не думать о космических путешествиях. «Они не для земных духов, эти странствования по Вселенной», – говорил мой предок даже на смертном одре. И я свято чту его завет. Я не был на горе Хай Марка и никогда не поднимусь на нее. Я никогда не буду искать ключ, которым можно открыть эту дверь. И я никогда не покину Землю, даже ненадолго. Я родился на этой планете, и я умру здесь. И буду счастлив, поверьте, Женя.

Фергюс задумчиво посмотрел в глаза женщины и спросил:

– Вы считаете, что я просто боюсь?

– Я считаю, что вы Фергюс, – тихо ответила она. – Сильная личность. В отличие от меня и мне подобных благородных, но слабых натур. Но вы благотворно на меня влияете. И я попытаюсь исправиться.

Эльф не успел ответить. Зажглось электронное табло, и стюардесса объявила, что пассажиры должны пристегнуть ремни. Самолет начал снижаться, подлетая к столице Перу.

Здание аэропорта Лимы Jorge Chavez было облачено в стекло, как в броню, и сверкало под перуанским солнцем, словно алмаз, слепя глаза. Расстояние до города не превышало шести километров, и автобусы службы Airport express сновали, как мошки, подъезжая и отъезжая каждые двадцать минут. Такси было еще больше.

Однако на экскурсию в Лиму они не поехали, не желая тратить времени. Дорога в древний священный город Чичен Ица вела через столицу штата Юкатан город Мерида, расположенный в Мексике, на побережье Мексиканского залива. Между Лимой и Меридой пролегало почти четыре тысячи километров. Один город находился в Южной Америке, другой – в Северной Америке. Их разделял Панамский канал, соединяющий Тихий и Атлантический океаны. На этот раз предусмотрительность Фергюса увела его слишком далеко от конечного пункта назначения. Глядя на усталые лица Альфа и Евгении, он впервые пожалел об этом.

– Нам предстоит еще один перелет, – почти виновато пояснил Фергюс. – Вы можете пока погулять вокруг аэропорта, а я узнаю, когда рейс в Мериду.

Женщина с мальчиком охотно последовали его совету. Фергюс подошел к airport reception. И в этот момент он интуитивно почувствовал опасность. Он словно ощутил ее запах в воздухе, хотя внешних признаков не было никаких.

Эльф надвинул широкополую шляпу, которую почти никогда не снимал из той же предосторожности, глубже на голову, чтобы скрыть лицо. И вовремя. Из VIP-зала аэропорта вышла группа мужчин и прошла к выходу мрачной молчаливой процессией, которая наводила на мысли о бренности человеческой жизни. Все мужчины были в черных костюмах, со строгими отчужденными лицами. Когда они проходили рядом с Фергюсом, он перестал даже думать, чтобы невзначай не выдать себя какой-нибудь мыслью.

Эльф сразу узнал их. Это были эльбст Роналд, кобольд Джеррик и рарог Мичура. Их сопровождали, взяв в плотное кольцо, через которое не смогла бы прошмыгнуть и мышь, появись она невзначай в аэропорту, несколько рарогов, выполнявших роль bodyguards.

У здания аэропорта духов поджидали тонированные бронированные мерседесы, напоминающие изготовившихся к прыжку черных гепардов, и джипы марки Land rover, больше похожие на военные бронетранспортеры, для полного сходства не хватало только пушек и пулеметов. Но, насколько знал Фергюс, они были и не нужны. Люди, рискнувшие напасть на эту кавалькаду, были заранее обречены, независимо от их численности и вооружения.

Духи расселись по машинам, и кавалькада тронулась. Она производила внушительное и одновременно гнетущее впечатление. Словно по дороге полз, извиваясь, внушающий ужас гигантский черный змей.

Проводив колонну взглядом, Фергюс облегченно перевел дух. Он подумал, что его предосторожность едва не привела к обратному результату. Если бы он взял авиабилеты не в Лиму, а в Мехико, этой встречи в аэропорту не произошло бы. И то, что все закончилось благополучно, если вдуматься, просто счастливая случайность.

Но чем духи были так озабочены? Фергюс напрасно спрашивал себя об этом. Ответа у него не находилось, и он даже не догадывался.

Однако не было уже и повода для беспокойства. Вскоре объявили посадку на рейс до Мериды. И они улетели в сторону, противоположной той, куда направились члены Совета ХIII.

А потому Фергюс выбросил тревожные мысли из головы.

Глава 17

В Сеуле Алву и сопровождавшего ее Филиппа ждало страшное, во всяком случае, для эльфийки, разочарование. Уже в аэропорту Incheon они узнали, что над океаном бесследно пропал самолет, в котором должен был находиться Фергюс. И мальчик, сын Катрионы и Лахлана, в бессильной ярости подумала Алва.

В сущности, это было именно к тому, к чему она стремилась. Незаконнорожденный сын ее мужа погиб. Но эльфийка, терзаемая ревностью и жаждой мести, страстно желала, чтобы мальчик умер от ее рук. И, кроме того, она хотела быть уверенной, что он умер. Однажды Фергюс уже обманул всех. Алве, также поверившей в его гибель, теперь были нужны неоспоримые доказательства.

Алва со злобой и одновременно растерянно смотрела на невозмутимо-спокойное красивое лицо Филиппа. И до крови кусала губы, не зная, как и на ком выместить владевшую ею ярость. Наконец она приняла решение.

– Я устала, – заявила она. – У меня в голове туман от многочасового перелета. Ничего не соображаю. Надо снять номер в отеле. Займись этим.

Филипп вскоре вернулся.

– В трех минутах от аэропорта есть неплохой отель, Best Western Premier, – сказал он. – Имеет фитнес-центр, крытое поле для гольфа, массажный кабинет.

– То, что мне надо, – с облегчением вздохнула Алва. – Хороший массажист вернет мне жизнь. Ну, что замер, как соляной столб? Ты не жена Лота.

– Кто это? – озадаченно спросил Филипп.

– Тебе знать не обязательно, – хихикнула Алва. Она хорошо знала библейскую легенду о Содоме и Гоморре, осуждающую разврат. И полагала, что люди лицемерят, делая вид, что страшатся гнева своего целомудренного Бога, и, тем не менее, предаваясь разнузданным утехам плоти. Эльфы в этом отношении никогда не лицемерили. В былые дни они дважды в год, в дни весеннего и осеннего равноденствия, собирались на острове Эйлин Мор и всю ночь, до рассвета, танцевали, пели и предавались любви, прославляя свое божество, Великую Эльфийку. Во всяком случае, так было, пока люди не построили на острове свой маяк. Алва, как и Фергюс, не могла простить им этого, но по другой причине. Люди лишили ее большого, пусть и редкого, по мнению эльфийки, сексуального удовольствия. Впрочем, она с лихвой компенсировала утрату, перебравшись в Париж.

Алва и Филипп сняли один номер на двоих. Как только они вошли в комнату, Алва прижалась к рарогу бедрами и начала медленно и плавно извиваться, возбуждая его. Танец длился недолго. Филипп подхватил ее и донес на руках до кровати. Почти сорвал с нее одежду, быстро обнажился сам. Поцелуев не было. Их тела мгновенно сплелись в клубок, рычащий и стонущий. В этом коротком, но бурном акте любви Алва выплеснула всю свою ярость. Когда Филипп, содрогнувшись в последний раз, откинулся на спину, она была почти умиротворена.

– Секс лучшее средство от всех неприятностей, – хриплым, еще не остывшим после яростной схватки, голосом произнесла Алва. – Ты так не считаешь, Филипп?

– Не понимаю тебя, – ответил тот, тяжело дыша. – У тебя неприятности?

– Я всегда прихожу в бешенство, когда кто-то не платит по счету, который я ему выставила, – объяснила Алва. – Фергюс… Он должен был умереть от моей руки. Медленно и мучительно. Авиакатастрофа – слишком легкая смерть.

– Почему ты его так ненавидишь? – равнодушно спросил рарог. – Он ведь тоже эльф, как и ты.

– А ты любишь всех рарогов?

– Я не люблю никого, – ответил Филипп. – Кроме самого себя. Как и ты, впрочем, насколько я уже сумел понять.

– Ошибаешься, – промурлыкала Алва, прижимаясь своей грудью к его животу и медленно опускаясь ниже. – Я очень и очень неравнодушна к тебе, рарог.

– Пока я доставляю тебе удовольствие, – сказал Филипп. – А когда перестану, ты возненавидишь и меня. Фергюс был твоим любовником?

Алва даже рассмеялась от неожиданности, едва не откусив мужское достоинство рарога. Тот взвыл от боли.

– Какие глупости! – воскликнула она. Подняла голову и затуманенными от похоти глазами посмотрела на рарога. – Да ты ревнуешь, дурачок!

Филипп, не отвечая, рывком притянул ее к себе. И они снова сплелись в стонущий клубок из тел, рук и ног…

Спустя некоторое время, в душе, нежась под теплыми струями воды, водопадом стекавшими по ее телу, Алва лениво размышляла, как ей поступить. Можно было вернуться в Париж с Филиппом и весело провести там несколько дней и ночей, пока рарог ей не наскучит, как многие из тех, кто был до него. Но этому могли воспрепятствовать муж и Джеррик, да и сам Филипп был способен воспротивиться, и об этом не следовало забывать. Рароги – непредсказуемые существа.

Но можно было притвориться, что она, Алва, не верит в гибель Фергюса в авиакатастрофе. И посвятить те же несколько дней мнимому расследованию этого происшествия. И при этом периодически затаскивать Филиппа в свою постель, пользуясь привилегированным положением его временного командира и вытекающими отсюда правами. «Периодически» могло варьироваться в зависимости от ее желаний. И это было очень удобно.

В глазах Алвы второй вариант почти не имел изъянов. Кроме одного – она должна была убедить Филиппа, что действительно не верит в гибель Фергюса. А поэтому расследование, которое они будут вести, должно выглядеть настоящим. По крайней мере, в глазах рарога. А это могло быть утомительным.

Алва тихо мурлыкала, вытираясь мягким полотенцем. Она все тщательно взвесила. И пришла к выводу, что тело Филиппа стоит того, чтобы сыграть эту комедию. В конце концов, «весь мир театр…». Так, кажется, говорил один эльф, которого люди считают своим великим поэтом. Но Катриона, ее бывшая неверная подруга, однажды доказала ей, что он эльф. Алва уже не помнила ее доводов, да это было и не важно. И тот поэт, и сама Катриона уже умерли, а она, Алва, нет. И важно только это. Потому что пока она существует, она хочет получать удовольствие от жизни. И на другое не согласна. Жизнь слишком коротка, чтобы растрачивать ее на что-то другое.

Приняв решение, Алва накинула ворсистый халат, в котором она выглядела как очаровательная пушистая рыжая кошечка, и вышла из душевой комнаты. Филипп спал, утомленный любовью. Он лежал, абсолютно голый, поверх одеяла. Какое-то время она любовалась его красивым телом. И поняла, что приняла правильное решение. Ради такого тела можно было стать не только актрисой, но и проституткой, если бы не нашлось иного способа заполучить его в свою постель. Алва не видела ничего предосудительного в этом древнейшем в мире ремесле. По здравому размышлению, ее брак – та же самая проституция, только узаконенная. И намного лучше оплачиваемая. Намного лучше. Именно поэтому она и не разводилась с Лахланом.

Как всегда, при мысли о муже настроение Алвы испортилось. Она грубо толкнула рарога. Тот открыл глаза, из которых еще не ушла сонная дымка.

– Вставай, любовничек, – сказала Алва. – Я проголодалась. Сопроводи меня в ресторан.

– Может быть, ты приляжешь, и мы немного поспим? – сонно спросил Филипп. – А потом…

– Это приказ, – коротко отрезала Алва.

Филипп безропотно встал и начал одеваться.

За столиком в ресторане Алва познакомила Филиппа со своим планом. Разумеется, не вдаваясь в неофициальные подробности.

– Я не убеждена, что Фергюс был на пропавшем самолете, – сказала Алва. –Помнишь, ты сам предупреждал меня об этом в Берлине.

– Можно проверить список пассажиров, – предложил Филипп. Он заказал две порции блюда из собачьего мяса и с аппетитом расправлялся с ним, отрывая крупные куски своими крепкими белыми клыками.

– Он мог зарегистрироваться на этот рейс и полететь другим самолетом, – возразила Алва. – Этот хитрый бес способен и не на такое, поверь мне.

– Мы можем поискать его среди пассажиров других рейсов, – сказал Филипп и сытно рыгнул. – Все-таки собака намного вкуснее свиньи и коровы, и ее проще прокормить.

– Ты можешь думать о чем-нибудь другом, кроме жратвы? – с презрением спросила Алва. Она тоже любила поесть, но еще больше выпить. А поэтому всегда запивала еду большим количеством шотландского виски или французским шампанским. Но сейчас не могла себе этого позволить, во всяком случае, до вечера. А поэтому удовлетворилась рисом с овощами. Пресная пища не шла ей в горло, и она была раздражена.

– Пока я голоден – нет, – улыбнулся Филипп. – А ты порядком меня истощила, надо признать. Так что потерпи. Тем более, что это не мешает мне думать.

– Думаю здесь я, а ты исполняешь мои приказы, – не сдержалась Алва.

– Если я не поем, то не жди от меня подвигов в постели, – заявил Филипп. – И этой ночью мы с тобой будем спать, как два голубка. В лучшем случае, ворковать, если тебя это удовлетворит.

Поняв, что он прав, Алва немного смягчилась.

– Хорошо, ешь свою собачатину, – разрешила она. – И думай, как нам добыть списки пассажиров всех рейсов, которые улетели из этого аэропорта за последние сутки.

– Нет ничего проще, – заявил Филипп. – Дай мне пять тысяч долларов, и через час они будут у нас в кармане.

Алва не была жадной, когда речь шла о деньгах мужа. Но расставаться с собственными деньгами она не собиралась.

– Вот еще, – фыркнула она. – Я добуду эти списки совершенно бесплатно.

– И как? – поинтересовался Филипп, весело блестя сытыми глазами. – Зайдешь в кабинет к начальнику аэропорта и попросишь христа ради? Так, кажется, поступают люди?

– Я предложу ему то, что любой мужчина ценит намного больше денег, – ответила Алва, подмигнув рарогу. – И он будет счастлив мне услужить. Не хмурься, Филипп! Я же не сказала, что выполню данное ему обещание. Или я не эльфийка?

– Что же, попробуй, – буркнул Филипп. – А я присмотрю за тем, чтобы вашему разговору никто не помешал.

Рарог выполнил свое обещание. Пока Алва беседовала с директором аэропорта, в кабинет никто не входил, и даже телефон на его столе молчал, будто его отключили. Но разговор все равно не задался.

Маленький, круглый, верткий, как шарик для игры в пинг-понг, директор с восхищением смотрел на роскошные бедра Алвы – но лишь до того момента, пока она не заикнулась о цели своего визита.

– Списки пассажиров? – переспросил он, как будто не поверил своим ушам. На его круглом лице быстро сменилась целая гамма чувств – от недоумения до возмущения. – Да вы понимаете, о чем вы говорите? А, главное, кому?

– Вуку Чою, – хладнокровно ответила Алва. – Во всяком случае, это имя было написано на табличке, прикрепленной к двери этого кабинета. Ведь Вук Чой – это вы, правда?

– Да, я Вук Чой, и мне незачем это скрывать, – гордо заявил мужчина. Он даже словно стал выше ростом, выпрямившись в кресле и расправив свои маленькие плечики. – А вот вы кто такая?

– Я Алва, – очаровательно улыбнулась эльфийка. – И мне тоже ни к чему скрывать свое имя. Как и все остальное.

Она бросила выразительный взгляд на свою полуобнаженную грудь, потом перевела его на бедра, после чего недвусмысленно подмигнула мужчине.

– Тебя интересует этот товар, Вук Чой? – спросила она. – Сегодня он продается с большой скидкой. Пользуйся случаем!

– Да вы с ума сошли! – взвизгнул Вук Чой. – Я сейчас вызову охрану!

– К чему столько шума? – невозмутимо спросила Алва. Но в ней уже начал закипать гнев. – Ты предпочитаешь это делать при свидетелях? Ах, ты, маленький извращенец!

Личико Вука Чоя пошло багровыми пятнами.

– Вон отсюда! – заорал он, стукнув кулачком по столу. Но звук получился слабым, а его вопль за плотно закрытыми дверями никто не услышал.

– Любишь, чтобы было больно? – Алва уже разъярилась. – Пусть будет по-твоему!

Она подошла к мужчине и закатила ему звонкую оплеуху. Потом взяла его руку и приложила к своей пышной груди. Рука утонула в ней, как в тесте.

– Чувствуешь, от чего ты отказываешься? – спросила она. – Есть еще время передумать.

Вук Чой неожиданно всхлипнул. У него из носа текла кровь, капая на белоснежную рубашку с подбородка. Он решил, что перед ним сумасшедшая. И ему стало по-настоящему страшно.

– Я не могу, – прохныкал он. – Меня уволят… У меня дети… Уходите! Я прошу вас! В моем кабинете через пять минут начинается совещание. Сейчас сюда придет много людей. Вы все равно не успеете, что бы вы ни задумали.

– Свернуть твою тощую цыплячью шейку я успею, – мрачно пообещала Алва. – Ты меня разочаровал, Вук Чой. А я этого не терплю. Еще ни один мужчина мне не отказывал.

– Но вы, вероятно, ни у кого не просили списки пассажиров, – резонно возразил Вук Чой.

– Это точно, – рассмеялась Алва. – Ты меня развеселил, и я не буду тебя убивать. А следовало бы. За то, что ты отказался выполнить мою маленькую просьбу.

– Я действительно не могу, поверьте мне, – взмолился Вук Чой. – Это должностное преступление. Меня посадят в тюрьму! Что будет с моими детьми?

– В приюте им будет лучше, чем с таким отцом, – с презрением сказала Алва. Ей на руку упала капля крови. Она брезгливо вытерла ее о рубашку мужчины. – Если вздумаешь кому-нибудь рассказать о том, что здесь произошло, берегись!

– Никому, – торопливо заверил ее Вук Чой. – Никогда!

– Пусть это будет нашей маленькой тайной, – обворожительно улыбнулась ему Алва на прощание и вышла из кабинета.

В приемной Филипп склонился над коротко стриженой девушкой-секретарем, которая не сводила с него восхищенных глаз, и что-то говорил ей. Увидев это, Алва дала волю своей долго сдерживаемой сокрушительной ярости. Она подошла к столу, за которым сидела девушка, и одним движением смахнула на пол все, что на нем находилось. После чего вышла из приемной, хлопнув дверью.

Филипп догнал ее через мгновение.

– Ничего не вышло? – невозмутимо спросил он.

– Он оказался импотентом, – буркнула Алва.

– Бедняга, – посочувствовал Филипп. – Я это сразу понял, как только увидел эту страхолюдину в его приемной.

– Не заговаривай мне зубы, – рыкнула Алва. – Я видела, как ты улыбался ей!

– Я обеспечивал твой tete-a-tete с ее начальником, – улыбнулся Филипп. – Скажешь, что я плохо справился с этим?

– Ну, ты и наглец! – со злобным восхищением произнесла Алва.

– Благодарю, – сказал Филипп. – Так ты мне дашь пять тысяч?

– Ты еще и альфонс, – презрительно произнесла эльфийка.

– Это кто? – озадаченно уставился на нее рарог.

Алва невольно рассмеялась.

– Все время забываю, с кем говорю, – сказала она. Но уже не таким резким тоном. – Бравый вояка без страха и упрека!

– Во всяком случае, не дурак, – спокойно ответил Филипп. – Так что насчет пяти тысяч долларов? Или мы возвращаемся в Берлин?

Алва, не говоря ни слова, расстегнула свою сумочку и достала из нее пачку долларов. Отсчитала нужную сумму и протянула ее рарогу.

– Ни в чем себе не отказывай, – сказала она, с нескрываемым сожалением глядя, как деньги исчезают в кармане рарога.

Филипп ничего не ответил и ушел, бросив через плечо:

– Жди меня в гостинице.

Алве пришлось возвращаться в гостиницу одной на такси. Всю дорогу она подавленно молчала. Удар, нанесенный ей крошкой Вуком Чоем, был болезненным. Действительно, мужчины еще ни разу ей ни в чем не отказывали, когда взамен она предлагала им себя. Алва подумала, что она стареет. Эта мысль почти парализовала ее волю. Она вошла в номер и упала на кровать, не раздеваясь и не сняв туфелек. Но не заплакала. Глаза ее были сухими и пылали от ненависти, как и сердце. Она ненавидела Фергюса, но еще больше – мальчишку, которого она видела рядом с ним в московском аэропорту. Незаконнорожденного сына Лахлана.

Когда Алва в своих размышлениях дошла до мужа, то скрипнула зубами от ярости.

– Берегись, неверный муженек, – прорычала она в тихом бешенстве. – Ты за все расплатишься со мной. И за всех.

Филипп пришел через два часа. Он был весел и насвистывал мелодию какого-то гимна.

– Все в порядке, – ответил он на вопрошающий взгляд Алвы, которая уже умыла лицо и снова наложила косметический грим. – Не все сотрудники местного аэропорта настолько бескорыстны, как малыш Вук Чой.

– Нельзя ли без предисловия? – зло скривила губы Алва.

– Можно, – кивнул Филипп. – В общем, мы проверили все списки пассажиров на совпадение имен. Трое из тех, кто был зарегистрирован на рейс до Сиднея, улетели почти в то же самое время в Перу. Это город в Южной Америке.

– Мне все равно, где это, – заявила Алва. – Пусть даже на краю света. Или на Луне. Кто это?

– Мужчина, мальчик и женщина.

– Их имена, болван? – не сдержалась Алва.

Рарог бросил на нее угрожающий взгляд, но все-таки ответил:

– Мужчину зовут Федор Иванович Борисов, мальчика – Альфред Иванович Борисов. Надо полагать, что это дед и внук, а их сына и отца звали Иваном. Самое распространенное русское имя. Они из России.

– А женщина?

– Она тоже русская. Евгения Леонидовна Тихонова. Возможно, любовница деда. Или гувернантка мальчика. С теми же функциями.

Филипп задумался, потом сказал:

– Но едва ли это Фергюс. Насколько мне помнится, у него не было ни жены, ни детей. Да и любовниц он тоже не заводил. Не мог же он так измениться за столь короткое время. Впрочем, возможно, это еще один его хитрый трюк, с помощью которого он хочет сбить со следа своих преследователей. Он заметил тебя в московском аэропорту?

– Откуда мне знать? – раздраженно буркнула Алва. – Он нес на руках какую-то дамочку, которая едва не попала под автобус.

– Тогда присутствие женщины объяснимо, – сказал Филипп. – Женщины обычно именно так благодарят своих спасителей – ложатся с ними в постель, пока тем не надоест. Но откуда ребенок?

Однако Алва не собиралась открывать рарогу свою тайну. До поры до времени. Да и потом тоже. Рарог должен был стать слепым орудием ее мести. И убить мальчишку, не зная, кто он такой. Иначе ему будет трудно удержать язык за зубами. И Лахлан может узнать обо всем.

А еще Алва опасалась, что рарог начнет ее шантажировать. Как она поняла сегодня, Филипп мог без зазрения совести брать деньги у женщин. После того, как Алва дала рарогу пять тысяч долларов, а он их взял, она перестала ему доверять.

– Мы летим в Перу, – сказала она. И, заметив недовольную гримасу рарога, добавила: – Это приказ!

Глава 18

В аэропорту Мериды Фергюс сразу направился к стойке проката машин. Он собирался арендовать автомобиль на все время их пребывания в Мексике. Евгения заверила его, что лихо водит машину, поскольку выросла во Владивостоке, городе, где автомобилей едва ли не больше, чем самих жителей. Арендованный автомобиль был намного удобнее такси и прилагаемого к нему водителя. Постоянное присутствие постороннего человека для эльфа было бы настоящей пыткой. Он еще раз мысленно возблагодарил Великую Эльфийку за то, что она послала ему встречу с этой женщиной в московском аэропорту.

Евгения заявила, что она всегда мечтала оказаться за рулем кабриолета, но Фергюс благоразумно выбрал внедорожник Jeep Cherokee. До храма Кукулькана им предстояло проехать сто двадцать километров по мексиканским дорогам, которые мало чем отличались от российских, и главными достоинствами автомобиля в этом случае были его проходимость, выносливость и неприхотливость. Jeep Cherokee, несомненно, обладал всеми этими качествами.

Пока Фергюс оформлял документы на машину, раздосадованная Евгения успела осмотреть с Альфом скудные достопримечательности аэропорта.

Вскоре от аэропорта по направлению к городу Мерида, который находился километрах в пяти, отъехал малоприметный внедорожник. Евгении он казался невзрачным из-за своей темно-синей окраски, она бы предпочла красный или бирюзовый цвет. Фергюс же считал его слишком броским для мексиканских дорог, по которым в основном передвигались старенькие дребезжащие автобусы и машины. Но после того, как каждый из них высказал свое мнение, а Альф мудро заметил, что о вкусах не спорят, обоим пришлось смириться и продолжить путешествие на Jeep Cherokee.

Летний зной уже спал, но все равно температура превышала двадцать пять градусов в тени, а в ярко-голубом небе не было видно ни одного облачка. Автомобиль быстро накалился. Пришлось поднять стекла и включить кондиционер. Стало прохладнее, но воздух приобрел привкус затхлости.

– Это вам не кабриолет, – ворчала Евгения себе под нос, но так, что ее было слышно пассажирам на заднем сидении.

Фергюс благоразумно помалкивал. Альф отвернулся, делая вид, что увлечен пейзажем за окном, чтобы скрыть от деда насмешливую улыбку.

В Мериде проживало около миллиона человек, основным занятием которых считалась торговля кожами, оленьими шкурами, кампешевым деревом и волокном агавы. Город напоминал пчелиные соты своим делением на районы, каждый из которых имел личную маленькую площадь и церквушку. Главную площадь Мериды, Plaza Grande, которая являлась центром города со времен индейцев майя, украшали пальмы, отбрасывающие жидкую тень на плавящийся от солнца асфальт. Улицы переполняли ошалевшие от жары туристы, конечной целью которых, по словам Фергюса, был город Чичен-Ица.

– Ничего подобного, – раздраженно возразила Евгения. – Они явно задались целью оказаться под колесами нашего Jeep Cherokee, чтобы избавить себя от тягот дальнейшего путешествия. И я их понимаю! Такой пылищи и смога я не видела даже в июле во Владивостоке, а это значит – дальше тишина…

– Дед, держись, – шепнул Альф на ухо Фергюсу. – Она уже Шекспира цитирует. А это значит…

– Я все слышу, – предупредила Евгения. – Но ты напрасно беспокоишься, мой мальчик. Твой дед – не король Лир, и с ним не случится ничего плохого по вине собственного безрассудства. Если, конечно, мы не задержимся в этом колониальном городишке дольше тех пяти минут, которые требуются, чтобы выпить чашку кофе.

Они наскоро перекусили в кафе El Trapiche, расположенном неподалеку от Plaza Grande. Юкатанская кухня, несмотря на зной и мух, пришлась Евгении и Альфу по вкусу. Фергюс с отвращением отодвинул тарелку, выпив только стакан воды.

– Chichen Itza? – спросил их по-испански старик-официант, который принес Фергюсу воду.

Вместо ответа эльф дал ему несколько песо. Старик заулыбался от нежданной радости, он надеялся на пару-другую сентаво. Его потемневшее от солнца и изборожденное глубокими морщинами лицо неприятно напомнило Фергюсу древесного человека, с которым он встречался в Сеуле. Эльф поспешно встал и вышел из кафе на улицу.

То, что Фергюс послал древесного человека на смерть, спасая жизнь внука и свою, было естественно для эльфа. Духи эгоистичны по природе своей. Но, часто думал в эти дни Фергюс, видимо, он слишком долго прожил среди людей, потому что чувствовал некое беспокойство в душе. Он догадывался, что это угрызения совести. И все-таки, доведись ему делать выбор снова, он все равно пожертвовал бы не своим внуком, а сыном древесного человека.

Как только они выехали за пределы города, смог исчез, и дышать стало легче. Альф, убаюканный равномерным покачиванием автомобиля, заснул.

– Надеюсь, Чичен-Ица не похож на Мериду? – спросила Евгения.

Эльф не успел ответить. Женщина вскрикнула:

– Что это, Фергюс?! Я все-таки сошла с ума от этой духоты?

Небо над ними, до этого мгновения безмятежно-голубое, внезапно поменяло окраску и как будто ожило, трепетно дыша. Мириады гигантских ярко-оранжевых бабочек с черными полосками на крыльях летели в одном направлении, словно гонимые ветром – или неведомой силой.

Евгения, остановив автомобиль, завороженно смотрела на это чудо природы.

– Нет, вы в своем уме, – сухо заметил Фергюс. – Это всего лишь мигрирующие на зимовку североамериканские бабочки данаид-монархи. Согласен, впечатляющее зрелище. Особенно если наблюдаешь его в первый раз.

– И куда они мигрируют? – разочарованно спросила Евгения. Ей было жалко расставаться с мыслью о чуде.

– В горные леса Мексики, – ответил Фергюс. – Но гораздо интереснее, откуда и зачем.

– Расскажите, прошу вас! – почти взмолилась Евгения. – Я должна это знать. Сама не знаю почему. Они мне не кажутся простыми безмозглыми насекомыми.

– Данаид-монархи обитают в Великобритании, России, Новой Зеландии, Северной Африке, на Гавайских и Канарских островах, – добросовестно перечислил Фергюс, с удивлением взглянув на женщину. – И поверьте, Женя, им там очень спокойно живется, потому что даже голодные птицы предпочитают не трогать этих ядовитых и отвратительных на вкус бабочек. Тем не менее, они неизменно возвращаются на свою историческую родину. Некоторые из них при этом перелетают через Атлантический океан. В период миграции их можно встретить в Испании, Швеции, на Азорских островах, в Африке и Австралии. Причем продолжительность этого перелёта намного больше времени их жизни – появившись на свет в начале лета, бабочки живут всего около двух месяцев. Конечной цели достигают только их потомки – второе, третье, четвертое поколение.

– Помните, Фергюс, вы мне говорили о человеческих душах, которые пересекают Вселенную, когда люди умирают? – спросила Евгения. – Вы не находите, что это напоминает миграцию этих бабочек?

– Возможно, – подумав, согласился Фергюс.

– В таком случае, закономерно возникает другой вопрос – чьи это души, воплотившиеся в данаид-монархов? Может быть, духов природы?

Фергюс не сразу ответил. Он задумчиво смотрел на бабочек, которые продолжали свой безмолвный полет в небе, не обращая внимания ни на жару, ни на пыль, ни на людей, как будто всего этого не существовало. А были только они и та цель, которая вела их сквозь пространство и время.

– Я как-то не думал об этом, – признался эльф. – Никто из духов природы не знает, что будет с ним после смерти. Мы просто верим, что воплотимся в облака, капли росы, радугу, скалы. И возродимся когда-нибудь снова с живой душой. А, быть может, и нет. Так и останемся бездушной частицей природы.

– Но вам не придется после своей смерти совершать ужасного путешествия сквозь космический мрак и холод? – спросила Евгения.

– Нет, – ответил Фергюс. – Ведь мы у себя дома. Нас породила Земля, и она примет нас в свое лоно после нашей смерти. А почему вы об этом спросили, Женя?

Но она промолчала. Через приоткрытое ею окно в салон автомобиля влетела бабочка. Она опустилась на руль и замерла, словно давая возможность рассмотреть себя. По краю ее крыльев шла черная кайма, украшенная белыми пятнами.

– Устала, заблудшая душа? – голос Евгении дрогнул. – Прости, но я не могу тебе ничем помочь. У меня своя карма. Лети, глупышка!

Она осторожно взяла бабочку на ладонь и поднесла к окну. Бабочка вспорхнула и, часто махая большими крыльями, улетела.

Jeep Cherokee резко тронулся с места. Пыль заклубилась по дороге, не успевая за автомобилем. Евгения невидящими глазами смотрела в лобовое стекло и кусала губы, о чем-то думая. Эльф тоже не проронил ни слова, пока они не доехали до Чичен-Ице.

Автомобиль они оставили на обочине дороги, не желая осквернять священную землю. Фергюс заплатил за вход на территорию древнего города пятьсот песо и решительно отказался от услуг гида, которые стоили столько же. Чтобы не вступать в долгие объяснения, он заплатил еще пятьдесят песо за право видео и фотосъемки, несмотря на то, что у них не было с собой ни видеокамеры, ни фотоаппарата.

В древнем городе не было ни зноя, ни пыли, ни повседневной суеты, как будто все это в страхе отступило перед чем-то неосязаемым и невидимым. И во что надо было только верить, потому что этого не могло существовать в той реальности, которая осталась за чертой ирреального города Чичен-Ица.

Фергюс, указывая дорогу Альфу и Евгении, которые держались за руки, словно боясь потеряться, медленно шел по направлению к храму Кукулькана, ориентируясь по солнцу над головой. Неожиданно им преградило путь озеро. Его берега, сложенные из пластов известняка, круто обрывались вниз, к темно-зеленой воде, свидетельствующей о большой глубине.

– Какое жуткое место, – почти шепотом произнесла Евгения. – Что это?

– Колодец жертв, – ответил Фергюс, тоже понижая голос. – Народ майя верил, что на дне этого Священного сенота жил бог дождя Чак. Чтобы задобрить его, на дно колодца бросали наконечники копий, ножи из обсидиана, чаши из нефрита, меди и золота, золотые украшения, изделия из горного хрусталя, перламутра и оникса. А в засуху, которой все же иногда не удавалось избежать, ему приносили даже человеческие жертвы.

– Их неприкаянные души, возможно, до сих пор бродят поблизости, – сказала Евгения. – Вот почему здесь так жутко! Вы можете их видеть, Фергюс?

Фергюс отрицательно покачал головой.

– Я дух природы, а не один из тех шарлатанов, которые пытаются заработать на суевериях людей. Привидения, призраки и прочая подобная нежить – это не ко мне.

– Вы обиделись? – огорчилась Евгения. – Простите меня! Я сказала, не подумав.

– Женя, разве вы забыли, что души умерших людей улетают к Звезде? – спросил Альф. – Как же они могут обитать в этих зарослях?

– Я подумала, что умершие своей смертью – это одно, а умерщвленные насильственно – совсем другое, – пояснила ему Евгения, стараясь говорить как можно тише, чтобы ее не услышал Фергюс.

– А, тогда понятно, – кивнул мальчик. – В этом есть своя логика. Правда, женская.

Евгения рассмеялась и легонько щелкнула пальцем по его носу, как всегда это делала, когда Альф начинал важничать не по возрасту. Мальчик не обижался.

Храм Кукулькана, когда они подошли к его подножию, поразил их всех, даже Фергюса. Он был намного меньше египетских пирамид, главная из которых, пирамида Хеопса, достигала в высоту ста сорока метров, но несравненно изящнее, чем они, а потому как будто одухотвореннее. Он не подавлял своей монументальностью, а вызывал восхищение.

– И даже если допустить, что египетские пирамиды являются созданием некой внеземной высокотехнологичной цивилизации, на чем настаивают многочисленные приверженцы теории палеоконтакта, то их все-таки сто восемнадцать, а храм Кукулькана – один-единственный на всей планете, – подвел черту под своими размышлениями Альф.

И Евгения охотно согласилась с ним.

По всему городу Чичен-Ицы слонялись возбужденно галдящие туристы. Но вокруг храма Кукулькана их было особенно много. Все стремились подняться на вершину пирамиды. Почти у всех в руках были фотоаппараты. Они охотно запечатлевали себя на фоне древнего храма, напоминая охотников, у ног которых лежит подстреленный ими зверь.

– А мы пробьемся сквозь эту толпу жаждущих чуда? – с тревогой спросила Евгения.

– Держитесь за мной и не отставайте, – велел Фергюс. – Альф, дай мне свою руку!

– Я бы тоже хотела взять вас за руку, – робко попросила Евгения. – А то, признаюсь, мне несколько страшновато. У этих людей ненормальные глаза!

Фергюс молча взял ее за руку, как и Альфа. И они начали восхождение.

Лицо эльфа было напряжено, он пристально смотрел прямо перед собой. И любой, кто встречался с его взглядом, невольно отступал в сторону. Кто этого не делал, незамедлительно раскаивался. Они шли в толпе людей, как будто окруженные невидимым силовым полем. Человек, который прикасался к нему, чувствовал болезненный удар, похожий на сильный разряд тока.

Каменные ступени широкой лестницы, по которым они поднимались, были шероховатыми и выщербленными временем и ногами туристов. На вершине оказалось намного прохладнее, чем у подножия. И тише. Люди, которые забирались сюда, замолкали, чувствуя невольный трепет. И стремились поскорее спуститься по той же лестнице к подножию пирамиды. На земле им было привычнее и спокойнее. Неведомое, с которым они соприкасались на вершине пирамиды, страшило.

Но Евгения оставалась равнодушной ко всему. Ее не впечатлило то, что она увидела. Возможно, потому что ее отвлекали другие мысли.

– Вы не забыли, Женя, что надо загадать желание? – спросил Фергюс. – Альф, ты тоже можешь.

Мальчик молча кивнул. Он был тих и задумчив.

– Три часа пополудни, – сказал Фергюс, взглянув на солнце. – Сейчас начнется. Смотрите на западную балюстраду главной лестницы.

Так и случилось.

Солнечные лучи осветили пирамиду под определенным углом, и в тени каменных ступеней ожил гигантский змей. Свет и тень образовали семь равнобедренных треугольников, создающих иллюзию змеи, ползущей по мере передвижения солнца на небе от вершины пирамиды к собственной голове, вырезанной в основании лестницы. Чем ниже опускалось солнце, тем все более отчетливые контуры извивающейся змеи принимала тень.

Только через три часа змей завершил свой путь и исчез, как будто земля расступилась и поглотила его. До весеннего равноденствия.

Они спустились с вершины пирамиды к подножию. Глаза Альфа были печальными. Фергюс знал, о чем думает внук. О своей матери, которую он никогда не видел. И об отце. Стоя на вершине пирамиды, мальчик пожелал встретиться с ними в той, другой жизни, которая начинается после смерти.

Фергюс загадал то же самое желание. Когда придет время, он хотел соединиться со своей семьей. Но он не забыл и об Арлайн.

Глаза Евгении лихорадочно блестели. Ее мысли были путанными и слишком стремительными, чтобы Фергюс мог их понять. Женщина то хмурилась, то начинала улыбаться. Она походила на встревоженную птицу.

– Можно, я вам скажу, что я загадала? – неожиданно спросила она.

– Вам не обязательно говорить мне об этом, – ответил Фергюс настороженно. – Но если вы так хотите…

– Я так хочу, – заверила его женщина.

– Хорошо, – кивнул он.

– Я пожелала…, – Евгения запнулась, но все-таки договорила: – Я хочу стать эльфом!

Фергюс невольно улыбнулся.

– Я сказала что-то смешное? – обиженно спросила Евгения.

– Вероятно, вы хотели сказать – эльфийкой, – поправил он женщину. – Становиться эльфом вам ни к чему. Вы слишком красивы для этого. И слишком женственны.

– Вы смеетесь надо мной?

– Что вы, Женя, – успокоил ее Фергюс. – Но разве вы не пошутили?

– Разумеется, нет.

Эльф с осуждением посмотрел на нее.

– Признаться, я думал, что вы пожелаете соединиться со своим сыном.

Женщина коротко и зло рассмеялась.

– С меня довольно, – заявила она. – Я много лет слепо следовала завету Конфуция, который сказал: «Сиди спокойно на берегу реки, и мимо проплывет труп твоего врага». Мне казалось это высшей мудростью. И поэтому я все потеряла. Я больше не хочу ничего ждать. Я сама убью своего врага. И сброшу его труп в реку. И пусть он плывет, куда ему вздумается. Мне уже будет все равно.

– О чем вы, Женя? – с тревогой спросил Фергюс.

– О том, что мне придется с вами расстаться, Фергюс. Мне этого очень не хочется, поверь, Альф! Но я должна спасти своего сына. Я возвращаюсь в Лиму и первым же рейсом улетаю в Сан-Франциско.

– Но вас обвинят в похищении ребенка. И посадят в тюрьму, надолго. Или того хуже – в психиатрическую лечебницу. Вам уже угрожали этим. Или вы забыли, Женя?

– Я помню, – недобро усмехнулась она. – Поэтому я хотела попросить вас, Фергюс, об одной услуге.

– Я слушаю, – вопросительно взглянул на нее эльф.

– Научите меня телепортации. Тогда я смогу незаметно пробраться в дом своего бывшего мужа и так же незаметно уйти оттуда вместе с сыном. Это мой единственный шанс, быть может.

– Я не могу, – Фергюс казался смущенным. – Вы просто не понимаете, Женя, о чем просите меня. Все, что угодно, но только не это!

– Но почему? – требовательно спросила она. – Объясните мне! Или я недостойна? А, может быть, вы тоже считаете меня сумасшедшей?

В эту минуту женщина действительно была похожа на безумную. Ее волосы растрепались, глаза сверкали ненавистью, губы кривились от едва сдерживаемых слез. Фергюс опасался, что у нее начнется истерика. Он не ожидал того, что сейчас происходило. И растерялся. Он не выносил подобных сцен. И он беспокоился за Альфа. Тот, встревоженный всем происходящим, вцепился в его руку. Однако второй рукой мальчик держался за Евгению. Он тоже был готов расплакаться, но от жалости к ней. Фергюс знал это. А потому был вынужден объяснить свой отказ.

– Давайте отойдем в сторону, – предложил он. – И спокойно поговорим.

Евгения молча кивнула. Некоторое время они искали место, где их никто не мог бы потревожить. И не нашли ничего лучшего, чем Колодец жертв. Здесь было так жутко, что туристы старались обходить его стороной. Они присели на камни, раскиданные вокруг.

– Сначала я расскажу, почему не смогу научить вас телепортации, а потом мы поговорим о вашем решении вернуться в Сан-Франциско, – предложил Фергюс. – Вы не против?

Евгения опять кивнула. Она боялась, что если начнет говорить, то разрыдается. Она уже искусала свои губы до крови, пытаясь удержать слезы.

– Женя, я вам уже говорил, что телепортация предполагает перемещение материального тела в пространстве на квантовом уровне, – начал Фергюс, стараясь, чтобы его голос звучал как можно более убедительно. – При этом расходуется большое количество энергии. И чем больше расстояние, тем больше энергии теряется. Вот почему многие духи, даже обладая такой способностью от природы, не любят телепортироваться.

– Энергия, которую я трачу, лелея свое горе…, – тихо произнесла Евгения. – Поверьте, ее уходит ничуть не меньше. Я вскоре просто вспыхну – и сгорю, как спичка.

– Но дело в том, что вы все-таки не дух, а человек, – пояснил Фергюс.

– Что позволено Юпитеру…, – горько усмехнулась женщина. – Вы это хотите мне сказать, но не решаетесь?

– Люди предпринимали попытки овладеть телепортацией, – голос Фергюса стал сухим, как увядший лист. – Возможно, вы слышали о так называемом Филадельфийском эксперименте?

– Что-то смутно припоминаю, – подумав, ответила Евгения. – Кажется, шел в кинотеатрах фантастический фильм с таким названием лет десять назад. Но я никогда не любила фантастики.

– А я вообще не смотрю фильмов, снятых людьми, – возразил эльф. – То, о чем я вам расскажу, произошло в действительности. В октябре одна тысяча девятьсот сорок третьего года от Рождества Христова. Шла мировая война, уже вторая за один век, и каждая из воюющих стран мечтала создать оружие, которое помогло бы ей победить. Люди очень агрессивны, знаете ли.

– Знаю, – кивнула Евгения. – Испытала это на своей шкуре.

– По официальной версии, американские военные моряки попытались сгенерировать на одном из своих кораблей мощнейшие электромагнитные поля. Встретив их на своем пути, световые и радиоволны были бы вынуждены огибать корабль. Если бы эксперимент, получивший название «Филадельфия», удался, то был бы создан корабль-невидимка, незаметный даже для локаторов противника. Когда-то я знал одного эльфа, капитана пиратского корабля, который дорого бы дал за такую возможность…

Фергюс задумался, вспоминая. И умолк. Евгения, устав ждать, нетерпеливо вздохнула. Это вернуло эльфа к реальности, и он продолжил:

– Но в действительности это была попытка телепортации. И знаете, чем она закончилась?

– Судя по вашему тону, чем-то ужасным, – попыталась пошутить Евгения.

Но Фергюс не улыбнулся даже из вежливости.

– После того, как вокруг эсминца «Элдридж» создали очень сильное магнитное поле, корабль, окутавшись зеленоватым светом, вдруг исчез с глаз наблюдателей. Очевидцы утверждают, что он просто испарился в воздухе, как капля воды на раскаленной сковороде. Но почти сразу же появился в другом месте, преодолев в одно мгновение расстояние в несколько десятков километров.

– Вот видите! – торжествующе воскликнула Евгения.

Но Фергюс остановил ее жестом.

– Из всего экипажа, а это сто восемьдесят один человек, выжили только два десятка моряков. Двадцать семь человек в буквальном смысле срослись с конструкцией корабля. Еще тринадцать умерли от ожогов, облучения, поражения электрическим током и, как было написано в медицинском отчете, от страха. Но и с теми, кто выжил, стали происходить невероятные вещи. Некоторые как бы выпадали из реального хода времени, другие… Как бы это сказать? Самовозгорались. Внезапно вспыхивали, словно факелы. Как вам это?

– Приятного мало, – зябко вздрогнула Евгения. Она уже не улыбалась.

– А военное ведомство США незамедлительно открестилось от Филадельфийского эксперимента, заявив, что ничего подобного не происходило. И доказать обратное нельзя, поскольку судовые журналы «Элдриджа» странным образом исчезли. А вахтенные журналы корабля «Фьюресет», который сопровождал злополучный эсминец, и вовсе были уничтожены по указанию свыше, хотя это и противоречит всем имеющимся правилам. Как вы думаете, почему?

Евгения отвела глаза от вопрошающего взора эльфа.

– На нет и суда нет, – сказала она разочарованно. – Будем считать, что умерла еще одна моя иллюзия. Кто сказал, что должно быть легко? Но я все равно полечу в Сан-Франциско.

– Я смогу вас отговорить, Женя? – мягко спросил Фергюс. – У меня есть хотя бы один шанс?

Неумолимый ответ эльф прочитал в ее глазах.

Глава 19

Они проводили Евгению до остановки автобуса.

– Со мной все будет в порядке, – уверяла она, пытаясь улыбаться. – Доберусь до Мериды уже через два часа. А там на самолет – и через четыре часа буду в Сан-Франциско. Всего-то три с половиной тысячи километров! Меньше, чем до Лимы.

Она поцеловала Альфа.

– Не грусти! Надеюсь, мы останемся друзьями?

– На всю жизнь, – ответил мальчик. Он достал из кармана смартфон и протянул его Евгении. – От меня на память!

– Что ты! – возразила она. – Это слишком дорогой подарок.

– Возьмите! – настаивал Альф. – Тогда я буду знать номер вашего телефона. И смогу позвонить, когда захочу. Спросить, как дела. У друзей так принято.

– Ах ты, моя умничка! – улыбнулась она сквозь слезы и обняла его. Мальчик прижался к ней и замер, тоже едва не плача.

Фергюс нахмурился.

– Вам пора, Евгения, – сказал он сухо. – Автобус сейчас отойдет.

Женщина протянула ему руку со словами:

– Прощайте, сильная личность!

Фергюс, пожимая ее руку, почувствовал, какая она холодная.

Автобус уехал, подняв пыльную бурю.

– Осмотрим местные достопримечательности? – с напускной веселостью спросил Фергюс, положив руку на плечо внука. – Мы с тобой еще не видели Храм воинов и Храм ягуаров. Оба с настенными росписями, так что можешь попытаться прочитать послания, которые майя оставили потомкам. А еще здесь есть обсерватория Караколь и…

– Я немного устал, – хмуро ответил Альф. – Может быть, отдохнем у Колодца жертв? Чтобы никому не мешать.

Когда они пришли к Священному сеноту, мальчик присел на тот самый камень, на котором до этого сидела Евгения. Он задумчиво смотрел на темно-зеленую воду и изредка машинально бросал в нее камешки.

Фергюс тоже размышлял, наблюдая, как по поверхности стоячей воды расходится круги. Внезапный отъезд Евгении усложнял его задачу. Эльф рассчитывал на нее. Ему был нужен новый план, и срочно. До назначенной встречи с туди Вейжем оставалось совсем немного времени. Терракотовая армия ждала своего военачальника. После того, как в аэропорту Лимы эльф увидел эльбста Роналда, былая ненависть возродилась в его сердце. Он никогда не простит злобному эльбсту смерти своей дочери, Катрионы. Да и Арлайн умерла тоже из-за него, думал Фергюс, отчаявшись иным способом спасти их дочь…

Фергюс встряхнул головой, отгоняя эти мысли. Они мешали эльфу думать, как уберечь Альфа от опасности, когда он начнет войну с Советом ХIII.

Он прочил своему внуку большое будущее. Тот должен был стать великим эльфом, возвысившись над всеми духами, исстари населявшими землю. Но для этого он, Фергюс, обязан уже сейчас поступиться своими интересами и чувствами, если они противоречат его надеждам и великому замыслу.

Эта мысль неожиданно принесла Фергюсу облегчение. Ради внука он был готов на любые испытания и жертвы. И то, что он собирался предпринять, чтобы вернуть Евгению, казалось незначительной вехой на этом пути.

Возможно, думая так, эльф лукавил сам с собой.

Однако он уже принял решение.

– О чем думаешь, Альф? – спросил он. – Только честно.

– Она хорошая, дед, – ответил тот, отворачиваясь и бросая камешек. Булькнув, тот ушел в воду. – Только несчастная. Мне ее жалко. Пропадет она без нас.

– Тогда давай вернем ее, – предложил Фергюс. – И поможем ей.

– Дед, ты самый лучший, – личико мальчика расплылось в счастливой улыбке. Он вскочил на ноги с таким видом, будто усталость, на которую он только что жаловался, мгновенно прошла или была только предлогом вернуться к Колодцу жертв. – А мы сможем догнать автобус?

– Эту ржавую колымагу? – пренебрежительно произнес Фергюс. – Да запросто!

– Дед, а что такое колымага? – озадаченно спросил мальчик.

– Это то, на чем ездили в те времена, когда я был в твоем возрасте, – пояснил эльф, скрывая улыбку. – Тогда еще не было машин. И самолетов. И…

– Я понял, дед, – прервал его Альф. – Колымага – это то, во что запрягали динозавров. Так мы идем или будем ностальгировать по тем добрым старым временам?

Евгения сидела у окна и невидящими глазами смотрела на клубящуюся из-под колес автобуса пыль, ни о чем не думая. Когда автобус обогнал темно-синий Jeep Cherokee, она этого даже не заметила.

Джип помигал фарами, посигналил, и автобус остановился у обочины. Пассажиры загалдели, словно растревоженные вороны. Водитель открыл дверь, и в салон вошел Фергюс.

– Женя! – окликнул он.

Она, очнувшись от своего забытья, повернула голову и вскрикнула, увидев эльфа.

– Что с вами? – встревожился он.

– Всю жизнь боялась призраков, – улыбнулась она. – Разве можно так пугать женщину? Что мне просил передать Фергюс?

– Вы опять шутите, – вздохнул эльф. Он не всегда понимал юмор людей. – Пойдемте со мной.

– Пока смерть не разлучит нас, – тихо сказала Евгения.

Она вышла из автобуса, опираясь на руку, которую ей протянул Фергюс.

Автобус уехал, раздраженно фыркнув и осыпав их пылью с головы до ног.

– Вы решили подбросить меня до аэропорта? – спросила Евгения. – Очень любезно с вашей стороны.

– Я решил подбросить вас до Сан-Франциско, – ответил Фергюс. – А в Сан-Франциско, пока вы будете с Альфом осматривать местные достопримечательности, нанести визит вашему бывшему мужу. И убедить его вернуть вам сына. Вы не против?

– Вы настоящий Фергюс, – произнесла она. И улыбка вернула ее лицу увядшую красоту.

– А вы настоящая эльфийка, – заметил он. – Только тех обезображивает солнце, а вас – печаль. Но когда вы улыбаетесь, то становитесь самой красивой женщиной на земле. Никогда не грустите.

– Вы сейчас мне сделали комплимент или выговор в своей потрясающей деликатной манере? – спросила Евгения, рассмеявшись.

Фергюс в отчаянии махнул рукой. Подумав, что дед машет ему, из Jeep Cherokee выскочил Альф. Его личико сияло. Он подбежал и остановился в сомнении. Но Евгения сама обняла его и звонко расцеловала.

– Альф, мы едем в Сан-Франциско! – радостно сообщила она мальчику. – Ты бывал когда-нибудь в этом ужасном городе? Он стоит на сорока трех холмах, и в нем все улицы вертикальные. А еще там постоянный туман, и тот, кто утверждает, что он придает некий шарм и очарование городу, бессовестно лжет. Но зато в этом городе живет один замечательный мальчик, который тебе понравится. И вы обязательно подружитесь. Ты не против, как говорит твой самый лучший в мире дед?

– Конечно, нет, – заверил ее Альф. – У меня никогда не было друзей. Надо же когда-нибудь начинать.

– И это будет хорошее начало, поверь мне. Его зовут почти так же, как тебя – Альберт.

– Я буду звать его Альб, можно? – робко спросил мальчик.

– Я думаю, что он не будет возражать, – заверила его Евгения.

– Он будет мне как брат, – пообещал Альф. – Правда, здорово, дед?

Фергюс смутился под выразительным взглядом Евгении. И не нашел, что ответить.

Джип пылил по дороге. Евгения снова села за руль, а Фергюс с Альфом устроились позади. Мальчик вскоре уснул, прикорнув к плечу деда.

– Вы действительно мне поможете? – тихо спросила Евгения. Она словно боялась быть услышанной.

Но Фергюс услышал ее. И кивнул. Между ними установилась незримая связь, которая позволяла им понимать друг друга иногда даже без слов.

– Мне было очень страшно, – призналась она. – В Китае есть река, которая летом, в самую жару, вдруг начинает покрываться льдом. Когда я ехала в этом автобусе, то чувствовала себя этой рекой. С вами такого никогда не случалось, Фергюс? Можете не отвечать, если не хотите.

– Только однажды, – помолчав, произнес он. – Это было в Париже, в начале прошлого века, в ночь с двадцать девятого на тридцатое декабря. Навсегда запомнил эту дату. От меня ушла невеста, к человеку. Рыжеволосому Джеку. Одному из тех, кто строил маяк на острове Эйлин Мор. Мысли о мести, которые я лелеял в своей душе, не приносили облегчения. Ужасная гибель трех смотрителей маяка, к которой я имел самое непосредственное отношение, пусть и не запятнал свои руки кровью, ужаснула меня своей бессмысленностью. Ведь Арлайн это не вернуло. Я был в отчаянии, не видел смысла в своей жизни и не мог найти выхода. Я даже думал о смерти. Но не о той, неизбежной для всех, и потому почти абстрактной. О самоубийстве. Это была ужасная ночь. Не знаю, как я ее пережил. А наутро все парижские газеты пестрели заголовками о том, что в один час пять минут ночи в городе остановились часы. Причины «Парижского сбоя», как назвали это происшествие, так и остались невыясненными. Но я то знал, что именно в эту минуту я едва не выстрелил себе в сердце.

– И все-таки вы необыкновенный, Фергюс, – сказала она. – Даже время останавливается из-за вас. Та река в Китае, она замерзает независимо от того, что я переживаю. Она покроется льдом, даже если я буду счастлива. Вот как сейчас, например. А знаете, почему я чувствую себя счастливой?

– Из-за моего обещания вернуть вам сына?

– И это тоже, разумеется, причина. Но есть еще одна. Вы впервые рассказали мне что-то о себе. Вы доверились мне, Фергюс. Не поверите, но я счастлива именно от этого!

Весь остальной путь до аэропорта Мериды они проехали молча, не обменявшись ни словом.

В аэропорту Фергюс сдал менеджеру пункта проката арендованный Jeep Cherokee. Рейс до Сан-Франциско с пересадкой в Мехико отправлялся через три часа. Они успели зайти в кафе и полакомиться мороженым и tortilla. И даже Фергюс, у которого за весь этот день не было во рту ни крошки, с удовольствием съел несколько этих приготовленных вручную, как их заверил официант, кукурузных лепешек, которыми так славится мексиканская кухня.

Международный аэропорт Лимы был назван в честь известного перуанского пилота Хорхе Чавеса. Но Алву этот факт не заинтересовал. Она с презрением смотрела на Филиппа, который с поразительным хладнокровием выдерживал этот взгляд, продолжая улыбаться. Он только что потребовал от Алвы очередные пять тысяч долларов, на которые собирался купить информацию о пассажирах aeropuerto internacional Jorge Chávez, проследовавших через него за последние сутки.

– Почему бы тебе не пошарить в собственных карманах? – спросила Алва. Во время полета она воспользовалась тем, что рарог спал, и заглянула в них. – Уверена, ты найдешь там те две тысячи долларов, которые остались от моего предыдущего взноса. Подлец! Ты меня обворовал!

Но рарог был неуязвим для оскорблений.

– Когда я брал у тебя пять тысяч в Сеуле, я не знал, что мне удастся договориться на меньшую сумму, – смеясь, заявил он. – Моя работа тоже что-то стоит. Считай, что это мои комиссионные.

Алва почти задохнулась от гнева.

– И у тебя хватает наглости требовать от меня денег еще! Заплатишь на этот раз из своих комиссионных.

– Но мне может не хватить двух тысяч!

– Это не Сеул, дорогуша, а Перу. Здесь расценки ниже. Достаточно будет и тысячи. Voleur!

Филипп пожал плечами и скрылся в толпе. Вернулся он через час.

– Они улетели в Мексику, – сообщил он. – Город Мерида. Ближайший рейс туда только завтра. Нам придется провести ночь в Лиме. Отель Costa del Sol Wyndham находится напротив аэропорта, всего в двадцати метрах от терминала. Я заказал нам «люкс».

Алва не была разочарована, но умело скрыла это.

– И сколько ты украл на этот раз? – спросила она с деланным возмущением. Но отчета в тратах не потребовала. А Филипп промолчал, нахально ей подмигнув.

В отеле Филипп направился к стойке регистрации, предложив Алве подождать, пока он уладит необходимые формальности.

Толстый мужчина в цветастой рубахе и шортах, открывающих его жирные ляжки, только что заплатил за номер и теперь с восхищением смотрел на роскошные бедра Алвы, которые почти не скрывала короткая юбка. Когда она опустилась в кресло, то юбочку и вовсе не стало видно. Алва со скучающим видом перелистывала глянцевый журнал, забытый кем-то на столике в холле гостиницы.

Рарог заметил взгляд американца. И, перехватив его, лукаво подмигнул.

– Нравится? – спросил он, кивнул на Алву.

– Штучка на миллион долларов, – ответил тот, сочно причмокнув жирными губами.

– Всего одна тысяча долларов, – возразил Филипп. – И она твоя на всю ночь.

Лицо толстяка пошло красными пятнами.

– Вы кто? – пробормотал он.

– Эта штучка со мной, – многозначительно сказал Филипп. – А кто я – не важно. Или ты из полиции нравов?

– Что вы, – толстяк встревожился. – Я не то хотел сказать!

– Да или нет? – настойчиво спросил Филипп. –Time is money.

– Да, – выдохнул тот, бросив быстрый взгляд по сторонам.

– Жди ее в своем номере через час, – велел Филипп. – Деньги положи заранее на прикроватную тумбочку. Когда она будет уходить, то заберет. Understand?

– Да-да, – торопливо закивал тот головой.

– И не забудь купить бутылку шампанского! Она предпочитает французское. Если хочешь быть посвященным во французские тайны любви.

Глаза толстяка заблестели от вожделения.

– Но вы не спросили, в каком я номере живу, – забеспокоился он.

– Я стоял за твоей спиной, когда ты платил, и случайно услышал, – не моргнув глазом, заявил рарог. В действительности он узнал, в каком номере поселили толстяка, и даже как его зовут – Руди Уилсон, проникнув в его мысли. – Поторопись, а то не успеешь купить шампанское!

Тот направился к лифту, по пути часто оглядываясь на Алву, которая, ничего не подозревая, продолжала безмятежно просматривать журнал.

– Тебя устроит гидромассажная ванна в номере? – спросил Филипп, подходя к эльфийке через некоторое время, которое ему потребовалось, чтобы обменяться парой двусмысленных фраз с худой, напоминающей обглоданную собакой кость, блондинкой, сидевшей за стойкой регистрации. – Или предпочитаешь турецкую баню?

– Ты читаешь мои мысли, – томно потянулась Алва, вставая.

– Так я прощен? – улыбнулся Филипп.

– Я подумаю об этом, пока буду принимать ванну, – ответила она, презрительно фыркнув.

Филипп проводил эльфийку в «люкс», по пути ласково поглаживая ее бедра. Алва не протестовала. Она помнила те чудесные ощущения, которые получила от близости с рарогом, и надеялась, что он не обманет ее ожиданий и в эту ночь. Ее тело сладостно ныло в предвкушении блаженства.

– Ты не откажешься от бутылочки французского шампанского? – спросил Филипп, останавливаясь на пороге номера. – За мой счет, разумеется.

– А ты знаешь, как надо обращаться с женщиной, – одобрительно заметила Алва. – Закажи по телефону, пока я буду принимать ванну.

– Лучше я сам схожу в ресторан, – возразил Филипп. – А то они что-нибудь перепутают или захотят нас обмануть, и принесут самого дешевого. А скажут, что оно стоит тысячу долларов.

Алва кивнула, соглашаясь, и скрылась в ванной комнате. Филипп вышел, закрыв за собой дверь. По лестнице поднялся этажом выше, подошел к номеру, в котором американский турист должен был поджидать Алву, и, приникнув ухом к двери, прислушался. Ничего не услышал. Он тихо постучал и толкнул дверь. Та оказалась не запертой. Рарог вошел.

Руди Уилсон возлежал на кровати, нетерпеливо почесывая живот. Он ожидал увидеть Алву. При виде Филиппа толстяк забеспокоился, вожделение в его взгляде сменила тревога. Он попытался приподняться, но не успел. Филипп быстро подошел к нему и ударил кулаком. Мужчина захрипел и, как опавшее тесто, опустился обратно на кровать. Он потерял сознание.

Филипп огляделся. На тумбочке он увидел пачку долларов и бутылку Veuve Clicquot. Руди Уилсон заботливо приготовил все это для Алвы.

– Годится, – пробормотал Филипп, пересчитав деньги. – За удовольствие надо платить, Руди. И даже за мечты о нем.

Он засунул доллары в карман, прихватил бутылку и сожалением вздохнул, глядя на бесчувственное тело толстяка.

– Я бы взял все твои деньги, Руди, но ведь ты заявишь в полицию, правда? А из-за такой малости, как тысяча долларов и бутылка шампанского, ты не станешь впутываться в неприятную историю и марать свое доброе имя. И тем более не расскажешь жене. Поэтому, как ни жаль, но… Goodbye!

Филипп помахал рукой и вышел, плотно прикрыв за собой дверь. Мужчина, по его расчетам, должен был очнуться не раньше полудня следующего дня. К этому времени они с Алвой уже будут в воздухе, на пути в Мексику. Поэтому Филипп ни о чем не беспокоился.

Он вернулся в их с Алвой «люкс». Эльфийка все еще находилась в ванной комнате. Дверь в нее была приоткрыта, и оттуда доносились плеск воды и ее довольное мурлыканье. Алва что-то напевала на французском языке.

Филипп быстро скинул с себя одежду и, абсолютно голый, держа в одной руке бутылку Veuve Clicquot, в другой – два бокала, вошел в ванную. Он уже по достоинству оценил, с каким совершенством овладела Алва искусством любви. И от этой ночи ожидал удовольствия не меньше, чем эльфийка.

Глава 20

Вода в озере была холодной и казалась темно-зеленой из-за тени, которую отбрасывали окружающие ее пологие горы. Он лежал на самом дне и сквозь прозрачную толщу воды над головой смотрел на облака в небе. Облака меняли свои очертания, повинуясь порывам ветра. Он пытался угадать, во что они превратятся через некоторое время. Это было его любимое развлечение, когда он был сыт и доволен жизнью. Как сейчас.

Когда он бывал зол или чувствовал раздражение, то выходил из озера на берег. Вокруг было много деревушек. Ближе всех Бауэн и Эмметтен, но, гонимый голодом, он мог добраться и до Вицнау, а это не менее девяти километров. Он считал, что дань ему должны платить все поселения в округе, независимо от своей удаленности от озера Зеелисберг, в котором он жил с рождения. И люди платили – скотом и домашней птицей. Иногда он не брезговал и человечиной.

Но сегодня с утра эльбст не испытывал голода и у него было хорошее настроение после удачной вылазки этой ночью в деревушку Ингенболь. Он даже начал обдумывать, не наведаться ли как-нибудь в Люцерн – город находился всего в двух десятках километров от озера, и можно было обернуться за ночь туда и обратно, если поторопиться. Но он не любил спешки, и поэтому отбросил эту мысль. До поры до времени.

Он уже собирался вздремнуть, когда на поверхность озера неожиданно упала тень. Эльбст всмотрелся и увидел, что к берегу подошла девушка. Она была не из этих мест, если судить по одежде. Светловолосая и полнотелая. Такие особенно нравились эльбсту. Наверное, девушка не знала, что в горном озере нельзя купаться в это время года. Или была привычна к холодной воде. Но она начала раздеваться.

Когда девушка сняла с себя всю одежду и начала медленно входить в воду, придерживая свои большие груди руками и зябко поеживаясь, эльбст двинулся ей навстречу. Он был сыт, но скучал, а это могло его развлечь.

Ее тело было мягким и приятным на ощупь. Эльбст обвился вокруг девушки и сладострастно впился в ее пышную грудь. Он хотел только поцеловать ее, но нечаянно прокусил тонкую кожу, и темно-зеленая вода окрасилась красной кровью. Запах кровь возбудил его сильнее, чем он ожидал. Он утащил девушку на дно и там грубо овладел ею. А затем разорвал ее на куски и набросился на еще теплое сочное мясо, давясь и жадно глотая.

Насытившись и удовлетворив свою похоть, эльбст снова улегся на самое дно и заснул…

Проснулся он от звуков человеческих голосов и бликов света, которые отбрасывали на воду костры, разложенные на берегу озера. Люди был взволнованны и решительно настроены. В руках у них были сети, копья, багры. Они спускали в озеро лодки.

Лодок и людей было слишком много, и эльбст почувствовал страх. Он был еще молод и не вошел в полную силу, которая позволила бы ему справиться с таким количеством врагов, даже несмотря на то, что это были всего лишь люди. И он благоразумно предпочел незаметно скрыться в зарослях, окружающих озеро. Он доплыл до противоположного берега и выбрался на сушу. Направился к горам, которые находились неподалеку. Но его увидели. Раздался громкий угрожающий крик. Люди бросились за ним в погоню. Некоторые из них сели в лодки и начали быстро и сильно грести, чтобы пересечь озеро. Другие побежали по берегу. Озеро было небольшим, и расстояние между эльбстом и людьми неумолимо сокращалось. Одно или два копья уже вонзились в землю рядом с ним. Третье копье задело его хвост, и эльбст почувствовал, как из него хлынула кровь. Он спешил, понимая, что от этого зависит его жизнь.

Эльбст попытался рыкнуть. Но вместо его обычного свирепого рычания, которое внушало людям ужас, получился жалкий страдальческий вопль, похожий на крик о помощи. Однако он хорошо понимал, что никто ему не поможет.

Эльбст приближался к глубокому оврагу, который пересекал поросшую густым лесом гору почти надвое. Он знал, что люди не рискнут спуститься в этот овраг в темноте, и будут ждать рассвета. Это был его единственный шанс на спасение. Эльбст чувствовал, как силы покидают его вместе с кровью, которая продолжала течь из его хвоста. И вдруг он изнемог. Это произошло внезапно. Лапы отказались ему служить, мышцы одеревенели. Он прижался к земле и приготовился к смерти. Но не мог закрыть глаз. Поэтому он видел, как топор в руках подбежавшего к нему человека поднялся и начал стремительно опускаться…

Эльбст Роналд вздрогнул и с криком ужаса проснулся.

Этот страшный сон с некоторых пор снился ему почти каждую ночь. Он напоминал эльбсту о том, что когда-то с ним случилось, и о чем он, казалось, давным-давно забыл, счастливо избежав тогда смерти. Именно после этого происшествия он покинул свое родное горное озеро Зеелисберг и пустился странствовать по свету. Это принесло ему удачу. Но разве он мог знать, что расплата придет много позже, несколько веков спустя? И он не мог откупиться. Он не пожалел бы ничего, только чтобы спать спокойно. Но как заключить сделку со сновидениями? Ты можешь даже поставить свою подпись под договором, но это ничего не изменит, потому что его должны подписать две стороны…

Роналд открыл бар и налил себе стакан коньяка столетней выдержки. Опрокинул его в свою глотку. Ужас отступил куда-то вглубь сознания, затаился. В последнее время эльбст много пил и старался как можно меньше спать. Это было единственное средство отсрочить жестокую пытку, которой его подвергал сон.

Но Роналд рассчитывал, что все изменится, когда он овладеет заветным ключом и сумеет открыть дверь, за которой скрывается страна богов. Пусть Джеррик лелеет безумные планы уничтожения человеческого рода. Он, Роналд, согласился быть его соучастником в этом деле только по одной причине. Страна богов дает тому, кто в нее попал, неслыханные знания и силу, утверждает Джеррик. Если кобольд прав, то он, Роналд, избавится от своих ночных сновидений. А если ошибается… Что же, пускай пеняет на себя. Незаменимых духов нет. Даже среди членов Совета тринадцати.

Разумеется, эльбст не посвящал Джеррика в свои мысли. Он всегда считал, что возмездие должно быть не только неотвратимым, но и внезапным. Только тогда никто и ничто не помешает ему осуществиться. Пусть для кобольда это будет сюрпризом, подумал Роналд, и даже рассмеялся. Настроение у него несколько улучшилось после коньяка.

Он выглянул в окно автомобиля. Кавалькада из трех мерседесов и нескольких джипов с охраной двигалась по узкой дороге, которая, прихотливо извиваясь, вела в горы.

Более тысячи километров пути от аэропорта Лимы до горы Хай-Марка были очень приятным путешествием. Теплое дыхание океана освежало и успокаивало. Они проехали, не задерживаясь, плато Наска. Но затем дорога круто сворачивала и уходила в горы. Движение замедлилось. Приходилось обгонять встречные грузовики, которые едва карабкались по серпантину вверх. Начала портиться погода. То светило солнце, а то шел дождь, который высоко в горах превратился в снег. Воздух стал разреженным, затрудняя дыхание. Эльбст давно не бывал в гористой местности. Как обычно, она поразила его своей суровой красотой. Он снова вспомнил молодость и родное горное озеро Зеелисберг.

– Остановись, – приказал он водителю.

Мерседес замер. Роналд вышел из машины. Вдохнул полной грудью и почувствовал, что у него слегка закружилась голова. Это был воздух гор, несомненно. Но перуанских, а не швейцарских. Этот воздух казался эльбсту чужим и неприятным.

Кавалькада также остановилась. Кобольд Джеррик и рарог Мичура вышли из своих мерседесов и подошли к эльбсту. Их мгновенно окружили рароги из личной охраны Мичуры, которых тот взял с собой по приказу кобольда. Они настороженно озирались. От их взглядов не смогли бы ускользнуть даже горная мышь или птица.

– Я устал от этого однообразного пейзажа, – капризно заявил Роналд. – Как долго ты еще собираешься мучить меня, Джеррик?

– Через час мы доберемся до плато, где оставим машины и охрану, – ответил тот, подобострастно улыбаясь. – И еще немного пройдем пешком. Если ты, повелитель Роналд, не предпочтешь…

– Я бы предпочел спустить с тебя шкуру, тварь, – рыкнул эльбст. – Ты не предупредил меня, что придется идти пешком. Я бы нанял мулов и носильщиков.

– И им стала бы известна наша тайна, – укоризненно заметил Джеррик. – Это было бы неразумно.

– Ненадолго, – фыркнул эльбст. – В горах много бездонных ущелий, которые могут надежно сохранить любую тайну.

– Люди хитры и пронырливы, – сказал Джеррик. – А если бы кто-нибудь из них сумел убежать?

– Тогда мы отправили бы на дно пропасти рарогов Мичуры,– ухмыльнулся эльбст. – Если бы они допустили это, какой от них толк?

Джеррик и Мичура переглянулись.

– Ты, как всегда, мудро мыслишь, повелитель Роналд, – поклонился кобольд. Смиренно произнес: – Mea culpa.

– То-то же, – удовлетворенно буркнул эльбст. – Напомни мне об этом, когда мы вернемся в Берлин. Я что-нибудь придумаю тебе в наказание.

– Обязательно, повелитель Роналд, – снова поклонился Джеррик, чтобы скрыть выражение своих глаз от проницательного взора эльбста. – Но, может быть, мы продолжим наш путь? Не хотелось бы, чтобы ночь наступила раньше, чем мы доберемся до места.

На это возразить было нечего, и эльбст, махнув лапой, снова уселся в автомобиль. Кавалькада медленно двинулась по серпантину вверх.

Вскоре они достигли крошечного плато, некогда образовавшегося в результате вулканической деятельности. Дальше дорогу преграждало широкое ущелье, через которое можно было перебраться, только имея крылья. За ним виднелась узкая тропинка, по которой могли пройти разве что горные козы. Она сворачивала за скалу с острым, как бритва, гребнем.

– Теперь понятно, почему этого жреца с его ключом никто не мог найти столько времени, – сказал эльбст, подходя к краю ущелья и заглядывая в пропасть. – Джеррик, далеко отсюда до озера, в котором он утопился?

Кобольд подошел ближе и встал рядом с ним.

– Ты увидишь его сразу за той скалой, – сказал он, странно улыбаясь. – Мичура, ты с нами? Ты-то можешь просто перелететь через это ущелье.

– Пожалуй, нет, – ответил тот. – Озеро не моя стихия. А вдруг крылья промокнут. И как я полечу обратно?

– Тебе бы все летать, – буркнул Роналд. – Джеррик, пойдем! Пусть остается.

Кобольд с недовольным видом покосился на Мичуру, но не посмел ослушаться приказа. Мгновение – и эльбст с кобольдом растаяли в воздухе, как туман под лучами солнца. Они возникли почти сразу, но уже по ту сторону ущелья. Джеррик пошел впереди, указывая дорогу. Роналд следовал за ним, раздраженно изрыгая короткие языки пламени из ноздрей.

Как только они скрылись за скалой, Мичура расправил крылья и перенесся через пропасть. Затем вернулся обратно. Пренебрежительно сплюнул вниз.

– Duobus litigantibus tertius gaudet, – с ухмылкой сказал он. – Двое дерутся, третий радуется. Вот так-то, Джеррик!

Роналд уже издали почувствовал ледяной холод, идущий от горного озера. Оно было небольшим, но глубоким, если судить по цвету неподвижной воды. По его берегам не росла трава. От озера веяло затхлостью.

– Hic locus est, ubi mors gaudet succurrere vitae, – пробормотал эльбст. – Вот место, где смерть охотно помогает жизни.

– Это не удивительно, – ответил Джеррик, задумчиво глядя на стоячую воду. – На дне этого озера уже несколько веков хранится величайшая тайна всех времен и народов земли. Ключ в страну богов. Если ты не забыл об этом, повелитель Роналд.

Эльбсту показалось, что в голосе Джеррика прозвучала насмешка. Возможно, над его, Роналда, страхом, который он не сумел скрыть. Он попытался приободрить себя. Поднял с земли и бросил в озеро камень. Тот булькнул, уходя в воду. От него разошлись волны. Эта картина успокоила эльбста.

– Ты уверен, что жрец утопился здесь? – спросил он кобольда.

– Нос loсо, – кивнул тот. – Здесь.

И добавил, испытывающе глядя на эльбста:

– Сеterа desiderantur. Об остальном остается только желать.

Но Роналд все еще сомневался. Джеррик чувствовал это.

– Если хочешь, я войду в озеро вместо тебя, – предложил он. – В конце концов, разве это так важно, кто поднимет со дна озера ключ от двери в страну богов?

Эльбст с подозрением взглянул на него. И то, что он увидел, ему не понравилось. Глаза кобольда сверкали, невольно выдавая бушевавший в его душе пожар страстей. В голову Роналда пришла мысль, что если кобольд найдет ключ, то может его не отдать, а воспользуется им сам. Это помогло эльбсту решиться.

– Жди меня на берегу, – буркнул он.

Ледяная вода обожгла эльбста, но ему, выросшему в горном озере Зеелисберг, она была не так страшна, как любому другому. Медленно ступая, он вошел в озеро по колени, по грудь, скрылся в воде с головой. Несколько мощных движений – и он оказался на середине озера. Но дна не было видно. Он устремился вниз.

Озеро оказалось необычайно глубоким. Эльбст все погружался и погружался, но не мог достигнуть дна. Внезапно он почувствовал головокружение, похожее на то, что испытал на горной дороге. Но усилием воли справился с ним. Много хуже было то, что от ледяной воды начали неметь мышцы. Вскоре одеревенели даже мышцы шеи, он не мог повернуть голову. Дышать становилось все труднее. Но он не хотел останавливаться, понимая, что на вторую попытку уже не решится. Неудача первого погружения лишит его мужества.

Неожиданно он увидел утопленников. Их было много, очень много для такого маленького озера. Видимо, они копились здесь веками. Найти среди них того, кто был нужен эльбсту, жреца с ключом от ворот в страну богов, казалось невозможным. Если не иметь в запасе того, чем эльбста уже не располагал – времени. Точнее, вечности.

Внезапно он понял, что тоже не сможет подняться на поверхность озера. Его дыхание пресеклось, глаза подернулись мутной пленкой. Но он по инерции продолжал погружаться.

Когда эльбст Роналд достиг дна, он был уже мертв…

Джеррик долго стоял на берегу озера, даже после того, как стало очевидно, что эльбст уже не всплывет. Впрочем, кобольд не сомневался в этом с самого начала. Он знал, что не случайно в древних рукописях это озеро называли Мертвым. Еще никто из тех, кто входил в его воды, не возвращался на берег. Вода в нем оставалась ледяной даже в сильнейший солнцепек. В озере не водились рыбы и не росли водоросли, над ним не летали насекомые, вокруг него не бродили звери. Возможно, из-под земли выделялся ядовитый газ, который убивал всех. Или на озеро было наложено заклятие, которое нельзя снять, потому что это также грозило смертью тому, кто предпримет такую попытку.

Ни в одной из рукописей, прочитанных Джерриком, он не нашел упоминания о том, что именно Мертвое озеро стало последним приютом жреца, хранящего «ключ богов из семи лучей» от таинственной двери в горе Хай Марка, той самой, что надежно защищает портал, открывающий вход во Вселенную. В этой лжи и заключался его, Джеррика, дерзкий план. И он блестяще удался. Могучий и, казалось, бессмертный эльбст Роналд был наконец-то мертв.

– Покойся с миром, повелитель Роналд, – произнес Джеррик перед тем, как уйти. Он достаточно насладился своей победой. И теперь спешил воспользоваться ее плодами. – Нос volo, sic jubeo! Этого я хочу, так приказываю!

Когда Джеррик вернулся, Мичура встретил его понимающим взглядом. Рарог был посвящен в план Джеррика, однако в последний момент не пошел к озеру, чтобы в случае неудачи от всего отречься. Но сейчас он сделал вид, что ничего не произошло, и он не предавал Джеррика. Он мог себе это позволить – за его спиной стояли слепо повиновавшиеся ему рароги. Джеррик был, если вдуматься, всецело в его власти.

– Ты вернулся один? – спросил Мичура. В его глазах читалось, что он еще не принял окончательного решения, как ему поступить.

Джеррик это увидел. И все понял. Но не дрогнул. И это, быть может, спасло ему жизнь.

– Missia est, – торжественно произнес он, отвечая на невысказанный вопрос. – Все кончено.

Карлик был намного меньше рарога ростом. Но это не мешало ему смотреть поверх головы Мичуры. И дух победил плоть.

Мичура склонился перед кобольдом в почтительном поклоне.

– Приветствую тебя, повелитель Джеррик, – произнес рарог.

На обратном пути в Берлин Мичура постарался сделать все от него зависящее, чтобы Джеррик забыл о его минутной слабости, или, как сам рарог это называл, предусмотрительности. Он раболепствовал перед кобольдом не меньше, чем сам кобольд многие годы до этого – перед эльбстом Роналдом. И Джеррик милостиво принимал эти знаки внимания. Он входил в роль главы Совета ХIII.

Джеррик не сомневался, что остальные члены Совета ХIII не будут возражать против его неожиданного возвышения.

А если будут, тем хуже для них, думал карлик, пламенея от ярости при одной только мысли об этом.

Глава 21

Сан-Франциско встретил их холодным туманом.

– И это сентябрь, самый теплый месяц года, – зябко поеживаясь, сказала Евгения. – Кажется, Марк Твен как-то сказал, что самая холодная зима в его жизни – это лето в Сан-Франциско. А, может быть, и не он, но сказано точно.

Она не могла улыбаться, и потому была почти некрасива. Этот город заставлял ее страдать, напоминая о прошлой душевной боли, от которой она так и не смогла избавиться.

Выйдя из терминала, они сели в вагончик автоматизированной монорельсовой дороги, который доставил их до стоянки такси.

Дорога от аэропорта до города была забита раздраженно фыркающими друг на друга автомобилями.

– Мне это напоминает черепах, спешащих на водопой, – заметил Альф. – Пешком было бы быстрее, наверное.

– Тринадцать миль, они же двадцать один километр? – с сомнением произнесла Евгения, очнувшись от своих мыслей. – Мне кажется, далековато для прогулки. Но в остальном ты прав.

В довершение всех бед, им попался словоохотливый водитель. Это был афроамериканец лет пятидесяти, полнотелый и губастый. Не успели они сесть в машину, как он сразу же предложил называть его Джоном.

– Визитная карточка Сан-Франциско – это туманы, сексуальные меньшинства и китайцы, – заявил он, когда такси вклинилось в тягучий, словно патока, транспортный поток. – Каждый седьмой житель гомосексуалист, каждый пятый – китаец, и каждый день – туманы.

Он был единственный, кто рассмеялся над этой шуткой. Но молчание пассажиров его не смутило.

– Я вижу, что вы туристы, – сообщил он о своих наблюдениях уже через минуту. – А вам известно, что больше трети жителей Сан-Франциско родились за пределами Соединенных Штатов? В этом городе есть несколько кварталов, где проживают и работают только иммигранты.

– А есть в этом городе старая добрая гостиница? – хмуро спросил Фергюс. Он сидел рядом с водителем. – Когда я говорю старая и добрая – это значит, что ей должно исполниться не менее ста лет на сегодняшний день и в ней должны быть традиции, которыми она гордится.

– Это вы о чем-то вроде дворецкого в ливрее у входа и прочей древней бутафории? – ухмыльнулся Джон. – Тогда вам подойдет Palace Hotel. Он открылся еще в конце позапрошлого века. Жуткое было время, скажу я вам, для таких, как я. Моя прабабка часто рассказывала своей дочери, то есть моей бабке, о том, как она работала с рассвета до заката за миску похлебки. Поэтому лично я этот отель недолюбливаю. Если хотите…

– Это лучшая рекомендация, которую отель мог получить, – сухо заметил Фергюс. – Palace Hotel нас устроит.

После этого водитель не проронил ни слова до самого конца поездки. Низенькие строения окраины сменил многоэтажный центр города. Высадив их возле отеля и получив щедрые чаевые, Джон уехал, не поблагодарив и обиженно оттопырив нижнюю губу.

Однако он не обманул. Двери в отель перед ними предусмотрительно открыл дворецкий. Консьерж еще издали расцвел приветливой улыбкой. Лифтер был вежлив и скромен. Отель и даже обслуживание понравились Фергюсу, который обычно был крайне привередлив в этом отношении.

Они, как и в Сеуле, поселились в соседних номерах. После чего спустились во внутренний дворик отеля, где размещался один из ресторанов отеля.

– Ты не могла бы рассказать мне кое-что о своем бывшем муже? – произнес Фергюс после того, как официант принял у них заказ и отошел. Незаметно для них обоих они перешли с официального «вы» на дружеское «ты». – Я понимаю, что тебе неприятно ворошить прошлое, но мне это пригодится.

– Что ты хочешь узнать? – безучастно спросила Евгения.

– Его имя, домашний адрес, место работы, распорядок дня и прочие подробности обыденной жизни.

– Его звали… зовут Амир Бейли. Он американец арабского происхождения. Врач, как я уже говорила. Известный специалист по генетическим аномалиям. Живет в Nob Hill. Это дорогой и престижный район для обеспеченных людей. Недалеко отсюда, кстати. Работает он в медицинском центре Parnassus Университета Калифорнии в Сан-Франциско. Кампус расположен на одноименной улице, возле парка Золотые Ворота. Клиники и институты центра занимают почти шесть кварталов. Найти его будет не просто, но искать лучше все-таки там. Еще и потому, что дома его ждут жена и дети…

Она замолчала. Затем, уже с другой интонацией, чем до этого, сказала:

– Мне бы не хотелось, чтобы они пострадали. Они ни в чем не…

– Об этом не беспокойся, – мягко прервал ее Фергюс. – По отношению к своему бывшему мужу ты хотела бы того же?

– О, нет! – глаза Евгении вспыхнули как у разъяренной кошки. – Пусть с ним случится самое худшее. Он должен испытать те же страдания, что и я. Иначе он никогда ничего не поймет.

Внезапно глаза ее потухли, и она опустила голову под внимательным взглядом Фергюса.

– Прости меня за эту нечаянную вспышку, – сказала она. – Ты можешь подумать, что я еще испытываю к нему какие-то чувства. Ведь ненависть – это оборотная сторона любви. Но это не так. Он для меня уже давно совершенно чужой человек. Мне ничего не нужно от него, даже его страданий. Только мой сын, мой Альберт. Ты вернешь мне его?

– Я постараюсь, – ответил эльф. И прикоснулся к руке Евгении, безвольно лежавшей на столике.

– Я знаю, у тебя получится, – вымученно улыбнулась женщина. – Ведь ты – Фергюс!

– Дед, а я бы тебе не мог пригодиться? – с надеждой спросил Альф.

– Еще как, – заверил его Фергюс. – Я очень на тебя рассчитываю, Альф. Для тебя у меня есть особое задание.

– И ты не пожалеешь, – радостно заверил его внук. – Что я должен сделать?

– Сводить Женю в музей, храм или парк, – глядя на внука серьезными глазами, пояснил Фергюс. – Куда угодно, только чтобы она не сходила с ума, пока меня не будет. Ты меня понимаешь?

– Конечно, понимаю, – вздохнул Альф. – Женя не должна сходить с ума, а я не должен путаться у тебя под ногами.

И он очень похоже, с явственно прозвучавшими восхищенными нотками, передразнил Евгению:

– Ведь ты – Фергюс!

Женщина невольно улыбнулась. И сразу похорошела.

– Вот и замечательно, – сказал Фергюс. – А сейчас нам надо основательно подкрепиться перед тем, как приступить к операции по спасению Альберта. Никто не возражает против этого?

Евгения и Альф дружно закивали головами. К ним подошел официант с подносом в полусогнутой руке. Он расставил тарелки на столике и замер рядом. На вид ему было лет восемнадцать. Высокий, худой и нескладный, он чем-то напоминал аиста, замершего на берегу пруда в ожидании зазевавшихся лягушек.

– Что это? – спросил Фергюс, с отвращением глядя на блюдо, которое официант поставил перед ним.

– Комбо lo mein, – ответил тот. – Китайская кухня.

– Тогда это не мне, – буркнул Фергюс, переставляя тарелку Евгении. – Я заказывал…

– Томатный суп с базиликом, а также салат с хрустящей курицей и орехом пекан под соусом, – подсказал ему официант и придвинул тарелки, а затем стакан с напитком коричневого цвета. – И coldstone creamery.

– А я…, – подал голос Альф.

Но ему также не удалось договорить. Официант опередил его.

– Паста Карбонара с курицей, сэндвич с индейкой и мока с белым шоколадом, – перечислил он. А затем спросил: – Хотите знать мое мнение, молодой человек?

И, не дожидаясь ответа, он заявил:

– В одном этом мока больше калорий, сахара и жира, чем во всех остальных блюдах, которые вы заказали. И знаете, что я думаю?

– Нет, – ответил Альф. – Но очень хочу узнать, как вы понимаете.

Официант не понял иронии, которую вложил в свою фразу Альф, и расплылся в счастливой улыбке.

– Левая рука человечества не ведает, что творит правая. Одни пропагандируют здоровый образ жизни и правильное питание. А другие специально изобретают блюда, способные нанести максимальный вред здоровью человека.

Юноша, судя по его виду, взошел на вершину блаженства, изложив свою точку зрения. Видимо, ему редко это удавалось.

– А я бы с удовольствием попробовала на десерт blue ribbon, – невинно заметила Евгения. К ней после разговора с Фергюсом вернулось хорошее настроение. – На мой взгляд, прекрасное завершение обеда.

Официант обреченно вздохнул, но на этот раз промолчал и покорно ушел за десертом.

– Так куда мы с вами пойдем, Женя? – деловито спросил Альф, когда с blue ribbon было покончено.

– Для начала в музей Уолта Диснея, – тем же тоном ответила Евгения. – Это в парке Королевский форт. В нем есть прекрасный кинозал.

– Мультфильмы? – с сомнением произнес мальчик. – Впрочем, если вы настаиваете…

– Тогда зоопарк, – сказала Евгения. – Если верить рекламным проспектам, то он стал настоящим домом для животных более чем двухсот пятидесяти видов. Причем тридцать девять из них видов находятся на грани исчезновения в естественной природе.

– Как бы нам к ним не присоединиться, – буркнул Альф очень похоже на деда, чем вызвал улыбку на лице своей собеседницы. – А не ли в Сан-Франциско чего-нибудь более познавательного?

– Собор Грейс, главная архитектурная жемчужина Ноб Хилла, – ответила Евгения. – Он был основан в середине девятнадцатого века. В нем хранится несколько великолепных произведений искусства эпохи Возрождения. Лично я без ума от картины «Мадонна и дитя» Антонио Росселлино. Надеюсь, ты понимаешь, что это я образно выразилась.

– Разумеется, – кивнул Альф. – Пожалуй, с него мы и начнем.

– А ведь я еще не сказала, что алтарь в соборе сделан из гранита и прибрежных мамонтовых деревьев, возраст которых около двух тысяч лет, – с невинным видом заметила Евгения. – И только потому, что тогда даже твой дед не устоял бы от искушения пойти с нами.

– Обязательно, но только чуть позже, – заверил ее Фергюс. – И, кстати, я слышал, что в Сан-Франциско хороший театр оперы.

– Да, – согласилась Евгения. В ее глазах снова плясали бесенята. – Тебе он должен понравиться. Ему уже лет сто, не меньше.

– Почему бы нам не сходить на спектакль всем вместе? – предложил Фергюс. – Вечером, когда я вернусь.

– Хорошее предложение, – сказала Евгения. Но в ее голосе не было радости. Опустив голосу, она тихо спросила: – Ты думаешь, что нам придется задержаться в этом городе до завтра?

– А тебе бы этого не хотелось?

– Для меня здесь слишком туманно, – ответила она. И на этот раз ее голос прозвучал искренне.

Фергюс и Альф понимающе переглянулись. Никто не проронил ни слова.

Они простились до вечера и разошлись в разные стороны.

Сан-Франциско утопал в тумане. Уже через несколько шагов они перестали видеть друг друга.

Глава 22

Город Мерида вызвал у Алвы почти животную тоску по Парижу. Тоска заявила о себе уже в аэропорту. Тот носил пышное имя Merida Manuel Crescencio Rejon International Airport. Однако информацию о пассажирах здесь удалось получить всего за сто долларов.

– Это Мексика, милая, – ухмыльнулся Филипп. – Мексиканский доллар не ровня американскому. В этом городе мы с тобой миллионеры! Почему бы нам не воспользоваться этим? Я плачу за все!

Алва кисло улыбнулась. Но не отказалась. Им предстояло провести в этом городе ночь. Фергюс опять ускользнул от них, на этот раз в Сан-Франциско. А однообразие сексуальных радостей в гостиничных номерах уже начало ей приедаться.

– Предложил бы ты мне это в Париже, малыш, – все же не смогла сдержать своего раздражения Алва. – Тогда я оценила бы широту твоей натуры и глубину кошелька.

– Все познается в сравнении, – возразил Филипп. – Могло быть гораздо хуже, очутись мы в Испании, на Филиппинах или в Венесуэле, где тоже есть города, называемые Мерида. Но мексиканский из них самый густонаселенный. Почти Париж в сравнении с ними. И, кстати, в начале прошлого века в Мериде на душу населения приходилось больше миллионеров, чем где-либо в мире.

– Хотела бы я оказаться сейчас в том времени, – мечтательно произнесла Алва. – Ну да ладно! Уговорил. Но сначала заселимся в гостиницу. До вечера я никуда не выйду. Мексиканское солнце вредит моей красоте. Впрочем, как и любое другое

Уже через полчаса они добрались из аэропорта до Мериды и сняли номер в отеле Julamis, расположенном в самом центре города. Но этим, по мнению Алвы, все его достоинства и ограничивались. Находившиеся неподалеку от отеля Кафедральный собор и Museum of the City of Merida не вызвали у нее интереса.

– Но это самый старый собор как в Северной, так и Южной Америке, – попыталась убедить ее консьержка Консуэлла, в чьи обязанности входило удовлетворять все потребности постояльцев, даже невысказанные. Это была скромная девушка лет двадцати, черноволосая, высокая и сухая, словно жердь. Судя по всему, данное ей родителями имя, означающее «утешение», было единственным, что утешало в жизни. – Он был построен в шестнадцатом веке! А в его часовне стоит копия деревянной статуи, носящей название Обожжённый Христос. По преданию, на оригинале, который позднее был уничтожен, от огня вздулись волдыри, как на человеческой коже, но сама статуя не сгорела.

– А жаль, – зевнув, заметила Алва. – Не приставала бы ты ко мне с этой ерундой, Консуэлла. Ты мне вот что скажи – где в этом городке можно приятно провести вечер? Ну, ты меня понимаешь?

– Разумеется, – заверила ее девушка. – В историческом центре города El Centro прямо под открытым небом по вечерам дает концерты симфонический оркестр. А затем танцы длятся всю ночь напролет.

Алва с сожалением посмотрела на нее.

– И ты тоже танцуешь до утра? – с иронией спросила она. – Под небом Мериды?

– Я нет, – смутилась та. – Видите ли…

– Вижу, – грубо прервала ее Алва. Эльфийку утомила глупая и, судя по всему, невинная собеседница. – Ты от меня на расстоянии вытянутой руки. Как я могу не видеть? А теперь сделай так, чтобы я тебя не видела и не слышала.

Консуэлла вышла из номера, едва сдерживая слезы. Филипп проводил ее равнодушным взглядом. Ему не нравились уродливые женщины.

– А почему бы и нет? – спросил он. – Танцы под ночным мексиканским небом – в этом есть свой шарм. Будет о чем вспомнить, когда мы вернемся в Париж.

Алва промолчала. Но про себя отметила, что Филипп не сказал «в Берлин», откуда началось их совместное путешествие и куда, по логике, он должен был вернуться, выполнив свое задание. Это могло говорить о многом, но с той же вероятностью могло ровно ничего не значить. Рарог, при всей его незамысловатости, часто ставил ее в тупик. Как в Мериде, например, когда предложил оплатить все расходы. Это было совсем не похоже на того Филиппа, который пытался украсть у нее пару тысяч долларов в аэропорту Лимы. Алва допускала, что с ним за время их путешествия могла произойти метаморфоза. Эльфийка была высокого мнения о себе. И все-таки Филипп оставался для нее тайной, возбуждающей ее любопытство.

Они пообедали в ресторанчике на авеню Paseo de Montejo. Вдоль улицы выстроились особняки, бывшие, вероятно, роскошными в то время, когда Мерида считался городом миллионеров. Сейчас многие из них выглядели изрядно потрепанными жизнью.

Им предложили frijol con puerco, острую подливу из свинины и бобов, а также pan de cazоn, пирог из мяса акулы и черепахи. Алва поела с неожиданным аппетитом. Она вдруг вспомнила то далекое время, когда устроилась на работу во второразрядное парижское кабаре певичкой и была вечно голодной. У нее не хватало денег даже на самую дешевую комнату. В те годы ей зачастую приходилось отдаваться мужчинам, только чтобы поужинать и провести ночь не на улице, потому что тогда ее могли забрать в полицию, как бродяжку.

Подумав об этом, Алва бросила настороженный взгляд на Филиппа – не прочитал ли он ее мысли. Но тот жадно поглощал уже третью порцию pan de cazоn и не интересовался Алвой. Рарог, как и она, больше всего любил получать от жизни удовольствие – хорошо поесть, покувыркаться в постели, развлечься, пренебрегая делами. Они были родственными душами. Алва за те несколько дней, которые они провели вместе, уже убедилась в этом. А потому не доверяла Филиппу. Но, несмотря на это, ей было с ним хорошо.

Внезапно эльфийка почувствовала прилив сексуального желания.

– Пойдем в гостиницу, – произнесла она внезапно охрипшим голосом. – Я устала.

– А я нет, – недовольно возразил Филипп. – Я даже еще не наелся. Иди одна.

– Проводи меня, – настойчиво повторила она. – Я плохо знаю этот городишко.

– Не будь такой эгоисткой, Алва, – сказал он. – У нас вся ночь впереди. Успеешь отдохнуть. Ведь ты отказалась от танцев.

– Я передумала, – ответила она. – Мы будем с тобой танцевать всю ночь. Но для этого мне надо набраться сил. Я не такая неутомимая, как ты, мой герой.

– Это да, – самодовольно улыбнулся рарог. – Ладно, идем!

Алва умела обращаться с мужчинами.

Но когда они вошли в гостиничный номер, эльфийка и не подумала тратить время на сон. Она начала обнажаться уже на пороге. Когда они добрались до кровати, на ней не осталось ничего. Помогая ему раздеться, Алва постанывала от предвкушаемого наслаждения. Она толкнула Филиппа на кровать и оседлала его. Они занимались любовью несколько часов. Сначала так, как нравилось Алве. Потом она исполнила все желания рарога. Филипп изнемог первым.

Алва не стала напоминать рарогу о том, как он хвастался своей неутомимостью. Она удовлетворила свою похоть. И поэтому позволила ему заснуть. Но разбудила уже через полчаса.

– Что тебе? – недовольно буркнул Филипп, открыв глаза, которые заволокла мутная пелена сна.

– Мы собирались пойти на местные танцульки, – напомнила ему Алва. Она уже была одета. – Вставай! Yucatecan ждет нас.

– Иди одна, – сказал он, зевая. – Я подойду позже. Мне надо еще принять душ.

– Смотри, чтобы меня не увел какой-нибудь местный жигало, – поддразнила его Алва. Она чувствовала себя молодой и полной сил. Воздух Мериды явно пошел ей на пользу. Подобные ощущения она испытывала только в юности, на празднованиях дня равноденствия на острове Эйлин Мор. – Тогда тебе придется возвращаться в Берлин одному.

Филипп что-то недовольно буркнул и перевернулся на другой бок, спиной к ней. Алва послала ему воздушный поцелуй и вышла из номера, напевая свою любимую французскую песенку.

Несмотря на близость сумерек, было душно. Пройдя немного, Алва остановила такси. Водитель, приземистый, заросший густыми волосами мексиканец с быстрыми черными глазками, что-то быстро залопотал на испанском языке. Эльфийка показала жестом, что пьет из невидимого стакана и произнесла единственное слово, которое ей было знакомо:

– Chocolate!

– О! – восторженно закатил глаза водитель. И, ткнув себя в грудь пальцем, сказал: – Себастьян!

Алва зашлась в приступе смеха.

– Болван ты, а не Себастьян, – сказала она добродушно. – Вези меня туда, где я могу выпить горячего сhocolate. И побыстрее!

Она достала купюру и помахала ею перед носом водителя. На этот раз тот все понял. Автомобиль рванулся с места и вскоре замер, взвизгнув тормозами, перед небольшой кофейней.

– El Paseo Montejo, – сказал водитель, разведя руки наподобие статуи Христа-искупителя на вершине горы Корковаду в Рио-де-Жанейро.

Алва отдала ему деньги и выбралась из такси, чувствуя, что Себастьян не сводит восхищенных глаз с ее бедер, которые не скрывала коротенькая юбочка. Но это не смутило ее.

Широкая, усаженная деревьями Paseo Montejo сейчас показалась ей намного живописнее, чем днем. Она ничем не походила на обычные узкие улочки Мериды, и напомнила эльфийке Елисейские поля в Париже. Вдоль авеню выстроились фешенебельные особняки, дорогие отели, офисы крупных компаний. Сумерки были к ним не так беспощадны, как солнечный свет.

В кофейне Алве подали настоящий горячий шоколад, сваренный по рецептам древних майя. Об этом ей сказал мужчина за стойкой, уже пожилой, но все еще не утративший интереса к жизни и женщинам. Звали его Мануэль.

– Почему я такой молодой? – спрашивал он Алву, расправляя плечи и втягивая объемный живот. – Потому что пью этот шоколад. Хотите быть такой же, как я? Заходите чаще.

Он так произносил согласные, что они придавали его речи отрывистое, скрипучее звучание. Это делало его плохой английский похожим на немецкий язык. Так говорило большинство местных жителей. Но даже это сейчас раздражало Алву не так сильно, как еще в полдень.

Алва расплатилась со стариком и вышла из кофейни. Напротив стояло такси. Себастьян не уехал и поджидал ее. Алва обрадовалась. Перспектива идти пешком ее не прельщала. Она села в автомобиль и произнесла слово, которое услышала от Консуэллы:

– Yucatecan.

На этот раз водитель сразу понял ее. И уже через несколько минут доставил Алву на площадь Plaza Grande. Эльфийка щедро расплатилась с ним. Себастьян что-то радостно и быстро залопотал, перекрестился, поцеловал свои пальцы с грязными обломанными ногтями и уехал, продолжая восторженно ахать и качать головой.

Большинство окружающих Plaza Grande зданий украшали кованые орнаменты в мавританском стиле. В центре города было много торговых центров и парков, а неподалеку располагались учебные корпуса Universidad de Yucatаn. Площадь кишела людьми. Часто звучал английский язык с характерным американским выговором. Это был не Париж, разумеется. Но неожиданно Алве здесь понравилось. Многие из проходивших мимо мужчин бросали на нее откровенно похотливые взгляды. Это приятно ее волновало. Она не испытывала сексуального возбуждения, удовлетворенная недавней близостью с Филиппом. Но, как истинная эльфийка, радовалась тому, что не безразлична мужчинам.

Однако сегодня Алве было мало этого. Она хотела танцевать. И, по ощущениям, действительно могла протанцевать всю ночь. У нее было превосходное настроение. Она была почти счастлива, сама не зная почему.

Но Алва не видела на Plaza Grande никаких приготовлений к ночным танца, о которых ей рассказывала Консуэлла. Не было и симфонического оркестра. Только гуляющие люди, и среди них много мужчин, изредка пытающихся с ней заговорить, но чаще проходивших мимо, потому что рядом с ними уже были другие женщины. Алва напрасно озиралась и прислушивалась, надеясь если не увидеть музыкантов, то хотя бы услышать их. Но напрасно. Наконец ей это надоело, и она подошла к группе из пяти или шести молодых мужчин, которые, обступив одну из лавочек, о чем-то оживленно разговаривали, отчаянно жестикулируя.

– Простите меня, – произнесла Алва, соблазнительно улыбнувшись. – Но когда начнутся танцы?

И она произнесла заветное слово:

– Yucatecan!

Мужчины замолчали, с интересом разглядывая Алву. Один из них что-то произнес, и его слова были встречены одобрительным гулом. После этого он сказал, обращаясь к Алве на английском языке:

– Вы ошиблись. Это не здесь. По четвергам в парке Santa Anna играет оркестр, а все желающие могут потанцевать. Хотите, я вас провожу? Меня зовут Матео.

Мужчина был молодым, высоким и симпатичным, и Алва охотно согласилась. Она даже взяла его под руку и шла, прижимаясь к его плечу своей большой мягкой грудью. Она чувствовала, как ее спутник дрожит от сдерживаемого и все более возрастающего возбуждения. Алве нравилось его состояние. Она была уверена, что сумеет удержать Матео в рамках приличий, если тот решится на что-то более вольное, чем простой поцелуй в щеку в награду за оказанную ей услугу. Людей Алва не боялась. Она могла справиться с любым из мужчин, даже не поднимая руки.

– А я сразу понял, что вы иностранка, – сказал Матео. – К нам многие приезжают. И не только туристы. Ваши соотечественники, американцы, любят селиться в нашем городе.

– Я парижанка, – возразила Алва.

– О, Париж! – с восторгом воскликнул Матео, чем окончательно завоевал расположение эльфийки. – Самый романтический город в мире! Тогда вам надо обязательно сходить в самый романтичный ресторан Мериды – Las Palomas Bistro. На его террасе, среди густой зелёной растительности, предпочитают устраивать свидания влюблённые пары.

– Может быть, – улыбнулась Алва. – Если я найду в этом городе достойного спутника.

Матео бросил на нее пламенный взгляд.

Они миновали площадь. Матео показал на старинный особняк, в котором размещался коммерческий банк.

– Это дом испанского конкистадора Франсиско де Монтехо. Он основал Мериду в одна тысяча пятьсот сороковом году на месте древнего города майя Т'хо. Белый цвет зданий напомнил конкистадору о знаменитых римских руинах в испанском городе Мерида, и Франсиско де Монтехо переименовал город майя.

Матео приосанился и с гордостью сказал:

– Я – прямой потомок Франсиско де Монтехо!

Алва ничего не ответила. Ей это было безразлично.

Они прошли через уютный и живописный парк Идальго, по которому прогуливались горожане, миновали расположенную за ним церковь Iglesia de Jesus, свернули на узкую безлюдную улочку.

– Так короче, – мимоходом пояснил Матео. – Уже недалеко. А вообще вам надо было приехать к нам в марте, когда проводится ежегодный карнавал, самый известный в Мексике.

На улочке, по которой они шли, росло много пальм, и совсем не было прохожих. Алва случайно обернулась и увидела приятелей Матео, которые были с ним на Plaza Grande. Эльфийка показала на них и спросила:

– Зачем они идут за нами?

– Они тоже хотят танцевать, – объяснил Матео равнодушным тоном. – На ночных танцах в парке Santa Anna обычно бывает очень много одиноких девушек. Они все хотят любви. Вы тоже хотите этого?

– Нет, меня интересуют только танцы, – улыбнулась Алва. – Я давно уже не девушка. И у меня есть мужчина.

– У такой женщины, как вы, должно быть много мужчин, – сказал Матео. – И вы напрасно стесняетесь признаться мне.

– Матео, мне не нравится этот разговор, – строго произнесла Алва. И попыталась освободить свою руку. Но у ее спутника неожиданно оказалась железная хватка. Рука Алвы была зажата как в тиски.

– Не надо сопротивляться, – приглушенно сказал Матео. – И тогда вы получите незабываемое удовольствие. Обещаю вам!

Алва развернулась, чтобы другой рукой дать ему пощечину. Но не успела. На ее руке повис один из приятелей Матео, который незаметно подошел сзади. Одновременно на голову Алвы накинули рубашку, которую заранее снял с себя один из мужчин. Эльфийку схватили за ноги, подняли и куда-то понесли. Она извивалась всем телом, но силы были слишком не равны. От рубашки несло потом. Она начала задыхаться и почувствовала, что слабеет.

Ее опустили на землю. Острый камень врезался Алве под лопатку, причинив сильную боль. С нее сорвали юбку и трусики, продолжая удерживать руки, широко и грубо раздвинули ноги. Потом кто-то навалился на нее сверху и начал елозить по ее телу, шаря влажными руками по груди и бедрам. Алва попыталась сбросить его, выгнувшись дугой, но ее ударили по голове, и она обмякла. Ее насильник молчал и только возбужденно сопел.

Неожиданно раздались быстрые шаги. Кто-то вскрикнул. И все стихло. Алву уже никто не держал. Эльфийка скинула рубашку со своей головы. В сгустившихся вечерних сумерках она увидела, что вокруг нее в неестественных позах неподвижно лежат ее насильники. Все шесть человек. А над ними стоит Филипп и деловито обшаривает их карманы.

– Филипп! – воскликнула Алва радостно. И заплакала, не сумев сдержать эмоции.

Рарог обернулся и улыбнулся ей.

– А ты даром времени не теряешь, как я погляжу, – сказал он. – Напрасно я не воспринял твою угрозу всерьез.

– Какую угрозу? – удивилась Алва.

– Про жигало, – смеясь одними глазами, напомнил ей рарог. – Только шесть сразу – не многовато ли, даже для эльфийки?

Алва хотела возмутиться, но передумала. Филипп был прав, отчитывая ее, как девчонку. Если бы не он, ей пришлось бы сильно пожалеть о своем необдуманном поступке. Этим вечером ей изменило ее обычное здравомыслие. А все потому, что ей на какое-то мгновение показалось, что к ней вернулась ее юность. За это она и была жестоко наказана. Но больше этого не повторится, поклялась себе Алва. Она вспомнила фразу, которую когда-то и от кого-то слышала – однажды мы все бываем безумны. На древнем языке духов это звучало намного внушительнее и убедительнее: «Sed semel insanivimus omnes».

– Спасибо тебе, Филипп,– тихо сказала Алва.

Рарог в ответ только удовлетворенно хмыкнул.

– Но как ты здесь оказался? – спросила Алва. – Ты что, следил за мной?

Учитывая обстоятельства, это был глупый и даже оскорбительный вопрос. Но Филипп ответил.

– Такая женщина, как ты, не может остаться незамеченной, – сказал он. – Я спрашивал, мне отвечали. Ты произвела фурор в этом городишке.

– А-а, – кивнула Алва. Лесть рарога на этот раз оставила ее равнодушной.

– Кстати, твой новый знакомый – известный в городе соблазнитель юных девиц, – сказал Филипп, смеясь одними глазами. – Ты бы оделась.

Алва встала и подобрала свою одежду. От трусиков ничего не осталось, а юбку разорвали, когда стаскивали с нее. Эльфийка подняла рубашку, которую ей накинули на голову, и обвязала ее вокруг бедер наподобие парео. Поморщилась от прикосновения грубой ткани к коже. Между ног сильно саднило.

Рарог закончил обыскивать неподвижно лежавшие тела и презрительно скривился.

– Нищеброды, – буркнул он. Спросил Алву: – Ничего не хочешь оставить им на память?

– Очень хочу, – ответила она. Осмотрелась вокруг и подняла с земли камень. Тот самый, который так больно впивался ей под лопатку.

Она обошла всех. И каждому нанесла удар камнем по голове. А Матео ударила дважды. Когда она отбросила камень, тот был влажным от крови и изменил цвет на красный.

– Уничтожать огнем и мечом, – произнесла она с ненавистью. – Igni atque ferro vastare.

– А теперь нам надо уходить, – сказал Филипп. Он равнодушно наблюдал за этой жестокой расправой. – Боюсь, местной полиции это может не понравиться. Блюстители закона даже в Мексике несколько по-другому смотрят на такие вещи, чем мы, рароги.

Он приобнял Алву. И они словно растаяли в вечерних сумерках.

Глава 23

Вернувшись в Берлин, кобольд Джеррик созвал экстренное заседание Совета ХIII, не разглашая заранее его повестки Он ни на шаг не отпускал от себя рарога Мичуру, опасаясь, что тот проговорится. Известие о гибели эльбста Роналда кобольд намеревался преподнести духам сам и так, как ему это было нужно.

Но перед этим он собрал тех членов Совета ХIII, в лояльности которых был уверен, чтобы дать им необходимые инструкции.

Джеррик принял рарога Мичуру, очокочи Бесариона и юду Бильяну в янтарной комнате, расположившись в любимом вольтеровском кресле эльбста Роналда. Очокочи и юда, с изумлением озираясь по сторонам, робко присели на краешек предложенных им кресел. Мичура вел себя более уверенно, но предпочитал помалкивать. Его все еще раздирали сомнения. Он не был уверен, что члены Совета ХIII поддержат кобольда. И в критической ситуации был готов предать Джеррика.

– Друзья мои, – качнувшись в кресле, Джеррик обратился к собравшимся по его приказу духам. – Вам я говорю об этом первым. Эльбст Роналд сдох.

В этом узком кругу кобольду не требовалось подбирать выражений. И он не стеснял себя оборотами речи.

Бильяна ахнула. Бесарион вопросительно взглянул на рарога. Мичура утвердительно кивнул. Очокочи спросил:

– Как это произошло?

Кобольд с усмешкой ответил:

– В озере оказалась слишком холодная вода. А эльбст был очень стар. Его сердце не выдержало. Он утонул.

Эта версия выглядела правдоподобно. Кобольд преднамеренно обыгрывал ее сейчас на своих сторонниках. И с удовлетворением убедился, что у них она не вызвала сомнения.

– И кто будет возглавлять Совет тринадцати? – робко спросила Бильяна.

Джеррик с деланным и преувеличенным недоумением воззрился на юду. Потом перевел взгляд на Мичуру, поощряя его. Тот неохотно произнес:

– Думаю, мы должны рекомендовать на пост Совета тринадцати досточтимого Джеррика.

Юда снова ахнула, но тут же зажала себе рот рукой. Очокочи осторожно и несколько неразборчиво, как всегда, когда волновался, гукнул:

– А его поддержат остальные члены Совета?

Лицо Джеррика заалело от гнева, но он сдержался.

– И кто, по-твоему, Бесарион, осмелится не поддержать мою кандидатуру? – понизив голос почти до шепота, с угрозой спросил он. Вышло очень устрашающе.

– Те, кто стоял за эльбста, – честно ответил наивный Бесарион. – Гном Вигман в первую очередь. Ундина Адалинда. Гамадриада Дапн. Быть может, даже эльф Лахлан. Если не струсит.

– О последнем можно не беспокоиться, – заметил кобольд. – Он мой троянский конь в лагере сторонников эльбста, говоря на языке людей.

– Ошибаешься, повелитель Джеррик, – вмешался Мичура. – Бильяна, скажи!

– Мичура прав, – кивнула юда, чуть помедлив. – Я сама слышала, как Лахлан назвал тебя, Джеррик, пустобрехом.

– И жалким пигмеем, – мстительно добавил Мичура. – Я помню, ты говорила это, Бильяна.

– И жалким пигмеем. – тихо повторила юда, прикрыв тусклые глаза морщинистыми веками.

– Даже так? – лицо кобольда не выдало его чувств. – Хорошо, я учту это. А как насчет остальных?

– Леший Афанасий сам по себе, так было всегда, – заявил Бесарион. – Ему все равно, кто будет главой Совета тринадцати. Да и эльбст Роналд его недолюбливал. Так что лешего опасаться не стоит.

– А туди, пэн-хоу и тэнгу очень осторожны, – сказал Мичура. – Они никогда не будут рисковать, если есть хотя бы один шанс проиграть.

– Как по-твоему, Мичура, у них есть такой шанс? – со зловещей ухмылкой спросил Джеррик.

Рарог неопределенно пожал плечами. И промолчал.

– Подведем итоги нашего короткого совещания, – не дождавшись ответа, сказал Джеррик. Брошенный им на Мичуру взгляд не предвещал ничего доброго. – Я имею в Совете троих друзей, четверых потенциальных врагов и четверых, скажем так, неопределившихся. Я верно оценил ситуацию?

Все трое духов согласно закачали головами. А яростнее всех кивал Мичура, несмотря на то, что он мог бы предложить кобольду несколько другой расклад, уменьшив число его друзей и увеличив количество неопределившихся. Если бы был настолько же глуп, как Бильяна и Бесарион.

– Очень даже неплохо, – неожиданно заявил Джеррик. – Мне часто приходилось играть с более слабыми картами. И я всегда выигрывал. Не думаю, что сейчас будет иначе. Тем более, что у меня есть козырь в рукаве.

Он искренне наслаждался, глядя на недоуменные и встревоженные лица духов. Но не стал ничего объяснять. Они сомневались в нем – тем хуже для них.

– Да, и вот еще что, – сказал Джеррик, словно только что об этом вспомнил. – В самом скором времени придется заменить некоторых членов Совета тринадцати на других, более достойных. Предлагаю вам подумать над этим.

И, после короткой паузы, важно добавил:

– Жду от вас, друзья мои, предложений по кандидатурам.

Кобольд играл с духами, как старый опытный кот с сытыми зажравшимися мышами, которые были перед ним беззащитны, потому что давно уже утратили навыки выживания. Карлик предпочитал, чтобы его боялись, а не просто послушно выполняли приказы. Он считал страх окружающих более эффективным средством для достижения им, Джериком, своих целей.

Враги могли его бояться или уважать, как им вздумается. Но сторонники должны были испытывать чувство страха. Это было надежнее, полагал Джеррик.

Однако на этот раз Джерику пришлось испытать разочарование. В обращенных на него глазах членов Совета ХIII, которые собрались в полном составе через час в конференц-зале, он не видел страха. Недоумение, отвращение, пренебрежение – здесь был целый спектр чувств, но не было того единственного, который он жаждал увидеть.

В основном на лицах читалось недоумение. Всех интересовало, почему среди них нет эльбста Роналда. Они знали об экспедиции к горному озеру, в котором, по словам Джеррика, нашел свое последнее пристанище жрец с ключом от ворот, ведущих в страну богов. Но о результатах этой экспедиции они хотели услышать от самого эльбста, а не от гнусного карлика, которого почти все они презирали.

Однако Джеррик не позволил никому опередить себя прямым вопросом. Он всегда предпочитал перехватывать инициативу. Поэтому, дождавшись, пока последний из прибывших по его зову членов Совета ХIII, леший Афанасий, займет свое место за столом из черного гранита, кобольд встал и, скорбно склонив голову, торжественно произнес:

– Horribile dictu! Страшно сказать, страшно произнести! Эльбст Роналд…, – голос кобольда пресекся, словно от волнения. Но он с видимым усилием справился со своими чувствами и продолжил: – Повелитель Роналд ad patres, умер. Предлагаю встать и почтить его память молчанием. Antiquo more. По старинному обычаю.

Он встал первым. За ним поднялись Мичура, Бесарион и Бильяна. Следом, неуверенно, один за другим, остальные духи. Они еще не могли поверить во внезапную смерть эльбста, но сработал стадный инстинкт. Джеррик психологически рассчитал все точно.

– Прошу садиться, – сказал он некоторое время спустя.

И опять все опустились на свои стулья, словно выполняя его волю. Шаг за шагом Джеррик приучал членов Совета ХIII к будущей покорности.

– Я начну заседание нашего Совета, – сказал он тоном, не допускающим возражений. – Consensu omnium. С общего согласия.

Никто не возразил.

– Экспедиция к горному озеру, о которой вы все знали, оказалась неудачной, а для эльбста Роналда смертельной, – начал Джеррик. – Contra spem. Вопреки ожиданию. Ледяная вода, почтенный возраст, о котором мы все знали, – и сердце Роналда навеки остановилось. Надеюсь, что никто из нас не думает, что он вечен. Думать так – это блаженная глупость. Beata stultica.

И с этим никто не мог поспорить.

– Я был свидетелем смерти эльбста, – печально произнес кобольд. – Видел Роналда в последний миг его жизни. De visu. Воочию. И поэтому считаю себя вправе рассказать вам о ней. А также о последнем волеизъявлении главы Совета тринадцати.

Шум поднялся и угас, как язык пламени затухающего костра под порывом ветра. Духи переглянулись, но никто не рискнул оспорить слова кобольда.

– Перед тем, как отправиться в эту экспедицию, от успеха которой зависела судьба мира, эльбст Роналд, как самый дальновидный из нас, издал приказ. В этом приказе он назначил, на случай непредвиденного обстоятельства, исполняющим обязанности главы Совета тринадцати…, – Джеррик, как искусный оратор, сделал короткую паузу. Обвел всех проницательным взглядом. И, оттопырив нижнюю черную губу до подбородка, важно договорил: – Меня.

В неестественной тишине раздавались только всхлипывания ундины Адалинды. Она искреннее переживала смерть Роналда, чьей любовницей когда-то недолгое время была.

Лахлан побледнел от ужаса. Не послушавшись совета Алвы, он открыто переметнулся в лагерь сторонников эльбста Роналда, и теперь будет вынужден пожинать плоды своего безрассудства.

Вигман опустил глаза в пол, чтобы их блеском невзначай не выдать своих чувств. Руки его дрожали, и он зажал ладони коленями.

Остальные просто отводили глаза в сторону, обдумывая новость и решая, как им поступить.

И только леший Афанасий не смолчал.

– Где доказательство? – сказал он, пристально глядя на кобольда. – Я в это не верю.

– Разумеется, – улыбнулся Джеррик, обнажив свои черные клыки. – Все было сделано, как положено. Вот приказ, подписанный Роналдом. Прошу всех с ним ознакомиться.

Он достал из папки, лежавшей перед ним на столе, лист бумаги, заполненный ровными строчками, внизу которых стояла размашистая корявая подпись эльбста Роналда. И передал его гному Вигману, который сидел к нему ближе всех. Тот прочитал и пустил бумагу по кругу. Всем духам был знаком почерк эльбста, и никто не усомнился в подлинности документа.

Однако духи не могли понять, каким образом кобольду удалось вынудить эльбста Роналда издать распоряжение, которое делало Джеррика главой Совета ХIII. Во всяком случае, до того дня, когда духи всей земли не пришлют своих делегатов на очередной эзотерический конгресс, и те не выберут нового главу Совета. Но произойти это могло не скоро. Конгресс собирался один раз в полвека.

Все недоумевали, но не возражали.

– Ты убедился, Афанасий? – со злобной ухмылкой, которую он уже не скрывал, спросил Джеррик.

– И все-таки не могу поверить, – упорствовал леший.

– Cujusvis est errare; nullius, nisi insipientis in errore perseverare, – заявил Джеррик. – Каждому свойственно ошибаться, но только глупцу свойственно упорствовать в ошибке.

Афанасий не успел ответить. Вскочил Мичура и торжественно провозгласил:

– Credo! Верую!

Рарог наконец-то сделал свой выбор.

Его дружно поддержали Бильяна и Бесарион. Согласно закивали осторожный гном Вигман и гамадриада Дапн, которая не выносила конфликтных ситуаций. В общий хор одобрения влился дрожащий, но громкий голос Лахлана, который пытался себя реабилитировать в глазах кобольда. Переглянувшись, промолчали туди Вейж, пэн-хоу Янлин и тэнгу Тэтсуя.

Отныне Джеррик становился признанным dе jure главой Совета ХIII. Он встал и милостиво раскланялся, тем самым выражая благодарность духам за поддержку. Благоразумно кобольд никого не выделял.

– Как вы понимаете, голосования не требуется, – заявил он. – Приказы не обсуждаются, а беспрекословно выполняются. Вместо этого предлагаю обсудить некоторые вопросы, крайне важные. И главный из них – кого Совет тринадцати пошлет за телом эльбста Роналда, чтобы доставить к месту, где оно будет предано земле. Предлагаю эту почетную задачу поручить лешему Афанасию.

Но леший решительно воспротивился.

– Я лесной житель, – угрюмо сказал он. – Здесь нужен кто-то из водяных обитателей. При всем моем уважении к эльбсту Роналду.

– Тогда ты, Лахлан, – перевел свой взгляд на эльфа Джеррик, решив не спорить с неуступчивым, все это знали, лешим.

Но эльфа опередила ундина Адалинда.

– Позвольте мне, – тихо произнесла она. – Вода – это моя родная стихия. Лучше меня никто с этим не справится.

Джеррик задумчиво посмотрел на нее. Глаза Адалинды покраснели и опухли от слез. Это было неприкрытое проявление горя. Кобольд презрительно сморщился и буркнул:

– Пусть будет по-твоему, Адалинда. Ты сама решила.

Он обратился к Вигману:

– Задержись ненадолго, когда все уйдут.

А потом произнес:

– Все могут расходиться. Об очередном заседании вас оповестят.

Это было сказано пренебрежительно, но никто не подал и вида, что оскорбился. Никому не хотелось стать врагом кобольда, который внезапно столь высоко возвысился. Все с плохо скрываемым сочувствием смотрели на лешего Афанасия. А тот незаметно переглянулся с туди Вейжем и вышел из зала первым, как будто куда-то спешил и не нуждался в союзниках среди членов Совета ХIII. Это было неразумно, и его молчаливо осудили. Леший привычно становился persona поп grata уже при новом главе Совета ХIII.

Джеррик и Вигман остались вдвоем. Кобольд не стал подходить к интересовавшей его теме издалека, а сразу заявил:

– Я знаю о твоих сношениях с людьми, Вигман, – и, заметив, что тот пытается что-то возразить, сказал: – Не спорь, у меня нет на это ни времени, ни желания. Слушай внимательно. Ты должен будешь организовать мне встречу с главами их ведущих государств. С теми, кто все решает.

И он грозно провозгласил:

– Нос volo, sic jubeo! Этого я хочу, так приказываю!

Вигман, тяжко вздохнув, робко поинтересовался:

– И о чем, повелитель Джеррик, ты будешь с ними говорить? Прости, но это первый вопрос, который мне зададут.

Джеррик злобно ухмыльнулся и ответил:

– О скорой гибели их мира. Уверен, что эта тема их очень заинтересует.

Гном Вигман поклонился почти до земли, чтобы скрыть страх в своих глазах. Он ни на мгновение не усомнился в словах, желаниях и намерениях кобольда, к тому же высказанных столь недвусмысленно.

Глава 24

Ребенка в большом городе найти трудно, даже зная его имя. Взрослого человека проще. Он оставляет больше следов. Так же, как тигр в лесу в сравнении с бурундуком. Домашний адрес, место работы, привычные маршруты – обладая такой информацией, даже неопытный охотник за людьми способен обнаружить жертву за очень короткое время.

Но у эльфа есть преимущество – задав вопрос, ему зачастую не надо дожидаться, пока ему ответят. Достаточно одной мысли.

Фергюс нашел бывшего мужа Евгении уже через несколько часов после того, как вышел на охоту за ним. Причем большую часть времени у эльфа отняла дорога.

Выйдя из дома, в котором Амир Бейли жил со своей новой женой и детьми, и решив не откладывать дело на завтра, Фергюс остановил такси и буркнул:

– Медицинский центр Parnassus.

– Да вы, я вижу, иностранец, – обернулся водитель, чтобы разглядеть своего пассажира. – И как вам наш the city by the bay?

– Слишком холмистый, – мрачно взглянул на него Фергюс.

На последующие попытки водителя завязать разговор он отвечал угрюмым молчанием. Фергюса раздражали люди в принципе, а словоохотливые – особенно. Устав от бесплодных попыток, таксист заскучал и включил радиоприемник. Услышав мелодию, он расплылся в довольной улыбке.

– Это же Тони Беннет, – посвятил он Фергюса в тайну своего вновь обретенного хорошего настроения. И, ужасно фальшивя, начал подпевать певцу: – «I left my heart in San-Francisco…».

Эльф мужественно перенес эту пытку. Но, выйдя из машины, не дал водителю чаевых. Это была его маленькая месть.

Возле кампуса Университета Калифорнии слонялось и сидело, подпирая спинами стены домов, множество плохо одетых и грязных людей. Фергюс, брезгливо сторонясь их, прошел к пятнадцатиэтажному зданию, табличка на котором гласила, что это главная больница Медицинского центра UCSF Parnassus. Именно здесь работал Амир Бейли.

Фергюс в лифте поднялся на этаж, где находилась лаборатория доктора Бейли. В нужную ему дверь эльф вошел без стука, почти неслышно, словно большая дикая кошка, преследующая добычу. И у него было время, чтобы рассмотреть того человека, которого он знал только со слов его бывшей жены. Амир Бейли склонился над микроскопом и не сразу заметил, что в лаборатории он уже не один.

Амир Бейли был красивым мужчиной восточного типа. С глазами-маслинами, внушительным горбатым носом, черными волнистыми волосами. Лет сорока на вид. Его портила только некоторая суетливость движений, свойственная эмоциональным натурам. При разговоре он много жестикулировал, а иногда начинал брызгать слюной, когда его особенно увлекала тема.

Рассмотрев его, Фергюс понял, почему Евгения заинтересовалась им в свое время. Такие мужчины обычно производят неотразимое впечатление на девушек, которые только начинают жить. Разочарование приходит со временем, по мере приобретения жизненного опыта.

Амир Бейли наконец увидел нежданного гостя.

– Вы ко мне? – спросил он и улыбнулся. У него были мягкий южный говор и очень обаятельная улыбка.

– Если вы бывший муж Евгении, то да, – ответил Фергюс.

Восточная кровь вскипела сразу же. Улыбка пропала, превратив рот в злую и узкую щель. И даже голос изменился, стал жестким, словно мгновенно американизировался.

– А вы, как я понимаю, ее настоящий муж? Или будущий? – с вызовом спросил Амир Бейли.

– Почему вы так решили? – удивился Фергюс.

– Потому что это очень на нее похоже – выйти снова замуж только затем, чтобы послать своего нового мужа свести со мной счеты. Другие мужчины на это едва ли согласятся. И знаете, почему?

– Почему? – спросил Фергюс спокойно.

– Потому что любовь слепа. И если Цирцея только превращала мужчин в свиней, то Евгения, помимо этого, еще и ослепляет их. Кстати, она вам еще не надоела постоянным цитированием китайских мудрецов? И это не самая худшая из ее привычек, поверьте!

Фергюсу выслушал его, не перебивая, а затем, не повышая голоса, спросил о том, ради чего он пришел.

– Где Альберт? Дома его нет. И, как говорят ваши соседи, он давно уже там не появлялся.

– А, так вы не муж, а ищейка! – воскликнул Амир Бейли. – Частный детектив? Полицейский на пенсии? Сколько она вам предложила? Но знайте, что она вам не заплатит ни цента. А сейчас убирайтесь отсюда! И передайте ей…

Фергюс раздраженно махнул рукой, и Амир Бейли, покачнувшись, схватился рукой за сердце. Он не мог произнести ни слова, только широко открывал рот и глотал воздух, словно рыба, оказавшаяся на берегу.

– Не советую вам так со мной разговаривать, – сухо произнес Фергюс. – Может быть еще больнее. Поверьте, мне претят подобные методы. Однако я вынужден к ним прибегать, когда мне не отвечают на мои вопросы. Вы меня хорошо поняли?

– Да, – прошептал мужчина. В его глазах, которые он не мог отвести от глаз Фергюса, появился страх.

– Итак, повторяю вопрос. Где Альберт? И не пытайтесь мне лгать. Иначе мне придется заглянуть в ваш таламус. Вы врач. Знаете, что это такое?

– Да, – кивнул мужчина. – Участок головного мозга, который служит человеку пунктом сбора информации от всех остальных мозговых центров.

– Как вы думаете, я смогу сделать то, о чем сказал?

Амиру Бейли очень не хотелось противоречить, но все-таки беспристрастный профессионал взял в нем верх над испуганным человеком.

– Если вы на это способны, то можете претендовать на Нобелевскую премию, – ответил он.

– Хорошо, я задам вопрос иначе, – не стал возражать Фергюс. – Вы готовы рискнуть, чтобы узнать, способен ли я на это?

Мужчина подумал и отрицательно покачал головой.

– Нет, не готов, – ответил он. – От вас можно ожидать чего угодно. А вдруг вы сейчас достанете из кармана скальпель и вонзите его в мой мозг через ухо? У меня есть другие дети, кроме Альберта. Им нужен отец.

– Так отдайте Альберта его матери, – посоветовал Фергюс. – У нее нет других детей, кроме него.

– И никогда не будет, – злорадно заявил мужчина. – Вы знаете, что она – химера? Чудовище в человеческом облике!

– Мне это хорошо известно, – остановил его движением руки Фергюс.

Увидев этот жест, Амир Бейли испуганно отпрянул, ожидая новый приступ сердечной боли. Но на этот раз обошлось без насилия. Фергюс видел, что его психологическое сопротивление сломлено. Эльф не любил излишней жестокости даже по отношению к людям. Правда, в случае с Амиром Бейли он охотно сделал бы исключение. Но он обещал Евгении, и был вынужден сдерживать себя.

– А также мне известно, что вы отняли у своей бывшей жены сына, чтобы экспериментировать над ним. Вы известный специалист по генетическим аномалиям. Поэтому вам и нужен Альберт.

– Перестаньте, прошу вас, – тихо произнес Амир Бейли. – Мне кажется, вы читаете мои мысли. Кто вы такой, в конце концов?

Фергюс проигнорировал его вопрос.

– Он ведь находится в одной из палат детской больницы Бениофф, которую видно из окна вашей лаборатории? – спросил эльф, заранее зная ответ. – И вы навещаете его почти каждый день, потому что ваши опыты требуют регулярных наблюдений и анализов. Ведь так? Отвечайте же, заботливый и любящий отец.

– Больница Бениофф считается одной из лучших детских больниц Америки, – угасшим голосом, словно пытаясь оправдать себя, сказал Амир Бейли. – Вы не представляете, сколько денег мне пришлось бы заплатить, чтобы Альберт мог пройти в ней обследование. Не говоря уже о лечении. Это разорило бы меня. Но самое главное, что все это было бы напрасной тратой денег. Альберт обречен…

– Молчите! – властно приказал Фергюс.

Глаза Амира Бейли вдруг остекленели, его лицо потеряло осмысленное выражение. Фергюс усыпил его, словно опытный гипнотизер, мгновенно. И одним усилием воли, как искусный хилер, выполняющий хирургические операции без каких-либо инструментов, проник в его таламус. Некоторое время эльф тщательно и осторожно изучал и сортировал обрывки воспоминаний, образов, мыслей, которыми тот был наполнен. Вскоре он знал все, что ему было нужно.

Амир Бейли не лгал. Альберт был обречен на смерть из-за врожденной генетической аномалии. На языке медицины это называлось синдромом Патау. Таким детям свойственны нарушения формирования головного мозга, глазных яблок, костей мозговой и лицевой частей черепа и многие другие дефекты, из-за которых большинство из них умирают уже в первые недели или месяцы жизни. Этому заболеванию Альберт был обязан хромосомам своей матери. В чем-то ему повезло – из всех ужасных признаков этой болезни у него проявились только расщелина неба и врожденный порок сердца. Но мальчик все равно не дожил бы до своих девяти лет, если бы его отец не был врачом. И не просто врачом, а очень хорошим специалистом именно в этой области медицины – генетических аномалий.

Все это Фергюс увидел на поверхности таламуса. Но он заглянул глубже и ужаснулся.

Мать-химера родила генетически больное существо. Когда Амир Бейли узнал об этом, проведя исследование, то возненавидел свою жену. Тем более, что она, родив Альберта, уже не могла забеременеть. Поэтому Амир Бейли предпринял отчаянные попытки, чтобы расстаться с ней. Пошел даже на профессиональный подлог, предъявив суду свидетельство генетической экспертизы, из которого следовало, что Евгения не была матерью своему сыну. Суд не вдавался в медицинские подробности и поверил Амиру Бейли, признанному авторитету в этой области. Он избавился от ненавистной жены. Но сына он по-своему любил, и какое-то время еще надеялся спасти. Поместил его в Детскую больницу Бениофф под предлогом изучения уникальной болезни. А когда диагноз подтвердился, и лечение стало бессмысленным, врач в нем взял верх над отцом. И он начал проводить опыты над собственным сыном, утешая себя мыслью, что его самопожертвование, как он это называл, в будущем может спасти жизнь многих других детей – если ему, Амиру Бейли, удастся разгадать эту загадку природы.

Фергюс всегда был невысокого мнения о людях. Но то, что он увидел в таламусе этого человека, заставило его содрогнуться от отвращения. Это была бездна, в которой кишели худшие из человеческих пороков, совокупляясь с искаженными понятиями о добродетели. И то, что рождалось в результате этого слияния, было поистине чудовищной химерой.

– Будь ты проклят, Амир Бейли, – прошептал Фергюс. – Ты делаешь несчастными всех, кто тебя окружает. И даже самого себя. Я с удовольствием прервал бы цепь твоих прошлых, настоящих и будущих преступлений. Но я дал слово Жене. Благодари свою бывшую жену, что с тобой не случится ничего из того, что ты заслуживаешь! Во всяком случае, не сегодня. И, кроме того, ты мне пока нужен. Ты сам отдашь мне своего сына, чудовище. Пусть ему недолго осталось жить, но он проживет это время со своей матерью. С тем единственным человеком на земле, который любит его по-настоящему.

Решение было принято. И, по своему обыкновению, Фергюс начал его скрупулезно претворять в жизнь.

– Где документы Альберта? – спросил он. – Не думаю, что ты хранишь их дома. Отдай их мне.

Амир Бейли подошел к письменному столу, стоявшему в углу лаборатории. Открыл ключиком, который достал из кармана, выдвижной ящик. Достал черную папку. Протянул ее Фергюсу со словами:

– Здесь все.

– Сейчас ты проведешь меня в палату, в которую ты поместил Альберта, – голос Фергюса был спокоен, не выдавая его чувств. – И мальчик уйдет со мной. А ты оформишь выписку, чтобы никто в больнице его не искал. А потом забудешь обо всем, что случилось с тобой с той минуты, как я появился в твоей лаборатории. Ты меня хорошо понял?

– Да, – кивнул Амир Бейли. Выражением глаз он сейчас был похож на Сеунга Кима, таксиста из Сеула, за одним исключением – не добавлял после каждой фразы раболепного слова «господин».

– Ты забудешь даже о том, что у тебя когда-то был сын от русской жены. И о самой жене ты тоже забудешь. Ты понял?

– Да.

– Когда мы с Альбертом уйдем, а ты оформишь все документы, то заявишь своему начальству, что плохо себя чувствуешь, и уйдешь домой. Жене и детям скажешь то же самое. И ближайшие три дня ты не выйдешь за порог своей квартиры. Ты понял?

– Да.

– Тогда пошли. И держись естественнее, Амир Бейли. То, что сейчас происходит с тобой – это не конец света. Это всего лишь конец твоей прошлой жизни. У тебя еще есть шанс начать новую жизнь. Попробуй понять это, если можешь.

– Да, – безучастно кивнул Амир Бейли.

Они вышли из лаборатории, спустились на лифте вниз и вышли из здания. До детской больницы Бениофф идти было недалеко. Но им пришлось обойти нескольких грязных и оборванных людей, которые в живописных позах разлеглись прямо на земле.

– Почему здесь так много бродяг? – поморщившись, спросил Фергюс.

– Их привлекает в город хороший климат и социальная помощь, которую им оказывают местные власти, – равнодушно ответил Амир Бейли. – Отцы города помнят о том, что Сан-Франциско назван так в честь покровителя бедняков святого Франциска Ассизского.

– А что думают об этом местные жители? – хмыкнул Фергюс.

– Они привыкли. Им хватает собственных забот, – Амир Бейли был невозмутим. Фергюс был уверен, что в другое время он вспыхнул бы, как порох, заговори с ним на эту животрепещущую тему. – Стоимость жизни в Сан-Франциско одна из самых высоких в Америке. Очень дорогая недвижимость, заоблачные цены на продукты питания. И трудно найти хорошую работу.

– Поэтому ты и продал своего сына, – буркнул Фергюс.

Но Амир Бейли не успел ответить. Они уже пришли.

В палате Альберт был один. Он не обрадовался, увидев отца. И даже не улыбнулся. Только встал с кровати, где до этого лежал, смотря в окно, и вежливо сказал:

– Здравствуй, папа.

Это был худенький светловолосый мальчик с прозрачной кожей и блеклыми глазами. Внезапно он напомнил эльфу Арлайн – она выглядела таким же почти неземным, отрешенным от жизни созданием, когда он видел ее последний раз в клинике Вестенд. И в тот же вечер она умерла.

Фергюс вздрогнул и встряхнул головой, отгоняя это воспоминание. Он сделал шаг вперед, оставив Амира Бейли за своей спиной.

– Меня послала к тебе твоя мама, Альберт, – сказал он тихо, опасаясь невзначай напугать мальчика. – Вот это она просила показать тебе, чтобы ты поверил.

Он протянул мальчику фотографию, на которой были изображены сам Альберт и Евгения на фоне огромного, высоко поднявшего хобот слона. Женщина обнимала сына, и они оба смеялись.

– Это мы ходили в зоопарк, – вспомнил мальчик. И робко улыбнулся. – Мама не забыла меня? А папа говорил, что я ей не нужен.

Фергюс едва сдержался, чтобы не ударить Амира Бейли, который, стоя за его спиной, безучастно наблюдал за этой сценой. Мужчина ничего не возразил, услышав слова своего сына, словно ему было все безразлично.

– Это неправда, Альб, – ласково сказал эльф. – Мама очень любит тебя. И с нетерпением ждет нас с тобой. Она готовит тебе сюрприз, поэтому и не смогла прийти сама.

– Мы пойдем прямо сейчас к маме? – недоверчиво спросил мальчик. – Но папа говорил…

– Забудь обо всем, что тебе говорил твой папа, – голос Фергюса был непривычно мягок, а он сам – необыкновенно терпелив. – Слушай только то, что тебе говорю я. Кстати, можешь называть меня Фергюс.

– Хорошо, дядя Фергюс, – кивнул мальчик. – А как мне называть маму? Папа говорил, что она мне больше не мама.

Это было слишком даже для Фергюса. Не говоря ни слова, он подхватил мальчика на руки, прижал к своей груди, обернулся к Амиру Бейли и, старательно выговаривая слова, чтобы не сорваться на гневный крик, произнес:

– Мы уходим. А ты сделаешь все, что я тебе говорил. Ты не забыл, я надеюсь?

– Нет, – ответил тот. – Я оформляю документы на выписку Альберта. А потом иду домой и три дня не выхожу за порог своей квартиры.

Неожиданно в его глазах появилось что-то человеческое.

– Я могу проститься со своим сыном? – спросил он.

– Если он этого захочет, – ответил Фергюс. – Альб, ты хочешь проститься со своим папой?

– Я его боюсь, дядя Фергюс, – шепнул мальчик на ухо эльфу. – Папа может разозлиться на меня и ударить. А вы его разве не боитесь?

– Я нет, – сказал эльф. – И ты не бойся, Альб.

Держа мальчика на руках, он прошел рядом с Амиром Бейли, даже не взглянув на него. А мальчик закрыл глаза, чтобы не встретиться взглядом с отцом, и для большей надежности спрятал лицо на груди эльфа.

Они вышли из детской больницы, и никто даже не сделал попытки остановить эльфа. Он был словно невидим для всех.

– Хочешь прокатиться на машине? – спросил Фергюс.

– А можно на канатном трамвайчике, дядя Фергюс? – робко спросил тот. – Мы когда-то катались на нем с мамой. Было так весело!

– Конечно, Альб, – ответил Фергюс. – Все, что ты захочешь.

И он направился к ближайшей остановке.

Глазенки мальчика радостно заблестели, и они из блеклых стали светло-голубого цвета.

Глава 25

В Сан-Франциско все повторилось с удручающей точностью в деталях. За одним исключением – в американском аэропорту за информацию о пассажирах пришлось заплатить десять тысяч долларов. И это взбесило рарога.

– Когда я что-то не понимаю, то это меня раздражает, – сказал он Алве, перед этим сообщив ей, что те, кого они преследуют, улетели в Россию не далее как три часа назад.

– Тогда ты должен быть постоянно раздражен, – не утерпела, чтобы не съязвить, эльфийка. И погладила рарога по щеке. – Бедняжка!

Филипп резко махнул головой, отвергая ее ласку.

– Я не понимаю цели этих перелетов из страны в страну, из города в город, – пояснил он. – Нет никакой видимой причины для такого сумбурного маршрута.

– Фергюс запутывает следы, – не совсем уверенно предположила Алва. – Ты просто не знаешь, какой хитрец этот эльф!

– Я слышал, что он очень умен, – возразил Филипп. – А это крайне глупо – колесить по всему миру только для того, чтобы сбить предполагаемых ищеек со следа. Ведь он ничего не знает о нас.

– Тогда зачем все эти перелеты? – озадаченно посмотрела на него Алва.

Такая мысль не приходила ей в голову. Сама она просто получала удовольствие от путешествия в компании с Филиппом. И даже не была уверена, что незнакомец, которого они преследуют, и есть Фергюс. Иногда по ночам, когда Филипп засыпал, утомленный любовью, а ей не спалось, она думала, что это может быть совершенно неизвестный человек, который с сыном или внуком и любовницей странствует по миру.

– А вдруг все намного проще? И он ни от кого не пытается скрыться, а наоборот – ищет кого-то. Или что-то, – задумчиво произнес Филипп.

– Это ты о деньгах? – спросила Алва заинтересованно.

– Не обязательно, – возразил тот. – Это может быть какой-нибудь заговор, например. А он, как паук, плетет его нити.

– И как мы об этом узнаем? – разочарованно спросила Алва.

– Я даже купил газеты, – не слушая ее, продолжал Филипп. – Надеялся вычитать что-нибудь в них.

Алва только сейчас заметила в руках Филиппа несколько газет, которые он небрежно перегнул вдвое. Были видны названия изданий: «San Francisco Chronicle», «Bay Guardian», «SF Weekly», «Sing Tao Daily». Последняя была на китайском языке.

– Ты умеешь читать по-китайски? – удивленно спросила Алва.

– Немного, – небрежно отмахнулся Филипп. – Из газет я узнал много интересного о жизни жителей Frisco, как они называют свой город. Хочешь, поделюсь с тобой?

– Валяй, – неохотно разрешила Алва. – Если тебя это возбуждает.

Филипп бросил на нее неодобрительный взгляд, но промолчал. Он начал раскрывать одну за другой газеты и показывать заголовки Алве.

– Недостаток свободной земли сдерживает рост численности населения Сан-Франциско и напрямую влияет на рост цен на недвижимость. Город готовится к празднованию стопятидесятой годовщины со дня рождения писателя Джека Лондона, местного уроженца. В Сан-Франциско мало детей в сравнении с общим количеством жителей, их доля на добрых пятнадцать процентов ниже, чем в других главных городах Америки, – Филипп раздраженно скомкал газеты в один большой ком и забросил его в ближайшую урну, словно мяч в баскетбольную корзину. – Я бы мог еще долго продолжать. Но это было бы бессмысленной тратой времени. Потому что я не увидел ничего, что могло бы заинтересовать Фергюс. И тогда я подумал…

Он замолчал. Алва зевнула. Ее утомил этот бессмысленный, как ей казалось, разговор.

– Пока что я ровным счетом ничего не понимаю, – сказала она.

– Поясняю, – терпеливо произнес Филипп. – Когда я прочитал все эти газеты, то вдруг подумал – а почему я пытаюсь отыскать интерес Фергюса? Не может ли быть так, что их хаотическое странствование по белу свету вызвано интересами его спутницы? Помнишь, что говорят твои любимые французы, Алва? Сherchez la femme! Иными словами, когда мужчина ведёт себя необычно или мотивация его поступков неясна, причиной чаще всего бывает…

– Женщина! – воскликнула Алва, словно эта мысль только что пришла ей в голову. – А ведь это не так глупо, как мне показалось вначале.

– Благодарю, – с иронией поклонился Филипп.

– Но что это меняет? – спросила она.

– Да все, – уверенно произнес он. – Если мы будем знать мотивы и цель их путешествия, мы сможем опередить их, а не плестись в хвосте, постоянно отставая на один шаг. Мы будем ждать их там, куда они направляются, а не глотать пыль, которую они оставляют за собой.

– И как же нам это удастся?

– Я подумал и об этом. И еще раз наведался к своему новому приятелю, которого приобрел в этом аэропорту за десять тысяч долларов. Ему очень не понравилась моя просьба, но… Ему пришлось ее выполнить. Он воспользовался своим компьютером и своими познаниями в хакерском ремесле, зашел на несколько сайтов – и нашел кое-какую информацию о приятельнице Фергюса.

– Что ты узнал? – нетерпеливо спросила Алва. – Выкладывай! И не делай, пожалуйста, мелодраматических пауз. Ты не на сцене. И ты не актер.

– Весь мир театр, как сказал когда-то один эльф, – томно протянул Филипп. Он откровенно насмехался над Алвой. – А я бы мог стать гениальным актером. Ты не находишь?

– Нахожу, – едва сдерживая ярость, произнесла Алва. – Так что ты узнал?

Филипп не стал испытывать судьбу. Он видел, что довел Алву почти до бешенства. И удовлетворился этим.

– Спутница Фергюса, Евгения Леонидовна Тихонова, в замужестве носила фамилию Бейли и жила в Сан-Франциско, – сказал он. – Разве не логично было бы предположить, что, оказавшись снова в этом городе, она обязательно нанесет визит вежливости своему бывшему мужу, Амиру Бейли?

– Зачем? – удивилась Алва.

Филипп нахмурился. Видимо, это было самое уязвимое место в его рассуждениях, но он не хотел этого признавать и тем самым разрушать выстроенный им великолепный воздушный замок. Но все-таки, по здравому размышлению, решил признаться.

– Не знаю, – буркнул он. – Но это единственная наша зацепка. Почему бы не рискнуть, Алва? Вместо того, чтобы снова искать приключений на улицах Frisco.

Алва смутилась. Ей было неприятно и стыдно вспоминать о том, что с ней произошло в Мериде. Поэтому она предпочла не спорить, а согласиться с Филиппом.

– А, действительно, почему и нет, – сказала она. – Ты прав, Филипп. Сherchez la femme. Всегда и везде.

– Я придерживаюсь того же мнения, – расплылся в довольной улыбке рарог.

– Ты знаешь адрес этого бывшего мужа?

– Он живет в Nob Hill. Это самый дорогой и престижный район Frisco. Так что мы в любом случае не прогадаем, навестив его.

Район Nob Hill понравился Алве. С холма открывался прекрасный вид на город. Эльфийка равнодушно окинула взглядом величественный кафедральный собор Grace Cathedral, но красивые стильные дома, множество фешенебельных магазинов и ресторанов произвели на нее благоприятное впечатление. Когда они проезжали рядом с Palace Hotel, она сказала Филиппу:

– Неплохо было бы провести ночь в этом отеле, как ты считаешь?

Тот ухмыльнулся и ответил:

– Если нас не пригласит переночевать Амир Бейли, то почему бы и нет?

Амир Бейли жил в пентхаусе многоэтажного элитного дома. Он был один дома. Его жена Лейла и две маленькие дочери ушли на прогулку в парк Хантингтон, разбитый рядом с Grace Cathedral. Также они собирались зайти в кафедральный собор, чтобы прослушать службу и полюбоваться на картины эпохи Возрождения. Поэтому, когда в дверь позвонили, он открыл сам.

Шикарная рыжеволосая женщина и красивый молодой человек были ему не знакомы, однако с первого взгляда внушили безотчетный ужас.

– Амир Бейли? – спросил, улыбаясь, Филипп. – Только не вздумайте отрицать.

– А кто вы? – неуверенно спросил мужчина. Инстинктивно он понимал, что задавать вопросы было бессмысленно и даже опасно.

– Amicus humani generis, – широко улыбнулся Филипп. – Друг рода человеческого. А это…

– Хватит трепаться, – резко перебила его Алва. – Спроси его о бывшей жене.

Она вошла в квартиру, оттолкнув хозяина. Филипп закрыл за собой дверь. Амир Бейли удивленно смотрел на Алву.

– Я вас не понимаю, – пролепетал он. – Моя Лейла… У нас с ней две маленькие дочери… Я не собираюсь с ней разводиться.

– Что за чушь он несет? – спросила Алва у рарога. – Какая Лейла? Какие дочери?

– Самое интересное, что он говорит чистую правду, – задумчиво глядя на мужчину, сказал Филипп. Он уже заглянул в мозг Амира Бейли, и не увидел там ничего, что имело хотя бы косвенное отношение к его бывшей русской жене. В этом смысле мозг мужчина был tabula rasa. Как будто кто-то старательно стер его воспоминания, не оставив даже краешка нити, за которую можно было бы зацепиться. – Он не знает женщину, которую зовут Евгения Леонидовна Тихонова. Он никогда с ней не встречался, не разговаривал, ничего о ней не слышал. Полнейшая амнезия. А это значит…

– Фергюс был здесь! – догадалась Алва.

– Ты права, – кивнул Филипп. – De nihilo nihil. Ничто не возникает из ничего. Это работа Фергюса. Мы опоздали.

– Но зато мы теперь точно знаем, что преследуем не фантом, а истинного Фергюса, – возразила Алва. – И одно это искупает вину этого человека.

– А он был виновен? – спросил рарог.

– Он человек, а, значит, был, есть и будет виновен, – ответила эльфийка. После Мериды она возненавидела всех людей. – Ныне, присно и во веки веков.

– Aминь, – закончил рарог. И оскалил в злой улыбке клыки. – Судья вынес вердикт, приговор должен быть исполнен.

– Eхtrа formam, – сказала эльфийка. – Без всяких формальностей.

Филипп повернулся к мужчине, который все это время недоуменно слушал их разговор, и спросил:

– Человек, ты готов умереть?

– Нет, – едва выговорил дрожащими губами Амир Бейли. Он был смертельно напуган. Его мозг отказывался воспринимать происходящее как реальность, но древний инстинкт самосохранения подсказывал, что еще никогда его жизнь не подвергалась такой опасности. А потому ему удалось произнести фразу, которую он не раз слышал в кинофильмах – в тех, где людей убивали без всякой жалости, и над которой он всего насмехался, утверждая, что произнести ее мог лишь трус или безумец: – Возьмите все, что у меня есть – деньги, драгоценности, только не убивайте меня!

– А это хорошая мысль, – подмигнул ему рарог. – Пожалуй, если ты откупишься, то я могу пощадить тебя. Как говорит некий Джеррик, sed semel insanivimus omnes – однажды мы все бываем безумны. Где ты хранишь свои сокровища, человек?

– В кабинете, – почти шепотом ответил мужчина. Он едва стоял на ногах, его била частая крупная дрожь и подташнивало от страха.

– Так что же ты медлишь? – удивленно воззрился на него рарог. – Поспеши! А то я могу передумать.

Амир Бейли почти бегом направился в свой кабинет и дрожащими руками открыл сейф. Внутри лежало несколько пачек долларов и золотые украшения жены – подвески с алмазами, кольца с бриллиантами, массивные серьги с витиеватым восточным орнаментом.

– Возьмите все, – произнес он, задыхаясь. Слезы стекали по его полным щекам. – Только не убивайте меня!

– А кто говорит об убийстве? – спросила Алва.

Она взяла с письменного стола тяжелую бронзовую статуэтку, изображающую статую Свободы в Нью-Йорке. Амир Бейли очень гордился ею, называя не иначе как «Свобода, озаряющая мир». До этого Алва видела четыре ее уменьшенные копии, установленные в Париже, и теперь заинтересованно разглядывала Lady Liberty.

– Речь идет о возмездии, – сказала она, не поднимая глаз.

Амир Бейли в ужасе повернулся к рарогу.

– Но ведь вы обещали…

Он не успел договорить. Алва со всего размаха ударила бронзовой статуэткой по его затылку, с одного удара раздробив череп и вогнав кости в мозг. Амир Бейли умер мгновенно.

– Ferro ignique, – произнесла, злобно улыбнувшись, эльфийка. – Огнем и мечом.

Тем временем Филипп выгреб из сейфа все деньги и драгоценности и положил их в чемоданчик, который нашел в кабинете.

– Parvo contentus, – произнес он, закончив с этим. – Довольствуясь малым.

– И что дальше? – спросила Алва. Жестокое убийство человека вернуло ей хорошее расположение духа. – Снова глотать пыль в бесконечной погоне за миражами?

– Я забыл тебе сказать, – ответил Филипп. – У меня есть еще один адрес, по которому, как мне кажется, мы можем найти бывшую жену Амира Бейли. До Америки она жила в России. А из Сан-Франциско Фергюс и его спутница направились во Владивосток. Если мне не изменяет память, этот город находится именно в России.

– Ты прав, – хриплым голосом произнесла Алва. Внезапно ее охватило жгучее сексуальное желание. – Но ведь у нас еще есть время до рейса?

– Совсем немного, – ответил Филипп, удивленно глядя на ее изменившееся от похоти лицо.

– Тогда поторопись, – сказала Алва. Одним движением руки она смахнула на пол все, что стояло на письменном столе. Быстро скинула с себя юбку и трусики. Повернулась спиной к рарогу, оперлась руками о стол и нагнулась. Поводя бедрами, она оглянулась на Филиппа и спросила:

– Тебе нужно особое приглашение, жеребец?

Рарог опустил на пол чемоданчик, перешагнул через труп Амира Бейли и приблизился к ней. Прижался к ее роскошным бедрам, чувствуя, как в нем пробуждается непреодолимое желание.

Через мгновение кабинет Амира Бейли наполнили рычание, стоны и вскрики. Могло показаться, что в комнате находятся дикие звери, и они разрывают друг друга на части в безумном акте совокупления.

Глава 26

Вигман задумчиво смотрел на часы на колокольне Цитглоггетурм, которые были видны из окна его кабинета. Украшавшие восточную часть древней колокольни почти тысячу лет, они услужливо напоминали гному о том, что каждая минута могла сделать его богаче или беднее. Колокольня была ровесницей городу Берну, где Вигман жил и работал. Банк, владельцем которого он являлся, разместился на одной из тихих узких улочек в скромном каменном серо-зеленом доме с аркадами. Ему не требовалась заметная вывеска, потому что о нем и так знали все ведущие финансисты мира.

Наблюдая за тем, как быстро бегут стрелки по циферблату часов на колокольне Цитглоггетурм, Вигман думал на этот раз не о деньгах, а о скоротечности земного бытия. Неожиданно для себя он тяжело воспринял известие о смерти эльбста Роналда. Почти так же, как мысли о собственной будущей и, к сожалению, неизбежной смерти, когда вспоминал о ней.

К сожалению, за деньги нельзя купить вечную жизнь. Денег у Вигмана было много, очень много, а вот жить ему оставалось мало. Но пока был жив эльбст Роналд, гном не так болезненно воспринимал тот факт, что сам он, Вигман, смертен. Роналд был старше его, пусть и не на много. И эта разница в возрасте в его пользу позволяла Вигману сохранять оптимизм.

В отличие от многих других духов, он эльбста Роналда не только боялся, но и по-своему любил. Они были почти ровесники и почти земляками. Город Берн отстоял от горного озера Зеелисберг, где родился эльбст, всего на 89 километров. Это вносило в их отношения некоторую теплую нотку. Разумеется, Вигман никогда не переходил определенной черты, был строг и сух, как истинный финансист, не набивался Роналду в друзья. Но он не забывал об их землячестве. И сам Роналд помнил об этом, а потому иногда, под настроение, был с ним дружелюбен не только по необходимости или корысти ради. Он мог спросить: «А ты помнишь…», и гном неизменно отвечал улыбкой, говорящей слишком много, чтобы требовались еще и слова.

Но эльбст умер. И Вигман почувствовал, как ледяное дыхание смерти холодит его затылок. Смерть как будто встала за его спиной в ожидании. В недолгом ожидании, как представлялось Вигману в мыслях.

И только одно обстоятельство не позволяло гному впасть в отчаяние. Смерть Роналда не казалась ему естественной. Было в ней нечто, что не позволяло так думать. Роналд мог бы еще пожить, и не один десяток лет. А, следовательно, и его, Вигмана, жизнь не подошла к смертному пределу.

Почему Вигман так решил, он и сам бы не мог сказать с уверенностью. Возможно, ему не понравился лицемерный тон, которым Джеррик сообщил о гибели Роналда. Или взгляд, который при этом кобольд бросил на рарога Мичуру. Как будто они были заговорщики и скрывали какую-то тайну. Вигман был финансист с большим опытом, и он знал, что так переглядываются между собой те, кто нечист на руку или помыслы. Когда они пытаются взять кредит в банке, который не собираются отдавать.

Но едва ли Джеррик сказал бы правду, вздумай он, Вигман, задать ему вопрос об обстоятельствах смерти эльбста. Впрочем, Вигман никогда бы и не спросил об этом у кобольда, ведь он не безумец. А вот поинтересоваться у рарога Мичуры – дело другое. Мичура хитер, но не очень умен. И если задавать ему правильные, а, главное, очень осторожные вопросы, то он может проговориться. И даже сам этого не заметит.

Гном Вигман умел задавать вопросы тем, кто пытался взять в его банке кредит. И распознавать, правду ли они говорят в ответ. Взятые в его банке кредиты отдавали все, всегда и в срок.

Поэтому он решил расспросить Мичуру. Эта мысль пришла к гному внезапно, но он долго и старательно ее обдумывал, прежде чем пришел к выводу, что она удачная и, несомненно, принесет ему дивиденды. Если не материальные, то моральные несомненно. Рарог своими ответами успокоит его, Вигмана. Или укрепит его подозрения. В любом случае, он, Вигман, будет знать правду. А это очень много значит в мире финансов.

Но было еще одно обстоятельство, которое требовало разговора с Мичурой. Желание Джеррика встретиться с главами ведущих мировых держав беспокоило Вигмана. Это уже был мир не финансов, а политики, в котором Вигман чувствовал себя не так уверенно, словно вступал на тонкий, неокрепший лед. Поэтому прежде чем взяться за организацию такой встречи, он хотел подстраховаться, чтобы не запятнать свою репутацию. В той среде, в которой Вигман обитал, репутация значила очень многое, практически все.

Если эльбст Роналд умер не своей смертью, то кобольда Джеррика нельзя считать законным главой Совета ХIII, а всего лишь узурпатором и мошенником. А поскольку все тайное рано или поздно становится явным, гном был в этом уверен, то его, Вигмана, репутация, рухнет раз и навсегда, когда это откроется. И тогда ему действительно останется только одно – умереть. Потому что это будет уже не та жизнь, к которой он привык и которую считал для себя единственно возможной.

Часовая и минутная стрелки часов на колокольне Цитглоггетурм дрогнули. И прежде чем они слились, показав полдень, Вигман принял окончательное решение. Он поднял телефонную трубку и заказал билет на ближайший рейс до Берлина. Именно там, в резиденции главы Совета ХIII, находился рарог Мичура. По какой-то причине кобольд Джеррик не отпускал его от себя ни на шаг. Но Вигман был уверен, что ему удастся хотя бы несколько минут переговорить с рарогом с глазу на глаз. В конце концов, Джеррик не все время бодрствует, иногда ему приходится спать. Кобольд, что бы он о себе ни думал, не настолько могуч, чтобы победить сон.

Вигман невольно улыбнулся, подумав об этом. Мысль, что Джерик не всесилен, каким-то образом вселила в него надежду, что он, Вигман, еще поживет на белом свете.

Мичура изнывал от скуки, когда ему сообщили, что с ним хочет увидеться гном Вигман. Это было хоть какое-то развлечение, и он охотно согласился. В последнее время рарог по требованию Джеррика не покидал его резиденции. Это напоминало добровольное заточение. Только не по доброй воле самого Мичуры, а по желанию нового главы Совета ХIII. И оно было тем более невыносимо, что рарог привык к свободе. Четыре стены и крыша над головой вызывали у него удушье, похожее на приступ клаустрофобии. И только мысль о скором возвышении в мире духов, которое Джеррик ему обещал, не позволяла Мичуре взбунтоваться. Правда, Джеррик так и не сказал, что он имеет в виду, а Мичура забыл спросить. Сам он рассчитывал занять при новом главе Совета ХIII то же самое положение, которое Джеррик занимал при покойном эльбсте Роналде. Поэтому он уже сейчас несколько свысока поглядывал на духов, с которыми изредка встречался в эти дни.

Но гном Вигман распоряжался финансами Совета ХIII, а, следовательно, был avis rаrа – важной птицей. Мичура не был уверен, что правильно перевел это словосочетание с древнего языка, но он не сомневался, что в этом мире деньги решают все. Поэтому с гномом необходимо было считаться, даже несмотря на его невыносимую занудливость.

– Приветствую тебя, Вигман, – сказал Мичура входящему гному. Он принял его в кабинете, который рарогу отвели в резиденции, чтобы подчеркнуть свою возросшую значимость. – Неужели я задолжал тебе денег? Не могу себе представить другую причину, по которой ты прилетел бы из своего обожаемого Берна в Берлин.

– Я привожу в порядок финансовые дела эльбста Роналда, – невозмутимо произнес Вигман, степенно оглаживая свою бороду, аккуратно заплетенную в две толстые косички, спускавшиеся по его груди до самого пояса. – Согласно его завещания.

– Разве у эльбста было завещание? – удивился Мичура.

– Было, – кратко ответил гном. – То есть оно есть.

– Я не то хотел сказать, – поправился Мичура. – У эльбста были наследники? Я всегда думал, что он одинок, как перст.

– У него есть один дальний родственник. Эльбст Айлей. Он живет в озере Лох-Несс в Шотландии.

– Это случайно не за ним люди устроили охоту в середине прошлого века? Шума-то было!

– Они уже пожалели об этом, – сухо заметил Вигман. – Так же, как и учёный Ренвард Цизат, впервые письменно упомянувший об эльбстах, обитающих в швейцарском горном озере Зеелисберг. Только это случилось в шестнадцатом веке.

– Ох уж эти wassergeist! – звучно расхохотался рарог. – Водные духи всегда создают столько шума вокруг себя, хотя сами они обычно немы, как рыбы. Как ты думаешь, Вигман, почему так происходит?

– Эльбст Роналд мертв, – сухо произнес гном. – Прояви уважение. Не говори о его сородичах, а, значит, и о нем в таком тоне.

Мичура резко оборвал смех и хмуро взглянул на гнома.

– Ладно, – буркнул он. – Но ты же не за этим ко мне пришел, правда? Чтобы читать нравоучения.

– Возможно, получив наследство, эльбст Айлей захочет узнать, как умер его родственник, – сказал Вигман. – Ты не мог бы мне рассказать о последних минутах жизни эльбста Роналда?

Мичура отрицательно покачал головой.

– Я не был при этом, – сказал он. – Они ушли вдвоем с Джерриком к тому проклятому озеру, а вернулся Джеррик один. Вот и все, что я знаю.

– А разве ты не спрашивал Джеррика о том, что случилось? – удивился гном.

Мичура заметно смутился. Но вывернулся, сказав:

– Я был так поражен этим известием, что мне даже в голову не пришло расспрашивать Джеррика.

– А потом, когда вы возвращались в Берлин? Путь из Перу не близкий, время было.

– Послушай, Вигман, – решительно заявил Мичура. – Если тебе нужны подробности, расспроси сам Джеррика. Уж не думаешь ли ты, что кобольд утопил Роналда?

– Едва ли, – с сомнением произнес Вигман. – Гнома – это еще куда бы ни шло. Или какую-нибудь гамадриаду. Но Роналда… Эльбст был не по зубам этому карлику.

– То-то и оно, – буркнул рарог. Внезапно он оглянулся по сторонам, словно проверяя, не подслушивает ли их кто-нибудь, наклонился к уху гнома и шепотом произнес: – Но об одном я хочу тебя предупредить, Вигман. Если тебе доведется быть в тех местах, не вздумай купаться в этом проклятом горном озере. Если не хочешь также отправиться ad patres, к праотцам.

– А как же Адалинда? – вырвалось у Вигмана.

– А что Адалинда? – недоуменно посмотрел на него рарог.

– Но ты же знаешь, Джеррик послал ундину за телом Роналда. Почему ты не предупредишь ее?

– Потому что она слишком сильно горюет по бедняге Роналду, – хмыкнул рарог. – А это не всем нравится.

Он откинулся на спинку стула и, отведя глаза от проницательного взгляда гнома, сказал уже громко:

– А теперь, с твоего позволения или без оного, я хотел бы заняться своими делами. Мне наследства никто не оставит, я круглый сирота. Поэтому о своем будущем, а также о будущем своего сына я должен позаботиться сам, и не откладывая. Надеюсь, Филипп будет мне благодарен за это, когда… Когда я последую в страну теней вслед за эльбстом Роналдом. Надеюсь, это будет не скоро. Ты не возражаешь, Вигман?

– Нет, – сухо ответил гном. Неожиданное откровение рарога породило в нем страх, который ему с трудом удавалось скрывать. – Ты абсолютно прав, Мичура. Только мы сами можем позаботиться о своем будущем.

– Еще бы, – самодовольно ухмыльнулся рарог. – И не забудь, что с этой минуты ты мой должник.

– Я никогда не забуду этого, Мичура, – пообещал гном.

Он встал и, церемонно поклонившись, вышел из кабинета. Мичура невольно рассмеялся, так его позабавили старомодные манеры гнома. А когда перестал смеяться, то снова заскучал. Сейчас он был бы рад даже повторить путешествие к тому горному озеру, в котором нашел свой последний приют эльбст Роналд. Все, что угодно, лишь бы не сидеть взаперти, дыша затхлым воздухом и отказывая себе в самых невинных развлечениях.

– А почему бы мне не позвать Бесариона и не распить с ним бутылочку-другую? – задумчиво произнес вслух рарог. – Если мне нельзя отсюда выходить, то ему-то входить не возбраняется.

Эта идея понравилась Мичуре. И вскоре Бесарион входил в его кабинет, держа в руках два пузатых бочонка, каждый литров на десять.

– Да ты не один, Бесарион, а с друзьями, – радостно воскликнул Мичура. – Скорее познакомь нас!

– Этого зовут Телиани, – сказал очокочи, радостно скалясь. – А этого – Гурджаани. Они славные ребята, и тебе понравятся. Обещаю!

Бесарион раскупорил бочонки и наполнил две старинные керамические вазы, которые подал ему вместо бокалов рарог. Взял одну, поднял над головой и провозгласил:

– За то, чтобы мы их, а не они нас!

– Всегда и везде! – подхватил Мичура.

И они одним махом опорожнили гигантские емкости.

– Твой друг Телиани, – поморщившись, пробурчал рарог. – Он, случайно, не девушка? Какой-то он слабенький.

– Как ты мог сказать такое? – возмутился Бесарион. – Этот поистине божественный напиток имеет неповторимый аромат горной фиалки и спелой вишни. А его вкус с едва заметной терпкостью звучит как самая лучшая музыка в мире!

Когда очокочи начинал говорить о вине, его обычное косноязычие куда-то пропадало, и он становился красноречивым и убедительным. Однако рарога, который предпочитал ром и текилу, было не так просто убедить.

– Давай-ка познакомимся с Гурджаани, – предложил он. – Может быть, он окажется настоящим мужчиной. С огромными причиндалами.

Бесарион снова наполнил вазы доверху. И они выпили их до дна.

– Уже лучше, – хмыкнул Мичура. – Очень пикантная горчинка. А не возобновить ли нам знакомство с Телиани? Может быть, начинаю я думать, я в нем ошибался?

Он уже сильно захмелел. Вино оказалось намного крепче, чем рарог предполагал. И оно развязало ему язык, незаметно для него самого.

– Бесарион, ты мой лучший друг, – признался он, обнимая очокочи после очередного возлияния. – Нет, ты мой единственный друг! И поэтому, как другу, я открою тебе страшную тайну… Тайну смерти эльбста Роналда!

– Может быть, не надо, Мичура? – с сомнением спросил очокочи. Он был более привычен к вину, которое принес, и еще отдавал отчет в своих словах и поступках, в отличие от рарога. – А то, когда протрезвеешь, не простишь ни меня, ни себя за свою откровенность. А зачем нам с тобой становиться врагами из-за Роналда? Тем более, что он уже мертв, и от твоего признания не оживет.

– Ты прав, друг, – согласился Мичура. – И все-таки я должен тебе сказать это… Эльбст Роналд погиб не своей смертью. Я подозреваю… Джеррик!

Последнее восклицание относилось к кобольду, который, приоткрыв дверь, заглянул в комнату. Окинув одним взглядом духов, а заодно полупустые бочонки, стоявшие на письменном столе, и вазы, которые служили вместо бокалов участникам застолья, Джеррик криво усмехнулся и просипел:

– Мичура, у тебя сегодня гости?

– Друг Бесарион зашел навестить, – пьяно икнув, ответил рарог. – Имеет право! Мы с ним давно не виделись. И он соскучился. Правда, Бесарион?

Очокочи, который при виде злобной физиономии карлика разом протрезвел, сначала утвердительно кивнул. Но потом, вспомнив, что они виделись только позавчера, на заседании Совета ХIII, отрицательно закачал головой.

– А гном Вигман? – спросил кобольд, Его нижняя черная губа презрительно отвисла до подбородка, обнажив не менее черные клыки. – Мне рассказали, что он выскочил из твоей комнаты так стремительно и с таким выражением ужаса на физиономии, словно ты пытался подпалить его бороду, которая для него дороже жизни. О чем вы с ним говорили?

– Об эльбсте Роналде, кажется, – с трудом припомнил Мичура. – Гном пришел ко мне посоветоваться о завещании, которое тот оставил. Представляешь, Джеррик, у Роналда нашелся какой-то родственник в озере Лох-Несс. Вот счастливчик! Ему достанется все состояние нашего бедняги эльбста. А оно немалое, я полагаю.

– Ну, это мы еще обсудим с Вигманом, – процедил сквозь зубы Джеррик. Его кожа приобрела ярко-красный цвет. Так случалось, когда он начинал испытывать волнение. – Роналд в последнее время наделал много долгов. Сначала надо расплатиться с ними. А ты как считаешь, Бесарион?

– Как скажешь, Джеррик, – почти виновато произнес очокочи. – Ты шея, я голова. Куда повернешь, в ту сторону я и буду смотреть.

– Это разумно, очень разумно, – улыбка раздвинула губы кобольда, и он стал еще безобразнее. – Советую тебе брать пример со своего лучшего друга, Мичура.

Он окинул комнату еще одним подозрительным взглядом и тихо прикрыл дверь. Во время разговора он так и не переступил порога, словно пытаясь спрятаться за дверью.

Мичура приложил палец к губам и подмигнул Бесариону, потом прошептал ему на ухо:

– Тс-с! Бьюсь об заклад, он сейчас приник ухом к замочной скважине и подслушивает. А потом при случае утопит нас в озере, как Роналда.

– Прекрати, Мичура, – испуганно отпрянул от него очокочи. – За такие слова можно запросто угодить в подземную темницу. Не забывай, что Джеррик стал главой Совета тринадцати. Ты сам сказал «credo». Или забыл?

– Помню, – кивнул Мичура. И с пьяной тоской спросил: – А что мне еще оставалось? Как бы ты поступил на моем месте, Бесарион? Когда есть, что терять, то становишься трусом.

– А что тебе терять, Мичура? – удивился очокочи. – Помнится, ты никогда особо не дорожил своей жизнью.

– У меня есть сын, Филипп, – тихо сказал рарог. – Ты не знал об этом?

– Впервые слышу, – признался Бесарион. – Но ведь ты, кажется, даже никогда не был женат. Вечный бродяга!

– Да, бродяга, но сын у меня есть, – упрямо произнес Мичура. – Я обрюхатил его мамашу, когда еще был молодым. Так, между делом, и пошел себе дальше странствовать по белу свету в поисках приключений. Тогда это мне казалось важнее всего. Я ее бросил без сожаления, и уже никогда не вспоминал об этом. Мало ли таких шалав у меня было за мою кочевую жизнь! А она забеременела и родила мальчика.

– Так бывает, – кивнул Бесарион. – Вот у меня однажды почти такой же случай был…

– Я не знал о нем много лет, – не слушая его, продолжал Мичура. – А совсем недавно я снова оказался в тех местах. Это на юго-западе Франции, в одном из маленьких провинциальных городишек в Аквитании. И там, случайно, встретил ее. Она постарела, стала безобразной и толстой. Но сын… О, мой сын – это другое дело! Я ничуть не усомнился, когда она призналась и показала мне моего сына. Мой мальчик, Филипп – он был вылитый я в юности. Представляешь?

– Тебя в юности? – воззрился на рарога Бесарион. – Нет. Наверное, ты был очень…

– И я забрал его с собой. Привел его к Джеррику. Он обещал позаботиться о моем сыне. Назначил его на хорошую должность, приблизил к себе. И я…

Мичура сокрушенно покачал головой. Помолчал какое-то время, задумавшись. А потом громко воскликнул:

– Я снова потерял своего сына, Бесарион!

Бесарион в этот момент пил вино из чаши. От неожиданности он поперхнулся и раскашлялся до багровых пятен на лице. Но Мичура даже не заметил этого. Казалось, что его лихорадит. Он как будто бредил, высказывая вслух свои затаенные мысли.

– Мой сын отдалился от меня, стал чужим. Теперь мне кажется, что он никогда меня и не любил. Только притворился ненадолго. Но, с другой стороны, а почему он должен любить меня? Что я для него сделал? Бросил семя в чрево его матери? Однако я был не единственный, кому она отдавалась, похотливая сучка! Просто мне повезло. Мое семя в ее лоне дало всходы. Но этого недостаточно для любви. Ведь так, Бесарион?

Мичура с надеждой смотрел на очокочи, словно ожидая ответа.

– Ты думаешь, если я ему все объясню и покаюсь, он поймет меня и простит?

Но Бесарион молчал. И Мичура с горечью ответил себе сам.

– Нет! Мы, рароги, не сентиментальны, как старые девы. Нам нужно что-то более основательное, чем слезы и сопли, которыми слабые существа пытаются придать больше убедительности своим словам. Деньги! Мне нужны деньги, Бесарион! Много денег! Я отдам их своему сыну, и Филипп простит меня. Не может не простить. Ведь так, Бесарион? Скажи, друг!

– Так, Мичура, так, – закивал очокочи, с жалостливым презрением глядя на окончательно опьяневшего рарога. – Ты дашь своему сыну много денег, и он скажет: «Папа! Я прощаю тебя за то, что ты обрюхатил мою мать и бросил нас подыхать с голода в жалком провинциальном французском городишке. Давай обнимемся и забудем все плохое, что стоит между нами».

Мичура не замечал иронии в голосе очокочи и принимал его слова за чистую монету. Из его глаз покатились крупные пьяные слезы. Они капали в чашу с вином, словно камни, образуя круги. Он взял эту чашу, поднес к губам и начал пить, не замечая горечи напитка.

– Пью за моего сына Филиппа! – провозгласил рарог. И допив чашу, уронил ее на стол. Его голова склонилась рядом. Он заснул, сидя на стуле.

Очокочи с брезгливым отвращением посмотрел на него и оглянулся на дверь. На мгновение ему показалось, что кобольд Джеррик все еще стоит по ту сторону, прижавшись своим огромным ухом к замочной скважине. Бесарион подошел к двери и резким движением распахнул ее. Но там никого не оказалось.

Мичура впал в тяжелое и беспокойное пьяное забытье, изредка он даже вскрикивал, словно ему снилось что-то плохое. Бесарион вышел из комнаты и осторожно, стараясь не скрипеть, притворил за собой дверь. Прошел, неожиданно тихо, почти бесшумно, ступая, к лифту.

У дверей, которые вели в кабинет главы Совета ХIII, Бесариона остановили два кобольда. Они были такими же низкорослыми и безобразными, как Джеррик, но еще более злобными на вид. Джеррик, возвысившись, сразу же заменил охрану в резиденции.

– Я к повелителю Джеррику, – сказал очокочи, невольно ежась от колючих взглядов, которыми сверлили его кобольды. – Передайте ему, что пришел Бесарион, по важному делу.

Один из кобольдов скрылся за дверью кабинета. Но тут же вышел и жестом пригласил очокочи войти.

– Как будто немые, – подумал Бесарион, проходя между кобольдами и стараясь нечаянно не коснуться никого из них. Пространство, которое они оставили для очокочи, было очень незначительно. Ему пришлось протискивать почти боком, чувствуя горячее дыхание. Их макушки приходились Бесариону вровень с пупком. – Надеюсь, Джеррик не вырезал языки своим телохранителям!

Кобольды вдруг оскалились и злобно зарычали, напугав Бесариона. Они услышали его мысли.

Но Бесарион испугался не только неожиданного рычания. Он увидел, что в пасти обоих кобольдов шевелятся лишь коротенькие обрубки черных языков

Глава 27

После разговора с Мичурой гном Вигман вышел из резиденции главы Совета ХIII в полном смятении чувств. С одной стороны, его догадки относительно смерти эльбста Роналда получили косвенное подтверждение. Но, с другой стороны, ему было страшно поверить в это. Потому что в таком случае он должен был что-то предпринять. Собрать членов Совета ХIII и поделиться с ними своими предположениями. Настоять на создании независимой комиссии, которая начала бы расследование обстоятельств гибели эльбста. Потребовать отстранить кобольда от власти на время проведения этого расследования. В крайнем случае, можно было пойти к Джеррику и потребовать у него прямого и ясного ответа – в память о своей дружбе с Роналдом.

Но всему этому мешало одно обстоятельство – Вигман смертельно боялся кобольда. После того, как Джеррик заявил, что он готовит Армаггеддон для человечества, гном начал подозревать, что кобольд безумен и способен на любое преступление. А неожиданная трагическая смерть Роналда только усилила эти сомнения. Если уж Джеррик расправился с самим эльбстом, то что ему стоило уничтожить его, Вигмана? Кобольду достаточно было шевельнуть пальцем, указав на него.

Гном лучше многих других знал о реальном могуществе Джеррика, потому что он был финансистом Совета ХIII. Каждый год кобольд требовал – и получал, с разрешения эльбста Роналда, – огромные суммы на создание разветвленной сети тайных организаций, сообществ, секретных служб, отрядов специального назначения. Невидимые щупальца кобольда протянулись по всему миру. За спиной карлика стояла целая армия слепо подчиняющихся ему духов природы, невидимая, а потому еще более грозная.

Поэтому сейчас гном Вигман стоял на распутье. Чувство долга в нем боролось с инстинктом самосохранения. Возможно, он был единственный, кто мог спасти мир от безумного карлика, вовремя остановив его. Но он рисковал потерять то, что ценил превыше всего – свою жизнь. И эта мысль терзала его, вызывая нервную дрожь и лишая воли.

Обменять свою жизнь на жизнь кобольда – такой вариант Вигман считал неприемлемым для себя. Это была убыточная для него сделка. Против нее восставала его душа прирожденного финансиста. И плоть тоже.

Неожиданно в голову гнома пришла здравая мысль, и он даже удивился, почему не подумал об этом раньше. Действительно, зачем рисковать самому? Ему был нужен кто-то, чьими руками он мог бы разгрести эти авгиевы конюшни.

Вигман почитывал иногда перед сном книги, написанные людьми. Это помогало ему лучше разбираться в психологии человека, понимать причины его поступков и предвидеть возможные шаги. Джеррик был прав, обвиняя его в сношениях с людьми. Сам гном называл это финансовыми операциями. Он искренне считал, что деньги не имеют национальности и расовых предрассудков. И однажды, в одной из таких книг, написанной древнегреческим историком Диодоромом Сицилийским, гном прочитал историю о том, как герой Геракл вычистил от тридцатилетних залежей конского навоза конюшни элидского царя Авгия. Геракл совершил это деяние не за счет своей могучей силы, а перегородив плотины двух рек и направив их воды на конюшни. Мощный поток смыл все нечистоты. Так Геракл справился с работой, которая казалась всем невыполнимой, всего за один день. За этот подвиг его прославили в веках.

Вигману был нужен свой Геракл. Тот, кто не устрашится кобольда Джеррика. И восстанет против него как словом, так и, если понадобится, делом. Ему же, Вигману, надо будет только оплатить этот подвиг. Дело, для него привычное и не обременительное. И при этом можно будет остаться в тени, ничем не рискуя.

Тень улыбки тронула губы Вигмана, когда он подумал об этом. Подобный план его устраивал во всех отношениях.

Но затем он начал думать о том, кто бы это мог быть, и улыбка его погасла. Когда-то он, не сомневаясь, доверился бы эльфу Фергюсу. Они были с ним в чем-то родственными натурами, сдержанными в эмоциональных проявлениях и педантичными в делах. И Вигман ему доверял, считая его, помимо прочего, еще и решительным, способным на мужественный поступок эльфом. Фергюс не боялся самого эльбста Роналда и, несомненно, не устрашился бы кобольда Джеррика. Но Фергюс погиб восемь лет назад.

Был еще леший Афанасий. Он тоже не страшился гнева эльбста Роналда. Но он казался гному диким и непредсказуемым. Вигман никогда бы не доверился ему в финансовых делах.

Но сейчас речь шла не о деньгах, а о судьбе планеты. И, если здраво размыслить леший не меньше, чем он сам, гном Вигман, заинтересован в том, чтобы остановить Джеррика. Ведь, случись Армаггеддон, все леса на планете уничтожат природные катаклизмы, которые неизбежно возникнут при смене магнитных полюсов. Деревья будут снесены под самый корень бурями или сгорят в пожарах, которые охватят всю землю. Возможно, погибнет сам Афанасий, как и вся его орда леших.

А, следовательно, пришел к выводу Вигман, лучшей кандидатуры ему не найти.

Оставалось только найти Афанасия. Но это не представляло затруднений. Вигман знал, что когда леший приезжал в Берлин, то все свое свободное время он предпочитал проводить в ресторане Peterhof, расположенном на Grossbeerenstrasse. Ресторан славился славянской кухней и напитками.

Главное, думал Вигман, усаживаясь в такси, чтобы Афанасий не успел вернуться в свою тьмутаракань. Так гном называл отроги Сихотэ-Алиня, расположенные на Дальнем Востоке России, где леший проводил основную часть своей жизни. Такое путешествие было бы для гнома слишком тяжелым испытанием. И не только из-за расстояния, которое пришлось бы преодолевать. Вигман был европеец, во многом сибарит. Первозданная лесная чаща и соответствующая ей простота обычаев и нравов, с которыми он должен был непременно столкнуться, отправившись на поиски лешего в его родные края, были для гнома сродни тому же Армаггеддону. Вигман предпочел бы нищенствовать на улицах Берна, чем вести дикую жизнь в дебрях Сихотэ-Алиня.

Но ему повезло. Леший задержался в Берлине, чтобы покутить в Peterhof.

В фойе ресторана Вигмана встретил метрдотель, крупный и вальяжный мужчина. Он выглядел уставшим и сильно встревоженным. А, отвечая на вопросы Вигмана, часто вздыхал, словно что-то пытался скрыть, и это его мучило. Звали метрдотеля Генрих Кох. И, представляясь, он как бы невзначай уточнил, что его предки имели перед фамилией приставку «фон».

От него Вигман узнал, что Афанасий, которого здесь считали одним из самых выгодных своих клиентов, но очень беспокойным, гуляет уже второй день – с размахом, с льющейся рекой водкой и с цыганами. Для своего загула он закупил Охотничий зал ресторана, на стенах которого были развешены головы убитых зверей, а по углам стояли королевские троны ручной работы.

Когда Вигман, сопровождаемый метрдотелем, вошел в Охотничий зал, он увидел, что Афанасий восседает на одном из тронов, а посреди зала стучит каблуками о пол, выворачивая кисти высоко поднятых рук и издавая гортанные звуки, испанская танцовщица. Женщина выдавала себя за цыганку, а танец фламенко – за цыганскую венгерку. Но чечетка выходила у нее неплохо. Леший азартно вскрикивал ей в тон и громко хлопал в ладоши, отбивая ритм.

– Афанасий! – окликнул его гном.

Леший с трудом поднял налитые кровью глаза на Вигмана и не сразу его узнал.

– Ты кто? – спросил он с угрозой. Но тут же обмяк. – А, не важно! Хочешь со мной выпить? А то все меня бросили. Даже мой друг Бесарион предал меня, скотина!

По всему залу лежали в самых живописных позах неподвижные тела – это были недавние собутыльники Афанасия. Они храпели и хрипели, пав жертвой неумеренного пития. Стол посреди зала поражал однообразием – он был заставлен исключительно бутылками с водкой. Закуски не было. Среди бутылок сиротливо стоял наполненный прозрачной жидкостью стакан, накрытый кусочком черного хлеба.

– Афанасий! – гном возвысил голос, чтобы тот его, наконец, признал. – Это я, Вигман.

– А, Фигман, – разочарованно протянул леший. – Тогда ты со мной пить не будешь. Побрезгуешь, скотина!

– Не Фигман, а Вигман, – терпеливо поправил его гном. – Но пить я с тобой действительно не буду. Тем более, что и повода нет.

– А смерть эльбста Роналда? – удивленно воззрился на него леший. – Или вы тут в своих европах разучились даже поминать покойников? Auferte malum ех vobis! Исторгните зло из среды вашей! Тебе говорю, Фигман! Исторгни! И выпей со мной по хорошему за помин души Роналда.

– Nil permanent sub sole, – скорбно покачал головой Вигман. – Ничто не вечно под солнцем. Но это не повод нажираться как свинья, Афанасий.

– А кто тебе сказал, что я нажрался? – посмотрел на гнома неожиданно совершенно трезвыми глазами леший. – Я ведь не один из этих пеньков, которых ты видишь здесь повсюду, даже под столом. Ну, выпил немножко. Но это для брюха, а голова-то у меня трезвая. И то, что ты пришел неспроста, я хорошо понимаю. Говори, Вигман, что ты хочешь от меня, и проваливай. Не порти мне праздник… То есть, я хотел сказать – поминки по Роналду.

– Насчет Роналда я и хотел с тобой поговорить, – ответил Вигман, озираясь. Он опасался, что их могут подслушать. Но зал был пуст. Танцовщица уже ушла, воспользовавшись тем, что о ней забыли. Видимо, леший уже расплатился с ней, и очень щедро, если она не заикнулась о деньгах. Перепуганные официанты не рисковали входить в зал без приглашения, наученные горьким опытом. Леший никого не выпускал из зала прежде, чем тот выпьет с ним штрафную чашу, которой служил огромный охотничий кубок.

– О Роналде, – многозначительно повторил гном. – Вернее, о его смерти.

– Тогда присядем, – радушно предложил леший. – Как говорят в моих краях, в ногах правды нет.

Он подвел гнома к одному из королевских тронов и усадил в него почти насильно. Сам устроился на соседнем троне, забравшись на него с ногами. Подпер голову рукой, чтобы та не клонилась на грудь, и сказал:

– Говори, Вигман!

– Афанасий, ты уверен, что со смертью Роналда все обстоит именно так, как нам рассказал кобольд Джеррик? – тихо, чтобы его мог слышать только леший, произнес Вигман.

– То есть ты хочешь сказать, что Роналд не умер? – поразился леший. – Тогда какого рожна я здесь пью уже вторые сутки?

– Роналд умер, в этом сомнений нет, – вздохнув, терпеливо сказал гном. – Но своей ли смертью?

– Так ты хочешь сказать, что он не утонул? – леший выглядел еще более изумленным.

– Утонул, – не выказывая раздражения, сказал гном. – Но по доброй ли воле? Вот в чем вопрос.

Голова лешего сорвалась с руки и качнулась, словно он согласился с гномом. Но тут же Афанасий снова подпер ее, а второй рукой начал поддерживать ту, которую подставил под щеку.

– Ты хочешь сказать…, – начал леший, но так и не закончил фразы, с немым вопросом в мутных глазах уставившись на гнома.

– Я хочу сказать, что некоторые слова Мичуры, который находился у озера вместе с Роналдом и Джерриком, вызвали у меня определенные подозрения, – был вынужден признаться Вигман, поняв, что иначе дело не тронется с мертвой точки.

– И?.. – спросил леший, глядя него с тем же тупым недоумением.

– И я думаю, что кто-то должен предложить создать комиссию по расследованию обстоятельств смерти главы Совета тринадцати, – произнес Вигман с таким страдальческим выражением лица, словно вступил в ледяную воду.

– И кто этот… кто-то? – спросил, громогласно зевая, леший.

– Я надеялся…, – смешался гном. – Я думал… Что это будешь ты, Афанасий!

– А почему я? – пробормотал леший. Он уже почти спал, уютно расположившись на троне. – Мотивируй.

– Suum cuique, – ответил гном. – Каждому свое. Мне считать деньги, тебе – добиваться справедливости, Афанасий.

– Sol lucet omnibus,– возразил тот сонно. – Солнце светит для всех.

– Scelere velandum est scelus, – Вигман возвысил голос, чтобы привлечь внимание лешего. – Покрывать злодейство – есть злодейство. Не так ли, Афанасий?

– Вот и не будь злодеем, Вигман, – ухмыльнулся леший, ненадолго вынырнув из сна. – И вообще… Не странно ли подобное предлагать мне – тому, кто был в немилости у Роналда?

Вигман не нашел, что ответить. И промолчал. Вид у него был разочарованный.

– Вот что, Вигман, – Афанасий хитро подмигнул гному. – Quot homines, tot sententiae. Сколько голов, столько умов. Но у каждого только одна голова на плечах. Ты меня понимаешь?

Гном кивнул. Не говоря ни слова, он встал и пошел из зала.

– Куда ты, Вигман? – окликнул его леший, снова широко зевая.

– В Берн, – ответил гном, не оборачиваясь. – А ты, когда отпразднуешь?

Ответа не прозвучало. Вигман оглянулся и увидел, что Афанасий уже спит, развалившись на троне и сотрясая своды зала громоподобным храпом.

Гном понял, что его последняя надежда не оправдалась.

К тому времени, когда Вигман вошел в свой кабинет в банке в Берне, он уже знал, как ему поступить. Идти против Джеррика значило рисковать всем, что у него было, включая жизнь. И гном решил пойти в одном с ним направлении. Помимо прочего, это обещало приличные дивиденды.

Гном посмотрел в окно и увидел часы на колокольне Цитглоггетурм. Они показывали полдень. Прошло ровно двадцать четыре часа, когда он в этом же кабинете задумал спасти мир. Pro bono publico. Ради общего блага.

– Глупец, – буркнул Вигман, посыпая голову уже остывшим за сутки пеплом.

И, достав из сейфа бумаги, гном углубился в финансовые отчеты. Он ценил каждую минуту, которая могла сделать его богаче или беднее.

Часть 2. Возвращение

Глава 1

После того, как Фергюс передал ей ребенка, Евгенией овладел непреодолимый, почти безумный страх потерять его снова. Она то начинала смеяться, то вдруг плакала, бережно прижимая к груди сына. Он безмятежно спал, утомленный путешествием от больницы до гостиницы на канатном трамвайчике, с подножек которого гроздьями свисали пассажиры. Сердечко мальчика билось редко, личико было слишком бледным, но он улыбался во сне. И Евгения, глядя на него сквозь застилавшие ее глаза слезы, тоже не могла сдержать счастливой улыбки.

– Фергюс, я прошу, – бессвязным шепотом умоляла она эльфа, – Мы должны срочно улететь из этого города. Здесь очень сыро. Это вредно для здоровья ребенка. Ты только посмотри, какой он бледный!

Фергюс подозревал, что бледность мальчика вызвана не туманами Сан-Франциско, а его недомоганием, но промолчал. По телефону он заказал четыре билета на авиарейс Сан-Франциско – Владивосток с пересадкой в Токио. И они сразу же выехали в аэропорт на такси.

– Почему-то дорога домой всегда короче, – сказала Евгения, когда самолет взлетел. – Ты не замечал этого, Фергюс?

Они летели на Boeing 777 авиакомпании Japan Airlines. Бортпроводница, симпатичная японка, похожая на крошечную фарфоровую куклу, только что объявила, что полет до Токио займет одиннадцать часов пятнадцать минут.

Фергюс не стал возражать. Только подумал, что его дорога домой затянулась уже на много лет. Да и где он, его дом? В Лондоне, где он когда-то приобрел небольшой фешенебельный особняк на Kensington Palace Gardens, улице длиной чуть более 800 метров в центре города, которая считалась одной из самых респектабельных в мире? Или на острове Эйлин Мор, где прошли самые счастливые годы его юности, когда Арлайн была его невестой? Или в Москве, где он прожил последние несколько лет со своим обожаемым внуком? Фергюс затруднился бы ответить. Он вспомнил утверждение, что дом там, где сердце. Его сердце было с Альбертом. А для того домом пока что был весь мир. Мальчик постоянно путешествовал, меняя не только города, но и страны, и даже континенты. И не по своей, а по его, Фергюса, воле. Что внук скажет об этом ему, когда вырастет? Не осудит ли за то, что он лишил его родного дома и родины? Фергюсу стало грустно. Он встряхнул головой, отгоняя печальные мысли.

– Прости меня, Фергюс, если я сказала что-то не то, – сказала Евгения, положив свою ладонь на его руку. Она каким-то образом всегда чувствовала его настроение. Даже сейчас, когда все ее мысли и чувства были заняты вновь обретенным сыном. – В Китае говорят, что слово, и шепотом сказанное, может быть услышано за тысячу ли. Я не подумала об этом.

– Все хорошо, Женя, – успокоил ее эльф. И перевел разговор на другую тему, сказав: – Ты посмотри, как они подружились!

Он показал на мальчиков. Они, расположившись в мягких креслах бизнес-класса, сразу же после взлета заснули. Но и сейчас продолжали держаться за руки, словно боясь расстаться даже во сне. Вернее, этого боялся Альберт. Он сразу почувствовал доверие к Альфу, как будто обрел старшего брата, и во всем его слушался. Часто, прежде чем что-либо сделать, он спрашивал Альфа, правильно ли он поступает. И это было не удивительно. Мальчик провел слишком много времени в больнице, и теперь окружающий его мир казался ему огромным и пугающим, потому что был почти незнаком.

Но Евгению не так просто было ввести в заблуждении. Она, со счастливой улыбкой взглянув на мальчиков, опять обратила лицо к Фергюсу.

– И все-таки тебя что-то беспокоит, я чувствую это, – сказала она, мягко, но настойчиво. – Я бы не стала тебе досаждать, но мне кажется, что это как-то связано со мной и Альбертом. И это меня беспокоит. Я не хочу быть тебе в тягость. И тем более доставлять неприятности. Скажи, в чем дело?

Фергюс понимал, что рано или поздно ему все равно это придется сделать – рассказать Евгении всю правду о сыне. Это камнем лежало на его душе. И сейчас, под пытливым и одновременно ласковым взглядом ее глаз он решился.

Он достал из портфеля, который стоял у него под ногами, черную папку. Ту самую, которую ему отдал Амир Бейли. И протянул ее Евгении.

– Что это? – голос Евгении дрогнул. – У меня нехорошее предчувствие, Фергюс. Не пугай меня своим молчанием!

– Здесь медицинская карта Альберта, – тихо сказал Фергюс. – Ты должна с ней ознакомиться.

Женщина раскрыла папку и начала читать документы, один за другим. Через некоторое время она сложила их обратно, аккуратно закрыла папку, положила ее на колени и отвернулась к иллюминатору, к которому с обратной стороны прильнула непроглядная тьма. До самого Токио Евгения не произнесла ни одного слова. Когда стюардесса разносила еду, она отказалась жестом. Проснулись мальчики и радостно защебетали, как ранние птички, освеженные сном, но она притворилась спящей. Ее веки с красными прожилками прикрывали сухие, словно пустыня, глаза.

В аэропорту Токио была короткая пауза между рейсами. А затем они продолжили путь во Владивосток. Только спустя тысячу километров и почти два часа полета Евгения нарушила свое пугающее Фергюса молчание.

– Спасибо тебе, Фергюс, – произнесла она неожиданно. – Если бы мой мальчик умер в Сан-Франциско…

– Ты ни в чем не виновата, – сказал эльф. – Не терзай себя.

– Нет, виновата, ведь это я родила его, – возразила она. – Но я постараюсь хотя бы немного искупить свою вину перед сыном. Я сделаю все, чтобы он был счастлив. В то немногое время, которое ему осталось.

Она с внезапно вспыхнувшей в глазах надеждой спросила Фергюса:

– Как ты думаешь, это сможет продлить ему жизнь?

– Я уверен в этом, – голос Фергюса не дрогнул, когда он произносил эту ложь. – Я знаю, это банальная фраза, но любовь действительно может творить чудеса. И ты способна сотворить это чудо, Женя.

– Ты словно читаешь мои мысли, Фергюс, – слабо улыбнулась Евгения. – Знаешь, я тоже так думаю.

Фергюс перевел взгляд на иллюминатор, в котором небо начало розоветь. Он действительно только повторил то, что думала Евгения. Но ей было не обязательно знать это. Она должна была верить, чтобы ее страдания не свели ее с ума. Фергюс был не настолько эльф, чтобы не испытывать жалости к Евгении, несмотря на то, что она была человеком.

– Наш самолет приступает к снижению…, – раздался звонкий голос стюардессы. Казалось, она счастлива от того, что во Владивостоке, куда они прибывают, завершая свой долгий полет, тепло и солнечно, в отличие от Сан-Франциско, где был туман и моросило. – Просим пассажиров не забывать свои вещи в салоне…

Услышав это, Евгения бережно прижала к груди черную папку, в которой хранился вынесенный самой природой приговор ее сыну, тот, что она надеялась отменить силой своей материнской любви.

Еще в Сан-Франциско они решили, что Евгения с сыном вернется во Владивосток, в пригороде которого у нее был собственный дом.

– Мне подарили его папа с мамой накануне свадьбы в надежде, что я не улечу в Америку, – призналась Евгения с грустной улыбкой. – Ведь я их единственный ребенок. Была…

– Почему была? – возразил эльф. – Родители не отказываются от своих детей, какие бы глупости те не совершали. Не думаешь ли ты…

– Они умерли, – голос Евгении дрогнул, но она справилась с эмоциями и не заплакала. – Моя эмиграция, пусть даже под благовидным предлогом замужества, казалась им катастрофой – не моей, а их собственной жизни. Сначала у папы случился обширный инфаркт. После его смерти у мамы обнаружилось онкологическое заболевание. Я думаю, что это от горя. Она сгорела за три месяца. Я даже не смогла прилететь на их похороны. Мой бывший муж не отпустил меня. Сказал, что это слишком дорогое удовольствие. Представляешь, Фергюс? Так и сказал – удовольствие.

И все-таки Евгения заплакала, произнеся это слово. После того, как Фергюс вернул ей сына, она снова научилась плакать.

В аэропорту они взяли такси.

– В Сад-город, – сказала Евгения водителю.

– Да хоть на край света, красавица, – ответил тот, с восхищением глядя на женщину. Это был мужчина лет шестидесяти, но еще крепкий, широкоплечий и высокий, напоминающий древнерусского богатыря, занесенного невесть каким ветром в чужое ему время.

Машина тронулась с места. Таксист, глядя в зеркальце над лобовым стеклом, произнес:

– Я знаю, город будет, я знаю, саду цвесть, когда такие люди в стране советской есть…

Фергюс с подозрением взглянул на него.

– Это вы о чем? – спросил он, нахмурившись.

– Это не я, это поэт Владимир Маяковский, – ответил водитель. – Он смотрел в будущее.

– А вы лучше смотрите на дорогу, – отрезал Фергюс. – А то при таком сумбурном движении нам не избежать беды.

– Сорок лет за рулем, и ни одного дорожно-транспортного происшествия, – с гордостью заявил водитель. – А вы напрасно ревнуете, молодой человек. Я восхищаюсь вашей женой искренне и совершенно бескорыстно, как иконой в церкви. Необыкновенной красоты женщина! Настоящая мадонна с младенцами. Да вы сами посмотрите.

Фергюс оглянулся. Озябнув на сыром приморском ветре, мальчики прижались к Евгении, пытаясь согреться. А она обхватила каждого руками, словно заботливая наседка, оберегающая цыплят.

Фергюс невольно улыбнулся, увидев эту картину. Ободренная его улыбкой, Евгения спросила о том, о чем уже давно хотела узнать, но ее всегда останавливало непонятное, и прежде неведомое, стеснение.

– Вы погостите у нас с Альфом, Фергюс?

Эльф кивнул. Альф завопил от радости. Ему не менее громко вторил Альб, как они условились называть Альберта с его согласия. Евгения рассмеялась, зажав уши.

– Я как раз хотел поговорить об этом с тобой, Женя, – сказал Фергюс, когда шум немного утих. – Не мог бы Альф задержаться у вас в гостях на некоторое время? Мне надо закончить кое-какие дела.

– Ты мог бы и не спрашивать об этом, – с укоризной заметила Евгения. Потом с легкой тревогой спросила: – А ты надолго?

Эльф понял ее правильно. Евгению беспокоило не то, что Альф задержится у нее в доме, а то, что ему, Фергюсу, может угрожать опасность. Евгения догадалась об этом так же просто, как если бы прочитала мысли эльфа.

– Я постараюсь вернуться как можно быстрее, – неопределенно ответил он.

И Евгения уже ни о чем его не спрашивала.

Когда они, свернув с трассы, ведущей во Владивосток, подъехали к дому, окруженному высоким металлическим забором, Фергюс, выходя из такси, тихо сказал водителю:

– Не уезжайте. Я выйду через полчаса. Мне нужно в центр города.

Тот понимающе кивнул и заглушил двигатель.

Дом был двухэтажный, с видом на море из каждой комнаты. Их было три, не считая кухни и столовой. Это был небольшой и очень уютный дом.

– У меня будет отдельная комната? – робко спросил Альб.

– Да, – заверила его Евгения. – И ты можешь даже закрываться на ключ, если тебе захочется побыть в одиночестве.

– А можно, я буду приходить к тебе ночью? Если мне вдруг станет страшно одному в комнате? – сказал Альб и после короткой паузы добавил, также с вопросительной интонацией, как будто сомневался в этом: – Мама?

– Конечно, Альб, – беспомощно оглянувшись на Фергюса, словно прося у него защиты, произнесла женщина. У нее на глаза навернулись слезы. Не сдержавшись, она прошептала: – Бедный мой мальчик! Что он сделал с тобой!

– И Альф тоже? – спросил Альб. – Ночью?

– И Альф тоже, – заверила его Евгения. – В этом доме, мальчики, вы можете делать все, что захотите. Потому что это ваш дом. Запомните это хорошенечко. А теперь бегите и исследуйте территорию вокруг дома. Это самая настоящая terra incognita.

– Тогда я буду Христофор Колумб, – заявил Альб. – Он открыл Америку.

– А я – капитаном Джеймсом Куком, первооткрывателем Австралии, – радостно подхватил Альф.

– А я – английской и испанской королевой в одном лице, если позволите, – сказала, смеясь, Евгения. – Вперед, мои храбрые капитаны-сорвиголовы, открывайте новые земли для вашей королевы-матери! Попутного ветра вам в паруса и семь футов под килем вашим бригантинам!

Мальчишки убежали. Женщина подошла к Фергюсу. Тот стоял у окна, задумчиво глядя на море, покрытое белыми барашками волн.

– Не печалься, Фергюс, – сказала она ласково. – Альфу будет здесь хорошо.

– Я не сомневаюсь в этом, Женя, – ответил эльф. – Как говорят твои мудрые китайцы, светлый человек не делает темных дел. А ты очень светлый человек. Несмотря на темные мысли, которые тебя иногда посещают.

– Ты хорошо знаешь об этом, правда? – тихо спросила она. – Я ведь давно поняла, что ты читаешь мои мысли, Фергюс.

– Только иногда, – возразил он, виновато опустив голову.

– Я не укоряю тебя, – сказала она с улыбкой. – Я сама тому виной. Все время думаю о том, что самый лучший завтрашний день не вернет вчерашнего дня. А это не правильно.

– Женя, прежде чем я уйду, пообещай мне кое-что, – попросил Фергюс.

– Все, что ты захочешь, – ответила она. – При условии, что я смогу это выполнить.

– Сможешь, – заверил он.

– Тогда обещаю.

– Но ведь ты даже не знаешь, о чем я тебя попрошу.

– Но я знаю тебя, Фергюс. Ты не попросишь меня ни о чем дурном. Светлый человек не делает темных дел.

– Я не человек, – сказал он.

– А я, к сожалению, не эльфийка, – произнесла она. – Иначе у нас с тобой все было бы по-другому. Ведь так, Фергюс?

– Не знаю, – честно ответил он.

– Спасибо тебе, – сказала она.

– За что?

– За правду.

Они помолчали.

– Так о чем ты хотел меня попросить? – напомнила она, стараясь, чтобы ее голос звучал как можно веселее.

– Ты должна выбросить темные мысли из своей головы. Во всяком случае, пока я не вернусь за Альфом.

– Я понимаю, Фергюс, ты переживаешь за внука, – Евгения приложила руку к сердцу. – Поэтому клянусь самым дорогим для себя – жизнью Альба, что ни одна темная мысль не посетит меня, пока ты не вернешься.

– Что бы ни случилось?

– Что бы ни случилось, – подтвердила она.

Они не произнесли имени Альба, но хорошо поняли друг друга.

Глава 2

Срок, оговоренный Фергюсом с туди Вейжем и лешим Афанасием, миновал. Расставаясь, они договорились встретиться в конце сентября в городе Сиань китайской провинции Шэньси, чтобы обсудить детали будущего плана военных действий терракотовой армии. Но накануне Фергюс получил телепатемму от лешего, который просил его прибыть вместо условленного места во Владивосток. Это встревожило эльфа, но он не стал гадать о причинах. Не в его правилах было что-то предполагать, не обладая достаточной информацией для размышлений.

Уже вечерело. Шумный людской поток перетекал от автобусной остановки на улице Светланская к железнодорожному вокзалу, минуя разделявшую их главную площадь Владивостока с установленным на ней памятником «Борцам за власть Советов на Дальнем Востоке». Отлитый из бронзы гигантский боец Народно-революционной армии с развевающимся знаменем в правой руке и боевой трубой в опушенной левой с презрением взирал сверху на людей, копошащихся у его ног. Они, его потомки, с легкостью отказались от того, за что он отдал свою жизнь. И бронзовый воин не мог им этого простить.

Вокруг памятника бродили туристы с фотоаппаратами, в основном китайцы. А его мраморное основание облюбовали местные скейтбордисты. Они выписывали головокружительные трюки, пытаясь устоять на фанерных досках с колесиками.

Фергюс успел дважды обойти памятник и даже прочитать высеченную на нем надпись «Этих дней не смолкнет слава, не померкнет никогда!», прежде чем от толпы отделилась коренастая фигура и окликнула его.

– Привет, Фергюс! Рад тебя видеть живым и здоровым.

Это был Афанасий, преображенный до неузнаваемости деловым костюмом с жилеткой сине-стального цвета. К лацкану пиджака он прикрепил пышный траурный бант. Несмотря на это видимое проявление глубокой скорби, леший радостно улыбался.

Фергюс сухо кивнул в ответ. Но леший, хорошо его зная, не обиделся.

– Знаешь, о чем я думаю, Фергюс, лицезрея этот памятник? – спросил он. – Люди за сто последних лет пролили столько крови, воюя друг с другом, что ею можно было бы напоить пустыню Сахару. И, тем не менее, их численность возросла с двух миллиардов до семи. Более чем в три раза! А если бы они сами себя не уничтожали, словно крысы, запертые в тесном ящике? Где бы на планете нашлось место для нас, духов?

Фергюс с любопытством посмотрел на лешего. Он впервые слышал от него подобные рассуждения.

– А, может быть, Джеррик все-таки прав, и людям действительно не помешает небольшой Армаггеддон? – задумчиво произнес Афанасий.

Вместо этого эльф спросил:

– По кому ты скорбишь, Афанасий? Потерял кого-то из близких? Прими мои искренние соболезнования.

Афанасий ухмыльнулся.

– Мы все понесли невосполнимую утрату, Фергюс, – заявил он тоном, не соответствующим смыслу фразы. – Преждевременно упокоился в вечности эльбст Роналд.

Фергюс был ошеломлен. А леший продолжал рассуждать, нимало не заботясь о соблюдении внешних приличий, которые выражались в одной фразе – о мертвых либо хорошо, либо ничего. На древнем языке духов это звучало намного торжественнее: «De mortuis aut bene aut nihil».

– Вот только насчет «преждевременно» – это я, пожалуй, перегнул палку. Старик прожил тысячу лет, не меньше. Давно было пора уйти аd patres.

– Как Роналд умер? – спросил эльф.

– Утонул в горном озере, – хмыкнул леший.

– Дракон, родина которого – горное озеро? – усомнился эльф.

Афанасий развел руками, показывая, что он и сам в подобное мало верит.

– И где это произошло?

– Где-то в Северном Перу, на горе Хай-Марка.

– Но как он там оказался?

– Они с Джерриком и Мичурой искали ключ от ворот в страну богов, – Афанасий заметил, что глаза эльфа блеснули отражением какой-то невысказанной мысли, и он спросил: – Тебе это о чем-то говорит, Фергюс?

– Я знаю это озеро, Афанасий, – ответил тот. – Его не случайно называют Мертвым. Еще никому из тех, кто осмелился войти в его воды, не удавалось выйти из них. В древности народ майя использовал это озеро для своих ритуальных казней. В нем не водятся даже рыбы. Возможно, на него наложено какое-то страшное заклятие, которое нельзя снять, потому что это грозит смертью тому, кто предпримет такую попытку.

– А Джеррик мог знать об этом?

– А почему ты спрашиваешь?

– Припомнил один странный разговор с Вигманом, – пробурчал Афанасий. Его хорошее настроение бесследно пропало. – Гном ссылался на какие-то сведения, которые ему удалось выудить из Мичуры, и они очень его встревожили. Но я был смертельно пьян, когда Вигман что-то пытался мне рассказать, и ничего не понял.

– Ты думаешь, что Джеррик?..

– Джеррик, возвратившись в Берлин, предъявил всем членам Совета тринадцати некий приказ Роналда. Якобы тот издал его перед тем, как отправиться в эту экспедицию. И теперь кобольд – новый глава Совета. Как тебе это нравится, Фергюс?

– Вся эта история дурно пахнет, ты прав, – кивнул Фергюс. – Но мне это безразлично. Роналд мертв. Ситуация изменилась.

– Это ты о предложении туди Вейжа? – догадался леший.

– О нем, – подтвердил эльф. – Нет смысла начинать войну с Советом тринадцати. Терракотовая армия Вейжа может продолжать спать вечным сном.

– Ты отказываешься возглавить ее?

– Да.

Они медленно прогуливались по площади, делая вид, что осматривают памятник, и разговаривали.

– Джеррик еще более опасен для мира, чем Роналд, – сказал леший. – Он не отдаст власть, которую получил из рук мертвого эльбста, по доброй воле. И злоупотребит ею.

– Что мне с того? – равнодушно ответил Фергюс. – Это ваши политические игры. Меня они уже давно не интересуют.

– А что тебя интересует, Фергюс? – поинтересовался Афанасий. – Спрашиваю тебя как друг.

Это было сказано искренне и доброжелательно, и Фергюс ответил, начав с вопроса:

– Ты любил когда-нибудь, Афанасий?

– Было дело, – неохотно сказал леший. – Одну городскую ведьму. Ее звали Марина. С тех пор я не люблю ни ведьм, ни городов.

– И я любил одну эльфийку, – голос Фергюса дрогнул, но он справился со своим волнением и продолжил: – Она родила мне дочь. Но я не сумел сберечь ни ту, ни другую. У меня остался только внук. И вся любовь, которая должна была распределиться между ним, его матерью и его бабушкой, досталась ему одному. Я не хочу потерять еще и его. Поэтому теперь, когда Роналд мертв, я отказываюсь встать во главе терракотовой армии. Так и передай туди Вейжу.

– Но если Джеррику все-таки удастся достать со дна озера ключ от ворот в страну богов, что тогда? – спросил леший. – Ты подумал об этом? Он задумал уничтожить наш мир.

– Ему не удастся это, – спокойно ответил Фергюс.

– Почему ты так уверен? Джеррик – та еще пронырливая бестия.

– Потому что этого ключа в Мертвом озере нет.

Леший невольно присвистнул от неожиданности. Но не успел ничего сказать. Его внимание привлекла группа скейтбордистов, которая появилась на площади. Пять или шесть юношей в профессиональной экипировке модных брендов Fallen, Almost, Blind, стоившей немалых денег, держались отчужденно и надменно, словно олимпийские чемпионы, тренирующиеся на одном скейтодроме с новичками.

– Ты только посмотри на этих разряженных попугаев, – заметил Афанасий вполголоса. – Тебе они не кажутся странными?

Фергюс всмотрелся. Несомненно, это были не люди.

– Местные домовые, – сказал леший, оскалив в нехорошей усмешке клыки. – Развлекаются, столичные штучки.

Фергюс знал о старинной неприязни, которая существовала между лешими и домовыми. И примирительно сказал:

– Оставь их, Афанасий. Что тебе до них?

Но его слова остались гласом вопиющего в пустыне. Афанасий не смог отказать себе в удовольствии затеять ссору с давними врагами. Лешего не остановило ни их численное преимущество, ни то, что это происходило на их исконной территории.

Леший резко развернулся и злобно ухнул в лицо одному из скейтбордистов. От неожиданности тот не удержал равновесия на доске и упал, ударившись головой о камни. От травмы его спасла каска. Но все-таки было очень больно. Он с трудом поднялся на ноги и, пряча слезы, со злостью закричал на Афанасия:

– Ты что делаешь, придурок?

Афанасий, не говоря ни слова, протянул руку и схватил домового за ворот его модной куртки Zoo York. Приподнял парнишку над землей и легонько встряхнул. У того громко клацнули зубы. Ремешок порвался, и каска свалилась с его головы, звякнув о камни.

– Что будем с ним делать, Фергюс? – спросил леший, не обращая внимания на истошный визг юнца и на то, что его приятели с угрожающими криками приближаются к ним.

– Если не замолчит, сверни ему шею, – невозмутимо ответил эльф. – И поскорее, а то у нас могут быть неприятности с его дружками. Если они не одумаются.

– Одумаются, – ухмыльнулся Афанасий. – Не сомневайся, мой друг. Они же отчаянные трусы в душе. Ты разве не знаешь этого?

Тем временем домовые окружили их. Они сошли со скейтов и даже взяли доски в руки, чтобы в случае необходимости использовать их как дубинки. Это было грозное оружие, которым можно было легко проломить череп.

Однако юный домовой, услышав о грозящей ему расправе, сразу же смолк. Его ноги едва касались земли, но он уже не пытался вырваться, чувствуя могучую хватку лешего. А только жалобно скулил, словно перепуганный щенок.

– Ну вот, он замолчал, – разочарованно произнес Афанасий. – И я опять в затруднении. А сам-то ты что скажешь, домовенок? Будешь впредь грубить старшим?

– Отпустите меня, дяденька, – прохныкал тот. – Я больше никогда не буду грубить! Никому!

– И кататься на скейте? – спросил с сомнением леший.

– И кататься на скейте, – покорно повторил тот.

– Тогда живи, – милостиво разрешил леший. Он отпустил ворот куртки своей жертвы. – Но берегись, узнаю, что ты меня обманул – пеняй на себя.

Но юный домовой уже не слышал его. Он позорно бежал с поля боя, забыв даже подобрать свою каску. Следом покинули площадь и его приятели. Они уходили, озираясь и злобно ворча себе под нос, как разъяренные псы. Однако скейты держали в руках, не рискуя снова встать на них.

Однако, одержав победу, леший тут же забыл о юных скейтбордистах-домовых, вспомнив, о чем они до этого говорили с Фергюсом.

– Ты уверен, что ключа, из-за которого погиб Роналд, в Мертвом озере нет? – спросил он, все еще сомневаясь.

– Это выдумка, к которой прибегли жрецы, храня тайну от непосвященных, – пояснил Фергюс. – Очень удачная, кстати. Кому захочется жертвовать своей жизнью даже ради ключа в страну богов?

– Такому, как Джеррик. Тому, кто жертвует не своей, а чужими жизнями.

– И все эти жертвы будут напрасны. Потому что хранитель ключа не утопился в Мертвом озере, а пересек на корабле океан и сошел на берег в Африке. Этот неизведанный тогда континент был надежным убежищем по тем временам. И там он умер в свой срок. В Судане или Абиссинии, я точно не помню. Его похоронили в дупле обезьяньего дерева, как называют на негритянском языке баобаб. Обряд совершил жрец одного из местных племен, в котором хранитель ключа прожил много лет, пользуясь тем, что его самого сочли за бога, сошедшего с небес в пустыню.

– Но почему в дереве? – удивился Афанасий. – Или в Африке мало земли, чтобы хоронить покойников?

– В дуплах баобабов туземцы хоронят тех, кто, по их мнению, не достоин быть погребенным в земле, – пояснил Фергюс. – Или по другим, ведомым только им самим, причинам. Имей в виду, что баобабы очень долговечные деревья. Некоторые живут по шесть тысяч лет и больше.

– И все равно не могу поверить, – признался леший. – Да, кстати, откуда ты все это знаешь?

– В свое время я много путешествовал по Африке, – сухо сказал Фергюс. – И однажды мне поведали историю о небожителе, некогда жившем в одном из африканских племен. Туземцы передают ее из уст в уста уже много поколений.

– Но где доказательство, что это был именно хранитель ключа от ворот в страну богов?

– Он носил на груди небольшой диск из золота, с которым его и похоронили. И запретили приближаться к этому дереву кому бы то ни было. На их языке это называется «табу». Табу священно для туземцев. Уверен, что скелет хранителя ключа до сих пор покоится в этом обезьяньем дереве. И золотой диск, открывающий дверь в страну богов, тоже.

– Будем надеяться, что Джеррик не узнает об этом, – задумчиво проговорил леший.

– Если ты ему не расскажешь эту историю, то едва ли, – заметил Фергюс.

– Но почему ты не хочешь рассказать ее сам? – спросил леший. – Думаю, в благодарность он даже вернул бы тебя в Совет тринадцати. Вместо Лахлана, которого все презирают.

– А зачем мне это? – искренне удивился эльф. – У меня есть все, что мне надо. Мой внук и моя независимая от кого бы то ни было жизнь. Туди Вейж, кобольд Джеррик… Признаюсь, мне кажутся забавными их притязания на власть, на мировое господство. Впрочем, я их понимаю и не осуждаю. Я сам был таким много лет. Но это не принесло мне счастья. Наоборот, лишило всего, что было единственно по-настоящему дорого. Так неужели ты думаешь, Афанасий, что я захочу вернуть это свое ужасное прошлое, в котором не было ни любви, ни надежды, ни веры, а только отчаяние и безысходность?

– Я думаю, что нет, – ответил леший. – Но мне очень жаль, скажу как на духу. Вместе с тобой я теряю частицу своего прошлого. А в нем было не все так плохо. Например, наша с тобой дружба.

– Так ей ничто не грозит, – заверил его эльф. – Это то, что я возьму с собой в завтрашний день.

– Нет, Фергюс, лучше не надо, – возразил Афанасий. – Иди налегке. Такие, как я… Они, быть может, и хорошие друзья, но плохие попутчики в светлое будущее. Мы из темного прошлого, и навсегда в нем останемся. Или, вернее, оно останется с нами, в нашей крови и плоти.

– Тогда прощай, Афанасий, – сказал эльф.

– Прощай, Фергюс. Не поминай лихом!

И они разошлись в разные стороны с таким видом, словно не были никогда даже знакомы.

Глава 3

Неприметный в толпе, обтекавшей его, словно бурная река остров, Фергюс неторопливо шел по Светланской, главной улице Владивостока, которую горожане издавна облюбовали для своих вечерних прогулок. Он размышлял. В нем крепло убеждение, что смерть эльбста Роналда освободила его от необходимости странствовать с Альфом по миру, скрываясь от возможной кары Совета ХIII. Роналд был единственный из духов, которого Фергюс опасался. Кобольда он презирал и потому не считал достойным противником.

И, кроме того, Джеррику будет чем заняться в ближайшее время, думал эльф. Вуди Вейжа, вынашивающего планы мирового господства, не остановит смерть эльбста Роналда. А были еще гном Вигман, который едва ли примирится с диктаторскими замашками кобольда. Рарог Мичура, не терпящий над собой ничьей власти, ограничивающей его свободу. Леший Афанасий, вечный бунтарь и смутьян. И прочие могучие властолюбивые духи, за каждым из которых стоял его многочисленный народ. До Фергюса ли тут? Тем более, что эльф все еще официально был мертв и ничем не проявлял ни себя, ни своих амбиций.

Думая так, Фергюс заблуждался. Он плохо знал кобольда Джеррика. Но еще больше потому, что он… хотел заблуждаться. Он устал от бесконечных странствований, уподобивших его Вечному Жиду. И он желал, чтобы у его внука появился, наконец, дом. И родина.

Поэтому Фергюс сравнительно легко убедил себя, что ему не о чем больше беспокоиться.

Но один повод для беспокойства у него все-таки оставался. И это была Евгения. Альф слишком сдружился с этой женщиной, чтобы расстаться с ней безболезненно.

Фергюс понимал, что он сам виноват в этом. Он слишком долго закрывал глаза на очевидное, считая, что для достижения цели можно и нужно использовать любые средства. Целью был Совет ХIII во главе с эльбстом Роналдом. А Евгения – всего лишь средством, благодаря которому он собирался оградить своего внука от опасности.

И вот, когда цель была поражена, он понял, что просчитался.

И теперь надо было расплачиваться за это.

Если бы речь шла только о нем самом, Фергюс не колебался бы ни одного мгновения. Он расстался бы с Евгенией без сожаления. Она была всего лишь женщиной, человеком. И, следовательно, для него, эльфа, существом низшего порядка, не заслуживающим ни жалости, ни сочувствия. Но Альф…

Фергюс никогда не забывал, что его внук – только наполовину эльф. И ему свойственны некоторые недостатки людей. Например, жалость. Евгения кажется мальчику беспомощной, не приспособленной к жестокому миру, в котором вынуждена жить. Альф часто говорил об этом деду. И о том, что она нуждается в заботе и любви. В его, Альфа, любви. И в его, Фергюса, заботе.

Но это было до того, как появился Альб, ее сын. После этого Альф ни разу не сказал деду, что Евгения нуждается в их любви и заботе. И это внушало Фергюсу надежду на то, что Альф сумеет вырвать эту женщину из своего детского сердечка, и то не истечет кровью. А он, Фергюс, постарается залечить эту рану своей любовью. Безграничной любовью. Истинной панацеей от всех бед, которые могут, и когда-либо будут, угрожать Альфу.

Так Фергюс убедил себя в том, что ему не надо беспокоиться и в отношении Альфа.

И, как только это произошло, в его душу вернулись покой и умиротворение. Впервые за последние много лет. Это было замечательное состояние, схожее с эйфорией. Он даже попробовал насвистеть какой-то мотивчик, который неожиданно пришел к нему в голову, и с ужасом понял, что это та самая мелодия, под которую они танцевали с Евгенией в гостинице в Сеуле. Эльф сильно встряхнул головой, прогоняя ее, и поднял руку, останавливая такси. По пути в Сад-город он велел водителю остановиться возле кондитерского магазина и купил самый большой шоколадный торт, который там имелся, и несколько десятков пирожных.

Тортом Фергюс надеялся подсластить горькое, как он предвидел, известие, которое ожидало Евгению. Пирожные предназначались для мальчиков. Сам эльф предпочел бы выдержанный марочный коньяк, Augier или Remy Martin, чтобы отметить кончину эльбста Роналда. Но он был уверен, что найти такой во Владивостоке просто невозможно, в лучшем случае это будет La сognac de Napoleon. И, кроме того, на поиски пришлось бы затратить много времени. А Фергюс хотел как можно скорее расстаться с Владивостоком и увезти отсюда своего внука.

– Как сказал бы Альф, отряхнуть прах этого города с наших ног, – высказал Фергюс свою мысль вслух. И тут же нахмурился, поймав на себе недоуменный взгляд водителя такси.

Фергюс привык доверять своей интуиции. Желание эльфа покинуть Владивосток во многом было продиктовано именно ею. Предчувствие какой-то беды, которое его исподволь томило, было неосознанным, но от этого еще более тревожным.

Фергюса не ждали, расставшись с ним всего за несколько часов до этого и, как он уверял, надолго. Его неожиданное появление, да еще с тортом и пирожными, вызвало настоящую бурю радостных эмоций. Мальчишки визжали от восторга и прыгали вокруг него, изображая диких индейцев, исполняющих ритуальный танец охотников, а Евгения даже тайком прослезилась. Но, как она ни пыталась спрятать слезы, их заметили. И Альб с лукавой усмешкой на маленькой мордашке, с которой уже исчезло выражение постоянного страха, спросил:

– Мама, а что сказали бы по этому поводу твои китайцы?

– Они сказали бы, что лучше увидеть лицо, чем услышать имя, – с достоинством произнесла Евгения. – А еще, что нехорошо смеяться над маленькими женскими слабостями своей матери.

– И были бы совершенно правы, – заметил Фергюс. Но также не удержался от шутки: – Однако от горькой тыквы-горлянки родятся только горькие тыквы-горлянки. Так что, Женя…

– Согласна, – кивнула женщина. – Как говорят у нас в России, неча на зеркало пенять, коли рожа крива. Сама сколько раз смеялась над собственной мамой, когда она…

Голос ее упал, так что конец фразы никто не услышал. Евгения вспомнила, что ее мама мертва, и она этому виной. Но, чтобы не омрачать общего радостного настроения, женщина нашла в себе силы улыбнуться.

– Будем пить чай с тортом и пирожными, – объявила она. – А дядя Фергюс расскажет нам о своем путешествии, которое может быть занесено в книгу рекордов Гиннесса как самое короткое путешествие в истории человечества.

При этих словах женщина с тревогой взглянула на Фергюса. Но он встретил ее взгляд улыбкой, и она не осмелилась ничего спросить. Однако глаза ее внезапно стали печальными. Улыбка Фергюса была не искренней. Как будто он спрятал свое лицо под безликой маской, проникнуть под которую она на этот раз не смогла.

Евгения расставила крошечные фарфоровые чашки и блюдца из расписного китайского чайного сервиза по столу, вскипятила воду, разрезала торт на кусочки и разложила по тарелкам, принесла большую хрустальную вазу, в которую положила пирожные. И за все время не проронила ни единого слова. Зато мальчишки не умолкали. Они наперебой рассказывали Фергюсу о приключениях, которые пережили за сегодняшний день. В этой истории были и жгучая крапива, выросшая у забора в конце двора; и злющая соседская собака, которая рвалась с цепи и лаяла, не умолкая, слыша голоса за оградой, где раньше царили тишина и безлюдье; и ободранные при падении колени Альба; и синяк на щеке Альфа, неизвестно как там очутившийся к вечеру. И много, много других событий, настолько важных, что рассказ об одном тут же прерывался воспоминаниями о другом, и так же обрывался на полуслове, потому что следующий эпизод казался еще интереснее.

Фергюс слушал терпеливо и даже задавал вопросы. Но мысли его были далеко. Он никак не мог решиться нарушить почти идиллическое очарование этого вечера и объявить о том, что они с Альфом покидают этот дом, отправляясь в новое путешествие, уже вдвоем. Это было жестоко по отношению ко всем, а не только к Евгении. Фергюс давно уже не видел своего внука таким возбужденно-счастливым.

Евгения сразу заметила его состояние. Выждав, когда чашки и тарелки опустеют, она сказала:

– Сынок, помоги мне, пожалуйста, донести посуду до кухни. А ты, Альф, останься с дедом, чтобы он не скучал.

И вышла. Альб шел за ней, осторожно неся в вытянутых руках две фарфоровые чашечки.

Альф выглядел озадаченным.

– Я ее чем-то обидел, дед? – спросил он.

– Едва ли, – ответил Фергюс. – Просто она не хочет мешать нашему с тобой разговору.

– А мы разве о чем-то говорим? – еще более удивленно произнес мальчик.

– Нет, но будем.

– А, – протянул он понимающе. – Опять ты со своими секретами, дед! Что на этот раз?

– Остров Крит, – буркнул Фергюс. – Самая невероятная из всех известных природных аномалий. И называется она «Дроссолидес», что означает «капельки влаги». Только представь себе такую картину: перед самым восходом солнца, когда на землю опускается туман, под стенами замка Франка Кастелло начинается кровавая битва. Слышны крики сражающихся воинов, на турецком и греческом языках, стоны раненых и умирающих, звуки выстрелов, лязг холодного оружия. Затем все пропадает, так же внезапно, как и началось. Туман рассеивается. Мираж исчезает.

– И что это такое? – спросил Альф.

– Историки считают, что именно здесь, примерно сто пятьдесят лет назад, сошлись в сражении турки и греки. Предполагают, что историческое событие затерялось в информационном поле Земли и повторяется снова и снова, как только создаются определенные условия.

– А что тебе Гекуба, дед?

– Ты забываешь, Альф, что твой дед какой никакой, а ученый, пусть даже в прошлом, – с деланной обидой произнес Фергюс. Такова была его официальная версия в мире людей. Считалось, что сейчас он пенсионер. – В Академии наук меня попросили ознакомиться с происходящим непосредственно на острове и изложить свое мнение. Может быть, это поможет людям разгадать одну из загадок, которые им постоянно задает природа.

– Вот здорово! – восхитился Альф. – И когда ты едешь?

– Не я, а мы, Альф. И немедленно. Надеюсь, ты не против?

– Еще как не против! – заявил мальчик. Он вскочил со стула. – Надо рассказать об этом Жене с Альбом. Вот они обрадуются! Ведь они же едут с нами, дед?

– Нет, Альф, – ответил Фергюс. Ему с трудом удавалось не отводить взгляда от сияющих глаз внука. И он заметил, как те помрачнели при его последних словах. – Женя и Альб остаются. Ты уже большой мальчик, и должен понять. Им надо побыть вдвоем после долгой разлуки. Только вдвоем, Альф. Ты меня понимаешь?

– Понимаю, – Альф опустил голову, чтобы скрыть слезы обиды.

– Вот и хорошо, – с облегчением вздохнул Фергюс. – Тогда собирай свои вещи. А я пока поговорю с Женей.

Альф ушел в свою комнату на втором этаже. В столовую заглянул Альб. Увидев, что Альфа нет, он побежал по лестнице наверх. Вошла Евгения. По лицу Фергюса она поняла, что сейчас услышит неприятное известие. И заранее села на стул, чтобы ее не подвели ноги.

– Говори, Фергюс, – тихо произнесла она. – Я уже большая девочка. И не буду плакать. Как говорят в Китае, нет праздников, которые не кончались бы.

– Мы с Альфом уезжаем, Женя, – сухо сказал Фергюс. – Так надо. Обстоятельства изменились.

– Я уже поняла, – сказала женщина. – Ты скажи только – надолго? И куда? Если можешь.

– Надолго. Куда – пока еще не знаю. Альф позвонит тебе и Альбу, когда придет время.

– А оно придет? – недоверчиво спросила Евгения.

Фергюс только пожал плечами. Он и сам этого не знал.

– Спасибо, что не обманываешь меня, – сказала женщина, не дождавшись ответа. – И я тоже не буду. Знаешь, мне отец когда-то рассказывал о громовой плеши. Это зона высокого напряжения, которая образуется в том месте, куда попадает молния. И она способна существовать несколько минут. Если человек попадет в нее, он может погибнуть. Вот и я сейчас чувствую нечто подобное. Вроде бы молния в меня не ударила, но я нахожусь в этой громовой плеши. И не знаю, что со мной произойдет.

– Не забывай, что у тебя есть Альб, – хмурясь, сказал Фергюс. Ему был неприятен этот разговор.

– Именно он и спас меня от прямого попадания молнии, – ответила Евгения. – Мой сын послужил мне громоотводом. Могла ли я думать об этом? А ведь еще вчера я полагала, что это я должна его защищать. Вот уж воистину, не поднимешься в горы – не узнаешь высоты неба.

Послышались быстрые шаги по лестнице, и вошли мальчики, держась за руки. Альф был грустен, глаза Альба выглядели покрасневшими. Вероятно, он плакал.

– Простились? – спросила Евгения.

– Да, – кивнул Альб. – Альф обещал мне часто звонить.

– Альф, ты не возражаешь, если я на время отдам смартфон, который ты мне подарил, Альбу? – спросила Евгения. – Пока я не куплю ему собственный. Тогда ты точно будешь знать его номер.

– Конечно, не возражаю, – ответил мальчик. И нерешительно спросил: – А вам, Женя, я могу звонить? Хотя бы иногда.

– Я буду счастлива, – улыбнулась женщина, вытирая слезы. – В любое время. Мальчик ты мой дорогой!

Она обняла Альфа и расцеловала его. Мальчик смущенно взглянул на деда. Но тот одобрительно кивнул. И Альф тоже поцеловал ее в щеку. А затем протянул руку Альбу. Они простились, как взрослые, без поцелуев, объятий и слез. Хотя, Фергюс видел, обоим этого очень хотелось.

За воротами послышался шум подъехавшего автомобиля.

– Это такси, вероятно, – сухо сказал Фергюс. – Я заказал до аэропорта на этот час.

Он не стал никого целовать или обнимать. Пожал руку Альбу и Евгении, и то лишь потому, что они протянули свои. И вышел, ни разу не оглянувшись.

Всю дорогу до аэропорта Альф смотрел в окно. Но Фергюс подозревал, что внук не рассматривает пейзаж, а просто не хочет с ним разговаривать.

Фергюс знал, что поступает правильно. И верил, что когда Альф вырастет, он поймет это. И простит его.

Это было единственное, что эльфа утешало сейчас.

Глава 4

Международный аэропорт Владивостока поразил Алву своей пустынностью. Казалось, если громко крикнуть, то из-под высоких сводов облицованного стеклом здания отзовется эхо.

– И это те самые ворота в Азию, о которых нам прожужжали все уши в полете? – презрительно скривила она губы. – Может быть, русские через них и выйдут. Но если попробуют войти азиаты, то они просто передавят друг друга в давке, пытаясь протиснуться через эту калиточку. В России хотя бы приблизительно представляют себе, сколько народа проживает в одном только соседнем Китае?

– А зачем китайцам Владивосток? – ухмыльнулся Филипп. – Они его уже давно обжили, как и Сан-Франциско, откуда мы только что прилетели. Когда дело дойдет до настоящей драки, то захватывать Россию они начнут сразу с Москвы.

– Я бы не пожалела денег, чтобы купить билет на это шоу, – хмыкнула Алва. – И обязательно в первый ряд.

– Это не всегда безопасно,– возразил Филипп. – Вспомни атомный гриб над Хиросимой и Нагасаки. Тоже было на что посмотреть. Но мало кто из зрителей смог выжить.

– Послушай, а если однажды люди начнут перебрасываться ядерными ракетами, как теннисными мячиками, по всей планете? – Зрачки в глазах Алвы расширились. Эта мысль впервые пришла ей в голову. И ужаснула ее. – Что будет с нами?

– Наверное, то же самое, что с Фергюсом, когда мы нагоним его, – предположил Филипп. – Кстати, я до сих пор теряюсь в догадках, что с ним тогда произойдет. Ты мне так и не сказала этого.

Алва нахмурилась.

– Когда придет время, я скажу. Вернее, прикажу. И ты выполнишь мой приказ. Слепо и беспрекословно.

– Разумеется, – согласился рарог. Могло показаться, что он хорошо знает, какой приказ отдаст эльфийка. И, главное, этот приказ был ему по душе.

Они вышли из терминала аэропорта и направились к стоянке такси.

– Ты не забыл адрес? – спросила Алва, расположившись на заднем кресле автомобиля.

– Я помню его наизусть, как La Marseillaise, – ответил Филипп, садясь рядом с ней и кладя руку ей на колено. – Если хочешь, проверь.

– Валяй, – кивнула она, сбрасывая его руку. – Сладкое на десерт.

Филипп прикусил губу, чтобы не рассмеяться, и громко запел:

Allons enfants de la Patrie,

Le jour de gloire est arrive!

Contre nous de la tyrannie,

L'еtendard sanglant est leve…

– Это что еще такое? – возмутилась Алва.

– La Marseillaise, – пояснил Филипп, изобразив удивление. – Ipsissima verba. Слово в слово.

И, с достоинством поклонившись, он потребовал:

– Nunc plaudite! Теперь аплодируйте!

– Ах, ты!… – замахнулась на него Алва. – Шут гороховый!

– Веселый у вас муж, – обернувшись, с одобрением сказал водитель такси, мужчина лет сорока. Несмотря на возраст, он был совершенно без волос, и солнечные зайчики весело скакали по его лысине. – Так куда едем? Я ни слова не понял.

– В Сад-город, – грубо ответил Филипп. Его разозлили слова о муже. – Дорогу знаешь или показать?

– Знаю, – обиженно буркнул таксист.

– Тогда не отводи от нее глаз, – потребовал Филипп. – И не вздумай подсматривать.

И, не дожидаясь, пока водитель отвернется, он запустил руку Алве под юбку. Она вздрогнула, но не запротестовала. Откинулась на спинку кресла и закрыла глаза, отдаваясь наслаждению, которое ей доставляли прикосновения Филиппа, и временами глубоко вздыхая. Потом вздохи перешли в тихие сладострастные стоны. И завершились громким, почти звериным рычанием.

Алва приникла губами к уху Филиппа.

– Ты демон-искуситель, – прошептала она благодарно.

И соскользнула к его ногам. Спустя мгновение Филипп громко и часто задышал.

Водитель, как ему было приказано, не отводил глаз от дороги. Он не видел и не слышал ничего из того, что происходило в салоне его автомобиля. В голове его назойливо вертелось только одно слово: «Сад-город». Он повторял и повторял его, словно страшась забыть. Он сам не понимал, почему, но знал, что если это произойдет, то с ним случится что-то ужасное.

Евгения, закутавшись в теплый пушистый плед, сидела в кресле-качалке на веранде дома, когда услышала шум подъехавшего к воротам автомобиля. Это было глупо, но в первое мгновение она подумала, что вернулись Фергюс и Альф, и ее сердце сильно забилось. Так, что пришлось положить руку на грудь, чтобы унять сердцебиение. Женщина уже хотела броситься в дом и разбудить сына, который заснул под вечер. Альберт быстро утомлялся, и ему приходилось часто отдыхать в течение дня, прерывая свои игры, даже когда он рисовал или строил что-то из конструктора лего. Но потом она опомнилась. Прошло уже два дня, как Фергюс и Альф уехали. И, разумеется, вздумай они вернуться, Альф прежде обязательно позвонил бы, как обещал.

Раздался звонок. Резкий, настойчивый, властный. И Евгения окончательно убедилась, что это не те, кого она втайне ждала. Они не могли так грубо нажимать на кнопку звонка, заявляя о своем приходе. Она неохотно поднялась с кресла-качалки и пошла открывать.

За воротами стояли двое – рыжеволосая женщина с надменным выражением лица и красивый молодой человек, беспечно насвистывавший какую-то очень знакомую Евгении мелодию. Но она не могла вспомнить, что это за мелодия. Возможно, ей мешал взгляд женщины – казалось, он, словно чудовищный спрут, имел невидимые липкие щупальца, которыми обшаривал Евгению с головы до ног, проникая даже под платье.

– Добрый вечер, – улыбнулся молодой человек, увидев Евгению. В его взгляде появилось смешанное чувство восхищения с вожделением.

– Добрый вечер, – вежливо ответила она. – Вы к кому?

– Если вы – Евгения Леонидовна Тихонова, в замужестве Бейли, а в этом у меня нет сомнений, то к вам, – улыбаясь, сказал молодой человек.

Он излучал обаяние, как солнце – тепло, однако был почему-то неприятен Евгении. С рыжеволосой женщиной все было ясно с первого взгляда – она, по неведомой причине, ненавидела Евгению, и даже не считала нужным это скрывать. А мужчина пытался казаться дружелюбным, и не так просто было понять, лицемерит он или нет, и соответственно этому держать себя с ним.

Услышав фамилию «Бейли», Евгения вздрогнула. Она подумала, что эти двое – американские полицейские, которых бывший муж послал за ней в Россию, чтобы отнять у нее сына. Это была бредовая мысль, но она испугала Евгению. Внезапно у нее задрожали руки, а ноги ослабли, и ей пришлось прислониться к воротам, чтобы не упасть.

– Кто вы? – с тревогой спросила она.

– А почему бы нам не пройти в дом и не поговорить? – предложил мужчина. – Кстати, вы одна или в доме есть кто-то еще?

– Я спросила, кто вы, – настойчиво повторила Евгения. – Если вы мне не ответите, я не буду продолжать разговор.

– Меня зовут Филипп, а мою очаровательную спутницу – Алва, – произнес, продолжая улыбаться, мужчина. – Теперь вы знаете, кто мы. Но любезность за любезность. Я тоже задал вопрос. Вы одна в доме?

– Еще мой сын, – ответила Евгения, почти против своей воли.

Вдруг она поняла, что молодой человек заранее знал ее ответ. И насторожилась. Начала мысленно повторять одну и ту же фразу, которую вычитала у одного из китайских философов и неизвестно почему запомнила: «Трусость не избавит от смерти. Трусость не избавит от смерти». Как-то Фергюс ей сказал, словно пытаясь извиниться за свои собственные попытки, что так можно помешать тому, кто пытается прочитать твои мысли. Это называлось «поставить мысленный блок». Но Евгения не пользовалась им, когда общалась с Фергюсом. У нее не было мыслей, которых она могла бы стыдиться, узнай эльф о них.

– Ты уверена? – хриплым злобным голосом внезапно спросила рыжеволосая женщина.

– В чем? – удивилась Евгения.

– В том, что это твой сын.

Теперь Евгения не сомневалась, что эти двое, Филипп и Алва, если это их настоящие имена, посланы ее бывшим мужем. Но, возможно, они были не из полиции.

«Трусость не избавит от смерти. Трусость не избавит от смерти».

– А какое вам до этого дело? – тихо, преодолевая слабость, спросила она.

– Я хочу взглянуть на него, – неожиданно потребовала Алва.

– Нет, – решительно ответила Евгения. – Убирайтесь отсюда! Или я вызову полицию.

– Филипп, я должна умолять ее или обойдемся без этого? – со злой иронией спросила Алва.

– Думаю, что обойдемся, – ответил Филипп. Улыбка уже сошла с его губ. И стало заметно, какие они тонкие и противные, словно два червяка, которые прилепились к его узкому бледному лицу, высасывая из него кровь. – Не так ли, красавица?

Говоря это, он одновременно шагнул вперед, и его пальцы железной хваткой сжали шею Евгении. Женщина не могла даже вскрикнуть. Ее глаза заволокла пелена, и она с тихим стоном опустилась на землю. Алва перешагнула через нее, бросив через плечо:

– Подними ее и отнеси в дом. Я с ней еще не закончила.

Филипп подхватил женщину на руки и поспешил за Алвой.

Они вошли в дом. Филипп опустил женщину на кушетку, стоявшую в столовой, и с вожделением посмотрел на ее обнажившиеся ноги. Алва, заметив его взгляд, визгливо прикрикнула:

– Не смей пялиться! А то глаза выцарапаю! – И потребовала: – Поправь ей платье!

Филипп, безропотно прикрывая подолом платья ноги женщины, сказал:

– А ведь она не врет. В доме только она и мальчик. Фергюса и след простыл.

Алва ничего не ответила. Осмотревшись, она направилась к лестнице, которая вела на второй этаж, коротко бросив через плечо:

– Жди меня здесь.

И, уже поднявшись на две ступеньки, словно вспомнив, добавила:

– Только не натвори глупостей, пока меня здесь не будет. Она нам еще нужна.

– И для чего же, позволь узнать? – с обидой спросил рарог. Он уже предвкушал удовольствие, которое получит, пока Алва будет осматривать второй этаж. И был разочарован.

– Она будет приманкой, на которую мы поймаем Фергюса, – подмигнув ему, ответила Алва. – А ты будь настороже. Cave! Остерегайся! Фергюс может появиться внезапно. Он очень хитер, и его нельзя недооценивать. Если тебе дорога твоя голова.

– Очень дорога, – заверил ее рарог. – Поэтому не беспокойся. Эльф не застанет нас врасплох. Только поторопись. А то мне скучно.

– Потерпишь, – коротко бросила Алва и начала подниматься по лестнице. Ступеньки жалобно скрипели под ее ногами.

Она заглянула во все три комнаты. Две оказались пустыми. В третьей спал мальчик, беспокойно вздрагивая во сне. Он был маленький, худенький, с бледным крошечным личиком, почти не заметный под одеялом.

Алва наклонилась над мальчиком и долго пристально разглядывала его, словно что-то пытаясь найти в чертах его лица. Наконец она это увидела, или убедила себя, что увидела. Ее губы искривила злобная усмешка.

– Ах, ты, лахлановский выродок, – прошипела она сквозь стиснутые зубы. – Такой же мелкий и мерзкий, как твой потаскун отец!

Изо рта эльфийки от ярости текла слюна, словно яд, сочащийся с ядовитых зубов рассвирепевшей змеи.

– А когда вырастешь, отнимешь у меня все. И будешь смеяться надо мной, попирая ногами. Вместе со своим папашей. Ведь так?

Эльфийка словно ждала ответа от спящего мальчика. Но, не дождавшись, оскалила зубы в жуткой усмешке.

– А вот и не так! Просчитался, дружок!

Она оглянулась по сторонам. Наконец ее взгляд остановился на подушке, лежавшей на кровати. Голова мальчика скатилась с нее, оставив небольшое углубление. Глаза эльфийки вспыхнули мрачным огнем. Она радостно хохотнула. И схватила подушку, вонзив в нее острые, как когти дикого зверя, ногти кроваво-красного цвета.

– Будь ты проклят, Лахлан!

Вдруг мальчик заворочался и тихо произнес во сне: «Мама!». Услышав это, эльфийка зарычала, почти обезумев от ярости, и набросила подушку на лицо мальчика. А сама упала сверху и придавила ребенка всем своим массивным телом, чтобы он не смог вывернуться. На какое-то время она замерла в этой позе, чувствуя, как крошечное тельце под ней содрогается в конвульсиях. Затем оно обмякло. Дрожь прекратилась. Для верности эльфийка не вставала еще две или три минуты, продолжая крепко прижимать подушку к лицу мальчика.

Встав, Алва не стала убирать подушку, чтобы не видеть искаженного судорогой смерти лица ребенка. Со стороны могло показаться, что на кровати никого нет. Она аккуратно оправила смятое одеяло.

Вдруг раздался звонок телефона. Алва даже вскрикнула от неожиданности. И увидела лежащий на прикроватной тумбочке смартфон в золотом корпусе. Он издавал мелодичный звук и мигал экраном. Эльфийка не сводила с него настороженных глаз, пока он не умолк.

Осторожно, словно боясь обжечься, она взяла смартфон и просмотрела его адресную книгу. Но та была пуста. Номер, который высветился после последнего звонка, ей ни о чем не говорил. Алва пренебрежительно швырнула смартфон на подушку, прикрывавшую лицо ребенка.

– Позвони своему папаше, – ухмыльнулась она. – И расскажи ему, что ваш план не удался. Алва еще будет богатой вдовой.

Глава 5

Когда Алва спустилась по лестнице на первый этаж, она была настолько же спокойна, насколько еще несколько минут тому назад разъярена.

Евгения уже очнулась. Она сидела, забившись в угол кушетки, и не сводила испуганных глаз с Филиппа, который стоял напротив. Руками она прижимала к груди разорванное платье. Ее лицо было в свежих кровоподтеках.

– Что здесь происходит? – медоточивым голосом поинтересовалась Алва. – Я вам не помешаю?

Филипп обернулся. Его лицо было искажено яростью.

– Я влез к ней в мозги, но там только бессвязные обрывки мыслей. Люди слишком примитивные существа, и когда испытывают ужас, то перестают здраво мыслить. Пришлось задать ей несколько вопросов.

– И как, получил ответы?

Филипп разочарованно хмыкнул.

– Фергюс действительно был здесь. Но вчера он куда-то улетел, надолго, может быть, даже навсегда. Больше она ничего не знает.

– Ты уверен в этом?

– Еще никому не удавалось меня провести, – самодовольно ухмыльнулся рарог. Вдруг его лицо исказила гримаса бешенства. – Проклятый эльф! Опять ускользнул от нас. Надо спешить, Алва!

– А я предлагаю подождать здесь до утра, – почти промурлыкала Алва, томно потягиваясь всем телом. – А вдруг Фергюс появится ночью? Неужели ты не вернулся бы, Филипп, ради такой красотки?

Она обратилась к Евгении:

– Ведь я права, да?

Но женщина промолчала, мысленно раз за разом повторяя: «Трусость не избавит от смерти… Трусость не избавит от смерти… Трусость не избавит от смерти…».

– А как мальчишка? – спросил Филипп. – Может быть, спросить у него?

– Он спит, – ответила, усмехнувшись, Алва. – Но если ты так хочешь, то сходи. Может быть, тебе и удастся его разговорить. Ведь ты профессионал в этом деле.

– И схожу, – буркнул рарог. – Не нравится мне все это.

– Не трогайте моего сына! – закричала Евгения.

Неожиданно она вскочила с кушетки и бросилась к лестнице, ведущей на второй этаж. И уже почти добежала, когда рарог настиг ее и ударил. Женщина упала, ударилась головой о пол и опять потеряла сознание.

– Присмотри пока за ней, – сказал рарог, поднимаясь по лестнице.

Вернулся Филипп очень быстро.

– Зачем? – с досадой спросил он. – Мальчишка мог нам что-нибудь рассказать.

– Он ничего не знал, – ответила Алва. – Я спрашивала.

Филипп с сомнением посмотрел на нее, но промолчал.

– Будем считать, что мы квиты, – ухмыльнулась Алва. – Пока ты забавлялся с его мамашей, я развлеклась с мальчишкой. Что-то не так?

– Как скажешь, ты босс, – хмуро ответил рарог. – А что будем делать с ней? После того, как ты убила ее сына, она уже точно нам ничего не скажет.

– Добей ее, – приказала Алва. – Она нам уже не нужна. О Фергюсе она ничего не знает. А если он появится здесь этой ночью, то она будет только мешать. Еще как-нибудь предупредит его. Люди очень хитры. Особенно красивые женщины. Разве ты не знаешь этого, Филипп?

Рарог ничего не ответил. Он склонился над Евгенией, приподнял ее голову и резко повернул. Раздался сильный хруст. Тело женщины содрогнулось и обмякло. Она перестала дышать.

– Убери ее отсюда, – брезгливо поморщилась Алва. – Отнеси на второй этаж, к мальчишке. Она так хотела его увидеть. Пусть лежат рядышком сколько им вздумается.

Рарог отнес женщину наверх. Когда он вернулся, Алва сидела за столом и с аппетитом ела кусок шоколадного торта, который нашла в холодильнике.

– Жутко проголодалась, – пояснила она в ответ на вопрошающий взгляд рарога. – Попробуй, Филипп! Очень вкусно. И это придаст тебе сил. Они тебе пригодятся этой ночью, уверяю.

– И тебя не будет беспокоить, что может внезапно вернуться Фергюс? – с усмешкой спросил Филипп.

– А мы закроем дверь на засов, – подмигнула ему Алва. – Ему придется постучать. И мы услышим.

– А если он не придет? Что будет тогда?

Эльфийка беспечно махнула рукой.

– Мы подумаем об этом утром, Филипп. Не возражаешь?

– Возражаю, – ответил он. И присел за стол напротив эльфийки. – Да хватит тебе жрать, Алва! Давай поговорим серьезно.

– Что с тобой, Филипп? – удивленно спросила она, облизывая измазанные шоколадом пальцы. – Неужели ты расстроился из-за этого мальчишки?

– При чем здесь мальчишка? – хмуро ответил Филипп. – Меня поражает твоя глупость, Алва. Его смерть тебе ничего не даст. Лахлан еще не стар и может заиметь еще одного, а то и двух-трех бастардов. Ты будешь убивать всех?

Кусок торта застрял у Алвы в горле. Она пыталась и не могла его проглотить. Наконец судорожно сглотнула, и тот проскочил. Вскочив со стула, она пронзительно завизжала:

– Что ты несешь? Да как ты смеешь!

– Не ори, а то вдруг Фергюс услышит, – не повышая голоса, сказал Филипп. – Или он тебя уже не беспокоит? После того, как ты расправилась с сыном Лахлана. Ведь он и был целью, а вовсе не Фергюс, правда, Алва? Да сядь ты, ради Сатанатоса!

Пораженная спокойствием рарога сильнее, чем его словами, Алва почти упала на стул. Ее глаза сверкали от бешенства. Но в самой их глубине виднелась растерянность. Эльфийка не ожидала, что Филипп раскусит ее. Он оказался умнее, чем она предполагала. А, следовательно, намного опаснее. Это требовалось обдумать. А вдруг он вздумает ее шантажировать? Мысли Алвы беспокойно бегали в ее голове, как растревоженные крысы.

– Ты хочешь понять, как я узнал? – улыбнулся Филипп. – Все очень просто. Ты разговариваешь во сне, Алва, а я иногда мучаюсь бессонницей.

– Ты мерзавец, – заявила Алва, но в ее голосе не было уверенности.

– Почему? – искренне удивился Филипп.

– Ты подслушивал, вынюхивал, выжидал по ночам, когда я засну – и это после того, что между нами было! Подонок! Шантажист!

– Может быть, но, несмотря на все это, я твой друг, Алва, – возразил Филипп, не обидевшись. – Поэтому и начал этот разговор. Разве я не прав, говоря, что Лахлан может заиметь еще одного ребенка? И ты даже не узнаешь о нем на этот раз. А когда узнаешь, то будет поздно. И тебе так и не удастся стать богатой вдовой.

Филипп рассмеялся. Алва побледнела от ярости. Ее пальцы невольно сжали нож, которым она резала торт. Рарог заметил это.

– Только не вздумай, – предупредил он весело. – Я ведь не безобидный мальчишка. Со мной этот фокус не пройдет. Лучше выслушай меня.

– Валяй, – неохотно буркнула она, поняв, что рарог прав. Ярость лишь на мгновение лишила ее привычного здравомыслия.

– Есть такие понятия – причина и следствие, – забрав из рук Алвы нож, сказал Филипп. – И причина – это все равно, что ящерица, а следствие – ее хвост. Сколько ни отрывай у ящерицы хвост, неизменно будет вырастать новый. Ты меня понимаешь?

– Не дурнее тебя, – огрызнулась она.

– Тогда ты должна понимать, что бастарды Лахлана – это всего лишь следствие. А причина, порождающая их – сам Лахлан. И какой отсюда логический вывод?

Алва насторожилась. Она уже начала понимать, к чему клонит Филипп, но пока еще не решалась в это поверить.

– Вывод простой – надо убить ящерицу, а не отрывать у нее один хвост за другим, – ответила она, хитро улыбнувшись. – Если ты уж так невзлюбил хвосты ящериц.

– Умница, – похвалил ее Филипп. – Если, конечно, ты не откармливаешь ящерицу именно для того, чтобы варить из ее хвостов суп. Тогда это было бы глупо – лишать себя источника своего существования.

– То есть ты предлагаешь мне…, – Алва не договорила, предоставив это рарогу.

– Я ничего не предлагаю, – сказал тот. – Просто я думаю, что тебе было бы разумнее устранить причину всех своих бед. Раз и навсегда.

Алва задумалась. Рарог с веселым и беспечным, по обыкновению, видом сидел напротив нее, насвистывая La Marseillaise. То, что он предлагал, было ужасно. Но чем больше Алва думала над этим, тем меньше ужасалась. Со свойственным ей природным здравомыслием она признавала, что смерть Лахлана действительно решит ее проблему. И она, Алва, обретет уверенность в завтрашнем дне. Филипп абсолютно прав.

Прийти к этому выводу было не так просто. Но зато потом все начало казаться даже проще, чем, возможно, было в действительности.

Кроме одного – как осуществить задуманное преступление. Убийство члена Совета ХIII не может остаться безнаказанным. Духи будут искать и непременно найдут убийцу. И какой ей, Алве, тогда будет прок от того, что Лахлан убит? Да, она станет богатой вдовой, как мечтала. Но очень ненадолго.

Если только…

Подумав об этом, Алва едва не вскрикнула от радости. Мысль, которая к ней пришла, была проста и разумна – Лахлана надо убить чужими руками, а самой остаться в стороне.

Поразмыслив, она поняла, что лучшей кандидатуры на роль убийцы, чем Филипп, не может быть. Жаль, конечно, что ему вскоре придется умереть самому – он был таким милым и сексуальным, Алва даже привязалась к нему за время их путешествия. Но если выбирать между своей и его жизнью, то выбор очевиден.

Алва просиявшими от радости глазами посмотрела на рарога.

– Эй, попридержи коней, – погрозил ей пальцем Филипп, увидев этот взгляд. – Я на убийство твоего мужа не подписываюсь. Да это было бы и глупо. Ведь у нас есть Фергюс.

– При чем здесь Фергюс? – во взгляде Алвы появилось недоумение.

– При том, что он убьет твоего мужа, – ухмыльнулся Филипп.

– Не понимаю, – искренне сказала Алва. – Вынуждена признать, что я чувствую себя полной дурой.

– И это первая твоя умная мысль за сегодняшний вечер, – нахально заявил Филипп. И на всякий случай отодвинул подальше от Алвы лежавший на столе нож.

– Не ерничай, – сказала она. – Это ты у нас прирожденный убийца. А я только ученик. И не забывай, что говорили наши предки. Docendo discimus. Когда учим других, мы сами учимся.

– Да ведь ты сама мне об этом рассказывала, – напомнил Филипп. – О том, что несколько лет назад Фергюс снес самурайским мечом голову какому-то гному.

– Грайогэйру, – кивнула Алва. – Начальнику охраны посольства государства Эльфландия. Джеррик послал его арестовать Фергюса. Но Фергюс убил гнома, а сам скрылся, подстроив свою мнимую гибель в автокатастрофе. Именно тогда Лахлан и занял его место в Совете тринадцати.

– Следовательно, никто не удивится, узнав, что Фергюс отрубил голову Лахлану. Причина есть – за то, что Лахлан подсидел его. Как говорится, семь бед – один ответ. Мы инсценируем убийство твоего мужа так, что все улики укажут на Фергюса. После того, как ты отрубишь самурайским мечом голову Лахлану…

– Я? – Алва невольно содрогнулась, представив, как она перерубает тонкую цыплячью шейку своему мужу, а из раны фонтаном хлещет кровь. – А это не мог бы быть ты, например?

– Нет, – отрезал Филипп. – Я рарог, но не дурак. Рубишь голову Лахлана ты. А потом оставляешь на месте преступления орудие убийства. Его находят, вспоминают о подобном убийстве, которое произошло несколько лет назад – и Фергюсу конец. Совет тринадцати объявляет его вне закона и открывает на него охоту. Одно дело – убить начальника охраны какого-то посольства, и совсем другое – члена Совета тринадцати. На этот раз Фергюсу не уйти от возмездия. А ты убиваешь сразу двух зайцев – становишься, как мечтала, богатой вдовой и избавляешь себя от необходимости разыскивать Фергюса по всему миру, чтобы отомстить ему. Кстати, за что? Признаться, я так и не понял.

– Тебе и не надо, – грубо сказала Алва. Ее обидело откровенно высказанное нежелание Филиппа избавить ее от необходимости лишить Лахлана головы. Но она сделала еще одну попытку, спросив: – А если я тебе заплачу?

– За что? – не понял ее Филипп. Но тут же сообразил, о чем речь. – Я же сказал, что нет. Это ваше с Лахланом семейное дело. А вот когда ты станешь богатой вдовой…

– И что тогда? – с презрением спросила Алва.

– Тогда это будет наше с тобой семейное дело.

– Даже так? – в глазах Алвы появился интерес. – А меня ты спросил?

– Спрошу, когда придет время, – ответил Филипп.

Это значило – когда ты убьешь своего мужа. Алва снова вздрогнула. Ей стало зябко.

– Филипп, – тихо произнесла она. – Ты можешь меня обнять?

– Зачем? – удивился он.

– Мне холодно. И одиноко. Да просто потому, что я прошу тебя.

Филипп увидел ее глаза. Они были не такими, как обычно. Могло показаться, что Алва нуждается в его защите.

Не говоря ни слова, рарог поднялся, подошел к Алве и присел рядом с ней на стул. Потом посадил ее себе на колени. Эльфийка прижалась своей рыжеволосой головой к его груди. И замерла, слушая, как ровно стучит его сердце.

– Ты меня совсем не любишь, Филипп, – прошептала она.

– А ты меня? – спросил он.

– Я… Кажется, я начинаю тебя любить, – призналась эльфийка. – Поэтому мне и страшно. Я боюсь обмануться. Один раз это уже произошло. И вот к чему привело.

– Со мной этот трюк не удастся, предупреждаю, – сказал рарог. – Даже если у нас с тобой что-то получится.

– А с тобой мне он будет и не нужен. Как ты можешь сравнивать себя с Лахланом?

– Любовник никогда не сравнится с мужем, ты права, – согласился Филипп.

Алва расплакалась. Это было так неожиданно, что рарог растерялся.

– Ты злой, – всхлипывая, сказала эльфийка. – За что мне все это?

– Что это?

– Я люблю. Меня нет. Тебе этого мало?

– Это не так, – признался рарог. Его рука, лежавшая на груди Алвы, начала нежно ее поглаживать.

– Тогда докажи это!

– Но как?

– Убей Лахлана!

Филипп рассмеялся от неожиданности. И больно ущипнул Алву за мягкую грудь.

– Ах, ты, чертовка! – воскликнул он. – А ведь я тебе чуть было не поверил!

Алва спрыгнула с его колен и зашипела, как разъяренная кошка. Ей было больно и обидно, что ее замысел так легко разгадали. Филипп продолжал смеяться.

– Заткнись! – потребовала Алва. – И давай сматываться отсюда. Скоро рассвет. А у нас в доме два трупа. И водитель такси, которое всю ночь простояло у ворот. Что будем делать?

– Дом надо поджечь, – сказал Филипп. – Огонь надежно скроет все следы. А водитель… Считай, что его уже нет. Но пока он нам нужен. Надо добраться до аэропорта.

– И куда мы на этот раз? – вздохнув, спросила Алва.

– Как куда? – с удивлением посмотрел на нее Филипп. – Разумеется, в Париж. У тебя свидание с твоим мужем. Или ты забыла?

Алва хотела было ответить, что еще ничего не решила… Но вдруг поняла, что это будет ложь. И Филипп это поймет. Вместо этого она сказала:

– Но я не знаю, где можно купить самурайский меч!

Вышло даже трогательно. Как будто жаловалась маленькая девочка. Филиппу ничего не оставалось, как пообещать ей свою помощь в решении этой проблемы.

Глава 6

Пожар начался на рассвете, когда сон у человека особенно крепок. К тому времени, когда соседи проснулись и вызвали пожарных, деревянный дом выгорел почти дотла. Пожарным осталось только залить тлеющие угли, чтобы ветер ненароком не забросил их на соседние участки. И вызвать полицию, когда они обнаружили на пепелище два обгоревших тела, женщины и ребенка.

Майор Антон Лихобабенко ожесточенно чесал свою лысину. Уже первые проведенные им следственные действия показали, что это явный «висяк». Так в прокуратуре и полиции называли дела, которые почти не имели шансов быть раскрытыми, разве только по счастливой случайности. Например, если преступник, мучимый раскаянием, явится с повинной. Или его сдадут подельники, решившие пойти на сделку с правосудием, чтобы им уменьшили срок будущего заключения. Но такое случалось редко. А нераскрытые уголовные дела портили отчетность и отношения с начальством, что, в свою очередь, пагубно отражалось на карьере и здороье самого следователя. Как думал майор Лихобабенко, именно «висяки» и лишили его густой некогда шевелюры – единственного, что могло сделать его привлекательным в глазах женщин. Майор был мал ростом, тщедушен, да еще и рябоват.

Поэтому, прибыв на место преступления уже через два часа после того, как в Следственное управление Следственного комитета Российской Федерации по Приморскому краю поступило сообщение о возможном зверском двойном убийстве в пригороде Владивостока, он немедленно приступил к оперативно-розыскным мероприятиям. Но почти сразу же оказался в тупике.

Начать с того, что этот дом официально считался необитаемым. В нем никто не был прописан. Хозяева давно умерли, а их единственная дочь, и она же наследница, несколько лет назад вышла замуж за иностранца и куда-то уехала, по слухам, в Америку. С тех пор ее никто не видел. Дом стоял пустой. И его не разграбили только потому, что он пользовался дурной славой. Все знали, что новые владельцы дома, не успев его приобрести, поумирали один за другим. А предыдущие хозяева, старички, тоже отдали душу Богу. Совпадение, конечно, считал майор Лихобабенко, но для суеверных людей, которых, он знал это точно, много среди воров, выглядело устрашающе. Дом в коттеджном поселке называли не иначе, как Обителью мертвецов.

Но дня два назад в доме кто-то поселился. По вечерам загорался свет, из-за ограды раздавались голоса, в основном детские, слыша которые, исходил злобным лаем соседский пес, гремя на всю округу своей массивной цепью. Но именно это последнее обстоятельство и не вызвало у соседей паники. Всем известно, что псы не видят призраков, это не кошки, которые с духами находятся в отдаленном родстве. Следовательно, решили соседи, в доме поселились люди. И будь это суббота или воскресенье, кто-нибудь обязательно сходил бы посмотреть на новых жильцов. Но в будничные дни усталость одолела любопытство. А потом случился пожар.

Так что никто из соседей ничего не видел и не знал. Это майор Лихобабенко хорошо уяснил, обойдя с десяток окрестных домов. Раза два или три его чуть не покусали злющие сторожевые собаки, которых здесь держали в каждом доме, а то и по две-три. За исключением все той же Обители мертвецов, временные жильцы которой, создавалось впечатление, никого и ничего не боялись.

– Потому они и кончили так плохо, – философски констатировал майор Лихобабенко, дойдя в своих размышлениях до этого пункта. По своему многолетнему опыту работы в правоохранительных органах он хорошо знал, что с теми, кто ничего не боится, рано или поздно всегда случается что-то плохое. Человек обязательно должен бояться, полагал майор, если уж не Господа Бога, то других людей, среди которых альтруисты встречаются крайне редко. Даже намного реже, чем раскрываются «висяки».

Пожарные уехали. Машина «скорой помощи» увезла обгоревшие тела. Почти сразу после этого ушел участковый, равнодушный ко всему, что не касалось его лично, дядька, судя по тому, что в своем почтенном возрасте он носил только погоны старшего лейтенанта, зато имел вызывающе здоровый цвет лица. Постепенно разошлись, вдоволь насмотревшись и наговорившись, соседи. Майор Лихобабенко остался один.

Несмотря ни на что, майор любил свою работу. И отдавал ей всю свою душу, как любимой женщине. Вероятно, еще и потому, что семьи у него не было. Спешить домой, где его никто не ждал, казалось ему глупо. Поэтому он стоял, скреб лысину и глубоко вдыхал запах пожарища, словно надеялся уловить в воздухе нечто, что даст ему возможность ухватиться за ниточку, потянув за которую, он сумеет распутать клубок этого таинственного преступления.

Майор обладал тем, что на профессиональном полицейском жаргоне называлось «нюхом», а у всех остальных людей – интуицией. Поэтому на его счету было намного меньше «висяков», чем у любого из его коллег. Но зато он намного больше любого из них проводил времени на работе. Возможно, это как-то было связано между собой. Но майор Лихобабенко по-настоящему никогда над этим не задумывался.

Из Сад-города он уехал только когда стемнело. Но уже наутро снова был на месте преступления и еще раз тщательно осмотрел его. Ходил, принюхивался, присматривался, словно полицейская собака-ищейка, потерявшая след, делал выводы и предположения и заносил их в блокнот, который всегда носил с собой. Это было старомодно, но эффективно, когда майор, завершив оперативно-розыскные мероприятия, приступал к анализу фактов и отработке версий. Он всегда мог заглянуть в свой блокнот и освежить память.

Но в этом деле, как вынужденно признался себе майор, предположений оказалось мало, а выводов пока не было вовсе. И когда он услышал шум подъехавшего автомобиля, то обрадовался, сам не понимая почему. Возможно, его «нюх» услужливо подсказал, что именно сейчас он получит кончик ниточки, за который останется только потянуть.

Во двор вошли двое, мужчина и мальчик. Уже не молодой мужчина был по-юношески стройным и, тем не менее, очень солидным на вид, в нем, что называется, за версту чуствовалось благородство, свойственное аристократам с многовековой родословной. Худенький светловолосый мальчишка со смышленной мордашкой имел несомненные признаки того же врожденного аристократизма. Майор Лихобабенко сразу решил, что это дед и внук. Но почему он пришел к такому выводу, не смог бы объяснить.

– Что здесь произошло? – сухим, словно засохший осенний лист, голосом спросил мужчина, остановившись в некотором отдалении от майора Лихобабенко. Этим он словно сразу установил границу между собой и майором, которую нельзя было пересекать – ни физически, ни в разговоре.

Но майор Лихобабенко не собирался играть по правилам, которые ему пытался диктовать незнакомец. Несмотря на то, что тот почему-то внушал ему невольный душевный трепет.

– А вы кто? – спросил он. – На каком основании интересуетесь?

Фергюс с трудом подавил раздражение. Он знал, что с представителями власти в любой стране лучше всего говорить вежливо, потому что иначе можно потерять много времени даром, пока они поймут, что их власть на него, Фергюса, не распространяется.

– Меня зовут Федор Иванович Борисов, я в прошлом ученый, а сейчас пенсионер. А этой мой внук, Альфред Иванович Борисов, школьник, – обстоятельно представился он. – В этом доме жила наша знакомая, Евгения Леонидовна Тихонова. Со своим сыном Альбертом. Теперь, когда я дал ответы на ваши вопросы, может быть, вы ответите на мой?

Майор Лихобабенко был ошеломлен. По форме мужчина ответил правильно. Но если вдуматься… Ни один из известных майору людей так не разговаривал. Возможно, подобным образом говорят иностранцы, выучившие русский язык, не выезжая из своей страны. Но у мужчины совершенно не было акцента. Зато было простое и старинное русское имя Федор, не говоря уже о фамилии и отчестве исконного русака.

– Мне очень жаль, – вздохнув, сказал майор Лихобабенко. Он не любил говорить о плохом, но часто бывал вынужден это делать по роду своей работы. – Боюсь, у меня для вас плохие новости. Экспертиза установит точно, но пока…

– Вы могли бы не мямлить? – все-таки не сдержался Фергюс. – Вы говорите, как гадалка, которая боится потерять клиента, если не скажет ему ничего утешительного. Что случилось с Евгенией и Альбертом?

– Прошлой ночью дом загорелся. По неизвестной причине. Но, вероятнее всего, это был поджог. Когда пожар потушили, то нашли два обгоревших тела. Женщины и ребенка. Это вся информация, которой я располагаю на этот момент, – отрапортовал обиженный майор Лихобабенко. И мстительно добавил: – Нравится вам это или нет, Федор Иванович.

– Мне – нет, – ответил Фергюс, пристально глядя на майора. – А вам, Антон Васильевич?

Майор мог бы поклясться, что не говорил мужчине своего имени и отчества. И даже фамилии и звания, в нарушение заведенного порядка. Но он почему-то был уверен, что незнакомец знает и это. И даже намного больше. Эта уверенность пришла к майору после того, как он почувствовал в своей голове чье-то постороннее присутствие. Словно туда, как в яблоко, упавшее с дерева, заполз червяк плодожорки и начал выгрызать его мозг. Ощущение было не из приятных.

– Мне тоже не нравится, – искренне признался майор. – Но что я могу поделать? Я даже от вас только и услышал, кто жил в этом доме. Никто из соседей ничего не знает и не видел. Чертовщина какая-то!

При этих словах майора Лихобабенко мужчина вздрогнул. Его глаза затуманились, словно он начал обдумывать какую-то мысль. Но ему помешал мальчик.

– Дед, что случилось с Женей и Альбертом? – спросил он, едва не плача. – Да говори же, не молчи! Где они?

Фергюс опустил голову, словно чувствовал себя виноватым. Да так оно и было.

Когда он рассказывал Альфу о хрономираже на острове Крит, он не упомянул о том, что эта природная аномалия проявляется только в середине лета. А, значит, прилетев в сентябре, они не смогут увидеть никаких исторических батальных сцен, созданных туманами над морем. Фергюс надеялся, что оказавшись на родине древнегреческого бога Зевса и не менее знаменитого художника Эль Греко, увидев венецианский замок Фортецца в Ретимни и Самарийское ущелье, искупавшись в уникальном пресноводном озере Курнас, Альф не сразу вспомнит о миражах замка Франка Кастелло. А когда вспомнит, то воспоминание о Евгении и Альбе потускнеет в его детской памяти настолько, что не вызовет сильных эмоций.

Однако Фергюс ошибался. Уже в международном аэропорту Ираклиона, столицы Крита, Альф потребовал от деда сразу же направиться к замку Франка Кастелло. Он не собирался задерживаться на острове ни одного лишнего дня.

– Неужели ты не хочешь ближе познакомиться с минойской цивилизацией, которая считается древнейшей в Европе? – преувеличенно удивленным тоном спрашивал Фергюс.

Но Альф только пожимал плечами в ответ. Его беспокоило то, что он не мог дозвониться до Владивостока. То ли Альб забыл зарядить подаренный ему смартфон, то ли не желал отвечать на звонки, затаив в душе обиду из-за их внезапного отъезда. Но на него это было не похоже.

Предположение о том, что с Альбом и Евгенией могло случиться что-то плохое, Альф высказал уже к вечеру того же дня, когда они прилетели на Крит. Он равнодушно смотрел из окна гостиницы на заросли вечнозелёных жестколистных и колючих кустарников, низкорослых деревьев и высоких трав, покрывавших почти весь остров и носивших романтическое, как и все на Крите, имя – фригана, и надоедал Фергюсу одним и тем же вопросом, который начинался со слов:

– Дед, а тебе не кажется, что…

А дальше в различных вариациях описывались происшествия, которые могли случиться с их друзьями во Владивостоке, городе, расположенном на самой окраине России, по улицам которого, если верить слухам, иногда бродили уссурийские тигры, самые кровожадные из ныне обитающих на планете зверей.

Наконец Фергюсу это надоело, и он позвонил сам. Но с тем же результатом. И тогда он тоже ощутил беспокойство. Сначала неуверенное, почти робкое, с которым легко удалось справиться. Но уже наутро оно выросло до размеров Гулливера, который оказался в стране Лилипутии, одним из жителей которой был Фергюс. Может быть, сказалось то, что ночью, мучаясь бессонницей, он читал этот роман Джонатана Свифта, не найдя ничего более подходящего.

Фергюс привык доверять своей интуиции. Поэтому, позвонив еще раз и не дождавшись ответа, он хмуро буркнул внуку:

– Собирайся. Мы едем в аэропорт.

Повторять дважды или что-то объяснять ему не пришлось.

Но как Фергюс ни спешил, подгоняемый своей тщательно скрываемой от внука тревогой, он опоздал. Он понял это сразу, увидев пепелище.

Когда Альф потребовал у него ответа, Фергюс не стал его обманывать. Достаточно было лжи перед этим. Продолжи он – и ложь рано или поздно обрушится на них, как снежная лавина, и навсегда погребет под собой безграничное доверие к нему его внука. А его Фергюс ценил выше всего на свете.

– Скорее всего, Альф, наши друзья погибли, – сказал эльф, положив руку на плечо внука. И почувствовал, как тот вздрогнул, услышав это известие.

Но Альф не заплакал, как ожидал Фергюс. Его глаза потемнели, скрывая затаенную боль, и только. Возможно, излиться горю мешало присутствие постороннего человека. Альф, наученый дедом, привык не доверять чужим людям.

– Нам не надо было уезжать, – сказал Альф.

Мальчик констатировал факт. Но Фергюс, которого мучила совесть, воспринял это как невысказанный упрек. И отреагировал на него очень болезненно. Он поднял глаза на человека, который стоял напротив, с нескрываемым интересом разглядывая их с внуком. И майор Лихобабенко невольно попятился, увидев этот взгляд.

– Майор, расскажите мне все, что вы знаете, – тихо сказал Фергюс. – И постарайтесь, чтобы я не задавал лишних вопросов. Это в ваших интересах.

И майор Лихобабенко, удивляясь сам себе, рассказал все, что знал. Это не отняло много времени.

– А теперь расскажите, что вы собираетесь предпринять, чтобы раскрыть это преступление, – снова потребовал Фергюс.

– Я уже опросил всех соседей, – ответил майор с таким видом, как будто чувствовал за собой какую-то вину. – К сожалению, никто ничего не видел и не знает.

– Я это уже слышал, – буркнул Фергюс. – Меня интересуют ваши намерения.

– Когда личность потерпевших будет официально установлена судебно-медицинской экспертизой, я сделаю запрос …, – начал майор.

– Вы ничего не добьетесь, рассылая письма, – перебил его Фергюс.

– Вероятнее всего, – неохотно согласился он. – Но такова официальная процедура…

– Не заставляйте меня заниматься стихосложением и рифмовать свой ответ с произнесенным вами словом, – снова не дал ему договорить Фергюс.

– Но…

– Помолчите! – властно сказал эльф. – Дайте мне подумать.

И майор Лихобабенко замолчал, почему-то даже не поражаясь тому, что происходит. Обычно приказы отдавал он. И их беспрекословно выполняли, страшась того грозного, пусть и невидимого, меча Немезиды, который он держал в своих руках. Но мужчина, с которым он сейчас разговаривал, казалось, имел право отдавать приказы. И не потерпел бы их невыполнения. Майор Лихобабенко никогда не забывал, что человек обязательно должен бояться, чтобы с ним не случилось ничего плохого. И, следуя своей теории, он не собирался выяснять, насколько далеко может зайти незнакомец, чтобы его приказы были выполнены. Майор Лихобабенко, повинуясь своему «нюху», боялся его. Это был почти панический ужас, на уровне подсознания. Никогда в жизни до этого Антон Лихобабенко не испытывал подобного, даже в детстве, когда просыпался ночью в своей кроватке и ему чудилось, что по его комнате бродят кровожадные чудовища, отбрасывая косматые тени на потолок, когда за окном по улице проезжали запоздалые авомобили с включенными фарами.

Те детские чудовища могли его только съесть. От этого незнакомца можно было ожидать намного худшего. Майор Лихобабенко в этом не усомнился ни на мгновение.

Но вместо того, чтобы обрушить на человека казни египетские, Фергюс открыл портфель, который всегда носил с собой, и достал из него толстую пачку денег.

– Здесь десять тысяч долларов,– сказал он, протягивая деньги майору. – Это аванс. А когда вы раскроете это преступление, то я выплачу вам премию в размере одного миллиона.

– Долларов? – поразился майор Лихобабенко.

– В любой валюте, по вашему желанию, – ответил Фергюс. – Но имейте в виду, вам придется отработать эти деньги честно. Я прослежу за этим.

Майор Лихобабенко хотел было обидеться, но передумал.

– Вы будете докладывать мне, как продвигается расследование, – потребовал Фергюс. – Мне нужны номера всех ваших телефонов – рабочий, домашний и мобильный, чтобы я имел возможность связаться с вами в любое время суток.

И майор Лихобабенко беспрекословно выполнил и это требование.

– Люди, которые погибли при пожаре этого дома, были мне дороги, – сказал Фергюс, пристально глядя на майора. – Вы меня понимаете?

Майор Лихобабенко кивнул. Он очень хорошо понимал, что с ним произойдет, если он вдруг забудет об этом. Понимал даже не разумом, а тем неведомым, что таилось в глубине его подсознания. На самом дне. И оно было намного мудрее и осмотрительнее, чем человеческий разум.

Глава 7

Парижский воздух буквально опьянил Алву. Она словно вернулась домой после долгих скитаний по миру. Париж давно уже стал ее настоящим «home swееt home».

Заканчивался сентябрь. Алва, как истинная парижанка, называла этот время года «la rentree». После сезона отпусков магазины возвращались от летних скидок и распродаж к обычным устойчивым ценам, газеты увеличивали объемы и тиражи, воздух становился прохладным и влажным, а вечерний круиз на катере по Сене снова приобретал поэтическое очарование. Не говоря уже о множестве замечательных ресторанчиков, раскиданных по тихим парижским улочкам и берегам Сены, где можно было заказать бокал настоящего французского вина, способного поднять настроение и подарить ощущение счастья в любую погоду, такую изменчивую в Париже.

Алва любила «la rentree». И то, что она вернулась в Париж именно в конце сентября, в любое другое время сделало бы ее счастливой уже только от этого. Но не в этот раз. Мысль, что ей придется убить своего мужа, портила ей настроение.

Зато Филипп был весел и жизнерадостен за двоих. В полете он буквально изводил ее своими разговорами о японских самурайских мечах.

– Может быть, тебе приобрести катану? – спрашивал он самым серьезным тоном, словно действительно пытался ей помочь в выборе. – Этот двуручный меч для любого японца – друг, советчик и почетный гость в доме. Без него не могут состояться ни торжество по случаю рождения наследника, ни свадьба, ни похороны. При новоселье жители Японии первым в дом заносят катану – как символ новой жизни.

– А тебе не кажется это странным? – удивлялась Алва. – Меч для убийства служит символом новой жизни.

– Японцы считают, что человек, впервые взявший в руки традиционный самурайский меч, духовно перерождается, – пояснял Филипп, скрывая насмешку в глубине своих шальных глаз.

– И все-таки, вселяясь в новый дом, я по старинке отдала бы предпочтение кошке, – заявляла Алва.

– Это потому, что ты не японец, – отвечал Филипп и громогласно смеялся на весь салон самолета, привлекая к себе внимание остальных пассажиров. Но это его не стесняло, в отличие от Алвы, которой впервые в своей жизни хотелось быть незаметной, а еще лучше невидимой. Она не могла забыть, что во Франции за убийство мужа жене отсекают голову на гильотине. И хотя она была не француженкой, а эльфийкой, это ее не утешало. Месть Совета ХIII за смерть Лахлана могла быть еще ужаснее.

Перелет до Парижа превратился для Алвы в настоящую муку. И когда самолет приземлился в аэропорту Шарля де Голля, она испытала истинное облегчение.

– Снимем номер в гостинице? – спросила она Филиппа, возбуждаясь при одной только мысли об этом.

– Зачем? – удивился он.

– Мне надо снять напряжение перед встречей с мужем, – пояснила она. – А то он может что-нибудь заподозрить. Ты не представляешь, какой он хитрый.

– А ты сразу ложись с ним в постель, – посоветовал Филипп, весело блестя глазами. – Это естественно после вашей долгой разлуки. Он ничего и не заметит.

– Как ты можешь мне это советовать! – возмутилась она.

– Но если ты этого не сделаешь, тогда он точно начнет тебя подозревать, – невозмутимо ответил Филипп. – Если даже не в том, что ты собираешься его убить, то в супружеской измене – наверняка. И как тогда ты сможешь его уговорить подставить свою шею под твой самурайский меч?

Алва была готова растерзать рарога. Но вокруг было слишком много людей. И она слишком сильно его желала. Поэтому ей пришлось улыбнуться, как будто ее рассмешила эта глупая шутка. И, скрывая свою ярость, она томно протянула:

– Но ведь ты обещал помочь мне купить самурайский меч, а потом показать, как им пользоваться. И где это будет – на Place de la Concorde?

– Всегда ценил твое чувство юмора, Алва, – ответил Филипп. – А ты знаешь, что именно на этой площади во время Великой Французской революции в окружении ликующих толп народа были обезглавлены король Людовик Шестнадцатый и королева Мария-Антуанетта? Для них построили гигантскую гильотину, предварительно свергнув статую короля.

Услышав страшное для нее слово «гильотина», Алва содрогнулась. И ее сексуальное желание стало нестерпимым. Она едва не застонала от охватившего ее вожделения. Взяла руку Филиппа и положила на свою большую мягкую грудь.

– Чувствуешь, как бьется мое сердце? – внезапно охрипшим голосом спросила она. – Не шути с ним.

– А я всегда думал, что сердце находится ниже и на другой стороне, – заметил Филипп. Но ему тоже передалось состояние эльфийки. И он примирительно произнес: – Хорошо, Алва, будь по-твоему. Я знаю один магазинчик по дороге от железнодорожного вокзала Гар де Льон к площади Бастилии, где можно купить любое холодное оружие. В самом вокзале есть прекрасный ресторан в восточном стиле и с хорошей кухней. А поблизости – Novotel Paris Gare de Lyon Hotel. Тебя устроит номер с королевской кроватью?

– Меня устроила бы даже подворотня, – ответила Алва. И это было правдой.

Из аэропорта до Парижа они добрались за час. Всю дорогу Филипп насвистывал La Marseillaise, глядя в окно. Алву это ужасно раздражало, но она молчала, опасаясь ссоры. Идея расправиться с мужем становилась в глазах эльфийки все более привлекательной. Но она понимала, что без рарога ее не осуществить. Поэтому лучше было его не злить по пустякам. В свойственной ему легкомысленной манере он мог выйти из такси и вернуться в аэропорт, а затем улететь в Берлин. И там доложить Джеррику… все, что ему вздумается. Ей, Алве, будет трудно объяснить, почему она, прекратив преследовать Фергюса, ради чего в свое время вытребовала себе полномочия специального агента и командира отряда спецназа в подчинение, вернулась в Париж, минуя Берлин. Джеррик очень подозрителен и умен. Он быстро все поймет. И не простит ей того, что она использовала его в своих личных целях. А, главное, распутник Лахлан так и останется живым, и его тщедушный отросток будет представлять для нее вечную угрозу нищенской жизни.

– Потаскун, – пробормотала с ненавистью Алва. И обворожительно улыбнулась Филиппу, который, не расслышав, вопросительно посмотрел на нее.

Магазин холодного оружия заворожил Алву. Она никогда не думала, что мечи могут быть такими сексуальными. Продавец был японцем, одетым в расшитое черно-красными драконами кимоно с широкими рукавами и перехваченное поясом на бедрах. Кимоно запахивалось на правую сторону, а пояс был завязан на узел на спине. Обут он был в geta, традиционные японские деревянные сандалии. Он с достоинством поклонился и спросил Филиппа на чистейшем французском языке:

– Меня зовут Сабуро Ватанабэ. К вашим услугам. Что желает сэнсэй?

Алву он словно не заметил. Это разозлило ее.

– Желаю я, – высокомерно заявила она. – Мне нужен хороший самурайский меч. И недорогой.

Продавец был поражен, но выражение его лица не изменилось. Только в глубине глаз зажегся презрительный огонек. Но через узенькие бойницы век он был не виден.

– Какой меч желаете? – так же вежливо спросил он.

– А какие есть? – Алва беспомощно оглянулась. Все стены магазина были увешены мечами, и для нее они все были одинковыми. – Не забудь, что мне нужен самый дешевый.

Презрительный огонек в глазах Сабуро Ватанабэ стал ярче.

– Все, что пожелаете, – ответил он. – Есть тати, катана, вакидзаси, танто, цуруги, нагината, кото, синто… Но для вас, я думаю, подойдет гэндайто.

– И что это такое? – с недоверием спросила Алва. Ее ошеломил каскад незнакомых слов. Да еще и не французских.

– В буквальном переводе «современный меч». Это мечи, произведённые после одна тысяча шестьдесят восьмого года.

Слово «современный» понравилось Алве. Она ужасно не любила старье.

– Подойдет, – заявила она. – Только мне бы тот, что поновее. Какой же он современный, если ему уже полвека?

– Вы совершенно правы, madame, – поклонился Сабуро Ватанабэ, чтобы скрыть свои глазки, которые уже полыхали презрением. – В таком случае, вам нужен син-гунто, новый армейский меч. Массово выпускался для армии по упрощённой фабричной технологии сёвато.

Алва оглянулась на рарога. Тот стоял в стороне, спиной к ней, разглядывая один из старинных самурайских мечей, прикрепленный к стене отдельно от других. На взгляд эльфийки, меч был очень очень неказистый. Алве показалось, что рарог смеется, закрывая себе рот рукой, чтобы его не услышали. Поэтому она не стала у него ничего спрашивать.

– Давай свой син…, – сказала она. – Как его там?

Продавец снял со стены один из мечей и подал ей. А сам подошел к Филиппу.

– Сэнсэй заинтересовался этим мечом? – спросил он с прорезавшимися одобрительными нотками в голосе.

– Да,– ответил рарог. И показав на меч, спросил: – Это период Камакура?

– О, да, – почти благоговейно произнес Сабуро Ватанабэ. – Золотой век японского меча. Возможно даже, что это меч работы самого известного кузнеца этого периода, Масамунэ из провинции Сагами. Видите, на нем нет подписи мастера. Масамунэ отказывался подписывать свои клинки, потому что их невозможно было подделать. Для самурая такое боевое оружие значило больше, чем все блага этого мира. Воин мог жить впроголодь, зато в ножнах носить целое состояние.

– И все-таки мне больше нравится период Хэйан, – заметил Филипп. – Мечи мастера Мондзю из провинции Тикудзэн отличались невероятной остротой. Особенно Хигэгири, «Резчик бороды». Когда таким мечом кому-то отрубали голову, то он заодно срезал и бороду.

– О! – восторженно закатил глазки Сабуро Ватанабэ. Однако не удержался, чтобы не возразить: – Но в период Камакура в провинции Бидзэн жил мастер Нагамицу, чьи мечи носили имя Адзуки, что в переводе значит – боб. Потому что упавшая на его лезвие фасолина разрезалась на две части.

Алве надоело стоять в одиночестве, вертя в руках меч, о который она боялась пораниться. И она, повысив голос, чтобы ее услышал продавец, спросила:

– Эй, милейший! И сколько ты за него просишь?

Сабуро Ватанабэ печально вздохнул. Презрительный огонек, погасший было в его глазках, вспыхнул снова. Он поклонился Филиппу, отходя. И подошел к Алве. Назвал цену.

– Сколько-сколько? – не поверила она. – Ты что, меня за дуру держишь? Целое состояние за эту железяку?

– Это не железяка, а настоящий самурайский меч. – с достоинством возразил тот. – Он является воплощением чести, героизма, отваги и доблести воина.

– А я-то здесь при чем? – возмутилась Алва. – Или ты не заметил, что я не воин, а madame?

Эльфийка довольно точно передразнила Сабуро Ватанабэ. Однако тот не улыбнулся даже краешком губ.

– Настоящий самурайский меч подчеркивает не только мужественность своего владельца, но и его утонченный вкус, – сказал он. – Вы только посмотрите, madame, какой у этого меча коси-дзори.

Алва не нашла, что возразить. Она просто ничего не поняла. И снова беспомощно посмотрела на Филиппа. На этот раз рарог заметил ее взгляд и пояснил:

– Коси-дзори переводится как «поясничный изгиб». Он назван так потому, что максимальный прогиб клинка при ношении меча удобно облегает тело как раз в области поясницы. И кстати, Алва, выгодно подчеркивает бедра.

Это последнее замечание решило дело.

– Ладно, – неохотно сказала она. – Беру. Заверни мне этот свой… Как там его?

– Вам в подарочную упаковку? – спросил продавец.

– Если за это не надо доплачивать, – ответила Алва.

Сабуро Ватанабэ поклонился, но почему-то не ей, а Филиппу.

– Для вас это будет бесплатно, madame, – сказал он. – Ради вашего спутника.

Алва промолчала. Она растерзала бы продавца, не будь здесь Филиппа, а с особенным удовольствием выцарапала бы его наглые крошечные глазки. Ее бесило, что ей пришлось так дорого заплатить за вещь, которая ей совершенно не нужна и понадобится всего один раз.

– Разумно ли оставлять продавца в живых? – шепнула она рарогу. – Он может рассказать о нас полиции, когда… Если… Ну, ты понимаешь.

Филипп задумался. В его глазах читалось, что он признавал правоту эльфийки. Но в этот момент в магазин вошла большая и шумная группа американских туристов. Они спасли жизнь Сабуро Ватанабэ. Филипп красноречиво пожал плечами. Невозможно было убить всех.

Когда они вышли из магазина и сели в поджидавшее их такси, Филипп спросил:

– А теперь в ресторан?

Алва чуть было не ответила, что она предпочла бы сразу отправиться в гостиницу. Но едва ли Филипп одобрил бы это предложение. Он любил сытно и вкусно поесть, как истинный рарог. Поэтому, вздохнув, она кивнула.

В ресторане, по ощущениям Алвы, они провели целую вечность. А затем очень долго добирались до гостиницы Novotel Paris Gare de Lyon Hotel. Когда они вошли в предоставленный им до утра номер, эльфийка была уже на грани бешенства. Она решительно отстранила руки Филиппа, который после сытного обеда в ресторане был не прочь позабавиться, и потребовала:

– Сначала ты покажешь мне, как владеть мечом.

Филиппу не оставалось ничего другого, как раскрыть коробку и достать самурайский меч. А затем продемонстрировать Алве свое умение обращаться с холодным оружием. Эльфийка завороженно смотрела на каскад пируэтов, которые проделывал меч в воздухе, образуя сверкающие сталью геометрические фигуры.

– Ты бы легко мог отрубить Лахлану голову, – мечтательно произнесла она, когда рарог остановился. – И даже две разом, если бы они у него были.

Но Филипп только рассмеялся.

– Я уже говорил, что это ваши с ним семейные дела, – сказал он. – Не впутывай меня в них. Лучше посмотри, как надо правильно держать рукоять меча, чтобы удар вышел резким и сильным. Иначе не отрубишь голову с одного удара.

Урок длился больше часа. Алва оказалась способной ученицей.

– Хорошо, – наконец похвалил ее Филипп. – Теперь нам надо подумать над тем, как заманить Лахлана туда, где ты смогла бы без свидетелей покончить с ним. Не в супружеской же спальне, в самом деле, ты будешь рубить ему голову.

– Не сейчас, чуть позже, – хрипло ответила Алва. Упражнения с мечом довели ее вожделение почти до экстаза. Она направила острие меча в грудь рарога и приказала: – А теперь раздевайся!

Филипп ухмыльнулся и начал выполнять приказ. Когда он снимал рубашку, из нагрудного кармана выпал и с громким стуком упал на пол смартфон в золотом корпусе. Алва сразу его узнала. Именно его она видела в комнате задушенного ею бастарда Лахлана, брала в руки, а затем пренебрежительно швырнула на подушку, которой было прикрыто лицо мальчика.

– Откуда он у тебя? – спросила она приглушенно.

– Купил, – невозмутимо ответил рарог и хотел нагнуться, чтобы поднять смартфон с пола.

Но ему помешал самурайский меч, который Алва и не подумала убрать. Рарог наткнулся на его острие.

– Перестань, Алва, – недовольно сказал он. – Это не смешно.

– А я и не думала шутить, – ответила она. – Не надо его поднимать. Я знаю, чей это смартфон.

– И что с того? – рарог не понимал, к чему клонит Алва. – Маленькая премия, только и всего. Я давно хотел такой.

– Моя маленькая премия, – возразила эльфийка. – А ты отойди на два шага. На всякий случай. Меч очень острый. Будет жалко испортить твою нежную шкуру.

И она сделала шаг вперед, продолжая направлять меч в грудь рарога. Чтобы не наткнуться на острие, тот был вынужден отступить. А затем еще. Когда Алва поравнялась с тем местом, где лежал смартфон, она быстро наклонилась и подняла его.

– Алва, – с укоризной произнес рарог. – Это грабеж среди бела дня.

– Я потратила слишком много на этот меч, чтобы не получить ничего взамен, – ответила она.

– А что получу я? – спросил рарог.

– Меня, – томно улыбнулась Алва. – И поверь мне, ты не пожалеешь об этом обмене.

И она выполнила свое обещание. Рарог еще никогда за все время их путешествия не испытывал такого блаженства. Алва превзошла саму себя в искусстве любви. На этот раз она вложила в секс не только страсть, но и свою душу, которую обычно берегла.

Глава 8

Гостиничный номер, в котором уже много лет проживали Алва и, к ее великому сожалению, Лахлан, располагались на самом верхнем, восьмом этаже Plaza Athenee. Сама гостиница стояла на avenu Montaigne, в непосредственной близости с avenue des Champs-Йlysйes, знаменитыми на весь мир Елисейскими полями. Одним из преимуществ этой гостиницы, в глазах Алвы, был собственный винный погреб, а также соседство с домами моды Sonia Rykiel, Christian Dior, Jimmy Choo, Louis Vuitton и многими другими.

Алва не собиралась даже после смерти мужа куда-то переезжать из этой гостиницы.

Апартаменты были оформлены в стиле арт-деко в соответствии с ее личными пожеланиями. В отделке комнат щедро сочетались слоновая кость, крокодиловая кожа, алюминий, редкие породы дерева и серебро, поражая воображение богатством цветов и буйством орнаментов. И даже огромная кровать Алвы, в которую она никогда не допускала мужа, была выполнена в том же любимом ею стиле арт-деко, напоминая царское ложе своим изголовьем сложной изогнутой формы, украшенным резьбой и позолотой.

Апартаменты в Plaza Athenee были для Алвы не только символом роскошной жизни, которую она вела, но, пожалуй, и единственным источником радости в ее семейной жизни. Но, главное, они позволяли эльфийке терпеть присутствие мужа – по той причине, что Лахлан платил за них. Но Алва справедливо полагала, что став его вдовой, она сможет оплачивать их сама. Богатая вдова, которой она собиралась стать, могла себе это позволить.

Переехав утром на такси из Novotel Paris Gare de Lyon Hotel, где она провела ночь с Филиппом, в Plaza Athenee, Алва вошла в свою спальню с видом королевы, возвратившейся из изгнания, пусть и недолгого, в любимый дворец, по которому она сильно скучала. К счастью, Лахлана не было. До его прихода она успела принять ванну, массажистку и два или три бокала шабли, приятно пахнущего виноградом шардоне. Белое сухое вино имело бледно-жёлтый цвет с лёгким зеленоватым оттенком. Вкус шабли приятно дополнили устрицы и foie gras, печень откормленного гуся, приготовленная шеф-поваром ресторана в Plaza Athenee в соответствии со вкусом Алвы.

К тому времени, когда Лахлан вернулся, Алва была готова к встрече с ним. В расшитом золотыми лилиями полупрозрачном шелковом пеньюаре, одетом на голое тело, она полулежала на больших мягких подушках в своей шикарной кровати и выглядела как никогда милой и беззащитной. Алва играла роль любящей жены, истосковавшейся по ласкам мужа за время своего вынужденного путешествия. Эта роль ей плохо удавалась, но она рассчитывала на прозрачность пеньюара, который ничего не скрывал, а только подчеркивал. Даже самый искушенный ценитель женского тела не мог бы отрицать, что бедра у Алвы были роскошные, а сама она – чрезвычайно соблазнительна. И она это знала.

Услышав шаркающие шаги мужа, Алва произнесла, стараясь придать голосу нежность:

– Это ты, милый?

Шаги замерли. Казалось, Лахлан даже перестал дышать от неожиданности. Но не потому, что он не ожидал встретить ее сейчас – об этом ему сказал внизу портье. Уже много-много лет Алва не говорила ему нежных слов. Даже во время исполнения им супружеских обязанностей, как ни редко это бывало.

Алва увидела, как Лахлан осторожно, будто крадучись, заглянул в ее спальню. Он знал, что его появление в спальне жены может вызвать у нее сильнейший приступ ярости или мигрени. Обычно они встречались на нейтральной территории – в гостиной. Или, при необходимости, в комнате для гостей, где стояла кровать, далеко не такая роскошная, как в спальне Алвы.

– Да, это я, Алва, – ответил Лахлан, как будто сомневался, что жена его видит или может узнать. – Ты уже вернулась, дорогая?

Это был чрезвычайно глупый вопрос. Но она сдержала готовую вырваться вспышку раздражения.

– Да, – выдохнула она. – Ты не представляешь, как я устала за эти дни! У меня просто ноги отваливаются. Ты не мог бы помасажировать мне ступни?

– С удовольствием, – ответил, и совершенно искренне, Лахлан. Он любил прикасаться к телу своей жены. Но ему редко это удавалось.

Когда влажные ладони мужа коснулись ее ног, Алва вздрогнула от отвращения. Но томно прошептала:

– Ах, какое блаженство! Я тебя очень сильные и нежные руки, мой милый.

Ладони Лахлана от волнения стали такими мокрыми, будто он окунул их в воду. Его липкие прикосновения приводили Алву в бешенство. Поэтому она очень быстро сказала:

– Спасибо, Лахлан! Мне напомнило это наш медовый месяц. Помнишь, как мы любили бывать в Пещере мелодий? Чтобы попасть в нее, мы долго шли по узкой тропе, протоптанной в камнях, усеивающих берег острова, и я уставала, а ты целовал мои ноги и гладил их, жалея, пока…

Алва замолчала, красноречиво вздохнув. Лахлан не верил своим ушам и даже глазам. Ему казалось, что это сон. Или что Алву подменили во время ее путешествия. Она не была такой нежной с ним даже в первые дни супружества. Они тогда действительно довольно часто летали в Шотландию, возле берегов которой находился остров Стаффа, а на нем – Uamh-Binn, что в переводе с древнего гэльского языка означает «Пещера мелодий». В этой пещере морские волны, мерно бьющиеся о шестигранные базальтовые колонны, и ветер, проникающий в овальное отверстие в базальтовой скале, создавали фантастическое ощущение, что играет невидимый орган. Музыка, рожденная самой природой, была прекрасной и возбуждающей. Они с Алвой любили заниматься сексом в потаенных уголках Пещеры мелодий, рискуя быть застигнутыми врасплох многочисленными туристами, посещающими остров в хорошую погоду. Но постепенно эти поездки становились все режи, а потом и вовсе прекратились, а вместе с ними из их отношений с Алвой исчезло что-то очень важное. Их секс превратился в исполнение супружеского долга, стал скучным и пресным. И, надо признать, чрезвычайно редким.

Лахлан тоже вздохнул. И Алва поняла, что можно брать быка за рога. Или, как сказал бы негодник Филипп, за яйца. Но она сомневалась, что те были у ее слабовольного мужа.

– Лахлан, – прошептала она мечтательно, – мне пришла в голову замечательная идея. А почему бы нам не тряхнуть стариной?

– О чем ты, Алва? – с тупым недоумением посмотрел на нее Лахлан.

Алва едва сдержалась, чтобы не залепить ему пощечину. Но вместо этого она сказала:

– Мы уже сегодня вечером можем оказаться в Пещере мелодий. На самолете до Лондона, затем в Эдинбург, автобус, паром, катер – и вот он, остров Стаффа, наша Пещера мелодий. Все как в былые времена.

И она многозначительно произнеса:

– Абсолютно все, мой милый!

Лахлан был ошеломлен. Несмотря на все измены жены и унижения, которым она его постоянно подвергала, он любил Алву. Однажды он даже пытался покончить жизнь самоубийством из-за нее. Но попытка не удалась. Пришлось купить новую люстру в его спальне, когда старая разбилась, упав с крюка в потолке, потому что не выдержала тяжести его тела. Лахлан тогда долго страдал – от ран на шее и намного более болезненной в душе. Пожалуй, душевная рана не затянулась до сих пор, и порой кровоточила. Но если то, что предлагала ему Алва, было правдой, то все его мучения были не напрасны. Вероятно, она все-таки оценила его многолетнюю самоотверженность, и поняла, что он достоин ее любви. Такое случается в жизни. Лахлан это знал, потому что часто смотрел по телевизору снятые людьми многосерийные сериалы. Разумеется, когда был уверен, что никто об этом не узнает, и в первую очередь – Алва, которой это дало бы только лишний повод высмеять его и унизить.

Лахлан не мог отказаться. Но, по обыкновению, он был нерешителен.

– Но как, Алва? – спросил он. – Мы не заказали заранее билетов, никого не предупредили. А вдруг…

– В этом-то вся и прелесть, – заговорщески подмигнула ему Алва. – Мы убежим от всех и никому ничего не скажем. Никто не будет знать, где мы. И мы забудем обо всех и обо всем. Всего на один день, милый! Неужели ты не можешь себе этого позволить? Ведь ты же член Совета тринадцати! Один из самых могущественных духов на планете. Если уж ты не можешь себе этого позволить, то кто?

Алва безудержно льстила мужу. А чтобы лишить его остатков воли, как будто бы случайно опустила свою руку ему на бедро. Это сработало. Лахлан, почувствовав прилив крови в низу живота, забыл обо всех возражениях.

– Ты права, Алва, – решительно заявил он. – Как обычно, во всем права! А я болван, что еще пытаюсь с тобой спорить. Летим! Ты не помнишь, когда рейс в Лондон?

– Если мы выйдем через час, то успеваем, – ответила она.

– А ты сможешь так быстро собраться? – удивился Лахлан.

– Но ведь мы же собрались тряхнуть стариной, – укоризненно улыбнулась Алва. – Я даже чемодан брать с собой не буду. Полечу налегке.

Чемодан Алве был действительно не нужен. Она не собиралась никуда лететь. Но Лахлан не должен был заподозрить этого. Поэтому она добавила:

– Возьму только сумку.

И Лахлан перестал беспокоиться, что его жена будет испытывать какие-то неудобства во время этой прогулки.

– Иди и прими душ, а я пока вызову такси, – сказала Алва.

– Может быть, мы примем душ вместе? – воодушевленный разговором, осмелился предложить Лахлан. – Как в старые добрые времена.

Но Алва погрозила ему пальчиком с ярко-красным ноготком:

– Десерт только после главного блюда! Поспеши, а то мы не успеем.

И радостно улыбающийся Лахлан почти выбежал из ее спальни.

Алва встала, подошла к окну, отодвинула тяжелую портьеру и посмотрела на улицу. Напротив гостиницы стояло желтое такси. Эльфийка знала, что за его рулем находится Филипп. Они договорились об этом заранее, еще в Novotel Paris Gare de Lyon Hotel, перед тем, как расстаться. Любовные ласки, которыми Алва разнежила рарога, убедили его лучше всяких других доводов все-таки помочь ей убить мужа. Получив его согласие, Алва даже начала немного презирать Филиппа. Он ничем не отличался от других мужчин, которыми она могла с легкостью управлять, пользуясь своим роскошным телом и навыками в искусстве любви.

Когда Лахлан вышел из душа, где умылся и тщательно побрил уши, чтобы ничем не отличаться от людей, Алва была уже одета. Для вечерней прогулки она выбрала модный этой осенью вязаный комбинезон Chloe черно-белого цвета, который выгодно подчеркивал ее соблазнительные пышные формы. Как и обещала, она взяла с собой большую кожаную сумку, на дно которой аккуратно положила син-гунто, который упорно считала настоящим самурайским мечом.

– Ты восхитительно выглядишь, Алва, – произнес, пожирая ее глазами, Лахлан. Он протянул руку. – Позволь мне тебе помочь!

Алва заколебалась, но все-таки отдала ему сумку.

– Будь осторожен с ней, если тебе дорога твоя жизнь, – сказала она, силясь улыбнуться, чтобы муж принял ее слова за шутку.

– О, в этот вечер она мне дорога как никогда, – радостно заявил Лахлан.

И они вышли из номера. Когда они дошли до лифта, Алва внезапно воскликнула:

– Я забыла свои перчатки! А по вечерам уже так холодно. Лахлан, дорогой, ты не мог бы вернуться в номер и принести их?

– Разумеется, – ответил Лахлан.

– А я спущусь вниз и подожду тебя на улице, – благодарно улыбнулась она. – Не задерживайся! Да, и отдай мне сумку. В ней моя косметика. Я пока попудрю носик, чтобы не скучать, ожидая тебя.

В ее планы не входило, чтобы их видели выходящими из гостиницы вместе. А также, чтобы Лахлан ненароком заглянул в сумку и увидел самурайский меч. Алве было бы затруднительно объяснить мужу раньше времени, зачем меч ей понадобился.

Выйдя из гостиницы, она подошла к такси, открыла дверцу и села рядом с водителем. Сумку поставила себе под ноги.

– Все в порядке? – спросил Филипп, не поворачивая головы. Он был в кепке и больших темных очках.

В любое другое время Алва посмеялась бы над его видом, словно пародирующим персонаж из плохих шпионских фильмов. Но сейчас она была слишком взволнованна, чтобы обращать внимание на такие мелочи.

– Все идет по нашему плану, – ответила она, невольно понижая голос, словно их могли подслушать. – Он ни о чем не подозревает.

– Ты доставила ему удовольствие напоследок? – ревниво спросил рарог.

– Еще какое, – хихикнула Алва. – Позволила ему пощекотать мои пяточки. По-моему, он кончил. Я заметила пятно на его брюках, когда он вставал. А я-то думала, что он импотент.

Она заметила выходящего из дверей гостиницы Лахлана. Он не увидел Алву и начал беспокойно озираться. В руках он держал женские перчатки.

– Подъезжай к нему, – велела эльфийка. – И молчи, как убитый. И даже не думай ни о чем. Будем надеяться, что он не признает в тебе рарога. Иначе может что-то заподозрить. Он не такой дурак, каким кажется с виду, поверь мне.

– Я же говорил, что мне не надо было…

– Молчи и рули, – перебила его Алва. – Да осторожнее. Не хватало нам в кого-нибудь врезаться.

Автомобильное движение перед гостиницей было очень оживленным. Ловко лавируя между машинами, такси проехало несколько метров и остановилось напротив Лахлана.

– Садись, милый, – проворковала Алва, приоткрыв окно. – И побыстрее! Мы опаздываем.

Лахлан сел на заднее сиденье. Он мог видеть только спину Филиппа. Но он смотрел только на Алву, и не замечал ничего вокруг.

– Вот твои перчатки, милая, – сказал он, протягивая Алве перчатки из тонкой замши. – Надень их. Действительно, похолодало.

– В аэропорт, – велела она, натягивая перчатки на руки.

И такси, взвыв двигателем, вклинилось в транспортный поток, текущий по направлению к avenue des Champs-Йlysйes.

Глава 9

Елисейские поля Алва называла не иначе как «la plus belle avenue du monde» и действительно считала красивейшим авеню в мире, протянувшимся почти на два километра от площади Согласия до Триумфальной арки. Они были для эльфийки тем же, чем для древних греков – Элизиум, от которого и произошло название этой парижской улицы. Но если в древнегреческой мифологии описывались прекрасные блаженные острова, куда после смерти попадают любимые богами герои и где царствует вечная весна, нет ни болезней, ни страданий, то Алва ценила Елисейские поля в Париже совсем за другое. Здесь находились офисы и магазины, принадлежащие самым известным в мире фирмам. По мнению эльфийки, avenue des Champs-Йlysйes не только ни в чем не уступала Пятой авеню в Нью-Йорке, Гиндза в Токио и Pitt Street Mall в Сиднее, но даже превосходила их. Для нее, Алвы, здесь действительно царила вечная весна, и она забывала о бренности жизни, переходя днем из бутика в бутик, а по ночам – из ресторана в ресторан.

И даже сейчас, упираясь ногами в сумку, в которой лежал самурайский меч, купленный ею для того, чтобы отрубить мужу голову, она не смогла не замурлыкать свою любимую песню «Champs-Еlysеes».

Au soleil, sous la pluie, a midi ou a minuit

Il y a tout ce que vous voulez aux Champs-Elysées…

Лахлан не расслышал слов, поэтому он спросил, о чем она поет. Он часто слышал, как Алва напевает эту мелодию, но задать вопрос, который его занимал, осмелился только сегодня.

– «В солнечный день и в дождь, в полдень или в полночь, всё, что хотите, есть на Елисейских Полях», – неохотно повторила Алва. Любопытство Лахлана, напомнившее ей о его существовании, нарушило очарование этой песни.

Но Лахлан, воодушевленный перспективами, которые перед ним открывал этот вечер, не умолкал.

– Подумать только, что еще не так давно Елисейские поля напоминали небольшой лес с маленькими цветущими лужками, кофейнями и лавками, – сказал он. – Не помню, я где-то вычитал или мне рассказывала моя мать, что по воскресеньям здесь гулял народ, играла музыка, плясали веселые мещанки. Люди отдыхали на свежей траве, пили вино и пели песенки из водевилей.

– О, да, – пробурчала Алва. – От людей нигде нельзя укрыться.

– При последнем французском короле, Людовике Шестнадцатом, эта местность была безлюдной и небезопасной для прогулок, – продолжал Лахлан, не замечая, что его никто не слушает. – А в июне одна тысяча семьсот девяносто первого года по Елисейским полям проехал кортеж с королевской семьей, которая пыталась бежать за границу, спасаясь от восставшего народа. Но их арестовали и отправили обратно в Париж под усиленной охраной. При этом гвардейцы держали в руках транспаранты, на которых было написано: «Тот, кто будет рукоплескать королю, получит сто палок, а тот, кто оскорбит короля, будет повешен». И приветствовали короля винтовками с поднятыми вверх прикладами. Представляешь, Алва, какое унижение? Не случайно я никогда не любил французов.

Эльфийка с отвращением взглянула на мужа.

– Король был сам виноват, – сказала она. – Ему следовало залить Париж кровью, а не пытаться сбежать, как крыса с тонущего корабля. Тогда бы его не казнили на гильотине.

Напоминание об отсечении головы французского короля окончательно испортило ей настроение. Она искоса взглянула на Филиппа, который по-прежнему хранил молчание, не отводя взгляда от дороги. Но рарог словно не собирался искать более подходящего места для убийства Лахлана, чем многолюдные в любое время суток Елисейские поля. Поэтому Алва, устав от затянувшейся пытки, которой подвергались ее нервы, заявила:

– Я хочу прогуляться по le jardin des Tuileries.

– Но мы можем не успеть на рейс, Алва, – попытался возразить Лахлан. – Сад Тюильри нам не по пути.

– Всего пять минут, – голос Алвы стал жалобным. – Что-то мне нехорошо. И это рядом. Крюк совсем небольшой.

– Хорошо, милая, – согласился Лахлан. – Действительно, что-то ты побледнела. Прогулка на свежем воздухе пойдет тебе на пользу.

– И тебе тоже, – сказала Алва. – Я обещаю.

Ее голос прозвучал почти угрожающе. Филипп бросил на нее предостерегающий взгляд и, прибавив скорость, начал перестраиваться в другой ряд. Вскоре перед ними появилась площадь Согласия, за которой начинался старейший общественный городской парк, разбитый на территории более двадцати пяти гектаров в самом центре Парижа. Ничто уже не говорило о том, что когда-то здесь была окраина города, где добывали глину, tuile, для производства черепицы, которой покрывали крыши домов. От нее и произошло название le jardin des Tuileries. Именно отсюда в 1783 году братья Жозеф и Этьен Монгольфьер подняли в небо свой первый воздушный шар. Сразу за парком возвышался Лувр.

Алва лихорадочно перебирала в уме все укромные места в парке, где она могла бы покончить с мужем. Тенистые столетние каштаны вдоль центральной аллеи, заросли, среди которых были установлены скамейки для посетителей – и все это на протяжении одного километра. Наиболее удобной ей показалась живая изгородь из подрезанных тисовых деревьев, между которыми были размещены бронзовые фигуры обнаженных женщин. Оставалось только заманить туда Лахлана.

Когда они вышли из такси, Алва взяла сумку с собой.

– Не очень-то я доверяю нашему водителю, – шепнула она в ответ на удивленный взгляд мужа. – Ты только посмотри, какой у него вороватый взгляд!

– Разумеется, ведь он с радостью похитил бы у меня такое сокровище, как ты, – пошутил Лахлан и попытался ее поцеловать. Но Алва отстранила его губы рукой. Она опасалась, что муж почувствует, как она дрожит.

– Мне говорили, что одна из пышногрудых бронзовых красоток в этом парке чем-то похожа на меня, – сказала она. – Мне бы хотелось взглянуть на нее. Ты не возражаешь, милый?

– С удовольствием, – ответил он. – Но я заранее знаю, что ты прекраснее.

Они прошли декоративные овальные пруды, окруженные скульптурами из Версаля и Марли, и углубились в парк. Уже стемнело. Обложенное тучами небо предвещало дождь, и люди, гуляющие по парку, поспешили разойтись. Все это благоприятствовало замыслу Алвы. Она остановилась перед первой же из скульптур, которую они увидели.

– Мне кажется, мы чем-то похожи, – хрипло сказала она. – Ты не находишь?

Говоря это, она пропустила вперед мужа, а сама молниеносным движением расстегнула замок сумки и, опустив в ее распахнувшееся чрево руку, достала самурайский меч. В темноте его было не видно. Она бросила сумку на землю, чтобы та ей не мешала, и обхватила рукоять меча двумя руками, как ее учил Филипп.

Скульптура стояла на высоком постаменте. Лахлану пришлось задрать голову, чтобы рассмотреть ее бронзовое лицо. Лучшего Алва не могла бы и желать. Его шея вытянулась, подбородок приподнялся. Эльфийке суеверно показалось, что Лахлан верен себе даже перед смертью – он нарочно встал так, чтобы ей было удобнее отрубить ему голову. Ее губы раздвинулись в жуткой ухмылке, обнажив клыки.

– Ничего похожего, – сказал Лахлан.

И это были его последние слова в жизни.

Алва коротко выдохнула воздух и нанесла резкий рубящий удар сбоку. Меч перерубил сонную артерию и застрял в шее. Кровь потекла по стали, капая на землю. Лахлан захрипел и попытался повернуть голову, но ему мешал стальной клинок. Алва с трудом выдернула меч. Кровь из раны брызнула струей, едва не задев ее. Алва снова размахнулась и ударила. И опять перерубила шею только до середины. Она разъярилась от своей неудачи. И начала бить мечом, уже не понимая, куда и зачем она направляет удар. В шею, по плечам, в голову… Только после седьмого или восьмого удара лезвие прошло насквозь и голова отделилась от шеи. Она пролетела по воздуху и неслышно упала на траву в отдалении. Еще несколько метров прокатилась по траве и застыла, глядя на Алву мертвенными белесыми зрачками открытых глаз. Тело Лахлана еще некоторое время продолжало стоять, затем колени подкосились, и оно упало к ногам Алвы.

Бронзовая обнаженная женщина равнодушно смотрела сверху, словно она была привычна к подобным сценам. Алва хрипло дышала, ее большая грудь высоко вздымалась и опускалась. Она чувствовала себя усталой, как будто выполнила тяжелую работу.

– Теперь я понимаю преимущество guillotine, – пробормотала она. – Во всяком случае, для женщины, которая решила избавиться от собственного мужа. Доктор Гильотен был, видимо, таким же мозгляком, как Лахлан.

И Алва рассмеялась над собственной шуткой. Это был нервный истерический смех. Она хихикала долго, очень долго, а потом внезапно заплакала. Но не от жалости к мужу. Ей было жалко саму себя. Столько лет она мучилась и страдала, когда можно было так легко и быстро со всем этим покончить. И в мгновение ока стать вдовой. Но что важнее – богатой вдовой.

Неожиданно Алва с удивлением увидела, что все еще продолжает сжимать меч в руках. Она с отвращением бросила его к подножию статуи. Тот зазвенел, ударившись о камень.

– Можешь взять его себе и попытаться тоже получить развод, – сказала эльфийка обнаженной женщине из бронзы. – Но не затягивай это надолго, как я. Постарайся успеть до утра. И, кстати, у тебя есть любовник? Мой ждет меня у входа в парк. Ты бы знала, как он хорош в постели! Поэтому сегодня ночью я не буду скучать и лить слезы по своему бывшему мужу. Начну завтра. Может быть.

И Алва, подмигнув статуе, растворилась в сумерках.

Филипп встретил ее с откровенным раздражением.

– Ты нарушила наш план, – сказал он, словно не замечая ее возбужденно-радостного настроения. – Ты все испортила.

Алва обиделась. Она ожидала, что Филипп будет расспрашивать ее, как все произошло, а потом похвалит. А вместо этого он отчитывал ее, словно провинившуюся девчонку.

– Это был не наш, а твой план, и он был очень глупый, – заявила она. – Убить Лахлана в посольстве суверенного государства Эльфландия – что бы нам это дало, кроме ненужных затруднений? Пошел бы в посольство Лахлан по доброй воле? Очень сомневаюсь.

– Но ведь он же потащился за тобой в этот Сад Тюильри, хотя ему очень не хотелось, я это видел, – возразил Филипп. – Пошел бы и в посольство. А убив его там, мы легко могли бы обвинить в этом Фергюса. Якобы тот отомстил Лахлану. Ведь того ввели в Совет тринадцати вместо него представлять народ эльфов. Фергюс обвинил Лахлана в узурпаторстве, они встретились в посольстве, чтобы обсудить прошлую обиду на официальном уровне, поссорились, и Фергюс снес ему голову самурайским мечом, как он это уже делал раньше. Превосходный план! И очень хорошо продуманный.

– Сад Тюильри ничуть не хуже посольства Эльфландии, – заупрямилась Алва. Она начинала злиться. – Они могли встретиться и здесь, учитывая, что Фергюс скрывался ото всех после того, как убил Грайогэйра. А если тебе так нужен кабинет премьер-министра, то можешь положить мертвого Лахлана в багажник машины и отвезти его в посольство.

– Багажник уже занят, – хмуро ответил Филипп. – Как ты думаешь, куда я дел водителя этого такси? Не на улице же было его бросать, рискуя тем, что машину начнут искать раньше времени. И, кроме того, если я правильно понимаю причину этих истошных криков, которые раздаются из парка, на Лахлана уже кто-то наткнулся. Так что нам лучше быстрее отсюда уехать, чтобы нас никто не увидел. Сейчас сюда набегут полицейские со всего Парижа.

– Стерва, – буркнула Алва, садясь в машину. – Все-таки предала меня!

– Ты это о ком? – озадаченно посмотрел на нее рарог.

– Об этой голой бронзовой бабе, у ног которой лежит Лахлан, – пояснила Алва. – А я еще дала ей добрый совет и даже оставила меч, чтобы она могла этим советом воспользоваться.

– Алва, не сходи с ума, – сказал рарог. – Какая бронзовая баба? Парк полон людей. Удивительно, что вокруг тебя не собралась толпа зрителей, когда ты убивала своего мужа. Кстати, сними перчатки, они все в крови.

Алва с отвращением стянула со своих рук изменившие цвет влажные замшевые перчатки и выбросила их в окно.

– Куда мы едем? – спросила она. – Сомневаюсь, что эту ночь мы сможем провести в Plaza Athenee.

– Разумеется, – буркнул Филипп. – Ты проведешь эту ночь в аэропорту Шарля де Голля. А я улечу в Берлин.

– Почему в Берлин? – спросила Алва разочарованно. – И почему я должна спать в аэропорту? Я думала…

– Ты думала только о том, чтобы поскорее покончить со своим мужем, – ответил Филипп. – Поэтому все испортила. В аэропорту ты купишь два билета до Лондона, себе и Лахлану. А когда он опоздает на рейс и даже не позвонит тебе, ты начнешь тревожиться и звонить сама – в гостиницу, полицию, службу спасения. Главная твоя задача – привлечь к себе внимание, чтобы все служащие тебя запомнили. Потом они подтвердят полиции, что в ту ночь, когда твоего мужа убили в Саду Тюильри, ты провела в аэропорту. Это называется алиби, детка. Ведь ты все еще хочешь стать богатой вдовой, не так ли? Сыграй хорошо свою роль этой ночью – и через несколько месяцев вступишь в права наследования.

– Но зачем тебе лететь в Берлин? – снова спросила Алва о том, что ее сейчас интересовала больше всего. – Я так надеялась, что мы с тобой…

– И напрасно, – ответил, ухмыляясь, Филипп. – Я не хочу, чтобы меня гильотинировали в Париже, если ты окажешься бездарной актрисой. Лучше я посмотрю этот спектакль из Берлина.

– Трус, – презрительно заявила Алва. – Ех ungua leonem cognoscimus, ех auribus asinum. Льва узнаем по когтям, а осла – по ушам.

– Как говорят люди, лучше быть живой собакой, чем мертвым львом, – не обиделся рарог.

– Но мы еще встретимся? – с робкой надеждой спросила эльфийка.

– Может быть, – хмыкнул Филипп. – Все будет зависеть от того, какое состояние тебе оставил твой муж. И будет ли тебе по карману оплачивать мои прихоти.

Алва в бессильной ярости кусала губы. Рарог предавал ее, бросая в ту самую минуту, когда она больше всего в нем нуждалась. Эльфийка допускала, что позднее он даже начнет шантажировать ее, вымогая деньги, которые ей оставил Лахлан. Рароги способны и не на такую подлость. Алва пожалела, что бросила самурайский меч в парке. Сейчас бы она, не задумываясь, снесла голову и Филиппу. И, быть может, даже с одного удара. Настолько он был ей ненавистен, даже больше, чем до этого Лахлан. Бешенство клокотало в ней. Но Алва попыталась скрыть это и, положив руку на бедро рарога, нежно погладила его.

– Филипп, милый, – проворковала она. – Но ведь мы можем на прощание…

– Брось свои штучки, Алва, – ухмыльнулся он. – Когда речь идет о моей голове, все остальные части моего тела безропотно подчиняются ей. Так что у тебя не выйдет затащить меня в постель и получить то, что ты хочешь, к чему ты привыкла.

– Favete linguis! – мгновенно пришла в бешенство Алва. – Придержи язык! Не забывай, кто тебя послал ко мне и с каким приказом. Да стоит мне только встретиться с Джерриком…

– И потерять все только ради того, чтобы отомстить мне? – с преувеличенным удивлением посмотрел на нее Филипп. – Вот уж не думаю!

От ярости, которой она не могла дать выхода, Алва прокусила губу до крови, и та струйкой потекла на ее подбородок. Филипп был неуязвим. Он слишком хорошо узнал ее за то время, которое они провели вдвоем. Оставалось смириться. Было бы глупо с ним ссориться. Ведь даже перестав быть любовниками, они оставались сообщниками. И жизнь Алвы была в его руках. Что терять рарогу? Нечего. А ей, Алве, очень даже есть что. После того, как сегодня ночью она стал вдовой. Богатой вдовой. Эта мысль утешила эльфийку.

Алва откинулась на спинку кресла и закрыла глаза. Ее рот был перепачкан в крови, но она даже не подумала ее вытереть. Филипп, который искоса глянул на нее, невольно содрогнулся. Ему на миг показалось, что Алва не перерубила своему мужу шею мечом, а перегрызла ее зубами. Рарог был рад, что она заснула. Иначе он всю дорогу до аэропорта беспокоился бы за свою жизнь.

Но эльфийка не спала. Она о чем не думала. Ничего не боялась. Ее не терзало раскаяние или угрызения совести. Она даже не вспоминала о недавнем ужасном убийстве. Ее внутренний взор застилал непроницаемый мрак, в котором гасли любые мысли и желания. И, закрыв глаза, она погрузилась в эту кромешную тьму, напоминающую безумие.

Глава 10

Порыв ветра распахнул алюминиевую раму, и комнату заполнили североамериканские бабочки данаид-монархи. Миллионы гигантских ярко-оранжевых бабочек с черными полосками на крыльях, по краю которых шла черная кайма, украшенная белыми пятнами. Фергюс как будто погрузился в оранжевое облако. А затем бабочки так же внезапно исчезли, все до единой, и он увидел Евгению. Она стояла у окна и с неземной, отстраненной от будничной суеты улыбкой, тронувшей уголки губ, смотрела на него.

– Я рада тебя видеть, Фергюс, – сказала она.

– Ты все еще на Земле? – спросил он.

– Помнишь, я загадала желание на вершине пирамиды Кукулькан?

– Да. Ты хотела стать эльфийкой.

– То, что моя душа все еще на Земле, каким-то образом связано с этим. Но я точно не знаю. Все решится через сорок дней…. Нет, уже раньше.

– Я могу как-то повлиять на это? – спросил Фергюс, сам понимая, что сказал глупость.

– Если бы ты меня любил, то, возможно, да, – улыбка сошла с губ Евгении. Черты ее лица стали строже и одновременно одухотвореннее, словно бы озарились изнутри неведомым светом. – Но, может быть, в следующей моей жизни. Если я все-таки стану эльфийкой.

– Но я люблю тебя!

– Да. Но не так.

Они помолчали.

– Прости меня, – сказал Фергюс.

– За что? – спросила она. – За то, что ты меня любишь недостаточно сильно для того, чтобы моя душа осталась на Земле?

– И за это тоже. А еще за то, что я отказал тебе, когда ты просила научить тебя телепортации. Если бы ты умела перемещаться в пространстве… Ты осталась бы живой!

– Нет. Ведь мой сын не смог бы. А я не оставила бы его. Так что не вини себя. И, кроме того, ты опасался за мою жизнь. Это оправдывает тебя.

– Это не совсем так, – Фергюс глубоко вздохнул, словно набираясь решимости. – Да, я опасался. Но не только за твою жизнь. Нам, духам, запрещено учить телепортации людей. Тот, кто нарушит этот запрет, станет отщепенцем. От него отвернутся все ныне живущие духи природы и потомки проклянут его.

Евгения помолчала, словно обдумывая сказанное Фергюсом.

– И все-таки ты боялся не только за себя, но и за меня, – сказала она не совсем уверенно. – Ты сам признался в этом.

– Но я не сказал тебе главного, – возразил Фергюс. – Помнишь, я рассказывал тебе о договоре, который заключили пришельцы и земные духи? Так вот, когда духи согласились предоставить людям кров на планете, они учли и то, что люди предлагали им взамен. В качестве своеобразной платы.

– Но ты говорил, что только жалость…

– Я лукавил, – признался Фергюс. – Духи разрешили пришельцам остаться на планете только после того, как люди пообещали научить их телепортации, при помощи которой они могли странствовать по Вселенной. Это было записано в том договоре. И люди… выполнили взятое на себя обязательство. Духи овладели способностью перемещаться в пространстве.

– А что случилось потом?

– Потом… Люди забыли о многих своих способностях, включая и телепортацию. На долю тех, кто остался на этой планете, пришлось много испытаний – войны, эпидемии, всемирный потоп. Всего не перечислить. Они пытались элементарно выжить, и им было не до того, чтобы хранить древние знания. А мы, духи, сохранили их.

– То есть для людей телепортация не настолько опасна, как ты пытался меня убедить?

– Не знаю, – признался Фергюс. – Может быть, да. А, может быть, нет. Чтобы узнать, надо испытать. Но…

– Но вам запрещено. Круг замкнулся.

– Circulus vitiosus. Порочный круг. Теперь я признаю это. Как жаль, что я не понял этого раньше. Ты была бы жива.

– Ты повторяешься, Фергюс.

– Ты погибла. А я мог тебя спасти. Мне с этим приходится жить.

– Не вини себя. А я тебя ни в чем не виню. Чрезмерная радость всегда приводит к печали.

В открытое окно ворвался порыв ветра и лизнул своим ледяным языком Фергюса. Эльф невольно вздрогнул.

– Мне уже пора, – Евгения.

– Ты еще придешь?

– А ты этого хочешь?

– Я очень этого хочу, – воскликнул Фергюс. – Так мы увидимся?

Но ответа он не услышал. Ярко-оранжевая бабочка с черными полосками на крыльях выпорхнула в окно. Рама с шумом закрылась, словно от сквозняка.

И Фергюс, вздрогнув, проснулся. Окно было закрыто. С обратной стороны к стеклу прилип серо-молочный туман, который часто накрывал остров по утрам. Эльф, даже не глядя на часы, знал, что до рассвета осталось несколько минут. Он всегда просыпался с восходом солнца, если ему не надо было по какой-либо причине вставать раньше.

Уже несколько дней они жили на острове Русский, который соединял с материковой частью Владивостока самый большой в мире вантовый мост длиной более трех километров и стоимостью свыше одного миллиарда долларов. Фергюс взял в аренду коттедж и джип Land Cruiser Prado. Каждое утро он сам отвозил Альфа в школу для детей преподавателей Дальневосточного федерального университета, кампус которого раскинул свои многочисленные корпуса в бухте Аякс. Устроить туда внука было не просто, но все решила внесенная Фергюсом во внебюджетный фонд развития школы сумма с шестью нулями.

Все это время Альф был необыкновенно молчалив и серьезен, искренне и глубоко переживая смерть Альберта и Евгении. Возвращаясь из школы, он задавал только один вопрос – есть ли какие-нибудь новости, и Фергюс знал, что его интересует, не пойманы ли убийцы. Но ответ был неизменно отрицательный, и мальчик уходил в свою комнату, где мог поплакать втайне от деда.

Но Фергюс, разумеется, знал об этом. Страдания внука всегда были для него намного болезненнее собственных. Поэтому он каждый день звонил майору Лихобабенко. Но тот лишь разводил руками и клял свою несчастную судьбу. Казалось, расследование зашло в тупик. Фергюс испытывал двойственное желание – увеличить размер премии, обещанной майору, до двух миллионов и вызвать следственную бригаду из Скотленд-Ярда, сотрудникам которого доверял намного больше, чем полицейскому из России. Во многом это доверие основывалось на близком знакомстве в свое время с баронессой Emma Orczy, создавшей образ женщины-детектива Молли Робертсон-Кирк, известной почитателям ее таланта как леди Молли из Скотленд-Ярда. К сожалению, писательница умерла в Лондоне более семидесяти лет назад. С тех пор Фергюс мало что слышал о Скотленд-Ярде. И это пока удерживало его от решительного шага.

Фергюсу не нравился Владивосток, а остров Русский – еще меньше. Но он не собирался никуда уезжать, пока правоохранительные органы в лице майора Лихобабенко не нападут на след убийц Евгении и Альберта. Но с каждым днем волосок, на котором была подвешена жизнь самого майора, становился все эфемернее. Хорошо понимал это и сам майор, когда слышал в телефонной трубке бесстрастный голос Фергюса, который с каждым разом становился все суше, словно подвешенная вялиться на солнце юкола. Но когда однажды Антон Лихобабенко заикнулся о том, чтобы вернуть аванс, голос его собеседника превратился в самум, убийственный для всего живого сухой и шквальный ветер африканской пустыни. Фергюс не угрожал майору, но тот внезапно почувствовал настоящий ужас и незамедлительно пошел на попятный. Его служебное рвение, и до этого непритворное, удесятирилось.

С тоской глядя на туман за окном, Фергюс встал и принял душ. Затем он надел халат, прошел на кухню и, как обычно, начал готовить завтрак для внука. В этом не было насущной необходимости, но это рутинное занятие помогало убить время. Ему предстоял еще один бесконечный день, пустой и заранее вычеркнутый из жизни. Сон, который привиделся эльфу перед рассветом, мог внести в него некоторое разнообразие. На досуге, проводив внука в школу, Фергюс собирался обдумать каждое произнесенное Евгенией слово, несмотря на то, что он не верил в призраки, являющиеся в сновидениях. В крайнем случае, он мог бы поверить в привидение, подобное тому, которое явилось принцу Гамлету – при условии, что увидел бы его собственными глазами и услышал бы его голос.

Раздались шаги, и вошел Альф. Он улыбнулся Фергюсу, но глаза его оставались серьезными и как будто отстраненными от окружающей его действительности.

– Доброе утро, – произнес он и поцеловал деда.

Теплая волна нежности плеснулась в груди Фергюса.

– Я бы сказал, туманное, – сказал эльф. – Во всех отношениях. Бутерброд, омлет или овсяную кашу?

– Яйцо всмятку, – ответил Альф. И по-взрослому добавил: – Балуешь ты меня, дед.

– Это я себя балую на старости лет, – проворчал Фергюс. – А ты питаешься с моего стола.

Альф ничего не ответил. Он уже думал о чем-то своем и отрешенно смотрел на туман за окном, словно пытаясь рассмотреть нечто таинственное, что в нем пряталось.

– Сколько у тебя сегодня уроков? – спросил Фергюс, хотя знал это и сам. Но он хотел отвлечь внука от мыслей, которые ему мог навеять туман.

– Шесть, – ответил Альф, очищая яйцо от скорлупы. – Но после уроков я собираюсь зайти в Восточный институт. Сегодня студентам читает лекцию приглашенный из Китая профессор. Мне хотелось бы послушать.

– А тебе разрешат? – спросил Фергюс. Он понимал, почему Альфа заинтересовала лекция профессора из Китая. Это семя в него бросила Евгения, постоянно цитирующая китайских философов, и оно дало всходы. Сам Фергюс предпочитал не отвлеченные истины, а практические действия.

– А я как мышка проскользну, – улыбнулся Альф. – Никто меня и не заметит.

– Тогда возьми бутерброды с собой, – решительно заявил Фергюс. – И не забывай, что виденное глазами – истина, слышанное ушами – сомнительно.

Сказав это, Фергюс выдал себя с головой. Евгения оставила свой след не только в душе Альфа. Это было китайское изречение. Но при необходимости эльф мог бы оправдаться тем, что оно совпадало с его мировоззрением.

Остров был невелик, и на джипе, как ни медленно Фергюс его вел, они за пять минут доехали до ворот в ограде, которой был окружен кампус ДВФУ. В них тоненькой струйкой вливались студенты, приехавшие на автобусе из города. Основная масса студентов и преподавателей жила в общежитиях университета на территории кампуса.

– До вечера, – махнул рукой Альф, выходя из машины. – Позвоню тебе, когда закончится лекция. Но я мог бы дойти и сам.

– Не лишай деда удовольствия, – ответил Фергюс. – Когда еще мне удастся полихачить за рулем.

– Только будь осторожен, – строго заметил Альф. – В этом городе просто сумасшедшее движение на дорогах. Я не хочу остаться круглым сиротой.

Мальчик ушел. А побледневший Фергюс не мог отвести взгляда от маленькой худенькой фигурки с большим рюкзаком за плечами, пока та не скрылась за углом одного из корпусов университета. Слова внука, сказанные без злого умысла, отозвались в нем болью, от которой тягостно заныло сердце. Эльф часто думал о том, что если с ним что-то случится, и он уйдет к праотцам, ad patres, Альф останется совершенно один, беззащитный перед окружающим его миром. Думая об этом, Фергюс чувствовал себя самого беззащитным перед жизнью, а, вернее, смертью. Иногда это доводило его до бешенства, а иногда – до отчаяния. Но и в том и в другом случае он был бессилен что-либо изменить. И потому старался беречь себя от различных случайностей. Не потому, что страшился смерти. А потому, что боялся за Альфа.

Его мысли прервал телефонный звонок. Фергюс взглянул на экран. Звонил Антон Лихобабенко. Впервые он набрал номер Фергюса сам. И это предвещало долгожданные новости.

– Я ухватил за краешек ниточки, – раздался в трубке возбужденно-радостный голос майора. – Появились первые свидетели. И у меня есть фоторобот предполагаемых преступников.

– Это хорошо, – сказал Фергюс. По его голосу нельзя было понять, рад он или опечален известием. – А теперь по порядку и обстоятельно.

– Несколько дней назад рядом с аэропортом нашли такси с убитым водителем, – начал докладывать майор Лихобабенко. Казалось, он устыдился того, что не смог сдержать своих эмоций. И теперь говорил подчеркнуто сухо. Почти как Фергюс. Но с человеческими интонациями в голосе, которые часто прорывались. – Сначала никто не связал это с происшествием в Садгороде. Но когда я в очередной раз опрашивал свидетелей, один из соседей вдруг вспомнил, что вроде бы видел машину, похожую на такси, которая стояла ночью у ворот дома жертвы. Водитель зажег ненадолго свет в салоне. Мы опросили всех таксистов в аэропорту. И кто-то из них вспомнил, что в машину убитого водителя накануне садились двое пасажировов, вероятно, с только что прибывшего рейса. Мужчина и женщина. Больше этого водителя никто живым не видел. Проанализировав полученную информацию и сопоставив факты, я пришел к выводу…

– Подробности можете опустить, – буркнул Фергюс. – Вы говорили, что у вас есть фоторобот.

– Да, – почти угас голос майора Лихобабенко. – Разумеется, очень приблизительный. Мужчина красивый, сухощавый и черноволосый. Женщина с рыжими волосами и сногшибательной, по описанию свидетелей, фигурой…

– С рыжими волосами? – переспросил Фергюс. В его голове прозвучал предупреждающий сигнал. Так маяк издает звуки сирены в густой туман, когда не виден его свет.

– Точно, – опять оживился голос майора Лихобабенко. – Очень приметная парочка. Их опять заметили на следующий день в аэропорту, когда они улетали…

– Вы сказали, что у вас есть фоторобот, – перебил его Фергюс. – Не могли бы вы скинуть его мне по электронной почте на телефон?

В голове эльфа возникла и билась, как птица в клетке, мысль, которую он высказал этим утром внуку: «Виденное глазами – истина, слышанное ушами – сомнительно». Он уже был почти уверен, но ему следовало окончательно убедиться.

– Вообще-то… – начал привычно майор Лихобабенко, но тут же спохватился. – Да, разумеется. Сейчас вышлю.

– Жду, – буркнул Фергюс. – А потом я вам перезвоню.

Экран телефона погас. Фергюс безучастно смотрел на дорогу, по которой изредка проносились автомобили, снижая скорость перед кампусом. Казалось, время остановилось. Затем, вечность спустя, раздался звуковой сигнал, оповещающий о том, что получено сообщение. Сердце Фергюса забилось намного чаще, но пальцы не дрожали.

Рисунок был выполнен грубо и схематично. Мужчина был Фергюсу незнаком. Но в лице женщины он сразу рассмотрел характерные черты эльфийки. А поскольку подсознательно он уже знал, кто это, то ему было не трудно признать Алву. Фергюс видел ее не так давно, в московском аэропорту. И хорошо запомнил. Она почти не изменилась за те годы, что они не встречались. Для эльфов восемь лет совсем не то же самое, что для людей. Они живут дольше и стареют не так стремительно.

Это была Алва. Фергюс уже не сомневался в этом, рассмотрев фоторобот внимательно.

И это многое объясняло. Алва все-таки увидела Фергюса, когда он подхватил Евгению на руки и этим привлек к себе внимание толпы. Случайная встреча в московском аэропорту стала роковой для Евгении. Алва начала преследовать его, Фергюса, но нашла только женщину, которая, как вероятно, думала эльфийка, была ему близка. И свела с ней счеты.

– Но зачем? – произнес Фергюс, с отвращением глядя на изображение Алвы. Он не мог этого понять. С Алвой у него никогда не было ничего общего. Она была ему неприятна своей распущенностью и природной наглостью, но он ничем не выдавал своего отношения при случайных встречах с нею. Если только взглядом. Но за взгляд не убивают. Тем более спустя восемь лет. Если только…

Фергюс вздрогнул. Если только Алва не выполняла поручение Совета ХIII. Для него нет срока давности. И если он осудил Фергюса, то приговор будет приведен в исполнение, сколько бы веков ни прошло.

И Алва была только глазами. Исполнителем был мужчина, которого видели вместе с ней. Именно его послал Совет ХIII привести приговор в исполнение.

Фергюс еще раз внимательно посмотрел на фоторобот мужчины. И на этот раз увидел, что это был не человек. Такие же, как у Алвы, характерные черты, но только не эльфийские, а относящиеся к рарогам. И, что было самым странным, он напомнил Фергюсу члена Совета ХIII Мичуру, с которым он раньше часто встречался. Но не того, каким рарог был сейчас. Таким, по представлению эльфа, Мичура мог быть в молодости. Фергюс встряхнул головой, чтобы отогнать это наваждение.

Мозаика сложилась. Рароги считались профессиональными убийцами. Да такими и были по природе своей. Стала понятна немотивированная слепая жестокость, с которой были убиты Евгения и Альберт. Женщина или ребенок – для рарога все равно. Он безжалостен и убивает без раздумий.

А послал их эльбст Роналд. Незадолго до того, как погиб сам.

Возмездие над эльбстом свершилось без участия Фергюса. Но Алва и этот рарог… Они будут продолжать преследовать его, Фергюса. Приказ был отдан, и он должен быть выполнен. Если только его не отменит новый глава Совета ХIII, кобольд Джеррик.

Эльф не боялся ни Алву, ни ее спутника, наемного убийцу. Но он вспомнил о внуке. Если Алва видела и его… Или увидит в будущем…

И Фергюс решил, что их необходимо остановить.

Эльф набрал номер телефона майора Лихобабенко.

– Вы узнали, каким рейсом улетели женщина и мужчина, подозреваемые в убийстве? – спросил он без лишнего предисловия.

– Пока еще нет, – виновато ответил тот. – Было несколько рейсов. Но мы покажем фоторобот всем сотрудникам аэропорта. Я думаю…

– Срочно выезжайте в аэропорт. Встретимся там через час, – прервал его Фергюс. – Я помогу вам.

– Но каким образом? – удивился майор.

– У меня есть свои методы,– туманно ответил Фергюс.

Не мог же он признаться человеку, что собирается основательно покопаться в мозгах сотрудников аэропорта. Фергюс подозревал, что скажи он такое – и майор Лихобабенко сочтет его сумашедшим.

Глава 11

У Джеррика был вид кота, вдоволь налакавшегося сметаны. Слушая Филиппа, он сладостно причмокивал нижней, отвисшей до груди, черной губой и жмурился от удовольствия. Молодой рарог оправдал его надежды.

– Так ты уверен, что Лахлан мертв? – спросил он, чтобы еще раз услышать обрадовавшую его новость.

– Мертвее не бывают, – подтвердил Филипп. Он стоял навытяжку перед кобольдом, вальяжно покачивающимся в огромном вольтеровском кресле. Они находились в янтарной комнате, в которой глава Совета ХIII отдыхал в перерывах между заседаниями. – Я сам видел фотографии с места происшествия в утренних газетах. Голова лежит в нескольких метрах от тела.

– Ай-яй-яй, – с насмешливым сочувствием покачал головой Джеррик. – Вот что значит иметь длинный язык. Тот, кто оскорбляет окружающих, должен быть готов к тому, что кто-нибудь захочет укоротить его мерзкий язык. Или его самого. На голову.

И Джеррик мелко захихикал Он не забыл и не простил Лахлану, что тот назвал его пустобрехом и жалким пигмеем, о чем кобольду сообщили Мичура и Бильяна. Поэтому, когда Алва потребовала у него кого-нибудь из рарогов для своей защиты, он вызвал Филиппа. Задача, поставленная молодому рарогу, была проста – соблазнить эльфийку и уговорить ее убить своего мужа. Фергюс кобольда не страшил. Эльф оказался всего-навсего побочным эффектом от лекарства, которое кобольд прописал Лахлану. Такие изощренные комбинации были в духе Джеррика. Он всегда предпочитал убирать своих врагов чужими руками.

Но Филипп превзошел его ожидания. Лахлан не только мертв, но своей кровью он запятнал Фергюса. Теперь эльфу не отмыться вовек от этой крови. Никто не забыл, как Фергюс несколько лет назад отрубил мечом голову начальнику охраны посольства Эльфландии гному Грайогэйру. А рядом с телом Лахлана нашли самурайский меч. Не надо быть семи пядей во лбу, чтобы сопоставить два этих факта. Привычка Фергюса решать споры, отрубая собеседникам головы, сыграла с ним злую шутку. Фргюс окончательно поставил себя вне закона. Убийство члена Совета ХIII – это преступление, за которое может быть только одно наказание. Смерть. Самая ужасная, какую только можно себе представить.

Если, конечно, об этом узнают остальные духи. А это зависело только от него, Джеррика.

Джеррик еще не решил, как он сможет использовать убийство Лахлана не только против Фергюса, но и в собственных интересах Обычно он держал в своих руках сразу много ниточек, к которым, как марионетки, были привязаны различные духи или люди, и по мере необходимости дергал за ту или другую. И марионетки начинали маршировать под его, Джеррика, команды, сообразно его желаниям. А те, кто отказывался, недолго упивались своей независимостью. Джеррик не хуже мойры Атропос, древнегреческой богини судьбы, умел обрезать нити, на которых держалась жизнь его врагов.

Джеррик благосклонно кивнул рарогу.

– Я доволен тобой, Филипп, – произнес он. – Теперь самое время подумать об обещанной тебе награде.

Филипп поклонился.

– Если ты настолько же щедр, как и мудр, повелитель Джеррик, то я могу не беспокоиться о награде, – сказал он. – И я не беспокоюсь, как ты видишь.

Джеррик ухмыльнулся.

– А ты очень умен, Филипп, – с одобрением сказал он. – Даже умнее своего отца.

– О ком ты говоришь, повелитель Джеррик? – нахмурился Филипп. – У меня была только мать, которая меня выкормила и вырастила. Того, кто называет себя моим отцом, я не знал и знать не хочу.

– Тем лучше, – заявил Джеррик. – Я предпочитаю иметь дело с сиротами. Они более преданны.

– Испытай меня на преданность, – сказал Филипп. – И ты убедишься.

– А я испытаю, – ответил кобольд. – И берегись, если твои слова разойдутся с делом.

– Я готов, – снова поклонился Филипп. – Приказывай.

– Но поговорим сначала о будущей награде, – кобольд оскалил черные клыки в надменной усмешке. – Может быть, ты не захочешь ее принять.

– Все, что я получу из твоих рук…

– Ты можешь стать членом Совета тринадцати, – перебил его кобольд. – Такая награда тебя устроит?

– О, да! – воскликнул Филипп. Но сразу же нахмурился. – Однако в Совете тринадцати рарогов представляет…

– Это единственное препятствие для твоего возвышения, Филипп, – голос Джеррика был сладок, как мед. – Но ты можешь его устранить. Это и будет твоим испытанием. Испытание и одновременно награда – не правда ли, не каждому выпадает такой редкий шанс, Филипп?

Джеррик не сводил прищуренных глаз с рарога, словно пытаясь найти на его лице следы замешательства или протеста. Но лицо рарога было непроницаемо и бесстрастно.

– Ты оставляешь за мной право выбора? – спросил Филипп.

– Выбора? – разочарованно спросил кобольд. – Ты хочешь подумать над моим предложением?

– Я говорю о выборе путей, которыми я могу достигнуть поставленной передо мной цели, – ответил Филипп. – И не более того.

– О, нет! – расплылся в ухмылке Джеррик. – Я не буду настолько усложнять задачу. Я все уже продумал, как обычно. Через несколько дней Совет тринадцати отправляет новую экспедицию к горе Хай Марка. К озеру, в котором покоится тело нашего незабвенного эльбста Роналда. Поднять его со дна озера поручено ундине Адалинде. Мичура знает дорогу и будет ее сопровождать. Ты отправишься с ними в качестве телохранителя. Но вернешься один.

– А ундина Адалинда? – легкая тень недоумения промелькнула в глазах Филиппа. – Мне о ней тоже надо будет позаботиться?

– Едва ли это понадобится, – хмыкнул кобольд. – Если она войдет в озеро. А ведь именно для этого ее туда и направляют. Absque omni exceptione. Без всякого сомнения.

Филипп понимающе кивнул.

Кобольд одобрительно улыбнулся ему и торжественно сказал:

– Benedicite! В добрый час!

И махнул крошечной когтистой лапкой, отпуская Филиппа.

Когда Филипп ушел, Джеррик поднялся из вольтеровского кресла и тоже вышел из комнаты, но в другую дверь. В конференц-зале его ожидали члены Совета ХIII, созванные по его требованию.

Духи подавленно молчали. Ундина Адалинда плакала, гамадриада Дапн ее утешала. И даже у юды Бильяны глаза были красными, словно перед началом заседания она тоже втихомолку всплакнула. Остальные сидели, понурив головы. Джеррик догадался, что они уже знают о гибели Лахлана. И ему не удастся разыграть эту карту так, как хотелось бы. Он поморщился, но решил не дожидаться, пока ему начнут задавать вопросы. Некоторых вопросов кобольду хотелось бы избежать. Например, кто убийца и когда над ним свершится возмездие. Слишком недавно погиб эльбст Роналд. Ассоциации у членов Совета ХIII могли возникнуть даже невольно.

– Друзья мои! – возвысил свой тоненький голосок Джеррик. – Horribile dictu. Страшно произнести…

Леший Афанасий наклонился к уху туди Вейжа и громким шепотом, который услышали все, произнес:

– Я это недавно уже слышал. Или мне кажется?

Все переглянулись и опустили глаза. Джеррик стал пунцовым от гнева. Но предпочел не отвлекаться на перебранку с лешим, поскольку не был уверен, что одолеет его или даже заставит замолчать. Он только бросил на Афанасия мрачный угрожающий взгляд, который не предвещал тому ничего доброго. Но леший только усмехнулся в ответ. Это был почти бунт. Джеррик недоумевал. Он не знал, на чем основывается уверенность Афанасия, но видел, что тот его не боится. Поэтому сам кобольд почувствовал невольный страх, как это всегда бывало, когда он сталкивался с волей или силой, превосходящими его собственные.

– Нас постигла новая тяжкая утрата, – пробормотал Джеррик уже не так торжественно. – Вчера ночью погиб эльф Лахлан. Incredibili dictu! Невероятно!

– А что в этом такого невероятного? – удивился Афанасий. – После того, как погиб эльбст Роналд, можно ожидать всего.

– Я чувствовала! – патетически воскликнула гамадриада Дапн. – Я знала, что произойдет еще что-то ужасное. И вот это случилось. Бедняжка Лахлан! За что его убили?

– А, главное, кто, – тихо произнес туди Вейж.

Но его услышали. Пэн-хоу Янлин и тэнгу Тэтсуя, как обычно, согласно закивали головами. Но на этот раз к ним присоединился даже рарог Мичура. Он поднялся и провозгласил:

– Убийца должен быть пойман и жестоко наказан! Иначе нас всех скоро постигнет та же участь. – Старый рарог сделал выразительный жест рукой, направив большой палец вниз, и сказал: – Ad patres. К праотцам.

– Но кто это мог быть? – спросил, повторно высказывая общее недоумение, очокочи Бесарион.

– Is fecit, qui prodest, – заметил гном Вигман. – Сделал тот, кому выгодно.

– Но какая может быть выгода в убийстве Лахлана? – удивился Бесарион. – Ведь он был…

Очокочи не договорил, но его все поняли. Лахлан казался всем настолько ничтожным, что духам было трудно даже предположить, кто мог быть заинтересован в его смерти.

– Favete linguis! – внезапно закричала юда Бильяна. – Придержите языки! Постыдитесь! Ведь он мертв. Или вы забыли? De mortuis aut bene aut nihil. О мертвых или хорошо, или ничего.

Духи смущенно переглянулись. Это было древнее правило, почти закон. Но он как-то забылся, когда заговорили о Лахлане. Однако им стало стыдно, что они настолько поддались эмоциям и пренебрегли приличиями.

– Лахлан был безобиден, – нашел обтекаемую формулировку гном Вигман, чтобы снизить накал страстей. Он обращался к юде Бильяне. – Это и вызвало наше удивление, когда речь зашла о его убийце и, особенно, о мотивах убийства.

Но Бильяна уже сникла. Она явно сожалела, что не сдержалась. И ничего не ответила на примирительные слова гнома.

– А я, мне кажется, знаю, кто мог быть заинтересован в смерти Лахлана, – вдруг заявил Афанасий. Его глаза, устремленные на кобольда, мрачно блеснули.

Но Джеррик решил не дожидаться, что скажет леший. Афанасий был непредсказуем и мог ляпнуть, что угодно. Поэтому, повысив голос, кобольд произнес:

– А мне не кажется. Я точно знаю, кто убил Лахлана.

Духи были ошеломлены. И даже Афанасий замолк в ожидании.

– Его убил эльф Фергюс, бывший член Совета тринадцати, которого все мы считали мертвым.

Провозгласив это, Джеррик обвел взглядом лица духов, желая понять, поверили ли ему. Но даже в глазах очокочи Бесариона он не увидел привычного «сredo» – верую. Все ждали объяснений.

– Фергюс не мог простить Лахлану, что тот занял его место в Совете тринадцати, – продолжил Джеррик. – И все это время угрожал ему. Лахлан рассказывал мне об этом. Но он просил никому не говорить, и я не открыл вам этой тайны. За что и прошу меня простить. Они встретились в Париже, в Саду Тюильри, поздно вечером. Все вы знаете, насколько доверчив был Лахлан. Почти как ребенок. И он был за это жестоко наказан. Фергюс принес с собой самурайский меч. Все вы помните, что у него была такая привычка. Смерть Грайогэйра восемь лет назад подтверждает мои слова. И этим мечом Фергюс безжалостно и подло отрубил голову Лахлану.

Духи молчали, обдумывая то, что услышали. Но Джеррик не дал им времени на это. Он торжественно вопросил:

– Так как мы накажем подлого убийцу?

Но ему возразил Афанасий, сказав:

– Но ведь это только предположение. Audiatur et altera pars. Следует выслушать и противную сторону. Самого Фергюса. Я могу попытаться найти его. И спросить.

– Cave! – патетически воскликнул Джеррик. – Остерегайся! Фергюс может встретить тебя с мечом в руках.

– Не думаю, – буркнул леший. – Если только он внезапно не сошел с ума. Мы всегда с ним ладили.

– Я запрещаю тебе, – заявил Джеррик. И широким жестом обвел всех духов. – Consensu omnium. С общего согласия.

Что-то недовольно проворчав себе под нос, леший опустился на стул.

– Рядом с мертвым Лахланом был найден самурайский меч, – сказал Джеррик. – Corpus delicti. Это вещественное доказательство. Нет сомнений – убийца Лахлана Фергюс. Я второй раз вас спрашиваю, высокочтимые члены Совета тринадцати – к какому наказанию мы приговорим убийцу нашего друга и соратника эльфа Лахлана?

– Убийца Лахлана должен быть приговорен к смерти, в этом нет сомнений, – упрямо пробурчал Афанасий. – Но виновность Фергюса еще надо доказать. Я настаиваю на этом.

Однако его никто не поддержал. У каждого, кто промолчал, были на то свои причины.

– Эльф Фергюс должен быть найден, схвачен и казнен, – провозгласил Джеррик. – Grata, rata et accepta. Это угодно, законно и приемлемо. Dixi!

Это короткое слово значило, что приговор вынесен, и обсуждать его никто уже не имеет права под страхом жестокого наказания.

Глава 12

Комната наполнилась большими ярко-оранжевыми бабочками. Они трепетали крыльями, по краю которых шла черная кайма с белыми пятнами, а затем исчезли. И Фергюс уже не удивился, увидев Евгению. Он был рад ей, но не осмеливался приблизиться, чтобы она не исчезла.

– Здравствуй, Женя, – сказал он. – Я ждал тебя.

– Здравствуй, Фергюс, – ответила она. И улыбнулась. Но ее улыбка была печальной. – Я пришла, чтобы сказать тебе – забудь о мести.

– Почему, Женя? – удивился он.

– Этим ты не воскресишь ни меня, ни моего сына. И разве, отомстив, ты сможешь нас забыть?

– Конечно, нет.

– Тогда зачем?

Фергюс задумался. Но так и не нашел ответа.

– Я не знаю,– честно сказал он. – Но твои убийцы должны быть наказаны.

– В бумагу огонь не завернешь, Фергюс, – голос Евгении стал слабеть, словно она отдалялась в пространстве. – Жаждая мести, ты губишь собственную душу. И заставляешь страдать мою. Прости их, как простила я.

– Я не могу, Женя, – Фергюс сделал шаг по направлению к ней. – Только не уходи! Мне надо тебе так много сказать…

Но ее уже не было. Большая ярко-оранжевая североамериканская бабочка вылетела в распахнувшееся от порыва ветра окно и пропала в туманной дымке предрассветного неба.

Фергюс знал, что это сновидение. Но даже во сне он почувствовал такую печаль, что не удержался и заплакал…

Когда Фергюс проснулся, его подушка была неприятно-влажной от слез. Но он не помнил, из-за чего плакал во сне. Сновидение, в котором к нему приходила Евгения, было забыто. Быть может, потому что он хотел забыть о нем. Фергюс собирался отомстить за смерть Евгении и Альберта, и ничто не могло заставить его отказаться от этого намерения. Он не был бы эльфом, если бы отказался от мщения.

Он встал, открыл окно, из которого был виден заросший невысокими деревьями холм. Птицы еще спали, и только ветер шумел листвой, наигрывая грустную мелодию. Негромко ухнул филин. Потом еще дважды. Фергюс был уверен, что филины на острове не водятся. Но ошибиться он не мог. Эльф прислушался. И узнал знакомые интонации. Быстро оделся и вышел из дома. Когда он открывал калитку в воротах, от деревьев, окружающих ограду, отделилась невысокая плотная фигура и приблизилась к нему. Это был леший Афанасий. Вопреки обыкновению он не улыбался и выглядел встревоженным.

– Доброе утро, Афанасий, – приветствовал его эльф. – Что тебе не спится в такую рань?

Он не спросил, как леший здесь оказался и откуда узнал, где его, Фергюса, можно найти. Фергюс никогда не вдавался в ненужные подробности.

– Не до сна, Фергюс, – ответил леший тоном, который свидетельствовал о крайней степени его озабоченности. – Такие новости, что впору мучиться бессонницей. Особенно тебе.

– Терракотовая армия? – предположил Фергюс первое, что пришло ему на ум. – Туди Вейж все-таки начал войну с Советом тринадцати?

– Если бы, – хмыкнул леший. – Тогда ты мог бы не опасаться Совета тринадцати.

– А почему я должен его опасаться? – удивился Фергюс. – Мне казалось, что после гибели эльбста Роналда Совету нет дела до меня.

– Так и было до вчерашнего дня.

– А что случилось вчера? – насторожился Фергюс.

– Убили эльфа Лахлана. В Париже, ночью. Как видно, ему тоже не спалось.

Они помолчали. Леший искоса посматривал на Фергюса. Тот был явно удивлен, но и только.

– Кто убил? – спросил Фергюс.

– Говорят, что ты.

– Глупая шутка, – сказал Фергюс, хмуро взглянув на лешего.

– Джеррик так не думает, – ответил тот. – И ему удалось убедить в твоей виновности остальных членов Совета тринадцати. Ты вне закона, Фергюс. Подписан приказ задержать тебя и казнить. Из-за твоей дурной привычки рубить головы направо и налево самурайским мечом. Помнишь Грайогэйра?

– Да, – буркнул эльф.

– Лахлан убит точно так же. Рядом с его обезглавленным телом нашли самурайский меч. Естественно, что подозрения пали на тебя.

– Меня приговорили без суда и следствия? – удивился Фергюс. – Даже не выслушав?

– Такие теперь у нас времена, – ответил леший. – Всем заправляет Джеррик. Помнишь, мы с Вейжем говорили тебе, что кобольд безумен. Ты нам не поверил.

– А что Вейж? – задумчиво спросил эльф.

– На него и его терракотовую армию не рассчитывай, если ты об этом, – произнес Афанасий с сожалением. – Вейж не доверит ее тому, кого Совет тринадцати объявил вне закона из-за убийства духа. Туди слишком дорожит своей репутацией.

– Он считает меня убийцей?

– Да. Пока ты не доказал обратного. Впрочем, как и все остальные. Но это я уже говорил, кажется.

– И ты тоже? – спросил Фергюс.

– Если бы я так думал, меня бы здесь не было, – ответил Афанасий. Но голос его прозвучал не совсем искренне. – Да и руки у тебя, как я погляжу, не удлинились с нашей последней встречи. От Владивостока до Парижа слишком далеко. А убивать силой мысли на расстоянии пока еще не научились. Как я понимаю, вчера ты был здесь?

– Да, – кивнул Фергюс. – Это я могу доказать.

– Только слушать тебя никто не будет, – хмыкнул леший. – Поверь, я пытался заступиться за тебя. Но Джеррик приказал мне заткнуться, если я не хочу, образно говоря, висеть на одной осине с тобой. Мне кажется, у него на тебя большой зуб. Что между вами было?

– Что может быть общего между мной и этой мерзкой тварью? – с презрением произнес Фергюс. – Подумай сам.

– То, каким тоном ты это произнес, многое проясняет, – сказал леший задумчиво. – Не забывай, что эта мерзкая тварь, по твоему определению, теперь возглавляет Совет тринадцати. И если ты когда-то сказал ему нечто подобное… Или даже подумал… Кобольд очень мстителен, Фергюс.

– Я его не боюсь, – упрямо заявил эльф.

– Этого мало, – возразил Афанасий. – Даже если он будет тебя бояться – этого тоже недостаточно. По какой-то причине Джеррик должен быть заинтересован в том, чтобы ты жил. Это единственное, что может тебя спасти, Фергюс. Подумай об этом.

– Хорошо, я подумаю, – ответил эльф. И протянул руку лешему. – Спасибо тебе, Афанасий!

– Ты действительно слишком долго живешь среди людей, Фергюс, – сказал тот, с недоумением глядя на эльфа. – Даже перенял их привычки. Ну, будь здоров!

Леший ушел той же дорогой, что и пришел, скрывшись среди деревьев. На прощание он еще раз ухнул филином. Фергюс поспешил в дом. Но Альф еще спал. Фергюс принялся готовить для него завтрак. И обдумывать новость, которую он услышал от лешего.

Но в его голове был сумбур. Слишком неожиданно изменилась ситуация. Если раньше Фергюс скрывался, спасая жизнь внука, то теперь ему приходилось думать также и о собственной безопасности. Смертный приговор был вынесен им обоим. Только Альфу много лет назад, а ему вчера. Но для Совета ХIII это одно и тоже. Он будет преследовать их, Фергса и Альфа, жестоко и беспощадно. А когда их схватят, то незамедлительно казнят. Без суда и следствия. Афанасий был прав.

Но, с другой стороны, подумал Фергюс, уже восемь лет, как Совет ХIII бессилен против него. И это было при могущественном эльбсте Роналде. Станет ли иначе при мерзком карлике?

Эльбста Фергюс считал достойным для себя противником. Кобольда он презирал. Поэтому к Роналду он относился как к равному себе, и даже не задумывался о компромиссе, зная, что тот на него не пойдет. С Джерриком было иначе. Презренного кобольда можно было напугать или подкупить. Фергюс в этом ничуть не сомневался. Надо было только выбрать, что лучше и проще осуществить.

Неожиданно Фергюс вспомнил свой предыдущий разговор с лешим. Тогда Афанасий сказал ему, что кобольду очень нужен ключ от ворот, которые ведут в страну богов. Проникнув в нее, Джеррик хочет получить абсолютную власть над миром. Но он ищет этот ключ в Перу, на дне Мертвого озера, что на горе Хай-Марка. Тогда как его там нет и быть не может. Место, где находится ключ, известно только ему, Фергюсу.

В том разговоре с лешим Фергюс упомянул Судан и Абиссинию. Но он слукавил. Как говорят люди, тот, кто владеет информацией, владеет миром. Фергюс был согласен с этим утверждением. Он никогда и ни с кем не был откровенен до конца. Что-то всегда было известно только ему одному. Это давало Фергюсу власть над окружающими, которой он пользовался, когда это было ему нужно.

В действительности ключ от ворот в страну богов надо было искать в лесах Сенегамбии, произрастающих в тропической Африке. Именно туда скрылся от преследователей жрец, которому было поручено хранить его. Там он и умер. И был похоронен в дупле баобаба, на которое туземцы наложили табу. А, значит, эту своеобразную могилу можно было найти. И отыскать бесследно, казалось бы, исчезнувший ключ.

А затем, когда ключ будет найден, можно заключить сделку с Джерриком. Жизнь и безопасность его, Фергюса, и его внука в обмен на ключ, который Джеррик ценит превыше всего на свете.

Фергюс был уверен, что презренный кобольд охотно пойдет на подобную сделку. Для Джеррика не существует таких понятий, как честь и гордость. Он продаст их, да и все, что угодно, если ему это будет выгодно.

А власть над миром стоит дорого.

Сам Фергюс не верил, что этот ключ может позволить кому бы то ни было завоевать власть над миром. А тем более такому ничтожеству, как кобольд Джеррик. Таинтвенная пешера в горе Хай-Марка в лучшем случае могла открыть портал в другое измерение, откуда на Землю некогда пришли предки современных людей. И не более того. Но если Джеррик, увлеченный своей бредовой идеей, откроет эту дверь и войдет в пещеру, то он просто канет в вечность, или его поглотит Вселенная. И это будет только лучше для всех.

Когда Фергюс пришел в своих размышлениях к такому выводу, его настроение намного улучшилось. Совершить путешествие в труднодоступные леса Сенегамбии казалось ему легкой задачей. Во всяком случае, более простой, чем бесконечно странствовать по миру с внуком, спасаясь от преследования Совета ХIII.

Но эльфу не давало покоя еще одно важное дело, которое он не собирался бросать на пол-пути. И это была месть убийцам Евгении и ее сына. Планета могла сойти со своей орбиты и затеряться в просторах вселенной, но Алва и ее спутник, похожий на рарога Мичуру в молодости, должны были быть наказаны. Фергюс так решил и не думал отказываться от своего решения только из-за того, что ему самому грозила гибель. Каждый день он вновь и вновь читал в глазах Альфа немой вопрос, и не собирался успокаиваться, пока не даст на него ответ, который вернет его внуку улыбку.

Они были родственными душами, Фергюс и Альф. Уже немолодой эльф и мальчик, в жилах которого текла разбавленная человеческой, но все-таки эльфийская кровь. Фергюс не сомневался, что Альф не начнет улыбаться снова, пока убийцы людей, по прихоти судьбы ставших ему близкими, не будут наказаны.

Поэтому эльф набрал номер телефона майора Лихобабенко, забыв о том, что солнце только что взошло, и тот, скорее всего, безмятежно спит.

– Доброе утро, Антон, – сказал Фергюс, услышав в трубке заспанный голос. – Вы смогли проследить, куда направилась эта парочка после Москвы? В Париж или Берлин?

Когда накануне они с майором Лихобабенко встретились в международном аэропорту Владивостока, Фергюсу не понадобилось много времени, чтобы извлечь из памяти сотрудников аэропорта сведения о рыжеволосой женщине и ее спутнике, которые улетели несколько дней назад. Они бросались в глаза своим эксцентричным поведением и необычной внешностью, их запомнили. Женщина потребовала, чтобы ее пропустили в VIP-зал, где в то время о чем-то беседовали губернатор края и мэр Владивостока, желавшие сохранить свою встречу в тайне от всех. Когда ей отказали, она устроила скандал. Ее спутнику едва удалось успокоить ее, уведя в ресторан, где они просидели до самого отлета. У них были билеты на московский рейс. Предположение, что далее они могли лететь в Париж или Берлин, высказал Фергюс. Майору Лихобабенко надо было проверить эту версию.

– В Париж, – коротко ответил майор.

– Так я и думал, – удовлетворенно сказал Фергюс. – И что вы думаете делать?

– На этом моя юрисдикция заканчивается, – вздохнув, пояснил майор. – Нам придется обращаться в Интерпол. Кстати, их штаб-квартира находится в Лионе, это город на юго-востоке Франции.

– Знаю, – буркнул Фергюс. Он не стал говорить майору, что с середины прошлого века периодически финансирует журнал «International Criminal Police Review», официальный печатный орган Интерпола. – Насколько я помню, основной задачей этой международной организация уголовной полиции является координация усилий различных стран в борьбе с уголовной преступностью. И международный розыск преступников. Поэтому, думаю, в нашем случае с Интерполом у вас не может быть никаких затруднений.

– Кроме одного, – уточнил майор Лихобабенко. – Они не будут сотрудничать с полицейским из России.

– Уверен, что вы ошибаетесь, – сухо заметил Фергюс. – Решите вопрос с командировкой со своим начальством во Владивостоке. А я возьму на себя Национальное центральное бюро Интерпола в Москве и штаб-квартиру этой организации в Лионе. И – в добрый путь! Или как там у вас говорят?

– Вы поистине всемогущий человек, если вам это удастся, – в голосе Антона Лихобабенко просквозило недоверие.

– Не оскорбляйте меня, – буркнул Фергюс. – Закажите билет на завтра.

Он терперть не мог, когда его называли человеком.

За его спиной раздались тихие шаги. Фергюс быстро изобразил улыбку на хмуром до этого лице и обернулся. Альф с подозрением посмотрел на него и спросил:

– Что ты опять задумал, дед? Только не говори, что мне мерещатся призраки. Уж я-то тебя знаю!

– А что ты знаешь о лесах Сенегамбии в тропической Африке? – вопросом на вопрос ответил Фергюс. Это был самый лучший и проверенный способ уйти от ответа, когда он хотел что-то скрыть от внука. Но ему крайне редко это удавалось. Тот действительно слишком хорошо его знал.

Вот и сейчас не удалось.

– Когда собирать вещи? – спокойно спросил Альф, невозмутимо глядя на деда.

– А кто тебе сказал, что ты…, – начал было Фергюс.

Но Альф погрозил ему пальцем, и эльф замолчал.

Мальчик не хуже деда знал, что тот не оставит его одного или с чужими людьми. Особенно после того, что случилось с Евгенией и Альбом.

Глава 13

Филипп серьезно отнесся к официальному поручению Совета ХIII организовать экспедицию к горе Хай-Марка. Это была высокая честь для молодого рарога. Он продумал весь маршрут до мелочей, включая перелеты и отдых между ними, а также транспортные средства, которые должны были облегчить им путь до горного озера. С собой Филипп взял только пятерых бойцов из своего отряда, самых надежных и проверенных, которым он доверял настолько, насколько это было для него возможно. Все они были крайне молчаливы.

Ундина Адалинда и рарог Мичура, которые формально возглавляли экспедицию, могли бы наслаждаться этим путешествием, если бы Адалинда не начинала плакать при одном только воспоминании об его конечной цели, а Мичура не испытывал невольного страха при одной только мысли о возвращении к проклятому озеру, в котором погиб эльбст Роналд. Старый рарог с радостью отказался бы от этой сомнительной чести. Но мысль о возможности провести два или три дня с Филиппом, своим неожиданно, и не так давно, обретенным сыном, заставила Мичуру пренебречь всеми опасениями. Если забыть о приступах ужаса, то он был даже счастлив, отправляясь в это путешествие. Настолько же, насколько Адалинда несчастна. Но зато она не испытывала пожирающего ее внутренности, словно лесной огонь заросли, страха.

В аэропорту Лимы они пересели с самолета на вертолет, сверхнадежный и очень комфортабельный российский МИ-8МСБ, в чем Мичуру заверил Филипп. Адалинде это было безразлично. Она проявила интерес только к известию, что на пути к горе Хай-Марка им предстояла посадка для дозаправки вертолета, который мог преодолеть расстояние, не превышающее шестьсот километров. А это было лишь три часа полета на полной крейсерской скорости.

– Я бы хотела побывать на плато Наска, – сказала ундина. – Вертолет может опуститься на землю в этом районе?

– В принципе, да, – ответил Филипп. – Но мы потеряем много времени, если ты захочешь осмотреть геоглифы.

– Но я должна увидеть эти рисунки, – возразила Адалинда. И почти с мольбой взглянула на Филиппа. – Может быть, я никогда в жизни уже не смогу побывать в этих местах. И не прощу себе этого.

Молодой рарог обаятельно улыбнулся, чем окончательно завоевал расположение Адалинды.

– Разумеется, твое желание будет исполнено, – сказал он.

Мичура со скрытой гордостью слушал этот разговор и с нежностью смотрел на Филиппа, который так напоминал ему самого себя в молодости. Он Мичура, умел так же очаровывать женщин своей галантностью и улыбкой. И однажды, в счастливый для него день, мать этого мальчишки не смогла устоять перед ним…

Мощная турбина взвыла, и вой начавшего вращаться двадцатиметрового в диаметре винта прервал приятные воспоминания Мичуры. Вертолет легко оторвался от бетонной взлетно-посадочной полосы и поднялся в почти прозрачное перуанское небо. Вскоре он набрал высоту девять тысяч километров. Океан, омывающий скалистые берега Перу, казался отсюда мирным и тихим, как большая лужа.

– Филипп, – окликнул сына Мичура, когда тот возвращался после разговора с командиром экипажа, которому он сообщил место их посадки. – Ты не мог бы уделить мне несколько минут, мой мальчик?

– Охотно, – улыбнулся Филипп так, словно он на всякий случай пытался обаять и своего родного отца, как незадолго до этого – ундину. И присел в кресло рядом с ним.

– Что тебе сказал Джеррик, когда посылал в эту экспедицию? – спросил Мичура. Его волновало будущее сына.

Филипп невольно побледнел.       На мгновение молодому рарогу показалось, что Мичура знает о тайном задании кобольда. Но, глядя в безмятежное лицо отца, он успокоился. Это было праздное любопытство старика, и только.

– Он сказал, что меня ждет награда, – ответил Филипп. И поскольку это была правда, его глаза сияли так же, как перуанское небо за иллюминатором вертолета.

– Я постараюсь, чтобы это была достойная моего сына награда, – пообещал Мичура.

– Спасибо, – ответил Филипп. Но не добавил «отец», на что втайне рассчитывал Мичура, начиная этот разговор. – А теперь извини, но мне надо кое о чем позаботиться. Желание Адалинды осмотреть рисунки на плато Наска требует внесения серьезных корректив в наши планы.

– Конечно, сынок, – улыбнулся Мичура и ласково похлопал Филиппа по плечу. – Amat victoria curam. Победа любит старание.

Через три часа вертолет долетел до плато Наска. И завис над ним, бешено крутя винтом.

– Если мы опустимся на землю, то ты ничего не увидишь, – объяснил Филипп ундине. – Рисунки видны только с высоты птичьего полета.

– Но как это удалось испанскому священнику Сьеса де Леон, который первым сообщил об этих рисунках в своих «Хрониках Перу» еще в середине шестнадцатого века? – с недоумением спросила Адалинда.

– Я слышал об этом, – ответил Филипп. – Возможно, что Сьеса де Леон не видел рисунки своими глазами, а записал с чьих-то слов. Как он сам говорил, людей, заслуживающих доверие – христиан и индейцев.

Ундина с любопытством взглянула на Филиппа, обдумывая его слова. Затем, согласно кивнув, прильнула к иллюминатору.

Гигантские рисунки и геометрические фигуры были начертаны на песке. Здесь были изображения птиц, обезьян, пауков и даже людей. Но в основном линии и полосы, которые иногда складывались в треугольники, трапеции и спирали. Их было много тысяч. Некоторые достигали нескольких сотен метров в длину.

– Священные послания древних духов своим потомкам, – благоговейно прошептала Адалинда. – Как жаль, что мы не можем прочитать их! Уверена, наша жизнь изменилась бы. Мы обрели бы не только истину, но и покой в наших душах.

Филипп ничего не ответил, а только сочувственно вздохнул. И как будто ненароком положил свою руку на плечо Адалинды. Та благодарно улыбнулась и не воспротивилась этому. Мичура, незаметно наблюдавший за ними, довольно хмыкнул. Его сын подавал большие надежды. Со временем он мог бы заменить его, Мичуру, в Совете ХIII. И это было бы для него, Мичуры, настоящим счастьем. Тем самым он с лихвой вернул бы свой отцовский долг брошенному когда-то сыну.

Они потратили на осмотр       рисунков на плато Наска полчаса. Затем вертолет продолжил полет по направлению к горе Хай-Марка. Посадка на дозаправку была короткой. Погода внезапно испортилась. Небо заволокли тучи, пошел дождь.

Еще через несколько часов они достигли скалы с острым, как бритва, гребнем, за которой находилось озеро, где утонул эльбст Роналд. Вертолет сделал над ним круг, но не нашел площадки для посадки. Пришлось возвращаться к крошечному плато, откуда к озеру вела тропа, которую пересекало широкое ущелье. Опустившись, вертолет занял почти все пространство между скалой и ущельем. Первыми из него вышли бойцы из отряда Филиппа. Они осмотрели плато, но не нашли ничего, что могло бы нести угрозу для тех, кого им поручили охранять. Один из них, с нашивками сержанта, подошел к люку, открыл его и громко сказал:

– Все чисто, капитан!

– Мы разобьем лагерь на этом плато, – сказал Филипп, помогая Адалинде выйти из вертолета. Он подхватил ее на руки и бережно опустил на землю. Ундина благодарно ему улыбнулась. – Возможно, придется здесь переночевать. Не беспокойся, Адалинда, я взял спальные мешки и складную кровать для тебя.

– Рядом с тобой, Филипп, я ни о чем не беспокоюсь, – ответила ундина. – И даже эта дикая местность меня не пугает. Ведь ты же сможешь защитить меня в случае опасности?

– О да, – ответил Филипп. И многообещающе улыбнулся.

– Разве мы не пойдем сегодня к озеру? – спросил Мичура, не выходя из вертолета. Он стоял в проеме люка и подозрительно оглядывался. У него было тревожно на душе. – Чем быстрее мы завершим свою миссию, тем лучше.

– Мы потратили много времени на осмотр плато Наска, – пояснил Филипп. – И можем не успеть до сумерек. Едва ли разумно будет позволить повелительнице Адалинде входить в озеро в темноте. Мы не знаем, с чем ей придется там встретиться.

– С дохлым эльбстом, с чем же еще, – недовольно пробурчал Мичура. – И это в худшем случае. А вот с чем мы можем встретиться на этом плато ночью – это другой вопрос.

– Что ты сказал, Мичура? – спросила Адалинда. Она стояла в отдалении и не расслышала.

– Я сказал, что я настаиваю на том, чтобы начать спасательную операцию уже сегодня, – громко произнес Мичура.

Филипп и Адалинда многозначительно переглянусь. Идея провести ночь на этом плато в компании с молодым рарогом пришлась по душе Адалинде. Это казалось ей очень романтичным. И обещало незабываемые впечатления. Поэтому она ответила:

– Но куда спешить? Мне еще надо осмотреть озеро и обдумать свои действия. Как говорят люди, не зная броду, не суйся в воду. Иногда даже они могут сказать что-то умное. Не так ли, Филипп?

– Согласен с тобой, прекрасная Адалинда, – ответил тот. – К сожалению, повелитель Мичура придерживается другого мнения.

– Это потому, что не ему придется искать брод в этом озере, – Адалинда обиженно надула губки. Она явно кокетничала с молодым рарогом. – Но не беспокойся, Филипп. Начальником экспедиции назначили меня, и приказы отдаю здесь я. Так что Мичуре придется смириться с моим решением.

– Но принять это решение ты можешь, только осмотрев озеро, – возразил Мичура. – Почему бы не сделать это немедленно? А то, пока мы будем это обсуждать, точно стемнеет.

– Какой брюзга, – тихо, чтобы ее не услышал старый рарог, сказала Адалинда, обращаясь к Филиппу. И они, как два заговорщика, перемигнулись, скрывая улыбки. – Хорошо, Мичура. Мы идем к озеру немедленно. Филипп, надеюсь, ты перенесешь меня через это ущелье?

– Охотно, – ответил молодой рарог, подхватывая Адалинду на руки. От неожиданности она вскрикнула, но тут же обвила его шею руками и приникла к нему грудью. Филипп сделал несколько быстрых шагов, расправил свои крылья и легко перелетел через пропасть, на дно которой посыпались камешки с его башмаков.

Прежде, чем он опустил Адалинду на землю, она поцеловала его в щеку и жарко прошептала ему на ухо:

– Благодарю тебя, мой герой!

Филипп не успел ответить. Мичура был уже рядом с ними.

По узкой каменистой тропинке, которая круто сворачивала за скалу, Филипп пошел первым. Адалинда шла следом, держась за его руку, чтобы не оступиться. Мичура замыкал колонну. Уже издали они почувствовал ледяной холод, который шел от горного озера. Вода в нем была темно-зеленой, словно покрылась тиной, и мертвенно-неподвижной. По берегам озера не росло даже травы, и они казались бесстыдно-обнаженными и уродливыми.

Филипп, который продолжал держать Адалдинду за руку, почувствовал, что она дрожит.

– Что с тобой? – с участием спросил он.

– Холодно, – прошептала она. – И почему-то мне жутко.

– Чтобы ты не мерзла, я взял для тебя гидрокостюм, – сказал Филипп, словно не расслышав второй фразы.

– Вот как? – с благодарностью взглянула на него ундина. – Это очень мило с твоей стороны.

– Я долго думал, на каком остановиться, и выбрал гидрокостюм-бикини, – улыбнулся Филипп. – Лучший из всех возможных, производства австралийской компании Triangl. Розового цвета. Ты будешь в нем смотреться сногсшибательно, уверен.

– Спасибо, – разочарованно произнесла Адалинда. Она предпочла бы гидрокостюм с длинными рукавами и ногами и толщиной ткани не менее одиннадцати сантиметров, предназначенный для погружения в очень холодную воду. Но постыдилась сказать об этом. Все-таки она была ундина, и вода считалась ее родной стихией. И в любом случае никакой гидрокостюм не мог бы избавить ее от невольного ужаса, который она чувствовала при одном только взгляде на это озеро.

Адалинда взглянула на Мичуру. И в его глазах увидела почти тот же страх, что владел ею.

– Что думаешь обо всем этом, Адалинда? – спросил старый рарог. И его голос дрогнул, выдав скрываемые чувства.

– Я думаю, что начнем все-таки завтра, с утра, – ответила она. – Но мне будет нужен канат. Я обвяжу его вокруг пояса, и когда дам вам знак, вы сможете вытащить меня из воды. Не уверена, что мне это будет нужно. Но…

– Но береженого и бог бережет, как говорят люди, которых ты так любишь цитировать, – подхватил Мичура. – Ты совершенно права, Адалинда. Филипп, у тебя найдется крепкий канат?

– Найдем, – пообещал молодой рарог. – Для прекрасной Адалинды я готов сам стать канатом, чтобы обвиться вокруг ее прелестной талии.

Это был довольно сомнительный комплимент, но Адалинде он пришелся по вкусу. Она поощрительно улыбнулась рарогу. А Мичура одобрительно хлопнул его по плечу. Именно таким был и он сам в молодости – дерзким, нахальным и неотразимым.

Они вернулись к вертолету. Филипп опять перенес унидину через пропасть на руках и снова получил в награду поцелуй, но уже более страстный, чем первый.

Глава 14

В горах темнеет рано, и вскоре начало смеркаться. По приказу Филиппа сопровождающие их рароги развели три костра, один из которых предназначался Адалинде, Мичуре и Филиппу, а второй – членам экипажа вертолета, которые были эльфами и поэтому держались обособленно. Возле третьего костра рароги расположились сами, настороженной, молчаливой и мрачной группой. Вместо слов они обменивались знаками и были похожи на растревоженную стаю больших черных воронов, сливающихся окраской с окружающим их мраком.

Но очень скоро Филипп присоединился к своим подчиненным. Ему наскучило находиться в одной компании со старым рарогом, который смотрел на него умильными глазами и мешал ему заигрывать с ундиной. Адалинда разочарованно посмотрела молодому рарогу вслед, но не решилась его окликнуть. Ее также стеснял Мичура.

Поэтому вскоре Адалинда встала и, нарочито зевнув, громко сказала:

– Как спать хочется!

От соседнего костра сразу же отделилась одна из теней и приблизилась к ней. Это был Филипп.

– Повелительница Адалинда, для тебя расстелена кровать в салоне вертолета. Все остальные будут спать в спальных мешках у костров. Так что твой сон никто не побеспокоит.

– Неужели вам, бедняжкам, не будет холодно? – спросила Адалинда.

– Мои бойцы привыкли к трудностям походной жизни, – ответил Филипп.

– Меня волнует, как проведешь эту ночь ты, – томно произнесла ундина. – Я так благодарна тебе за заботу обо мне.

– Тогда не закрывай люк вертолета изнутри, – шепнул ей Филипп. – И я смогу пожелать тебе спокойной ночи, когда все заснут.

– Возможно, я так и сделаю, – тихо ответила Адалинда. – А, может быть, и нет. Я подумаю над этим.

Она скрылась в вертолете. Филипп, насвистывая веселую мелодию, направился к своим бойцам. Но его окликнул Мичура.

– У тебя не найдется для меня немного времени, Филипп?

– Только не сейчас, – отмахнулся молодой рарог. – У меня еще столько дел!

Мичура кивнул. Он был обижен и расстроен одновременно. Ему никак не удалось побыть наедине с сыном, поговорить с ним по душам, расспросить его о жизни и планах на будущее. Филипп как будто избегал его. Это заставляло Мичуру искренне страдать. Он был членом Совета ХIII, и ни один из рарогов не осмелился бы отклонить любую его просьбу, из уважения или страха, все равно. Но Филипп откровенно пренебрегал даже его приказами. А ему, Мичуре, приходилось смирять свою гордыню и, словно нищему на паперти, терпеливо ждать подачки от собственного сына. И все же даже унижение приносило старому рарогу мрачную радость. Он был счастлив от одной только мысли, что у него есть сын, кровь от крови и плоть от плоти, спасение от ужаса одиночества, в каком-то смысле – залог его бессмертия в грядущих веках. А потому он прощал Филиппу все обиды, и был готов простить намного больше, если потребуется.

Размышляя над этим и удивляясь сам себе, Мичура забрался в спальный мешок. Он лежал у костра, смотрел на огонь, слушал, как трещат, сгорая, ветки, охваченные пламенем, и думал о том, что не будь у него сына, его будущее было бы беспросветным, печальным и пугающим. А так ему есть, ради чего жить. Будущее Филиппа волновало его сейчас намного больше собственного.

Краем глаза Мичура увидел, что какая-то тень проскользнула от костра к вертолету, бесшумно открыла люк и скрылась внутри. Гордая улыбка тронула его губы. «Мальчик такой же, как и я в молодости». С этой мыслью старый рарог заснул, продолжая улыбаться во сне.

Филипп, очутившись в темном чреве вертолета, передвигался крадучись, словно большая кошка, боясь оступиться и привлечь внимание спутников шумом. Неожиданно его рука наткнулась на что-то мягкое и очень приятное на ощупь. Это была обнаженная грудь Адалинды. Она уже легла, но привстала, услышав его возбужденное дыхание.

Ее кожа была прохладной и нежной, а тело упругое и податливое. Рарог начал ласкать его. Адалинда тихо постанывала от наслаждения. Она взяла руку рарога и положила ее туда, где его прикосновения доставляли ей наибольшее удовольствие. Затем привлекла его к себе. И начала размеренно двигаться в одном ритме с ним. Это продолжалось вечность. Они не уставали, потому что не пытались противостоять друг другу, как это было у рарога с Алвой.

Филипп вспомнил об эльфийке только на миг и сразу же забыл. Новые ощущения были сильнее и сладостнее. Они обещали больше. Прошлое, сверкнув перед его глазами падающей кометой, кануло во мрак. Настоящее взошло яркой звездой. Как обычно, он не испытывал ни сомнений, ни сожалений.

Внезапная мысль, что блаженство, которое дарит ему Адалинда, уже никогда не повторится, едва не испортила ему удовольствие. Но мысль эта прожила всего одно мгновение.

Для него не существовало ни прошлого, ни будущего. Филипп жил только настоящим. И лишь оно одно имело в глазах молодого рарога ценность…

Утро сияло, словно мир хорошо выспался и отдохнул за ночь. Даже озеро, на берег которого они снова пришли втроем, уже не внушало ужаса. Оно казалось не таким леденяще-холодным и мертвено-неподвижным, как накануне. Быть может, потому что Филипп азартно бросал камешки в воду и считал, сколько раз они отскочат от поверхности, уверяя, что его рекорд – девяносто девять, и он рассчитывает сегодня побить его. Адалинда надела гидрокостюм-бикини еще в вертолете. И когда она скинула всю остальную одежду, то Филипп восхщенно заявил:

– Ты прекраснее всех ундин и русалок, которых я когда-либо встречал в своей жизни. А их, поверь, было немало.

– Ах, ты, противный! – ревниво сказала ему Адалинда. – Еще и хвастаешься мне, сколько их у тебя было!

– Поверь, ни одной, которую я мог бы сравнить с тобой, и она не проиграла бы от этого сравнения, – заверил ее Филипп, под обаятельной улыбкой скрывая дерзость своего ответа.

Адалинде пришлось довольствоваться этим.

– Ты выполнил мою просьбу насчет каната? – обиженно спросила она.

– Разумеется, – ответил он. – И даже заранее принес его к озеру. Пока ты спала, засоня, я думал о тебе.

Это признание тронуло Адалинду, и она снова начала улыбаться.

– Тогда привязывай меня, да покрепче, – сказала она. – Чтобы я не уплыла от тебя.

– Я последую за тобой даже на дно океана, – шепнул он, завязывая узел на канате за ее спиной.

– Навеки твоя, – прошептала она в ответ.

Казалось, они забыли, ради чего пришли на это озеро. Но им напомнил Мичура.

– Пора бы начать, – сказал он, мрачно глядя на темно-зеленую неподвижную воду. – Эльбст, небось, уже заждался.

Улыбки на лицах Адалинды и Филиппа разом погасли.

– Я готова, – произнесла ундина. Но еще какое-то время она стояла неподвижно, словно ей было тяжело решиться сделать первый шаг в воду.

Филипп взял в руки канат и начал понемногу его отпускать. Адалинда вошла в озеро. Ледяная вода обожгла кожу ундины, и она снова пожалела, что на ней не полный гидрокостюм, закрывающий все тело. Бикини выгодно подчеркивало ее прелести, но было совершенно непригодно для погружения в горное озеро. Адалинда привыкла к теплым водоемам. Ей никто не сказал, что озеро будет таким холодным. Если бы она знала это заранее, то, по крайней мере, взяла бы с собой и натерлась сейчас китовым или тюленьим жиром. Было бы не так зябко. Ундина уже почти не чувствовала своих ног. А ведь она зашла в воду только по пояс. Чтобы не так мерзнуть, Адалинда без всплеска ушла под воду.

Она ощутила, что канат напрягся, но тут же ослаб. И подумала, что это Филипп не сразу отпустил его, не ожидая, что она нырнет. Но после этого канат уже не мешал ей, словно его не было.

Вода была мутной, и Адалинда почти ничего не видела перед собой. Она, изгибаясь всем своим гибким телом, начала погружаться. Озеро оказалось необычайно глубоким. Внезапно ундина почувствовал головокружение. От ледяной воды онемели все мышцы. Если бы она даже захотела, то уже не смогла бы повернуть назад или всплыть на поверхность, чтобы позвать на помощь. То, что она продолжала погружаться, происходило независимо от нее.

Неожиданно Адалинда увидела утопленников. Они стояли на дне озера, как верстовые столбы на дороге. Их было очень много. Слишком много для такого маленького озера. Но она сразу узнала эльбста Роналда, несмотря на то, что его неимоверно раздуло от воды, и он был мало похож на себя прежнего. Казалось, он смотрел на нее широко раскрытыми, подернутыми мутной пленкой глазами. Адалинда открыла рот, чтобы закричать от ужаса, но ее дыхание пресеклось, а глаза омертвели. И она, уже бездыханная, опустилась на дно рядом с эльбстом…

Адалинды не было слишком долго, это встревожило Мичуру.

– Натяни канат, – сказал он.

– Это может помешать ей, – возразил Филипп.

– Это приказ, выполняй, – ответил Мичура. Впервые он разговаривал с сыном в таком тоне.

Филипп удивленно посмотрел на него, но не посмел ослушаться. Он потянул канат на себя. Тот легко подался. Филипп начал выбирать его. И вскоре из воды показался конец каната. Молодой рарог взял его в руки и растерянно взглянул на Мичуру.

– Как это могло случиться? – спросил тот.

– Я сам не понимаю, – ответил Филипп. – Видимо, когда Адалинда нырнула, канат зацепился за какую-то корягу и оборвался.

– Но это было давно, – в ужасе произнес Мичура. – И если она до сих пор не вернулась…

Он не договорил. Но Филипп понял его. И побледнел. Отбросив канат, он начал быстро раздеваться.

– Что ты собираешься делать? – спросил Мичура.

– Я нырну за ней. Может быть, еще удастся ее спасти.

– Не глупи, Филипп! – повысил голос Мичура.

– Мне поручили ее охранять, – ответил Филипп. – Я не выполнил приказ. Я буду опозорен, если не спасу Адалинду. Пойми меня, отец!

Филипп впервые назвал его отцом. Мичура почувствовал, как жаркая волна нежности прихлынула к его сердцу.

– Здесь приказы отдаю я, Филипп, – сказал он. – И я приказываю тебе остаться на берегу. Я сам поплыву за Адалиндой.

– Ты не можешь, отец! – воскликнул молодой рарог. – Я не позволю тебе!

– Это приказ, Филипп! – голос Мичуры был суровым, но глаза выдавали его нежность. – Выполнять! Сколько от каната осталось?

– Метров тридцать, – неохотно ответил Филипп, измерив длину каната.

– Этого может хватить, – решил Мичура.

Филипп накинул канат на старого рарога, завязал узел.

– Все будет хорошо, сынок, – сказал Мичура. – Верь мне. Только держи канат крепче. И если я не всплыву минут через пять, тащи меня что есть силы на берег. Ты понял меня?

– Да, отец, – преданно глядя на старого рарога, ответил Филипп. У него в глазах стояли слезы.

Мичура осторожно вошел в воду. Затем, громко ухнув и подняв руки над головой, нырнул. Поверхность озера, поглотив его, вскоре успокоилась, словно снова омертвела.

Филипп выпустил канат из рук, и тот скрылся под водой, как будто старый рарог был еще жив и продолжал погружаться, увлекая канат за собой.

Но неподвижная поверхность озера опровергала это предположение.

Молодой рарог безучастно смотрел на воду.

– Джеррик был прав, – пробормотал он. – Hic locus est, ubi mors gaudet succurrere vitae. Вот место, где смерть охотно помогает жизни.

Неожиданно его лицо озарила гордая улыбка.

– Но иногда и сама смерть не может обойтись без помощников, – громко сказал рарог, как будто хотел быть услышанным.

Но вокруг никого не было. Даже птицы не пролетали над Мертвым озером.

Филипп не сразу вернулся к вертолету. Сначала он снял свою одежду и намочил ее в озере. Затем надел, вздрагивая от отвращения. Никто не должен был усомниться в том, что он предпринял все необходимые усилия, чтобы спасти Адалинду и Мичуру.

– Я бы охотно сказал несколько добрых слов над твоей могилой, отец, – произнес перед тем, как уйти, Филипп. – Но дело в том, что их у меня нет.

Об Адалинде он даже не вспомнил.

Глава 15

Майор Лихобабенко, с некоторым для себя удивлением, убедился, что Фергюс, которого он знал как Федора Ивановича Борисова, в прошлом ученого, а ныне пенсионера, не преувеличил своих возможностей. Уже на следующий день майор получил из Национального центрального бюро Интерпола, являющегося российским отделением этой международной организации, распоряжение отбыть по служебным делам в штаб-квартиру Интерпола, которая располагалась во Франции, в городе Лион.

Все девять часов полета до Москвы и еще четыре часа – до Лиона Антон Лихобабенко размышлял о том, кем же на самом деле является человек, способный заставить плясать под свою дудку такую могущественную организацию, как Интерпол. Но так и не пришел ни к какому определенному выводу. Сам майор пытался проверить его по базе МВД России. Но не нашел почти никаких следов его существования.

Федор Иванович Борисов появился в Москве как будто из пустоты восемь лет назад. Имел на иждивении внука. И кроме отметки о регистрации в квартире, купленной им в старинном доме на одной из самых аристократических в прошлом улиц Москвы – Пречистенке, не имел других записей в своей личной карточке. Такие в Министерстве внутренних дел были заведены на каждого жителя России, и в них отмечались все более или менее значимые события в жизни российских граждан от их рождения до самой смерти. Но либо Федор Иванович Борисов еще восемь лет назад не являлся гражданином России, либо…

С замиранием сердца майор предположил, что до этого его новый знакомый мог быть глубоко законспирированным агентом Службы внешней разведки в одной из зарубежных стран. Навроде Рудольфа Абеля, который много лет руководил советской агентурной сетью в США, после провала был осуждён на тридцать два года тюремного заключения, а затем его обменяли на американского пилота разведывательного самолёта U-2 Фрэнсиса Пауэрса, сбитого в небе над Свердловском.

В свое время майор Лихобабенко неколько раз смотрел художественный фильм «Мёртвый сезон», сюжет которого был связан с некоторыми фактами из биографии знаменитого разведчика-нелегала. И мысль, что пенсионер Борисов из той же когорты, что и главный герой этого фильма, вызывала у него смешанные чувства. Он и гордился тем, что знаком с таким человеком, и опасался, что это может плохо отразиться на его карьере – в том случае, если он, Антон Лихобабенко, вызовет недовольство этого человека.

Однако выбора у него не было. Это майор Лихобабенко очень даже хорошо понимал. И стал понимать еще лучше, когда ему выписали командировку в Лион, не задавая вопросов, на которые ему было бы не так просто ответить.

Лион, начавшийся для Антона Лихобабенко с международного аэропорта имени Сент-Экзюпери, от которого до центра города было всего двадцать пять километров, встретил его ясной теплой погодой. В России это называлось бы «бабьим летом». Температура тринадцать градусов, ветер три метра в секунду и влажность 53 процента. Не октябрь, а благодатная пора, во всяком случае, для Владивостока, откуда прилетел майор. И разделяли эти города всего-то девять тысяч километров, если проложить прямую линию и идти строго по ней.

Но майор Лихобабенко знал, что в жизни далеко не уйдешь, если выбирать только прямой путь.

– C'est la vie, – грустно констатировал Антон Лихобабенко, покидая самолет компании Air France, доставивший его в аэропрт Lyon Saint-Exupery. Уже в полете он начал изучать французский язык, и использовал любую возможность, чтобы поговорить на нем. На произношение майор не обращал внимания.

Но жизнь была все-таки лучше, чем это могло показаться. В аэропорту Антона Лихобабенко встречали. И это оказалось для него неожиданным и очень приятным сюрпризом. Понимая, что его французский еще крайне далек от совершенства, майор сильно переживал за то, как ему удастся добраться из аэропорта до штаб-квартиры Интерпола, не исчерпав свой командировочный лимит уже в первый день пребывания в Лионе. Еще в Москве его предупредили, что до города можно доехать на экспресс-трамвае компании Rhônexpress за 15 евро, а можно на такси, но это обойдется в три-четыре раза дороже. Был еще один вариант – дойти пешком, никуда не сворачивая с трассы номер 346. Но как ни скуп был Антон Лихобабенко, но на такой шаг его могли вынудить только крайние обстоятельства. Например, потеря портмоне со всеми деньгами. Или внезапный звонок таинственного Федора Ивановича Борисова, который по неизвестной майору причине счел бы этот способ единственно приемлемым.

Однако все обошлось. Не успел Антон Лихобабенко выйти из терминала вместе с остальными пассажирами, прилетевшими одним с ним рейсом из Москвы, как к нему подошел гороподобный француз в дорогом костюме хорошего покроя и зычно спросил:

– Major Лихобаба? La Russie?

– Oui, – коротко ответил майор и пробурчал, уже по-русски: – На этом я исчерпал почти весь свой французский словарный запас. Так что лучше ни о чем меня больше не спрашивай, как там тебя.

Неожиданно мужчина весело рассмеялся. И на хорошем русском языке произнес:

– И почему меня это не удивляет? – После чего потребовал: – Спросите же меня об этом!

– И почему же? – растерявшись, выполнил его требование майор.

– Да потому что почти все русские, которых я встречал, чуть ли не кичатся своим незнанием иностранных языков, – с самым серьезным видом пояснил мужчина. – Вероятно, это черта вашего национального характера. Как у нас, французов, в крови расчетливость и надменность, так у русских – гордость за свой великий и могучий, а также дремучее невежество.

– Не согласен, – в майоре Лихобабенко взыграло чувство патриотизма. – Из того, что вы выучили русский язык, вовсе не следует…

– Еще я знаю английский, испанский и арабский, – перебил его мужчина. – Все официальные языки Интерпола. Русский я выучил для собственного удовольствия. Ну, и еще по долгу службы, поскольку я курирую вашу страну.

– Да вы полиглот, – с завистью вздохнул Антон Лихобабенко. – А мне вот языки плохо даются. Еще со школы. Только не говорите, что виной этому национальный характер. Я все равно не поверю.

– Вам виднее, – заметил мужчина. – Но согласитесь, когда есть на кого или на что свалить свою вину, как-то легче живется.

Они помолчали, словно раздумывая над этим.

– Только я не Лихобаба, а Лихобабенко, – вдруг вспомнил майор.

– Как говорят у вас в России, один черт, – ответил мужчина и снова рассмеялся. Он явно был жизнерадостным человеком. – Только не воспринимайте это как обиду, майор. У нас, французов, специфическое чувство юмора. Например, мои родители назвали меня Жиль. В переводе на русский это значит не только ребенок, но и молодой козел. И как, скажите на милость, можно жить с таким именем?

Высоко задрав голову и оценив природную мощь своего собеседника, майор Лихобабенко заметил:

– Уверен, что никто не осмеливается напомнить вам второе значение вашего имени. Мне же, при моем малом росте и хилом телосложении, не так повезло. Вы знаете, что означает по-русски Лихобабенко? Поверьте, я к этому не имею никакого отношения.

– Думаю, мы с вами подружимся, старина, – сказал его собеседник. И протянул руку. – Инспектор Жиль Дидье.

Майор Лихобабенко с опаской подал ему свою. Ростом Жиль Дидье был почти вдвое выше его и весил килограмм сто пятьдесят, если не все двести. Своей могучей дланью он мог прихлопнуть тшедушного Антона Лихобабенко как медведь комара. Однако рукопожатие его оказалось не настолько сокрушительным, как можно было предположить. По всей видимости, он умел соразмерять свою силу с обстоятельствами.

– Я на машине, – покончив с церемонией знакомства, сказал Жиль Дидье. И, как будто это все объясняло, он, не сказав больше ни слова, подхватил, как пушинку, внушительный чемодан майора и бодро зашагал к выходу. Антону Лихобабенко пришлось почти бежать, чтобы не отстать.

Автомобиль оказался под стать хозяину. Это был джип Renault Sherpa, французский эквивалент американского внедорожника Hummer. Когда-то он был разработан в качестве легкого полноприводного военного грузового автомобиля, предназначенного для переброски боевых частей пехоты. И до сих пор по внешнему виду мало чем от него отличался. Но зато Жиль Дидье разместил в нем все свои два с лишним метра и полтора центнера со всеми удобствами. И даже, сидя за рулем, мог показаться не таким уж громоздким.

– Моя малышка вмиг домчит нас до города, – ласково сказал Жиль Дидье, выдав свои истинные чувства к автомобилю. – При средней скорости в семьдесят километров в час она способна преодолеть девятьсот километров на одном баке топлива. Это как смотаться в Париж и обратно без единой дозаправки.

– Мне надо в штаб-квартиру Интерпола, – робко заметил майор Лихобабенко, усаживаясь в джип. – В Париж как-нибудь в другой раз.

– Мы будем в центре Лиона уже через полчаса, старина,– успокоил его Жиль Дидье. – Для начала заедем в Lyon Marriott Hotel Cite Internationale, где для вас заказан номер люкс. За счет Интерпола, разумеется. Эта гостиница всего в полукилометре от нашей конторы. Всегда сможете дойти пешком. Говорю это на тот случай, если вам будет лень вызвать служебную машину. Меня просили сообщить коллеге из России о такой возможности.

– Это превосходит все мои мечты, – сказал майор Лихобабенко. И не удержался, чтобы не спросить: – Почему ко мне такое внимание, Жиль?

– Я и сам не понимаю, – искренне признался Жиль Дидье. – В конторе все буквально с ноги сбились, чтобы угодить вам, старина. Вы в прошлом, случайно, не спасли жизнь президента Франции?

– Пока еще не успел, – отшутился майор Лихобабенко. Он уже понял, откуда дует ветер. И его уважение к пенсионеру Борисову возросло до небес. – Но у меня это в планах.

– Тогда мое начальство умеет читать мысли, причем на расстоянии, – заметил его собеседник. – А вот я нет. Поэтому вам придется поведать мне все, что у вас есть на ту парочку, ради которой вы прилетели в Лион. А я расскажу все, что знаем мы. Поверьте, это тоже немало.

– Даже так? – с любопытством взглянул на него майор Лихобабенко. – Неужели они наследили не только в России?

– Если это те, о ком мы думаем, то их кровавый след можно обнаружить во многих странах. В Лиме они зверски расправились с шестью студентами местного университета. В Сан-Франциско не менее жестоко убили доктора Амира Бейли. Возможно, есть и другие жертвы. И это не считая России.

– Есть свидетели?

– Не очень надежные, – вздохнул Жиль Дидье. – Случайный прохожий, которому помешали хорошо разглядеть происходящее сумерки. Соседка, видевшая, как кто-то входит в квартиру, но со спины. И тому подобные показания, которые едва ли примет во внимание любой судья. Но все свидетели сходятся в одном – женщина была рыжеволосой и с бесподобной фигурой. Ее спутника почти не запомнили, настолько она привлекала внимание своей яркой внешностью. И эксцентричным поведением.

– И в чем оно выражалось?

– Например, случайный свидетель убийства в Лиме утверждает, что всем шестерым студентам лица в кровавое месиво превратила эта женщина. Просто подняла камень с земли и… Куда уж эксцентричнее, не так ли, старина?

– Да, – согласился майор Лихобабенко. – У вас есть ее фоторобот?

– Плохонький, – голос Жиля Дидье стал еще печальнее. – Сами понимаете – сумерки, спина… Рыжие волосы да шикарная задница – вот и все, что мы имеем.

– Тогда я могу вас порадовать, – улыбнулся майор Лихобабенко. – Я привез с собой превосходный фоторобот этой дамочки. Ее хорошо запомнили в аэропорту Владивостока, где она устроила грандиозный скандал, пожелав разделить VIP-зал с губернатором и мэром. Вы правы, Жиль, она весьма эксцентрична.

– Это ее и погубит, – пробурчал француз. – Позволите мне посмотреть на ваш фоторобот?

– Вам придется остановить машину, – ответил майор.

Ему не пришлось повторять дважды. Джип мгновенно свернул на обочину и замер, словно только что не двигался по трассе со скоростью намного выше дозволенной. Лихобабенко дотянулся до своего чемодана, растегнул молнию и извлек большой конверт. Достал изнутри черно-белый рисунок и протянул его Жилю Дидье.

– Какая красотка, – произнес тот, разглядывая изображение. – По виду и не скажешь, что она может быть маньяком-убийцей.

– Да, – согласился Антон Лихобабенко. – Почти нечеловеческая красота. Признаться, будет жаль, когда ей дадут пожизненный срок.

– А это смотря где будут судить, – возразил Жиль Дидье. – В Америке ей обеспечен электрический стул. А во Франции…

Он замолчал, не сводя глаз с фотографии. Казалось, женщина, изображенная на ней, тоже не сводит с него своих неземных глаз.

– И как вам удалось сделать такой прекрасный портрет? – спросил Жиль Дедье некоторое время спустя.

Антон Лихобабенко затруднился с ответом. Не мог же он сказать, что это заслуга некоего пенсионера Борисова, который в разговоре с сотрудниками аэропорта, казалось, извлекал мельчайшие детали внешности рыжеволосой женщины прямо из глубин их подсознания. Никогда еще на памяти майора не было так просто нарисовать на компьютере фоторобот предполагаемого преступника. Это была словно зарисовка с натуры.

– У нас хороший художник, – нашелся он.

И французу пришлось поверить.

– Проверим по своей картотеке, – сказал он. – Может быть, что-то и найдем. Внешность у нее запоминающаяся.

– Да и имя тоже, – как бы ненароком сказал майор Лихобабенко. Этот сюприз он приберег напоследок.

Жиль Дидье, глубоко вздохнув, отчего рисунок, затрепетав от поднятого им ветра, едва не вылетел в открытое окно автомобиля, спросил, укоризненно глядя на своего русского коллегу:

– Так вам известно ее имя?

– Ну да, – кивнул майор. – Мы, русские, возможно и дремучие невежды. Но хорошие полицейские. И умеем делать свою работу.

– Охотно признаю и даже приношу свои извинения, – буркнул француз. – Ну, а теперь, когда с церемониями покончено, может быть, вы мне все-таки назовете ее имя?

– Алва Эльф, – ответил майор Лихобабенко. – Во всяком случае, так значится в паспорте, выданном ей в Париже.

– Но ведь это все меняет, – неожиданно улыбнулся Жиль Дидье. – И если она настолько глупа, что путешествует по миру под своим настоящим именем…

– Или даже получила паспорт на то имя, под которым живет в Париже…, – продолжил еум в тон майор Лихобабенко.

– То мы подцепим ее на крючок, с которого ей не сорваться, – закончил майор Дидье.

– И эта рыбка окажется на раскаленной сковороде, – добавил майор Лихобабенко.

Джип рванул с обочины, словно застоявшийся в стойле жеребец.

– Я подброшу вас до гостиницы, – сказал Дидье. – Устраивайтесь сами. Стойка регистрации работает круглосуточно. Администратор говорит по-русски. В отеле есть бар, где вы сможете перекусить и что-нибудь выпить, если захотите. Потом сходите в сауну или турецкую баню. В крайнем случае, зайдите в казино, оно находится рядом с гостиницей, на территории развлекательного комплекса Cite International. Но слишком много не проигрывайте. В общем, убейте часа два-три, пока я не пообщаюсь с нашим компьютером. Потом я заеду за вами и сообщу новости. Если они будут.

– Казино тоже за счет Интерпола? – поинтересовался Лихобабенко.

Дидье искоса глянул на него и одобрительно хмыкнул.

– Я потому и люблю работать с русскими, что у них широкие натуры, – сказал он. – Но, к сожалению, человеческие пороки Интерпол не оплачивает. А страсть к азартным играм – это порок. Так что, старина, фишки в казино вам придется покупать за свой счет.

– Я просто спросил, – сказал майор Лихобабенко. – Ничего личного.

Джип стремительно сокращал расстояние до Лиона. Уже показалось предместье города. На склонах высоких гор были видны старинные монастыри и красивые загородные дома с садами и виноградниками. Сверху на них опускался редкий туман.

Лион считался одним из древнейших европейских городов. Когда-то в нём прошли два Вселенских собора. А местные жители с гордостью показывали туристам остатки строения, в котором некогда жил император Нерон.

Но Антон Лихобабенко не знал об этом. И Лион не произвел на него впечатления. А когда они проезжали площадь Bellecour с каштановыми аллеями и конной статуей Людовика XIV, он ощущил внезапную тоску по Владивостоку. Это была ностальгия.

А возникла она потому, что Лион был чем-то похож на Владивосток. Но не на современный, с убогой архитектурой и хаотичной застройкой, а на тот, которым русский город смог бы стать, просуществуй он столько же веков, сколько насчитывал французский город.

Глава 16

Джеррик подозрительно всматривался в невозмутимое лицо рарога. Он пытался найти на нем следы хотя бы мимолетного сожаления, которое тот мог испытывать, убив своего отца. Но не находил их. Филипп подробно рассказал о том, что произошло на горном озере, и ни разу голос его не дрогнул, а в глазах не промелькнула тень раскаяния. Подобная бесчувственность поражала кобольда. И восхищала. Даже он сам не смог бы остаться таким бесстрастным, совершив столь ужасное преступление.

– Ты далеко пойдешь, мой мальчик, – непривычно ласково сказал Джеррик.

У кобольда появилось желание прикоснуться к Филиппу, чтобы ощутить его силу и, если это возможно, получить частицу его жизненной энергии, которой рарог был переполнен, а карлику так не хватало иногда из-за слабости здоровья. Тщедушный кобольд с некоторой завистью смотрел на молодого рарога. Он с удовольствием поменялся бы с ним телами. Его, Джеррика, мозг, помещенный в такую могучую оболочку – это была бы квинтэссенция, которая позволила бы ему замахнуться не только на эту жалкую крохотную планету, а на всю Вселенную…

При мысли об этом Джеррик загрустил. Даже случись подобное, ему был бы необходим ключ от ворот в горе Хай-Марка, которые ведут в страну богов. А тот бесследно пропал несколько веков тому назад. Экспедиции на Мертвое озеро, на дне которого якобы покоился хранитель ключа, были лишь предлогом. Они предоставляли прекрасную возможность умертвить его, Джеррика, врагов, мешавших ему на пути к безграничной власти. Но не более того. Все его попытки отыскать истинное место захоронения жреца пока оказывались тщетными. А время шло. Неумолимое, безжалостное время. Vita brevis est. Жизнь коротка.

Крошечное личико Джеррика помимо его воли жалобно сморщилось. Он боялся смерти и отдал бы все, чтобы избежать ее. Но смерть была неизбежна. Сама мысль об этом приносила кобольду страдания. И порождала ненависть в душе. Он ненавидел всех, кто мог и должен был пережить его. И часто задумывался о том, как сделать так, чтобы этого не произошло. Смена магнитных полюсов была хорошей возможностью уничтожить все живое на планете. Но это было неосуществимо без ключа к воротам, ведущим в страну богов. Circulus vitiosus, порочный круг, снова замкнулся.

Джеррик даже зарычал от бессильной ярости. Филипп с тревогой посмотрел на него и спросил:

– Повелитель Джеррик, я сделал что-то не так и вызвал твой гнев?

– Все так, мой мальчик, – опомнился кобольд. Он редко позволял эмоциям выплеснуться наружу и никогда – при посторонних. Но к Филиппу он чувствовал искреннее расположение. Он сказал бы, что почти родственное, если бы знал, что это такое.

Джеррик был одинок всю свою жизнь. Когда-то и неизвестно кто подбросил его младенцем на один из рудников в Северной Европе, принадлежащий совету ХIII. Сам Джеррик думал, что собственная мать отказалась от него, устрашенная его безобразием. У него, сироты, было трудное детство. И юность. И потом, долгие годы, когда он работал, как проклятый, на руднике, отрабатывая свой черствый кусок хлеба. Пока его не встретил случайно эльбст Роналд и не забрал к себе в услужение, восхищенный его уродством и злобным нравом. Он, Джеррик, так и не смог простить эльбсту этого нового унижения. Роналд облегчил его физическую жизнь, но сделал невыносимым духовное существование. Джеррику пришлось быть клоуном, комнатной собачкой – и это в то самое время, когда он грезил завоеванием мира! Так что Роналд получил по заслугам. И Адалинда, вздумавшая оплакивать эльбста, этим самым досаждая ему, Джеррику. И Лахлан, который осмелился назвать его пигмеем. И Мичура, который один миг держал в своих руках его, Джеррика, жизнь и искренне наслаждался этим, видя страх кобольда. И многие, многие другие, которые в прошлом или в будущем вызовут его, Джеррика, гнев – все они получат, что заслужили. Скорую и неотвратимую смерть. Он, Джеррик, уже может себе это позволить. Он долго выжидал. И, наконец, получил неограниченную власть и могущество. Сраниться с ним, Джерриком, главой Совета ХIII, не может ни один другой правитель на планете. И все они, все те, кто мнят себя хозяевами Земли, вскоре узнают, кто их истинный властелин. Очень скоро. Vita brevis est.

Джеррик улыбнулся. И ласково кивнул рарогу.

– Я доволен тобой, Филипп, – сказал он мягко. – Ты сделал почти невозможное.

– Нет ничего невозможного, когда ты этого желаешь, повелитель Джеррик, – поклонился ему Филипп.

Молодой рарог хорошо понимал, что в эту минуту решается его судьба. И не считал зазорным гнуть спину перед карликом. Он с нетерпением ждал, когда тот начнет разговор о долгожданной награде. Филипп потрудился на совесть, чтобы получить ее. И считал себя достойным самых высоких почестей. Он избавил Джеррика от многих врагов, не посчитавшись ни с чем, даже с голосом крови.

– Я долго думал, как тебя наградить, – кобольд оттопырил нижнюю губу до подбородка, обнажив гнилые нижние клыки в черной пасти. – И пришел к выводу, что ты заслужил должность командующего силами самообороны Совета тринадцати. И не благодари меня, мой мальчик.

Но Филипп был разочарован. Он ожидал большего. После смерти Мичуры освободилось место в Совете тринадцати. Филипп расссчитывал занять его и представлять интересы народа рарогов.

– Ты не рад? – с удивлением спросил кобольд, не дождавшись слов благодарности и уверений в преданности, на которые рассчитывал.

– Это высокая должность, – снова поклонившись, с неуловимым презрением ответил Филипп. Но его поклон на этот раз был не таким низким, как предыдущий. – Благодарю тебя, повелитель Джеррик.

– Не надо, не надо, мой мальчик, – махнул крошечной лапкой кобольд. – У тебя будет возможность доказать свою благодарность на деле. У нас еше много врагов, и даже среди членов Совета тринадцати, как это ни прискорбно. И знаешь, что я думаю?

– Твои мысли недоступны для меня, повелитель Джеррик, – ответил Филипп. Но уже не кланяясь.

– Я думаю, что тринадцать – несчастливое число. Лично мне нравится число семь. Совет семи – ведь это звучит намного лучше, ты не находишь?

– Несравненно лучше, – разочарованно ответил Филипп.

Но Джеррик ничего не заметил.

– Или даже Совет трех, – задумчиво произнес он и пожевал губами, словно пробуя фразу на вкус. – Чем меньше советчиков, тем легче управлять миром. Так я считаю.

– Все зависит от того, кто эти советчики, – заметил Филипп. – Если они вообще тебе нужны, повелитель Джеррик. Как говорили древние духи, fide, sed cui fidas, vide – доверяй, но смотри, кому доверяешь.

– Ты прав, мой мальчик, – охотно согласился карлик. – Я подумаю над твоими словами. А теперь ты можешь идти. Отпразднуй свое повышение как следует. Я даю тебе три дня отпуска… Нет, один день. Ты мне очень нужен. Возвращайся скорее.

– Как прикажешь, повелитель Джеррик, – ответил Филипп.

Он уже дошел до двери, когда кобольд окликнул его.

– Филипп, я подумал и решил, что твой отпуск подождет. Я не могу обойтись без тебя даже один день.

Филиппу едва удалось скрыть недовольную гримасу. Но он промолчал.

– А теперь срочно найди и доставь ко мне гнома Вигмана, – приказал Джеррик. – Пусть он войдет, а ты постой за дверью. И внимательно слушай. Если я окликну тебя, то войди и арестуй Вигмана.

– И что потом?

– Пусть посидит в подземной темнице, в самой сырой и затхлой камере, пока я не решу, как с ним поступить, – злобно оскалился Джеррик. – Но это если я дам тебе знак. Не забудь этого. Если же нет – то пусть уходит. Ты меня понял?

– Да, повелитель Джеррик, – ответил Филипп. Отдал честь, лихо развернулся на каблуках и ушел.

Джеррик с одобрительной улыбкой смотрел ему вслед. Но как только за рарогом закрылась дверь, улыбка погасла. И его лицо снова исказила злобная гримаса.

– Ах, Вигман, Вигман, – покачал кобольд головой. Его уши при этом звучно хлопали по щекам, оставляя на них красные пятна. – Неужели ты решил предать меня, глупец?

Как будто услышав его, дверь в комнату отворилась и, робко ступая, вошел Вигман. Он был чрезвычайно бледен. Его глазки настороженно смотрели на кобольда, который размеренно покачивался в вольтеровском кресле. Некоторое время в комнате раздавались только скрип кресла и прерывистое дыхание гнома.

– Ты смотришь на меня со страхом, Вигман, – наконец нарушил молчание кобольд. – Ты чувствуешь за собой какую-то вину?

– Твой новый цепной пес встревожил меня своей грубостью, – взволнованным голосом ответил гном. – Но вины за мной нет никакой. Я служу Совету тринадцати верой и правдой уже не один век.

– Но ты забыл о моей просьбе, – возразил Джеррик. – А я не люблю повторять дважды. Это оскорбляет меня.

– О какой просьбе ты говоришь, Джеррик? – удивился гном. – Напомни мне.

– Просьбе? – с удивленным видом повторил Джеррик. – Видимо, я оговорился. Я должен был сказать – приказ. Речь идет о приказе, который тебе отдал глава Совета тринадцати. А ты до сих пор не доложил об его исполнении. И это, по-твоему, не вина?

– О приказе? – еще больше поразился Вигман. – Я беспрекословно выполняю все приказы Совета тринадцати.

– А мои, Вигман? – прошипел кобольд. Его глазки вспыхнули злобой. – Не Совета тринадцати, а мои личные приказы? Они для тебя не столь беспрекословны? Ты это хочешь сказать?

Вигман был напуган так, что у него дрожали колени. Он почти плакал.

– Твои приказы, Джеррик, для меня еще более неукоснительны, – пролепетал он. – Я клянусь тебе!

– Я бы поверил тебе, Вигман, если бы это было правдой, – заявил кобольд. – Но ведь это ложь. И ты сам это знаешь.

– Я ничего не знаю! – почти закричал гном. Его обычно чрезвычайно ухоженная борода растрепалась, но он этого даже не замечал. – Ничего! Скажи мне, о каком приказе ты говоришь, Джеррик. И я докажу тебе, что ты ошибаешься.

– Что же, давай проверим, – согласился карлик. – Но если тебе не удастся это доказать… Cave! Остерегайся!

– Я докажу, – всхлипнув, пообещал гном. – Верь мне!

– Помнится, я приказывал тебе организовать встречу с главами ведущих держав мира, – сказал Джеррик. – Но ты так и не выполнил до сих пор моего приказа. Или я ошибаюсь?

– Ошибаешься…, – начал было Вигман, но смешался от страха. – То есть не совсем… Я хотел сказать…

– Так говори же, – хмыкнул кобольд. – Пока что я слышу только несвязное бормотание. И оно меня ни в чем не убеждает. Кроме как в правоте моих слов.

– Я веду переговоры, – пролепетал гном. – Уже получено согласие глав нескольких стран. Я буквально на днях хотел представить тебе полный список.

– И кто же из людей, как ты выразился, изъявил согласие на встречу с главой Совета тринадцати? – голосом, не предвещавшим ничего доброго, спросил Джеррик. – Кто оказал мне такую милость?

– Америка, Канада, Австралия, – зачастил гном. Он был так напуган, что почти не слышал Джеррика и совсем перестал понимать скрытый смысл его фраз. – Несколько европейских премьер-министров. Индия и Китай. Россия должна дать ответ сегодня к вечеру.

– И только? – спросил кобольд. Но уже с более мягкой интонацией.

– Я уверен, что будет премьер-министр Японии, – с облегчением вздохнул Вигман. – Японцы всегда тянут до последнего, пытаясь сохранить свое лицо, как они говорят.

– Тогда пусть лучше сделают себе массовое харакири, – скривил губы в улыбке кобольд. – Потому что после этой встречи на премьер-министре Японии лица не будет. Это я тебе обещаю, Вигман.

Джеррик шутил. Настроение у него улучшилось. Вигман это понял и уже не так сильно дрожал. Он даже попытался улыбнуться. Но у него не получилось.

– У тебя есть неделя, Вигман, – сказал карлик. – Эта встреча должна состояться ровно через семь дней. С некоторых пор число семь – мое любимое. Ты хорошо понял меня?

– О да, повелитель Джеррик, – поклонился Вигман.

Он уже хотел уйти, но кобольд повелительным жестом остановил его.

– Ты стал посетителем злачных мест, Вигман? – спросил он уже совсем другим тоном. – Мне передали, что видели тебя в ресторане Peterhof. Неужели ты пристрастился к русской водке?

Крошечные глазки кобольда, не мигая, смотрели в лицо Вигмана, словно наслаждаясь его страхом.

– Я… Я зашел туда совершенно случайно, – забормотал Вигман. – По пути в аэропорт увидел из автомобиля вывеску ресторана, а я был голоден. И не смог с собой совладать. Теперь я понимаю, что совершил ошибку.

– И еще какую, Вигман, – мягко укорил его кобольд. – Утолять голод в компании с лешим Афанасием – что может быть глупее? Ведь эта дикая тварь совершенно неподходящая компания для такого утонченного европейца, как ты. Я уверен, что он до сих пор ест руками.

– А пьет без меры, – закивал Вигман. – Как только я увидел Афанасия, я сразу же покинул ресторан. Поверь мне, повелитель Джеррик!

– Я очень хочу тебе верить, Вигман, – прервал его кобольд. Но крошечные глазки Джеррика утверждали обратное. – Однако есть предел и моему доверию. Не забывай этого.

– Никогда в жизни, – клятвенно заверил гном. И даже приложил руку к сердцу, которое пыталось выскочить из его груди.

– Вот и хорошо, – прошипел кобольд. – Можешь идти. Но не забудь – семь дней.

Вигман вышел, часто кланяясь и бормоча себе под нос какие-то слова, которые должны были служить заверением в его преданности.

– Никому нельзя доверять, – прошептал Джеррик, провожая гнома взглядом. – Почему так обмельчал наш мир?

Но ответа он не услышал. В комнате не было никого, кто мог бы ему ответить на этот вопрос. Даже Филипп не вошел к нему за новыми приказаниями.

Молодой рарог был обижен. Он считал, что его обманули.

Глава 17

С заселением в отель у майора Лихобабенко не возникло никаких проблем. Заказанный для него Интерполом номер люкс поразил его своей роскошью. А еще больше – мини-баром, в котором он нашел напитки на любой вкус, от самого популярного во Франции пива «Kronenbourg 1664» до коньяка «Remy Martin Louis XIII» пятидесятилетней выдержки. Этот коньяк цвета темного золота выпускали уже триста лет, но в год разливали не более десяти тысяч бутылок.

Майор полюбовался на это великолепие и решительно закрыл дверцу мини-бара. Он понимал, что стоимость любой бутылки превышает его командировочный лимит во много раз.

Было скучно. Он послонялся по номеру, выглянул в окно. Неподалеку протекала река Рона и виднелись деревья парка Тет д'Ор. Майор поборол желание прогуляться по парку и вместо этого включил спутниковое телевидение. Перебрал около сотни каналов, но так и не нашел ничего по душе. Или на русском языке, что было одно и то же. Вспомнил про казино и даже пересчитал наличность в своем портмоне. Но сумма его не вдохновила. Тогда он прошел в ванную комнату, наполнил джакузи, разделся, лег в горячую воду и предался мечтам.

В своих мечтах майор Лихобабенко представлял, как он находит Алву Эльф с ее спутником, передает их с рук на руки таинственному пенсионеру Федору Ивановичу Борисову и получает от него обещанный миллион, разумеется, не в рублях, а в евро. После чего, памятуя, что деньги идут к деньгам, направляется в казино и выигрывает баснословную сумму, которая позволит ему приобрести остров с пальмами в океане, яхту, личный самолет и множество других вещей, имеющих такую притягательную силу для женщин. Затем женится на какой-нибудь принцессе – не обязательно английской, можно из княжества Монако или даже из Арабских Эмиратов. И становится принцем.

Помечтать о том, что будет после этого, Антон Лихобабенко не успел. Он заснул, утомленный многочасовыми перелетами и обилием новых впечатлений. И вскоре начал похрапывать, заглушая шум пузырящейся воды.

Проснулся он от холода. Горячая вода в джакузи остыла до комнатной температуры, и его кожа покрылась крупными синими пупырышками, а зубы лихо выстукивали морзянку. Он закутался в теплый махровый халат, который нашел в ванной комнате, и заварил себе крепкий чай, отыскав все необходимое для этого в номере. Сидя в кресле у окна с видом на парк Тет д'Ор, отхлебывая из фарфоровой чашки ароматный золотистый напиток с непривычным и очень приятным вкусом, майор Лихобабенко поистине блаженствовал. Он пока еще не был принцем, но чувствовал себя не менее счастливым. Проживая, несмотря на свои тридцать с лишним лет, в крошечной однокомнатной квартирке со старушкой-матерью, он за всю свою жизнь не только не испытал, но и в будущем не смог бы испытать подобных ощущений. В этом он был уверен. Хотя бы потому, что у них с матерью не было джакузи, а только старенькая, покрытая синюшными пятнами, словно она поросла плесенью от влажности, тесная даже для него ванна.

Дверь распахнулась и в номер без стука вошел Жиль Дидье. Наверное, есои бы он постучал, то дверь просто слетела бы с петель. В отличие от майора Лихобабенко, сотрудник Интерпола был чем-то заметно озадачен и даже встревожен.

– Привет, Антон, – буркнул он, усаживаясь в кресло напротив. То протестующе скрипнуло, но выдержало. – Хорошо отдохнул?

– Чудесно, – искренне признался Лихобабенко. – Время пролетело незаметно. Да, кстати, а который сейчас час?

– Счастливчик, – угрюмо позавидовал француз. – Мне не так повезло.

– Плохие новости? – участливо спросил майор. В его благодушном настроении ему не верилось, что такое возможно.

– Хуже некуда, – кивнул Жиль Дидье. – Знаешь, кто такая наша Алва Эльф?

– Неужели мужчина? – пошутил Лихобабенко. И по взгляду коллеги понял, что неудачно.

– Она жена премьер-министра суверенного государства Эльфландии, – сердито фыркнул Жиль Дидье. – Только дипломатического скандала нам и не хватало!

– Никогда не слышал о таком государстве.

– Я тоже, – вздохнул француз. – Но, тем не менее, оно существует, я узнавал. Располагается на острове Эйлин Мор. Оно даже меньше, чем княжество Монако, однако имеет официальный статус и все, что к нему прилагается.

Он помолчал, а затем грустно сказал:

– Но и это еще не все.

И снова замолк. Майор Лихобабенко понял, что худшее Жиль Дидье приберег напоследок. И встревожился.

– Не томи, Жиль, – произнес он. – Все равно ничего не изменишь.

– Это точно, – подтвердил тот. – Особенно если учесть, что муж нашей Алвы Эльф, премьер-министр Эльфландии, несколько дней назад был найден мертвым в Саду Тюильри в Париже.

– И как он умер?

– Ему отрубили голову. Самурайским мечом.

– Очень необычная смерть, – поразился майор. – Я бы даже сказал, эксцентричная.

Они поняли друг друга без слов.

– Но ведь она была в это время в России, – неуверенно сказал Дидье.

– Надо проверить, когда Алва Эльф вернулась в Париж. И если время совпадает… Бедный муж! Возможно, он стал случайным свидетелем того, как она отмывает с рук кровь предыдущей жертвы. И ей пришлось его убрать.

– Ты все шутишь, Антон, – с укоризной сказал Жиль Дидье. – А мне не до шуток. Ты представляешь, как сложно нам будет продолжать расследование? Один неверный шаг – и полетят уже наши головы. Не понадобится даже самурайский меч.

– Надеюсь, мы не сделаем этого шага.

– Я тоже надеюсь, – вздохнул француз.

– Где Алва Эльф сейчас? Ты узнал?

– В Париже. Не забывай, что она только что потеряла мужа. Наверное, траур ей очень к лицу.

– Ты распорядился, чтобы за ней установили наблюдение?

– Она уже час, как под надзором полиции, – заверил Жиль Дидье.

Майор Лихобабенко удовлетворенно кивнул.

– А ее спутник? Молодой и черноволосый?

– О нем ни слуха, ни духа. Как будто он растворился в океане. Но это пока не важно. Нам главное поймать большую рыбу. А прилипалу мы найдем где-нибудь поблизости, я уверен. Он от нее так просто не отстанет, особенно теперь, когда она стала богатой вдовой.

– Да ты романтик, Жиль. Вот уж не ожидал!

– Я реалист, Антон. И слишком хорошо знаю этот безумный мир.

– Боюсь, мы с тобой оба очень плохо знаем тот мир, в котором живет наша Алва Эльф, – задумчиво произнес майор Лихобабенко, сам не понимая, насколько он прав.

Жиль Дидье что-то раздраженно буркнул, а потом сказал:

– Надо ехать в Париж.

– Звучит заманчиво. А что мы там будем делать?

– Рыбачить. Ты никогда не увлекался рыбной ловлей?

– Я вырос в морском городе, но рыбу видел только на прилавке магазина, – признался майор. – И то издали. У мамы на нее аллергия.

– Придется пристраститься. Мы не можем себе позволить пропустить эту рыбалку. Опасаюсь, что Алва Эльф слишком крупная и опасная рыба для наших парижских коллег.

– Ты прав, – согласился майор. – Мы с тобой хорошо знаем, на что она способна. А они – нет.

– Тогда поспеши, – посоветовал Жиль Дидье и язвительно добавил: – К сожалению, тебе придется сменить этот очаровательный халат на свой костюм. Скажи, почему в России такие плохие портные?

Сам француз щеголял в костюме от Pierre Cardin, который превосходно на нем сидел, несмотря на его гороподобную фигуру, потому что был сшит на заказ.

Когда майор переоделся, Жиль Дидье окинул его критическим взглядом, но промолчал, скрыв улыбку. Несмотря ни на что, тщедушный и некрасивый русский нравился ему, подобно тому, как были по душе чумазые серые воробышки, яростно чирикающие на улице в раннее солнечное утро. Они были забавными, а день обещал быть хорошим. Поэтому Жиль Дидье всегда улыбался, увидев воробьев и заслышав их жизнерадостный гомон. Примерно такое же чувство он испытывал при взгляде на Антона Лихобабенко.

– Ты не возражаешь против моей малышки? – спросил Жиль Дидье, когда они вошли в лифт, чтобы спуститься на первый этаж гостиницы.

– С нами едет кто-то еще? – не понял майор.

– Я имею в виду свою Sherpa, – пояснил с улыбкой француз. – Сэкономим время. Да и в Париже она нам пригодится. Не надо будет постоянно искать такси. И, кроме того, я с ней уже так сроднился, что буду скучать, если она останется в Лионе.

– Я тебя понимаю, – кивнул майор. – Будь у меня такой джип, я бы тоже по нему скучал. Во Владивостоке, с его холмами и ухабами, ему бы цены не было.

– Моя малышка предпочитает ровные дороги, – заметил Жиль Дидье. – А я не против такой привередливости. Зато она не требует норковой шубы и бриллиантов, как жены моих коллег по Интерполу.

И Антон Лихобабенко понял, что Жиль Дидье, как и он, тоже пока не женат. Но если ему мешало присутствие мамы в однокомнатной квартире, то французу – его страсть к джипу Renault Sherpa. И кто знает, чья проблема была более неразрешимой.

– До Парижа пятьсот километров, – сказал Жиль Дидье, забравшись в джип. – Если у тебя есть деньги на штрафы дорожной полиции, то мы может там быть уже через четыре часа.

– А если нет? – осторожно спросил майор Лихобабенко.

– Тогда мне придется козырять своими документами, – ответил Жиль Дидье, широко ухмыляясь. – И на дорогу уйдут пять часов.

– Второй вариант мне нравится больше, – с облегчением вздохнул майор..

– Тогда на нем и остановимся, – сказал француз. – А пока мы с моей малышкой можем предложить тебе небольшую экскурсию по Лиону. Если ты не возражаешь.

– Буду только рад.

– Тогда смотри по сторонам, а я буду рассказывать, – предложил Жиь Дидье. Они уже ехали по улицам Лиона. – Наш город расположен на слиянии двух рек – Роны и Соны. Его основали древние кельты. Может быть, ты даже читал трактат «О реках», который приписывают Плутарху.

– Не довелось, – коротко ответил майор Лихобабенко. И из вежливости добавил: – К сожалению.

– Тогда я тебе перескажу его в двух словах, как сам запомнил. Согласно легенде, когда на одном из окрестных холмов был заложен первый камень в основание будущего города, неожиданно со всех сторон налетело множество воронов. Поэтому город было решено назвать Лугдун, что в переводе означает «холм ворона» или «воронья гора». А намного позже от латинского Lugdunum произошло современное название – Лион.

– Все так просто? А где поражающая воображение мистика?

– Зимой в Лионе температура может меняться на десяток градусов в течение дня. А летом – даже на двадцать. И часто бывают туманы. Куда уж мистичнее, ты не находишь?

– Даже кровь в жилах стынет, – кивнул майор Лихобабенко. – Но история любого города для меня – это его жители, а не стены, и тем более погода.

– В Лионе жил Франсуа Рабле. А братья Люмьер, родоначальники кинематографа, похоронены на местном кладбище. Не говоря уже о том, что пару сотен лет назад сама Дева Марии спасла город от чумы. Только не спрашивай меня, при каких обстоятельствах. В благодарность за свое чудесное спасение местные жители каждый год в начале декабря празднуют Fête des lumiеres. На окна ставят свечи, а на городских улицах зажигают тысячи ламп, фонарей и светильников. В эти дни город посещает до трёх миллионов туристов!

– Сама Дева Мария затерялась бы в этой толпе, – с невинным видом произнес майор Лихобабенко. Ему нравилось поддразнивать своего французского коллегу. Он испытывал при этом такое ощущение, словно входил в клетку с тигром с намерением засунуть свою голову в его пасть.

Жиль Дидье бросил на него насмешливый взгляд и сказал:

– Не знаю, что случилось бы с Девой Марией, то ты бы точно затерялся. Уж больно ты мал, старина.

Майор Лихобабенко кисло улыбнулся, давая понять, что оценил шутку.

Они миновали Hôtel-Dieu de Lyon на набережной Роны.

– В этом Лионском Божьем доме Франсуа Рабле работал врачом, а заодно писал свой роман «Гаргантюа и Пантагрюэль», – пояснил Жиль Дидье. – Помню, меня позабавило его замечание о том, что старых пьяниц встречаешь чаще, чем старых врачей. Судя по всему, этот парень знал, о чем говорит.

Вершину большого купола венчало скульптурное изображение трёх ангелов, держащих земной шар.

А затем они увидели три холма, окружавшие город – Fourviеre, Croix-Rousse и Duchеre. И это значило, что они покинули Лион, в котором едва ли не каждый камень мостовой был частицей истории. Казалось, что за городской чертой даже воздух был иной. Во всяком случае, не такой пыльный.

До Парижа они добрались только к вечеру.

Глава 18

Сенегамбии уже не было. Просуществовав всего несколько лет, конфедерация распалась на прежние суверенные государства – Сенегал и Гамбию. Местность, которая интересовала Фергюса, оказалась на территории республики Гамбия. Это была самая маленькая континентальная страна Африки площадью чуть более 11 000 квадратных километров и населением менее двух миллионов человек. В столице этого крошечного государства городе Банжул насчитывалось всего 60 тысяч жителей. Но в 27 киломатрах от Банжула был построен международный аэропорт с современным терминалом, который мог принимать любые самолеты.

– Когда-то аэропорт Юндум даже привлек внимание НАСА, он должен был служить запасным аэродромом для многоразовых космических кораблей типа «шаттл», – проинформировал деда Альф, когда они устало шли через терминал к выходу. Многочасовые перелеты из Владивостока в Москву и из Москвы в Гамбию на примерно равные расстояния порядком утомили их.

– Для страны, основным источником доходов которой ялвяется экспорт арахиса, это было, вероятно, весьма лестно, – сухо заметил Фергюс. – Но думаю, выход к Атлантическому океану для нее более важен. А протекающая через ее территорию с востока на запад река Гамбия – это просто подарок природы. Она берет начало в горах Фута-Джаллон на территории Гвинеи и впадает в океан.

– Мы поплывем по реке? – оживился Альф.

– Не знаю, – ответил Фергюс. – Это решит наш проводник. Надеюсь, он встречает нас.

Альф не спросил, и Фергюсу не пришлось ничего придумывать. Тот, кто их встречал, был нгояма, дух, живущий в тропических лесах Африки. Внешне он был похож на homo sapiens, за одним исключением – на одном из пальцев рук у него рос железный ноготь, которым он, случалось, впивался в плоть человека, а затем пил его кровь. Но для этого его надо было сильно разозлить. К сожалению, с каждым годом причин для ярости у народа нгояма становилось все больше. Люди варварски вырубали тропические леса, превращая их в саванны, чтобы на этих землях выращивать арахис, рис, просо и сорго для своего пропитания. Иногда отвоеванные у нгояма земли становились пастбищами для скота. И это было еще более оскорбительно для духов леса.

Нгояма, встречавший их в аэропорту, оказался высоким, худым и иссиня-черным. Выражение его острого, как лезвие сабли, лица, выдавало надменный нрав. Он хмуро взглянул на Альфа и настороженно спросил:

– Это человек?

– Это имеет для тебя какое-то значение? – с преувеличенным удивлением спросил Фергюс. – Я не мог даже подумать, что мой друг Джелани, известный тебе как Могущественный, может прислать ко мне расиста.

Произнесенное эльфом имя произвело впечатление. Нгояма посерел, что у представителя европеоидной расы должно было означать бледность, и виновато пробормотал:

– Ты неверно меня понял, чужеземец. Я просто спросил, чтобы знать.

– И ты сделал ошибку, – сухо сказал Фергюс. – Постарайся не повторить ее. Этот мальчик – мой родной внук.

Нгояма приложил руку к груди.

– Я запечатлею это в своем сердце.

Альф завороженно смотрел на большой ноготь на его указательном пальце, который был похож на коготь птицы. И когда нгояма протянул к нему свою руку, невольно отшатнулся.

– Не бойся, мальчик, – глухо произнес дух. – Отныне я твой друг. Меня зовут Абрафо.

– Я не боюсь, – гордо ответил Альф.

– И напрасно, – оскалил в жуткой усмешке острые клыки Абрафо. – Потому что мое имя в переводе на ваш язык означает воин или палач, в зависимости от обстоятельств. И поверь, я достоин своего имени.

– И все-таки меня не страшит ни твое имя, ни ты сам, – заявил Альф. – Ведь отныне мы с тобой друзья. Ты не забыл?

Абрафо с одобрением посмотрел на него, но ничего не ответил. Он обратился к Фергюсу.

– Могущественный велел мне сопроводить тебя к нему. Он ждет тебя в Округе Верхней реки, в Басе-Санта-Су. Туда есть два пути – по реке и по шоссе. Какой ты предпочтешь?

– На автомобиле или на лодке, Альф? – спросил Фергюс. – Басе-Санта-Су километров в трехстах отсюда. Путешествуя по суше, мы можем встретить обезьян, диких свиней и антилоп. На реке нас ожидает встреча с бегемотами и крокодилами.

– По реке, дед, – ответил, подумав, Альф. – Заодно искупаемся. Такое ощущение, что сейчас градусов сорок выше ноля. Я уже весь липкий от пота.

– Мы выбрали реку, Абрафо, – сказал Фергюс, бросив на черного духа леса не менее надменный взгляд, чем был у того.

И под взглядом эльфа тот смирил свою гордыню и склонил голову.

– Как скажешь, повелитель Фергюс, – ответил Абрафо. – На берегу нас ждет лодка. В ней Абангу, моя жена. Ты не возражаешь, если она присоединится к нам?

– Если она так же доброжелательна, как ты, то нет, – ответил Фергюс.

И Альф едва успел юркнуть за его спину, чтобы скрыть улыбку. Он не хотел обидеть Абрафо.

Но когда Альф увидел лодку, на которой им предстояло путешествовать по реке, он не сумел скрыть своего разочарования. Это была небольшая дощатая посудина с маленьким мотором позади, утлая и на вид очень ненадежная.

– Хорошо, что мы не выбрали шоссе, – шепнул он деду. – Представляю, на какой ужасной колымаге нам пришлось бы добираться.

На этот раз уже Фергюсу пришлось прятать улыбку. Абрафо с подозрением посмотрел на них, однако промолчал. Он не расслышал, о чем они шепчутся, и мог только догадываться по их лицам. Однако этого было недостаточно, чтобы обидеться. Тем более, что Фергюс с явным восхищением взглянул на его жену.

На вид это была высокая и стройная африканка, грациозная, как лань, с растрепанными ветром волосами до плеч, которые явно никогда не были знакомы с ухищрениями парихмахерского искусства. Они отливали на солнце медью, превращая ее в подобие древнегреческой богини-воительницы Афины. Ее взгляд не был надменным, как у мужа, но в нем сквозила не меньшая гордость. И это придавало ее лицу еще больше привлекательности.

– Приветствую тебя, Абанга, жительница леса, – сказал эльф. – Твой народ должен гордиться, имея такую дочь, как ты. И такого сына, как твой муж, Абрафо.

Последнюю фразу он сказал, чтобы завоевать расположение духа. И добился своей цели. С этой минуты Абрафо и Абанга были готовы исполнить любое его желание. Они не забывали о том, что сам Всемогущий, верховный дух тропических лесов Африки, с нетерпением ждет этого чужеземца. А он называет Всемогущего «мой друг Джелани». Было от чего прийти в смятение и трепет.

Это заметил даже Альф.

– Дед, а ты произвел на них впечатление, – сказал он Фергюсу, выбрав удобный момент. – Только взгляни, как они смотрят на тебя!

– Народ нгояма всегда отличался дружелюбием, – улыбнулся Фергюс. – А это лучшие его представители. Других Джелани и не мог послать за мной. Так что ничего удивительного.

– А твой, как ты его называешь, друг Джелани – он кто? – спросил Альф. – Местный президент?

– Бери выше, Альф, – хмыкнул Фергюс. – Он воплощает в себе дух этого народа.

И это было правдой. Но Альф, не понимая истинного смысла этой фразы, принял ее за метафору и удовлетворился ответом.

– А, какой-нибудь жрец или шаман, – сказал он. И восторженно закричал: – Дед, смотри, живой бегемот! Он что, смеется над нашей лодкой? Лишь бы мой друг Абрафо это не увидел!

Бегемот спасался от жары в реке. Наполовину скрытый водой, он лежал с широко раскрытой пастью, обнажив все свои тридцать шесть зубов, включая огромные клыки, вздыхал и тупо таращился на лодку. Абанга, сидевшая за рулем, осторожно обошла его стороной. Она знала, что эти великаны, особенно самки с детенышами, нередко бросаются на проплывающие мимо них лодки, переворачивая их и убивая тех, кто оказался в воде. По своей кровожадности и количеству жертв бегемоты намного превосходили всех других африканских зверей, даже таких, как лев, буйвол, леопард и нильский крокодил. И с каждым годом они становились все беспощаднее и опаснее для людей. Это сближало их с народом нгояма.

Абрафо услышал свое имя, произнесенное Альфом. И спросил:

– Мой маленький друг что-то сказал мне?

– А нельзя ненадолго пристать к берегу и искупаться? – нашелся Альф. – Очень жарко в вашей Африке.

Вместо ответа Абрафо взял в руки весло, лежавшее на дне лодки, и ткнул им проплывавшую мимо корягу, которых было много в реке. Неожиданно та подняла длинную узкую пасть и щелкнула зубами. Это был огромный крокодил. Затем он вильнул хвостом и скрылся под воду. Вынырнул через несколько метров и продолжил свой путь. Он был темно-оливкового цвета с большими черными пятнами на туловище и хвосте.

– Без пищи крокодилы могут обходиться от года до полутора лет, – усмехнулся Абрафо. – Но если им удается схватить жертву, то могут за один раз съесть до четверти от массы своего тела. В этом было килограмм двести.

Желание искупаться у Альфа пропало. И даже жара уже не казалась ему такой изнуряющей. Некоторое время мальчика даже бил ледяной озноб, настолько сильное впечатление произвела на него нежданная метаморфоза, превратившая обычное бревно в жуткую тварь. Альф знал, прочитав «Brehms Tierleben», написанную немецким зоологом Альфредом Бремом со знанием дела и живописными подробностями, что крокодилы не разжевывают свою добычу, а расчленяют ее на берегу при помощи мощных челюстей и глотают по частям. И они не брезгуют даже себе подобными. Это последнее обстоятельство, каннибализм крокодилов, вызывало у мальчика особенное отвращение и ужас. Река Гамбия мгновенно потеряла для него всю свою первоначальную прелесть. И даже Африка уже не казалась такой привлекательной.

Однако вскоре Альф уже улыбался. Он вспомнил детский стишок, который дед однажды прочитал ему перед сном. И, посмеиваясь над своим недавним страхом, мальчик произнес:

– Маленькие дети!

Ни за что на свете

Не ходите в Африку,

В Африку гулять!

В Африке акулы,

В Африке гориллы,

В Африке большие

Злые крокодилы

Будут вас кусать,

Бить и обижать…

Солнце ярко светило, Абрафо хмурился, Фергюс улыбался, слушая внука, а красавица Абангу, похожая на таинственную африканскую женщину, правила лодкой, направляя ее в сторону Басе-Санта-Су, где их ждал всемогущий дух лесов Джелани. Жизнь текла, как река Гамбия, и все плохое быстро забывалось, особенно если тебе от роду нет еще и девяти лет.

Фергюс воспринимал действительность по-другому. Путешествие в Африку было вызвано не жаждой новых впечатлений или скукой, а жестокой необходимостью. От его успеха зависело их с Альфом будущее. Эльф рассеянно улыбался, но мысли его были тревожными, а глаза беспокойно озирали окрестности. Он видел покрытое облаками небо, узкую и извилистую, словно гигантская змея, реку, берега которой были окаймлены непроходимыми мангровыми лесами, притаившихся в воде и зарослях кровожадных и беспощадных хищников, ждущих только удобного момента, чтобы наброситься на них. И за каждым новым изгибом реки эльф ждал опасности.

У города Банжула ширина Гамбии достигла пяти километров, а затем она начала сужаться, и уже не превышала несколько сотен метров. Низкорослые мангровые заросли сменились крутыми утесами, покрытыми буйной растительностью. И мысли Фергюса приняли иное направление. Он вспомнил, как познакомился с Джелани. Тогда он еще только вошел в состав Совета ХIII, и эльбст Роналд послал его на африканский конитенент налаживать связи с местными духами, которые всегда держались обособленно. Это было неспокойное время и для самой Гамбии, боровшейся за свою независимость, и для населяющих ее духов природы. Они враждовали между собой.

Нгояма были самым многочисленным народом, но против них объединились вабиликимо, итове и абатва, и, почувствовав свою силу, начали готовиться к кровопролитной войне. В отличие от нгояма, эти духи были малорослыми и уродливыми, не имели своей постоянной территории обитания и без всякого смысла и повода то враждовали с людьми, то начинали с ними дружить. Вабиликимо, ростом в два расстояния от среднего пальца до локтя обыкновенного человека, передали все свои знания о лекарственных растениях одному из туземных племен, а затем посчитали, что были недостаточно вознаграждены за это, и отравили вождя этого племени. Итове, имевшие две ноги, но передвигавшиеся преимущественно на четвереньках, совершали набеги на поля и насылали гниль на плоды; фрукты и овощи, которых коснулась их рука, становились горькими и непригодными в пищу. Они требовали от людей дани в размере половины созревшего урожая, не понимая, насколько абсурдны эти требования, потому что сами люди, выполни они их, умерли бы от голода. Абатва, живущие в высокой траве и спящие в муравейниках, часто совершали набеги на селения туземцев, убивали весь их скот и дичь в окрестностях, а затем, нагруженные добычей, уходили от возмездия в горы, под защиту неприступных скал.

Все эти народы жили только одним днем, не вспоминая о прошлом и не задумываясь о будущем. Нгояма, во главе которых стоял Джелани, бережно хранили традиции своего народа и верили, что только объединившись духи смогут противостоять нашествию людей и собственному вымиранию. Вожди вабиликимо, итове и абатва считали это притязаниями на свою власть. Они ненавидели Джелани. А тот, надменный и гордый, как истинный представитель народа нгояма, чьи предки в древние времена правили Африкой, считал ниже своего достоинства вести с ними переговоры и объяснять им их заблуждения. Казалось, война была неизбежна. Жестокая и беспощадная бойня, которая привела бы только к взаимному истреблению духов.

Но вмешался Фергюс. Он сумел уговорить Джелани проявить терпимость, которая в подобных обстоятельствах равнялась мудрости. А затем нашел общий язык с вождями остальных народов африканских духов. Он убеждал их до тех пор, пока они не согласились сесть за стол переговоров. Мир, которого в результате удалось достигнуть, был скроен на живую нитку, но все-таки война не началась. Духи поделили между собой территории обитания и договорились не только о сотрудничестве в противостоянии с людьми, но и о взаимной помощи, когда какому-либо народу будут угрожать голод, мор или другие бедствия. Это была Конфедерация, во главе которой встал Джелани, но каждый из вождей другого народа обладал правом вето на любое ее решение. Это устроило всех, включая самых несговорчивых и злобных. И даже вождя народа абатва Иму, чье имя означало сумрак, и, соответствуя этому, мрак часто окутывал его мозг.

Африканские духи так и не вошли в Совет ХIII, решив придерживаться позиции дружественного нейтралитета, к вящему неудовольствию эльбста Роналда, который посчитал миссию Фергюса если не проваленной, то безрезультатной. Но они навсегда сохранили благодарность по отношению к эльфу. Во всяком случае, Джелани. И сейчас Фергюс рассчитывал воспользоваться этим.

Ближе к вечеру из мангровых зарослей к реке начали выходить бабуины, и только многочисленными группами. Они жадно лакали воду. В каждом стаде насчитывалось несколько десятков самцов, самок и детенышей, и пока они пили, за рекой наблюдал вожак. Но даже он не всегда замечал притаившегося или незаметно подплывшего крокодила. И когда тому удавалось схватить или поранить кого-то из обезьян, берег оглашался истошными воплями. Стадо убегало, порой оставляя на берегу истекающую кровью обезьяну, которую потом приканчивал выползший на берег крокодил. Бабуины знали, что выжить и продолжить свой род могут только особи, не знающие сострадания к обреченным на смерть. Это была простая и естественная филисофия жизни, которая позволяла им существовать на планете уже несколько миллионов лет.

Но эта философия претила Фергюсу. И он с отвращением смотрел на «собакоголовых», как называли бабуинов из-за их необычной для приматов слишком вытянутой морды. А те, в свою очередь, смотрели на него. И в их глазах читалось презрение, которое древние египтяне ошибочно принимали за мудрость.

А затем они увидели хлипкие, обмазанные желтой глиной, строения, теснящиеся на берегу реки. Это был Басе-Санта-Су, который в республике Гамбия считался городом. По официальной переписи в нем проживало почти пятнадцать тысяч человек. Духов, разумеется, никто не учитывал.

И, тем не менее, они здесь жили. В одном из домов на окраине Басе-Санта-Су, построенном в колониальном стиле, с белыми колоннами у входа, Джелани устроил свою резиденцию. Сразу за домом начинался лес, где он мог скрыться при необходимости. И горе было тому, кто осмелился бы преследовать его.

Когда Фергюс и Альф в сопровождении Абрафо прошли через ограду, окружавшую дом, на террасу вышел сам Джелани. На вид это был огромного роста черный человек с узким длинным лицом и бритым черепом, на котором были наколоты какие-то непонятные знаки. Таинственные надписи спускались по его щекам и шее и уходили дальше, под накидку желто-зеленого цвета, достигавшую щиколоток духа.

– С возвращением на африканскую землю, Фергюс, – пророкотал Джелани, обнажив в улыбке мощные белые клыки, которым мог бы позавидовать аллигатор. – Я знал, что ты рано или поздно вернешься. Африка никого не отпускает от себя навсегда.

Он протянул свою руку, чтобы поприветствовать гостей на привычный им европейский манер. Альф увидел огромный ноготь на его указательном пальце, который был похож на турецкий ятаган и достигал в длину не менее полуметра. Казалось, что он сейчас вонзится в грудь Фергюса, в самое сердце.

И Альф в ужасе закричал, бросаясь между Джелани и Фергюсом, чтобы защитить деда. А потом свет померк в его глазах, и он, потеряв сознание, мягко опустился на раскаленную солнцем африканскую землю, которая вдруг стала черной, как кожа нгояма.

Глава 19

Альф, очнувшись, не сразу открыл глаза. И услышал, как кто-то сказал:

– Припекло голову мальчишке. Африканское солнце такое же коварное, как абатва.

– Я забыл об этом, – ответил знакомый Альфу голос. Он открыл глаза и увидел, что над ним стоят дед и Джелани, и в глазах у обоих плещется тревога.

– А кто такой абатва? – спросил мальчик.

Фергюс облегченно улыбнулся. А Джелани серьезно ответил:

– Абатва – вечный странник. У него нет ни родины, ни дома. И он очень злопамятен. Когда будешь идти по траве, будь осторожен, чтобы не наступить на него. Он будет мстить тебе всю жизнь.

– Чью жизнь? – с удивлением спросил Альф.

– Твою или свою, – ответил Джелани. – В зависимости от того, кто кого переживет.

– Джелани, ты все так же непримирим, – заметил Фергюс. – Абатва вовсе не такие кровожадные и злопамятные.

– Ты прав, – кивнул, как будто соглашаясь, Джелани. – Если у них есть одна лошадь на двоих, то они, когда проголодаются, съедают ее, а не друг друга. Но это когда у них есть лошадь.

Фергюс не стал спорить. Он склонился над внуком и спросил:

– Все хорошо? Голова не болит?

– Прости, дед, – виновато ответил Альф. – Просто я испугался за тебя. Когда увидел этот ужасный коготь.

– Я так и понял, – улыбнулся Фергюс. – Но ты напрасно испугался. Джелани мой друг.

– А что в нем такого страшного? – с удивлением спросил нгояма, рассматривая свой ноготь цвета перламутра. – Видели бы вы его после того, как…

– Джелани, я думаю, что подробности можно опустить, – мягко прервал его Фергюс. – Мой внук впервые в Африке. И ему не знакомы местные нравы и обычаи. Кое-что, наверное, кажется странным.

– И даже очень, – поддержал его Альф. – Вот, например…

– Альф, ты не проголодался? – поспешно перебил и его Фергюс, опасаясь, чтобы мальчик невзначай не сказал что-нибудь обидное для хозяина дома. Эльф словно оказался между двух огней, и ему приходилось нелегко.

– Крокодила бы съел, – улыбнулся Альф.

– Твой внук есть крокодилов? – с явственно прозвучавшим в голосе уважением спросил Джелани.

– Это такая шутка, распространенная в Европе, – ответил Фергюс, едва сдерживаясь, чтобы не улыбнуться. – Он хотел сказать, что очень голоден.

– Внук моего друга чувствует голод в моем доме? – почти с ужасом произнес Джелани. – Вот что значит жить не в лесу! Я уже приобрел привычки человека.

Громадный нгояма сокрушался долго и искренне, даже после того, как Альф и Фергюс были уже сыты. Сначала им подали кеджену, пряное рагу из цесарки и овощей, приготовленное в запечатанном терракотовом горшке над углями. Затем фуфу, кашу из корнеплодов, щедро приправленных специями. И только потом – угали, любимое блюдо хозяина дома.

– Настоящий угали готовят только из кукурузной муки, – пояснил Джелани, хищно раздувая ноздри огромного носа. Он ловко скатал шарик из пюре и сделал в нем углубление, которое заполнил кеджену. И отправил шарик в рот. Все это он проделал руками, и огромный ноготь ему, к величайшему удивлению Альфа, совсем не мешал. – Для нгояма он служит источником неиссякаемой энергии. Вот почему мы вырастаем такими большими. Не то, что эти жалкие абатва!

Они сидели втроем на террасе дома, за низеньким столиком, без стульев. Солнце устало склонилось над горизонтом. Заканчивался долгий африканский 12-часовой день. Повеяло вечерней прохладой. Тишину нарушали только рыканье зверей и гортанные вскрики птиц, доносившиеся из леса, который начинался сразу за оградой дома. Но этот шум дикой природы не мешал беседе нгояма и эльфа.

– Тебе нужен баобаб, в котором покоится прах Адетоканбо? – переспросил Джелани, словно не поверив тому, что услышал. – Того, чье имя означает «бог прибыл из-за моря»?

– Да, – кивнул Фергюс. – Если это тот, о ком я думаю, то его должны были похоронить в обезьяннем дереве с золотым диском на груди.

– О диске я ничего не знаю, – задумчиво сказал Джелани. – Эта тема – табу для туземцев. Но я слышал эту историю от своего деда. Чужеземец прибыл на большой лодке из страны по ту сторону океана и много лет прожил в одном из местных племен. Кто-то считал его богом, другие думали, что он знает путь в страну богов и может всем его указать. Но он так и умер, не открыв своей тайны. Тогда его прокляли и похоронили в баобабе.

– Ты знаешь, в каком именно?

– Баобабов в этой стране больше, чем людей, – вздохнув, ответил Джелани. – Если бы это дерево росло в моем родном тропическом лесу, я бы не затруднился с ответом. Но баобабы растут в саванне. Откуда мне знать, какой из них был выбран для праха Адетоканбо?

– А кто может знать? – спросил Фергюс. Он видел, что Джелани что-то пытается скрыть от него, но не понимал, почему. – Поверь, это очень важно для меня.

– Возможно, пигмеи, – неохотно ответил нгояма. – Но я бы никому не посоветовал обращаться к ним за помощью. Это плохой народ.

– Что ты знаешь о них?

– Они считают себя потомками баобабов. Утверждают, что их прародители вышли из больших трещин в стволах этих деревьев. И они ревниво относятся к тем, кто пытается даже прикоснуться к баобабам. Для них эти деревья – табу. Вот и все, что мне известно.

– Неужели ты никода не общался с ними? – удивился Фергюс.

– Они не желают ни с кем иметь дело, – гневно раздул ноздри Джелани. – Ни с духами, ни с людьми. Они странные. И очень опасные. Люди называют их пигмеями. А мы, нгояма – батва. Очень похоже на абатва, так что смотри, не спутай, это разные народы. Но сами себя они именуют по-другому. Однако не произносят своего имени вслух. Это тоже табу. Но скажи, Фергюс как можно общаться с теми, кто скрывает даже свое имя, словно стыдится его?

– И все-таки я прошу тебя – расспроси кого-нибудь, – настаивал Фергюс. – Мне могут быть полезны любые сведения.

– Если только Абангу, жена Абрафо, – нерешительно произнес Джелани. – Ты видел ее.

– Да, она сопровождала нас в путешествии по реке, – подтвердил Фергюс. – Очень красивая.

– У нее есть сестра по имени Апудо. Она, в отличие от сестры, настолько жирная и безобразная, что никто из нгояма не хочет взять ее в жены. И поэтому Апудо вроде бы спуталась с одним из батва. Но это только слухи. Я слишком дорожу Абрафо, чтобы смущать расспросами о родственниках жены, которые позорят его.

– У нас, в Европе, на подобные связи смотрят несколько иначе, – сухо заметил Фергюс.

– Поэтому вы и вымираете намного быстрее, чем мы, в Африке, – ответил Джелани. – Придет время, когда вас не останется совсем. А Африка будет превращена в пустыню людьми. И тогда мы, нгояма, переселимся в вашу Европу.

– Если только вас не опередят туди и пэн-хоу, – хмыкнул Фергюс. – Так я могу переговорить с Абангу?

– Нет ничего проще, – сказал Джелани. – Она уже идет сюда. Я позвал ее, пока ты запугивал меня нашествием своих азиатских друзей.

Джелани улыбался, давая понять, что он шутит, но в глубине его глаз светился недобрый огонек. Африканские и азиатские духи с некоторого времени не ладили между собой. Оспаривая свое право на мировое господство в будущем, они, словно Сцилла и Харибда из древнегреческой мифологии, то сходились, то расходились, сокрушая всех, кто невзначай оказывался между ними.

Фергюс мысленно укорил себя за неосторожно вырвавшиеся слова. Его сознание затуманивала усталость от долгого пути, и он иногда начинал говорить, не подумав. Это было опасно даже с таким дружелюбно настроенным к нему духом, как Джелани. А с кем-либо другим могло быть смертельно опасно. Эльф помрачнел.

На террасу вошла Абангу. Она переоделась в дьеллабах, длинное платье с широкими рукавами яркого фиолетового цвета, испещренное символическими знаками, на голову надела большой, причудливо повязанный тюрбан. Даже Джелани не смог скрыть своего восхищения.

– Ты выглядишь, как райская птица, Абангу, – сказал он. – Самая прекрасная из тех, которые когда-либо залетали в мой дом.

Следом вошел Абрафо. Он мрачно взглянул на Джелани. И тот словно поперхнулся словами, которые еще хотел произнести.

– Ты звал нас, повелитель Джелани, – сказал Абрафо.

– Я звал Абангу, – уточнил тот. – Мой гость хотел задать ей несколько вопросов. Но хорошо, что ты пришел. Возьми мальчика и покажи ему лес, чтобы он не скучал, слушая наши речи. Но только издали. Он еще не готов войти в него.

Альф, который все это время действительно изнывал от скуки, слушая разговор, который был ему не понятен, радостно вскочил на ноги.

– Я читал, что в африканских тропических лесах нет крупных хищников, – заявил он. – А их обитатели гораздо меньше своих сородичей, живущих в саваннах. Те же антилопы дукеры чуть крупнее зайца, а карликовый бегемот в два раза меньше обычного. Так что вы напрасно беспокоитесь, повелитель Джелани.

– Зато в наших лесах есть леопарды, – с обидой ответил Джелани. – И они намного крупнее домашних кошек, к которым ты привык. Не говоря уже о том, что могут сожрать почти любого жителя саванны, и даже не оставить от него костей.

– Об этом я не подумал, – Альф перестал улыбаться. И с надеждой взглянул на молодого нгояма. – Но с моим другом Абрафо мне нечего бояться леопардов, ведь так?

Абрафо с достоинством поклонился. Но в его глазах зажегся дружелюбный огонек. Они ушли. Альф о чем-то спрашивал, а нгояма отвечал короткими предложениями или жестами. Джелани обратился к Абангу.

– У тебя есть сестра, Апудо, – сказал он.

– Да, повелитель Джелани, – ответила она неохотно. Видимо, напоминание о сестре было ей неприятно.

– А у нее есть друг, – продолжал Джелани, словно не замечая резкого тона Абангу. – И я слышал, что он не из народа нгояма.

– Да, повелитель Джелани, – Абангу стала мрачной, как африканская ночь.

– Я слышал, что друг твоей сестры Апудо – батва, – голос Джелани стал жестким, как земля, прокаленная солнцем. – Это так?

– Это правда, – опустила голову Абангу, словно была в чем-то виновата. – Тебе стал известен позор нашей семьи, повелитель Джелани. Ты вправе наказать меня. Но мой муж Абрафо не при чем. Он не знал об этом, когда брал меня в жены. Помилуй его!

– Я не собираюсь никого наказывать, – с досадой возразил Джелани. – Наоборот, я хочу, чтобы ты помогла моему гостю встретиться с твоей сестрой. Он хочет расспросить ее о народе батва.

– Это плохая мысль, – вырвалось у Абангу. И она тут же прикусила губу. – Прости меня за эти слова осуждения, повелитель Джелани

– Знаю, – буркнул Джелани. – Я отговаривал его. Но он настаивает. А поскольку он мой гость, то я не могу отказать в его просьбе. Тебе известны наши законы гостеприимства, Абангу.

– Да, повелитель Джелани, – угрюмо ответила Абангу. – Но я не знаю, где найти Апудо. Она ушла из семьи.

Но Джелани не поверил ей.

– Абангу, наш народ в большом долгу перед моим гостем, – сказал он увещевающе. – Когда-то он помог нам избежать большой войны с другими духами. Еще и поэтому мы должны ему помочь.

Абангу подумала и кивнула, соглашаясь.

– Возможно, Адапу живет в хижине на границе леса и саванны, – сказала она тихо. – Я могу проводить туда твоего гостя, повелитель Джелани. Сама она не придет.

– Меня это устраивает, – вмешался Фергюс. – Когда ты проводишь меня?

– Завтра на рассвете. Если ты готов.

– Фергюс, я понимаю, что не смогу тебя отговорить, – сказал Джелани. – Но будь осторожен. Я прошу тебя об этом. И возьмите с собой Абрафо. Он хороший и мужественный воин.

– Мне кажется, Абрафо пойдет с нами независимо от моего приглашения или согласия, – улыбнулся Фергюс. – Он без ума от своей красавицы жены и не отпустит ее одну.

Абангу опустила голову, покраснев от смущения. И не смогла скрыть счастливой улыбки. А Джелани зычно расхохотался. И шутливо погрозил своим огромным ногтем Абанге.

– Не забывай, Абанга, что говорили наши предки, – сказал он. – С любовью случается то же, что и с Луной – порой она затмевает дневной свет.

– Мне известна другая мудрость, не менее древняя, – ответила она. – Кто пьян от вина – протрезвеет, кто пьян от любви – никогда. Прости меня за это, повелитель Джелани.

Абанга ушла, гордо подняв голову, украшенную высоким тюрбаном.

Она вернулась на рассвете, но не одна, а, как и предвидел Фергюс, с Абрафо. Они терпеливо стояли во дворе, ожидая, пока Фергюс и Альф закончат свой завтрак, состоящий из страусиных грудок под соусом пири-пири и шакалака, овощного салата. Было вкусно, но, на взгляд Альфа, слишком жгуче. В Африке щедро добавляли в пищу перец чили, чеснок и прочие острые приправы.

– Зато меньше хочется пить, – заметил Фергюс. И подмигнул внуку. – Если перетерпеть.

– Постараюсь, – ответил тот. – Как сказал бы твой друг Джелани, если ты любишь собаку, то должен мириться с ее блохами. А мне Африка уже начинает очень нравиться. Даже несмотря на странную манеру ее жителей не стричь ногти.

Фергюс промолчал, и они спустились с террасы во двор. Абангу жестом приказала им идти за ней и Абрафо. И они так же безмолвно последовали за нгояма.

Вечнозеленые тропические леса в Африке тянутся почти на 5000 километров с запада на восток и примерно на 1600 километров – с севера на юг. И этот лес начался уже через несколько шагов, как только они обогнули резиденцию Джелани.

Солнце, которое взошло полчаса назад, сразу же пропало, кроны деревьев над их головой образовали густую тень, не пропускающую света. Землю под ногами устилали мертвые листья и растения, переплетенные корни, гниющий мох и папоротник. Лианы свисали с деревьев подобно непроницаемому для взгляда занавесу. Перед собой они видели только буйный лиственный кустарник, а уже через пятьдесят шагов обзору мешала зеленая стена. Воздух был спертым, тяжелым для дыхания. И очень влажным. Тишину нарушали треск ветвей под ногами, крики невидимых птиц, иногда пронзительный визг обезьяны. И жужжание насекомых, от которых было невозможно спастись.

– Может быть, ты вернешься? – спросил Фергюс внука через некоторое время. – Абрафо проводит тебя до резиденции Джелани.

– Я что, по-твоему, хуже обезьяны? – возразил Альф. – Посмотри, как они летают над нашими головами. Подожди, я приспособлюсь, и скоро тоже так научусь.

Обезьян в лесу было много. Мартышки, мангобеи и гверецы искали себе пищу в кронах самых высоких деревьев и часто на огромной высоте бесстрашно перепрыгивали с одного дерева на другое, иногда на значительное расстояние, что действительно напоминало полет. Они предпочитали фиговое дерево, питаясь его листьями и плодами.

К эльфу подошел Абрафо и молча указал на дерево в двух шагах от них, кора которого была изборождена глубокими царапинами. Это были следы когтей леопарда, которые он оставил, когда взбирался наверх. Они проследили взглядом, где кончаются эти следы, и неожиданно увидели самого леопарда. Крупная пятнистая кошка подстерегала свою жертву, устроившись в кроне дерева, и лежала так тихо, что ее не было слышно. И не видно даже на близком расстоянии. Если бы не Абрафо, они бы ее не заметили.

– Мы ему не нужны, – тихо сказал Абрафо, успокаивая Альфа. – Он охотится на обезьян и свиней.

А через несколько десятков шагов они увидели окапи. Он был похож на уменьшенную копию жирафа, но с более короткой шеей и слишком большими ушами, которые придавали ему несколько комический вид. Окапи срывал с деревьев листья и жевал их, смешно двигая толстыми губами. А потом, к искреннему восторгу Альфа, высунул длинный язык и облизал им свое ухо.

– А вот этому ты точно никогда не научишься, – с улыбкой сказал Фергюс внуку. И тот не стал возражать.

Еще через некоторое время сумрак начал рассеиваться. Деревья были уже не столь высокими и многоярусными, а кустарник не таким густым. Через кроны деревьем проникали узкие, как выпады шпаги, лучи солнца. Они дошли до естественной границы между лесом и саванной. Это была полоса зарослей не шире десяти метров, но вполне достаточная, чтобы защитить тропический лес от пожаров, которые часто зарождались в саванне от молний и костров, разведенных людьми. Мелкий кустарник и густая трава задерживали огонь.

– Хижина Апудо недалеко, – сказала Абангу. – Но я хотела бы пойти дальше одна, чтобы предупредить ее.

– Нет, Абангу, – не согласился Фергюс. – Твоя сестра может не захотеть встретиться со мной. И наш поход окажется напрасным. А у меня есть предложение, которое может ее заинтересовать. Мы пойдем все вместе.

Абангу посмотрела на мужа, тот кивнул. И она не стала возражать. Они пошли дальше. И вскоре увидели крошечную хижину, над которой возвышалась масляничная пальма, служившая ей одновременно и крышей.

– Апудо! – негромко позвала Абангу. – Это я, твоя сестра! Со мной друзья.

Она не повышала голоса, однако ее услышали. Из хижины вышла женщина. Судя по большому росту, она была нгояма. Ее можно было бы даже назвать красивой, если бы она не была настолько громоздкой и жирной, словно перекормленный карликовый либерийский бегемот, живущий только в самых густых гвинейских тропических лесах.

Но когда она улыбнулась, увидев Абангу, то ее внешнее сходство с сестрой стало неоспоримым. Такой Абанга могла бы стать, достигнув возраста сестры. Апудо была старше ее лет на пятьдесят, а, быть может, даже на сто. Толстый слой желтоватого жира, пропитавшего ее лицо, мешал определить точнее.

Глава 20

Апудо была рада видеть сестру и ее мужа. Но присутствие Фергюса и мальчика ее явно стесняло. Эльф заметил это и сказал:

– Апуго, не беспокойся, я пришел с добром. У меня нет худых мыслей.

– Это друг Всемогущего, – тихо сказала Абангу на ухо сестре, обнимая ее. – Мальчик его внук. Прими их как почетных гостей ради меня и Абрафо.

– Конечно, родная, – так же тихо ответила Апудо. И сказала, обращаясь к Альфу: – Ты, наверное, изнемогаешь от жажды? Не откажешься выпить освежающий сок масляничного дерева?

– Спасибо, – вежливо ответил мальчик. – С удовольствием.

– А ты? – спросила она Фергюса.

Эльф молча кивнул.

Апудо зашла в хижину и вернулась с двумя глиняными кувшинами. Напиток в одном из них был желтоватого цвета, этот кувшин она протянула Альфу. Кувшин с другой жидкостью, с зеленоватым отливом, она подала Фергюсу.

– Сладкий сок для мальчика, и более крепкий напиток – для тебя, чужеземец. Пусть никто не скажет, что Апудо забыла закон гостеприимства, который нам завещали наши предки.

Фергюс осторожно пригубил из кувшина. Это было что-то вроде домашней настойки, приготовленной путем сбраживания сока масляничного дерева. А сок получали, делая надрезы на черешках соцветий этого дерева. Эльф раньше слышал о таком способе африканского виноделия, но пробовать ему местное самодельное вино еще не приходилось.

– Очень приятный вкус, – сказал он. – Давно не пил ничего вкуснее.

Это понравилось Апудо. Ее лицо расцело улыбкой.

– А разве твой муж не присоединится к нам, Апудо? – с деланным удивлением спросил Фергюс. – Там, откуда я приехал, такие напитки гостю принято пить с хозяином дома.

– Ннамди мне не муж, – смущенно ответила Апудо. Она не знала, что рассказала о ней сестра, и чувствовала себя неловко. – И его нет дома. В саванне начали цвести баобабы. Ннамди пошел собрать листья и побеги. Когда он вернется, я смогу угостить вас салатом из молодых листьев. Или отварить побеги баобаба.

– Не муж? – нарочито поразился Фергюс. – Прошу меня извинить, Апудо, за мою бестактность. Значит, я неверно понял Абангу. Она сказала, что вы любите друг друга.

– Так оно и есть, – с достоинством ответила Апудо. – И он бы взял меня в жены, если бы…

Она замолчала.

– Если бы что? – настойчиво спросил Фергюс.

– Если бы Всемогущий не был против этого, – опустив голову, сказала Апудо. – Тогда бы и моя семья дала согласие. А Ннамди сирота. Он решает все сам за себя.

– Повелитель Джелани не соглашается на ваш брак, потому что Ннамди – из народа батва?

– Ты все знаешь, чужеземец, – ответила Апудо. – Зачем же мучаешь меня своими расспросами?

– Потому что я хочу помочь тебе, Апудо, – сказал Фергюс. – Джелани – мой друг. Он не откажет мне, если я попрошу его дать согласие на твой брак с Ннамди.

– Ты говоришь правду? – лицо Апудо вспыхнуло румянцем надежды. Она посмотрела на сестру.

– Он говорит правду, Апудо, – кивнула Абангу. – Всемогущий ни в чем ему не откажет. Наш народ в большом долгу перед этим чужеземцем.

Огромная жирная грудь Апудо всколыхнулась от прилива чувств.

– Тогда я немедленно позову Ннамди, – заявила она. – А вы подождите меня здесь.

– А далеко ты собираешься идти? – спросил Фергюс. – Может быть, нам пойти с тобой?

– Это ни к чему, – ответила Апудо. – Сейчас он сам явится.

Она взяла большую толстую палку и несколько раз ударила по дереву, растущему неподалеку. Стук был едва различим среди других шумов тропического леса. Фергюс мог бы поклясться, что его не было слышно уже за десять шагов. Однако через несколько минут заросли раздвинулись и из густых кустов к хижине вышел низкорослый худощавый пигмей. У него была светло-коричневая кожа и тёмные курчавые волосы. За его спиной находилась огромная, плетеная из веток, корзина, наполненная листьями баобаба. Он был почти одного роста с Альфом и едва достигал Апудо до груди. Она могла бы поднять его на руки, но вместо этого наклонилась и ласково поцеловала.

– А вот и мой Ннамди, – сказала она. – Дорогой, у нас гости! Они пришли с добрыми вестями.

Ннамди улыбнулся ей. Но улыбка пропала, как только он повернулся к гостям.

– Я вижу, Ападу, ты уже угостила гостей, – сказал он неожиданно звучным для его крошечного роста голосом. – Надеюсь, ты никого не обидела невниманием?

– Почему ты так говоришь, Ннамди? – с тревогой спросила Ападу, услышав в его голосе нотки вызова.

– Потому что муж твоей сестры, Абрафо, не пьет, – ответил пигмей. – Подай еще один кувшин, Ападу. Поднеси ему.

Абрафо, который сидел с надменным видом на траве в отдалении, презрительно скривил губы. Абангу, не желая ссоры, поспешила ответить за него.

– Не надо, Апудо! Нас не мучает жажда.

Нгояма как будто не замечали пигмея. Давняя вражда, которая существовала между их народами, проникла и в родственные отношения. Абрафо считал, что их семья опозорена. Абангу даже не пыталась ему противоречить. Она и сама думала так же. Любовь к сестре пересиливала расовые предрассудки, когда они встречались после долгой разлуки, но ненадолго.

Фергюс понял, что ему необходимо срочно вмешаться в семейную ссору, если он хочет достичь желаемой цели.

– Ннамди, я хочу помочь вам с Апудо, – сказал он. – Вы станете мужем и женой и сможете вернуться к своему народу.

Пигмей презрительно скривил свои тонкие губы.

– О каком народе ты говоришь, чужеземец? – спросил он с иронией. – О нгояма или о том, который они презрительно называют «люди величиной с кулак»?

– Ты не прав, Ннамди, отвергая мою помощь, – с укоризной сказал Фергюс. – Подумай не о себе, а об Апудо. Она страдает из-за того, что отвергнута своей семьей. И идет на эту жертву только из-за великой любви к тебе.

Ннамди обернулся и пристально посмотрел на Апудо. Она, как провинившийся ребенок, опустила глаза под его взглядом. И тихо произнесла:

– Выслушай его, Ннамди. Прошу тебя.

Пигмей задумался. Гордость в нем боролась с любовью. И любовь победила.

– Хорошо, чужеземец, я приму твою помощь, – гордо сказал он. – Но взамен я тоже окажу тебе услугу. И мы будем квиты.

– Услугу? Мне? – с наигранным удивлением спросил Фергюс. Но сердце его радостно забилось.

– Только не пытайся меня убедить, что ты бескорыстно хочешь помочь нам с Апудо, – ехидно ухмыльнулся Ннамди. – У меня маленькое тело, но не мозг. Не надейся окутать дымом своих слов мой разум. Или я последую совету наших предков, который считали, что лучшее лекарство от дыма – уйти от него.

– Не буду переубеждать тебя, Ннамди, – сухо сказал Фергюс. – Но ты действительно мог бы мне помочь. Покажи мне баобаб, в котором покоится прах Адетоканбо.

– Зачем это тебе, чужеземец? – с искренним удивлением спросил Ннамди.

– Это мой предок, – солгал Фергюс. – Я долго искал его могилу по всему миру. Я хочу воздать ему посмертные почести.

Он знал, что туземцы свято чтут память своих предков, и такое объяснение должно удовлетворить пигмея.

– Ты потомок Адетоканбо? – с невольным страхом произнес Ннамди. Но в его голосе сквозило недоверие.

– А разве Адетоканбо, как и я, не прибыл на африканскую землю из-за моря? – спросил Фергюс. – Что же тебя удивляет?

– Как ты докажешь то, что ты его потомок? – спросил Ннамди.

– Когда Адетоканбо отправлялся в Африку, у него на груди был золотой диск, – ответил Фергюс. – Это наш родовой тотем, который передавался от отца к сыну на протяжении многих поколений. Адетоканбо не мог снять его. Это было табу. С этим диском его должны были похоронить. Ты можешь проверить это, когда мы найдем прах Адетоканбо.

Эти слова почти убедили Ннамди. Тотемы были священны для пигмеев. По их повериям, тотем позволял его владельцу не только превращаться в любое животное, но и делаться невидимым. С его помощью можно было отправить вторую половину своей души, воплощенную в тотеме, с поручением отомстить врагу. И совершать множество других фантастических деяний. Никто из туземцев не рискнул бы лгать, говоря о тотеме. Пигмеи верили в неотвратимость кары, которая незамедлительно последует вслед за этим.

Фергюс шел на большой риск, говоря о своем родстве с Адетоканбо, которого местные племена почитали как божество. Но у него не было другого выхода. Так ему казалось.

– Так ты проводишь меня, Ннамди? – спросил эльф, не сводя глаз с крошечного личика пигмея. Он был уже уверен, что Ннамди знает, в каком из баобабов покоится прах Адетоканбо, и пытался проникнуть в его мозг, чтобы извлечь из него эти сведения. Но в голове пигмея царил хаос, мысли появлялись и исчезали, словно стая встревоженных птиц-носорогов.

– Я покажу тебе баобаб, в котором покоится прах Адетоканбо, но только издали, – неохотно ответил Ннамди. – Того, кто приблизится к нему, ожидает смерть. Это табу, которое завещали моему народу предки.

– Это табу не распространяется на потомков Адетоканбо, – ответил Фергюс. Ему с трудом удавалось сдерживать радость. – И, кроме того, у меня есть тотем, который защищает меня от любых проклятий. Я не могу показать его тебе. Ты можешь ослепнуть. Но если хочешь…

При этих словах Фергюс поднял руку, словно желая достать амулет, висевший у него на шее под рубашкой. Это был обыкновенный медальон с изображением Арлайн, который он никогда не снимал. Но пигмей не мог этого знать.

– Нет! – почти закричал Ннамди и даже прикрыл глаза рукой. – Я верю тебе, чужеземец! Только не ослепляй меня! Умоляю тебя!

– Хорошо, Ннамди, – кивнул Фергюс. – Но мы должны выйти немедленно. Как далеко нам идти?

– Полдня пути, – ответил пигмей. – Если мальчик пойдет с нами. Но лучше оставить его с Апудо. Тогда мы дойдем быстрее.

– Мой внук пойдет со мной, – отверг это предложение Фергюс. – Он тоже потомок Адетоканбо.

– А Абрафо и Абангу? – спросил пигмей. И глаза его злобно блеснули.

Фергюс заметил это. Но отнес ненависть, которую Ннамди не смог скрыть, на счет семейной вражды.

– Они пойдут с нами, но к баобабу я подойду один, – сказал он. – Уверен, они боятся табу не меньше, чем ты.

– Только потомку Адетоканбо не ведом страх, – ответил пигмей. Он повернулся к Апудо и с упреком сказал ей. – Вот видишь, какую цену я должен заплатить, чтобы ты стала моей женой. Неужели нам без этого плохо жилось?

Апудо виновато опустила глаза. Но осталась непреклонной.

– Кто захочет танцевать под музыку львиного рычания? – спросила она. – Я люблю тебя, Ннамди, но я устала быть отверженной. Разве мы живем с тобой? Мы выживаем, как древесные даманы, которые всегда держатся поодиночке. Даже люди – и те счастливее нас. Чужеземец поможет нам изменить нашу жизнь.

– Ты уверена в этом?

– Да, – твердо ответила Апудо.

И Ннамди сдался, буркнув себе под нос:

– Правы были наши предки, когда говорили, что пыль одолевает метлу, а женщина – мужчину.

Он сделал знак Фергюсу и направился в сторону зарослей, из которых появился до этого. Фергюс окликнул Альфа, и они пошли следом. Абрафо поднялся с травы и направился за ними. Последней шла Абангу. Она помахала рукой сестре. Та махнула ей в ответ и окликнула Ннамди, который уже почти скрылся в зарослях.

– Ннамди, солнце мое! Я приготовлю на ужин твои любимые молодые побеги баобаба. Возвращайся скорее! Я уже скучаю!

Ннамди сверкнул глазами, но ничего не ответил. Абрафо презрительно фыркнул. А Фергюс почувствовал легкие угрызения совести. Он одним прикосновением мог разрушить этот мир, который был непрочен, но все-таки существовал и приносил тем, кто в нем жил, радость. То счастье, которое он обещал Апудо и Ннамди, казалось эфемерно и зыбко, как болотистая почва. А опасность, которая им грозила из-за него, Фергюса, была реальной и осязаемой. И разве синица в руках не лучше журавля в небе? Он сам столько настрадался, пока не понял эту простую истину…

Но его собственный мир был сейчас под угрозой. Эта мысль вернула эльфу утраченную на мгновение решимость. И он прибавил шаг, чтобы не отстать от пигмея, который юркой светло-коричневой ящерицей скользил между ветвей.

Альфа очень заинтересовали последние слова Апудо. Он подождал, пока с ним поравняется Абрафо, и спросил:

– А что, баобабы действительно едят?

– Эти абатва способны питаться даже падалью, не то, что деревьями, – презрительно ответил тот.

– В этом нет ничего удивительного, – тихо сказала Абангу, которая шла за мужем и услышала их разговор. – Баобаб не простое дерево. Он живой, как и мы. Когда баобаб умирает, то он не падает от ветра, как другие деревья, а просто исчезает, рассыпавшись на множество волокон. Для нашего народа он является олицетворением плодородия.

– И все равно абатва – животные, – проворчал Абрафо. – Они все равно что окапи. И те, кто с ними водит дружбу, такие же дикие звери.

Видимо, эта тема была в их семье крайне болезненной и, когда обсуждалась, вызывала споры и размолвки. Но сейчас Абангу делала вид, что не слышит мужа.

– А ты знаешь, что баобаб был первым из деревьев, которые заселили Землю? – спросила она у Альфа. – Если хочешь, я могу тебе рассказать одну легенду, которую когда-то услышала от своей бабушки.

– Конечно, хочу, – ответил Альф. И пошел рядом с ней. Абрафо обиженно поднял подбородок и быстрыми шагами ушел вперед.

– Сначала Высший Дух посадил в землю баобаб и тот, любуясь самим собой, был счастлив. Но затем Высший Дух высадил стройную пальму. Баобаб, увидев ее, сказал, что тоже хочет быть таким же высоким и изящным. А Высший Дух продолжал высаживать деревья. И появился делоникс с его огненно-красными цветами. Тогда баобаб начал упрашивать Высшего Духа, чтобы он даровал и ему такие же яркие цветы. Затем баобаб увидел фиговое дерево и позавидовал его плодам. Услышав его новые требования, Высший Дух рассердился, выдернул баобаб из земли, перевернул его и снова воткнул в землю, но уже кроной вниз. Так был наказан завистливый баобаб.

Альф рассмеялся.

– Высший Дух так и не простил его? – спросил мальчик.

– Нет, но баобаб очень старается заслужить прощение, – ответила Абангу. – И помогает многим обитающим в саванне живым существам. Птицы строят гнезда в его ветвях, летучие мыши пьют цветочный нектар, бабуины питаются плодами, слоны едят листья и ветви. Поэтому мы называем баобаб деревом жизни.

Они услышали тревожный крик Ннамди. И увидели, как тот остановился и показывает рукой на небо.

Они уже вышли из тропического леса, и перед ними до самого горизонта простиралась саванна, покрытая зелеными зарослями и редкими невысокими деревьями. Посреди нее возвышался огромный баобаб, казалось, упиравшийся своей раскидистой кроной в низко нависшие над землей облака. А над ним плавной дугой раскинулась многоцветная радуга. Она словно перерезала хмурое небо надвое.

Эта картина была очень красивой. Однако крик Ннамди был вызван не восхищением, а страхом.

– Великий Змей вышел на охоту, – сказал он Фергюсу, не скрывая своего ужаса. – Он может убить нас или наслать болезнь. Нам надо бежать от него вслед за солнцем, тогда он нас не увидит, и с нами ничего не случится.

– Трус, – с презрением произнес Абрафо, подойдя к ним. – Почему ты не хочешь сразиться с Великим Змеем? Или ты забыл, как молодые воины из племени масаи убили радугу стрелами с раскаленными на огне наконечниками?

– Их было много, – возразил Ннамди. – А нас всего двое воинов – ты и я. Чужеземец не в счет. У него даже нет оружия.

– Да, нас двое, но только ты не воин, – усмехнулся Абрафо. – А я могу и один убить Великого Змея.

– Но зачем его убивать? – удивилась Абангу. – Лучше дойти до того места, откуда выходит радуга. Ведь только там можно найти драгоценные бусы аггро.

Но мужественные лица и речи нгояма не убедили Ннамди.

– Великий Змей неспроста распростерся над баобабом, к которому я тебя вел, – заявил пигмей Фергюсу. – Он взял его под свою защиту. Я не сделаю ни шага дальше. Иди один, если тебе не дорога твоя жизнь. А лучше возвращайся обратно.

– Так это и есть тот самый баобаб, в котором покоится прах Адетоканбо? – спросил Фергюс, указывая на громадное дерево, над которым сияла радуга.

– Да, – закивал Ннамди. – Я довел тебя, как мы и договаривались. Но я не обещал тебе сражаться с Великим Змеем.

– Жди нас здесь, – сказал Фергюс. – Я дойду до баобаба, поговорю с духом своего предка и вернусь. Ты отведешь нас обратно. И я выполню обещание, которое дал тебе и Апудо. Верь мне. Но если ты не дождешься и сбежишь… Тогда ты уже никогда не увидишь Апудо. Поэтому не делай этого, если она тебе дорога.

– Я буду ждать, – пообещал Ннамди. У него дрожали от страха ноги, и он сел на землю, чтобы не упасть. Но что-то в его глазах говорило Фергюсу, что пигмей сдержит свое слово. Напоминание об Апудо вдохнуло в его душу толику мужества.

Глава 21

Алва чувствовала себя прескверно. Она не так представляла себе счастливое время своего вдовства. По сути, она находилась в заточении, пусть даже в шикарных апартаментах в Plaza Athenee. Пока шло следствие, эльфийка не могла себе позволить ничего из того, о чем раньше мечтала. Из гостиницы она выходила только в тех случаях, когда ее вызывали на допрос в полицию, или надо было навестить нотариуса по вопросам наследства, или зайти в модный дом Balmain, на примерку траурного платья.

В полиции ее дотошно распрашивали о том дне, когда убили Лахлана. Где она была, чем занималась, кто может подтвердить ее алиби. Полицейских интересовала едва ли не каждая минута ее жизни, и под конец многочасовых допросов Алва просто изнемогала, лишенная возможности выплеснуть свою ярость и расцарапать их наглые физиономии в кровь.

Долгие и нудные часы, проведенные у нотариуса, сухого и педантичного маленького старичка, который в своем строгом черном костюме с галстуком был очень похож на гробовщика, Алве с трудом компенсировала надежда вскоре получить наследство и стать, наконец, богатой и независимой.

И только визиты в модный дом Balmain позволяли ей на какое-то время почувствовать себя счастливой. К сожалению, платье шили из черной материи, этого нельзя было избежать, но, сообразно пожеланию Алвы, оно было декорировано ручной вышивкой и драгоценными камнями. Когда эльфийка одевала это платье, то ненадолго даже забывала, для какой цели оно шилось. Алва должна была носить его, по меньшей мере, неделю. Она считала, что это вполне достаточный срок для траура по убитому мужу. А затем она собиралась уехать на юг Франции, где был расположен шикарный курорт Сен-Тропе. Этот курорт называли «Клубом для миллиардеров», и Алва хотела стать его почетным членом. Каждую ночь небо над Сен-Тропе освещалось фейерверком, который был неизменным спутником царящих здесь праздников и фестивалей. При одной только мысли об этом Алва приходила в экстаз.

Но это ее ожидало в будущем. А в настоящем она отчаянно скучала, с каждым днем все сильнее. И однажды Алва не выдержала и позволила себе «скромную вылазку», как она сама это назвала, в Maison de la Truffe Marbeuf. Этот ресторан был расположен недалеко от Елисейских полей, и она рассчитывала уже до полуночи вернуться в гостиницу.

При известном везении, думала Алва, ее отсутствие в номере могли даже не заметить те невзрачные личности в штатском, которые в последнее время всюду ее сопровождали – и к нотариусу, и в модный дом, и даже в полицию, до дверей префектуры. Из них только один вызывал ее интерес – огромный, в хорошо пошитом костюме, который ладно облегал его мускулистую фигуру. Он смотрел на Алву глазами, в которых она, полагаясь на свой большой опыт общения с мужчинами, безошибочно угадывала вожделение. Все остальные были ей омерзительны. Но эльфийка терпела их постоянное присутствие за своей спиной, понимая, что это флики. Ее все еще подозревали в убийстве мужа, который оставил ей в наследство сумму с семью нулями. Однако у полиции не было ни одной улики против нее. Это был всего лишь вопрос времени – чтобы уголовная полиция оставила ее в покое. Но иногда Алва чувствовала некоторое сожаление при мысли, что огромный мускулистый незнакомец тоже навсегда исчезнет из ее жизни. Именно такого она представляла себе, когда грезила об удовольствиях Сен-Тропе, одним из которых, несомненно, могли считаться особи противоположного пола, пусть даже они и были людьми. Алва никогда в своей жизни не была расисткой.

Чтобы остаться незамеченной для фликов, она надела строгий английский костюм, в котором юбка доходила до колен. И это была самая величайшая жертва, которую она только могла принести на алтарь своей свободы. Для Алвы такая юбка означала возвращение в Эдвардианскую эпоху, которая ознаменовала начало двадцатого века в Великобритании. Лицо она прикрыла широкополой шляпой. И, семеня непривычной и неудобной для себя походкой, при которой бедра были неподвижны, что причиняло ей едва ли не физическое страдание, Алва быстро прошла через фойе гостиницы, как будто она была одной из горничных и спешила по завершение рабочего дня домой. Перевоплощение было настолько полным, что худосочный флик, сидевший в кресле и делавший вид, что читает L’Équipe, ежедневную спортивную газету, даже не проводил ее взглядом.

Но Алва явно перестаралась. Она поняла это, как только вошла в ресторан, и метрдотель обратился к ней на английском языке.

– Добро пожаловать в Maison de la Truffe Marbeuf, храм трюфелей! – сказал он, звучно картавя на французский манер. – Madam одна или ее кто-то ждет?

– Madame одна, и она желает, чтобы с ней говорили на ее родном языке, – ответила Алва по-французски. – А не на языке pommy.

– О, прошу меня извинить, madame! – воскликнул метрдотель, провожая ее к столику, который Алва заказала заранее, позвонив из гостиницы и даже не подумав о том, что ее телефон может прослушиваться. – К нам заходит так много иностранцев, что иногда невольно ошибаешься.

Сам он продолжал отчаянно грассировать, так что в отношении его национальности не могло возникнуть никаких сомнений.

Алва присела за столик, бросила взгляд вокруг и почувствовала, как к ней возвращается радость жизни. Это был ее мир, и здесь ей легко дышалось и жилось. Только одно обстоятельство несколько омрачало ее радужное настроение – все мужчины, сидевшие за столиками в ресторанном зале, пришли со своими спутницами. Некоторые из них бросали на нее заинтересованные взгляды, но старались, чтобы они остались незамеченными. Это не обещало волнующего продолжения. Но, с другой стороны, вечер только начинался.

– Что madame желает помимо французского языка? – склонившись над Алвой, спросил метрдотель. Ему было лет пятьдесят, но он пытался выглядеть моложе, крася и завивая волосы и густые усы. – И, кстати, madame может называть меня просто Жан.

– Лучше я буду называть тебя служителем храма трюфелей, – ответила ему Алва. Метрдотель не вызвал у нее интереса. Он явно не был гомофобом, а к таким мужчинам она была равнодушна. – Ты не против?

– О, как вам будет угодно!

– Тогда подай мне все, что считаешь нужным – ризотто, салат, десерт и во что там еще у вас добавляют трюфели. Но, главное, не забудь парочку бутылочек вина. Я умираю от жажды. Уже неделю, как у меня не было ни капли во рту. Пустыня Сахара в сравнении со мной – цветущий оазис.

– Что будет пить madame?

– Что-нибудь вроде Chateauneuf-du-Pape «Cuvee Speciale» двадцатилетней выдержки. Я бы с удовольствием выпила настоящее шотландское виски, но тогда я могу начать чудить, а это мне сейчас противопоказано. От этой же кислятины не будет никакого вреда – ни мне, ни вашему заведению. Ты меня понимаешь?

– О, да! – в томных глазах Жана появилась тревога. – Такой тонкой ценительнице вин, как вы, madame, лично я посоветовал бы бутылочку Chateau Lafleur. Чудесное красное сухое вино. Конечно, кому-то оно может показаться слишком дорогим…

– Через несколько дней я выпью весь ваш сраный винный погреб, закупив его на корню. И только попробуй сказать мне тогда, что для меня что-то дорого, – заявила Алва. Ее разозлил намек метрдотеля. – А пока принеси мне то, что я заказала, ты, служитель храма трюфелей!

Метрдотель ушел, обиженно поджав губы. Но уже через несколько минут на столике перед Алвой появились тарелки с ризотто, салатом и десертом. Натюрморт гармонично дополняли две бутылки Chateauneuf-du-Pape «Cuvee Speciale». Официант услужливо наполнил бокал. Алва осушила его одним глотком. И жестом приказала налить еще. Его она выпила уже смакуя. А третий бокал только пригубила. После чего нехотя ковырнула вилкой ризотто с трюфелями. Есть она не хотела. Алве хотелось только хорошенечко выпить и от души повеселиться, как в старые добрые времена.

Но внезапно она ощутила, что эти времена уже никогда не вернутся. Как и Лахлан. Все это в прошлом, в которое нет возврата, как нельзя вернуть молодость. Мысль о том, что ей предстоит после ужина в ресторане возвратиться в пустой гостиничный номер, вызвала у нее почти звериную тоску. Алва не боялась встретить призрак мужа. Или испытать угрызения совести, увидев его несмятую постель. Она страшилась одиночества. Когда она бывала одна, к ней часто приходили мысли о неизбежной смерти. Это было ужасно. Она убила бы Лахлана еще раз, если бы это позволило ей избавиться от своего извечного страха. Но и то, и другое было неосуществимо. Алва неожиданно поняла это сейчас, сидя за столиком в ресторане, и вечер, который обещал ей столько хорошего, вдруг перестал ее радовать. Она взяла бокал и осушила его, не чувствуя вкуса вина, словно это была обыкновенная вода.

Но хуже всего было то, что когда она прикончила вторую бутылку вина, ей все еще казалось, что она пьет воду. Вечер был безнадежно испорчен. Алва начала подозревать, что и ее жизнь – тоже. Она опьянела незаметно для себя. Но вместо обычного приподнятого настроения на этот раз опьянение принесло ей разочарование и печаль. Она бы с удовольствием потанцевала. Несколько пар кружились под тихую музыку. Но ее никто не приглашал. Алве захотелось заплакать. Самым лучшим сейчас было расплатиться и уйти.

Эльфийка подняла руку и щелкнула пальцами, чтобы привлечь внимание официанта. И неожиданно почувствовала на себе чей-то взгляд. Он обжег ее, словно солнечный луч. Она незаметно огляделась. И увидела, что за столиком в углу зала сидит тот самый громадный мускулистый флик, которого она иногда встречала в фойе гостиницы. В отличие от других фликов, он провожал ее взглядом самца, а не бесполого существа, которого мало волнуют женские ноги, бедра и груди. Он и сейчас смотрел на нее с плохо скрытым вожделением. Алва не могла ошибиться, даже пьяная. Подобные мужские взгляды всегда волновали ее кровь, вызывая ответное желание.

К ее столику подошел метрдотель Жан. Он тоже смотрел на Алву жаждущими глазами, но в них совсем не было грубой звериной похоти. И его взгляд не волновал эльфийку, а вызывал брезгливость. Глаза Жана напоминали ей глаза бывшего мужа. Лахлан смотрел на нее точно так же – покорно, в ожидании милости. Даже когда она отрубила ему голову самурайским мечом, и та упала на землю, лицом к ней, его глаза словно продолжали умолять ее о чем-то…

Алва встряхнула головой, отгоняя наваждение.

– Madame желает расплатиться? – спросил метрдотель.

Его grasseyer вызвало у Алвы раздражение.

– Madame желает еще вина, – сказала она. – Только принеси ее не мне, а тому мужчине за столиком в углу. Видишь, он пьет ваш паршивый кофе? И уже не первую чашку. Бедняга явно не может позволить себе хорошего вина. Видимо, его жена – сущая стерва, отбирает у него все деньги. Передай ему, что я приношу свои извинения за весь женский род.

Метрдотель хотел что-то сказать, но Алва метнула на него такой злобный взгляд, что он поперхнулся на полуслове и быстро отошел от нее.

Метрдотель не осмелился нарушить рапоряжение Алвы. И вскоре к ней подошел мужчина, которому она послала вино. В руках он держал бутылку Chateauneuf-du-Pape «Cuvee Speciale», которая казалась игрушечной в его больших руках.

– Послушайте…, – начал он.

Но Алва перебила его.

– О, вы хотите угостить меня! – с обворожительной улыбкой произнесла она. – Как это мило с вашей стороны!

– Но ведь это вы передали мне эту бутылку через официанта, – удивился мужчина.

– Я? Вам? – глаза Алвы были полны изумления.

– Да. Он сказал, что это ваш подарок.

– О, бедолага явно ошибся, – сказала Алва. – Я заказала вино для себя, и заодно спросила, кто этот мужчина, который сидит в одиночестве в этом зале, как и я. А он все перепутал. И принес вино вам. А мне, как видите, нет.

Алва указала на свой столик. Винных бутылок на нем действительно не было, только пустой бокал. Мужчина не нашелся, что сказать. Вид у него был слегка растерянный.

– Но прошу вас, простите его! – томно протянула Алва. – В конце концов, ведь это именно его ошибке мы обязаны нашему знакомству. Меня зовут Алва!

Она протянула мужчине свою руку ладонью вверх. И он был вынужден взять ее. А после этого ему ничего не оставалось, как поцеловать ее. И он проделал это очень галантно.

– Жиль Дидье, – представился он.

– Какое замечательное имя, – восхитилась Алва. – Оно такое мужественное! И очень вам подходит. Признаюсь вам, я редко встречала таких мужчин, как вы. А, может быть, и никогда. Только поймите меня правильно, Жиль! А почему вы все еще стоите? Налейте мне вина! Нам надо выпить за наше знакомство. Хотя бы по одному бокалу. Вы не откажетесь, Жиль?

Алва говорила не умолкая, не давая мужчине возможности уйти. И он сдался, боясь показаться невежливым и оскорбить ее этим.

– Но только по одному бокалу, – сказал он, присаживаясь за столик. – Видите ли, я…

Жиль Дидье прикусил губу, чтобы не договорить привычной фразы. Он едва не проговорился, что он на службе. Но вовремя вспомнил, что его работа в этот вечер как раз и состояла в том, чтобы следить за Алвой. После того, как ему сообщили о ее телефонном звонке в Maison de la Truffe Marbeuf, а местный полицейский не заметил, как она вышла из гостиницы, Жиль Дидье сам поспешил на поиски подозреваемой, отправив Антона Лихобабенко на служебной машине в аэропорт. Они предполагали с русским коллегой, что ресторан мог быть только прикрытием, а в действительности Алва хотела бежать из Парижа.

Но они ошиблись. Жиль Дидье лично убедился в этом. Алва действительно решила поужинать в ресторане. И, если уж так случилось, то почему бы ему не компенсировать недавнюю тревогу и свой загубленный вечер бокалом вина, пусть даже выпитого с женщиной, которая подозревается в многочисленных убийствах? В конце концов, еще не доказано, что Алва совершали эти преступления. Презумпция невиновности на ее стороне.

Убедив себя этими рассуждениями, и ни разу даже мысленно не заикнувшись о том, что эта женщина ему очень нравится, а особенно ее роскошные бедра, Жиль Дидье наполнил бокалы вином и произнес, глядя Алве в глаза:

– За нашу встречу!

– За нашу приятную встречу! – повторила Алва, томно смотря на мужчину. – Во всяком случае, для меня.

Жилю Дидье ничего не оставалось, как заверить ее, что эта случайная встреча очень приятна и ему тоже. А потом, когда бутылка опустела, он был вынужден заказать еще одну, чтобы не показаться бестактным или скупым. Ведь та бутылка, которую он принес, была заказана и оплачена Алвой.

– Как говорил мой любимый писатель Франсуа Рабле, аппетит приходит во время еды, – сказал Жиль Дидье, разливая вино по бокалам.

– А что думает об этом ваша жена? – спрашивая, Алва улыбнулась, давая понять, что шутит, но ее глаза выдавали неподдельный интерес.

– Ничего, – честно ответил он. – У меня нет жены.

– О! – воскликнула Алва.

Это короткое восклицание было настолько чувственным, что Жиль Дидье даже покраснел. Но Алва не дала ему времени на то, чтобы он успел испугаться.

– Вы знаете, что мне сейчас хочется больше всего на свете? – тихо спросила она, глядя в глаза мужчине. И сама же ответила, не дожидаясь его слов: – Чтобы вы пригласили меня на танец.

Жиль Дидье был полицейский, но истинный француз. Он не мог разочаровать женщину.

Они танцевали под самую романтическую в мире мелодию, но спроси их – под какую, никто из них не ответил бы. Алва прижалась к Жилю Дидье всем телом – грудью, животом и бедрами, руками обняла его за шею, а голову положила ему на плечо. Это было на грани пристойности, и даже за гранью, но он не протестовал. Она ощущала, как в нем зарождается, а потом усиливается, желание, и это было восхитительное чувство. Это была чудесная прелюдия совокупления, которая в чем-то была лучше, чем само совокупление, которое им предстояло. Алва уже не сомневалась в этом. Не умей она даже читать мысли, ей было бы достаточно взглянуть в глаза Жиля Дидье. Они были затуманены похотью. Той, которая не знает преград и не страшится последствий.

– Не пора ли нам уйти? – шепнула она на ухо мужчине. – Пока нас не вывели за непристойные мысли.

– Ты права, – хриплым от страсти голосом ответил он. – Я только расплачусь.

Он достал из бумажника и бросил на стол, не считая, несколько крупных банкнот. Они вышли из зала, не дожидаясь, пока подойдет официант. Тому очень повезло в этот вечер. Такие чаевые он не смог бы заработать и за неделю.

– Где твоя малышка? – спросила Алва, когда они вышли из ресторана. – Мне очень хочется посмотреть на соперницу.

В ответ на недоумевающий взгляд Жиля Дидье она рассмеялась.

– Я говорю о твоей Renault Sherpa.

Жиль Дидье тоже улыбнулся. Ему не пришло даже в голову, что он ни словом не обмолвился Алве о джипе. Все его мысли сейчас были о другом.

Джип, взревев мотором, рванулся со стоянки перед рестораном, безрассудно вклинившись в густой поток автомобилей.

– И куда мы? – спросила Алва. – Ко мне в гостиницу?

– В гостиницу нельзя, – с сожалением произнес Жиль Дидье. Но не стал ничего объяснять.

– Тогда до ближайшей темной подворотни, – беспечно заявила Алва. – Если ты не хочешь, чтобы я занялась этим с тобой во время движения.

– А в Париже есть темные подворотни? – буркнул он. – Вот уж не знал.

Но им все-таки удалось найти одну из таких, почти на окраине города. Джип свернул в нее, почти не снижая скорости, чтобы не проскочить мимо, и резко взвизгнул тормозами. Сразу погасли фары, и в салоне стало еще темнее, чем снаружи. Но это не помешало Алве найти то, что она с таким сладострастием ощущала во время танца с Жилем Дидье. И, взяв это в руки, она сразу же испытала оргазм. Он был первым, но не последним.

Жиль Дидье тоже не жалел о своем безумном поступке.

Он не чувствовал раскаяния, даже когда все закончилось.

Глава 22

Редколесная саванна была обширным пространством, которое поросло высокими травами и деревьями, стоявшими отдельно или небольшими рощицами. В основном здесь росли похожий на кактус молочай, пальмы и различные виды акаций. Но все они казались ничтожными в сравнении с обезьяньим деревом.

Баобаб, к которому их привел Ннамди, был очень велик, намного больше всех других баобабов, которые Фергюс встречал раньше. Он казался великаном, который ненароком забрел в страну, населенную карликами. Путь до него занял намного больше времени, чем предполагал Фергюс. Расстояние, которое эльф определил на глаз, было обманчивым. Они шли, а баобаб как будто отходил от них вглубь саванны, оставаясь все таким же далеким. Можно было подумать, что это мираж.

А затем баобаб неожиданно начал увеличиваться в размерах, как будто до этого он был недостаточно впечатляющим. И когда они подошли к нему, то некоторое время стояли молча, пораженные его величием. Он возвышался над ними метров на сорок, его скрученный в жгут ствол имел двадцать пять метров в окружности, а крона – не менее 60 метров в диаметре.

Это была достойная гробница даже для божества, которым туземцы считали Адетоканбо. Она превосходила высотой многие египетские пирамиды. Но те были каменными, мертвыми, а баобаб казался, да и был, живым. Ветер шумел в его густой кроне.

Когда они обошли его, то увидели дупло. Оно, как и само дерево, было огромным и жутким на вид, напоминая одну из таинственных пещер, о которых так много говорится в восточных сказках, и где живут чудовища, пожирающие храбрецов и безумцев, рискнувших войти внутрь. Да и сам баобаб мог показаться таким чудовищем, разинувшим беззубую от возраста, но не ставшую от этого менее ужасной пасть.

Вырубленные в стволе баобаба ступеньки поднимались к дуплу. Фергюс, переместившись в пространстве, мог сразу оказаться внутри дерева. Но это было опасно, все равно, что с закрытыми глазами пытаться пройти зыбучие пески. Эльф не хотел напрасно рисковать, когда цель была уже так близка.

Фергюс оглянулся. Альф стоял рядом с ним, задрав голову и с восхищением глядя на баобаб. Абангу и Абрафо остановились поодаль, не решаясь подойти ближе. Но когда эльф сделал знак, они приблизились.

– Мне придется подняться наверх, – сказал Фергюс. – То, что меня интересует, может находиться в дупле. Должно быть там.

– Я пойду с тобой, – дрогнувшим голосом предложил Абрафо.

– Нет, ты мне нужен здесь, а не там, – возразил Фергюс. – Я обвяжусь веревкой, перед тем как спуститься в дупло, а ты будешь держать ее. Я не знаю, какой глубины полость внутри дерева и на сколько метров мне придется спускаться.

– Я могу пойти с тобой, – сказала Абангу. Она была бледна, но ее глаза смотрели неустрашимо.

– Ты, Абангу, присмотришь за моим внуком, пока я буду в дупле, – не согласился Фергюс. И тихо, чтобы не слышал Альф, добавил: – А если со мной что-нибудь случится, ты отведешь его к Джелани. Об остальном он позаботится.

– Он может стать моим сыном, – так же тихо сказала Абангу. – У нас с Абрафо нет детей. А мальчик пришелся ему по душе. И мне тоже.

– Благодарю тебя, Абангу, – ответил Фергюс. – Но об этом тебе придется разговаривать с Джелани. Он будет опекуном мальчика. Мы так решили.

– Как скажешь, – не стала противоречить Абангу. – Но тогда лучше возвращайся. Джелани хороший предводитель народа нгояма, но не думаю, что он будет таким же хорошим опекуном для твоего внука.

Фергюс ничего не ответил и обратился к внуку:

– Альф, пока меня не будет, во всем слушайся Абангу. Ты можешь мне это пообещать?

– Хорошо, дед, – с удивлением ответил мальчик. – А ты надолго? И почему мне нельзя с тобой в это дупло? Знаешь, это даже как-то обидно. Зачем тогда было вообще брать меня в Африку?

– Альф, если мне придется отвечать тебе на все вопросы, то наш разговор затянется до ночи, – с улыбкой ответил Фергюс. – А в темноте спускаться в дупло будет намного сложнее, чем сейчас. Независимо, с тобой или без тебя.

– Я понял, – хмыкнул Альф. – Слушаться Абангу и не путаться под ногами. Я ничего не перепутал?

– Все точно, – подтвердил Фергюс.

Неожиданно он обнял мальчика и поцеловал его. Это проявление нежности было настолько необычно для Фергюса, что Альф притих. И не сказал ни слова, когда Фергюс подтолкнул его в спину по направлению к Абангу. Альф подошел к ней и встал рядом, не сводя затуманенных влагой глаз с деда.

Фергюс с помощью Абрафо обвязался веревкой и поставил ногу на первую ступеньку.

Свиста стрелы никто не услышал. Но все увидели, как стрела вонзилась в плечо Фергюса. Еще две или три вонзились в ствол баобаба, рядом с эльфом. Эльф вскрикнул от боли и упал.

Пигмеи появились сразу со всех сторон и неизвестно откуда. Они казались крошечными, словно черные муравьи, но их было очень много.

Абрафо удалось стряхнуть с себя туземцев. Нгояма перепрыгнул через копошащуюся у его ног груду тел и бросился на помощь жене. Абангу держали за руки и за ноги, не давая защищаться, а пигмей, забравшийся ей на спину, пытался ее задушить. Абрафо, оказавшись рядом, протянул руку и острым ногтем рассек ему горло. Пигмей упал на землю, захлебываясь кровью, а Абангу смогла вздохнуть. Абрафо опять взмахнул рукой, и еще один пигмей окрасился кровью, остальные в страхе отпрянули. Абангу оказалась свободной.

– Спасайся! – крикнул Абрафо. – Я задержу их!

Абангу беспрекословно выполнила приказ мужа. Она пробежала несколько шагов, а затем как будто растаяла в воздухе. Пигмеи взвыли от злости и набросились на Абрафо. На этот раз он не устоял под тяжестью тел и рухнул на землю. Пигмеи мгновенно опутали нгояма крепкими лианами, и он уже не мог ни применить свое грозное оружие, ни спастись бегством, как Абангу.

Альфа держали за руки два пигмея, а третий приставил к его груди копье. При малейшем движении острие впивалось в тело мальчика.

Наконечник стрелы, поразившей эльфа, был пропитан ядом черной змеи мамба, который проник в кровь эльфа. Человеком умер бы мгновенно. Но Фергюс был еще жив и даже попытался встать, чтобы защитить внука. Однако, как только он приподнялся, сознание покинуло его, и он рухнул на землю.

Из кромешной тьмы, которая обрушилась на Фергюса, выскользнула огромная, метра три в длину, Black Mamba. Змея оливкового цвета передвигалась зигзагообразно и очень быстро, Фергюс, ноги которого стали мягкими, словно желе, не имел ни единого шанса убежать от нее. Вокруг простиралась безжизненная и обугленная, словно по ней прокатился испепеляющий огненный смерч, саванна. Змея настигла его и, приподняв свою крошечную плоскую головку, замерла. Она не сводила своих выпуклых мертвенных глазок с лица Фергюса, как будто пыталась загипнотизировать его, чтобы он потерял волю к жизни и перестал сопротивляться. Black Mamba могла нанести своей жертве до двенадцати ударов в минуту, и каждый ее укус был смертелен. Никто не смог бы противостоять такому натиску. Даже эльф был обречен. Однако Фергюс не собирался сдаваться. Он настороженно следил за змеей, рассчитывая уловить момент броска.

Внезапно саванну заполнили мириады ярко-оранжевых бабочек. Они пролетали над змеей и били ее своими крыльями, вынуждая опустить голову. Пыльца сыпалась с их крыльев на Black Mamba, окрашивая ее в оранжевый цвет. Змея приникла к земле и, извиваясь, уползла опять во тьму, из которой появилась. Исчезли и бабочки. Только одна продолжала кружиться над Фергюсом, то снижаясь, то снова взлетая. Бабочка словно хотела, чтобы он встал и пошел за ней. И Фергюс понял это. Он поднялся и пошел.

Эльф шел целую вечность, изнемогая от усталости, жажды и голода, пока не увидел перед собой огромный баобаб с вырубленными в его стволе ступенями. Бабочка, трепеща крыльями, влетела в дупло.

И тогда Фергюс начал подниматься по ступеням. Это заняло много времени, но все-таки он поднялся. Из дупла пахло гнилью и веяло холодом. Когда его глаза привыкли к темноте, он увидел, что внутри баобаба вырублены такие же ступени, как и снаружи. И он начал спускаться.

Спуск оказался намного короче, чем подъем. Вскоре он увидел подобие небольшой пещеры, в центре которой со скрещенными на груди руками лежал скелет человека в истлевшей от времени одежде. На его груди тускло блестел золотой диск, испещренный непонятными иероглифами.

Ярко-оранжевая бабочка кружилась над золотым диском. Эльф протянул руку, и бабочка опустилась к нему на ладонь. Она была невесомой, но Фергюс почувствовал тепло, идущее от нее. Неожиданно яркая окраска бабочки начала меркнуть. Потемнело и в пещере. Уже не было видно скелета. И только золотой диск по-прежнему сиял, и даже становился ярче. Внезапно он вспыхнул, как солнце, и ослепил Фергюса. Эльф оказался опять во мраке…

Вздрогнув, Фергюс открыл глаза и увидел, что над ним склонился пигмей. Он был очень старый и морщинистый, мочки ушей касались плеч, а нос с вывороченными ноздрями расплылся почти на все крошечное личико. В руках он держал глиняную чашку, из которой вливал в рот Фергюса какой-то напиток. Эльф поперхнулся и закашлялся. Он попытался отвести руку старика. Но тот сердито прошамкал беззубым ртом:

– Пей! Иначе умрешь.

Эльф лежал на траве под баобабом, в тени его кроны. Он чувствовал непреодолимую слабость, и в глазах все еще было темно, как будто наступил вечер. Но солнце по-прежнему стояло высоко над саванной.

Фергюс глотнул из чашки. Это было отвратительное на вкус пойло, но сумерки посветлели. Он уже мог рассмотреть, что в некотором отдалении сидит, прислонившись спиной к пальме, связанный Абрафо, а вокруг него стоят пигмеи с копьями в руках. Затем он увидел Альфа. Мальчик неподвижно лежал на большой куче листьев.

Проследив взгляд Фергюса, старик сказал:

– Не беспокойся за внука. Он спит. Ему не следует видеть то, что здесь будет происходить.

Старик не обманывал. Мальчик дышал ровно и спокойно, как будто спал в собственной кровати. Ему было мягко лежать на свежесорванных листьях. Фергюс приподнялся и сел. Встать он пока не мог. Но он чувствовал, что силы постепенно возвращаются к нему.

Эльф вспомнил, что ему в плечо вонзилась отравленная стрела, после чего он потерял сознание. Но стрелы уже не было, остались только следы крови на рубашке, она пролилась, вероятно, когда наконечник вытаскивали из раны. А отвар, которым его поил старик, был противоядием. Пигмеи по какой-то причине решили спасти ему жизнь. Фергюс насторожился. Ему не нравились глаза старика. Казалось, что тот проникает взглядом в мозг эльфа, и ему известны все мысли Фергюса.

– А что здесь будет происходить? – спросил Фергюс.

– Казнь нгояма, – спокойно ответил старик. – Он убил пигмея. Древний закон гласит – жизнь за жизнь.

– Но это я привел его сюда, – вырвалось у Фергюса.

– Но ты не принуждал его убивать, – невозмутимо сказал старик.

– А что будет с моим внуком?

– Твой внук один из нас. Мы не можем причинить ему вреда.

– Ты лжешь! – гневно воскликнул Фергюс. – Мой внук…

– Получеловек, полуэльф, я знаю.

– Откуда тебе это известно? Отвечай, старик!

– Не только ты умеешь читать чужие мысли, эльф, – тонкие губы пигмея раздвинулись, обнажив черный провал. – Пока ты был в стране предков, я кое-что узнал из твоего прошлого. Ты называешь это таламусом. Я извлек из него все, что мне было нужно.

Фергюс в бессильной ярости сжал кулаки. Он чувствовал себя так, словно над ним надругались, пока он был без сознания. Если бы не Альф, пигмей был бы уже мертв. Мысль о внуке охладила гнев эльфа.

– Но почему ты говоришь, что мой внук один из вас? – настойчиво спросил Фергюс. Слова старика неприятно взволновали его.

– Потому что мы тоже полулюди, полудухи, – ответил старик. – Наши предки были духами баобабов. А затем они начали вступать в связь с людьми, которые им поклонялись. Мы, пигмеи, их потомки. Ты называешь таких бастардами. Но я не обижаюсь, ведь и твой внук бастард. И только это сегодня спасло ему жизнь. И твою жизнь тоже, чужеземец.

Фергюс не верил старику. Тот явно лукавил. Его выдавали маленькие хитрые глазки. Пигмею было что-то нужно от Фергюса. И пока он этого не получит, эльф будет жить.

Однако старик не лгал относительно Альфа. Их закон действительно не позволял причинить мальчику вред, потому что он, как и пигмеи, был наполовину человеком.

Но это табу не распространялось на эльфа.

Фергюс легко разгадал мысли и намерения старого пигмея. Тот даже не понял, как быстро и основательно уже пленник выпотрошил его таламус. И взял на вооружение одну мысль, которую обнаружил в одном из его темных закоулков. Она звучала так: если кто-то тебе лжет, обмани его, сделав вид, что поверил лжи.

Поэтому Фергюс сказал:

– Я знаю, что жив только благодаря тебе, старик. Назови свое имя, я не забуду его.

– При рождении меня назвали Амади, – ответил польщенный пигмей. – Это значит «мертворожденный». Когда я родился, я очутился в стране предков. Но потом вернулся. Вместо меня туда ушла моя мать. Своей смертью она выкупила мою жизнь. Древний закон позволяет это.

– Благословенна мать, родившая такого сына, – сказал Фергюс, в душе содрогнувшись от бесхитростного рассказа пигмея, который был настолько эгоистичен, что даже не пожалел свою мать, умершую при родах, наоборот, посчитал ее жертву естественной. – Могу ли я чем-то отплатить тебе за то, что ты вернул мне жизнь?

– Жизнь бесценна. Какую плату ты можешь за нее предложить? – прошамкал старик.

– Любую, какую ты пожелаешь, – ответил Фергюс. Он ничего не терял.

– Тогда скажи мне, зачем ты хотел забраться в дупло священного баобаба? – спросил пигмей, введенный кажущейся искренностью Фергюса в заблуждение.

– Я увидел ступени, которые вели в дупло, – глядя на него честными глазами и спрятав как можно глубже свои мысли, сказал Фергюс. – И не смог устоять от искушения подняться и посмотреть, что внутри.

– А разве ты не знал, что внутри этого баобаба покоится прах Адетоканбо?

Голос старика звучал слишком равнодушно, и Фергюс насторожился. Он не знал, говорил ли старик с Ннамди. Того не было видно, но это ничего не значило. Старик мог приберечь его, как тайное оружие.

– Я слышал раньше, что в дупле одного из местных баобабов покоится прах какого-то божества, – осторожно ответил Фергюс. – Но не был уверен, что именно в этом.

– А тебе известно что-нибудь о золотом диске, с которым Адетоканбо не раставался при жизни, и с ним же он был похоронен? – спросил пигмей, безучастно глядя на Фергюса затянутыми мутной старческой пленкой глазами.

Но Фергюс смотрел сквозь его глаза, внутрь таламуса. И он уже не сомневался в том, что Амади хочет узнать у него тайну золотого диска. Пигмеи знали о нем. Но им было неведомо, для какой цели диск предназначен. Не узнал этого Амади и сейчас, пока Фергюс был без сознания. То ли Амади не сумел настолько глубоко проникнуть в мозг эльфа, то ли не успел, потому что тот слишком рано очнулся.

Но Фергюс понял и то, что следом за Абрафо придет его черед. Если он не откроет тайну золотого диска по доброй воле, его будут пытать, чтобы выведать ее. А потом все равно убьют.

– О золотом диске я ничего не знаю, – ответил эльф. И с кажущейся заинтересованностью спросил: – А что, он очень дорого стоит? За сколько его можно продать?

– Он бесценен, как и твоя жизнь, – Амади даже не пытался скрыть своего недоверия, вызванного словами эльфа. – Но, кажется, ты ею не дорожишь, если пытаешься обмануть меня. Подумай об этом, чужеземец. Мы вернемся к нашему разговору после казни нгояма. Тебе будет полезно увидеть его мучения. Может быть, после этого твой лживый язык станет честным.

Старик встал. Стоя, он был почти одного роста с сидящим на траве Фергюсом.

– Сохрани жизнь нгояма, Амади, – сказал Фергюс. – Я дам тебе за него большой выкуп.

– Тебе известна древняя африканская притча о камне и мести? – спросил Амади. – Я вижу по твоим глазам, что нет. Тогда послушай. Варились в одном котле камень и месть. Камень разварился, месть осталась твердой. Эта притча – ответ на твою просьбу, чужеземец.

И Фергюс понял, что дальнейший разговор бесполезен. Абрафо был обречен.

Глава 23

Амади жестом подозвал одного из пигмеев. Тот подбежал и низко поклонился старику.

– Все готово? – спросил Амади.

– Да, вождь, – ответил воин и потряс копьем, которое держал в руке.

– Тогда начинайте, – приказал старик.

Воин отбежал и что-то сказал остальным пигмеям. Те издали радостный крик и направили свои копья на нгояма. Они кололи наконечниками пик Абрафо до тех пор, пока он не встал, а затем крепко привязали его лианами к стволу пальмы. После чего обложили ветвями, которые до этого набрали в саванне.

Один из пигмеев взял небольшую высохшую палку, вставил ее в сухие волокна, надерганные из коры деревьев, и начал быстро вертеть между ладоней. Вскоре показался дымок. Другой пигмей наклонился и начал раздувать его. Вспыхнул огонек. В него подложили щепок и ветвей, и разгорелся костер. Амади поджег от него длинную ветку и поднес ее к ветвям, которые были накиданы вокруг нгояма. Пламя перекинулось почти мгновенно.

Абрафо с презрением смотрел на пигмеев, пока они добывали огонь, и молчал. Но когда подожгли пальму, к которой он был привязан, и груду ветвей, в которой его ноги утопали до колен, нгояма перевел взгляд на обложенное облаками небо, низко нависшее над саванной, и начал что-то беззвучно шептать. Он не молился. Он прощался с Абангу.

На челюстях Фергюса вспухли огромные желваки. Его потрясла бессмысленная жестокость пигмеев, для которых месть была важнее всего остального. Внезапно он вспомнил свое последнее сновидение, в котором к нему приходила Евгения. Она тоже пыталась удержать его от мести за свою смерть. Но он не послушал ее, и даже забыл тот сон. А сейчас прихотливая память услужливо напомнила о нем. Фергюс громко заскрипел зубами. Он ничем не мог помочь Абрафо. Голова его уже была ясной, но ноги и руки по-прежнему отказывались ему служить. Кровь эльфа все еще не освободилась от яда, и густой вязкой массой перетекала по венам и артериям его тела. Фергюса начал бить озноб. Он взглянул на Альфа. К счастью, мальчик все еще спал и не мог видеть происходящего.

Фергюс смотрел на внука и не увидел, откуда и когда появилась Абангу. Он услышал изумленные вопли пигмеев. И только после этого перевел взгляд снова на Абрафо.

Эта попытка Абангу спасти мужа могла быть вызвана только отчаянием. Она яростной черной фурией налетела на пигмеев, увлеченных зрелищем, и сумела пробиться сквозь их толпу к пальме, которая к этому времени уже занялась огнем. Она подняла руку с большим ногтем, чтобы рассечь опутавшие тело Абрафо лианы, когда брошенное одним из воинов копье пробило ее шею и вонзилось, злобно дрожа, в пальму. Абангу оказалась пригвожденной к стволу.

И сразу же в нее полетели другие копья. Неподвижная, она оказалась легкой мишенью. Кто-то из пигмеев промахнулся, и копье поразило Абрафо в грудь. Абангу, истекая кровью, обняла мужа, как будто пыталась закрыть его своим телом. Пламя, бушевавшее вокруг, охватило их обоих.

Даже пигмеи перестали кричать и потрясать копьями, не отводя глаз от охваченных огнем врагов. А когда Абрафо, видя смерть жены, завыл, как дикий зверь, они, устрашенные, даже отступили на несколько шагов, словно боясь, что пылающий нгояма, разорвав обгоревшие лианы, бросится на них.

Пальма продолжала пылать еще долго после того, как тела нгояма обуглились.

Эльф увидел, что к нему подходит Амади, и закрыл глаза, чтобы скрыть сверкавшую в них ненависть.

– Теперь ты понял, что бывает с теми, кого мы считаем своими врагами? – спросил Амади.

– Я вам не враг, – ответил Фергюс. – И если это аутодафе ты устроил для меня, то напрасно. Я не знаю того, что ты хочешь у меня выпытать.

– А я так не думаю, – ответил старый пигмей. Зрелище казни распалило его, но не удовлетворило. Он жаждал еще крови. – Ты расскажешь мне все, что тебе известно о золотом диске. И, может быть, ты умрешь легкой смертью. Решай сам, эльф.

– А ты не боишься, Амади? – с неприкрытой угрозой спросил Фергюс. – Я ведь не человек. И даже не простой нгояма, от пепла которого ты не отмоешься уже никогда.

– Ты напрасно грозишь мне, – старик ухмыльнулся, обнажив черные десна с остатками сгнивших зубов. – Напиток, который я тебе дал, не только защитил тебя от яда, но и лишил магических сил. Я заранее все продумал. Так что ты сейчас так же слаб и беззащитен, как нгояма. Подумай об этом, прежде чем принять решение.

– Я не боюсь смерти, Амади. А ты боишься. Я вижу этот страх в твоих глазах. Пока еще не поздно – отпусти меня и моего внука. Мы уйдем, и ты останешься жив. Не знаю, надолго ли. Нгояма будут мстить за смерть Абрафо и Абангу. Но я не примкну к ним. И поэтому, может быть, тебе удастся спастись. Не в саванне, а где-нибудь в пустыне. Сахара велика, она занимает треть Африки. Большая часть ее территории пустует, потому что никто не может выжить там – под палящим солнцем, без воды и укрытия от постоянных песчаных бурь. Но это твой единственный шанс, старик, продлить свою никчемную жизнь. Подумай об этом, прежде чем принять решение.

Слова Фергюса, сказанные им уверенно и без злобы, произвели сильное впечатление на пигмея.

– Возможно, ты действительно не боишься собственной смерти, эльф, – сказал он. – Не знаю, почему. И даже не буду думать об этом. И ты прав, я боюсь умереть. Но смерть неизбежна. Так что не пытайся запугать меня. Да, я умру. Но ты умрешь раньше меня. Сегодня. Ты готов к этому?

Фергюс почти не лгал, говоря, что смерть не страшит его. Долгое время так и было. Он был уверен, что физическая смерть означает начало иного существования. Дух, освобожденный от бренной оболочки, возрождается в новой жизнь, следуя по вечному пути эволюции. Но даже если это было не так, рассуждал эльф, то все равно смерть милосердно избавляла его от страданий, тревог и боли, вечных спутников жизни.

Но это было до того, как появился Альф. Все переменилось в одночасье. Теперь Фергюс считал смерть самой жестокой и бессмысленной вещью на свете. Она разлучала его с внуком. Сейчас он отдал бы все на свете за вечную жизнь. Кроме своей бессмертной души.

Где-то в глубине души эльфа теплилась крошечная искорка надежды, что в стране богов, которую от него отделяли ворота в горе Хай-Марка, он сумеет найти элексир бессмертия. Чем бы тот не был, пусть даже это будет существование в виде энергетического сгустка.

Но для этого ему был нужен ключ, открывающий эти ворота. Золотой диск, хранящийся в дупле баобаба, в котором покоился прах Адетоканбо.

Фергюс понимал, что если он раскроет тайну золотого диска старому пигмею, то Амади завладеет им, и на его поиски снова придется потратить века. Слишком долго, чтобы он, Фергюс, мог всерьез надеяться на то, что ему это когда-нибудь удастся.

И, кроме того, как только Амади узнает то, что хочет, он все равно прикажет его убить.

Поэтому Фергюс сказал:

– Я готов. А ты?

Амади побледнел. Он повернулся к своим соплеменникам и что-то прокричал. Четверо воинов подбежали к ним. Они подхватили Фергюса, положили его на скрещенные копья и быстро понесли к ближайшей рощице, где росло несколько масличных пальм. Амади не отличался фантазией, а, быть может, не надеялся убить эльфа иным способом. Фергюс тоже должен был умереть в огне.

Но пигмеи не добежали до рощицы. Они упали один за другим, захлебнувшись кровью. А Фергюса подхватили нгояма, предводительствуемые Джелани. Они появились как будто из воздуха – огромные, черные, безмолвные, страшные. Увидев их, пигмеи завопили от ужаса. И попытались убежать. Но нгояма были стремительнее. Они настигали пигмеев и убивали их, своими ногтями пронзая их сердца, вспарывая животы или разрезая горло, а потом приникая жадными ртами к кровоточащим ранам.

У Амади от страха отказали ноги. Он упал на колени, закрыл глаза и ждал. Нгояма навис над ним, как черная туча. Взмах рукой – и голова старика покатилась по траве, окрашивая ее в красный цвет.

Спастись не удалось никому. Тех пигмеев, которые пытались защищаться, убивали с особенной жестокостью. Их расчленяли на части, отрывая руки, ноги и головы от тел. Нгояма были намного сильнее своих крохотных перепуганных врагов. Огромные черные тени метались по саванне, сея смерть.

Джелани склонился над эльфом.

– Где мальчик? – с тревогой спросил он. – Неужели я опоздал?

Но Альфа уже несли на руках два нгояма, так бережно, словно он был хрупкой драгоценной чашей из горного хрусталя. Мальчик проснулся и растерянно озирался вокруг, не понимая, что происходит. Но, увидев деда, который все еще лежал на траве, он вырвался от нгояма и бросился к нему. Присел рядом и погладил его по голове. Слезы показались в глазах мальчика, который до этого ни разу не выказал страха, даже тогда, когда их осыпали стрелами пигмеи.

– Дед, что с тобой? – испуганно спрашивал он. – Ты почему лежишь? Ты можешь встать?

– Могу, – заверил его Фергюс, поднимаясь. – А ты можешь перестать орошать меня слезами, внук? Что подумает о тебе мой друг Джелани?

– Я думаю, что у твоего внука – самое мужественное и благородное сердце на свете, – пророкотал Всемогущий. – А ты, Фергюс, самый везучий дух, какого только видела Африка. Замешкайся я немного – и не миновать бы тебе…

Фергюс сделал предостерегающий жест рукой, и Джелани не закончил фразу.

– Да, кстати, как ты здесь оказался? – спросил эльф. – Не помню, чтобы я говорил тебе, куда мы направляемся.

– Благодари Апудо, если хочешь, – с нескрываемым презрением ответил нгояма. – Она пришла ко мне и сказала, что ты уговорил батва, с которым она сожительствует, довести вас до баобаба с прахом Адетоканбо, необдуманно пообещав ему… Ты сам знаешь, что.

– Я обещал ему…, – начал было Фергюс.

Но Джелани не дал ему договорить.

– А спустя некоторое время он вернулся домой чуть живой от страха и без вас, – продолжил он, словно не услышав эльфа. – Апудо едва удалось заставить его рассказать, что случилось. По его словам, когда он увидел, как вас схватили его соплеменники, то попросту дал деру. Он и Апудо пытался уговорить не идти ко мне. Но она не послушалась. Это и спасло жизнь не только тебе, Фергюс, и твоему внуку, но и самой Апудо тоже. Она раскаялась, и я ее простил. А вот ее сожителя я примерно наказал за трусость. Он уже переселился в страну предков. И, к сожалению, очень быстро. У меня не было времени, чтобы казнить его медленно и мучительно больно. Так же, как умирали Абрафо и Абангу.

Фергюс почувствовал, как Альф вздрогнул, услышав о смерти нгояма, ставших его друзьями, и нахмурился.

– Мне очень жаль, что я стал невольной причиной смерти Абрафо и Абангу, – сказал эльф.

– В это нет твоей вины, – возразил Джелани. – Во всем виноваты эти подлые батва. С этого дня я буду преследовать их по всей Африке. И сотру с лица африканской земли. Даже саму память о них.

– И что ты этим добьешься? – с горечью спросил Фергюс. – Только того, что люди выиграют еще одну битву в необъявленной войне с духами природы. Когда мы уничтожаем друг друга, они празднуют победу. Остановись, Джелани, умоляю тебя! Я готов простить батва. Прости и ты. Довольствуйся теми жертвами, которые уже принесены.

– Я подумаю над твоими словами, Фергюс, – неохотно произнес Джелани. – Но позже. После того как мы похороним Абрафо и Абангу, и пройдет положенный срок траура – сорок дней. Все это время мы будем оплакивать их, и не думать ни о чем другом. Так предписывает наш закон.

– Вот и хорошо, – кивнул Фергюс. – Сорок дней – достаточный срок, чтобы страсти остыли. Твои предки были очень мудры, Джелани.

– А что будешь делать ты? – хмуро спросил Джелани. Он уже пожалел о своих словах, которыми связал себя по рукам и ногам в том случае, если Фергюс останется в Африке. – Отправишься обратно на свою родину?

– Да, Джелани, – ответил Фергюс. – Но сначала я загляну в дупло этого баобаба, которого ты видишь перед собой. Из-за него, собственно, и весь сыр-бор.

– Ты хочешь сказать, что в этом баобабе покоится прах Адетоканбо? – голос Джелани дрогнул в суеверном страхе.

– Так утверждал Ннамди, которого ты казнил, – ответил Фергюс. – И вождь племени батва, которого твои воины отправили в страну предков. Мне остается только поверить им на слово. Доказательство я найду внутри баобаба.

– Тогда ищи их скорее, – буркнул Джелани. – А то скоро вся саванна запылает.

Фергюс оглянулся и увидел, что Джелани прав. Огонь с пальмы, которая стала лобным местом для двух нгояма, перекинулся на сухую траву и уже добрался до ближайших деревьев. Те тоже вспыхнули, как факелы. А огонь пошел дальше, предвещая большой пожар, несущий гибель всем живым существам и растениям саванны на много километров вокруг.

Фергюс взял внука за руку и поспешил к баобабу. Пожар распространялся быстро. Огонь угрожал превратить баобаб в жертвенный костер, в котором сгорит прах Адетоканбо. Спасти его мог только ливень, подобный тому, который когда-то вызвал на планете всемирный потоп.

– Но это едва ли, – буркнул Фергюс, неодобрительно взглянув на африканское небо. Оно как будто слегка запылилось, потому что чрезвычайно редко омывалось дождями. И ничто не предвещало природного катаклизма в ближайшем будущем.

На этот раз Фергюс не стал обвязывать себя страховочным канатом. Эльф хорошо запомнил сновидение, в котором он вслед за ярко-оранжевой бабочкой спускался в дупло. И поэтому мог без опаски телепортироваться, зная предстоящий ему путь. Он был уверен, что если это и был сон, то вещий. Пока его разум бездействовал, бесплотный дух Евгении, который раз за разом являлся ему во снах в образе североамериканской бабочки данаид-монарх, сумел провести его душу до конечной цели путешествия. О том, что с духом Евгении случилось затем, и почему она померкла, потеряв свою яркую окраску, Фергюс сейчас не хотел думать. Могло быть так, что дух нарушил какие-то законы потустороннего мира, и был за это жестоко наказан. Если бы Фергюс начал размышлять над этим, то невольное раскаяние могло лишить его сил и решимости осуществить задуманное.

– Стой здесь и смотри на пожар, – велел Фергюс внуку, поставив ногу на первую ступеньку в стволе баобаба. – Когда увидишь, что он подошел слишком близко, кричи изо всех сил, чтобы я мог тебя услышать. А сам беги в противоположную сторону.

– А ты, дед? – с тревогой спросил мальчик. – Я без тебя никуда не побегу.

– Я догоню тебя, – ответил Фергюс. – Ведь я быстрее, ты знаешь. А так ты меня задержишь, и мы не успеем убежать от огня.

Он видел, что Альф не верит ему. И, протянув ему руку, сказал:

– Я обещаю это тебе, Альф.

Альф пожал протянутую ему руку. Это было мужское рукопожатие, которое значило больше любой клятвы, мальчик знал это.

– Смотри на огонь! – крикнул Фергюс.

Альф отвел взгляд всего на мгновение. А когда вновь повернул голову, Фергюса уже не было рядом. Его не было нигде.

Мальчик не удивился. Только дал себе слово хорошенько расспросить деда об этом и других чудесах, которых он уже насмотрелся более чем достаточно за последнее время. Когда для этого настанет подходящая минута.

А Фергюс находился уже внутри баобаба. Как эльф и ожидал, он оказался в затхлой пещере с древесными стенами. Человеческий скелет покоился на небольшом возвышении. На его груди сиял, несмотря на полумрак, золотой диск, испещренный непонятными символами.

В том, что это был ключ к воротам, ведущим в таинственную страну богов. Фергюс убедился, когда взял золотой диск в руки. Эльф почувствовал скрытую в нем энергию, которая словно пыталась вырваться наружу, покалывая и согревая его пальцы. Внезапно равномерный мощный шум океанского прибоя ворвался в мозг эльфа. Но этот звук имел другое, не земное происхождение, Фергюс понял это сразу. Это была мелодия космоса, размеры которого он не мог даже вообразить. Эльф слышал голос пространства, обладающего разумом, вечного и бесконечного. Живого организма, нераздельной частью которого была Земля. И он, Фергюс. И все остальные духи природы, населяющие планету. И даже люди…

Мысли Фергюса, принявшие неожиданное для него самого направление, неожиданно прервал слабый отголосок другого звука, уже земного. Эльф понял, что это кричит Альф. Только встревоженный голос внука мог в такую минуту проникнуть в его мозг и заставить его вернуться к реальности.

Альф в опасности!

Уже через мгновение Фергюс был рядом с внуком, у подножия баобаба. Пылающая в огне саванна опаляла их своим жарким дыханием.

– Все хорошо, Альф, – ответил эльф на немой вопрос внука. – Мы возвращаемся домой.

К ним намеренно неторопливо подошел Джелани. Громадный нгояма был спокоен, улыбка обнажала его белые зубы. Он услышал последние слова эльфа.

– Я рад это слышать, Фергюс, – сказал он. – Признаться, ты несколько беспокойный гость. Однако, если ты захочешь задержаться в Африке…

– Нет, Джелани, – ответил Фергюс. – Мне нужно срочно назад, в Европу. Моя миссия в Африке благополучно завершена. Я благодарен тебе за это.

– Тогда поторопимся, – сказал нгояма. – Скоро вечер. А я хочу еще до наступления ночи оказаться у себя дома, в тропическом лесу. Мне не по себе в этой гнусной саванне, полной подлых убийц и трусов. И баобабов с покойниками внутри.

Фергюс укоризненно взглянул на него, но ничего не сказал. Попытка изменить мировоззрение Джелани была бы бессмысленной и даже опасной затеей. Нгояма был эгоистичен и крайне обидчив, как большинство африканских духов, кровь которых горячило раскаленное солнце. А безраздельная власть, которой он обладал, только подстегивала нетерпимость Джелани.

Часть пути они прошли пешком, словно бравируя друг перед другом своим мужеством. И успели увидеть, как огонь подобрался к баобабу и лизнул его корни своим длинным языком, словно пробуя их на вкус, А затем набросился на дерево, как оголодавший леопард на окапи. Баобаб вспыхнул в одно мгновение. Это был самый гигантский костер, который когда-либо пылал в саванне.

А затем к ним подвели трех вилорогов. Это были представители самого древнего вида антилоп, проживающие в Африке. Быстрее их мог передвигаться только гепард, но недолго, а вилороги были способны развивать скорость до девяноста километров в час на протяжении длительного времени. Иногда нгояма использовали их вместо лошадей, водрузив на спины самодельные седла.

Джелани показал пример, сев на самого крупного вилорога. Фергюс и Альф оседлали двух других.

– Крепче держи вилорога за рога, мой мальчик, – посоветовал Джелани, одобрительно глядя на то, как Альф уверенно сидит в седле. – Ему это нравится! И не вздумай отстать от меня. А то я разочаруюсь в тебе.

Нгояма лихо гикнул, и вилороги побежали, с каждым шагом ускоряя бег. Небольшая группа отощавших львов, которая трусила по саванне, убегая от пожара, проводила антилоп глазами, когда они пронеслись мимо, обдав их пылью из-под копыт. Но львы, как они ни были голодны, даже не попытались настичь вилорогов. Облизнувшись, вожак повел свою стаю дальше. Он был еще не стар, но умудрен жизненным опытом. Его кожу испещряли шрамы, которые он получил в битвах с другими львами и на охоте.

Глава 24

После сладостного совокупления с Алвой в собственной машине Жиль Дидье довез ее до Plaza Athenee. Эльфийка поцеловала его на прощание и, словно она снова была юной девушкой, впорхнула в двери гостиницы.

Уже наступило утро. Несмотря на бурно проведенную ночь, Жиль Дидье не чувствовал ни усталости, ни сонливости, а только радостное возбуждение. Поэтому он не поехал в свою гостиницу, а направил джип к Сене. Он проехал на остров Сите по мосту Notre-Dame, который много веков назад получил прозвище «Чертов мост», потому что проходившие под ним баржи часто задевали его арки. И вскоре он был у Собора Парижской богоматери.

Он успел вовремя. В восемь часов утра, как обычно, начали звонить колокола Notre-Dame de Paris. Это была музыка, которая сейчас более всего соответствовала его настроению. Она пробуждала в нем грусть по прожитой более чем наполовину земной жизни и вселяла надежду на жизнь вечную. Жиль Дидье часто плакал, слушая ее.

Он и сегодня не смог сдержать слезы. Но думал он не о неизбежной и скорой смерти, а об Алве Эльф.

Жиль Дидье впервые полюбил женщину. Он не был монахом, любовные интрижки случались у него и раньше. Но то, что произошло этой ночью, при внешней схожести с прошлыми сексуальными приключениями, было совсем другим. Алва словно угадывала его невысказанные мысли и затаенные желания. Она не только удовлетворяла его плоть, но и утешала душу. Он не встречал таких женщин никогда. И, с благоговением слушая мелодию, которую рождали колокола Notre-Dame de Paris, Жиль Дидье вдруг осознал, что уже никогда и не встретит женщину, подобную Алве.

С этой мыслью он вернулся в свой отель и заснул, едва его голова коснулась подушки. Он спал так крепко, что даже не слышал, как в дверь его номера стучал Антон Лихобабенко. После того как тот, отчаявшись, ушел, Жиль Дидье проспал до полудня, ни о чем не беспокоясь и чувствуя себя счастливым даже во сне.

В Париже они поселились в отеле Le Royal Monceau Raffles. Это было очень дорого, но зато всего в пятистах метрах от Елисейских полей и Триумфальной арки. И, что было важнее всего, в непосредственной близости от Plaza Athenee, где жила Алва Эльф. Поскольку расходы оплачивал Интерпол, то майор Лихобабенко счел этот вариант лучшим из всех возможных. У каждого из них был отдельный номер, и это увеличивало расходы Интерпола вдвое, но на этом настоял уже инспектор Дидье, который привык жить в одиночестве. По вечерам, после работы, когда его русский коллега, убивая время, оставшееся до сна, осматривал галерею Art District и частную коллекцию произведений искусства, а иногда смотрел фильмы в частном кинотеатре Katara Cinema, инспектор Дидье посещал премиальный спа-центр Spa My Blend by Clarins, где к его услугам были полторы тысячи квадратных метров «белоснежного рая» с плавательным бассейном. Все эти заведения находились под крышей единственного в Париже арт-отеля.

Ужинали они поочередно в одном из двух ресторанов отеля, французской или итальянской кухни. А затем неизменно переходили в элегантный бар Le Bar Long, который славился обширной коктейльной картой. Инспектору Дидье нравилось производить впечатление на майора Лихобабенко. Его забавляло, когда тот пугался счетов, которые им подавали. Он чувствовал свое превосходство над этим маленьким уродливым русским. В его лице Франция доминировала над Россией и подавляла ее своей непомерной роскошью, изысканными манерами и аристократичекими привычками. По мнению инспектора Дидье, это стоило затраченных Интерполом денег. Он был готов даже доплатить из своего кармана, а иногда и доплачивал, чтобы окончательно деморализовать дух Антона Лихобабенко. Ему хотелось, чтобы тот, вернувшись в Россию, до конца своей убогой жизни вспоминал те несколько дней, которые он провел в раю.

Ближе к вечеру в дверь номера опять начали стучать, и Жиль Дидье, уже выспавшийся к тому времени, проснулся. Он встал, позевывая, накинул халат и открыл дверь. На пороге стоял Антон Лихобабенко. Он почти подпрыгивал от волнения и нетерпения. И ворвался в номер, чуть ли не подталкивая в спину Жиля Дидье, как маленький, но разрушительный самум. С его приходом температура воздуха в номере заметно повысилась.

– Где ты был, Жиль? – почти закричал он. – Я не мог найти тебя ни вчера вечером, ни сегодня утром. На телефонные звонки ты не отвечал. Я уже начал думать самое худшее!

– И напрасно, – флегматично ответил Жиль Дидье. – Я почувствовал вчера вечером легкое недомогание, наглотался таблеток и завалился спать. Проспал почти сутки, зато чувствую себя сейчас превосходно. Думаю, что после того, как схожу в бассейн…

– Какой бассейн? – в изумлении воззрился на него майор Лихобабенко. – Ты о чем говоришь, Жиль? Сегодня утром я получил ордер на обыск в номере гостиницы Plaza Athenee, в котором проживает Алва Эльф. И нашел нечто такое, что позволило мне задержать ее. Она ждет допроса в prison de la Sante. Мне сказали, что это единственная тюрьма в пределах Парижа. Она находится…

– В четырнадцатом административном округе, в районе Монпарнаса, – подсказал инспектор Дидье, широко зевая. – С таким же успехом ты мог бы…

И вдруг до него дошел смысл сказанного Антоном Лихобабенко.

– О каком ордере на обыск ты говоришь? – рявкнул он. – И как ты посмел задержать ее, да еще отправить в тюрьму? Кто дал тебе такое право? Почему ты не посоветовался со мной?

Сжимая огромные кулаки, Жиль Жидье горой навис над майором Лихобабенко. На того было жалко смотреть. Он весь съежился, словно кусок шагреневой кожи, и стал еще меньше ростом.

– Но ведь я не мог нигде тебя найти, Жиль, – пролепетал он. – И я очень встревожился. Вспомни список жертв этой Алвы Эльф. Я подумал, а вдруг она…

– Не городи ерунды, – расправил свои могучие плечи Жиль Дидье. – Что могла бы сделать со мной эта слабая беззащитная женщина? Утопить меня в слезах?

– Раньше ты так не рассуждал, Жиль, – возразил Антон Лихобабенко, глядя на коллегу глазами побитой собаки. – Что с тобой случилось со вчерашнего дня? Ты нашел Алву Эльф в ресторане Maison de la Truffe Marbeuf?

Тревожный звонок прозвучал в мозгу инспектора Дидье. Он отвернулся от проницательных глазок Антона Лихобабенко и буркнул:

– Да.

И после томительной паузы добавил, чтобы избежать дальнейших расспросов, которые, он видел, вертелись на кончике языка русского майора:

– Она поужинала в одиночестве, а затем вернулась в свою гостиницу.

В номере повисла гнетущая тишина. Через несколько минут ее нарушил майор Лихобабенко.

– Ничего не поделаешь, Жиль. Алва Эльф уже в тюрьме, и этого нельзя изменить. Но если ты еще недостаточно хорошо себя чувствуешь, то я могу один…

– Нет, – отрезал инспектор Дидье. – Без меня ты можешь наломать таких дров, что нам потом долго не расхлебать. Кажется, так говорят у вас в России?

– Не совсем так, – робко улыбнулся Антон Лихобабенко. – Но я тебя понял. Так когда ты будешь готов?

– Через час, – угрюмо ответил Жиль Дидье. – Жди меня в фойе гостиницы. И не вздумай за это время еще что-нибудь учудить. Или я посажу тебя на самолет и отправлю в Россию первым же рейсом. Что бы мне ни говорило мое руководство о твоем праве участвовать в этом расследовании.

– Хорошо, Жиль, – покорно согласился тот. – Я не буду напоминать тебе о своих правах. Я уверен, что ты и так об этом не забудешь.

Антон Лихобабенко был похож на маленького ежика, на которого напал в лесу огромный медведь. Свернувшись в клубок, он выставил свои иголки и больно уколол обидчика, оставшись невредимым. После чего, гордо подняв голову, он вышел из номера, оставив инспектора Дидье переживать приступ бессильной ярости в одиночестве.

Никогда еще Жиль Дидье не был так разъярен и настолько беспомощен. Он хорошо знал, что представляет собой prison de la Sante. Построенная еще в середине девятнадцатого века, эта тюрьма имела 1400 крошечных, переполненных заключенными камер, в которых процветали насилие и антисанитария. Возможность принимать душ предоставлялась не чаще двух раз в неделю. Кормили узников гнилыми продуктами. А еще обилие наглых прожорливых крыс, из-за которых в камерах приходилось подвешивать вещи к потолку. Не говоря уже об бессмысленно-жестоких тюремщиках, находящих извращенное удовольствие в издевательствах над теми, кого им поручили охранять. Условия содержания заключенных в этой тюрьме были настолько ужасными, что некоторые из них бились головой о стены, резали вены и глотали крысиный яд, чтобы покончить с собой.

Жиь Дидье заскрипел зубами от ярости. Женщина, за которую он сегодня молился, слушая звон колоколов Notre-Dame de Paris, в этой клоаке! И уже много часов! Кто знает, что с ней могло случиться эа это время…

Инспектор Дидье не стал домысливать, чтобы не сойти с ума. Он поспешно оделся и даже забыл почистить зубы. Он отдал бы десять лет своей жизни, которой так дорожил, только за то, чтобы в эту минуту каким-то образом оказаться в тюрьме, минуя забитые автомобилями улицы Парижа.

Но чуда не случилось. Джип был вынужден двигаться в общем потоке, медленно, как черепаха. Впервые Жиль Дидье чувствовал неприязнь к своей Renault Sherpa. Инспектор мысленно проклинал ее за то, что она не имела крыльев.

Только один раз он прервал молчание, спросив сквозь зубы, чтобы не дать выплеснуться ненависти, у своего спутника:

– Что же такое ужасное ты нашел у Алвы Эльф, что позволило тебе отправить ее в тюрьму?

– Смартфон, – почти виновато ответил Антон Лихобабенко. – В золотом корпусе.

– А что, в вашей нищей России это преступление? – съязвил, не удержавшись, инспектор Дидье. – Иметь золотые смартфоны?

– Нет, если они приобретены честным путем, – не обидевшись, ответил майор Лихобабенко. – Но дело в том, что такие смартфоны – штучный товар. Проследить его путь от производителя до покупателя не так уж сложно. Именно этот смартфон был куплен в одном из магазинов Сеула гражданином России Федором Ивановичем Борисовым. А он утверждает, что подарил его Евгении Леонидовне Тихоновой, по мужу Бейли. Той самой женщине, которую зверски убили, а потом сожгли вместе с сыном в собственном доме в пригороде Владивостока. Незадолго до того, как Алва Эльф вылетела из международного аэропорта Владивостока в Париж. Мне продолжать?

Каждое слово, произнесенное майором Лихобабенко, острой иглой вонзалось в сердце инспектора Жиля, заставляя его кровоточить. Как полицейский, он понимал всю тяжесть улик против Алвы. Как любящий мужчина, он не верил ни в одну из них.

– Это может быть простым совпадением, – сказал инспектор Дидье. – Сначала мы должны спросить у нее. Ты слышал, что такое презумпция невиновности?

– Разумеется, – с удивлением посмотрев на него, ответил майор Лихобабенко. – Но я также слышал о прямых и косвенных доказательствах чьей-либо виновности. В этом случае налицо и те, и другие.

– Я сам допрошу ее, без твоего присутствия, – мрачно заявил инспектор Дидье. – Все-таки она моя соотечественница. А ты даже не знаешь французского языка. Так что будешь только мешать.

Возразить было нечего, и майор Лихобабенко кивнул.

Когда инспектор Дидье вошел в комнату для допросов, которую ему предоставили в тюрьме, его сердце болезненно сжалось. Это было крошечное, мрачное и сырое помещение, которое, быть может, и годилось для отъявленных преступников, но только не для Алвы Эльф. И Жиль Дидье дал себе слово, что вытащит Алву отсюда уже сегодня, чего бы это ему не стоило. Но для начала ему надо было получить от нее ответ на один вопрос.

Жиль Дидье сидел за столом, когда конвойный ввел Алву. Увидев его, женщина радостно воскликнула:

– Жи…

Но он перебил ее, громко сказав:

– Инспектор Жиль Дидье. Я буду вести следствие по вашему делу. Se mettre a la table.

Алва, обиженно надув губы, присела за стол напротив него. Конвойный по знаку инспектора вышел, прикрыв дверь в комнату. И только тогда Жиль Дидье очень тихо, но с большим чувством сказал:

– Прости меня, Алва! Но я ничего не знал. Меня поставили перед фактом. Я сделаю все, чтобы вызволить тебя отсюда. Верь мне!

Он крадучись, словно вор, погладил руку Алвы, лежавшую на столе. Сладостная дрожь пробежала по его телу от прикосновения к ее шелковистой коже.

– В моей камере крыса, – голосом готового заплакать ребенка сказала Алва. – Она сидит на столе и смотрит на меня с таким видом, словно я незванно-непрошенно вторглась на ее территорию. Жиль, я боюсь, что если засну, то она перегрызет мне горло!

– Я потребую, чтобы тебя перевели в другую камеру, – пообещал инспектор Дидье.

– Но почему я должна здесь находиться? – глаза Алвы искренне недоумевали. – Этот плюгавый полицейский, который меня арестовал, что-то бормотал, но я так ничего и не поняла. В чем меня обвиняют, Жиль? Неужели ты тоже веришь, что я могла убить своего мужа?

Глаза Алвы обвиняли его, и инспектор Дидье виновато попытался опустить свои, но это ему не удалось. Он чуствовал себя так, словно в его мозг забрался таракан и шебуршится там.

– Тебя арестовали не из-за мужа, Алва. Тебя подозревают в том, что в России ты вместе со своим сообщником убила некую Евгению Леонидовну Тихонову с ее малолетним сыном.

– Но где доказательства? – патетически воскликнула Алва. – Это ложь!

Инспектор Дидье достал из кармана и положил на стол смартфон в золотом корпусе. Он не сводил глаз с Алвы. И увидел, как расширились ее зрачки. Это могло означать страх. Или недоумение.

– При обыске в твоем номере нашли вот это. Он якобы принадлежал убитой русской, – сказал инспектор Дидье. И затаив дыхание, задал вопрос, который мучил его: – Как он оказался у тебя, Алва?

Алва смущенно опустила глаза.

– Жиль, ты требуешь, чтобы я открыла тебе некоторые позорящие меня подробности моей прошлой жизни, – сказала она. – Я могу объяснить. Но после этого ты перестанешь меня уважать. Поэтому я лучше промолчу.

– Нет, Алва, – горячо заверил ее Жиль Дидье. – Умоляю тебя! Ничто не может мне помешать уважать и… любить тебя!

Алва подняла на него глаза, и счастливая улыбка тронула ее губы.

– Ты действительно меня любишь, Жиль? – прошептала она.

– Да, Алва, – честно ответил он. – Поэтому мне так важен твой ответ. Это единственное, что мешает мне настаивать на твоем немедленном освобождении.

– Тогда я скажу, – обреченно вздохнув, сказала Алва. – Этот смартфон подарил мне мой бывший любовник. Его зовут Филипп. Я не знаю, откуда смартфон у него. Он хотел, чтобы я оставалась его любовницей, даже придумал это экзотическое путешествие в Россию, которое мне совсем не было нужно. Но когда я отказалась, он пригрозил все рассказать моему мужу.

– Мерзавец! – гневно воскликнул Жиль Дидье.

Алва бросила на него благодарный взгляд.

– Он шантажировал меня, и я была вынуждена уступить. Но это путешествие не доставило радости ни мне, ни ему. Я была холодна и постоянно просила его отпустить меня. Он дарил мне подарки, которые я отвергала. Но смартфон… Филипп сказал, что это его прощальный подарок, и я приняла его. Во Владивостоке мы решили расстаться. И, прервав наше путешествие, вернулись в Париж. Я была так счастлива, Жиль! А вчера я встретила тебя. Это был подарок судьбы. Я так думала еще сегодня утром, пока ко мне в номер не вломились эти грубые ажаны, которыми предволительствовал какой-то злобный карлик. Он твой напарник, Жиль?

– Он мой враг с той минуты, когда арестовал тебя, – с угрозой произнес инспектор Дидье. – И он пожалеет об этом, я тебе обещаю, Алва!

– Благодарю тебя, Жиль, – дрогнувшим голосом сказала Алва. – Но знаешь, что я думаю? Мне страшно это даже произнести, однако…

– Говори и ничего не бойся, Алва, – ответил он. – Я сумею защитить тебя.

– Я думаю, Жиль, что это именно Филипп убил моего мужа, – почти прошептала Алва, глядя на инспектора испуганными глазами. – Из ревности. Он несколько раз до нашего возвращения в Париж намекал мне на это.

– А ведь это очень даже возможно, – задумчиво произнес инспектор Дидье. – И, следовательно, ты ни в чем не виновата, Алва. Твой рассказ все прояснил. Я немедленно отдам приказ задержать этого мерзавца. Ты знаешь, где он сейчас находится?

– Нет, Жиль, мне это неизвестно, – укоризненно взглянула на него Алва. – Неужели ты думаешь, что при расставании я попросила у него адрес на будущее?

– Прости меня, Алва, я не подумал, спрашивая об этом, – повинился инспектор Дидье.

– Вероятнее всего, он вернулся в Мексику, где у него какой-то бизнес, – как будто размышляя вслух, заметила Алва. – Я только что подумала об этом.

Инспектор Дидье заявил:

– Интерпол объявит его в международный розыск. Мы найдем его, где бы он ни прятался.

– Так я свободна? – улыбнулась Алва. Слезы уже высохли в ее глазах.

– К сожалению, – уныло ответил инспектор Дидье. – Мне надо еще убедить в твоей невиновности этого несносного русского, майора Лихобабенко. Он по какой-то причине имеет зуб на тебя. И мое начальство почему-то ему благоволит.

Алва пристально взглянула в глаза инспектора. И не стала его переубеждать, поняв, что только даром потратит время. Здравомыслие не изменило ей даже в тюрьме. Вместо этого она деловито спросила:

– Этот майор Лихобабенко – единственное препятствие для моего освобождения?

– Да, – ответил инспектор Дидье.

– А если бы его вдруг не стало?

– Тогда я уладил бы все en un clin d'œil, – заявил инспектор.

– В мгновение ока, – задумчиво повторила Алва.

Жиль Дидье, спохватившись, с тревогой спросил:

– Что ты имеешь в виду, говоря – не стало?

– То, например, что он может вернуться в свою Россию, – улыбнулась Алва. – А что ты подумал, Жиль?

– Ничего, прости меня, – с облегчением вздохнув, сказал инспектор. – Просто у меня голова идет кругом. Достаточно того, что ты в тюрьме. От одного этого можно сойти с ума!

– О, Жиль! – томно протянула Алва. Ее глаза заволокла влажная пленка вожделения. – Какой ты милый! Как я тебя люблю!

– Это правда, Алва? – боясь поверить, спросил Жиль Дидье.

Но Алва не ответила. Она уже думала о другом.

Глава 25

Жиль Дидье был счастлив, услышав признание в любви от женщины, которую он обожал. Алва хмурилась, о чем-то размышляя. Некоторое время они молчали. Она заговорила первой.

– Я имею право на один телефонный звонок, Жиль? Своему адвокату. Ведь так?

– Разумеется, – охотно заверил ее инспектор.

Алва показала на смартфон на столе.

– Тогда позволь мне им воспользоваться.

Инспектор Дидье поколебался, но все-таки кивнул. Однако он не шелохнулся, продолжая сидеть на стуле. Алва с упреком взглянула на него.

– Тебе лучше выйти, Жиль.

– Я не могу, Алва, – оправдываясь, сказал он. – Это нарушение инструкции.

– О каких инструкциях ты говоришь, Жиль? – спросила она, не сводя с него глаз. – Или ты уже передумал вызволять меня из этой клоаки?

В инспекторе Дидье служебный долг отборолся с любовью. У него даже лоб покрылся испариной.

– Жиль, ты говорил, что любишь меня, – напомнила Алва. – А когда любят, то доверяют.

Инспектор встал и вышел из комнаты.

Алва набрала номер. После нескольких долгих гудков в трубке раздался недовольный голос Филиппа.

– Слушаю.

– Филипп, милый, это я, – произнесла со страстным придыханием Алва. – Я в большой беде. И только ты можешь меня спасти.

Филипп помолчал. Потом нехотя спросил:

– И чем я могу тебе помочь? Только учти, что у меня времени в обрез. Джеррик может хватиться меня в любую минуту.

«Подонок, он даже не спросил, какая у меня беда, – со злобой подумала Алва. – И уже успел втереться в доверие к Джеррику. Кто знает, что он ему наболтал про меня!».

Но ее голос, не выдавая истинных чувств эльфийки, оставался все тем же – просящим и любящим.

– Это не займет много времени, Филипп. Тебе надо приехать в Париж и решить одну маленькую проблему с полицейским из России. Помнишь наше забавное приключение во Владивостоке? Им заинтересовался Интерпол.

– А я здесь при чем? – удивился Филипп. – Как говорят русские, ты эту кашу заварила, ты и расхлебывай.

– Этот русский полицейский при обыске нашел у меня смартфон, который ты украл у мальчишки, – пояснила Алва.

– А ты у меня, – хмыкнув, напомнил Филипп.

– Но полиции я скажу, что ты мне его подарил. И тебе придется объяснять, где ты его приобрел.

– Кажется, ты меня шантажируешь? – голос рарога приобрел неприятные нотки.

– Ты неправильно меня понял, Филипп, – проворковала Алва. – Ведь я люблю тебя. Как бы я могла?

В трубке раздалась La Marseillaise, которую насвистывал Филипп. Он обдумывал ситуацию.

– Хорошо, ты меня убедила, – буркнул он. – Где мне найти этого полицейского из России?

– В отеле Le Royal Monceau Raffles, – ответила Алва. – Но проблему с ним необходимо решить уже сегодня. Завтра он собирается меня допрашивать, и кто знает, что может случиться?

В трубке зазвучали раздраженные короткие гудки. Рарог даже не простился с Алвой.

– Мерзавец, – прошипела она, с ненавистью глядя на трубку. Но душившая ее злоба не помешала ей убрать из памяти телефона номер, по которому она только что звонила в Берлин.

Когда вошел Жиль Дидье, эльфийка мило улыбнулась ему.

– Я позвонила своему адвокату, Жиль, – проворковала Алва. – Он в суде, но секретарь обещала сообщить ему о том, что я в тюрьме, как только он вернется. Как я понимаю, эту ночь мне придется провести в камере наедине с крысой?

Инспектор Дидье поразился мужеству этой женщины.

– Алва, я охотно провел бы эту ночь в одной камере с тобой, – заявил он. – Но мне надо многое сделать, чтобы утром ты вышла на свободу. Ты простишь меня за это?

– С одним условием, Жиль.

– Любое, – заверил ее инспектор.

– Когда я выйду из тюрьмы, ты пригласишь меня на ужин в самый шикарный парижский ресторан.

Жиль Дидье едва сдержал желание расцеловать ее. Если бы сейчас в этой комнате был майор Лихобабенко, он с удовольствием свернул бы этому русскому его тощую цыплячью шейку. И посчитал бы это слишком легкой смертью для этого мозгляка. По мнению инспектора, тот заслуживал, по меньшей мере, четвертования за страдания, которые он причинил Алве.

Но майор Лихобабенко, не подозревая об этом, терпеливо поджидал инспектора возле его джипа, который тот оставил на улице перед тюрьмой. Увидев его, Жиль Дидье почувствовал сильное раздражение, которое не смог скрыть.

– Майор, я допросил несчастную женщину, которую ты отправил в тюрьму, – пророкотал он. – Она ни в чем не виновата. Ее необходимо немедленно освободить.

Майор Лихобабенко с удивлением вытаращил на него свои мышиные глазки. Но не стал спорить. Вместо этого он изобразил подобие улыбки и сказал:

– Жиль, пока я пил кофе, бармен рассказал одну чисто французскую загадку. Скажи, ты знаешь, чем отличается мужчина от Парижа?

– И чем же? – буркнул Жиль Дидье.

– Париж – всегда Париж!

Майор Лихобабенко хихикнул, произнеся это. Но инспектору было не до шуток.

– Ты хотя бы понимаешь, кто такая Алва Эльф? – рыкнул он. – И насколько чудовищна тюрьма, в которую ты ее засадил?

– Что касается этой тюрьмы, то в числе ее заключенных был даже известный французский поэт Поль Верлен. В одна тысяча восемьсот семьдесят третьем году он сидел здесь за покушение на убийство, – невозмутимо ответил майор Лихобабенко. – А относительно Алвы Эльф… Я уверен, что в сравнении с ней Поль Верлен – просто ангел. Он не убивал людей, путешествуя по всему миру, и не сжигал их потом в собственных домах, чтобы замести следы своего преступления.

– Ты ошибаешься, – только и нашел, что ответить инспектор Дидье. Вдали от Алвы, и не глядя в ее глаза, он был настроен уже не так решительно, и ее невиновность уже не казалась ему настолько бесспорной. – Смартфон – твоя единственная улика против нее. Но его подарил ей бывший любовник.

– Вот как? – заинтересовался майор Лихобабенко. – Это она сама тебе сказала? И может это доказать?

– Ты прекрасно понимаешь, что доказать мы это сможем, только когда найдем этого паршивца, – хмуро ответил инспектор. – Я собираюсь объявить его в международный розыск. А ты пока не смей даже приближаться к Алве Эльф.

– Может быть, обсудим это? – предложил майор.

– Не сегодня, – отрезал инспектор. – У меня еще много дел.

– Но я настаиваю! Ты не имеешь права запрещать мне.

Инспектор Дидье глубоко вздохнул, но неимоверным усилием воли сдержал свой гнев. Он понимал, что ни к чему хорошему их конфликт не приведет. Русский может позвонить его начальству. И нет уверенности, что ему не пойдут навстречу.

– С'est bon, – согласился он. – Мы обсудим это завтра утром.

– Ладно, – кивнул майор Лихобабенко. Он не стал окончательно портить отношения с инспектором из-за одной ночи. – Ты подбросишь меня до отеля или мне добираться на общественном транспорте?

Инспектор Дидье преодолел искушение. Он подумал, что если майора оставить около тюрьмы, то еще неизвестно, отправится ли он в отель.

– Подброшу, – буркнул он. – Но при условии, что ты не откроешь рта. У меня жутко болит голова.

Они молчали всю дорогу.

– Прощаюсь с тобой до утра, Жиль, – сказал, выходя, майор Лихобабенко.

Но инспектор Дидье ничего не ответил. Когда он отъезжал, его джип злобно фыркнул выхлопной трубой.

Антон Лихобабенко проводил его задумчивым взглядом. А когда джип скрылся в потоке автомобилей, достал свой мобильный телефон и позвонил пенсионеру Борисову. Но снова, как уже несколько дней подряд, тот не ответил. Это начинало серьезно беспокоить майора. Он понимал, что только благодаря показаниям этого таинственного пенсионера можно было доказать причастность Алвы Эльф к убийству Евгении Тихоновой-Бейли. И ключевую роль во всем этом играл золотой смартфон.

А началось все с того, что когда он, Антон Лихобабенко, стоял на пепелище дома, размышляя, с чего начать расследование, ему в голову пришла одна мысль. Это было как озарение свыше. В этом преступлении чувствовался почерк профессионала. Обычно профессиональные убийцы не грабят дома своих жертв. Но и сжигают они их редко.

Поэтому майор Лихобабенко расспросил пенсионера Борисова о ценных вещах, которые могли быть в доме. И тот припомнил только одну, которую сам же ей и подарил – смартфон в золотом корпусе. Очень стильная и чрезвычайно дорогая вещица. Майор Лихобабенко запомнил ее описание. И когда при обыске номера Алвы Эльф увидел среди ее вещей золотой смартфон, то сердце его радостно дрогнуло. Он был уверен, что подобных совпадений не бывает. Поэтому, не колеблясь, арестовал Алву Эльф.

Но если пенсионер Борисов не подтвердит своих показаний и не признает золотой смартфон… О том, что будет после этого, майор Лихобабенко даже не хотел думать. Это означало международный скандал, крах его карьеры и увольнение из органов правопорядка. А хуже этого не могло быть ничего. Свою жизнь вне полиции Антон Лихобабенко не представлял.

Поэтому он с тоской выслушал отрицательный ответ своего мобильника и, вздохнув, набрал еще один номер. На этот раз он звонил маме во Владивосток, на домашний телефон. Это было безумно дорого. Но сейчас ему была просто необходима моральная поддержка. И никто лучше мамы не мог бы ему помочь.

Однако и мама не ответила. Антон Лихобабенко посмотрел на часы. При разнице во времени в девять часов во Владивостоке было пять утра. Мама спала, по своему обыкновению отключив телефон, чтобы тот не разбудил ее случайным звонком. На душе у майора стало совсем скверно. Он почувствовал себя одиноким и никому не нужным.

Он не хотел ни есть, ни смотреть в номере отеля по телевизору передачи на языках, которых не понимал. Но дело было даже не в его незнании других языков, кроме русского. Ключевым здесь было слово «одиночество». В этот вечер оно почему-то пугало майора Лихобабенко. И он решил сходить в кинотеатр Katara Cinema, кинозал которого вмещал 99 человек. Это нельзя было назвать одиночеством, даже если смотреть фильм в полной темноте. А еще ему нравился приготовленный по особому рецепту карамельный поп-корн, который предлагали зрителям.

Но перед этим майор решил помечтать о том недалеком времени, когда он, Антон Лихобабенко, станет обладателем одного миллиона евро, на берегу пруда в саду, который был разбит посреди отеля Le Royal Monceau Raffles. Уже стемнело, и подсветка придавала воде разнообразные оттенки нефрита. Это было чудесно. Час или даже два пролетели незаметно. А затем он прошел в кинотеатр.

Шел ретропективный показ фильмов с участием Луи де Фюнеса, гениального французского комического киноактера, давно уже умершего. Показывали «Le gendarme et les extra-terrestres», что майор Лихобабенко с трудом перевел как «Жандарм и инопланетяне». Фильм уже начался. Майор купил билет и прошел в зал. Зрителей было немного, но это его даже устраивало. Можно было выбрать любое место. Он занял кресло в заднем ряду, чтобы при желании можно было уйти, никого не потревожив.

Но неожиданно приключения глуповатого старшего сержанта Людовика Крюшо, который стал свидетелем приземления НЛО в окрестностях Сен-Тропеза и вступил в борьбу с коварными гуманоидами, увлекли майора. Его восхищало доходящее до идиотизма мужество сержанта Крюшо. А когда жандарм, оказавшись в женском монастыре, переоделся в одеяние монахини, Лихобабенко испытал поистине гомерический приступ смеха.

Он все еще смеялся, когда в кинозал вошел высокий молодой мужчина и присел в кресло рядом с ним.

– Давно началось? – спросил тот, когда майор, наконец, перестал смеяться.

– Скоро конец, – с сожалением ответил Антон Лихобабенко.

И это были его последние слова в жизни.

Мужчина резко выбросил руку и вонзил в грудь майора узкий трехгранный стилет. Удар пришелся в сердце. Антон Лихобабенко умер мгновенно, даже не успев вскрикнуть. Он так и остался сидеть в кресле, только голова его запрокинулась назад. Мужчина обшарил его карманы, забрал деньги и мобильный телефон. И только после этого встал и вышел из зала. Никто не обратил на него внимания.

– Плевое дело, – хмыкнул Филипп, выходя на улицу. – Даже скучно. Старею я, что ли?

Рарог не спеша шел по улице, насвистывая La Marseillaise. Он чувствовал себя завоевателем, которому на эту ночь Париж был отдан на разграбление. Джеррик, по его настоятельной просьбе, отпустил Филиппа до утра. И пока он летел в самолете, то радовался этому. А сейчас, осуществив задуманное, вдруг заскучал. Не было ничего более волнующего его кровь, чем убийство. Все остальное казалось Филиппу подделкой, суррогатом.

Когда к нему подошла проститутка, Филипп сначала брезгливо поморщился, а потом вдруг почувствовал радостное возбуждение. Разумеется, это был тоже суррогат, всего лишь эрзац любви, но кто мог помешать ему завершить любовные игры высочайшим актом наслаждения и утолить свою жажду теплой кровью? Он еще никогда не перегрызал горло своим жертвам. И неожиданно ему захотелось испытать новые ощущения.

– Пойдем, милашка, – улыбнулся он, обнимая девушку за талию. – В отель или к тебе?

– Я здесь живу неподалеку, – хриплым прокуренным голосом ответила та. – Но учти, что я стою дорого.

– А я никогда не скуплюсь, – заверил проститутку Филипп.

Он ничего не терял, обещая ей золотые горы.

Глава 26

Гному Вигману пришлось изрядно постараться, чтобы выполнить приказ Джеррика.

Главы ведущих мировых держав знали о существовании Совета ХIII, Верховного органа духов природы. Но только они. В эту тайну их посвящал предшественник, а они могли передать ее лишь своему преемнику. Мало какие государства были в нее посвящены. Из почти трех сотен – только те, которые входили в G20.

Гном Вигман, представляя Совет ХIII, неизменно присутствовал на всех международных совещаниях министров финансов и глав центральных банков, представляющих 19 крупнейших национальных экономик и Европейский союз, так называемую «группу G20». Его знали и ему доверяли. И не было бы ничего проще собрать их всех на встречу с главой Совета ХIII. Но Джеррик хотел говорить только с главами государств. И лишь на своей территории.

Однако это последнее условие было невыполнимо. В конце концов, Вигман, ожидая самых худших последствий для себя, честно признался в этом

– Главы ведущих мировых держав не соберутся в резиденции главы Совета тринадцати в Берлине даже под угрозой уничтожения всей планеты из космоса,– сказал гном. – Это оскорбило бы их национальную гордость. Они согласятся на эту встречу только на нейтральной территории.

Джеррик обдумал его слова. И спросил:

– Где это?

– Давос, – с облегчением выдохнул Вигман. Он ждал вспышки гнева. – Город в восточной Швейцарии, в кантоне Граубюнден, на реке Ландвассер. Всего около двенадцати тысяч жителей. Вот уже более полувека в нем ежегодно проводится Всемирный экономический форум. И что, на мой взгляд, символично – именно в этом городе был написан один из самых читаемых людьми роман «Остров сокровищ».

– И ты тоже читал? – спросил Джеррик.

– Да, – кивнул совсем уже осмелевший Вигман. – Занимательная вещица. С точки зрения того, как люди представляют себе процесс накопления богатств. Поскольку мне иногда приходится иметь с ними дело, улаживая финансовые проблемы Совета тринадцати, то для меня это было очень поучительно.

Кобольд презрительно оттопырил нижнюю губу и сказал:

– Пусть будет Давос. Но по твоим глазам вижу, что это еще не все.

– Может быть, мы пригласим только глав стран, входящих в G7? – осторожно спросил гном. – Так сказать, для пробы.

– Ты сомневаешься в моем искусстве красноречия? – зловеще усмехнулся Джеррик.

Вигман струсил.

– Я уверен, повелитель Джеррик, что твои доводы будут неопровержимыми для людей, – пробормотал он, запинаясь.

– Тогда почему мы должны отказаться от участия в этой встрече глав государств, которые в совокупности создают девяносто процентов мирового валового национального продукта? – с преувеличенным удивлением спросил кобольд. – Объясни мне, Вигман. Я, наверное, слишком глуп, потому что не понимаю.

– Это я сглупил, – покаялся Вигман, отчаянно потея от страха и не смея стереть со лба пот, заливающий его глаза. – Не принял во внимание этот факт.

– Ты был неправ, Вигман, – хмыкнул Джеррик. – Ты сам это понимаешь?

Гном обреченно кивнул.

– Тогда иди и выполни поставленную перед тобой задачу, – приказал Джеррик. – И если все будет хорошо, то, возможно, я забуду об этом разговоре.

Но глаза кобольда выдавали его, говоря гному, что Джеррик никогда и ни о чем не забывает. Только это не позволило Вигману отчаяться, когда он на протяжении нескольких последующих недель вел переговоры и занимался организацией встречи. Он знал, что в случае неудачи его жизнь не будет стоить ломаного гроша. А в Cовете ХIII еще одно место станет вакантным.

Судьба эльбста Роналда, ундины Адалинды и рарога Мичуры многому научила Вигмана. Если смерть эльфа Лахлана он еще мог списать на трагическую случайность и разгул преступности в Париже, то все остальные смерти имели неприятный душок преднамеренности. Как снаряд не падает в одну воронку дважды, так и утонуть в безвестном крошечном горном озере сразу трем членам Совета ХIII оказалось бы невозможно, если бы на то не было чьей-то злой воли. Вигману не надо было растолковывать, чьей.

Но его неусыпное, подстегиваемое страхом рвение дало плоды. В конце концов, свое согласие встретиться с главой Совета ХIII дали лидеры всех государств, входящих в G20. Вигман вызвал их интерес, заявляя, будто речь пойдет о жизни и смерти всех жителей планеты. В действительности же он думал только о собственной жизни и смерти. И эта мысль придавала его словам необходимую убедительность.

Сезон для туристов еще не наступил, и окрестности Давоса были пусты в это время года. Приезд глав ведущих мировых держав не вызвал оживления в городе. Они приезжали тайно и почти без охраны. Если бы об этой встрече узнали средства массовой информации, то разразился бы грандиозный мировой скандал. Но на этот раз все удалось скрыть даже от них. У всех глав государств были двойники. И они продолжали мелькать на публике, пока настоящие президенты и премьер-министры один за другим входили в неприметный дом, стоявший в отдалении от всех остальных в этом крошечном высокогорном швейцарском городке.

От посторонних взглядов дом прятался за невысокой горой и деревьями, росшими здесь в изобилии. У входа стояли два личных охранника кобольда, которые без лишних слов отсекали тех, кто сопровождал глав государств, а им самим выдавали бейджи с названием страны. После чего люди входили внутрь дома.

Вначале главы государств, среди которых были две или три женщины, испытывали некоторое смущение при виде друг друга. Им казалось, что их как будто прилюдно уличили в малодушии или лицемерии, свойственным слабым натурам и опытным политикам. Но смущение сменила растерянность, как только они осознали, что в этом крошечном домике собрались люди, представляющие две трети населения планеты. И собрал их тот, о существовании которого, как казалось до этой минуты каждому из них, знал лишь он один.

Но оказалось, что никто из них не являлся избранным. В некотором роде это было потрясением. И вызывало возмущение. Это была уже третья стадия, которые по очереди проходили все, кто входил в этот дом.

– Причина, по которой нас всех здесь собрали, должна быть очень веской, – недовольно пробурчал премьер-министр Канады.

Его услышали.

– По-моему, речь должна идти о будущем всего человечества, – с несколько нервным смешком сказал президент Аргентины. – Но если это не так, то я буду чувствовать себя обманутым.

Во взглядах остальных читалась та же самая мысль.

Джеррик долго думал, в каком образе предстать перед главами государств. Цветущим, полным энергии мужчиной средних лет? Но многие из них были намного старше и не могли похвастаться здоровьем, и, следовательно, отнеслись бы к нему с недоверием. Умудренным жизненным опытом старцем? Но дряхлость у людей чаще всего ассоциируется с немощью и слабостью. Молодым человеком? Это значило бы вызвать зависть и недоброжелательное отношение. У каждой из личин, которые кобольд примерял на себя, были свои преимущества и недостатки. После долгого размышления кобольд отвергал их одну за другой.

И когда Джеррик уже совсем отчаялся, ему на память пришел миф об одном из древнейших греко-римских богов по имени Янус. На всех рисунках и фресках тот изображался с двумя лицами, обращенными в противоположные стороны. Одно было молодым и безбородым лицом человека, смотрящего в будущее, другое – бородатого старца, обращенное в прошлое.

Вспышка озарения осветила мозг кобольда. Задуманное было не так уж сложно воплотить в реальность.

Когда Джеррик вышел к людям, то каждый из них увидел то, что хотел видеть. Некоторые – старца, другие – мужчину, третьи – юношу.

А президент Индии, искренне верующий в индуизм, склонил голову в почтительном поклоне перед явившейся ему триадой верховных богов этой религии. Брахма, творец и правитель мира, выступал рядом с Вишну, который охранял этот мир, и Шивой, который его разрушал.

Президент Южно-Африканской Республики почувствовал невольную дрожь при виде гигантского человека с ослепительно-белой улыбкой на черном, как ночь, лице. Ему даже показалось, что ранее он видел похожего на него персонажа на одной из потрясших его воображение картин Томаса Бейнса.

Председатель Китайской Народной Республики, король Саудовской Аравии и президент Турции признали в нем своего соотечественника.

Джеррик скупо, милостиво, сурово и дружелюбно улыбнулся всем и каждому в отдельности.

– Друзья мои! – произнес кобольд, и его поняли все без исключения, потому что он говорил на родном языке каждого из них. – Я счастлив вас видеть. Я рад, что никто из вас не отклонил моего приглашения. Это было бы прискорбно. De non apparentibus et non existentibus eadem est ratio. Отношение к неявившимся и к несуществующим одинаково. Так утверждает древний закон духов природы. Настолько древний, что ни одного из народов, которые вы здесь представляете, еще не существовало. Впрочем, как и самих людей.

Словно мощный шум океанского прибоя пронесся по комнате. В нем нельзя было разобрать ни одобрения, ни порицания, ни недоверия, это был всплеск эмоций слушающих кобольда людей, слившийся воедино. Такое случается при вспышке молнии или падении метеорита, которые наблюдает одновременно большая масса народа.

– Я не буду тратить ни своего, ни вашего времени рассказом о прошлом, – успокоил их Джеррик. – Поговорим о будущем.

На этот раз ему ответил гул одобрения.

– Все вы, несомненно, знаете о сбоях в работе компасов, которые в последнее время стали повторяться все чаще и чаще, – сказал Джеррик. – Корабли и самолеты сбиваются с курса и гибнут, люди не могут определить правильное направление, и многочисленные научные и исследовательские экспедиции пропадают в лесах и пустынях. Вам должны были доложить об этом, потому что это уже не единичные явления. Их можно и нужно отнести в разряд природных бедствий.

– Вы хотите сказать, что духи природы причастны к этим магнитным аномалиям? – сухо спросил премьер-министр Великобритании.

– А что говорит об этом глава Британской геологической службы? – в глазах кобольда промелькнуло презрение.

– Он опасается, что мир на пороге одного из тех планетарных бедствий, которые происходили уже несколько раз в истории Земли, – неохотно ответил премьер-министр.

– И он прав, – кивнул Джеррик. – Подобное происшествие привело к уничтожению неандертальцев, которых люди считают своими предками.

– Так что же это такое? – подскочил с кресла импульсивный президент Мексики. – Вы нам объясните? Или будете ходить вокруг да около?

– Разумеется, – заверил его кобольд. – Для этого мы здесь и собрались, разве не так?

Ему никто не ответил. В устремленных на него глазах кобольд читал недоверие. И это раздражало его. Но он умело скрывал свои чувства.

– Дело в том, что магнитное поле Земли значительно ослабло за последние полторы сотни лет. И это может означать только одно – мы движемся в сторону разворота магнитного поля планеты, которое может привести к гибели человечества.

Джеррик замолчал, потому что все равно не мог бы продолжать. Ему задавали вопросы одновременно семь или восемь человек, некоторые возмущенно кричали, а президент России, засунув пальцы в рот, по-разбойничьи лихо свистнул. Выждав некоторое время, Джерик поднял руку. И терпеливо дождался, пока не замолчат все.

– Я понимаю, насколько ужасно это звучит – гибель человечества, – лицемерно елейным тоном произнес он. – Но если вы расспросите ваших ученых-климатологов, то они подтвердят мои слова. Смена магнитных полюсов с севера на юг неизбежно приведет к смещению континентов. А это вызовет быстрое изменение климата и глобальное уничтожение всех живых существ на планете. Такова реальность.

Главы государств подавленно молчали. Уже никто не хотел ничего сказать или спросить. Им было необходимо время, чтобы обдумать услышанное. Неожиданно кто-то всхлипнул. Это была женщина. Джеррик усмехнулся. Он всегда поражался тому, как сильно люди боятся смерти. И это при том, что их жизнь так коротка. Но именно на это он и делал свою ставку, замысливая эту игру.

– Но я не стал бы собирать вас здесь только для того, чтобы сообщить вам это известие, – произнес кобольд с деланным сочувствием. – Я хочу подарить людям надежду. Но цена будет немалой, предупреждаю.

– Надежду на что, извините? – премьер-министр Японии был по обыкновению чрезвычайно вежлив и не забыл поклониться, задавая свой вопрос.

– Надежду на жизнь, разумеется, – с удивлением посмотрел на него Джеррик. – Не на шикарные же похороны. Я не гробовщик.

Кто-то в комнате нервно хихикнул, оценив его шутку. Но остальные молчали, боясь пропустить хотя бы слово.

– Так все-таки надежду или жизнь? – настойчиво спросил президент Америки. – Вы сами понимаете, что это разный товар. И у каждого своя цена.

– Приятно говорить с деловым человеком, – поощрительно улыбнулся Джеррик. – Я продаю товар только высшей пробы. Кому нужна надежда, тот может обратиться в храм, мечеть или синагогу. Кого интересует жизнь – это ко мне.

– Будем считать, что протокол намерений мы подписали, – хмуро сказал президент Бразилии. – Теперь расскажите нам детали будущей сделки. Каким образом вы сможете спасти человечество от обезумевшей планеты, которая желает изменить свои магнитные полюса?

– Кто из вас слышал о таинственной двери в горе Хай-Марка? – обратился Джеррик ко всем главам государств. – Она находится в Северном Перу.

– Ворота в страну богов! – воскликнул президент Индонезии.

– Ученые утверждают, что это вход в другое измерение, – заметил президент вольнодумной Франции.

– Куда бы эта дверь ни вела, но у меня есть ключ от нее, – заявил Джеррик. – А открыв ее, я могу изменить многое. Течение времени. Будущее. Ожидаемую смену магнитных полюсов Земли. Неизбежность в самое ближайшее время Армаггеддона для человечества.

– А откуда?.. – раздался в тишине одинокий голос президента Южной Кореи.

Но Джеррик повелительным жестом заставил его замолчать.

– Не спрашивайте меня о таких пустяках, – с негодованием сказал он. – Я могу изменить ваше будущее. Это все, что вам необходимо знать.

– И еще кое-что, – возразил ему федеральный канцлер Германии. – Цену, которую вы потребуете с нас за нашу жизнь.

– Ах, да! – с улыбкой воскликнул Джеррик. – А я и забыл! Но это сущий пустяк. Один триллион долларов в год. Разумеется, золотом.

– Со всех? – робко спросил премьер-министр Италии.

– С каждого, – ответил Джеррик.

– Вы сказали, в год, – уточнил канцлер Германии. – Но сколько лет мы будем платить вам дань?

– Вечность, – сказал Джеррик. – Или, если хотите, все то время, пока будет существовать человечество. И это не обуждается.

Казалось, что люди разом выдохнули, такой мощный ураган пронесся по комнате. Слово «вечность» потрясло всех без исключения.

– Мы можем обдумать ваше предложение? – спросил представитель Европейского союза под одобрительные возгласы.

– Да. Но недолго, – злобно блеснув глазами, ответил Джеррик. – Fugit irrevocabile tempus. Бежит невозвратное время. Помните об этом. Через три дня с вами свяжется мой банкир. И сообщит номер счета, на который вы должны будете переводить деньги.

Он вышел из комнаты первым, оставив людей в смятении.

Оказавшись за дверью, кобольд в изнеможении прислонился к ней. Испытание далось ему нелегко. Очень много сил у него отняла необходимость телепатически воздействовать на людей, чтобы они видели перед собой только то, что было необходимо ему.

– Feci, quod potui, faciant meliora potentes, – прошептал он. – Я сделал все, что мог, пусть, кто может, сделает лучше.

Но Джеррик опять лицемерил. Он был уверен, что лучше и убедительнее, чем он, не смог бы сыграть никто.

Глава 27

Вскоре дом опустел и затих. В нем остались только Джеррик и Вигман, который встречал и провожал гостей, стараясь быть как можно более незаметным и молчаливым. Двери продолжали охранять два кобольда, оставаясь снаружи.

Гном, робко постучав, вошел в комнату кобольда, отведенную ему на втором этаже дома.

– Люди ушли? – спросил Джеррик слабым голосом.

– Да, повелитель Джеррик, – ответил Вигман.

– О чем они говорили, когда расходились?

– Они возмущались размером дани, которую вы потребовали.

– Вот как? – обеспокоенно спросил Джеррик.

– Это хороший знак, – успокоил его гном. – Было бы хуже, если бы они молчали. Насколько я знаю людей, если они возмущаются, то будут платить.

– Benedicite! – с облегчением вздохнул кобольд. – В добрый час!

Он махнул маленькой лапкой, отпуская гнома.

– Ты можешь идти, Вигман. Все необходимые инструкции получишь утром. Я смертельно устал. Мне надо отдохнуть.

Гном поклонился и вышел, тихо притворив за собой дверь.

Джеррик сидел в кресле и задумчиво смотрел в окно, на темное небо, полное крупных ярких звезд. Мысли, которые лениво текли в его голове, были приятными. Он достиг почти всего, чего желал. А когда деньги польются к нему полноводной золотой рекой, он сможет, наконец, заняться тем, что считает самым главным делом своей жизни – поиском ключа, открывающего дверь в страну богов. Джеррик не знал, что ждет его за этой дверью. Но надеялся обрести там бессмертие. Все остальное у него уже было.

Он услышал скрип потихоньку отворяемой двери за своей спиной и недовольно буркнул:

– Ну, что тебе еще, Вигман? Я же сказал, утром!

Но голос, который ему ответил, принадлежал не Вигману.

– Я не могу так долго ждать, Джеррик.

Кобольд в недоумении оглянулся. И увидел Фергюса с самурайским мечом в руках.

– Ты? – в страхе пискнул Джеррик. Он хотел вскочить с кресла, но ноги отказали ему, как до этого – голосовые связки. И тогда он жалобно просипел: – Только не убивай меня, прошу!

Фергюс невольно улыбнулся.

– Зачем мне это, Джеррик? – сказал он. – Я уверен, что мы с тобой мирно договоримся.

– А зачем ты пришел с самурайским мечом? – подозрительно спросил кобольд.

– Ты это о чем, Джеррик? – удивился Фергюс. – Какой меч?

Джеррик уже и сам видел, что в руках у Фергюс не меч, а обыкновенная тросточка, с которой ходят некоторые люди, опираясь на нее при ходьбе. Самурайским мечом она показалась ему только из-за панического ужаса, который им овладел в первое мгновение.

– Как ты здесь оказался? – уже более спокойно спросил кобольд. – Неужели тебя пропустила моя охрана?

Фергюс показал на бейдж на своей груди.

– Один из тех, кого ты пригласил, не смог прийти вовремя. Кажется, задержали рейс, на котором он летел. Я заменил его.

– Значит, ты был здесь все это время? – вновь со страхом, но уже по другой причине, воскликнул кобольд.

– Да, и я слышал ультиматум, который ты предъявил людям, – кивнул Фергюс. – Если ты об этом.

– И что ты скажешь? – с тревогой спросил Джеррик. Он все еще не мог понять, что надо эльфу, и это его серьезно беспокоило.

– В некотором смысле я восхищаюсь тобой, Джеррик, – ответил Фергюс.

– Правда? – невольно польщенно улыбнулся кобольд.

– Бесподобная наглость, – продолжил эльф. И улыбка Джеррика погасла. – Если мне не изменяет память, у людей это называется блефом. А что, если твои гости потребуют показать им ключ от двери, ведущей в страну богов? Что ты им предъявишь? Ведь это твоя единственная козырная карта, насколько я понимаю.

– Я покажу им этот ключ, – высокомерно заявил Джеррик. – Не сомневайся.

– Вот уж не думал, что существуют два ключа от этой двери, – преувеличенно удивился Фергюс. – И откуда он у тебя?

– Я скоро найду его, – смущенно пообещал кобольд. – Я уже точно знаю, где его надо искать. В Африке. В одном из африканских баобабов. Я вычитал эти сведения в одном из древних манускриптов.

– Боюсь, Джеррик, что ты опоздал, – веселые искорки в глазах Фергюса не соответствовали грустному тону, которым он говорил. – Некоторое время тому назад я своими глазами видел, как этот баобаб оказался в эпицентре пожара, охватившем саванну после того, как ее подожгли пигмеи. Он сгорел, Джеррик. Вместе с Адетоканбо и золотым диском, который и был ключом. Ты не сможешь ничего предъявить людям.

– А почему это тебя так веселит, Фергюс? – злобно спросил кобольд.

– Потому что я стал обладателем тайны, которая стоит двадцать триллионов долларов в год, – подмигнул ему эльф. – И это на протяжении вечности, если я не ошибаюсь. Разве это не повод порадоваться, Джеррик?

Фергюс откровенно смеялся над кобольдом. Джеррик стал алым от овладевшего им гнева. Но он был бессилен сейчас. Фергюс все еще мог убить его, пусть не самурайским мечом, но тросточкой, которая легко превращалась в дубинку. У нее был литой золотой набалдашник, выполненный в форме головы дракона. Джеррик не мог отвести от трости глаз.

– Ты хочешь потребовать от меня свою долю, Фергюс? – хриплым от ярости голосом спросил Джеррик.

– Знаешь, а я об этом даже и не думал, когда шел сюда, – сказал Фергюс. – У меня было другое предложение. Спасибо, что надоумил меня.

– А если я откажусь?

– Тогда люди узнают, что ты блефовал сегодня, – спокойно ответил эльф. – И ты потеряешь все. А если об этой афере станет известно остальным духам природы… Как ты думаешь, сколько времени после этого ты сможешь удержаться на посту главы Совета тринадцати?

Джеррик стал пунцовым. Могло показаться, что его пожирает внутренний огонь, окрасивший его кожу.

– Хорошо, – рыкнул он. – Сколько ты хочешь?

Фергюс с задумчивым презрением посмотрел на него.

– Мне не нужны деньги, Джеррик,– сказал он. – Мне нужна моя жизнь, которую ты у меня отнял восемь лет тому назад.

– И это все? – крошечные глазки карлика радостно вспыхнули. – Нет ничего проще! С тебя снимут обвинение в убийстве Грайогэйра и Лахлана. И ты снова станешь членом Совета тринадцати, со всеми вытекающими отсюда правами и привилегиями. Обещаю тебе!

– Ты не понял меня, Джеррик, – сказал Фергюс. – Мне нужна моя жизнь, а не Совет тринадцати.

– Что же ты хочешь тогда? – Джеррик снова начал волноваться.

– Остров Эйлин Мор.

Джеррик не ожидал этого. И заподозрил какой-то подвох.

– Зачем тебе этот остров? – спросил он, с подозрением глядя на эльфа. – Ведь это же просто кусок необитаемой скалы, торчащий из моря.

– Да, в общем-то, незачем. Если не считать того, что остров Эйлин Мор – родина эльфов.

– А, Великая Эльфийка, – презрительно хмыкнул Джеррик. – Та, что дала начало роду эльфов и по смерти не обратилась в прах, а окаменела, превратившись в остров Эйлин Мор? Я слышал эту легенду. Неужели ты, Фергюс, при твоем-то уме, веришь в подобную чушь? Ты действительно думаешь, что если твой народ поразят ужасные бедствия, то эта каменная баба восстанет от своего вековечного сна и защитит его?

– Credo, – просто ответил Фергюс. – Верую.

– Но ведь это же глупо! – захихикал Джеррик.

– А во что веришь ты, Джеррик? – спросил Фергюс. – Скажи мне.

Кобольд задумался. И не нашел, что ответить.

– Вот видишь, – улыбнулся Фергюс. – А жить без веры нельзя. Если ни во что не верить, то жизнь превращается в тягостное существование в ожидании неизбежной смерти. Ты никогда не задумывался об этом?

– Хорошо, ты получишь свой остров, – хмуро пообещал Джеррик. – И что потом?

– Я разрушу маяк, который более ста лет назад на острове построили люди. И снова дважды в год, в дни весеннего и осеннего равноденствия, эльфы, рассеянные по всей земле, будут возвращаться на остров Эйлин Мор и до рассвета танцевать и петь, прославляя Великую Эльфийку.

– Но ты же знаешь, что маяк необходим людям. У западных берегов Шотландии слишком много скалистых островков, которые угрожают судоходству. Люди не смирятся с потерей маяка.

– Ты сам сказал, что там много островов. Я построю другой маяк на одном из них. Я сделаю то, что должны были сделать люди в одна тысяча восемьсот девяносто пятом году от рождества Христова. Они построили маяк на острове Эйлин Мор, не задумываясь о последствиях. Многие пострадали от этого. Я верну все на круги своя. И начну свою жизнь заново. У меня есть для этого хороший стимул.

– И на какие деньги, позволь тебя спросить, ты построишь новый маяк? – голос кобольда был вкрадчив, как шуршание ползущей по песку змеи.

– На свои, Джеррик, на свои, – улыбнулся Фергюс. – И с превеликим удовольствием, поверь. От такого, как ты, я не возьму ни пенса, ни цента, ни копейки. Твои грязные деньги могут только замарать мою мечту. Так что не беспокойся.

– По рукам, – неожиданно радостно осклабился Джеррик. – Вечное молчание в обмен на остров. Такая сделка меня устраивает. Я знаю, что могу доверять твоему слову. А ты…

– А я твоему – нет, – покачал головой Фергюс. – Не считай меня за идиота, Джеррик. Мне нужна дарственная на остров. И немедленно.

– Посреди ночи? – казалось, что кобольд искренне удивлен. – Все нотариальные конторы в этот час закрыты.

– Наверняка у Вигмана найдется пустой официальный бланк с гербовой печатью, – подсказал Фергюс. – Я знаю, что остров Эйлин Мор является собственностью Совета тринадцати. Совет купил его когда-то у правительства Великобритании, уступив моему требованию. Ты, как новый глава Совета тринадцати, имеешь право совершать сделки от его имени. Покупать, продавать, обменивать, дарить. С недавнего времени ты всемогущ, Джеррик! Или ты об этом забыл? А, быть может, эльбст Роналд не посвятил тебя в это? Кстати, как он погиб? Неужели действительно утонул в горном озере?

– Ладно, ладно, Фергюс, – почти закричал Джеррик. – Ты прав. Я оформлю дарственную на остров Эйлин Мор немедленно. И, может быть, мне еще удастся немного поспать до утра, после того, как ты уберешься из моей комнаты.

– Здравая мысль, – улыбнулся Фергюс. – Зови Вигмана.

Войдя в комнату и увидев Фергюса, который с невозмутимым видом сидел в кресле напротив Джеррика, гном настолько растерялся, что даже потерял дар речи. Он что-то промычал и с тупым удивлением уставился на кобольда.

– Отомри, Вигман, – поморщился Джеррик. – Ты похож сейчас на одного из каменных болванов с острова Пасхи.

– Приветствую тебя, Вигман, – произнес Фергюс.

– Что ты здесь делаешь, Фергюс? – пробормотал гном.

– Мой друг Джеррик от имени и по поручению Совета тринадцати хочет подарить мне остров Эйлин Мор, – весело ответил Фергюс. – И мы решили не дожидаться утра, а оформить договор дарения немедленно. Ты должен нам помочь в этом. Я не знаю никого, кто лучше тебя мог бы соблюсти необходимые юридические формальности, учитывая ситуацию.

Вигман вопросительно посмотрел на кобольда. Тот нетерпеливо махнул крошечной ручкой.

– Поторопись, Вигман, – пропищал кобольд. – Я смертельно устал. И готов отдать за возможность заснуть не только никому не нужный остров, а даже твою жизнь, которую так ценю.

Вигман поспешил убраться из комнаты. Вернулся он очень быстро. В руках у него был большой лист гербовой бумаги с водяными знаками и печатью Совета ХIII. Он хотел подать его Джеррику, но Фергюс ловко перехватил у него этот лист и быстро пробежал глазами текст. Удовлетворенно хмыкнул и уже сам отдал кобольду. Тот тоже прочитал текст, но намного медленнее и часто вздыхая. После чего, взяв перо, размашисто подписал. И передал дарственную эльфу.

– Ты доволен, Фергюс? – спросил он.

– Почти, – ответил тот, пряча документ. – Ты забыл кое о чем еще.

– О чем же?

– О том, что обещал снять с меня обвинение в убийстве Грайогэйра и Лахлана. Иначе как я могу владеть своим островом, не рискуя быть казненным по приговору Совета тринадцати за убийство этих духов?

– А как ты сам оправдаешь убийство Грайогэйра? – устало спросил Джеррик.

– Это была самозащита, – ответил Фергюс. – Ведь это ты послал Грайогэйра с приказом доставить меня живого или мертвого. И гном слишком рьяно принялся его исполнять. Я защищался. Мы дрались. Мог погибнуть я. Но погиб он. По древнему закону духов природы я невиновен в его смерти.

– Это так, – закивал Вигман. – Но ты должен выплатить компенсацию семье Грайогэйра. Так гласит закон.

– Любую, – согласился Фергюс. – Назови мне сумму и счет, на который я буду должен перевести деньги. И будем считать, что эта проблема улажена.

Они посмотрели на Джеррика. Тот подумал и согласно кивнул.

– Но Лахлан…, – робко произнес Вигман. – Фергюс, это тоже была самозащита?

– Это не я, – сказал эльф. – И ты, Джеррик, это знаешь.

– Но кто? – с недоумением посмотрел на кобольда Вигман.

– Лахлана убила его жена, Алва, – неохотно сказал Джеррик. – Ей помогал рарог Филипп, незаконнорожденный сын Мичуры. Фергюс не имеет к убийству Лахлана никакого отношения.

– Но этого признания мало, – спокойно сказал Фергюс. – Убийцы Лахлана должны быть наказаны. Этого требует наш древний закон.

– Ты хочешь, чтобы их казнили? – спросил Джеррик. Он выглядел усталым и опустошенным. Казалось, что ему уже все безразлично.

– Меня устроит пожизненное заключение,– ответил, подумав, Фергюс.

– И где, а, главное, за чей счет их будут содержать? – обеспокоенно спросил Вигман.

– Мне известно, что в здании посольства государства Эльфландия, правопреемником которого я становлюсь по подписанной тобой, Джеррик, дарственной, есть тюрьма. Она пустует сейчас. Я думаю, что могу предоставить в ней Совету тринадцати две камеры для уголовных преступников, зверски обезглавивших одного из самых уважаемых членов Совета. До суда, который, я уверен, когда-нибудь вынесет им приговор. Но с этим можно и не спешить.

– Я не возражаю, – сказал Джеррик. – Вигман, не забудь включить этот пункт в повестку очередного заседания Совета тринадцати.

– Я не забуду, – пообещал Вигман. Он с удивлением смотрел на то, как легко Фергюс получал все, что хотел, от кобольда. И не мог понять, как эльфу это удается. Но его собственный страх перед Джерриком стремительно таял. Если бы гному сейчас предоставили такую возможность, он открыто перешел бы на сторону эльфа. Но Вигман ничем не выдал эти крамольные мысли. Он не любил рисковать, совершая поспешные поступки.

За окном послышались голоса. Вигман подошел к окну и приоткрыл его. И они услышали, что какой-то человек раздраженно говорит:

– Я опоздал, потому что мой рейс был задержан по метеоусловиям в аэропорту Сеула. Насколько мне известно, здесь должна была состояться встреча глав ведущих мировых держав. Пропустите меня!

Но охранники-кобольды не давали ему пройти и ничего не отвечали. Человек потерял терпение и попытался отстранить их рукой. Но это было все равно, что пытаться пройти сквозь каменную стену.

– Вы пожалеете об этом! – уже почти кричал мужчина. – Я премьер-министр Австралии!

– Вигман, разберись с ним, – буркнул Джеррик. – И закрой окно. Сквозит.

Гном прикрыл окно. И шум снова стал невнятным. Вигман поспешно вышел из комнаты.

– Прощай, Фергюс, – сказал кобольд. – Я сожалею, что восемь лет назад все так вышло.

– Возможно, это спасло мне жизнь позже, – ответил Фергюс. – В отличие от многих других.

И он тоже вышел из комнаты.

Джеррик остался в одиночестве. Ему хотелось выть от тоски и ужаса, как одинокому затравленному волку. Только что он приобрел неимоверно большие деньги. И потерял надежду на бессмертие.

Лишь в эту минуту кобольд понял, что хотел сказать ему Фергюс своим «credo».

За окном тоскливо завывал и бился в стекло предрассветный ветер.

Глава 28

Объявили рейс на Берлин, и Филипп уже направился к стойке регистрации, когда перед ним встали двое невысоких худощавых мужчин в низко надвинутых на лоб шляпах. Один из них неприятным скрипучим голосом сказал:

– Тебе придется пройти с нами.

– To pull one's hat over one's eyes, – пробормотал Филипп. Он очень устал этой ночью, но был доволен новыми впечатлениями, которые получил, когда перегрыз горло проститутке, и поэтому сдержал свой гнев. – А ты не ошибся, чучело?

– Такой, как ты, один на всем белом свете, – усмехнувшись, ответил мужчина. – Нас предупреждали об этом. Поэтому ошибка исключена. Так ты отказываешься выполнить приказ повелителя Джеррика?

Филипп озадаченно посмотрел на незнакомца, в котором сразу признал эльфа, и спросил:

– Вас послал Джеррик?

Мужчина не ответил и сделал знак рукой. К ним подошли еще двое в таких же шляпах, скрывающих их глаза.

– Давай обойдемся без шума, – сказал эльф. – Ни к чему привлекать внимание людей.

И Филипп покорился. У здания аэропорта их ждал микроавтобус с тонированными стеклами. Рарога грубо втолкнули внутрь, и автомобиль тронулся. Через некоторое время он остановился на одной из тихих парижских улочек, перед небольшим двухэтажным особнячком, в котором Филипп с удивлением признал посольство суверенного государства Эльфландия. И недоброе предчувствие, которое овладело рарогом еще в аэропорту, переросло в уверенность, что этот день, возможно, будет самым худшим в его жизни…

Жиль Дидье уже с утра испытывал радостное возбуждение. Ему удалось убедить свое начальство, что нет необходимости держать Алву Эльф в тюрьме. И даже не потому, что отсутствуют достоверные доказательства ее вины, а имеются только косвенные улики. Но, главное, из-за публичного скандала, который мог бы разразиться, узнай об этом журналисты. Вдова премьер-министра суверенного государства, арестованная по подозрению в убийстве своего мужа – эта новость вызовет мировую сенсацию. А если обвинения русского полицейского не подтвердятся, то Интерпол будет опозорен. Когда попытались узнать мнение майора Лихобабенко, то его нигде не нашли. И было принято решение выпустить Алву Эльф из-под стражи под поручительство инспектора Дидье.

Жиль Дидье подъехал к воротам тюрьмы на своем джипе за полчаса до того, как Алву должны были выпустить. Он остановился в некотором отдалении, чтобы не скомпрометировать себя, если кто-нибудь узнает его машину и увидит, что в нее садится недавняя арестантка. То, что он ее встречал, было сюрпризом для Алвы, и инспектор надеялся, что приятным.

Сердце Жиля Дидье начало биться гораздо чаще, когда он увидел выходящую из ворот тюрьмы Алву. Она была прелестна и очень соблазнительна, несмотря на ужасную ночь, проведенную в камере. Инспектор уже открыл дверцу джипа и опустил одну ногу на тротуар, чтобы выбраться наружу, когда из-за поворота показался большой микроавтобус с тонированными стеклами. Он проехал рядом с джипом и остановился напротив Алвы, скрыв ее от глаз инспектора. И уже через мгновение тронулся, сразу же набрав большую скорость. Алвы нигде не было.

Жиль Дидье не ожидал такого развития событий. Все произошло слишком стремительно, чтобы он успел обдумать ситуацию и принять единственно правильное решение – попытаться догнать микроавтобус и предложить Алве пересеть в его джип. Или хотя бы сопроводить Алву до гостиницы, польстив ей своим вниманием. В этом случае ее обида была бы не настолько велика. Все-таки она провела ночь в тюрьме, несмотря на его обещание.

Но он упустил такую возможность. Жиль Дидье обругал себя за то, что не успел запомнить номерной знак микроавтобуса, да и марку помнил смутно. Он снова забрался в салон джипа, включил мотор и направился в Plaza Athenee. Инспектор не сомневался, что микроавтобус доставит Алву именно туда.

Но Жиль Дидье напрасно прождал Алву несколько часов. Она так и не вернулась в отель. Инспектор даже заходил внутрь и спрашивал о ней у портье, думая, что Алва могла пройти незаметно для него. Но тот только разводил руками и мерзко улыбался.

Только спустя какое-то время Жиль Дидье догадался, что Алву встречал у тюрьмы мужчина. Это было единственное разумное объяснение. И он отвез ее не в гостиницу, а к себе. Фантазия инспектора услужливо нарисовала ему картину того, чем занимается Алва с этим мужчиной, пока он дожидается ее у дверей отеля. Это видение так потрясло Жиля Дидье, что он даже застонал, опустив голову на сложенные на руле руки. А потом завел мотор и, нарушая правила дорожного движения, вклинился в поток автомобилей, стремительно текущий к Елисейским полям.

Инспектор Дидье почти не смотрел на дорогу. Его глаза застилали слезы. Он слишком любил Алву, чтобы спокойно перенести ее измену. Почему-то он был уверен, что она изменила ему. И даже не по любви, а от обиды…

При этой мысли Жиль Дидье невольно сжал кулаки, а его нога надавила на педаль газа. И джип, взревев, вылетел на перекресток, когда на светофоре уже зажегся красный свет. Огромный автобус слева, уже начавший движение, не успел затормозить и всей своей массой врезался в автомобиль. Жиль Дидье умер мгновенно, раздавленный многотонным ударом, превратившим его джип в груду исковерканного металла…

Под землей было тихо и сыро. Фергюс безучастно смотрел на Алву и Филиппа, которые покорно стояли напротив него в массивных кандалах, ручных и ножных. На его худощавом лице не было видно и следа каких-либо эмоций. Зато на лицах эльфийки и рарога отражалась вся гамма чувств, от ненависти до страха. Они долго не могли поверить, что Фергюс действует от имени главы Совета ХIII.

– Джеррик не мог так со мной поступить! – кричала Алва. – Ты лжешь!

Филипп молчал, но его растерянный взгляд был не менее красноречив.

– Вас обоих будут судить за убийство Лахлана, – сказал Фергюс, дождавшись, когда истошные крики эльфийки стихли. – Надеюсь, вы не забыли, что он был членом Совета тринадцати. Поэтому вас ждет самое суровое наказание. До суда вы будете находиться в подземной темнице, здесь же, под зданием посольства Эльфландии. У вас будет достаточно времени обдумать аргументы в свою защиту.

– Когда будет суд? – спросил Филипп, болезненно морщась от судорожных всхлипываний эльфийки.

– Очень не скоро, – ответил Фергюс. – И на твоем месте я бы не стал торопить этот день. Жизнь, даже в заточении, предпочтительнее смерти. Впрочем, выбор за тобой. Если ты думаешь иначе, только скажи.

– Я подумаю над этим, – злобно буркнул Филипп.

– Подумай, – согласился Фергюс. – А также над тем, что своим жертвам ты такого выбора не давал. Помнишь женщину и ребенка, которых ты с этой презренной эльфийкой убил в России?

– Так ты мстишь нам за них? – спросил Филипп. – Не за Лахлана, а за каких-то людишек?

– Это не месть, – возразил Фергюс. – Это возмездие.

– В чем разница?

– Надеюсь, что когда-нибудь ты ее поймешь.

Фергюс сделал знак. Несколько бесстрастных эльфов, безмолвно стоявших за его спиной, увели побледневшего Филиппа. Рыдающую Алву, у которой началась истерика, пришлось почти нести на руках. Послышался звук закрывающихся тяжелых каменных дверей камер, в которых рарогу и эльфийке предстояло провести время до суда. Фергюс надеялся, что это будет вечность. Он не хотел пятнать своих рук их кровью, помня прощальную просьбу Евгении.

Фергюс поднялся из подземелья наверх. На втором этаже посольства Эльфландии, в кабинете премьер-министра за письменным столом расположился Альф и рассматривал большой альбом с фотоиллюстрациями. Это были снимки острова Эйлин Мор.

– Так это и есть твоя родина, дед? – спросил мальчик, когда Фергюс вошел.

– Моя и твоей бабушки Арлайн, – кивнул Фергюс. – И твоя тоже, Альф, пусть ты и родился в Берлине. Именно здесь твоя мама встретилась с твоим папой, когда он служил главным смотрителем маяка Эйлин Мор.

– Этот остров похож на каменную женщину, – разглядывая снимок со стороны моря, сказал Альф. – Тебе не кажется? Она как будто устала, прилегла отдохнуть и заснула.

– Так оно и было. Это Великая Эльфийка, – ответил Фергюс. – Когда-нибудь я расскажу тебе о ней.

– А когда?

– Скоро, Альф, очень скоро. Но для начала мы с тобой побываем на острове Эйлин Мор. И это будет уже сегодня. Наш рейс через три часа.

– Можно не торопиться, – сказал мальчик. – Я хочу досмотреть альбом.

– Нам придется спешить, – возразил Фергюс. Его подстегивало внутреннее нетерпение. – До дня весеннего равноденствия осталось не так уж много времени. Нам с тобой предстоит многое сделать, Альф, чтобы праздник состоялся. Ты не представляешь, как долго я ждал этого дня!

– Сколько, дед? Скажи!

– Больше ста лет.

И это было правдой. Но мальчик не поверил Фергюсу, подумав, что он пошутил. Альфу шел только девятый год, и он даже не подозревал, сколько веков ему предстоит прожить самому.

Эпилог

Мириады североамериканских бабочек данаид-монархов заполнили все пространство между небом и морем. Небо, до этого мгновения безмятежно-голубое, с прорехами белоснежных перистых облаков, внезапно поменяло окраску и как будто ожило, трепетно дыша. Ярко-оранжевые бабочки с темными полосками на крыльях, по краю которых шла черная кайма, украшенная белыми пятнами, летели за горизонт, увлекаемые одним им известной целью.

И вдруг одна из бабочек отделилась от остальных и начала кружиться над головой Фергюса. Эльф чувствовал теплый ветер, который она поднимала, махая крыльями, достигавших в размахе размера его ладони.

Фергюс спал, и в своем сновидении он стоял на вершине скалы на острове Эйлин Мор. Его восхищенному взору открывался весь мир. Моря и горы, леса и долины, оазисы и пустыни, реки и озера. И все это было живым, одухотворенным. В этом мире жили духи природы.

Сама Земля некогда породила их. И пока она будет существовать, будут существовать и духи природы. А пока будут живы они, будет жива и планета. Это был симбиоз, который связывал их в единое целое.

Эльф понимал это. Это был его мир. И этот мир был он. И это ощущение было таким же волнующим, как и картина, которую он видел перед собой.

Бабочка, трепетавшая крыльями над ним, то взлетала, то снова опускалась. Она словно звала эльфа за собой. Прошло много времени, прежде чем она отчаялась. Опустившись в последний раз, она пролетела рядом с головой Фергюса, прикоснувшись к его щеке своим нежным крылышком. И, опять взлетев, уже не вернулась. Она устремилась в небо. Бабочка взлетала все выше и выше, яркая, крошечная, бесстрашная. Еще несколько мгновений – и оранжевое пятнышко слилось с голубизной неба.

Эльф уже не видел бабочку.

Она улетала к звездам. А он оставался на Земле. И, несмотря на грусть от расставания, был счастлив.

Content

Вадим Кучеренко
Химера

Предисловие

Часть 1. Беглецы Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Часть 2. Возвращение Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Эпилог