Александр Руж

Татьяна Устинова

Анна и Сергей Литвиновы

Евгения Михайлова

Наталья Барабаш

Инна Бачинская

Татьяна Бочарова

Детектив в Новый год

Александр Руж.

Верлиока

– Александр Васильевич, вы в нечистую силу верите? – спросил Вадим Арсеньев своего непосредственного начальника.

Разговор происходил в первых числах января 1925 года, в разгар борьбы с поповщиной и суевериями. Место действия – Главное управление научными учреждениями, сокращенно Главнаука, оплот фундаментальных знаний при Наркомпросе РСФСР. Действующие лица: руководитель особой группы Специального отдела ОГПУ А.В. Барченко и один из его подчиненных, В.С. Арсеньев. Строгое учреждение, серьезные люди. И нелепый вопрос, который Вадим, не получив ответа, озвучил вторично:

– Так верите или нет?

Варченко, сидевший за большим столом орехового дерева, поднял на назойливого сотрудника круглые стеклышки очков, за которыми, сквозь блики, угадывались темные проницательные глаза, и проговорил в свойственной ему манере, доставшейся по наследству от предка-иерея:

– Аз, Вадим Сергеевич, верую в могутность человечьего разума и в победу коммунизма на всей земной тверди.

Выразился вроде бы однозначно, но и тон его, и окружающая обстановка свидетельствовали о том, что заданный Вадимом вопрос вовсе не так нелеп, как могло показаться на первый взгляд.

Начать с того, что особая группа, которую возглавлял Александр Васильевич, занималась изучением явлений, выходящих за рамки обыденности, а сам Варченко слыл в Советской республике наипервейшим оккультистом. И помощников он себе подбирал с той же тщательностью, с какой энтомолог выискивает редчайшие экземпляры для коллекции бабочек.

Обыкновенные люди, пусть даже весьма толковые и преисполненные рвения, его не интересовали. А вот когда судьба его сводила с индивидуумом, наделенным уникальными способностями, тут он, что называется, делал стойку, как охотничий пес, почуявший запах куропатки. И не имело значения, каких убеждений придерживался тот или иной уникум, состоял ли в партии и была ли правильной его биография.

Вадим, например, не мог похвастаться пролетарским происхождением, да и в марксистско-ленинской теории откровенно плавал, зато умел видеть в темноте, обладал поистине локаторным слухом, ну и так, по мелочи – мог практически бесшумно передвигаться, перемножать в уме многозначные числа, играть в шахматы вслепую… Прочие члены группы были ему под стать, и Варченко ими по-отечески гордился – считал не столько младшими коллегами, сколько питомцами, требующими заботы и опеки.

Сам он за годы работы с необъяснимым тоже кое-что постиг: еще до революции овладел навыками гипноза, обучился некоторым духовным практикам у тибетских лам. Его кабинету в Главнауке позавидовал бы любой ценитель редкостей. Это был настоящий музей, наполненный предметами, привезенными со всех концов света. Палец Александра Васильевича украшало египетское бронзовое кольцо со скарабеем, свою личную печать он вмонтировал в рукоять кинжала, принадлежавшего когда-то майяскому жрецу, а чернильницей служил найденный на Ближнем Востоке камень с глубоким отпечатком раковины доисторического моллюска-аммонита.

В настоящую минуту Варченко был занят тем, что изучал монографию фольклориста Афанасьева «Языческие предания об острове Буяне», делал в ней пометки и что-то выписывал бисерным почерком на маленькие бумажные листочки. За этими трудами его и застал Вадим, любивший беседовать с шефом неформально, тет-а-тет.

– Присаживайтесь, Вадим Сергеевич. Вкушайте. – Барченко указал на малахитовый столик, где в тарелке, сделанной из нижней половины клюва мадагаскарского эпиорниса, высились горкой кубики рахат-лукума. – Сие лакомство мне намедни товарищ привез. Был в Китае, изучал там предания о драконе, будто бы в Небесном озере обитающем. На обратном пути к османам заехал, хотел на Арарат подняться, дабы Ноев ковчег поискать, но курды едва живота не лишили…

Вадим примостился за столиком и повертел в руке мяклый брусочек лукума. Сегодня он заглянул к начальству не праздно – имелась тема, требовавшая обсуждения.

Александр Васильевич первым нарушил повисшее молчание:

– С чего это вы вдруг про нечистую силу вопросили, а? Никак Гоголя на ночь начитались?

– Нет… Просто из Клинского уезда слухи просочились.

Варченко оторвался от чтения, глянул пытливо.

– Это какие ж слухи, позвольте полюбопытствовать?

– Болтают, что в лесу тамошнем бесы завелись. Огни меж деревьев мерцают, тени снуют, звуки непонятные слышатся…

– Может, браконьеры лихоимствуют? – предположил шеф. – Завидовский бор живностью обилен, для дичекрадов самое раздолье.

– Как раз-таки браконьеры этот слух и р-распространили. Они теперь туда носа не суют.

Весть о клинской нежити Вадим получил от знакомого корреспондента газеты «Атеист» Мурина. Тому сплетню принесла кума из деревни Загорье, расположенной к северу от Москвы. Мурин в бесов не поверил, но подумал, что из разоблачения вредных баек получится хороший материал для ближайшего номера. Захватив с собой редакционный фотоаппарат «Лейка», он отправился на место. Переговорил с деревенскими – они наплели ему с три короба о ведьмаках, леших и прочей чертовщине, наводнившей окрестности. Посмеиваясь, Мурин пошел прогуляться.

Он загодя порылся в архивах и установил, что верстах в семи от Загорья, в дубовых и березовых дебрях, находится бывшее барское поместье. Каменный дом о трех этажах был выстроен в густолесье по прихоти статского советника Чучумова, увлекавшегося каббалистикой, ведовством и тому подобными гнусностями, порицаемыми церковью. Чтобы не вступать в конфликт с пастырями, Чучумов и удалился на отшиб, где в уединении, под покровом нависших над домом ветвей, проводил, как доносили случайные очевидцы, колдовские обряды, один поганее другого.

Все это деялось еще при царском режиме. Октябрьский переворот положил конец чучумовским мерзостям. Почуявшее свободу мужичье вооружилось кольями и пошло выгонять мракобеса из имения. Но Чучумов как в воду канул – следов его присутствия нигде не обнаружилось. Загорские бабульки шептались: вот оно, еще одно проявление диавольского начала! Уговаривали земляков не трогать клятое логовище, убраться подобру-поздорову. Но мужики вошли в раж, особняк был разорен и по причине его удаленности от обжитых мест заброшен. Уже восьмой год он стоял, совершенно опустелый и никем не посещаемый. К нему-то и направил свои стопы дотошный репортер Мурин. А куда ж еще? Бабы наперебой твердили, что зло аккурат оттуда, из покинутой домины, и проистекает. А насылает его все тот же Чучумов – в отместку за разбой и поругание.

Дойти до разграбленной усадьбы журналисту не привелось. Примерно в полуверсте от нее он углядел на занесенной снегом опушке чудо-юдо о пяти ногах, но без рук и, что еще страшнее, без головы. Верхняя часть туловища этого монстра представляла собой нечто вроде раздувшегося мешка с Одним-единственным глазом, мертвенно поблескивавшим при свете луны. И еще Мурин различил подобие хвоста, тянувшегося за чудищем по рыхлой пороше. Репортера, по его признанию, кинуло в дрожь, он хотел немедля пуститься наутек, но профессиональный долг возобладал. Вскинув фотографический аппарат, Мурин сделал снимок и уже затем, со спокойной совестью, задал стрекача, рассекая снеговые заносы, как эсминец океанские волны. Одноглазый дьявол, по-видимому, его не заметил – по крайней мере, в погоню не устремился. Вернувшись в Москву, Мурин отчитался об увиденном перед главредом «Атеиста» и предложил направить в колдовские леса полноценную экспедицию, оснащенную научной аппаратурой и для надежности двумя-тремя пулеметами. Редактор обозвал его дураком и строго приказал завязывать с выпивкой, до которой, как ни прискорбно, Мурин действительно был охоч. Пристыженный корреспондент предъявил в свое оправдание сделанную на опушке фотографию. К несчастью, тогда уже сгустились сумерки, а воспользоваться блицем он не рискнул, поэтому фото вышло размытым.

Словом, редактор доводам не внял, влепил своему штатнику выговор и запретил упоминать эту бредовую историю не только в печати, но и устно. Мурин приказ проигнорировал и пересказал обстоятельства вояжа в Клинский уезд Вадиму. Он надеялся, что ОГПУ сумеет изловить одноглазого выродка и снять проклятие с заповедных лесов.

– Могу ли я узреть оный фотоэтюд? – Варченко протянул руку, и Вадим передал ему полученный от Мурина снимок.

Изображение являло собой грязно-серое пятно. Мало того что не хватало света, так еще и снимал Мурин без штатива, руки тряслись, и картинка получилась смазанной. При наличии богатого воображения трактовать ее можно было как угодно.

Разглядывая фото, Варченко вещал с ухваткой завзятого проповедника:

– Ко всякой непознанной вещи, Вадим Сергеевич, надобно относиться вельми придирчиво. И прежде чем приписывать ей сущность сверхъестественную, надлежит поперед умишком пораскинуть: а вдруг сей феномен вполне себе земное толкование имеет?

– Как же так, Александр Васильевич? – допытывался Вадим. – Вы двадцать лет паранормальные явления изучаете и при этом не допускаете их наличия?

Паранормальное паранормальному рознь, – изрек шеф и поморгал натруженными глазами. – Воля ваша, но в означенной абстракции ничего явственного разглядеть не могу… Разве что лупу взять?

Лупа в металлической оправе лежала на полке шкафа, далековато от орехового стола. Вадим приподнялся, чтобы помочь Александру Васильевичу, но тот опередил его: взял двумя руками мрачного вида фолиант в аспидно-черной кожаной обложке, выставил его перед собой, как икону, провел пальцем по корешку, и – что за диво! – лупа сама спрыгнула с полки, пролетела добрых полтора метра и шмякнулась о переплет, повисела чуток и отвалилась.

Вадим протер глаза.

– А… Александр Васильевич, как это?… Вы подчинили себе гравитацию!

– Бросьте! – Шеф задрал очки на лоб, вооружился прыткой лупой и, склонившись над столом, стал изучать муринский фотодокумент. – Это спецы из Остехбюро соорудили.

Мощный электромагнит направленного действия, сухая углеродная батарея, чтобы за нужными приспособлениями не тянуться. Нажимаешь кнопочку – и милости просим… Прислали для испытаний. А в кожу это уж я сам его облек – чтоб из антуража не выбивался.

– И как? Удобная штука?

– Ничуть. Мороки с ней… Чаешь, к примеру, циркуль подцепить, а к тебе нож перочинный летит. Или того хуже – гвоздей целая стая… Словом, недомыслили они что-то с направленностью. Да и ни к чему эти финтифанты. Серьезным делом заниматься надо, а не растрачивать себя на разную чепуховину.

Вадим чувствовал, что критические стрелы направлены не только в спецов из Остехбюро, но и в него самого. Слишком уж недоверчиво взирал Варченко на блеклый фотоснимок Мурина, водя над ним кругляшом пятикратной линзы. И чем дольше продолжался этот процесс, тем больше скептических складок собиралось на покатом челе шефа. Наконец он отбросил лупу на край стола, а фотографию брезгливо поднял за краешек и пихнул в огонек свечи, горевшей в шандале из слоновой кости. Пламя жадно побежало по бумаге, она пожелтела и стала скукоживаться.

Вадим понял: это приговор.

– По-вашему, враки? – спросил, упорствуя скорее по инерции.

– А вы как думаете? – Варченко укоризненно покачал головой. – Образованный человек, в университете обучались, а туда же – за чернью неразумной безлепицу повторяете. А этому вашему писаке из «Атеиста» я бы курс антиалкогольного лечения прописал. В Кабарду его, на воды! Пусть с месяцок нарзану попьет вместо горькой – авось перестанет ересь городить и людей смущать…

– А мне кажется, что-то во всем этом есть, – гнул свое Вадим и тут же был осажен.

– Экий вы упрямец! – Варченко начал раздражаться. – Я вам со всей ответственностью заявляю: присутствие нечистой силы в природе научно не доказано. Ежели и господствует под небесами нечто потустороннее, то зримых обличий оно не имеет, даже высокоточными приборами не всегда уловляется. Затем и создана наша группа, чтобы правду от вымысла, как зерна от плевел, отделить, и все надмирное на службу народу поставить…

А в Лихо Одноглазое и кикимор болотных я, милостивый государь, не верю и вам не советую. Посему взываю к вашему благоразумию и по праву начальствующего налагаю на вас епитимью: будете завтра весь день мою картотеку европейских чернокнижников в порядок приводить. Давно хотел этим заняться, да руки не доходят…

Из кабинета Александра Васильевича Вадим вылетел пробкой – покуда осерчавший шеф не придумал еще какого-нибудь наказания – и спустился в буфет Главнауки. Там сидел, дожидаясь, Макар Чубатюк, шофер особой группы, бывший матрос, рубаха-парень. Он сжимал коряжистой лапищей подстаканник и цедил горячий чай.

– Что, не поверил? – пробасил Макар, увидев унылую физиономию приятеля.

– Не поверил… – Огорченный Вадим сел напротив. – Еще и картотекой завтра заниматься заставил.

– Едят тебя мухи! Видать, допек ты Силича, раз он так вызверился. А я тебе говорил: не лезь в пузырь! Заройся в мох и плюйся клюквой.

– Да как же не лезть, Макар? – Вадим грохнул кулаком по замасленной столешнице. – Я нутром чую – Мурин не врет. Представь себе: вдруг там, под Загорьем, и вправду аномальная зона? Ее исследовать надо, уровень опасности для населения определить… А я тут буду над средневековыми шарлатанами корпеть?

Макар отхлебнул еще чайку. На его великанской руке, державшей подстаканник, виднелась наколотая надпись «Все там будем», рядом с которой синело изображение, очертаниями напоминающее ленинский Мавзолей.

– Мурин твой – хомяк небритый. Кефиром надышался и пошел пустыню пропалывать… А ты и уши развесил.

– Ясно. – Выведенный из себя нахлобучкой шефа, а теперь еще и шуточками друга, Вадим встал из-за стола. – Не хочешь помогать, перебьюсь.

Он повернулся, чтобы уйти, но Макар, чуток приподнявшись, дотянулся до его плеча своей граблей:

– Эх ты, дичь покорябанная… Не шевели мозгами – перемешаются. Харэ воздух пинать, говори, что делать.

Вылазку в лес, где завелась нечисть, наметили на послезавтра. Весь следующий день Вадим добросовестно глотал пыль, рассортировывая завалы картонных квадратиков, испещренных каракулями шефа и сваленных как попало в ящичках старомодного бюро. О вчерашнем он не заговорил ни разу, сделав вид, будто внял увещеваниям и выкинул вздор из головы. Провозился почти до полуночи. Александр Васильевич выполненным заданием остался доволен и, когда Вадим попросил выходной, возражать не стал.

Под разными предлогами отпросились еще трое: Макар, доктор-мануал Готлиб Фризе и Пафнутий Поликарпов по прозвищу Гудини, славившийся умением высвобождаться из любых оков и герметически закрытых вместилищ. Все они влились в особую группу еще до Вадима и отлично себя зарекомендовали. На предложение произвести разведку в подмосковных рощах и вывести нелюдей на чистую воду откликнулись с готовностью, хотя выразили сомнение относительно законности такой экспедиции.

– От Алексан Василича нагоняй потом получим мы, – поскреб окладистую бороду Пафнутий.

Он происходил из семьи новгородских сектантов-отшельников, исповедовавших какую-то диковинную религию, и изъяснялся иногда довольно экзотично, расставляя слова в обратном порядке.

– Зер шен, герр Арсеньефф… но я полагайт, что не есть гут уходить без ведом герр Варченко, – выразил свое мнение Фризе.

– Знаю, что «не есть гут», – огрызнулся Вадим, – но если мы поставим его в известность, то, р-ручаюсь, он никуда нас не отпустит.

Они подискутировали с четверть часа и сошлись во мнении, что ничего криминального в задуманной поездке нет. Подумаешь, выбрались компанией отдохнуть от столичной суеты! Попадется вражья погань – обезвредят, как велит служебный долг. Не попадется – скоротают свободный денек в собственное удовольствие. Пафнутий захватил удочки, наживку и топор – прорубать во льду лунки. Он был заядлым рыбаком и утверждал, что в Сенежском озере, на берегу которого стоит Загорье, можно наловить знатных окуньков.

Почему Вадим отобрал для предстоящего похода именно этих троих? Кандидатура Макара не подлежала сомнению. Титан с геркулесовой силой, механик-виртуоз, человек-кремень – с таким хоть в огонь, хоть в воду.

Пафнутий мог пригодиться при обследовании чучумовских хором. Они, вернее всего, обветшали, да и народец постарался – поломал, покорежил. Возможно, понадобится пробираться сквозь завалы и узкие щели. Гуттаперчевый новгородец будет очень кстати. Что до угрюмого Фризе, то его дурной характер компенсировался врачебной одаренностью. Вадим не старался внушить себе и тем более друзьям, что экспедиция сопряжена с риском, однако осторожность никогда не помешает. И справный медик должен быть под рукой.

Утром 6 января сели в почтово-багажный поезд, шедший в сторону Ленинграда, и доехали до станции Подсолнечная. Для соблюдения конспирации нарядились в штатское и прихватили с собой ящик «Столового» пива. Всю дорогу они пили эту темную бурду, произведенную Тулспирттрестом, заедали сушеной воблой и травили анекдоты. Ни дать ни взять бездельники, привыкшие транжирить драгоценное время.

В поселке Солнечная Гора ушлый Макар ухитрился раздобыть аэросани «Бе-Ка», хранившиеся в сарае у одного запасливого дядьки еще со времен Гражданской. Макар взял их напрокат, пообещав вернуть в целости. По зимнему бездорожью этот «лыжный автомобиль», как его называли до революции, был незаменим.

Чубатюк сел за руль. Затарахтел бензиновый двигатель, завертелся огромный винт, и моторизованные санки за считаные минуты домчали всю четверку до Загорья, отстоявшего от Солнечной Горы всего на пять верст. Здесь немного передохнули, дожевали воблу. Оставшееся пиво Вадим безжалостно вылил на снег.

– Головы нам нужны трезвые. А то скажут, что мы, как Мурин, бельмы залили и нам черт-те что привиделось.

Макар с Пафнутием высказали сожаление по поводу загубленного добра, на что баварец Фризе презрительно хмыкнул:

– Это не есть добро. Это есть фу! Приезжайт Мюнхен, пить настоящий пиво… Дас вундершен!

– Помолчал бы уж, ешкин дрын! – патриотично срезал его Чубатюк. – Навидался я на войне этих ваших колдырей! Вылакает граммульку, и рожа – как у китайца-пчеловода… А туда же – нация культурных алконавтов! Не умеешь пить – не хрюкай, едрить твою горбушку!

Вадим поспешил прекратить назревавший межнациональный конфликт. Оставив Макара с Пафнутием сторожить аэросани, он вместе с недовольно сопящим немцем направился к черневшим поблизости избам.

Диалог с сельчанами не заладился. Они выглядели напуганными, на заезжих смотрели с подозрением. Вадим подумал, что виной тому «Бе-Ка» – дымящая и грохочущая повозка, нарушившая патриархальную тишину Загорья. Но вскоре ему стало казаться, что всеобщая боязнь в деревне зародилась не сегодня и достигла уже хронической стадии.

Чтобы сподвигнуть загорцев на разговорчивость, Вадим щедро совал чумазым детишкам медяки, а взрослым сулил премию в червонцах, если кто покажет гостям места на озере, где можно рассчитывать на богатый улов. От рыбалки плавно перешли к охоте. И тут Вадим пустил пробный шар – прикинулся дуриком и как бы невзначай упомянул обобранный лесной дворец. Дескать, толкуют, будто Чучумову удалось своими обрядами зверье приворожить, да так крепко, что оно и по сей день не уходит, шастает вокруг пустого дома. Как бы туда подобраться? Коли сыщется проводник – ему наивысшая награда. И цифру огласил такую, что у деревенских должно было дух захватить. С их доходами эдаких деньжищ и в полгода не увидишь, а тут в одночасье…

Однако реакция вышла обратная. Прознав, что чужаков манит треклятая усадьба, загорцы накинулись на них с дубьем. Вадим с Фризе насилу ноги унесли, отделавшись всего двумя-тремя ссадинами, что следовало признать удачей.

К товарищам вернулись несолоно хлебавши. За околицей им повстречался паренек лет четырнадцати, в больших сапогах, в полушубке овчинном. Он вел под уздцы сивую лошадку, которая тащила с недальней вырубки хворосту воз. Паренек оказался единственным из деревенских, кто не отпрянул в ужасе при упоминании Чучумова. Напротив, очевидно было, что он и сам проявляет интерес к данному вопросу – шепнул доверительно, что обучен грамоте, запоем прочел книжку про графа Дракулу и страсть как хотел бы воочию посмотреть на вурдалачью обитель.

– Р-разве Чучумов – вурдалак? – уточнил Вадим. – Нам говорили, что он волшбой занимался, но касательно кровопийства – нет…

Паренек посмотрел на него, как на невежду, и снисходительно пояснил, что все колдуны – суть кровопийцы. Это он узнал еще раньше, благодаря обрывкам готического романа, спасенным из соседского уличного сортира.

– Эх ты, сельдерей ушастый! – пожурил его Чубатюк. – Читал бы лучше Чуковского…

Подросток набычился, но Вадим сделал Макару упреждающий жест и достал из кармана гривенник. Поощренный таким образом недоросль лезть в бутылку не стал и разразился длинным монологом о чудесах, которые наблюдал в примыкавших к Загорью лесных массивах. В поисках тропы к чучумовскому логову он исходил немало верст, бесстрашно пробирался через буреломы и пару раз становился свидетелем непознанного. Видел мельтешащие за деревьями огоньки, людей, которые вели по просеке подводы, груженные черными гробами. Слышал наводившие жуть завывания, доносившиеся из сердцевины леса. А с недавних пор на озеро повадилась прилетать ночами невиданных размеров птица. Рассмотреть ее в деталях не представлялось возможным, так как являлась она всегда в самое темное время суток и садилась на воду далеко от берега. Паренек божился, что величиной она в разы превосходит все известные ему разновидности пернатых и в полете издает утробный рык.

– Случайно, не аэроплан ли? – высказал догадку Пафнутий.

Паренек снова оскорбился, заявив, что аэропланы он знает. Они выглядят совсем по-другому, и для них нужны аэродромы, которых близ Сенежского озера в помине нет. И еще. Одержимый искательским зудом, он облазил все прибрежье и нигде не видел следов от шасси. А крылатая тварь продолжает периодически наведываться, в последний раз прилетала накануне. Деревенская ворожея баба Марфа, по многочисленным просьбам общественности, проводила сеансы черной и белой магии, сыпала на воду пепел, бубнила заговоры, жгла куриный помет, но не помогло – к жалким знахаркиным чарам сатанинская птица оказалась невосприимчива.

– Так, значит, дорогу к дому Чучумова ты не знаешь? – прервал Вадим словоизлияния, грозившие затянуться до вечера.

Парнишка сконфуженно признал, что до вожделенной цели так и не добрался.

Попытки вызнать дорогу у деревенских промысловиков неизменно натыкались на сокрушительный отпор и оборачивались для просителя порцией березовых розог. Отрок заверил, что и пришлым никто ничего не подскажет. Расспросы о Чучумове ввергают всех в трясучку и могут привести к непредсказуемым последствиям.

В подтверждение этих слов с вырубки выбежали трое бугаев, один из которых сжимал в руках охотничью берданку, а двое других потрясали колунами. Увидев их, малец струхнул, рванул лошадь под уздцы и засеменил прочь так шустро, что хромоногая кляча едва за ним поспевала.

Бугаи свернули к аэросаням с явным намерением разнести их в щепы, а группку любопытствующих превратить в винегрет. Макар не прочь был схлестнуться с ними, но Вадим отговорил. Вступать в свары с туземцами – себе дороже.

Они погрузились и отъехали подале, не теряя, однако, деревни из виду. У поваленной осины приостановились и стали держать совет.

– Дас ист унмеклихь! – бурчал оскорбленный немец. – Варвар… Ми ничего не сделайт, они нас колотить… За что?

– Вот же вареники контуженные! – в кои-то веки поддержал его Макар. – Чтоб их в толчок мочалкой засосало… В какую сторону нам теперь помидорами ворочать? Лес вокруг – на сотни десятин!

Вадим собирался с мыслями, но откуда ни возьмись появился невысокий сутулый старик – внезапно как из-под земли вырос. И до чего чудной! Шапчонка круглая, как шляпка гриба. Из-под нее волнами седые волосы выбиваются. Борода тоже седая, с прозеленью, точно лишайник в нее вплелся. Глаза подслеповатые, прижмуренные, кожа вокруг них белая и с крапинками, словно береста на березе. Из одежи – длинная, до пят, шубейка, расшитые узорами рукавицы, лапти. В правой руке – батог, окованный понизу железом, чтобы не скользить. Короче говоря, не человек, а иллюстрация к сборнику русских народных сказок.

– Эй, папаша, ты че, от Мейерхольда сбежал? – спросил его вместо приветствия не очень-то галантный Чубатюк.

– Странник я… по свету хаживаю, людей уму-разуму учу, – прожурчал старик распевно, с пришепетыванием.

– Научить нас можешь ты чему? – поинтересовался Пафнутий, озадаченно оглядывая незнакомца.

Старичок подмигнул ему, осклабился.

– Слушок до меня дошел, что вы дорогу к чучумовской заимке шукаете. Могу подсказать.

– Серьезно? – Вадим расцвел и нацелился в порыве благодарности заключить доброхота в объятия, но остерегся. – И проводить можешь?

– А не испужаетесь? – вопросом на вопрос ответствовал старик, и его по-азиатски сощуренные глазки под белесыми бровями сжались в совсем узенькие щелочки.

– Бояться нам чего? – фыркнул Пафнутий с пренебрежением. – Люди пуганые мы.

Вадим сообразил, на что намекает престарелый бродяга, и взялся живо расспрашивать:

– Неужели все эти басни про нечистую силу – правда? Ты сам что-нибудь видел? Р-расскажи!

– Басни? – Старик затрясся в мелком беззвучном смехе. – Басни у Крылова были, а я вам истину глаголю. Про лоскотух слыхали? Они возле озер живут, таких как это… – Он указал скрюченным пальцем на Сенежский водоем. – Оглянуться на успеешь, как до смерти защекочут… А еще волколаки рыскают. С ними и вовсе беда: смотришь – был человек, а стал волк. Ну, про Огненного Змея вы, чай, и без меня знаете…

Издевается? Или сумасшедший? Вадим буравил глазами старикашку, который, как заметил Макар, смахивал на актера, сбежавшего из театра. Залезть бы ему в голову! Но старичок оказался гипнотически неподатливым – балагурил себе как ни в чем не бывало, сыпал персонажами из славянской мифологии.

– А еще мавки здесь водятся. Это тоже навроде русалок, но злющие – спасу нет! Они из заложных покойников выходят…

– Из кого? – переспросил Пафнутий.

– Из тех, что не своей смертью померли: самоубийц, пьянчуг, утопленников…

– Слухай, папаша, – подал голос Чубатюк, которому надоела затянувшаяся лекция. – Зачехли насос и громоздись сюда. – Он хлопнул заскорузлой ладонью по корпусу аэросаней. – А то наваял тут сорок бочек арестантов, у меня от твоего базара уже унты всмятку…

Старик был, судя по всему, не из робкого десятка – он не заставил себя упрашивать и с помощью все того же Макара угнездился на переднем сиденье, сбоку от руля. Самое удобное место для штурмана. Прочие тоже расселись, Чубатюк завел мотор, и ревущая повозка углубилась в лес.

Был день, до наступления темноты оставалось часа три. Вадим рассчитывал за это время доехать до анафемского поместья, пошерудить там и возвратиться в деревню. Чем больше заливал старик, тем прочнее становилась уверенность, что никаких мавок и волколаков в здешних лесных угодьях не существует. Прав Александр Васильевич: враки это. Вредоносные предрассудки, специально пущенные в народ, чтобы смутить несознательные массы, вызвать брожения, а то и спровоцировать беспорядки. Не иначе это хитроумный план, сработанный в западной империалистической среде. А разносят ахинею такие вот благообразные калики, которым низшие слои особенно доверяют. Потому и глядится этот бородач таким неестественным, что никакой он не странник, а засланный белоэмигрантский шпион.

Вадим принял решение дождаться конца пути, посмотреть, какие доказательства приведет аксакал в подтверждение своих бредней, а там уж задержать его и доставить на Лубянку – пусть разбираются. Не исключено, что потянется от него ниточка, которая позволит вскрыть опасный заговор. Вот и будет оправдание сегодняшнему отгулу. А все потому, что тов. Арсеньев революционную бдительность проявил, не отмахнулся от досужих россказней, самолично все проверил.

«А как же Мурин?» – пискнул внутренний голос. Его-то к несознательным никак не отнесешь: учился в Казани в одни годы с Владимиром Ильичом, философскую брошюру написал… Но Вадим не стал затевать спор со своим альтер эго. Объяснений при желании найдется сотня. Злоупотребление алкоголем – самое простое, что приходит на ум. А если копнуть глубже? Кто поручится, что Мурин не вступил в сговор со смутьянами? Может, и его тоже используют для одурманивания советских граждан? «Атеист» – издание авторитетное, его собкорам доверяют, к их мнению прислушиваются…

Не лучший вы денек выбрали, чтобы к Чучумову скиту идти, разглагольствовал между тем словоохотливый старик, перекрикивая шум двигателя.

– Не лучший почему же? – не согласился Пафнутий. – Сносный с утра морозец, нет почти ветра, солнышко…

– Солнышко опосля обеда закатится. А ветер и мороз… Не в них дело. Нониче Сочельник, завтра Рождество. Столько всякой пакости в мир выползет – не сосчитаешь! Упыри, вештицы, водяные… Для них Святочные деньки – самое раздолье! Вы хлеб с чесноком захватили?

– Нихт хабэ… Я не голодайт, – пожал плечами Фризе, сидевший позади старика. – И я не кушать вюрцигерс… острое… Оно вредит желудок.

– Я не про еду. Хлеб с чесноком на нитку нижут и вместо бус вешают, чтобы нежить близко не подходила, – просветил германца мнимый странник. – Правда, от Верлиоки этим не спастись. Его даже серебряная пуля не берет.

– Верлиока? Кто это?

– Как? – подивился старец. – В заколдованный лес едете, а про Верлиоку не слыхивали? Это наиглавнейшее зло… Ежели в натуральном виде вам явится, вы его сразу узнаете. Нос крючком, борода клочком, усы в пол-аршина, на голове щетина. Об одном глазе и костылем подпирается. Но в том и закавыка, что он в любую личину умеет рядиться. Захочет – красной девицей обернется, захочет – дитятей, а захочет – статным молодцем или ветхой старухой. Умеет и в зверей оборачиваться, и в птиц. Поди уследи!

– Грозен он чем же? – полюбопытствовал Пафнутий, который единственный из всех слушал старикову бредятину с неослабным вниманием.

– А это уж от его настроения зависит, – откликнулся рассказчик и погладил мшистую бороду. – Может и с миром отпустить, а может в гущу заманить, да так, что будешь в трех соснах плутать и не выберешься…

Бреши-бреши, думал Вадим. Быть тебе сегодня же в кутузке за антиматериалистическую пропаганду. В ОГПУ вызнают, от кого ты этой галиматьи набрался и под чью дудку пляшешь!

Лес вокруг становился плотнее. Макар проявлял всю свою водительскую сноровку, лавируя между тесно стоящими деревьями.

– Ист дас вайт? – спросил Фризе, обеспокоенно крутя головой. – Далеко еще ехаль?

– Останови-ка, милок, – попросил старик Чубатюка. – Осмотреться надоть.

Аэросани затормозили близ гигантской ели, взвихрили снежный пух. Старикан перевалился через борт, стал озираться, гундеть под нос что-то похожее на заклинания и чертить батогом на белом полотне не то руны, не то китайские иероглифы. Чубатюк переглянулся с Вадимом и покрутил пальцем у стриженого виска.

– Папаша, тебе, часом, шапка на башке мозоль не натерла?

– Что? – Старичок встрепенулся. – Ах да… Едем дале.

Он снова втолкнулся в тесную кабину и показал батогом вправо:

– Вон той ложбинкой и прямо, прямо… Иначе не проехать.

Макар, хоть и демонстрировал всем своим видом, что относится к провожатому с недоверием, послушался, повел «Бе-Ка» указанным маршрутом. Проехали еще немного, и старик опять попросил остановиться. Исполнил подле аэросаней нечто вроде ритуального танца, трижды стукнул батогом по широким полозьям и уверенно показал налево:

– Вот тамочки, через взгорок. Уже близехонько, не переживайте!

Аэросани, натужно гудя, вскарабкались на горушку и вдруг встали как вкопанные. Мотор, доселе работавший исправно, заглох.

– Мышь полосатая! – выругался Макар. – Что случилось?

Он дергал рычаги, жал на педали, но машина словно омертвела. Чубатюк, костеря всех и вся, вылез из кабины и взялся осматривать двигатель.

– А у вас что, седалища смолой намазаны? – буркнул он на сотоварищей. – Помогайте!

Сани увязли лыжами в снегу, он мешал пролезть под днище. Макар велел всем притоптать рассыпчатую крупу, а сам взял небольшую лопатку и высвободил засевший в сугробине пропеллер.

Работали молчком, каждый прокручивал в голове возможные последствия аварии. Положение виделось безрадостным. Заехали далеко, окрест – ни единого жилья, весть тоже не подашь, а топать назад по такому зыбучему сееву – ноги отвихляешь. Обратный путь до Загорья растянется на многие часы, а то и на сутки.

– Ну что там? – подлез Вадим к Макару, копавшемуся под брюхом «Бе-Ка».

– Полный кизяк! – констатировал Чубатюк, который был мрачнее тучи. – В топливном шланге дыра с полтину. Вся горючка вытекла, моб твою ять!

– На сук напоролись?

– Да на каких сук?! Салазки свои разуй: шланг в оплетке, его разве только шкворнем прошибешь. Диверсия!

– Старик! – ахнул Пафнутий. – Наконечник железный на палке у него – видели?

– Жеваный крот! – заревел Макар и сжал кулачищи. – Где он? Я ему щас сику на пику натяну и крякать заставлю! Верблюд плюгавый, мацепурик анисовый…

Стали искать коварного чичероне, но того как корова языком слизала. Пока все были заняты делом, он незаметно скрылся.

– Понимайт! – возопил Фризе. – Он нас тащиль глушь… маниль и бросаль! Доннер веттер!

Вадим заскрипел зубами.

– Иван Сусанин… твою в дышло! Попадись мне только…

Снег на холме был истоптан, к тому же мешали заросли. Убили бездну времени, прежде чем отыскали нужное.

– Пошел туда он! – прокричал Пафнутий, разглядев на склоне цепочку вмятин от лаптей и батога.

– Догоним! – хищно оскалился Макар. – Кто за баранку?

– Смысл? – вяло проворчал Вадим. – Бензина же нет…

– Садись, свинячья петрушка! И вы полезайте!

В этот миг татуированный матрос был так страшен, что его не посмели ослушаться. Все набились в кабину, Вадим вцепился в руль. Чубатюк схватился обеими руками за раму и развернул сани в ту сторону, куда ухромал подлый старый хрыч.

– Берегите черепушки! Раз, два… взяли!

Макар богатырским плечом поддал в корму, и аэросани сами собой покатились с горки. Скорость сперва была невелика, Чубатюк намеревался догнать машину и вскочить в люльку, но утоптанная площадка кончилась, он провалился в белую трясину, а снегоход с каждой саженью все увеличивал быстроту, скользил по скату.

По обе стороны от Вадима замелькали березы, дубы, елки, сосны – все заиндевелые, с искристыми нашлепками на ветках.

– Правь! Правь! – надрывался сзади Чубатюк, речь которого в одночасье лишилась цветистости. Форс-мажор, не до словесных вывертов.

Вадим правил как мог. Крутил руль так размашисто, что чуть локти себе не вывихнул. Машина выписывала на склоне головоломные зигзаги, какие и не снились мастерам бобслея на прошлогодней Олимпиаде в Шамони. Поскольку мотор не работал, слышен был лишь скрип полозьев, надсадный и зловещий. Снежная крошка вылетала из-под них, реяла в морозном воздухе полупрозрачной кисеей. Деревья мелькали все быстрее, скорость нарастала. Бугор оказался куда выше, чем можно было предполагать, и склон никак не заканчивался.

Вадим увидел, что сани несет прямо в густой ершистый ельник. Он отвернул вбок, но сделал это слишком порывно, не рассчитал, и разогнавшийся агрегат врезался точнехонько в кряжистый дуб. Хряск, звон, синхронные вопли седоков. Вадима шандарахнуло грудью о рулевое колесо, в глазах помутилось, сверху посыпалась труха: мелкие веточки и ошметки сухих, не опавших по осени листьев.

– Беклопт аршгезихт! Думкопф, шайссе! – Это собачился на немецком доктор Фризе. – Обер арш!

Последние два слова, насколько помнил Вадим, означали «полная задница». И это следовало признать подходящим определением для создавшейся ситуации.

Передок «Бе-Ка» расплющился о дубовый ствол, как яйцо, которым с размаха шваркнули о столешницу.

Корпус прогнулся, полозья разошлись, воздушный винт разломился на три части, маслопровод сочился желтой, густеющей на холоде жижей.

– Что живы все, счастье еще, – промолвил Пафнутий со стоическим хладнокровием.

Вадим с натугой отжал от себя вдавившийся в ребра руль и кое-как выпростался из кабины. Он потер ушибленную грудную клетку, поворочал головой. Кости вроде не пострадали, крови не видно. Считай, отделался легко.

То же можно было сказать и о его спутниках. Пафнутий посасывал оцарапанный палец, немец прикладывал содранную с коры дуба льдинку к шишке на лбу, но в целом все обошлось относительно благополучно.

К ним, бразды пушистые взрывая, подгреб пыхтящий, как паровоз, Чубатюк.

– Ну ты и чухоблох! – с ходу наградил он Вадима смачным эпитетом. – Ворона пляжная, круглопер банановый… Сказано было: плошки раззявь, зырь, куда едешь!

Макар отчитывал скорее для проформы, тон его звучал необидно. Понятно же, что сани без движка, катящиеся по инерции с крутизны, – не самое маневренное транспортное средство. Совладать с ними мудрено было бы даже бывалому шоферу.

И чего жалеть о разбитой машине? Проку с нее без горючего все равно никакого.

– Доф хурэнзон! – обозвался, затухая, Фризе и отломил от дуба еще одну ледышку.

Чубатюк быстро осмотрел груду металла, в которую превратился «Бе-Ка», и резюмировал:

– Ну все, крепи седло! Накрылась старая команча…

– Нести ответственность материальную нам за нее? – осведомился с беспокойством Пафнутий.

– Да шут с ней, с ответственностью! – отмахнулся Вадим. – Р-решим после… Мы про старика забыли. Что-то я и следов уже не вижу.

Как назло, минутами ранее повалил обильный снегопад. Растущий свежий покров скрадывал все, что доступно было взору еще совсем недавно.

Для очистки совести побродили вокруг дуба и бренных останков «Бе-Ка», но определить, в какую сторону подался вероломный дед, так и не сумели.

– Вот гребень укушенный, выжарка кошачья! – изливал оскорбленные чувства Макар. – Опупенец кривоногий, чучело с раздачи… Найду – в трехлитровую банку с кабачками закатаю!

– Ладно, уймись, – прервал Вадим поток буйного красноречия. – Нам сейчас важнее определиться, что делать дальше. Похоже, он и правда нарочно нас сюда завел. Скоро стемнеет, до Загорья нам и к завтрашнему утру не дошлепать.

– Зябко! – Пафнутий натянул на голову капюшон меховой парки, которую купил в начале зимы у одного чухонца и носил вместо шубы. – Не просидеть ночь тут нам. Околеем!

Резон в его словах, несомненно, был, однако никто и не собирался торчать под дубом до окоченения. Вадим, рассудив, что немедленное возвращение в деревню будет, во-первых, затруднительным, а во-вторых, бесславным, предложил двигаться дальше в глубь леса. По его прикидкам, направление во время езды они держали верное, и до усадьбы Чучумова оставалось версты полторы, не больше. Делая такой вывод, он руководствовался не только интуицией. Наметанный глаз подмечал тут и там трухлявые пни с ровными спилами. Много лет назад в этих местах заготовляли дрова. Жителям Загорья забираться так далеко от деревни не было необходимости, а другие селения поблизости отсутствовали. Кому же понадобились дровишки? Знамо дело, тому, кто обитал рядом. Кроме Чучумова, некому.

– Пойдем по этим пням. Они приведут нас к поместью. Какая-никакая крыша. Переночуем и заодно проверим, не засела ли там какая вражина. А завтра с рассветом тронемся обратно.

– Крыша в доме есть ли? – усомнился Пафнутий. – Разгромлен давно уж он, не осталось, глядишь, и стен там.

– Дрейфишь, что ли, сопля мраморная? – напустился на него Макар. – Если кто и есть, я ему жилы через уши вытяну и в такую окрошку порубаю, что ни один коновал не соберет. Он у меня живо свое гнилое жало закусит и по швам расползется… Понял?

Но Пафнутий не унимался.

– Ждет погибель нас! Этот старик – Верлиока и есть! – Он настолько разволновался, что заговорил нормальным языком: – Видели, каков из себя? Борода, волосы, глаза хитрющие… У Верлиоки лиц много, в кого угодно оборотится. Пронюхал там, в деревне, что мы его ищем, и персонально к нам явился…

– Спокойно, хрящ! – снова завелся Макар. – Неча прежде времени копчиком в кадык стучать. Ты меня знаешь! Если мне кто не по нраву, я ему баклагу отдеру и до китайской границы футболить буду.

– Натюрлихь… – встрял доктор, которому хотелось внести свою лепту в обсуждение животрепещущего вопроса. – Ихь не сомневайся в ваш бицепс, но герр Пафнутий говориль истинно. Дэр копф… – Он снял ушанку и потыкал себя пальцем в розовую плешь. – Голова в петля совай – ист феликий глюпост!

Перебранка затягивалась, Вадим набрал в легкие побольше воздуха, чтобы прикрикнуть на спорщиков, но тут издалека, из-за куп деревьев, донесся странный, дважды повторившийся звук:

– У-га! У-га!

Это был человеческий голос, но произносил он что-то невразумительное, похожее не то на призыв маленького ребенка, которому не терпится привлечь к себе внимание, не то на выкрик охотника, подражающего птице или зверю.

– Тихо! Слышите?

Вадим вскинул руку. Все застыли, навострив уши.

– Не слыхать ничего, – дохнул паром Пафнутий, постепенно возвращаясь в свою речевую колею. – Примерещилось, может, тебе?

– Не примерещилось… У меня слух тоньше. Вот! Теперь слышите?

– У-га! У-га! – прозвучало громче.

– Слышаль! – насторожился Фризе. – Вас ист лос? Кто кричаль?

– Мыслю я, что это старик над нами потешается. – Макар подтянул рукава бушлата и кровожадно оскалился. – Где этот тушкан яйцеголовый? Чтоб ему икалось и чихалось… Хренопотам булочный, ляжка потного мустанга, сейчас ты у меня огребешь!

Рассерженный Чубатюк двинулся напролом, через покрытый инеем кустарник и снеговую целину, но Вадим ухватил его сзади за пояс.

– Постой! Тут намело в два р-роста… Утонешь!

Макар призадумался, но ненадолго. Он подошел к тулову «Бе-Ка», упер в него свои руки-бревна, поднапрягся и опрокинул. Аэросани перевернулись навзничь, беспомощно растопырив раскоряченные полозья. Чубатюк выкорчевал сначала одну лыжу, затем другую, поставил их рядком на снежок, примерил к своим слоновьим ступням. Сняв ремень, он ножом располовинил его, примотал ноги к полозьям мудреными морскими узлами и прокряхтел с довольной миной:

– Годится! Кто со мной?

Дружба крепкая не сломается. Поперли все трое, но Макар выставил, как преграду, исполинские ладони.

– Ша! Куда лезете, карданный вал вам в заднюю дверцу! Буцефал не выдержит четверых.

– Боливар, – заикнулся Вадим. – Двоих.

За что был обозван «балконной рухлядью» и послан в такую даль, что отсюда без телескопа не разглядеть.

Кинули жребий. Идти с Макаром выпало Пафнутию. Он даром что ныл и пророчил насчет Верлиоки, моментально вскочил на полозья позади Чубатюка и уцепился за бушлат. Макар выломал из рамы аэросаней длинную железяку, оттолкнулся ею, как лыжной палкой, гикнул, и диковинный тандем заскользил прочь. Секунда-другая, и он растворился в метельной взвеси.

– Гуте райзе, – выдавил из себя немецкий доктор и проглотил застрявший в горле комок. – Частливи пут!

Вадим ощущал примерно то же, что и Фризе: неловкость, стыд, тревогу. Люди, которых он считал собратьями, смело ринулись навстречу неизвестному злу, а он сидит в тылу, ждет у моря погоды и бездействует. Чтобы хоть как-то развеять меланхолию, он надумал перекусить. В развороченном нутре аэросаней обнаружилась жестянка так называемой саморазогревающейся тушенки – придумка русского инженера Федорова времен мировой войны.

Вадим провернул слегка заржавевшее днище, в плоском резервуаре негашеная известь вступила в реакцию с водой, и за считаные минуты жестянка нагрелась. Ее вскрыли ножом. Вадим вынул по-солдатски спрятанную за голенище ложку, ковырнул ею теплое, пропахшее лаврушкой и перцем мясо.

Фризе, яро отстаивавший все германское, для российской тушенки сделал исключение. Он ее обожал. Вот и теперь уплетал с аппетитом, причавкивал и приговаривал:

– Гут шмэкен… вундершен… Кароший еда! Отчен кароший!

Хлеба в закромах не оказалось, отсутствовали и сколько-нибудь удобные сидячие места, поэтому пришлось расположиться на обломках аэросаней. Жестянку вместе с ложкой передавали из рук в руки, но это не помешало умять импровизированный обед с аппетитом, чему в немалой степени способствовал испытываемый обоими стресс. Уже доскребая последние волоконца мяса, Вадим подумал, что надо было бы оставить и товарищам. Хотя, кажется, в походном вещмешке есть шмат соленого сала. Сегодня с голоду не пропадут, а завтра… Что будет завтра, ведают только лесные духи, если они тут все-таки водятся.

Прошло не менее получаса с тех пор, как укатили в морочную даль Макар с Пафнутием. Установилась тишь, если не считать мягкого шелеста опускающихся снежинок. Вадим сторожко прислушивался, но не улавливал ни угаканья, ни поскрипывания снега под ногами.

Ждать стало невмоготу, Фризе проявил нетерпение.

– Ви ланге? – прокаркал, нахохлившись, как большой недовольный сыч. – Долго ждаль… Надо идти.

– Думаете, с ними что-то случилось? – Вадим спросил не Фризе, а скорее себя. И себе же ответил: – Да. Все это очень подозрительно… Надо идти.

Они пошли. Хрупкие звездочки все еще сыпались из низких облаков, но уже не так густо. Вадим надеялся, что к ночи погода установится.

Смеркалось, белые шали деревьев темнели, гасла их радужная разноцветность, ласкавшая взоры при дневном освещении. Фризе достал из кармана переносной фонарик, но включать пока не стал, экономя энергию. Вадиму, шедшему впереди, было безразлично, день сейчас или ночь, он подстраивался к любым световым условиям.

Широкие полозья под весом двух человек, один из которых тянул на добрый центнер, продавили глубокую лыжню. Она в некоторой мере облегчала ходьбу, но все же не была достаточно твердой. Стопы то и дело грузли в сыпкой каше, вследствие чего скорость продвижения оставляла желать лучшего.

– Вир зухэн… – выдохнул Фризе и рукавицей промокнул потное лицо с фельдфебельскими усиками. – Куда они девалься?

И тотчас судьба послала ему отповедь.

– Сюда! – разнесся над притихшими кущами вопль Пафнутия. – Здесь я!

Он шкандыбал навстречу, ломал в смятении лыжню, по-лосиному выволакивал валенки из месива.

– Почему ты один? – еще издали выкрикнул Вадим. – Где Макар?

Пафнутий, совсем изнемогший, присел на пенек и расстегнул ворот.

– Макара нет… Провалился… сквозь землю…

– Как?!

Пафнутий, перескакивая с пятого на десятое, поведал, что приблизительно в версте от разбившихся аэросаней полозья наскочили на предательски выпершую корягу и пришли в негодность. Макар сделал наобум еще с десяток шагов и ухнул в преисподнюю, вернее, в нежданно разверзшуюся черную дыру. Пафнутий подполз на четвереньках к ее краю, заглянул, но ничего не увидел. Он позвал друга, опустил вниз железку от «Бе-Ка», но все это успеха не имело. Чуть обождав, побежал назад за подмогой.

Ошеломленный услышанным, Вадим сгреб Пафнутия за шиворот.

– Где эта дыра? Веди!

Дыра оказалась провалом аршина два в поперечнике и чернела на белом фоне, словно раскрытая пасть неведомого Левиафана. Вадим достал револьвер, убедился, что патроны в барабане, и просунул руку во тьму.

– Макар! Макар, ты живой?

Молчание. Фризе протянул фонарик, но Вадим отрицательно помотал головой.

– Я и так увижу.

Встав на колени, он знаком приказал Пафнутию держать. Тот кошкой вцепился в суконное пальто, и Вадим с опаской опустил голову в пугающую прореху, мысленно сравнивая себя с цирковым дрессировщиком, чью шею могут запросто перекусить львиные клыки. Но сию же секунду забыл о себе, потому что увидел метрах в трех внизу серый пол, а на нем распластанного Чубатюка. Матрос не двигался и не подавал признаков жизни.

– Он там! Похоже, без чувств…

– Гебрэхен? – засуетился Фризе. – Упаль, поломаль рука-нога?

– Не знаю… Надо посмотреть. Доктор, побудьте здесь, нам с Пафнутием сподручнее. Если что, мы вам поможем спуститься.

Немец был толстоват и неуклюж. Зато ловкому Пафнутию не составило труда юркнуть в провал и, подобно пауку, добраться по неровной стене до неподвижного Макара. Вадим нырнул следом. Акробатическим искусством он не владел, но все же сумел приземлиться без повреждений и очутился в длинном, выложенном из необработанного камня коридоре, концы которого терялись вдалеке. Нависший свод, стынь, затхлость… Недостает только графа Монте-Кристо!

Устрашающие декорации дополняло тело Чубатюка. Он лежал, раскинув руки, с закрытыми глазами и производил впечатление мертвеца. Вадим, отдирая пуговицы, распахнул на нем бушлат, приник ухом к тельняшке. Биения сердца не уловил… но, может быть, его заглушал ток собственной крови, шумевшей в ушах Ниагарским водопадом.

Логично было предположить, что Чубатюк потерял сознание, всей своей массой рухнув на пол. Но отсутствие пульса, смертельная бледность лица…

– Смотри, – молвил Пафнутий глухо. – Этим убили.

Он показал Вадиму на тоненький дротик, торчавший в левой скуле Макара. Вадим протянул руку, но Пафнутий оттолкнул ее и придушенно зачастил:

– Ты что! Яд смертельный… Рассказывали мне, им смазывают стрелы аборигенские.

В кровь попадает – и кранты!

Вадим тоже читал об этом. Индейцы, прерии, кураре… Но не верилось, что подобное может произойти не в далекой Южной Америке, а под Москвой, в славянских землях, где отродясь никаких арауканов с их дикарскими штучками не встречалось.

Тем не менее обстоятельства указывали на правоту Пафнутия. Герой-матрос пал жертвой экзотического оружия.

Эх, Макар, Макар! Как же это с тобой приключилось?… Неужто ты никогда не встанешь, не расправишь свои громадные плечи, не назовешь меня одноногой шваброй и выменем дохлого шакала? Не пойдем мы с тобой больше в кабак, не будешь ты щипать официанток за попы и фальшиво подпевать частушечникам…

Слезы навернулись на глаза, застили обзор. Пафнутий, который сочувственно шмыгал носом, тронул предводителя за рукав:

– Живой он еще вдруг? Врача надо…

Дельный совет! Вадим отер с лица недостойную мужчины влагу. Не плакать нужно, а действовать, действовать!…

Задрав голову, он зычно кликнул:

– Доктор! Лезьте сюда, мы вас поймаем!

Снаружи никто не шевельнулся. Затихло даже еле слышное шуршание падающих снежинок – содержимое небесного решета иссякло, в бесформенный проем светила с очистившегося небосвода лупоглазая луна.

– Доктор! Вы там?

Безмолвие.

Вслушиваясь в сердце Макара, Вадим не обращал внимания на прочие звуки и теперь жалел об этом. Он и отсюда, из подземелья, сумел бы угадать, что происходит наверху. Фризе – не из тех, кто любит дурацкие розыгрыши, тем паче момент совсем не подходящий. Раз не отвечает, значит, не слышит. Или еще что похуже.

– Подсади! – скомандовал Вадим Пафнутию.

Тот пригнулся, подставил спину. Вадим ступил на нее, и тот, не только гибкий, но и жилистый, разом вскинул его кверху. В ладони впились комья смерзшейся земли, торчавшие по краям провала. Вадим подтянулся, выбросил себя из ямы и сразу наткнулся взглядом на лежащего в неудобной позе немца. Лекарь боком ушел в продолговатую снежную дюну, правую руку подобрал под себя, а левую выбросил вперед. Ноги были согнуты в коленях, словно Фризе, перед тем как замереть, терзался от нутряной боли, голова запрокинута, рот полуоткрыт…

– Пафнутий! – страшно заорал Вадим.

Доморощенный Гудини выскочил из туннеля, как чертик из табакерки, и уставил расширенные зрачки на закаменевшего эскулапа.

– Один еще…

Вадим уже знал, что искать. Он сдвинул с затылка на лоб Фризе меховую ушанку и обнаружил застрявший в загривке дротик – точь-в-точь такой, каким был погублен Макар Чубатюк. Дротик косо и глубоко вонзился в кожу, вокруг бескровной ранки лиловело пятнышко.

– Нехристи… – пролепетал Пафнутий и перекрестился. – Доберутся до нас скоро…

Сумрак навалился на лес, окутал его тяжкой марью, населил призрачными химерами. Вадиму казалось, что они повсюду: таятся за стволами, крадутся через кусты, выглядывают из-за нанесенных вьюгой горбов. Зло властвовало и на земле, и под землей, выжидало своего часа, чтобы напасть исподтишка и разделаться с двумя уцелевшими смельчаками, посмевшими вторгнуться во владения Князя Тьмы.

Но Вадим если вначале и поддался оторопи, то теперь был одержим совершенно иными чувствами. Надо не труса праздновать, а бороться, выволакивать вредителей на свет, мстить за убиенных товарищей. Рассудок подсказывал: раз враг пользуется вполне осязаемыми дротиками, то и сам он вряд ли бесплотен. Значит, за всем этим стоят не выходцы из загробного мира, а вполне живые люди.

Пафнутий придерживался противоположной точки зрения:

– Верлиока ворожит! В ловушку затащил, изгаляется… Нет нам дороги отсюда!

– Нет так нет, – отмолвил Вадим с яростью. – Наплевать… Мы не назад пойдем, а вперед.

– Куда?

– Этот подземный ход куда-нибудь да приведет. У тебя наган с собой?

– Да…

– Пригодится. И фонарик у немца возьми, ему уже ни к чему.

Совесть поскуливала: а как же погибшие? Похоронить бы, отдать почести и все такое. Но Вадим расценил возможную заминку как проявление малодушия. Закапывать друзей в лесу – глупая идея. Если удастся выйти из передряги, перво-наперво нужно будет отправить сюда отряд особистов. Пусть прочешут все до самой худой можжевелины, а заодно и тела приберут. Упокоятся Чубатюк с Фризе на кладбище, как положено, под краснозвездными обелисками. А ежели противник одержит верх, то и сообщить о том, где и как пали смертью храбрых сотрудники особой группы, будет некому.

– Нельзя терять времени! Пошли!

Они вновь спустились в объятый темнотой коридор. Пафнутий включил фонарик, второй рукой изготовил к стрельбе револьвер.

– Я пойду первым, ты на три шага сзади, – обозначил диспозицию Вадим. – Будешь прикрывать. Главное, если пальба начнется, меня не пристрели.

Был еще вопрос, в какую сторону двигаться. Коридор тянулся и вправо, и влево. Вадим решительно двинулся туда, где, как ему думалось, находился нехороший дом некроманта Чучумова. Было знобко, выстывший тоннель напоминал ледник, куда в жару ставят кринки со сметаной и складывают ломти сливочного масла, чтобы не растаяло.

Скорым шагом они одолели версту и встали перед железной решеткой, преграждавшей путь. Толстые прутья, хоть и покрылись рыжим налетом, представляли собой надежную защиту от нежелательного проникновения.

– Вот те на! – расстроился Вадим. – Динамитом-то мы и не запаслись…

– Динамит зачем? – Пафнутий передал ему зажженный фонарик. – Посвети.

Пожалуй, даже пятилетний шкет не пролез бы сквозь эти частые переплетения, но Пафнутий, действуя по одному ему известной методе, вытянулся в струнку, изогнулся кренделем и, волнообразно виляя бедрами, протиснулся сквозь узейшую ячею.

Напоминал он при этом гусеницу, вползающую в червоточину. Очутившись по ту сторону решетки, он встряхнул запиравший ее амбарный замок.

– Штуковина крепкая очень. Не отомкнуть.

– А р-револьвер на что? Нет ключа, откроем пулей.

Пафнутий замешкался, – он не хотел шуметь под носом у нечестивых. Но Вадим настаивал, и пришлось подчиниться. Он высадил в замок весь барабан. Расколотая дужка развалилась пополам, и проход был открыт.

Еще шагов двадцать, и коридор закончился кирпичной лесенкой, ведущей наверх. Вадим без промедления поднялся по ней, вышиб рассохшуюся дверь и попал в погреб, интерьер которого нагонял такую же конвульсивную жуть, как читанные в бульварных журналах рассказы новомодного писателя Лавкрафта.

По стенам были развешаны пучки чертополоха, купальницы, именуемой в народе одолень-травой, и еще каких-то сушеных растений, от которых исходил пряный дурманящий аромат. Они перемежались репродукциями картин Босха и Гойи. В углу стояла ступа с вставленной в нее метлой, как у Бабы-яги. Под потолком болтались мумифицированные летучие мыши, на полках дощатых шкафчиков выстроились в ряд стеклянные сосуды с плавающими в прозрачной жидкости жабами, рептилиями и уродцами непонятного происхождения и весьма отвратительной наружности. На просторном столе лежало ожерелье из звериных клыков, а под ним – развернутый свиток, покрытый непонятными значками.

– Подходящая берлога для черного мага, – подытожил Вадим громко и раздельно, чтобы не выказать сдавившую сердце оробелость. – Мужички сюда не добрались…

– Думаешь так почему? – продребезжал съежившийся Пафнутий.

– Все цело. Ни одной склянки не р-разбили, а в них наверняка спирт.

– Пойдем отсюда, а? Нет же никого…

– Мы, видимо, под домом Чучумова. Это подпол, из него должен быть лаз наверх.

Вадим прошелся вдоль стен, сдернул висевший на двух гвоздях гобелен с изображением плюющегося огненной слюной страхолюдного василиска, и их взорам открылась потайная дверка. Она была закрыта, но не заперта. Вадим взялся за медную ручку и потянул на себя.

– А надо нам туда? – Фонарик в руке Пафнутия ходил ходуном, сам новгородский трюкач был белее мела.

– Чего ты дрожишь? Р-раз уж попали, куда хотели, надо оглядеться. Ясно одно: в этом погребе Чучумов проводил свои магические эксперименты. А когда в усадьбу завалились погромщики, он ушел через подземный ход, поэтому его и не нашли. Все заранее предусмотрел, чародей хренов!

– Делать наверху нам что тогда? Разбито, разворовано все там…

– А ты не забыл, что кто-то наших товарищей ухлопал? Если здесь контра прячется, мы обязаны ее ликвидировать. Вперед!

Вадим рванул дверку, вывалился из подвала в небольшой зальчик, мозаичный пол которого усеивали обломки гипсовых скульптур, и сразу определил, почему грабители не заметили ход в святая святых статского советника: дверка была хитро замаскирована и сливалась с затейливым барельефом.

– Здесь тоже никого, – произнес Вадим, и по зальчику загуляли отголоски.

– Фонарик погас, – печально проинформировал сзади Пафнутий.

– Держись за меня. В случае чего стреляй на любой шорох.

Вадим переступил через порожек, и тут началось!

Зальчик озарился блескучими огоньками, они мигали, вспыхивали, слепили глаза. Но хуже света был замогильный вой, разнесшийся по всему дому. В нем слышался и хохот гиен, и душераздирающий ор одуревших мартовских котов, и противный скрежет несмазанных петель, и трубный глас посланцев из высших сфер…

Вадим на несколько секунд потерял над собой контроль, зажал уши, заметался по прямоугольному пространству, наталкиваясь на разбросанные всюду куски статуй. Потребовалось время, чтобы справиться с панической атакой. Глубоко дыша, он привалился спиной к стене и отлепил мокрые руки от ушных раковин.

Вой не прекращался, огни все так же вспыхивали и гасли.

– Пафнутий!

Он позвал сначала слабо, но голос не прорвался сквозь какофонию, и он крикнул:

– Пафнутий!

Ответа не было.

Вадим отошел от стены, на нетвердых ногах шагнул к подвальной двери. Пафнутий лежал ничком, перевалившись через порожек, недвижный, как изваяние. Световые сполохи резали глаза, но Вадим все же разглядел знакомый дротик, застрявший в шее новгородского ловкача.

Он заревел от безысходности и негодования. Выпалил из нагана по огонькам и ринулся к двери, что была напротив. Она вела в анфиладу комнат с высокими стрельчатыми окнами, забранными сеткой из светлого металла. За окнами царствовала погребальная ночная чернота.

Вадим помчался наугад, размахивая револьвером, и стрелял во все стороны, не разбирая, куда летят пули. Но вот в конце анфилады из боковой комнаты выдвинулось что-то невиданное – человек не человек, минотавр не минотавр… одним словом, страшилище или, как писали в церковных книгах, порождение ехидны. Всплески огоньков, разбросанных по всему особняку, все так же мешали сфокусировать зрение, поэтому пугало виделось Вадиму лишь в самых общих чертах. Две ноги, обутые в ботинки, а впереди еще три, прямые и тонкие, как трости. Над ними – мешковатый купол, скрывающий все, что выше. А в куполе – выпуклое остекленелое око.

Имел ли этот циклоп плечи и, собственно, голову, Вадим не понял, да и не задавался он сейчас физиологическими вопросами. Сходя с ума от окружавших его кошмаров, он проблеял нечто бессвязное и бессмысленное и выстрелил в застывший зрак чудовища. Брызнуло колкое крошево, и сей же миг в зашеек Вадима впилась острая игла. Он пошатнулся, плоть потеряла чувствительность, мозг затуманился, и жизнь погасла, как лампа, в которой кончился керосин.

Разлепив веки, Вадим удивился. Вокруг все белым-бело, но он не в заметенном пургой лесу, а в большой комнате, освещенной электричеством и довольно-таки прогретой.

Что это: рай, ад? Но в небесных селеньях не разило бы нашатырем, да и лампочки накаливания там вряд ли в ходу.

Получается, спасли, откачали и он в больнице? Тогда почему в ней такие же стрельчатые окна, как в усадьбе Чучумова, а вместо удобной пружинной койки пациент лежит на занозистом деревянном столе, перепачканном засохшей краской и напоминающем верстак?

Вадим приподнялся, пощупал шею. Дротика в ней не было, рана слегка поднывала и чесалась, как после комариного укуса. В суставах поламывало, но, в общем, ничего, терпимо.

Сев, он машинально взял свое пальто, кем-то свернутое и заботливо уложенное в изголовье вместо подушки, накинул его на плечи, нашел в кармане револьвер без патронов, встал, подошел к окну и всмотрелся в ночную темь. В комнате и за ее пределами – безмятежный покой, никакого вытья, ничто не мигает, свет ровный, смягченный матовыми плафонами.

Так-так-так… Вадим уловил шаги за дверью, волчком развернулся и выдернул бесполезный наган. Стрелять нечем, но оружие в руке само по себе придает уверенности.

Дверь отворилась, и в комнату вошел давешний старикашка. Бородища, седые космы – все при нем, только батога нет.

– Ты?! – Вадим, охваченный ненавистью, забыл обо всем и исступленно надавил на спусковой крючок; но револьвер щелкнул вхолостую.

– Ай-я-яй, Вадим Сергеевич! Сколько ж в вас ожесточения! Разве так можно? – промурлыкал старик голосом Барченко и принялся совлекать с себя маскарад.

– Александр Васильевич? – Ошарашенный Вадим во все глаза глядел на шефа. – Это вы?…

– А вы мнили, что я червец книжный и токмо пером по бумаге водить умею? Я, батенька, егда в Петербурге учился, в гимназическом театре лицедействовал. Помню, однажды патера Лоренцо из «Ромео и Джульетты» изображать довелось…

Он стащил с себя крестьянский наряд, отцепил бороду, сбросил с головы парик и ваткой стер со щек грим. Поморгав, надел свои круглые очочки.

– Сложновато, знаете ли, без окуляров. Зеницы мои зело попорчены, еще со студенчества оптику ношу… Молвят, будто в Швейцарии давно уж линзы специальные изобрели, чтобы прямо в глаз вдевать, под вежду. Но до нас еще не дошло, да и сомнение имею, будет ли удобно…

Слушая степенный говорок начальника, Вадим пытался собраться с мыслями.

– Александр Васильевич, зачем это все? Что за святочный вертеп?

– А что было с вами делать? Когда вы про нечистую силу и Клинский уезд заговорили, я сразу смекнул, что мои наказы вам впрок не пойдут. Наперекор сделаете, поедете самочинно проверять… А вам сюда нельзя было.

– Почему?

Варченко вздохнул, сел на верстак и стал размеренно набивать табаком любимую трубку.

– Ладно… Поелику таинство сие вами уже, почитай, раскрыто, обскажу то, что в пределах допустимого. А когда получите официальное дозволение, тогда и все прочие нюансы прибавлю.

– Какое дозволение? Какие нюансы? – Мозги у Вадима бурлили, и он готов был низвергнуть на интеллигентнейшего шефа потоки площадной брани.

– Ведите себя благочинно, Вадим Сергеевич, – урезонил его Варченко и, пыхнув дымком из трубки, приступил к разъяснениям: – Волею Совнаркома при нашей особой группе создается лаборатория нейроэнергетики. Не скрою, моление об этом исходило от меня многогрешного, обаче не аз един к сему причастен…

– Что за лаборатория? Чем она будет заниматься?

– Изучением сверхспособностей человеческих. Наипаче мыслительных волн, сил невещественных и тому подобного. Удовольствуйтесь покуда сим речением, большего сказать не уполномочен.

– А при чем здесь Клинский уезд и вся эта дьявольщина?

– Покамест нам храмину научную в Москве воздвигнут, не один год пройдет. К тому ж некоторыми экзерсисами удобнее не в столице заниматься, а на лоне природном, вдали от мирского шума. Проще говоря, выбил я для лаборатории еще и филиал в Подмосковье. Наладились для него место подыскивать и набрели на оное поместье.

Почитал я про него, чертежики просмотрел – все мне приглянулось. Тут и обоснуемся.

Мысли Вадима мало-помалу обретали упорядоченность, хотя многое еще оставалось непонятным.

– Глухомань, болота, дремучесть непролазная… Это, по-вашему, подходяще?

– И славно, что дремучесть! Никто сюда забредать не станет, особенно после того, как молва стоустая по деревням разнесла, что ведьмаки тут свои шабаши устраивают. Крестьянство малограмотное отныне на пушечный выстрел эту усадьбу обходит. Ну а мы свои тропки потаенные проложили, о них никто, кроме спецотряда, понятия не имеет. А спецотряд товарищем Бокием одобрен, человецы проверенные, не выдадут…

– Это что же получается, – заговорил Вадим, проникая в суть задумки руководства, – молва эта неспроста пущена? Намеренно?

– Не без того. Народец и сам, конечно, постарался. Нагородили турусов на колесах… У нас в глубинке такие выдумщики обретаются, что прямо раздолье для этнографов!

– Стало быть, вы узнали, что я еду в Загорье… да еще и не один… и р-решили мне помешать?

– Разве вам помешаешь! – Варченко усмехнулся и спичкой взрыхлил табак в трубке. – Вы, коли чего во главу себе вобьете, так вас с пути не своротить. Вот и удумал я вам подыграть. Обрядился позанятнее и вчера ночью на гидроплане прилетел…

– Гидроплан! – воскликнул осененный Вадим. – Железная птица, которая садится на Сенежское озеро!

– Она самая. Да не какой-нибудь французский «Левек», а наш, отечественный. Летающая лодка Григоровича, слышали? Ей ни аэродромы не нужны, ни посадочные полосы… Мы на ней сюда уже пять тонн строительных материалов и оборудования перевезли. Хоромина сия, хоть и прочна, однако ж ремонта требует изрядного… – Варченко погладил заляпанный белилами стол.

– А потом что? – выпытывал Вадим. – Завели вы нас на опушку, аэросани испортили, сами как сквозь землю провалились…

– Намекаете, что я, изверг этакий, вас на съедение волкам бросил? Эх-хе-хех, Вадим Сергеевич! Второй год вместе работаем, а вы меня за сквернавца держите…

– Да я не о том, Александр Васильевич! – сконфузился Вадим.

– А о чем же? – Варченко отложил погасшую трубку, встал и принялся мерить комнату шагами, как лектор в институтской аудитории. – Ничего бы дурного с вами не сталось. Померзли бы, поохали, а потом я бы за вами двух ряженых прислал, навроде егерей, что ревизию в заповедной зоне учиняют. Они б вас из леса вывели. Это бы приключение от цели вас не отвратило, но, по крайней мере, отложили б вы свои изыскания до теплых времен. А там, глядишь, и допуск бы на объект получили… Но нет! Настырность ваша границ не ведает. А тут еще Макара Пантелеевича угораздило в подземный ход сверзиться… Этих ходов при Чучумове прорыто было целых три. Полезная вещь, между прочим. Но без догляда они в негодность пришли, перекрытия кое-где обваливаются, чинить надо. Так что пришлось дать спецотрядовцам команду, чтобы они вас одного за другим нейтрализовали.

– Где они? – вскинулся Вадим.

– Спецотрядовцы?

– Нет… Макар, Пафнутий, доктор – они здесь?

– Где ж им быть? – Варченко остановился возле двери. – Да не полошитесь вы так, они здоровы и невредимы. – Он приоткрыл дверь, выглянул в коридор и позвал: – Заходите!

К вящей радости Вадима, в комнату ввалился Чубатюк и обхватил друга ручищами, стиснул до боли.

– Здорово, братишка! Овца ты огуречная… боялся, не свидимся!

– Макар! Живой! – Вадим не находил слов от нахлынувшего счастья.

– Думал уж, все, каюк, пойду козе пупок царапать. – И, переполненный эмоциями, Макар выдал свое любимое: – Эх, не бей меня, мама, мокрыми трусами!

За Чубатюком в комнату вошли Фризе и Пафнутий. У обоих вид был слегка пришибленный.

Вадим пожал им руки, осведомился о самочувствии.

– Ихь данке инэн… – церемонно ответил немец. – Копфшмэрцэн… Голова болель, но прошель.

Пафнутий поскреб затылок.

– М-да… Было оно что такое? Яд, не яд?

– Можно сказать, сонное зелье. – Варченко вынул из нагрудного кармашка дротик и провел пальцем по острию. – Помните? «Тогда по жилам пробежит твоим мертвящий хладный сон; обычное движенье пульс прекратит свое и перестанет биться: ни теплоты не будет, ни дыханья…»

– «Ничто не обличит, что ты живешь», – закончил Вадим классическую цитату. – Лоренцо дал Джульетте снадобье, и она как будто умерла… Это же выдумка!

– Отчасти да. Но ведомо ли вам, что существуют растительные вещества, которые воистину способны производить эффект, описанный Шекспиром? Их пользуют некоторые дикие племена, дабы не убивать, а на краткий срок усыплять животных, коих они впоследствии приручают. В нашем ведомственном отделе токсинов, каковым руководит профессор Казаков, удалось извлечь подобное вещество из обыкновенной белены. В точно подобранных дозах оно почти мгновенно повергает человека в сон.

– Вот наждачка австралийская! – подивился Макар. – До чего наука дошла… чтоб мне вены ложкой вскрыть!

– Фантастиш! – поддакнул доктор. – Могу я получайт формула этот средств?

– Все-то вы торопитесь, герр Фризе, – упрекнул коллегу Варченко. – Когда благословят вас вышестоящие инстанции на работу в лаборатории, тогда и получите. А пока скажите спасибо, что охрана вас в лесу не бросила. Отогреетесь, ночку скоротаете, а утром – нах хаузе… так у вас рекут? Дальше сего крыла, – он обвел трубкой вокруг себя, – я вас пустить не имею права. В смежном корпусе уже аппаратуру монтируют.

– А в зале нижнем что завывало такое? – вспомнил свои недавние страхи Пафнутий. – И мигало…

– Сигнализация. Свет, звук – все чин по чину. Куда ж без нее? Вообразите, сколько тайных разработок в оном каменном ларце храниться будет!

– Не доверяете вы нам, Александр Васильевич, – с горечью заметил Вадим. – Архаровцами себя окружили, а мы, ваш преданный коллектив, побоку…

– Всему свое время, Вадим Сергеевич, – оборвал его шеф. – Всяк сверчок знай свои должностные обязанности. – Он вдруг подобрел, суровые морщины на лице разгладились. – Знаете… за то, что вы супротив моего веления пошли, я вас не виню. День сегодня такой… особенный. Макар Пантелеевич, не сочтите за труд… Там, за дверью, портфельчик мой. Принесите сюда, будьте любезны.

Макар, следуя его собственному выражению, метнулся кабанчиком и выполнил просьбу. Александр Васильевич достал из портфельчика литровую бутыль туркестанской кизиловой бормотухи. У Пафнутия разгорелись глаза.

– По стаканчику дозволите?

– Перун с вами! – Варченко отставил бутыль подальше. – Это для спецотрядовцев. Я их в Москву отпущу, пусть отдыхают. А нам – другое.

Из того же портфельчика явилось миру шампанское «Парадиз». Этикетка на темном стекле свидетельствовала, что произведено оно в махровом 1910 году.

– Сан Силич! – изумился Макар. – Где вы эту древность откопали?

– Сберег, – скромно ответствовал шеф. – С незапамятной эпохи… Ждал повода, мечтал о хорошей компании. Мечты сбываются!

– Так вот для чего вы не дали нам в город вернуться! – догадался Вадим. – Не собирались вы за нами никаких егерей присылать. Ушли, а потом «у-га» стали кричать, подманивать…

Шеф посмотрел на него, как на душевнобольного, и насупил брови.

– Вадим Сергеевич, вы не захворали? Дайте-ка лоб пощупаю… Жара нет. Что за белиберда? Я не чадо малое, чтобы агукать. Не обижайтесь, но это вам с испугу пригрезилось.

– Но мы все слышали!

– Довольно. Открывайте шампанское, Макар Пантелеевич. А я пойду охранников спроважу.

Через полчаса они уже пировали, разлив драгоценный «Парадиз» по нашедшимся в усадьбе мятым кружкам. Чубатюк приволок из подвала длинную скамью, на ней и расселись. Шеф произнес прочувствованный спич, сознался, что в детстве обожал Рождество, особенно душистую елку, увешанную грецкими орехами в золотой фольге, стеклянными шариками и обмотанную бумажными ленточками из цветной бумаги.

– Сейчас все иначе, – понурился он, глядя, как лопаются пузырьки на дне кружки. – Я люблю коммунизм, но иной раз, знаете ли, хочется как раньше… Чтобы взял хлопушку и – ба-бах! – а в ней колпачок клоунский. Его на голову надеваешь, и сразу весело!

– Зер гут, – проурчал захмелевший Фризе. – А мне на Рождество короткий танишь надеваль… курточка как у матрозен… О, дас вар зер… майне фатерлянд!

– Это же не по-большевистски… – попробовал вступить в полемику Вадим, но его реплику тут же заглушил раскатистый бас Макара:

– Эх, сандаль губастый! Я ить тоже помню… Пряник мне подарили, сахарный. По сей день не забуду… Выпьем, Сан Силич!

Они выпили. То было время, когда, несмотря на вихрь социалистических преобразований, жила еще в людях ностальгия по ушедшим обычаям. И станем ли мы осуждать наших героев за то, что поздним вечером в сочельник всколыхнулось в них то старое, почти позабытое, но нет-нет да и щекотавшее душу?…

– Александр Васильевич, – проронил Вадим несмело, – а как же Верлиока? Кто это был? Одноглазый, на пяти ногах, позади хвост… Я чуть штаны не намочил, честное слово!

– Ха-ха-ха! – разразился шеф неожиданно звонким смехом и расплескал шампанское. – А вот за это, Вадим Сергеевич, вы мне ответите. Высокотехничный прибор раскокали! До революции в Петербурге физик Розинг патент получил – за способ электрической передачи изображений на расстояние. Сейчас эту тему в Нижегородской радиолаборатории развивают. К нам Бонч-Бруевич приезжал, привез схемы, помог опытный образец соорудить. Мы его здесь же, в условиях секретности, опробовали. Дошли до того, что сумели движущийся силуэт передать. Стеклянное око – это объектив, а хвост – провод к аккумулятору…

За порчу имущества из вашей зарплаты вычту. И за лечение оператора тоже. Вы ему мочку уха пулей отчикали…

Вадим, хоть и чувствовал себя болваном, выставленным на посмешище, дуться не стал. Наоборот, с сердца камень свалился, и сделалось так легко, так светло, как бывает только в детстве, когда найдешь под елкой сверток с сахарными пряниками, а в хлопушке клоунский колпачок.

Подняв еще один тост за технический прогресс, шеф провозгласил:

– Наша задача, други мои, мыслию к светилам воспарять. Извилинами работать и каждую гипотезу проверять и доказывать. Ум – вот наша вселенная. А нечистой силы, Вадим Сергеевич, в природе нет. Яко ни рыскайте – не обрящете.

«У-га! У-га!» – согласно отозвался в заоконном мареве полуночный леший.

Татьяна Устинова.

Любить по-русски

Мы очень скучно живем. Настолько скучно, что наш старший сын Мишка, потешаясь над нами, развил теорию о том, что мы гораздо старше, чем есть на самом деле.

«Ну никакие вам не сорок лет и даже не пятьдесят, – объявил двадцатилетний Мишка. – Вам каждому – миллион плюс ваши сорок и пятьдесят!… Именно потому, что вам миллион лет, вас не волнует ничего из того, что, по идее, должно волновать!… Ну вот, к примеру, кто и за что оштрафовал «команду Гугл» и что теперь этой самой «команде» делать – в Бразилии ее, того гляди, закроют! Ужас!… Ни одного из вас, – разорялся Мишка, – не интересует, кто выиграл «процесс века» между «Самсунгом» и «Эпплом»!… Сколько денег украл из бюджета футбольной команды такой-то и кого назначили тренером сякой-то. Избрали Сидора Семеновича председателем совета директоров организации «Нефть без границ» или же, напротив, уволили из банного треста за параллельный бизнес в сфере торговли оружием – это же обсуждали все средства массовой информации в течение недели!»

Нам все равно. Это правда. Мишка считает, это оттого, что мы слишком давно… здесь. Ну, миллион лет. За миллион лет чего только не увидишь и чему только не ужаснешься или обрадуешься, вот и вырабатывается привычка не обращать внимания на всякую ерунду, не имеющую никакого отношения к нам и к жизни вообще. Мишка считает, что остальным новоприбывшим это в новинку, вот они и переживают, а нам все давно известно, поэтому мы – ни с места.

Не знаю ничего про миллион лет, но живем мы действительно… скучновато, чего там говорить. Рассказать в программе «Любовь по-русски» или «Интриги, кошмары, преследования» решительно нечего.

«Любовь по-русски» длится уже двадцать пять лет и пребывает все в том же виде – когда папа улетает в командировку или отбывает со своим таким же скучным, занудным и очень умным братом в поход, жизнь наша делается пуста и бессмысленна. При этом решительно невозможно сказать про Женьку, что он зажигательный мужчина и взглядом умеет сотворить в небе радугу!… Он вечно считает в уме, ничего не помнит, в десять вечера мучительно хочет спать и загорается, только когда нужно растолковать Тимофею, что такое натуральные числа.

Вот оно, веселье!… Папа объясняет так, как будто делает доклад перед Нобелевским комитетом, Тима ничего не понимает, Мишка пытается помочь, но тоже застревает, я то и дело спрашиваю громким раздраженным голосом – можно хоть что-нибудь нормально объяснить ребенку, без этих идиотских сложностей?! Папа голосом не менее раздраженным отвечает: он не виноват в том, что мы все такие тупые, и нужно же хоть что-то соображать!…

Ну да, однажды чуть не развелись, но потом передумали. Еще когда-то поругались на автобусной остановке так, что он уехал один, а я осталась, или наоборот, что ли!… Для программы «Интриги, кошмары, преследования» все эти ужасы не годятся.

Мы никогда не воровали друг у друга детей, не судились с родственниками из-за наследства или жилплощади, не увлекались стриптизерами или стриптизерками, безумных поступков не совершали!…

Какая скукота.

Однажды кто-то из «психологических» журналистов спросил у меня, почему всех хороших девочек из «правильных» семей непременно тянет к хулиганам и безобразникам, и я, состроив умное лицо и закатывая глаза, как бы в раздумьях, долго блеяла что-то в том смысле, что, мол, так бывает, противоположности… того… притягиваются, хочется огня, жизни, искр из глаз, вот и получается… или не получается…

Ну не знаю я, честно!

Я знаю, что меня никогда не тянуло ни к хулиганам, ни к безобразникам. Прекрасно помню, с какой осторожной брезгливостью я обходила в институте некоего красавца, которого обнаружила однажды спящим под лестницей в общежитии в пьяном виде!… Красавец, надо сказать, не обращал на меня никакого внимания, но и меня к нему не тянуло – нет, не тянуло!… Почему-то мне всегда было понятно – вот он, этот миллион лет! – что из историй под названием «Барышня и хулиган» ничего путного не выйдет, а получатся только страдания, а я не хочу, зачем?! Еще прекрасно помню, как советовалась с дедом, выходить мне замуж или не выходить. Деду было семьдесят восемь, он блистал остроумием, знал о жизни все, но был так деликатен, что с советами никогда не лез и точку зрения свою на что бы то ни было никогда никому не навязывал.

Дед сказал, что выходить – человек отличный, умница!…

Да, то ли согласилась, то ли возразила я, но ведь скучен очень и мужской красоты никакой!…

Дед немного подумал. От мужской красоты как от аргумента он отмахнулся вовсе, а насчет скуки… «Ты не права, – сказал дед. – Конечно, тебе придется к нему приспособиться, он другой, но тебе будет с ним интересно. Он очень хорошо образован и парадоксально мыслит, а это так важно!…»

Дед оказался прав. Мыслит мой муж действительно парадоксально, недаром натуральные числа так и остались для Тимофея неразъясненными!…

Н-да.

Зато нас веселят какие-то штуки, настолько простые и незамысловатые, что и рассказывать-то про них скучно!… Вот каждый год покупаем елку – событие, радость!… Мы берем с собой бутерброды – ехать пятнадцать минут, – напяливаем шапки, закидываем в багажник брезент и едем! Елки продают на складе, в ангаре холодно, промозгло и навалены деревья, и от этих деревьев хорошо, по-зимнему пахнет. Ангар сторожит большая собака, она нас давно знает и благосклонно принимает недоеденные бутерброды, они и берутся отчасти из-за нее!… Сторож тоже нас знает, поругивает за то, что мы балуем собаку, и бодро выписывает «квитанцию» на желтой бумаге. Вооружившись «квитанцией» и уплатив в кассу, мы все вместе идем в ангар к веселой тетке в телогрейке, и Женька со сторожем лезут на кучу елок и выдергивают несколько на выбор. Это непросто, все орут: «Давай, давай, заходи с той стороны! Тяни! Вон ту, вон ту, эта кособокая!» Потом мы долго возимся с сиденьями в машине, потому что елка никогда не помещается, собака лает, сторож руководит, тетка в телогрейке хохочет, и еще какие-то люди в красных куртках, приехавшие следом, помогают, растягивают брезент, спрашивают, почему багажник не поставили!…

Дома тоже очень весело – натоптано, с елки всегда натекает лужа талой воды, и она лежит на бочку посреди коридора, отходит от мороза и дороги. Потом Женька пилит ствол, чтобы срез был свежий и елка лучше пила, потом мы долго не можем наладить подставку, и елка все время заваливается, угрожая накрыть Тимофея, который под нее лезет, и наша собственная собака в ужасе забивается под лестницу и никак ее оттуда не выманишь.

Событие, счастье!…

В день прибытия елки ее никто не наряжает, она стоит, напружинив зеленые толстые лапы, с которых все еще капает вода, и мы время от времени подходим и трогаем лапы, здороваемся.

Когда приходит время «вечеринок» – какой же Новый год без этих самых «вечеринок»! – мы маемся. Нужно же ехать, да еще отдельно друг от друга – у каждого, включая Мишу и Тимофея, своя «вечеринка» – и там зажигать, а мы очень скучные люди! По-моему, один раз за всю жизнь Женька надрался и явился к очагу часа в три ночи, совершенно продрогший. Когда я спросила, не спал ли он в сугробе, муж мой абсолютно всерьез сказал, что довольно долго бегал в сквере – чтоб протрезветь. «Ну не мог же я, – сказал он, – прийти таким пьяным, я же понимаю, что пьяный!… Дети увидят, стыдно».

С «вечеринок» мы бесконечно звоним друг другу с сообщением «сколько осталось». Вот разлили шампанское, еще пока нельзя уезжать. Ну насилу подали жульен, но все равно еще рано. А вот музыка заиграла, сейчас запоют под караоке и можно будет потихонечку смыться!…

Зато как весело на даче – каждый год одно и то же!… Да ладно год, каждые выходные одно и то же, вот красота!…

Тридцать первого декабря мы запекаем свинину и гуся, дело до которого никогда не доходит. Однажды гуся забыли на лестничной площадке, прибыли второго домой, обнаружили нетронутого гуся, обрадовались до смерти, позвонили на дачу, сообщили родственникам, что немедленно выезжаем с гусем обратно – можно продолжать веселиться, вот же и гусь!… Мы наряжаемся в самые прекрасные наряды – норвежские свитера, толстые носки, разношенные джинсы и меховые сапоги. Мы пересчитываем по десять раз купленные заранее плюшевые заячьи уши или оленьи рога, чтобы всем хватило. Бывают еще поролоновые приставные носы, но в них жарко. Подарки, кое-как завернутые в измятую бумагу со снеговиками и дедами-морозами, кучей лежат у двери, их приходится носить в машину в три захода – так много. Я прихожу в безумие – все свертки перепутались, и теперь не понять, кому что, а подписывать подарки хватает ума только моей сестре, а мне никогда!… И вот наконец едем, и снег летит – или не летит, – и приемник поет новогодние песни, и мой муж игриво хватает меня за коленку, праздник впереди, и он в прекрасном настроении!…

Весь участок в огнях, красные шары качаются на ветках старой сирени, венки из омелы и остролиста пристроены на воротах, на гараже, на дверях – никому никогда не лень их вешать. В сугробе остывает шампанское, и на перила крыльца выставлены бокалы, ведь лучше всего наливать ледяное шампанское в ледяные бокалы!… У собак счастливые морды и на ошейники повязаны сверкающие банты.

Напяливать только что полученные варежки, шарфы, тапки и раскладывать железную дорогу, чтобы полюбоваться, как ездит паровозик!…

…За миллион лет чего только не увидишь!… А вот паровозик так и не надоел.

Анна и Сергей Литвиновы.

Ангел на бреющем

Бог любил своих детей. Но и огорчали они его, надо сказать, безмерно.

За ними-то, когда их двое было, уследить было трудно. А уж теперь, как стало семь миллиардов, – и не пытайся. Не говоря уж о том, чтобы выполнить их просьбы. А ведь просят беспрерывно. Так и зудят в уши: дай, дай! Принеси им того, сего, пятого, десятого! Семь миллиардов душ, да у каждого на день по десять желаний, да все противоречивые – с ума сойдешь, если только захочешь выслушать. Не говоря уж вникнуть в их заклинания – а тем более исполнить. Поэтому давно уж властелин всего сущего решил, и постановил, и печатью своею огненной пришлепнул: просьбы людские не исполняются!

Но нет правил без исключения. Даже у бога. Попустил он воплощать людские желания любимому своему святому – зимнему Николе. (Или, как на Западе его называют, Санта– Клаусу. Или, совсем уж в просторечии, Деду Морозу.) И когда Никола в положенный ему зимний месяц заступает за порядком на планете следить, ему просьбы людские исполнять – дозволяется. Особливо ночью, предновогодней или рождественской. Не все, конечно, пожелания – те, которые особо настойчивы. Ну или те, что святой расслышит. От тех людей поступившие, кто, конечно, хорошо себя ведет. Или тех, кому просто повезет.

Одному-единственному святому с ворохом людских челобитных, разумеется, не справиться. И Николай (сиречь Дед Мороз) обычно мобилизовывал себе в подмогу из рая святые души (или, в людской терминологии, ангелов). Те души сами людьми недавно были. Смысл и контекст человеческих пожеланий им более понятен. А то юное поколение завалило небеса просьбицами, в которых и не разберешь, чего им надо-то: «Хочу планшетник! Айфон! Игровую приставку!» Сам черт (ой, простите, сорвалось) не поймет.

Вот и отправился однажды рождественской ночью отряд ангелов, прикомандированный к святому Николаю, выполнять на Землю людские просьбы.

Среди новичков в отряде был тезка Деду Морозу – Николай. Это было его первое боевое задание.

В то же самое время Мария Петровна возвращалась домой из магазина. С некоторых пор она разлюбила Новый год. Главным образом, конечно, после того, как ушел Николенька. Вроде бы и надоел он ей за все сорок семь лет совместной жизни своими капризами и фокусами безмерно – а без него скучно стало. Тускло как-то. И поговорить не с кем. Хотя они и когда были вместе, не особо-то разговаривали. Бывало, только начнет он что-нибудь излагать – а она уж знает, что он скажет, о чем и даже с какой интонацией. И перебивает его: «Да знаю я!» – а он обижается. Точнее, обижался.

Зато сейчас захочешь какой-нибудь мыслью или планом поделиться – а не с кем. Дочка не то чтобы далеко – близко, в том же городе, а особо не поговоришь. Зять Марью Петровну не любит, внуков они ей так и не принесли, дочурка все бизнесом занята, отделывается: «Ну как ты, мама? Как здоровье? В порядке?» – «В порядке, милая, в порядке».

А еще с кем пообщаешься? Друзья, подруги? Конечно, но ведь на разных концах города живут. Раз в год встретятся – и хорошо. Да ведь и каждый день им названивать не будешь. А внимания хочется. Никогда б Мария Петровна не думала, что станет она по магазинам ходить не просто за продуктами-лекарствами, а с тайной мыслью: пообщаться-поговорить, хоть с продавщицами, хоть с такими, как она, потребителями.

А еще одна печаль: жизнь вроде бы тянулась долго-долго, а пролетела быстро. И вот она уже не озорная девчонка, не веселая девушка, не деловая, но привлекательная женщина – а бабуля. В зеркало даже смотреть не хочется и странно: она ли это, за которой бегали все мальчишки, а потом – парни, и ухаживали многие сокурсники и сослуживцы? А она все равно тогда выбрала самого веселого и красивого – Николеньку. Ах, Николенька! Поговорить бы сейчас с тобой!…

Вот и шла она одна домой: в пакете бутылочка шампанского, шпроты, эклеры – а на душе печаль.

Сводный отряд ангелов десантировался в Энский район и разлетелся в свободном поиске по заранее намеченным квадратам. На долю новичка, как всегда с салагами бывает, достался самый тяжелый район. Не центр с его шикарными квартирами и офисами. Не пригород с роскошными двух– и трехэтажными особняками, где богатеи живут. У них уже и желаний-то вовсе не осталось: и без того все есть. Однако ангелу-новичку выпал спальный район с панельными пяти – и девятиэтажками. Людей здесь проживало множество, достаток и здоровье не ахти, отсюда – просьб огромное количество.

А еще тут автострада пролегала. Ангел пронесся вдоль нее. Здесь стояла глухая автомобильная пробка, оттого еще более противная и нервная, что в преддверии Нового года у всех имелось огромное количество дел, и домашних, и служебных, а делать их никак было нельзя. На бреющем полете невидимый людям ангел пролетел над стадом автомобилей, услышав мощную многоголосую мольбу: «Гос-споди, ну прекрати ты эти пробки!!!» – «Э-э нет, – усмехнулся призванный ангел. – Не в моей компетенции. Вы сами их создали – вам с ними и поканчивать».

Однако среди общего антипробочного вопля имелась парочка молений, к которым небесный посланник все ж таки прислушался. В маленьком автомобильчике девушка заклинала: «Господи, я так хочу эту работу! Я просто создана для нее! Неужели я на собеседование опоздаю!? Пожалуйста, пожалуйста, не дай мне опоздать!» И тогда ангел подлетел к девушке поближе и дунул в уши: «Брось ты машину, наплюй на гордость, езжай на метро!» – И отлетая, увидал, как девушка распрямилась, вдохновилась и порулила к обочине, там и свободное местечко как раз образовалось.

А еще он услышал, как в пробке несколько других девиц, столь же, как первая, молодых, просили небеса: не просто научиться водить машину, а чувствовать себя за рулем уверенно и спокойно. От неожиданности (это было что-то новенькое, во времена, когда ангел еще был человеком, подобных желаний не водилось) он и эти моления выполнил. А потом, совершив крутой вираж, ушел от автострады в сторону многоэтажных жилых домов.

Если б ангел сейчас вдруг заметил Павлика, предстал перед ним и спросил, чего он хочет, мальчик ответил бы, что он, во-первых, хочет есть, во-вторых, погреться, а в-третьих, чтобы мама поскорей пришла. Но мамы не было – она, наверно, начала уже встречать Новый год в гостях у дяди Гриши, или дяди Эльдара, или какого-нибудь другого дяди – а ключа от квартиры Павлику не оставила.

И о нем, наверное, забыла. Вот и сидел Павлик на подоконнике в подъезде: мерз, грустил и хотел есть.

Ангел в ту ночь хорошо потрудился. Особенно если учесть, что он новичок и то было его первое боевое задание. Он соединял поссорившихся влюбленных (восемь пар), примирял супругов (тридцать одна семья), вразумлял родителей: что по-настоящему хотят получить в подарок их дети (пятьдесят восемь человек минус двое невнявших). Он сделал так, чтобы сорок два мужчины и три женщины разглядели наконец в толпах вокруг – среди коллег, сокурсников или просто прохожих – своих подлинных суженых. Он подкидывал хорошим людям кошельки (три штуки), организовывал выигрыши в лотерею (два раза) и просто подкладывал детишкам подарочки (сто шестьдесят четыре). Наконец, имелись у него также отдельные, эксклюзивные свершения. Юной студентке-актрисе он организовал встречу с режиссером, который, безо всяких проб, пригласил ее на главную роль. Молодой географ получил работу смотрителя маяка в Новой Зеландии. Архитекторы сумели сдать придирчивым заказчикам новейший, авангардный проект.

В итоге отчет о проделанной работе выглядел замечательно. Ангелу было с чем предстать перед всевышним, в чем отчитаться перед ним. Да, начальству, пожалуй, придраться будет не к чему и сам ангел был доволен. Поэтому он позволил себе маленькую вольность: спикировал на тот самый дом, к подъезду которого подходила Мария Петровна.

«Ну, здравствуй, любимая, – прошептал он, невидимый, женщине прямо в ухо. – Времени у меня мало, поэтому скажу одно: то, что здесь, внизу, – мгновенно и даже внимания не стоит. Настоящее – там, наверху. Поэтому меня не жалей и не скучай. А здесь ты найдешь пока, о ком заботиться и с кем поговорить. И еще: ты очень красивая».

И ангел отпорхнул, заложил вираж и свечкой ушел в небеса.

В подъезде Мария Петровна встретила Павлика и сказала: «Мальчик, а пойдем со мной чай с пирожными пить.

У меня и подарочек для тебя есть». А мальчик доверчиво сказал: «Пойдемте, тетя» – и протянул ей свою ладошку.

А когда они вошли в квартиру, Мария Петровна глянула в зеркало и поразилась: какая же она стала красивая!

Ангел Николай поднимался в небеса все выше, и сердце у него пело. Пусть он устав и нарушил – зато, считай, как будто дома на побывке побывал.

…В небесных сферах коррупции, конечно же, не существует. Но вот злоупотребления своим служебным положением порой еще встречаются.

Евгения Михайлова.

Воскреснуть после любви

Даша

Дашины пальцы ласкали бумагу. У нее сейчас нежная кожа рук, она ощущает не только невидимую шероховатость поверхности, ей кажется, что она гладит каждую букву. И аромат открытых страниц… Он то ли есть, то ли это дивное настроение, которое зарождается от самого сладостного контакта. Даша знает этому цену. Неслыханную цену разлуки. После смерти главной части мозга, после небытия самых тонких чувств. После казни по приговору любви.

В эти снежные пасмурные дни новогодних каникул к Даше вернулось ощущение чуда из глубокого детства. Лишь тогда, в той дали, рождались чудеса. Они закончились стремительно и сразу. А тогда, дома, в атмосфере любви, в теплой, хвойно-мандариновой смеси, был чудесный час. Когда гости уходили, родные закрывали двери своих комнат, и Даша оставалась наедине с тем, что ей положили под елку.

Она прижимает к груди и лицу куклу, шепчет ей слова любви в нежное, прозрачное ухо под прохладными локонами. Она восхищенно рассматривает какие-то кофточки, юбочки. Все кажется ей чудом. Она все любовно раскладывает на низком столике, чтобы смотреть на сокровища ночью с кровати. А затем бережно, благоговейно берет самое драгоценное, самое желанное. Она несет новую книгу на свою подушку. И прежде чем открыть ее, Даша влюбленно рассмотрит каждый штрих и цвет на картинке обложки. Если там есть лицо, она коснется его губами и запомнит на всю жизнь. А потом ляжет, включит еще одну настольную лампу и отправится в свой счастливый мир.

Родители разрешали Даше читать в постели и по ночам с четырех лет. И дарили ей не только детские книги. Был другой критерий: хорошие.

– Когда человек хочет читать, – говорил папа-учитель, – запрещать ему это делать – тяжелейшее и несправедливое наказание. Если зрению суждено испортиться, для этого найдется тысяча причин. И нет ни одной причины, которая может позволить взрослым отобрать у ребенка книгу, его и только его мир.

Ребенок непременно должен открыть его сам.

Вот Даша и открывала свой мир в блаженном детстве, в горячей юности, в суровом и беспросветном походе под названием «женская жизнь». Книги не сгорали ни в кострах страсти, ни в пожарах ее потрясений и войн, ни в тягостном мороке протеста против жизни в принципе. Ох как часто Даше не хотелось жить! Ни жить, ни пить, ни есть, ни видеть свет за окном. И тогда она зажигала лампу в ночи, и распахнутые страницы отпускали ее бедное сердце на свободу. Там она дышала, плакала и смеялась даже тогда, когда в собственной жизни кончались силы, слезы и голос.

Никогда она даже не могла предположить, что ее могут лишить главного, единственного спасения. Кто-то как-то и почему-то. Но это случилось. Наступил день «Ч», и книги умерли рядом с ней. Стали желтеющими рядами скованных переплетами бумаг. Даша не ослепла: она просто перестала видеть текст. Буквы видела, а текст нет. И ни малейшего отзвука в себе. Тогда же она перестала смотреть фильмы. Стали пустыми словами мастерство режиссера, игра актеров. Они сами стали пустыми местами. Даша видела лица, слышала голоса, но то была лишь мертвая, условная, посторонняя, никому не нужная суть.

Вот когда она пошла по своему, тщательно для нее выбранному аду – пустота, глухота, выжженный кусочек пространства вокруг и распятое одиночество с вырванным сердцем.

Даша подошла к окну, раздвинула шторы. На широком подоконнике на фоне ночных фонарей уже несколько дней у нее живет маленькая еловая веточка в красном горшочке, с бантом и одним большим бордовым шаром. Первая ее личная, собственная елка. Она попросилась в руки в магазине. Стояла на витрине между яблоками и гранатом. И так вдруг напомнила о счастье, что Даша больше не стала ничего покупать. Заплатила на кассе сто пятьдесят шесть рублей и понесла в ладони домой елочку. Она сделала себе подарок и запомнит его навсегда.

Даша повернулась к столу, налила в бокал розовое итальянское шампанское и продолжила праздновать свое воскресение. Ему уже три дня. Крошечная, яркая, ослепительная вечность после мгновения черного горя и тяжелого сна длиною в пять лет.

Пустота за окном вокруг дома тоже ожила, задышала, прильнула участливой ночью к окну. Месяц заглянул в лицо. И мигнул, кивнул: не бойся. Иди дальше, открывай шире глаза, лови звуки. И выпусти из застенка память. Пусть тоже оживет. Не бойся заглянуть в страдания. Все рождается в муках. Покой тоже. Счастье тоже. А вдруг…

Память? Ах да. Совсем забыла. После нежного берега детства была жизнь. Даша налила еще один бокал, пузырьки пощекотали язык, как живые. И она сказала себе:

– Ну, поехали. Я хочу это перечитать.

Круг первый

Среди немногих постоянных гостей родительского дома была одна семья. Николай Иванович, строгий ученый-историк в очках, и его жена Нина Петровна – полная многословная дама, уверенная в том, что только она знает, как держать семью, как воспитывать детей. И две их дочки: Таня и Валя. Одна на год старше Даши, другая – на год младше. Девочки вместе росли, менялись, становились разными людьми. Когда Даше исполнилось семнадцать лет, она выглядела младше обеих сестер. Тоненькая, большеглазая, наивная мечтательница, она не приобрела ни взрослой уверенности, ни женской практичной основательности. А у Тани и Вали именно это и было главным. Они шли в такую же упорядоченную жизнь, какую построила их мама. И они знали, как надо и чего категорически нельзя. Взрослые же отмечали лишь их внешнюю разницу. Ее обычно формулировал главный теоретик дружеского кружка Николай Иванович.

– Вот и выросли наши девочки, скоро улетят. Я думаю об их будущем. Мне кажется, я вижу его ясно. Мои дочки пойдут ровной дорогой к уже выбранным целям. Образование и хорошая семья. Я в них не сомневаюсь. А их подружка слишком красива, чтобы кто-то мог предсказать ее судьбу. Это наверняка звездная судьба. Дашенька, ты сегодня приходила к нам, я подметал листья во дворе и увидел, что на твои каблучки вместе с листьями нанизаны чьи-то сердца.

И он тонко улыбался, гордый своим красноречием и остроумием.

А остальные взрослые смущенно отводили глаза: Николай Иванович постоянно говорил эти совсем неуместные комплименты, выделяя дочь друзей на фоне своих слишком обычных дочерей. А сами девочки просто пропускали это мимо ушей. Он такой нудный, Николай Иванович. Настоящий кандидат скучных наук.

Когда Николай Иванович зашел к ним один, без семьи, чтобы пригласить Дашу с ними на воскресную поездку в музей истории кукол в Подмосковье, все, конечно, согласились. Родители Даши поощряли ее времяпрепровождение в коллективе, считая, что она слишком одинока по своей сути. А Даше было неудобно отказаться, хотя она торопила вечер, чтобы сбежать от всех, залечь с очень интересной книгой.

Даша села в машину папиного друга, и они поехали за Ниной Петровной, Таней и Валей. И вдруг проехали их дом. Сначала она подумала, что Николаю Ивановичу нужно еще куда-то заехать, подъедут с другой стороны. Но когда их дом остался далеко позади, Даша задала один вопрос:

– Что это?

Посмотрела на его окаменевшее и побелевшее лицо в профиль и поняла, что ответа не будет. Это большая беда. За Москвой, за жизнью, за возможностью спасения Николай Иванович достал бутылочку с кока-колой и, не спросив, хочет ли она пить, стал заливать жидкость ей в рот. Даша глотала теплую липкую сладость и думала: неужели этот сумасшедший человек хочет ее убить?

Очень быстро она стала засыпать. Это, конечно, было снотворное. Руки-ноги ослабели, голова стала тяжелой, во рту жар и горечь. Очнулась в деревенской темной комнате на кровати с металлическими старинными спинками. Она была раздета. Он стоял и смотрел на нее, блестел очками, тряс козлиной бородкой.

Взрослая Даша увидела тот вечер, ту кровать и свое детское, беззащитное, отданное на растерзание тело и застонала. Нет, она не сможет это вспомнить! Не может вынести вновь, опять пережить. Лучше темное забытье! Как раньше. Как столько лет подряд? Ведь благодаря этому забытью она и спасалась. Но нет, ей жизнь сейчас выставила такую цену. Целый возвращенный мир. Это дороже боли.

Даша подняла одну из книг, которые лежали высокой стопкой на ее тумбочке, прочитала страницу, застонала уже от нестерпимого счастья: да, ее мир действительно вернулся.

И полетела на место пыток и казни девочки, которая не дошла нескольких шагов до своего совершеннолетия.

И сейчас она смотрела это реальное, снятое памятью кино уже глазами опытного и искушенного критика, которому под силу укротить ту давнюю, но не ставшую менее острой боль. Сейчас так просто поставить диагноз и вынести приговор этому жалкому мужчине, который дорвался до выношенного, распланированного, обслюнявленного в мечтах позорного, тайного счастья. Он давно и спокойно женат на асексуальной матроне, родил и вырастил двух похожих на мать дочерей. А потребности своего вожделения этот кандидат наук осознал и оформил на дешевых порнопедофильских сайтах. Его опыт явно чисто теоретический. Надо отдать ему должное. Ему была нужна именно Даша, наверное, с ее раннего детства. И он набрался для осуществления чужих приемов, игр, поз, картинок. Украл девочку, чтобы сделать ей звездную судьбу, как и пророчил.

Николай Иванович мучил Дашу три дня. Не давал ей спать ни минуты. Изредка пил легкое вино. Боялся опьянеть. Раздевал, наряжал в девочкины наряды с оборками, красил губы, завязывал в волосах банты. Ставил в самые ужасные и непристойные позы, насиловал без устали. Оторвался за всю свою жизнь и наперед. Бормотал все время какие-то мерзости вместо объяснений в любви. Рассказывал о своем плане. Как потом отвезет ее в одно совсем надежное место. В обустроенный подвал. Что ей будет там удобно: тепло, светло, вкусная еда, книги, одежда и украшения. Он будет к ней приезжать очень часто. И подождать там нужно будет всего несколько месяцев, пока ее признают без вести пропавшей. Он объяснит полиции, что прямо из его машины девочку украли бандиты. Он пытался догонять. А потом, когда все закончится, он оставит семью и увезет ее за границу. Это тоже продумано, даже денег на все скопил.

Дашино тело стало комком засохшей крови, сгустком боли, морем отвращения и океаном ненависти. В свои семнадцать лет она перестала бояться смерти. Совсем и навсегда. Она ждала смерти и мечтала о ней.

Ее вынесли из этого домика на носилках. Его увезли в наручниках.

Что было дальше? Едва ли не большая мерзость. Потому что в насилии над душой девочки участвовало много людей. Николай Иванович просимулировал в тюрьме приступ острого психоза, его перевели в психиатрическую клинику к хорошему другу их семьи.

Нина Петровна с дочерьми пришли в дом Дашиных родителей. Умоляли, чтобы Даша вышла к ним. Она вышла, еле держась на своих все еще дрожащих ногах, и прислонилась к стене. Посетительницы втроем бухнулись перед ней на колени. Рыдали и умоляли пощадить их семью, их будущее.

– Прекратите этот ужас, – просил папа Даши белыми губами. – Чего вы хотите от девочки еще?

Они хотели мирового соглашения. У них все было готово для него: и юрист, и договоренность со следствием. И сумма компенсации, высчитанная каким-то экспертом. Если нет, то война и скандал на годы. Они докажут, что Даша соблазняла больного человека. Что это была ее идея.

Дашин папа сказал, что они подумают, и выставил Нину Петровну и ее дочерей из дома. На следующий же день мама вышла в магазин за продуктами, вернулась и упала у порога. На нее показывали пальцем, громко шептались. Версия о том, что Даша сама виновата в том, что произошло с добрым и влюбленным в нее человеком, уже слетала с каждого языка, она была во всех взглядах. Мама умерла от инфаркта через месяц. Даша оказалась беременной. Она и отец подписали мировое соглашение. Из суммы, указанной в нем, они получили меньше чем десятую часть. После тяжелого аборта Даша осталась бесплодной.

Взрослый и опытный критик, досмотрев свое кино, начал пить розовое шампанское, а захлебнулся слезами. Дом новый, у Даши пока нет соседей ни рядом, ни внизу, а живет она на последнем этаже. Ее никто не слышит. И она билась, рыдала на полу, кусая губы в кровь. Та, семнадцатилетняя Даша никогда не плакала вслух. Она еще не была настолько свободной. Она точно знала, что жизнь ее отныне – тюрьма. И не ошиблась. Эта Даша отмотала свой срок. Вот ее воля. Кричи – не хочу.

Она встала, умылась, просушила глаза. И спросила себя: что теперь? Какой сухой остаток? И ответила: ненависть. Дорогая вообще-то вещь. Даша не так богата, чтобы за нее никто не заплатил.

А ночь до утра она провела не одна. Она смотрела любимый сериал «Сага о Форсайтах». И существовала там и тогда. Со своими любимыми героями.

И слезы ее были легкими, рожденными чистой жалостью, пониманием и восторгом. Да, она вернулась. Вырвалась из мрачных оков своих горестей, разрушила зацикленность в жестоких пределах. Из этого наверняка что-то вытекает. Действие. А что? Даша сейчас на таком уровне, что не исключает даже этого.

Утро вернуло праздник. Облака пены над теплой водой рождали негу в Дашином теле. Завтрак был ароматным и вкусным, кофе совсем разогрел кровь. Кому рассказать, что это все – практически забытые, как будто совершенно новые, никогда не испытанные ощущения? Кто в это поверит? Наверное, никто, но это так.

Даша прожила очередной хороший день. Вечером вернулась в круг самых близких друзей – к Ирен, Боснии, Джун и Сомсу. Опять плакала и смеялась. И вдруг посмотрела на их горести, как взрослый человек на детские жгучие обиды. И позавидовала этим горестям. Хорошо, по-доброму. Если бы к ней сейчас явилась Ирен, Даша сказала бы ей:

– Ты даже не представляешь, как тебе повезло, дорогая. Я такая же, как ты, но без твоего везения.

Круг следующий

Это начиналось как большое счастье. Его преподнес Даше человек, который был, как Боснии, архитектором.

Тогда казалось, что молодость и красота победили судьбу. Даша окрепла, еще похорошела, аккуратно склеила драгоценные обломки разбитых надежд и поверила в крепость конструкции. В то, что ее хватит на жизнь. Она поступила в Литинститут. Писала нежные и короткие рассказы. Их начали печатать, многим нравилось. Но Даша однажды прочитала пару отзывов на публикацию своего рассказа в журнале. Ничего плохого. Просто ей не нужно ничем делиться с такими людьми. Они поняли не то и не так. Читатели – это море дилетантов, совсем не то, что рецензенты в институте, которые пишут отзыв как практики-клиницисты. Это всего лишь необходимость и формальность. И Даша перестала писать для других. Писала, когда того требовал дар, и оставляла лишь для себя. Настанет день, когда эти рассказы-безделушки начнут ее выручать, в прямом смысле кормить.

Она жила своей жизнью: думала, читала, примеряла на себя разную работу, готовилась к самостоятельной жизни. Она не сторонилась компаний, не отвергала дружбы, но и не стремилась ни с кем дружить. И достаточно успешно прятала свой секрет: отторжение от всех мужчин, отвращение к самому факту физической близости даже в самом невинном варианте. Это было сложно. Открытый, свободный студенческий коллектив. Дружба, любое чувство выражается в прикосновениях, в легких, ничего не значащих поцелуях, в невинных объятиях. И девушка, похожая на фарфоровую статуэтку бело-розовой пастушки, которая всем мило улыбается и держит за пазухой не один камень. Она там держит целый арсенал предметов, взрывающихся и разносящих все в прах. Все и всех только за то, что у них есть руки, губы, не говоря о прочих орудиях пыток.

При этом Даша находила столько радостей в жизни, что ради этого готова была терпеть. Терпеть и прятать свой позорный страх-протест. Она понимала любовь. Она могла оценить торжество и богатство такого подарка судьбы. Просто это для других. И по-настоящему красиво, благородно выглядит только в книгах и фильмах. Ей хватало с избытком.

С Валерием Даша встретилась в редакции архитектурного альманаха. Она там писала для маленькой поэтической колонки «Сказки архитектуры». Валерий был солидным автором, которому заказывали просветительские и проблемные статьи.

Даша вновь и вновь легко вызывает в памяти их первую встречу и всегда, сейчас тоже, попадает в теплую волну предвкушения.

Она стояла у своего стола, а Валерий вошел в кабинет и остановился у порога. Есть, конечно, логика в том, что и главный враг Даши, и ее первая любовь – мужчины намного старше, чем она. Валерий был на пять лет моложе Николая Ивановича. Возможно, что и чувство, поразившее его с первого взгляда, было таким же, как у того маньяка. Но Валерий был не маньяк. Просто взрослый, уверенный в себе, опытный и красивый человек. И самый яркий, страстный порыв нашел у него адекватное и пленительное выражение. Он сразу понял и сразу же об этом сказал:

– Ты – женщина, созданная для любви. Для моей любви. Мне не нужно ничего ждать и проверять. Я обожаю каждый пальчик на твоих ногах. У меня такое впечатление, что я смогу узнать тебя всю до самой маленькой родинки. Я все знаю о красоте и пропорциях.

В общем, так и случилось. Он все узнал. Он всему так радовался, узнавая. А в Даше удивление, благодарность, восхищение внешностью, непреодолимым мужским обаянием и ярким независимым умом слились в бурную кипящую лаву, которая выжгла и смыла ее протест, ее увечье и болезнь.

У Валерия была семья, творческий кризис, исключавший нормальную работу и доход. Поэтому Даша сняла однокомнатную квартиру. Речь шла о месте, где они могли встречаться. Но для встречи Валерий пришел туда только один раз. Чтобы понять: о расставании не может быть и речи. В свою общую жизнь они впали, не приходя в сознание. Потрясенные и покоренные навсегда. В какой-то момент расписались, потому что Валерий развелся, и им нужно было уладить формальности.

Очень быстро Даша поняла, что ее опытный и умный спутник проиграл схватку с собственным чувством в какой-то катастрофической степени. Для него все остальное потеряло смысл. Он без раздумий переступил через семью, сына, даже через мать, которая просила его не разрушать окончательно жизнь стольких людей.

Даша это поняла. Ее отец, который тяжело болел и был вынужден оставить работу, тоже считал, что Валерий – не тот человек, с которым женщине будет спокойно.

– О каком покое речь, папа? – удивилась Даша. – Это любовь. Это самое главное.

Мать Валерия умерла, жена и взрослый сын объявили его врагом, отобрали все до копейки: квартиру, машины, дорогие и дешевые вещи. Он с легкостью все отдавал, надеясь, что так откупился. Но чем легче он рвал эти самые простые бытовые нити, тем большую ненависть и обиду оставлял за спиной. Ему это было безразлично. Ничего, кроме свалившегося сияющего счастья с Дашей, ему не было нужно. Вскоре оказалось, что и работа ему не нужна. Он уходил из одной фирмы из-за малейшей проблемы, его сразу брали в другую как отличного специалиста. Но после пятого места работы Валерий перешел в разряд ненадежных людей. Его цена резко упала и продолжала падать. Он и сам не заметил, как превратился в разового профессионала, которого использовали за копейки, потому что это сотрудничество без доверия и без гарантий.

Со стороны его жизнь всем казалась полнейшим крахом. Руины семьи, крест на репутации, знак «опасно» на любом новом месте работы, съемная дешевая квартира, за которую платит великая любовь Валерия – маленькая, перепуганная девочка, которая еще даже институт не закончила и подрабатывает там и сям. Только он не видел этого краха. Он горел на великом костре любви. Он как будто искал, что бы еще подбросить в него, и не сомневался: это его прекрасная и страшная судьба. Его восторг и отчаяние.

А Даша училась, работала, металась, искала деньги, чтобы жить. На заработок Валерия она не надеялась вовсе. Она все понимала про его костер. Между восторгами любви, отчаянием из-за проблем остального мира, между часами с Дашей и провалами без нее Валерий пил, чтобы не умереть от страстей. Он не просто потерял все, что имел, он растворился сам в страшной кислоте своей исключительной любви. Видимо, любовь – это было как раз то, что ему противопоказано. Его рок. Валерий так сильно любил Дашу, что разлюбил себя. Мог пойти на работу в грязной рубашке, небритый, ему не нужна была ни еда, ни минимальный комфорт. И пить часто начинал в начале рабочего дня, иначе не дождался бы его конца.

Даша взяла с подоконника свою зеленую гостью в горшочке, вдохнула тонкий еловый запах, погладила мягкий пушистый шар, открыла балкон. Оставила в комнате тапки и встала перед балконным стеклом босиком. У нее горели ступни. Она сейчас идет по раскаленному потоку, который то ли исцелил, то ли окончательно уничтожил ее женскую суть. И сейчас она вернет факты того и другого.

Поздний зимний вечер. Даша полдня ездила по морозу в общественном транспорте, собирая материал для колонки «Сказки архитектуры». Потом тащила продукты из магазина. Что-то готовила, убирала квартиру. Это давно превратилось в большую муку. Квартира была убита в хлам. Бывшая хозяйка с удовольствием продала ее Даше, чтобы не возиться с ремонтом. Решила, что проще купить другую. У Даши не было никакой бытовой техники, текли все краны, искрила проводка. Она иногда вызывала каких-то мастеров, но они исправляли что-то на пару дней и уходили с убийственным рефреном: «Нужно все менять». Даша в панике постоянно пересчитывала деньги в тумбочке, в их с Валерием общей кассе. Ей физически становилось плохо, когда она смотрела на горку неоплаченных счетов. Но она знала, что никогда не признается ни в чем папе. Он отдал ей все сбережения, чтобы она купила эту развалюху.

Наконец пришел этот вечер. Осталось пережить возвращение Валерия, мечтая, что он приедет трезвым. И до утра можно не думать об унизительном и жестоком выживании. Даша приняла душ, помыла голову и села писать свою колонку.

Дверь открылась в такое время и с такими звуками, что стало ясно: не пронесло. Все пойдет по наихудшему сценарию. Валерий не только пьян, но и привел с собой собутыльника. Одного из самых неприятных Даше людей. Бориса, владельца фирмы, на которую Валерий работает сейчас экспертом-консультантом. Когда Даша встречала его липкий взгляд, спазм отвращения перекрывал ей дыхание.

Она потратила последние силы и оставшиеся крохи терпения на ужасный ужин с пьяной болтовней двух людей, впавших в бесконтрольность, свободу от приличий и условностей, на которых и держится человеческий контакт. Наконец они посмотрели на часы, вспомнили, что с утра важное дело, и разошлись спать. Даша с Валерием в спальню, Борису она постелила в гостиной на диване. Валерий уснул и сразу захрапел. Даша на ночной сон давно не рассчитывала.

Просто попыталась улечься удобнее, поймать кусочек бездумного забытья. Укрылась с головой, чтобы не слышать храпа. И вдруг почувствовала движение рядом с собой. Ее одеяло сдвинули, к ней прильнуло чужое обнаженное тело, а в бедро уткнулся горячий и твердый живой предмет. Даша отбивалась ногами, а руками тормошила мужа.

Валерий вскочил, включил свет, оценил картину во всей ее красе. Изобразил страшный гнев, даже выскочил в гостиную и схватил с неубранного стола нож. Помахал перед носом гостя. Борис насмешливо хмыкнул и ушел досыпать, не стесняясь своей наготы. Наоборот, бросил на Дашу многозначительный взгляд, уходя. Мол, мы все поняли. Нам помешал только он. Но это ничего, все впереди.

Утром Даша лежала под теплым одеялом, застывшая и окаменевшая. Слушала, как муж с другом мирно и оживленно разговаривают о делах, собираются. Хлопнула входная дверь. Даша со всхлипом перевела дыхание. Наконец. Ей уже казалось, что этого не случится никогда. Она сумела шевельнуться, подняться, добрести до ванной и до аптечки на кухне. Глотнула без воды две таблетки снотворного. Оно никогда не действовало на нее как положено. Какой сон? Но оно хотя бы связывает ноги, туманит немного мозг, в котором так отчаянно бьется всего одна мысль, одно созревшее, настойчивое желание. Бежать отсюда куда глаза глядят в чем есть. Бежать, пока не кончатся тени других людей, пока не умрет чужое дыхание. «Я больше не могу, я больше не могу. Я не могу больше».

Под таким девизом она прожила, кажется, все пять лет своего упоительного брака.

Даша вышла на свою уютную чистую кухню, открыла аптечку, достала пачку снотворного, которое она годами покупала и хранила, как глоток кислорода в безвоздушном пространстве, и зло, мстительно спустила его в унитаз. Она презирала сейчас все, что помогало ей выносить тот плен. Ради чего?

Так ради чего? Самое время подумать об этом. Здесь нет и не может быть представителей другой стороны. Любой и всегда враждебной другой стороны. Она сейчас рассмотрит все, что было, лишь с точки зрения своих интересов. Своей жизни и любви. Так она была – любовь? Даша рассматривает воздух обретенной свободы, пробует его на вкус, утоляет им старую жажду, прикладывает к заживающим ранам.

Ответ – да. Любовь была. Жизни не было, но это другой вопрос.

Себестоимость

Та ночная сцена с Борисом не произвела на нервного, впечатлительного и очень ревнивого Валерия абсолютно никакого впечатления. Даше не нужно было требовать от него объяснений. Ей это было понятно. Валерий знал, что такое Дашино отвращение, он его читал, оно его радовало, оно его защищало. Именно его, а не ее. А вот ее легкая улыбка в ответ на комплимент знакомого мужчины приводила его в отчаяние и ярость. По природе Валерий был человеком мирным. Не было опыта агрессии. Он поднимал на нее руку, но не мог ударить сильно, хотя следы иногда оставались.

Как-то папа, увидев темное пятно на ее скуле, горько сказал:

– Не хотел я дожить до такого. Ты сумела выкарабкаться из страшной беды на выходе из детства, а сейчас, взрослой женщиной, это терпишь. В чем дело?

– Я не терплю, – ответила Даша. – Я расплачиваюсь. Трудно объяснить, но я повторю слова героя твоего любимого фильма «Английский пациент»: «Я каждую ночь вырезаю свое сердце, но к утру оно вырастает вновь». С сердцем не расстаются, папа.

Зато расстаются с папами. Отец ушел быстро, тихо, безропотно. Он очень устал. Даша осталась наедине со своей опасной любовью.

Мрачный день, забитый проблемами, тревожный вечер. И вот он заходит. Вчера была дикая ссора из-за его ревности, завтра наверняка ждет такой же подарок. Других подарков Валерий никогда ей не делал. Никаких формальностей типа праздников и дней рождения он не признавал. Пылать в унисон они обречены всегда, и это не имеет отношения к жалким, искусственным поводам для радости других, обычных людей.

Валерий, не обремененный мрачными мыслями, не убитый алкоголем – это особый человек. Он врывается в квартиру нетерпеливо: боится не застать Дашу. А увидев, замирает, как ребенок при виде нежданного чуда. Он не бросается к Даше с объятиями и поцелуями. Он смотрит на нее смущенно, нерешительно. Для того чтобы сделать шаг к ней, Валерию необходимо поймать самый сдержанный призыв, самую робкую радость встречи.

И всякий раз они встречаются заново. И всякий раз все уходит, проблемы сгорают, обиды тают. Ненадолго, но бесследно, вот в чем чудо обоих.

Даша и сейчас, пройдя чистилище, видит его, ощущает ауру самого близкого человека, волну теплого родного запаха. Лицо Валерия светится на фоне всех остальных лиц, как единственная звезда. В его улыбке Даша читает все, что знает о доброте, мягкости и гуманизме. В глазах и в каждом звуке голоса – тот ум, которого больше не отыскать на земле. Они всегда на одной волне понимания всего. А в губах и руках, в прекрасном теле та сила любви, которая возродила ее из пепла и превратила в его прекрасную Галатею. Только с Валерием Даша чувствовала себя красивой. Только рядом с ним это было важно. В ее лице, на ее теле нет ни одного, самого крошечного кусочка, который не был страстно любим Валерием, который остался бы непокрытым его поцелуями.

И каждое утро после не таких уж частых безоблачных ночей любви они встречали избранными, неразделимыми, познавшими самую великую, святую и грешную тайну. И все это не мешало ему через час пустить все под откос. А ей принять любой кошмар без удивления.

Так слишком ли дорого она платила? Даша и сейчас говорит себе: нет и нет. Такой любви нет цены. Она дороже жизни. Даже после того, что случилось.

Обрыв

По факту все годы совместной жизни Даша содержала Валерия полностью, как инвалида или несовершеннолетнего ребенка. Она не интересовалась, сколько он зарабатывает. Какой смысл? В тумбочке, куда они решили складывать общие деньги, иногда появлялась какая-то смешная сумма от него. Даша эти деньги не трогала: пригодится ему на сигареты.

И вдруг такая неожиданность. Его тетя умерла, оставив Валерию по завещанию комнату в коммунальной квартире в центре. Его друзья помогли быстро комнату продать, вместе обмывали удачу, но какая-то приличная сумма все же осела в удивленной тумбочке. И Даша подумала, что это шанс из чего-то выбраться. Может, если привести в порядок те руины, в которых они живут, выбраться из коммунальных долгов, порядок и покой поселятся в тревожной душе Валерия. О минимальном комфорте для себя она даже думать без слез не могла.

Она спросила у Валерия: может, сделать ремонт? Он равнодушно пожал плечами. Это истории за пределом его интересов.

А Даша взялась с энтузиазмом. Нашла рабочего, которого рекомендовали как мастера на все руки, закупила с ним материалы. В ремонтном беспорядке Валерий появлялся нечасто. Даже ночевать предпочитал у друзей. А Даша и ночами все мыла, терла. Чему-то радовалась. О чем-то мечтала.

Однажды она прибежала домой, когда работы обычно бывали в разгаре. Но в квартире оказалось пусто. Мастера не было. Даша пыталась звонить ему, телефон не отвечал, потом оказался заблокирован. И только к вечеру она открыла свою тумбочку-сейф. Она была пуста. Ничего. Ни ее денег, ни первой и наверняка последней большой суммы от Валерия. Даша позвонила Валерию в ужасе и слезах. Он сказал, что сейчас приедет. Она села в кресло и стала бездумно, потерянно ждать. Задремала. Проснулась от того, что дверь выбивали. Потом, как в кошмарном сне, смотрела, как в квартиру заходят чужие люди – в черной форме полиции, в синих халатах врачей. И среди них Валерий с высоким, очень похожим на него мужчиной, который был его взрослым сыном. Руководителем одной из фирм «Роснефти».

Тот кусочек жизни, который последовал дальше, сохранен памятью в особом статусе. Рядом с пытками в домике маньяка-насильника. Это хранится там, где бессильно понимание, где умерла оценка. Осталась лишь тяжелая, как могильная плита, ненависть. Но в этом, втором случае она адресована всем участникам, кроме Валерия. У него два адвоката: ее любовь и его смерть.

Дашу вывели из квартиры два черных полицейских, держа под руки. Привезли в отделение, долго допрашивали. А все, что она могла сказать, – это телефон работника, который делал в квартире ремонт, она даже не знала его фамилии. Потом вошел сын Валерия, важный и толстый Степан, коротко приказал полицейским кончать, как слугам. Появились врачи, и Даша с изумлением слушала, как Степан, которого она видела первый раз в жизни, рассказывает, какая она неуравновешенная, насколько склонна к странным поступкам. На какое-то время они остались с ним наедине. Даша спросила:

– Если я правильно поняла, то вы обвиняете меня в похищении денег отца? Утверждаете, что я в сговоре с рабочим? Но почему меня везут не в тюрьму, а в психушку?

– Потому, что мы с отцом заметные, уважаемые люди. На виду. Его жена не может быть уголовницей, – ответил Степан. – Она может оказаться только сумасшедшей, от этого никто не застрахован.

Дашу там, конечно, не лечили. Ее жалели. Давали валерьянку, чтобы не так страдала. Сестры шептались у нее за спиной. «Муж запер». «Его сын – большой бугор». «Может, еще и посадят». А потом пришел Валерий, поговорил со старшей сестрой, заплатил ей, и их проводили в крошечную кладовку, которая запиралась изнутри. И он там был с ней, любил, обладал, восторгался, как будто они не в закутке психушки, куда Дашу с его согласия запихнули беззаконно и бесчеловечно, а в самом тихом уголке рая. И в Даше не просто не было протеста. Ее тело узнало его, ее душа отдыхала в неге.

Даша заметалась по своей новой, свободной, красивой и чистой квартире. Здесь нет ничьей тени. Здесь только ее место, ее время – для правды, для выводов, для приговоров. И она бессильно ударила кулачками гладкую, теплую, сочувственную стену. Первый приговор себе: она неисправима. Не борец, не личность. Ей даже не пришлось ничего прощать Валерию. Он в ее сознании и сейчас вне вины. А его сын, тот тупой чужой чиновник, – враг. Ему – ненависть. А Валерию – все та же печальная любовь и… Да, и ее, Дашина, вина. Она винит себя в его смерти.

Он, наверное, и не понял, что с ним случилось. Он тоже был вне своей вины. Но насильственная разлука с Дашей на месяц так его потрясла, так подкосила, что он стал бояться выйти из дома. Даже когда забрал Дашу домой, легче не стало. Страшные перемены следовали со скоростью пулеметной очереди. За депрессией Валерия последовал рак. Рак всегда был фобией Валерия. Но, услышав диагноз врача, Валерий отказался в это верить и что-то предпринимать. Он – поклонник только совершенства. В женщине, любви, в архитектуре и образах, которые были достойны его внимания. А бороться с самым большим несовершенством, пытаться его переделать – это недостойно Валерия.

И Даша не уговаривала, не умоляла, не пыталась переубедить. Просто застыла рядом с ним. Привезла однажды в маленькую клинику, куда его по ее мольбам взяли, чтобы облегчить смерть.

На кладбище Даша брезгливо обошла высокую фигуру Степана, который открыл рот, чтобы что-то сказать.

– Простите. Я, кажется, не приглашала незнакомых людей.

С тех пор умерли для Даши посторонние слова, картинки и звуки. Она похоронила их вместе с Валерием. Сама осталась в пустоте столь жестоко свалившейся на нее свободы. Прошло полгода. Ей удалось прорвать этот могильный плен, сделать отчаянное усилие. И выйти к такой победе, которая для других людей просто жизнь. Для Даши – воскресение, не больше и не меньше. Даша продала две квартиры – отца и свою старую. И на все деньги, что у нее были, купила эту. По принципу Валерия: совершенство пропорций, красота деталей. Обжила чуть-чуть, распахнула душу и приняла гостей. К ней все вернулось. Слова, музыка, любимые тексты и фильмы. Все, кроме любви. На ней – крест. И слава богу.

Ночью Даша прожигала свободу. Читала рассказы Фицджеральда, смотрела любимые фильмы, грызла орешки и ела мороженое. В смешных местах смеялась. А от сладости и тишины плакала.

Алекс

Алекс Канчелли, профессор, руководитель центра нейрохирургии, вышел из операционной в свой кабинет с ванной. Большие часы в коридоре показывали полдень.

В приемной секретарша ответила на очередной звонок:

– Нет, профессор сейчас никого не примет. Он никогда не принимает в это время. У него каждый день важное совещание. Будет через два часа. Я понимаю, с кем говорю. Извините, но Алекс Георгиевич в это время не примет ни депутата, ни короля, ни папу римского. Я могу записать к нему. Он прочитает и назначит вам время. По серьезности показаний.

Алекс, стройный темноволосый мужчина с лицом, в котором слились спокойствие силы и напряжение глубоких чувств, сел в машину и поехал сквозь сплошной снегопад. Это его главный ритуал на протяжении последнего года. Он едет на свидание, которого не назначал. Паркуется у ограды небольшого особняка, опускает окно и ждет. Она должна прийти с другой стороны – от метро.

Даша идет осторожно, старательно обходя блестки льда в утрамбованном снегу. Алекс понимает: это страх одинокого человека, который не может себе позволить даже на полдня выйти из строя. В этот морозный, холодно и свирепо сияющий день она похожа на закутанную языческую богиню, для которой одежда – это оковы. И лицо ее в рамке белого песца капюшона светится как нежная и печальная звезда, залетевшая туда, где не бывает звезд. Она вошла в ворота особняка. Там журнал, для которого она пишет колонку об архитектуре. Он спокойно курит у машины. Через час возвращается за руль. И практически в ту же минуту Даша появляется из ворот.

Она создана как будто по его заказу. Обязательная и осторожная, как сапер. Точная, как английская королева. На одну секунду мелькнула у него мысль: «Сегодня можно подойти». Но Алекс отмел ее как рискованный элемент операции. Нет, сегодня рано. Он подождал, пока Даша скроется из виду, и поехал в свой центр.

Алекс встретил Дашу в этом месте год и три месяца назад. Подвозил сюда своего бывшего одноклассника, который и был главным редактором журнала. Петя Иванов оперировался с доброкачественной опухолью мозга.

Операция прошла удачно. В тот день Петр был у Алекса на плановом осмотре, после которого Алекс сказал неожиданно для себя самого:

– Ты приехал на такси? Отпусти водителя. Я сам отвезу тебя. Ты для меня очень важен как уникальный клинический случай. Ты полностью восстановился, и мне интересно тебя наблюдать в разных ситуациях.

Он привез Петра в журнал, зашел к нему в кабинет. Петр отдавал распоряжения, вызывал сотрудников, делал замечания по материалам. И к нему вошла Даша. О чем они говорили с Петром, Алекс не слышал. Он попал в волшебную сказку, в мелодию и плен такой красоты, какой не встречал еще в жизни. Он понимал, что это именно его представление об идеальной женщине. Только его. Такая женщина, может, никому другому и не подойдет.

Алекс попрощался, вышел, посидел в машине. Когда появилась Даша, шагнул к ней и представился. Предложил подвезти. В машине понял, что девушка в тревожном и подавленном состоянии. В таком же состоянии она была и на следующий день, и через неделю. А через месяц Даша согласилась поехать к нему – поговорить о своих проблемах. Они поехали не в клинику, а к Алексу домой. И говорить о проблемах Даша не захотела, да и не было в том никакой нужды. Алекс читал эту женщину как прекрасную книгу, содержание которой ему известно словно из какой-то другой жизни.

На его прямой вопрос Даша просто ответила «да». И лишь через какое-то время Алекс понял важную вещь. То, что для него стало самым большим мужским потрясением и великим узнаванием, для Даши было жизненно важным экспериментом. Она что-то страшное и мрачное преодолела, удивленно, облегченно вздохнула и прижалась к нему всем ароматом и шелком своего обнаженного тела.

– Ты создана для меня, – сказал Алекс, как врач после обследования. – В каждой мелочи, черточке и детали. Ты подходишь мне. Так может подходить единственная женщина на земле.

Даша рассмеялась:

– Ты выбрал меня как костюм или машину?

– Я выбрал, – ответил Алекс. – Не люблю слов из романов. Я хирург.

– Понимаю. Я не против.

– Тебе было со мной хорошо?

– Да, ты же знаешь.

– Мы еще встретимся? Только не надо рассказывать о муже. Я что-то понял и без объяснений.

– Вот и хорошо, – облегченно вздохнула Даша. – Я и не смогла бы ничего объяснить. Нет, мы не будем встречаться. Это невозможно. Не вписывается в мою жизнь. Но я тебе благодарна. Ты помог мне сегодня сделать большое открытие. Наверное, и ты создан для меня. Только так, как в сказке, не бывает. В жизни один человек тебе подходит, а к другому ты прикована цепью любви. С этим ничего не поделаешь. Просто брак меня бы не остановил.

Алекс кивнул, встал, оделся. Отвез ее домой и попрощался. Ее телефон и адрес узнал у Пети. Все у него в жизни осталось по-прежнему, характер не изменился ни в чем. И никто не узнал, что он ощущает отныне свое сердце, свой мозг и тело, как будто сам раскроил это на части, а потом зашил на собственном операционном столе.

И каждый день он приезжает на это место. Не выходит поздороваться, поговорить с Дашей. Он и так читает все, что с ней происходит. Потом, без нее, наводит справки. У Алекса есть самое важное дело: он страхует свою женщину, оценивает и взвешивает ее опасности и риски. Ставит диагнозы, принимает решения и совершает точные поступки. Да, хирургу и от жизни нужно отсекать раковые клетки зла. Алекс не любит Дашу в примитивном мужском понимании. Он ее боготворит, как научно подтвержденный образец совершенства.

То ли изнурительный снег тому виной, то ли Алекс поставил перед собой невыполнимую задачу, но к вечеру он страшно устал. Больше года он сторожит женщину, которая давно о нем забыла после единственного часа пробной близости. Ответила самой себе на какой-то вопрос, и он перестал для нее существовать. Он, со своей неудобной, невыносимой, постоянно пылающей ношей. Со своим ослепительным открытием, единственным из всех его открытий, о котором не известно больше никому. Он, с умелыми, безошибочными руками, с ясным мозгом.

С проницательным сердцем, которое почувствовал так больно только сейчас, в этот роковой год.

Алекс приехал домой раньше, чем обычно, до полуночи. Не хотел ни есть, ни спать, ни читать. Дышалось тоже с трудом. Он сел в кресло со стаканом виски и в какой по счету раз уткнулся, как в глухую стену, в дурацкую мысль. Так что же такое любовь? Понятно, что имеют в виду безмозглые девчонки и юнцы, поставленные в тупик собственными инстинктами. Лицемерные дамы, пытающиеся из серой жизни и тусклой физиологии придумать какое-то подобие любовного романа. Ограниченные, добропорядочные люди, стремящиеся широко употребимым термином прикрыть каторжный труд создания семьи, воспитания детей. Спрятаться за ним от неизбежного охлаждения, раздражения, всегда близкой вражды. Или корыстные шлюхи, которые заявляют на весь мир: «Я торгуюсь, я стою дорого. Но я бы не взяла ничего, если бы не любовь».

Но Даша… Тонкая, изысканная Даша с ее вкусом и запредельной планкой отбора людей даже для просто контакта. За что она платила таким унижением, такими страданиями, такой нищетой? За что она платила своей жизнью, которую у нее маниакально, по-людоедски отбирали? За какую такую любовь?

После первой и последней встречи с ней Алекс, конечно, все узнал о Валерии. Постарался встретиться с ним, не представляясь, в компании. Это был, несомненно, умный, образованный человек, симпатичный, обаятельный мужчина. Это был совершенно обыкновенный тип с большой фанаберией и полным отсутствием нравственных тормозов. Алекс очень подробно и внимательно оценивал его со всех сторон, разбирал на причины и следствия, на мотивы, на составные части эмоционально-физиологической жгучей смеси. Да, это был неудачник, который выхватил у судьбы незаслуженный подарок и все силы потратил на то, чтобы доказать себе самому, что он его достоин. Валерий хотел, чтобы его любили за то, что он есть. Не за его труд, не за деньги, не за способность строить для женщины если не счастье, то минимальный уют. Не за… А вопреки всему. Только так Валерий мог поверить в то, что Даша его любит.

Этот несчастный отобрал у нее все, повис на ее шее камнем, все силы потратил на создание ее ада. И ничего себе не доказал. Настал момент, когда его преступления набросились на него самого и задушили. Алекс видел его последнюю медицинскую карту. Валерий сгноил себя заживо. И по заслугам, считал Алекс.

Но это не его вопрос. Он ничего не знает о том, умерла ли Дашина любовь вместе с мужем. Ему остались последние штрихи, чтобы отчитаться перед ней. Независимо, как она к нему отнесется, вспомнит ли вообще, Алекс делал то, что считал нужным. Он расставлял точки над «¡». У кого-то это называлось бы местью, у Алекса – операциями.

Даша

После Нового года Даша только один раз вышла из дома – отвезла Иванову материал в январский номер. Иванов проводил в редакции все праздники и выходные. На обратном пути она зашла в книжный магазин и в ближайший супермаркет.

И вот наконец дом. Уронила на пол тяжелые сумки, сняла куртку, сапоги и сладко потянулась. Тепло. Тишина. Безделье, наполненное до краев сладкими занятиями и удовольствием. Вот ее программа. У нее впереди как минимум неделя.

Прогрелась в ванне. Выбрала из купленных продуктов все, что можно нарезать, перемешала со сметаной, получился дивный, экзотический салат. Потом сидела, закутавшись в плед, на балконе. Пила красное вино, ела красное яблоко и красный же виноград. За окном метался белый ветер, в Дашином стакане переливалась жидкость цвета крови. И это всего лишь фон. Фон главного события ее последних дней. Даша ничего не ждет. К ней не ворвется непрошеный гость, ее не ранит горестная весть, ее терпение не разорвет на части чужая воля, ее мысли и тело принадлежат только ей. Как это хорошо. Так хорошо, что она не жалеет ни о чьей смерти, она не оплакивает череду своих больных и мучительных дней.

Даша услышала телефонный звонок и впервые за последние годы своей жизни не вздрогнула. Спокойно ответила, уверенная в том, что это Иванов с каким-то вопросом по материалу. Это был не Иванов. Голос в трубке сначала показался просто знакомым.

– Добрый вечер, Даша. Ты меня, конечно, не помнишь.

– Алекс? Я растерялась, потому что не ждала. И…

– Да. И ты мне не давала своего телефона. Но это не большая проблема. Ничего, что я позвонил? Есть немного времени?

– Да, – нерешительно ответила Даша, как человек, у которого попросили один из двух последних глотков воды. – Немного.

– Может, посидим где-то? Вот я смотрю сейчас на маленькое кафе. По-моему, приличное.

В нескольких метрах от твоего дома. Да, я знаю, где ты живешь. И меня как-то занесло сюда, сам не знаю как.

Даша хотела отказаться. Она не забыла Алекса. Она его просто никогда не вспоминала. Как тяжелый диабетик не вспоминает о сладком. Она так давно встретилась с этим человеком, согласилась на свидание, чтобы проверить, действительно ли второй раз в жизни ее не отталкивает мужчина. Не вызывает протеста ни в каком отношении. В том, что между ними произошло, было что-то, совершенно разрушающее ее представления. Ей было с Алексом так же хорошо, как с Валерием, и за это не пришлось платить болью и унижением. Так может выглядеть только ловушка. Да и нет возможности что-то проверить: Даше нужно было идти по узкой колее между стальными стенами. О том, чтобы прорваться, не могло быть и речи.

– Давай, – неожиданно для себя самой ответила она. – Только кофе. Как раз собиралась выпить. Спущусь через десять минут.

Даша почистила зубы, умылась, влезла в джинсы и свитер, накинула куртку и вышла из дома. К ней шагнул из темноты высокий мужчина и требовательно обнял, как после разлуки. Боже, какой он красивый! Она тогда или не заметила, или забыла. Вернее всего, захотела забыть.

Маленький зал был чистым и почти пустым. Алекс заказал кофе, пирожные, мороженое. Даша сидела перед ним, как школьница, сложив руки на коленях. Она понимала, что это не случайная и, разумеется, не просто дружеская встреча. Но невозможно поверить в то, что Алекс ждал такой возможности почти полтора года.

– Я ждал. Я никогда не выпускал тебя из виду, если ты об этом думаешь. Мы можем пойти отсюда к тебе?

Лишь на мгновение у Даши в мозгу мелькнули возможные причины отказа. Дома муж, болен отец… Но ведь Алекс, конечно же, знает, что это неправда, что никого больше нет. А в ее душе сошлись два страха: страх, что он уйдет надолго или навсегда, и страх пустить его в свою новую жизнь. В свою ожившую пустоту.

– Отвечу честно. Я очень рада тебя видеть. Даже не ожидала, что буду так рада. У меня не было возможности вспоминать тебя. Но я боюсь кого-то пустить в свой дом. Понимаешь, я там не совсем одна. Со мной что-то происходит.

Что-то очень важное.

Даша не собиралась ничего рассказывать, но он, наверное, хороший врач. Сама не заметила, как рассказала все. Об оживших словах и звуках, о возрожденной способности переживать из-за горестей героев книг и фильмов.

– Это нормально? – спросила она тревожно.

– Нет, – уверенно ответил Алекс. – Ты в одиночку выбираешься из тяжелейшей психосоматики. Ты так долго была перегружена битвой за выживание в камере пыток, морального и физического убийства твоей сути, твоего организма, что пропала последняя связь с окружающим миром. Ты, отзывчивая от природы, перестала видеть и слышать знаки с той свободы, где не было тебя. Это ненормально, потому что ты могла не выжить. В самом жестоком смысле. Говорю совершенно объективно, как врач.

– И как мы поступим? – спросила Даша.

– Больше всего на свете я хотел бы пойти сейчас с тобой. Но ты права. Обживай свой мир со своими бесплотными гостями. Это действительно прекрасно. И это то, что тебе сейчас нужно. Мне не хотелось бы по неловкости разрушить эти хрустальные построения. Я так долго ждал. Подожду еще. И приду к тебе не с пустыми руками. Имею в виду не цветы и пирожные. Я приду с серьезными, тяжелыми вещами. Для продолжения жизни ты узнаешь что-то о справедливости. Она случается. И, может, откроешь дверь для живых людей. Буду счастлив стать первым.

Алекс мчался вдаль от ее дома, разрывая белые сети вьюги, и сжимал зубами звериный вой тоски, который он даже сейчас не назовет любовью. Нет такого понятия в лексиконе ученого.

Операции

С утра Алекс собирался тщательнее, чем обычно. Очень важная встреча с учеными из Германии и Израиля. Они прилетели специально, чтобы обсудить его последнюю операцию по удалению опухоли, которая из головного мозга уже распространилась в спинной. Он впервые воспользовался собственной методикой, над которой работал много лет.

Алекс собрал документы. Надел темный костюм с бежевой рубашкой, завязал галстук и лишь тогда сделал очень важный звонок.

– Доброе утро, Валентина Васильевна. Есть новости из жизни нашего пациента?

– Как ты официально начал, Алекс. Я даже вздрогнула. Нет, боюсь, тех новостей, которых ты ждешь, уже не будет. Пациент без конца требует еды: у него пропало чувство насыщения. Много пьет, несет ахинею, постоянно мастурбирует, ночью ходит под себя. Маньяна болезнь. Хронический бредовый психоз как следствие разрушительной мании. Лечение только обнажило суть. Тот случай, когда ничего человеческого уже не осталось.

– Твой прогноз?

– Из этой стадии мы его, конечно, выведем. Скажу по секрету. Он может быть социально переносимым, но за приятного культурного человека уже никогда не сойдет.

– Мне с ним пиво не пить. Главное, когда он сможет предстать перед судом?

– Боюсь, никогда, Алекс. Я могу ради тебя написать заключение по поводу вменяемости. И даже дотащить его до какого-то разумения. Мы так поступаем в делах с маниакальными убийцами. Но в данном случае все станет явным на суде при перекрестных допросах. Если в первый раз маньяк ушел от срока благодаря откровенной симуляции и это легко прочитать по экспертизе и истории болезни, то сейчас клиент созрел. Он на самом деле болен и никакой ответственности за свои поступки нести не может. Выдадим родственникам под расписку. Они и будут отвечать за него.

– Понял, Валя. Мне нужно подумать.

– Алекс, ты расстроился? Не стоит. Ты хотел справедливости, ты ее получил.

Никакой суд так не осудит. Говорят же: когда Бог хочет наказать человека, он лишает его разума. Это и есть самый страшный приговор.

– Да, конечно. Это с ним произошло бы в любом случае?

– Наверняка – да. Но стресс и страх, конечно, ускорили процесс.

– И ради чего я заваривал всю эту кашу…

– О чем ты, Алекс! Ты спас девочку! Этого несчастного ребенка. Ей бы никто не помог в той ситуации. Да, если бы ты позволил совершить преступление, может, его и заперли бы. Но ты не смог. И я тебя за это уважаю.

– Ты меня похвалила за то, что я не стал сообщником маньяка-растлителя? Дожил.

– Я просто о том, что ты всегда остаешься человеком. Мне показалось, что этот случай для тебя – дело жизни. Кровная месть.

– Примерно так. Спасибо, Валя. Побежал на встречу. Свяжемся. Как-нибудь посидим с нашими.

– Буду страшно рада.

Валентина Свиблова была главврачом психиатрической больницы. Они вместе закончили Первый мед. Потом нередко приходилось встречаться: Алекс консультировал некоторых больных Валентины, когда было подозрение на опухоли мозга. И вот она стала его ассистентом в операции возмездия. Николай Иванович, насильник и палач Даши, стал Валиным пациентом по решению суда.

По дороге на встречу Алекс горько смеялся над собой. Над своими мальчишескими фантазиями. Он видел серьезный суд, бледного преступника в клетке, который поймет, за что отвечает. И его страх будет самым главным наказанием. Этот страх Алекс перевяжет ленточкой и подарит Даше, чтобы она оценила ничтожность и бренность преступников, которые калечат самые сложные, чистые жизни. А этот придурок только ест, мастурбирует и ходит под себя. Это враг?

«Да, это враг, – ответил себе Алекс. – Я досмотрел историю этой подлости до конца».

И девочка. Случайно спасенная девочка. Нанятые Алексом сыщики следили за Николаем Ивановичем не один месяц.

Тот часто прогуливался у школ. Разглядывал девочек. И наконец встретил семиклассницу Таню, немного похожую на Дашу в детстве. Он разыграл какую-то сцену, познакомился. Девочка оказалась очень доверчивой и нежной, возможно, одинокой. Николай Иванович приносил ей книжки, водил в галереи и музеи, они подолгу гуляли вечером по Москве. И наконец он решился. Дальше все было как по нотам – абсолютный повтор похищения Даши. Алекс подключил и полицию. Похитителя взяли на выезде из Москвы. Он недолго отрицал свои намерения. Подняли первое дело. Арестованный привычно начал имитировать психоз. Его приняла для проверки Валентина Свиблова. И вот результат. Он больше не симулирует.

Центр Алекса Канчелли был частным, операции – платными. На них записывали заранее. Но каждый месяц Алекс выделял один день для бесплатных операций по самым серьезным показаниям. Он сам выбирал пациентов. Ездил по детским больницам, хосписам, районным поликлиникам. Таким образом ему удалось познакомиться с Дашиным отцом до его смерти. Она осталась прописана в квартире родителей.

Алекс приехал в их районную поликлинику. Попросил его историю болезни вместе с другими карточками. К сожалению, отцу Даши не смог бы уже помочь даже самый лучший кардиолог. Был бы шанс, Алекс бы нашел специалиста. Но они встретились. Только такой папа и мог быть у Даши. Добрый, доверчивый, умный и печальный. Он не хотел никакой помощи. А вот поговорить о трагедии своей жизни захотел. Он уже не надеялся, что кому-то может быть небезразлична беда Даши. Беда, разорвавшая сердца родителей. Алекс обещал ему, что зло будет наказано. Кто знает, выполнит ли он до конца свое обещание? Пока не выполнил, конечно. Вот когда Даша, веселая и свободная, легко переступит через все тени, тогда, наверное, можно считать, что у него получилось… Если он будет рядом. Если Даша этого захочет.

День пролетел стремительно, напряженно, заполненный встречами, делами и важной информацией до краев. Когда-то Алексу казалось, что ради таких дней он живет. Ради своей откровенной необходимости многим. Ради тех результатов, которые приблизят человечество к решению самых тяжелых проблем. Сегодня он ни на секунду не выпустил из сознания свою тайную и великую цель. А чего, в конце концов, для него стоят множества спасений, если он не сумеет отсечь беду от одной самой главной женщины?

Как-то так получилось, что она ему нужна. Только она ему подошла посреди человеческой толпы. Это логика, это выбор. Это объективность. Условие для полноценного существования его разума и тела.

Вечером Алекс смотрел на телефон, но знал, что звонить рано. Вторая операция возмездия еще не закончена. Он открыл в своих документах материалы об одном человеке, смотрел на его сытое, самодовольное лицо и думал о том, что это преступление по весу гораздо тяжелее, чем выходка безумного маньяка. Это тонны чистейшей подлости, совершенно сознательной, щедро отвешенной и защищенной полной безнаказанностью. Таким был человек, лицо которого рассматривал Алекс. Это Степан Валерьевич, сын мужа Даши, топ-менеджер крупной нефтяной корпорации.

Степан очень удивился бы, если бы узнал, до каких мелочей профессор-нейрохирург Алекс Канчелли изучил его биографию, получил самую пикантную и скрытую информацию о всех его делах – личных и коммерческих. Как профессионально проанализировал его личность, его семейные связи и проблемы, мотивы и следствия его поступков. И одного преступления, которое никогда и никем не было бы замеченным, возможно, даже на Божьем суде. Степан давно забыл об этом. И никогда бы не вспомнил, если бы Алекс не освежил его память.

Алексу не пришлось придумывать повод, чтобы встретиться со Степаном. Он даже поверил в то, что настойчивое желание способно на расстоянии притянуть к себе объект.

Однажды утром Алекс прочитал его фамилию в списке записанных на прием, который положила перед ним секретарша. Поискал с помощью коллег нужные факты, понял, о чем может быть речь, и назначил Степану время приема.

Дело было в дочери Степана – Алине. Девушка к двадцати годам перенесла пять пластических операций на лице. После пятой на виске появилась гематома непонятного происхождения. Пластический хирург успокоил семью, пообещал, что рассосется. И они пропустили время. Томография мозга показала опухоль, опухоль оказалась доброкачественной. Степан искал лучшего нейрохирурга, и ему, разумеется, порекомендовали Канчелли.

Алекс выслушал его, посмотрел снимки, почитал заключения разных врачей.

– Это несложная операция, Степан Валерьевич, – спокойно сказал он. – У вашей дочери нет других болезней, организм здоровый, сильный. Я порекомендую вам хирургов, которые отлично справятся. У меня, к сожалению, на ближайший год график операций забит. Исключения могут составить только самые тяжелые случаи, промедления в которых равны смерти.

– Я не понял, – изумленно переспросил Степан, – вы отказываете мне? Я не успел сказать главного: сумма любая. В самом прямом смысле любая – без верхнего предела. Вы можете написать ее здесь.

Алекс улыбнулся, взял карточку, протянутую ему Степаном.

– И я не успел сказать главного. Операции-исключения, которые я делаю вне графика, – бесплатные. Расходы и препараты за мой личный счет. А сумму я вам напишу. Вы не поверите, но я давно собирался с вами встретиться именно для того, чтобы написать эту сумму.

– Что это? – Степан изумленно смотрел на карточку. – Что это за гроши вы мне написали? Это шутка?

– Далеко не шутка. У меня вообще плохо с чувством юмора. Эта сумма – семнадцать тысяч пятьсот долларов. Этого вам показалось достаточно для того, чтобы совершить преступление. Десять с половиной месяцев назад вы обвинили жену вашего отца в похищении именно такой суммы. Заплатили полиции, адрес отделения и фамилия полицейского у меня есть, и Дарью насильно отправили в психиатрическую клинику. Ваш отец подписал заявление, но по информации участкового он был пьян.

– О чем вы говорите?! Эту девицу следовало бы посадить в тюрьму, я просто выбрал более щадящий вариант. И ее выпустили через две недели.

– Степан Валерьевич, врать можно полиции, суду, жене, президенту. Но нельзя врать нейрохирургу. Все остальные верят или нет, а я ставлю диагноз. В тот же день участковый по фамилии Матвеев нашел рабочего, который делал ремонт у вашего отца, тот добровольно выдал украденные деньги, которые и были переданы вам в обмен на вашу расписку, что вы не имеете к нему претензии. Эту сумму, эти жалкие гроши, по вашему выражению, вы утаили от своего отца. Валерий умер, так и не узнав, в какое преступление вы его вовлекли. Ложное обвинение, насильственное лишение свободы. Похищение, доведение здоровья до ухудшения.

Взгляните на это письмо. Оно от главврача той больницы: «Алекс, я не могу ее подержать, пока ты справишься с этой историей. Она за неделю потеряла пятнадцать килограммов. Я не могу позволить ей умереть у меня в клинике. Меня же потом и посадят. Она психически совершенно здорова. А сердце мне не нравится». Главврач клиники готова это подтвердить на суде. Что скажете, Степан Валерьевич? Я тут еще прикинул, в какую сумму за пять лет брака обошелся молодой женщине муж-иждивенец и хронический алкоголик. И стремительный прогресс его рака был тоже связан с вашим удачным предприятием. Я был знаком с Валерием. В чем его нельзя упрекнуть, так это в глупости. Он был гораздо умнее вас. И он себя осудил, вынес смертный приговор.

– Вы хотите это как-то использовать против меня? – спросил Степан белыми губами. – Вы всерьез говорите о каком-то суде? Кем вы приходитесь Дарье?

– Не хочу. Но использую, – отрезал Алекс. – И суд не исключен. Прихожусь Дарье другом. В суде буду действовать по генеральной доверенности.

– Только не сейчас! Я вас умоляю! Любые…

– Любые деньги? Так они у вас именно любые, как выяснилось. Потому их сейчас блокируют все те страны, где вы их прячете. По-моему, момент самый подходящий.

Степан все никак не мог уйти из кабинета Канчелли. Алекс вышел сам, а Степана вывела секретарша, объяснив любезно, что профессор должен готовиться к операции.

Прошло какое-то время. Алекс продолжал отслеживать нужную информацию. В том числе и по операции дочери Степана.

Звонок Степана раздался около полуночи. Голос был сдавленным, дрожащим:

– Я недалеко от вашего дома. Очень прошу о встрече. У меня большая беда. Спасти можете только вы. Не отказывайте мне.

– К сожалению, не могу пригласить вас домой. Встретимся во дворе. Я позвоню на пост охраны, скажу, что вы ко мне. Спускаюсь.

У Степана дрожали руки и даже опущенные плечи. У него было белое, расплывшееся лицо, воспаленные глаза и мокрые губы. Он был до омерзения жалок.

– Алекс Георгиевич, я к вам со своей бедой. Операция Алины показала, что все сложнее. В результате опухоль не удалили. Хирург сказал, что это была диагностическая операция. Основная впереди. Спасайте, пожалуйста! Вы же добрый человек, вы делаете операции детям-сиротам. Не знаю, есть ли у вас дети, но пощадите чувства отца.

– Верю, что у вас есть чувства отца, в отличие от меня, Степан Валерьевич. Но дело в том, что в своей работе я никогда не руководствуюсь чувствами родителей. В операционных есть только соображения и интуиция профессионалов. А ваш хирург все сделал правильно. И план основной операции у него верный. Прогноз по-прежнему вполне оптимистичный. Давайте начистоту. Вам требуется моя жалость. У вас очень плохи не только финансовые дела, но и семейные. Почитал откровения проститутки, с которой вы проводили время на яхте. И вы приехали ко мне, чтобы исключить мое участие в том, что вы уже в одном интервью назвали «травлей». А я именно жалость не подаю. И быть хорошим человеком для вас не обязан. Потому что вы для меня человек только условно. Поборитесь со мной так же решительно, как вы расправлялись с одинокой, беспомощной женщиной, виноватой лишь в непростительном благородстве.

– Я вынесу все, что вы скажете. Я согласен, что был не прав. Но все же…

– А все же пошел ты подальше, – закончил беседу Алекс. – Ты моего времени не стоишь. Но не расслабляйся. Я очень точно рассчитываю время оперативного вмешательства.

Дома Алекс выпил подряд несколько рюмок коньяка. Он смотрел на свои пальцы. Кажется, они дрожали, как у этого типа, который мечтает только об одном: развести тучи над собой с помощью тех миллиардов, на которых и погорел. Преодолеть все в очередной раз и вновь стать наглым и жестоким скотом, которому все позволено. Это враг? Конечно. Но это еще и грязь, на которую тратить жизнь – преступление против себя и профессии.

Алекс был в тупике. Он потратил слишком много усилий на подготовку возмездия, он обескровил себя, а отчаяние сейчас говорит: все было зря. Ничего не изменить. Никого не переделать. И Даше не помочь только логикой и справедливостью.

Она жила любовью, а он не знает, что это такое.

И тут раздался телефонный звонок.

– Ты не спишь, Алекс? Я целый день и весь вечер не решаюсь тебе позвонить. Мне вдруг стало пусто и страшно. Я вдруг надоела себе. И фильмы, как назло, один бездарнее другого. Но тебе, наверное, рано вставать?

– Еду, Даша, – ровно сказал Алекс. – Мне все равно, где рано вставать на работу.

Он положил телефон и с силой сжал виски руками. Он так долго бился с ее несчастьем, что совершенно не готов к своему счастью. Как войти, что сказать… Как сразу не стать помехой, не разрушить ее сложный и непонятный уклад? Как дотронуться и не оттолкнуть?

После разлуки

Алексу не суждено даже на секунду стать не собой. А он бы этого хотел. Именно в эту ночь он хотел бы стать просто пылким любовником, который рождает только восторги и находит для них яркие, пышные, льстивые слова, которые так нравятся женщинам. Наверное, это и запоминают женщины на всю жизнь. Это и называют любовью.

Год и три месяца назад Алекс узнал, что такое близость с женщиной, созданной природой именно для него. Это великий контраст по отношению ко всему его мужскому опыту. Это через пропасть от всего, что казалось нормальными отношениями полов. Это открытие, вдохновение, стимул жить. Он уже не надеялся вернуться в этот внезапно подаренный ему мир.

И вот они опять вместе. И светлеет ночь, которая расстелила свою нежную темень только для них. Даша дышит рядом с его щекой, прячет под ресницами то ли утоленную страсть, то ли просто усталость. А он не сказал ей ни одного ласкового слова. Он сейчас с закрытыми глазами продолжает ласкать ее тело. Ему не нужен свет, чтобы видеть ее глаза, губы, волосы, грудь, бедра. А слова, даже самые обычные, те, которые вырываются сами собой, вместе с дыханием, все слова в нем замерли. Они слишком банальны, бесцветны, бессмысленны. И, главное, Даша их наверняка слышала.

Вот что мешало Алексу. Он не мог сбить тон. И мозг его не туманился, как положено мозгу пылкого любовника. Алекс ни за что не скажет Даше, о чем он думает. А думает он вот о чем. Если бы он создал идеальный для себя анатомический эскиз человека, завернул в свои эстетические мечты, вдохнул бы в результат самые смелые представления о женской чувственности – получилась бы Даша. Но это просто эгоизм, и любовь тут ни при чем.

Алекс посмотрел на часы. Ему скоро вставать. Он притянул к себе Дашу, крепко прижал в нетерпеливой тоске. Ему уже больно ее отрывать от себя. Плохой опыт: а вдруг что-то опять помешает сегодня увидеться?

– Ты, наверное, думаешь, что я полный истукан? Но я просто не нахожу для тебя слов. Они мне не нужны. Понимаешь? Они мне мешают. А мне скоро уходить.

– Понимаю, – шепнула Даша. – Я все про тебя понимаю. И я скажу сама. Мне никогда не было так хорошо.

Никогда, ты слышишь? Как будто я шла по бедам, осколкам и минам только ради этого. И, значит, было ради чего.

– Хорошо, – решился Алекс. – Давай встанем, пойдем к столу, выпьем кофе, и я расскажу тебе то, что передумал было рассказывать. Расскажу все как есть. Я ничего не довел до конца.

Даша слушала Алекса почти не дыша. В ее распахнутых, потрясенных глазах Алекс видел отражение людей и событий, о которых говорил.

– Я хотел их уничтожить. Думаю, смог бы убить. Но остановил бы себя, потому что меня ждут больные. А теперь я не уверен в том, что не причинил тебе новую боль. Ты слишком добрая. Тебя может оттолкнуть моя жестокость. Они ведь, получается, жертвы.

– Ты подумал, что я их пожалела? Нет, конечно. Я даже не пожалела себя. Знаешь, я несколько дней сидела тут одна и думала как раз о мести. Я, такая беспомощная, ни на что не способная, думала о мести тем, кто меня растоптал. У меня ни разу не хватило сил даже для жеста протеста. А теперь… Теперь растоптана не я, а они. Их суть их придавила. Могу добить их даже своей жалостью. Ах, Алекс, дорогой мой! Если бы ты не был таким странным, строгим и щепетильным, я бы на коленях сказала бы тебе, как благодарна. Я бы сказала тебе, что люблю. Ты спас меня даже от самой себя. И это правда: я не знала такого чувства к мужчине. Ночью я растворилась в тебе. И так не хочу возвращаться в себя. А этих… Оставь их в покое. Забудь, как только что забыла я.

Алекс долго целовал ее пальцы. Потом стоял под душем и, кажется, плакал. От бессилия выразить свое счастье. Может, это и есть его любовь.

Через час из подъезда Даши вышел подтянутый и строгий профессор хирургии Алекс Канчелли. Он шел решительной, уверенной походкой солидного человека. И вдруг, обнаружив на своем пути сугроб высотой метра в полтора, не стал его обходить. Алекс сделал несколько шагов назад, оттолкнулся и легко, по-мальчишески, перелетел через него. Только такой бездумный полет радости и мог позволить себе мужчина, не знающий слабости и сантиментов.

Наталья Барабаш.

Алмазная звезда императрицы

Встреча с соотечественниками

Я думала, такие типажи уже давно вымерли. Но на рецепции «Гранд-отеля», одного из самых роскошных в Вене, перед нами стояли именно они. Компашка из старых анекдотов про богачей.

Молодой спортивный мужчина, с черным ежиком волос и острым подбородком, в мятых спортивных брюках, что-то мычал девушке за стойкой и махал руками. Так он пытался донести до нее знание, что заранее зарезервировал номер.

На одной руке у мужика болталась куртка от Гуччи, на другой – высоченная брюнетка модельной внешности с копной роскошных волос и надутыми губами: казалось, эти ищущие губы вот-вот сами на вас прыгнут.

Рядом гордо озирала окрестности чопорная дама в больших очках. На ней все было в тон: коричневая норковая шуба, бежевая сумочка, сапоги, перчатки. Дама хотела выглядеть по-европейски элегантной, но именно дотошная тщательность в подборе наряда сразу выдавала в ней чужака.

За спинами скульптурной группы под названием: «Бабло нечаянно нагрянет» воздвиглись два амбала. Вернее, один амбал: крепкий мужик с крабистыми руками и веселыми приметливыми глазами. Второй был поменьше, похудее, рыженький, с открытым деревенским лицом. Они прикрывали мужику спину и демонстрировали полное равнодушие к окружающей их роскоши.

А роскошь била ключом: над головами переливались хрустальные люстры, вдоль широких мраморных лестниц стояли огромные вазы с нереальной красоты живыми цветами, беломраморные колонны на шахматном полу напоминали античные дворцы – так и казалось, что где-то рядом шумит древнегреческий пир.

– Что у вас за проблема? – наконец обратилась к мужику Машка.

Не было еще рядом с нами такой проблемы, куда бы моя подруга не сунула бы свой любопытный нос. Может, чтобы удовлетворить личное любопытство, она и стала в свое время журналистом, а потом и расследователем одной из ведущих газет.

– Бардак! – повернулся мужик к Машке и, несмотря на болтающуюся рядом девицу, окинул ее быстрым оценивающим взглядом. Так гурманы в ресторане, уже заказав блюдо, все еще просматривают меню. Машка была в расцвете своей тридцатитрехлетней красоты, и мужик вздохнул.

– Секретарша нам номера зарезервировала. А эта, – он кивнул на служащую, – говорит, что меня у них в компьютере нет.

– Как ваша фамилия? – деловито поинтересовалась Машка, придвигаясь к рецепции.

– Волобуев.

Тут мы, любительницы театральных анекдотов, чуть не прыснули со смеху.

– Посмотрите еще раз. У него первая буква V, а не Б, – пояснила подруга девушке на английском языке – немецкого мы не знали. И та вдруг просияла, засуетилась, протянула мужику анкеты.

– Что тут надо писать? – пробурчал он, уставившись на листок.

Следующие пятнадцать минут мы заполняли анкеты всей этой милой компашке, включая двух охранников.

Из анкет выяснилось: мужика с острым подбородком зовут Михаил и ему 37 лет. Девица, когда дело дошло до даты рождения, вырвала у Машки анкету и дальше корпела над ней сама.

Коричневая дама оказалась матерью мужика 58 лет от роду, хотя и носила другую, более звучную фамилию – Инна Львовна Каширская. Рыженький курносый охранник со старинным именем Архип и недоделанной фамилией Хрущ был совсем молоденький – 26 лет.

– Ну вот, все про нас узнали, а мы про вас – ничего. Скажите хотя бы, в каком вы номере? – попытался ухлестнуть за Машкой крабистый амбал с модной щетиной на массивном подбородке – Гена, которому вот-вот стукнет сороковник.

Но его разведка боем успехом не увенчалась. Такая у подруги карма: она нравится бравым воякам, с которыми ей не о чем разговаривать.

И красавцам-олигархам, с которыми ей с ее языком-бритвой лучше бы вообще рот не открывать.

Мы горделиво прошествовали по сверкающему мрамором залу, зашли в зеркальный лифт. И как дуры разулыбались своему отражению.

Наш новогодний отдых в Вене начался.

Вообще-то мы собирались поехать к морю. Это ведь так приятно: встречать Новый год не под елкой, а под пальмой, а потом выходить в легких платьях с коктейлем в руках на пляж и танцевать у прибоя до утра. По крайней мере, так я себе представляла отдых двух симпатичных подруг, которым почему-то не везет с мужиками.

Но тут у Машки нарисовалась блестящая возможность: поехать в Вену, чтобы освещать конгресс пищевых промышленников. Мероприятие должно было состояться после Нового года, когда залы сильно дешевеют. Но организатор, как и все встречающиеся на Машкином пути бизнесмены, за ней приударял. И доударялся до того, что разрешил ей заехать в отель на три дня раньше, да еще с подругой.

А поскольку мне, как врачу-аллергологу, такой отдых не светил в принципе (платят нам сущие гроши), я быстренько поменяла мечту.

Знаменитый новогодний концерт в золотом зале Мюзикферайн! Тот самый, который транслируют каждый год по телевидению девяноста стран! Тот, где среди моря цветов лучшие музыканты мира играют венские вальсы и арии из оперетт!

Нет, я, конечно, знала, что билеты туда стоят от 2000 евро и даже тех не достать: еще за год миллиардеры всего мира разыгрывают почетное право купить их в лотерею. Но я читала, что есть там такой загончик для нищебродов, в котором можно постоять всего за каких-нибудь 200 евро и посмотреть на эту роскошь, как кухаркины дети на барскую елку.

Мы уже открыли дверь нашего номера, застыв на пороге от благородной красоты: бело-золотые кровати, тяжелые зеленые шторы, – как мимо нас бой в униформе прокатил тележку с пирамидой из пяти чемоданов. Дверь напротив нашей отворилась, и губастая брюнетка обиженно воскликнула:

– Сколько можно ждать!

Мы поняли, что обречены на счастливое соседство.

Время было позднее. Но, даже не распаковав чемоданы, мы все-таки выскочили на ночную улицу.

Про Вену нам наговорили всякого.

– Нет ничего скучнее, чем Новый год в Вене, – рассказывал Машке на работе Слава, завзятый путешественник. – Туда надо ездить до Рождества, когда работают все уличные базарчики, на каждом углу наливают глинтвейн – там его называют глювайн – и жарят сосиски. Но как только в день Рождества бьет 12 часов, карета превращается в тыкву. Все закрывается, даже большинство ресторанов, улицы пустеют, и по ним бродят только передвижные отряды китайцев по сто человек. Ну и погода ужасная: ветер и дождь.

Пока ничего из этих предсказаний не сбылось. В Вене падал мягкий белый снежок. Мимо нас цокали копытами лошади, везущие по прянично-красочным улочкам старинные фиакры с кучерами в высоких цилиндрах и глазеющими по сторонам седоками. А недалеко от отеля мы натолкнулись на женщин в бальных платьях и мужчин во фраках, столпившихся перед входом в роскошный дворец: в Вене начались балы. Казалось, вокруг нас течет какое-то другое время.

– По бокалу шампанского? – спросила Машка, когда мы вернулись в отель после прогулки.

Наверху работал лаунж-бар, мы зашли, огляделись…

– О! Девочки! Давайте к нам! – замахал сидящий за одним из столиков охранник Гена.

Второй – рыжий – парень застенчиво молчал, моргая широко распахнутыми диковатыми глазами: он здесь был явно не в своей тарелке.

Меньше всего, приехав в Вену и попав в логово богачей, мы, две незамужние подруги, мечтали провести вечерок с российскими телохранителями. Но Гена уже подскочил к Машке и, весело заглядывая ей в глаза, пробасил:

– Счас выпить принесу. Нам тут бесплатно!

Машка замотала головой, огляделась. Все столики были заняты, и совсем не молодыми миллионерами: за ними сидели пожилые пары, трогательно держась за руки.

Между тем Гена уже тащил четыре бокала с шампанским, хотя два стакана виски стояли у них на столе.

– Почему вас поят бесплатно? – удивилась Машка, когда мы все же уселись за их стол.

– Боятся русских богатырей! Держитесь нас, девочки, – хохотнул Гена, демонстрируя бугры мускулов под футболкой. Но потом все же добавил: – Здесь по ключу от люкса можно хоть весь вечер на халяву пить. А у нас, как у охраны, есть дубликаты от хозяйского номера!

– И кто у вас хозяин? – поинтересовалась любопытная Машка.

– Фиг знает. Меня через агентство наняли. Повезло. Да и охранять вроде надо будет не его.

– А кого?

– Телку. Какое-то там у нее зашибенное украшение. Забейте. Вас как зовут? Маша и Лена? Ну, за знакомство!

Но выпить за знакомство не удалось. В лаунж-бар зашел переодевшийся в костюм Михаил со своей девицей: она была с немыслимым декольте.

– Сиськи только что сделала! – хмыкнула Машка. Она заслуженно гордилась этой натуральной частью своего тела. И не выносила обладательниц силиконовых подделок.

Но охранники разговор не поддержали. Они оба как-то сжались, словно хотели слиться с обивкой кресел, но это им не удалось. Михаил их заметил и размашисто зашагал к нашему столику:

– Вы чего тут?!

– Мы… Нас… Девочки пригласили. Вы же сказали, понадобимся только утром… – забормотал Геннадий.

Девица смерила нас презрительным взглядом. Но мы решили мужиков не сдавать.

– Хотели поболтать. Так соскучились по русской речи! – сладко пропела Машка, глядя на Михаила.

– А вы откуда? – оторопел он.

– Из Москвы. Уже пять часов вдали от родины!

Михаил хмыкнул. В этот момент сидящие рядом с нами престарелые голубки вспорхнули и двинулись к выходу. Михаил и девица – ее звали Жанна – плюхнулись за соседний столик.

– Хорошего всем вечера. Мы спать! – тут же вскочил Гена. И они с насупленным Архипом быстро ретировались.

– Вы прямо как снотворное, – повернулась к Михаилу Машка. – Только зашли – и охрану сразу сморило…

– Неправда. Не все со мной сразу засыпают. Жанночка, подтверди! – игриво начал Михаил и, заметив недовольство в глазах спутницы, быстро заткнул его огромным меню:

– Котик, закажи себе что-нибудь. А вы здесь на отдыхе? – снова обратился он к Машке.

Лучше бы ему было не задевать эту минную растяжку.

– Нет, мы здесь по работе!

– В Новый год?

– Журналисты работают без выходных! – заявила Машка. – Проверяем, кто из незадекларировавших доходы граждан отдыхает в дорогих отелях…

Михаил все еще улыбался, но в его серых глазах вдруг появилась сталь.

– Ладно, шучу. На конгресс промышленников приехали.

– А мы приехали отметить помолвку, – напомнила о себе Жанна, косясь на мою подругу ревнивым огненным глазом. – Миша купил билеты, и мы пойдем на новогодний концерт. Который по телеку. Это такое чудо, да, лапуля?

Вот так всегда, вздохнула я про себя. Мечтаешь ты, а осуществляют мечту другие. Впрочем, оказалось, одинаково мечтают не все.

– Ох уж эти женщины! – картинно закатил глаза Михаил. – Им мало получить в подарок дорогую цацку – надо еще, чтобы ее показали по всем телеящикам мира!

Нормальные мужики 1 января только к обеду глаза продерут и холодной рюмочкой водки освежатся. А мы в 10 утра будем как дураки сидеть в филармонии и слушать вальсы-шмальсы!

– Зайчик, я же просила тебя не ругаться! – капризно протянула девица. – Мы в Европе!

Было видно, что в этой паре читает нравоучения именно она.

– Ой, этот концерт – наша мечта! Только билеты такие дорогие, – начала я, но Машка под столом пнула меня ногой. В таком месте не говорят о том, что тебе не по карману.

Вдруг лицо Жанны вытянулось. Я оглянулась: в бар вошла мамаша Михаила. На этот раз она была во всем лиловом, даже на носу громоздились большие очки в лиловой оправе, сквозь которые сверкали умные любопытные глаза – она была похожа на провинциальную учительницу, если бы ее сыграла в кино Мэрил Стрип.

– Она что, так и будет везде за нами таскаться? – прошипела девица у меня за спиной.

Ответить Михаил не успел: дама уже подходила к их столику, бесцеремонно уселась, кивнув нам с Машкой. И строгим голосом сказала Жанне:

– Слава богу, у тебя хватило ума не надеть ее сюда! Я уже боялась.

– Ма-ма! – прошипел Михаил.

– Я сама решаю, что мне носить. – Девица хотела по привычке поджать губы, но свеженакачанные шины не поддались.

– С тебя станется потерять украшение стоимостью с дом на Лазурке. Ты не умеешь ценить вещи!

– Мои вещи! Ваш сын ее мне подарил! – отчеканила Жанна. И повернулась к Михаилу:

– Пойдем выпьем коктейль у стойки!

Михаил сделал матери большие глаза и зашагал за избранницей к бару.

Мы уже решили покинуть поле битвы, как Инна Львовна повернулась к нам и сказала так, будто мы с ней только что прервали задушевную беседу:

– Нет, ну и как вам? Вот скажите честно: разве она ему пара?

Я посмотрела на щебечущих у стойки Михаила с Жанной и поняла, что ответить честно будет трудно.

По мнению любого мужчины, девица выше его на голову с фигурой куклы Барби

– с тончайшей талией, по-коровьи огромными бархатными глазами и роскошной гривой вьющихся волос – отличная пара. По крайней мере, даже самые стойкие старички в зале дружно повернулись в сторону Жанны, приоткрыв вставные челюсти. Но является ли она идеальной супругой с точки зрения будущей свекрови…

– Как можно на такой жениться? – продолжила Инна Львовна. – Вот вы люди взрослые. – Тут Машка вздрогнула. – Согласитесь, в жены надо брать девушку надежную, любящую, серьезную. А не такую… Певичку из бара. Посмотрите сами

– о чем с ней разговаривать?

Я подумала: мужчины редко выбирают жен для того, чтобы поговорить. Но Инна Львовна не могла с эти смириться:

– Я ее спрашиваю: ты хоть что-то читаешь? Да, говорит. Много читаю. Вконтакте, в инстаграме. Про принятие себя, про диеты, про то, как осознать свои истинные желания. Представляете? В наше время невесты перед свадьбой поваренную книгу читали! Нет, конечно, пусть Миша женится, его выбор. Но если он останется без денег, эта фифа пробудет с ним ровно два часа, чтобы вещи собрать!

– Миша может потерять свои деньги? – заинтересовалась Машка.

– Тьфу на вас! – замахала дама. – Я это так, образно…

– Тогда рано волноваться. Сколько богатых мужчин прожили в счастливом убеждении, что молоденькие жены любят их за ум, мудрость и красоту.

Тут уже я толкнула Машку в бок.

– Но, конечно, ваш сын достоин самого лучшего! – исправилась Машка. – Чем он, кстати, занимается?

Дама мягко улыбнулась:

– Разве поймешь? Что-то там в компьютере…

– Да, сейчас многие набивают себе состояния прямо на клавиатуре, – вздохнула Машка и не удержалась: – Какое же украшение может стоить как дом на Лазурке? Прямо заинтриговали!

Инна зарумянилась от удовольствия.

– О! Это такая история! Мистическая! Роман можно писать!

Но потом быстро сдулась:

– Правда, Миша просил не рассказывать. Он совсем как ребенок. Влюбился в эту дуру и сказал, что подарит ей такое, чего ни у кого нет. И ведь подарил! А теперь я боюсь, что Жанка или сама потеряет, или ее обворуют. Есть желающие… Пришлось даже охрану нанять.

– Да что это, что? – с чисто журналистской настырностью добивалась своего Машка. – Не бойтесь, я умею хранить тайны.

Я засмеялась неслышимым сатанинским смехом.

Глаза Инны Львовны сверкнули.

– Никому? – заговорщически спросила она, наклоняясь над столиком. Было видно, что желание похвастаться сейчас разорвет ее изнутри.

– Мама, тебе что заказать? – некстати крикнул от стойки Михаил. И лиловая дама опять передумала:

– Потом. Если разрешит, я вам даже покажу. О! Вы удивитесь!

* * *

– Как думаешь, что это может быть? – не унималась любопытная Машка, когда мы уже добрались до своего номера и улеглись в белоперинные кровати. Нет для нее худшей пытки, чем нераскрытая тайна.

– Да какая разница! Нас это не касается! – проворчала я, выключая светильник. И ошиблась.

Глювайн и Сиси

Первые, кого мы увидели утром в сверкающем банкетном зале за завтраком, были неразлучные охранники Гена и Архип.

Они стояли у огромного стола с закусками, и с их тарелок свисали горы мяса, копченой рыбы и разнообразных колбас.

После вчерашнего позорного бегства Архип застеснялся и сделал вид, будто не видит нас в упор. А Гена просиял радостной улыбкой:

– Маша, Лена, сюда! Здесь еще осталась икра!

И он практически вырвал мисочку из рук тщедушного сгорбленного старичка.

– Гена, как тебя занесло в телохранители? – с любопытством выспрашивала Машка, когда мы, к моему удивлению, все же сели за их столик.

Веселая энергия, которая так и била ключом из этого явно неглупого мужика, не очень вязалась с таким простоватым занятием.

– Я осуществлял гуманитарную миссию в соседних регионах. – Гена притушил улыбку. – Ну а как миссия закончилась, оказался не нужен. Друзья нашли работу. У нас своих не бросают.

– И давно ты прикрываешь тела богатеньких?

– Недавно. Кстати, ночная смена у меня не занята.

– Отлично, разгружай вагоны. А ты? – кивнула Машка веснушчатому Архипу с распахнутыми глазами.

– В первый раз поехал. Я из Люберец. Спортом занимался и вот… – застенчиво улыбнулся он.

– Там у спортивных ребят два пути – криминалка и тюрьма или охрана. Он сделал правильный выбор! – покровительственно похлопал Архипа по плечу Гена.

– Два серьезных мужчины – и охраняют одну побрякушку. Что же там такое? – сделала Машка еще один заход. Только теперь я поняла, зачем она все же села к ним за столик.

Гена тоже понял и прищурился:

– Почему ты так интересуешься? Меня хозяин предупреждал: могут подъехать. Накатить там или пытаться подкупить.

– Накатить я могу только виски, – хмыкнула Машка. – И не родился еще мужик, которому бы я за что-то платила. Просто любопытно. Ну?

– Сам не знаю, – пожал плечами Гена. – Какое-то украшение, в котором Жанка пойдет на Новый год и на концерт. Кому-то оно там шилом в жопе торчит. Ой, простите.

Гена потянулся к третьему круассану – как многие брутальные мужчины, он был большой сладкоежка. И вдруг лукаво подмигнул:

– Маша, может быть, вечером по бокальчику…

– Сначала потренируйся по-пластунски уползать из бара при появлении хозяина. В прошлый раз вышло не очень, – усмехнулась Машка.

Я в этот момент косила глазом на симпатичного незнакомца, усевшегося за соседний столик. Если честно, самое симпатичное в нем было то, что он пришел один, без жены и подруги. А так – ничего особенного: среднего роста, среднего телосложения, кареглазый неяркий блондин. Правда, с хорошим вкусом, потому что он тоже на меня поглядывал. Я совсем уже решила попросить у него какую-нибудь соль, как Машка скомандовала:

– Все, хватит жрать! Пора припасть к австрийским истокам!

Пришлось ограничиться загадочной полуулыбкой в сторону незнакомца и рвануть вслед за Машкой на встречу с прекрасным.

Из прекрасного мы планировали напиться глювайна и осмотреть дворец Хофбург, в котором жила Сиси – самая знаменитая и самая незаслуженно любимая императрица Европы. Машку очень увлекала ее история борьбы за вечную молодость. Это как надо бояться потерять красоту, чтобы питаться одними лепестками фиалок с соком от сырого бифштекса, по три часа каждый день расчесывать волосы, а спать в железной маске с куском мяса на лице: судя по всему, Сиси первая открыла коллаген.

Перед отъездом мы добросовестно посмотрели все три открыточно-слащавых фильма про Сиси с Роми Шнайдер.

И кое-что почитали. В книгах история выходила не такая возвышенная. Непоседливая, романтичная девчонка, пишущая стихи, в 16 лет вышла замуж за весьма скучного австрийского императора, тут же попала под тиранию свекрови и стала сбегать из дворца в путешествия. А нервишки у нее были так себе. В результате молодая красавица жила где угодно, только не с детьми и мужем: она сама нашла Францу-Иосифу любовницу и практически поручила актрисе Катарине Шратт стать ее дублершей в супружеской постели. Пристрастилась к кокаину, которым тогда лечили от нервов, и после самоубийства сына Рудольфа в Майерлинге превратилась в наркоманку-социопатку, прячущую от людей свое прекрасное, но стареющее лицо. Так себе романтика. Но после того, как путешествующую инкогнито императрицу случайно убил в Женеве террорист – он просто не застал принца Филиппа, которого хотел грохнуть, и потому ткнул в сердце заточкой подвернувшейся Сиси, – началась ее посмертная вселенская слава.

Теперь Сиси вместе с другим австрийским брендом – Моцартом – настырно пялилась на нас с магнитиков, кружек, конфет и открывашек всех сувенирных лавок.

Глювайн наливали сразу за углом в торговых палатках-теремках. И серебристый от мелких снежинок воздух весь пропах густым духом гвоздики, имбирных пряников, истекающих на решетках соком сосисок и жареных каштанов.

Мы с Машкой взяли по нарядной красной кружке-сапожку с горячим вином. Двинулись ко Дворцу в толпе таких же веселых выпивох, гуляющих по центральным улицам со своей тарой от одного винного ларька к другому. И через три стакана глювайна наткнулись прямо на нашу компашку.

Страшная тайна

Они стояли около ювелирного магазина в двух шагах от Хофбурга и все, даже Гена с Архипом, разглядывали в витрине манекен с красными волосами, в котором сверкали алмазные звезды – совсем как на знаменитом портрете императрицы Сиси.

Симпатичная блондинка с огромными крыжовенными глазами что-то про них рассказывала. Мы уже было прошмыгнули мимо, как мать Михаила окликнула нас:

– Девушки! Вы тоже в Хофбург? А это наш гид Катя!

Я поняла, что индивидуальный гид для Инны Львовны был новеньким маркером успеха, и она стремилась им похвастать. А также поделиться только что полученным знанием:

– Представляете, именно здесь сделали вот эти знаменитые звезды для Сиси! – с такой гордостью показала она нам на витрину, будто была мамой не только Михаила, но и австрийской императрицы.

Гид Катя улыбнулась:

– Да, автор этих звезд Александр Кехерт был личным ювелиром кайзера и поставщиком императорского двора. Именно ему Франц-Иосиф в 1858 году заказал диадему из алмазных звезд как подарок Сиси на годовщину свадьбы. Но вечером его мать захотела посмотреть украшение, случайно выронила – и диадема рассыпалась. Кехерта ночью привезли во дворец, он вставил алмазы на место. Но Сиси сочла это дурным знаком и никогда не носила диадему, а разобрала ее на звезды. Их было 27. Кстати, ювелирный магазин по-прежнему носит имя Кехерта, принадлежит его наследникам и они делают копии украшений императрицы. Хотите зайти внутрь, посмотреть?

– Нет. Зачем нам копии! – поджала губы Инна Львовна. – Посмотрим в Хофбурге на оригиналы.

– Но там нет оригиналов, – мягко улыбнулась Катя. – После знаменитой кражи заколки с выставки во дворце Шенбрунн в 1998 году звезды заменены на копии. Да и осталось их немного.

– Куда же они делись? – выглянула из-за Гениного плеча Машка, которая обожала рассказы про кражи драгоценностей.

– Большая загадка, – повернулась к ней Катя. – Сиси завещала их своей весьма экстравагантной внучке Элизабет, но когда та умерла в 1963 году, среди ее украшений звезд не нашли. Куда делись, до сих пор неизвестно.

Инна Львовна при этих словах вскинула голову, заиграла глазами, толкнула Михаила, но тот только шикнул:

– Мама, мы договорились!

Я посмотрела на Машку. И поняла, что нас озарила одна и та же мысль: уж не продал ли кто-то этим лохам подделку под видом настоящей звезды Сиси?

Инна Львовна неслышно вздохнула, скомандовала:

– Ладно, пошли во дворец. – И вдруг предложила: – Девочки, хотите с нами?

Жанна оторопела, а Михаил вдруг радостно вскинулся:

– Отличная идея! Я как раз займусь настоящим мужским делом: выпью пива с сосисками. А вы девочкиной компанией посмотрите, как жили императрицы. Идет?

Жанна открыла было рот – по-моему, она тоже хотела пива, а не зрелищ. Тем более с нами в нагрузку. Но Михаил уже махнул рукой и растаял в толпе.

Если честно, я предпочла бы от общества милых соотечественниц уклониться. Но Машка тут же радостно закивала:

– Спасибо! С удовольствием!

Я поняла, что пока она не узнает все о драгоценности, за которую эти ненормальные заплатили как за дом на Лазурке, мы обречены на совместный отдых.

Телохранители, как ни странно, за хозяином не двинулись, а остались прикрывать спины дамам. И, чуть приотстав, я услышала, как Архип, стреляющий вокруг расширенными любопытными глазами, вдруг сказал Гене:

– Вон тот парень в синей куртке. Летел с нами, живет в нашем отеле. И сейчас, смотри!

Я оглянулась – и увидела симпатичного незнакомца, которого приметила еще за завтраком. Он разглядывал мужские рубашки в витрине одного из бутиков. Я подумала, что в нашей встрече нет ничего удивительного, здесь все ходят по одному и тому же маршруту. Очевидно, Гена так это и расценил, потому что скользнул по парню глазами и молча двинулся дальше.

Проходя мимо, я понадеялась, что симпатичный сосед по столику хотя бы обернется в мою сторону: как честный человек, после всех взглядов за завтраком он был просто обязан! Но незнакомец так и не оторвался от созерцания рубашек и мгновенно лишился звания «симпатичного», впрочем, так об этом и не узнав.

Замечательная экскурсия по замку Хофбург с прекрасным гидом Катей произвела на Машку неизгладимое впечатление.

Именно там она нашла свой самый ненавистный тип мужчины. А потом – свой идеал. Это оказался один и тот же человек – император Франц-Иосиф.

От вида его апартаментов мы пришли в ужас. Они были похожи на солдатский бивуак: крохотные комнатки с узкой кроватью, застеленной страшненьким одеялом. Простые стол, стул.

– Император был аскет, – рассказывала Катя. – И страшный скряга, хотя являлся одним из самых богатых людей Европы. Он экономил на всем! Носил брюки, рубашки и прочую одежду, пока она на нем не истлевала. Заставлял штопать носки, латать костюмы. Единственным предметом его одежды без заплаток были трусы. Но они почти рассыпались в прах. А когда надевать все это император больше не мог, он устраивал аукционы: распродавал подданным застиранное белье и одежду, рваные ботинки, стершиеся зубные щетки и даже обмылки, а вырученные деньги пускал на зарплату слугам. Франц-Иосиф ненавидел прогресс как таковой. Потому категорически отказался делать в своих комнатах туалет и ванну: предпочитал ночной горшок и деревянную, уже всю в зазубринах лохань, от которой у него были занозы. Все 50 лет император носил одно и то же зимнее пальто, подаренное когда-то русским царем. И как Сиси ни уговаривала купить новое, так и ходил в нем до самой смерти, хотя соболя внутри уже истлели.

– Убила бы! – прошипела Машка, которая считала мужскую жадность первым смертным грехом.

А Жанна ехидно наклонилась к уху Инны Львовны:

– Это вам никого не напоминает? Сколько я говорю Мише: купи себе хотя бы новые рубашки! А он: зачем, если те еще не сносились!

Но тут мы зашли в покои Сиси и остолбенели: прекрасные шелковые обои, дорогая мебель, куча картин и безделушек. А главное – роскошнейшие наряды императрицы и сверкающие украшения на портретах.

– Интересно, откуда жена брала деньги, если муж – такой скряга? – изумилась Машка.

– От любовников! – со знанием дела пояснила Жанна.

Но гид Катя улыбнулась:

– Два вида счетов император подписывал всегда не глядя. От жены Сиси. И от любовницы Катарины.

– Святой человек! – вскричала Машка.

Инна Львовна, поджав тонкие губы, в свою очередь, ехидно шепнула Жанне:

– А это тебе никого не напоминает?

Тут наша компашка замерла у знаменитого портрета Сиси с алмазными звездами в волосах.

– Сколько тогда стоила одна такая звезда? – требовательно спросила Жанна у Кати.

– Никто не подсчитывал их раздельную стоимость. Но та звезда, которую украли в Шенбрунне, была оценена в несколько миллионов долларов.

– Значит, каждая звезда сегодня стоит столько же? – прищурилась мама Михаила.

– Теоретически да. Если бы нашлась.

Жанна и Инна Львовна, несмотря на взаимную неприязнь, заговорщически переглянулись. Чем укрепили наши с Машкой подозрения.

Страшную тайну мы узнали, простите, в музейном туалете, куда зашли вместе с Жанной.

– В твоих волосах такая звезда будет смотреться просто отлично! – закинула удочку Машка, когда мы выстроились перед зеркалом, синхронно подкрашивая губы.

Жанна, заглотив наживку, фыркнула:

– Не хуже, чем на ней!

– Где же твой жених раздобыл такой чудесный подарок? – не унималась подруга. – Неужели это не копия?

Жанна свернула черным глазом.

– Копия? Я копии не ношу! Это настоящая звезда Сиси!

– Но как же? – делано удивилась Машка. – Они ведь пропали!

– Не пропали, а валялись у одного из наших солдат. Они во время войны заняли виллу этой внучки, там жили. Ну он и взял на память. Думал, стекляшки. А оказалось, настоящие бриллианты! Эксперты так сказали. Нет, Миша говно не купит.

– Но тогда это, наверное, собственность Австрии?

– С каких хренов? – аж взвилась Жанна, на миг потеряв всю томную гламурность. И тут же опомнилась. – Там все ок. Миша как надо покупку оформил. Только просил не распространяться. Какой-то чокнутый коллекционер за ней охотится. А тебе кто про звезду сказал?

Машка хотела бы ответить: «Ты. Только что».

Но вместо этого загадочно пожала плечами:

– У меня свои источники.

А я еще раз подивилась причудам природы. Создать такой прекрасный сосуд и забыть зажечь в нем искру разума!

…Стоит ли говорить, что, расставшись наконец с нашими спутницами, мы с Машкой весь остаток вечера протрындели про то, как легко новые русские попадаются на развод мошенников, торгующих поддельным антиквариатом.

В баре гостиницы, куда мы по установившейся традиции заглянули перед сном, наши с Машкой ожидания не сбылись. Ни Михаила, ни противного незнакомца там не обнаружилось. А ведь я уже мечтала, как буду гордо игнорировать его весь вечер!

– Интересно, бриллианты в звезде этой дурочки настоящие или тоже фальшак? – хмыкнула Машка, когда мы, вернувшись в номер, укладывались в кровати.

Я с тревогой отметила в ее словах ревнивую нотку. Не восприняла ли она слишком всерьез слова мамы Михаила, что ее сыну нужна умная интеллигентная жена?

Неожиданное предложение

Новый год мы с Машкой встретили на площади в центре Вены вместе с толпами народа, молча глядящими на залпы салюта над головами.

Орать и свистеть вместе с боем часов начали только мы и несколько подростков у подножия скульптурной лошади со всадником. На нас тут же зашикали: все остальные сосредоточенно наставили в небо телефоны и снимали видео.

Я подумала, как правы психологи, утверждающие, что нынешнее поколение – это люди отложенных впечатлений и эмоций. Они записывают все на гаджеты, надеясь оставить переживания на потом. Но никогда это «потом» не наступает. Наши недополученные удивление, ошеломление, радость так и оседают невостребованным грузом на дне электронной памяти. Нигде еще я не ощущала это так сильно, как здесь, стоя среди молчаливой массы людей с потухшими глазами и горящими экранами телефонов.

Правда, чуть позже народ расслабился, начал выпивать, гомонить. Но все веселье шло лишь в самом центре около собора Штефана. Стоило свернуть на любую из боковых улиц – и там уже было пустынно и темно. Да и с площади все как-то быстро разбрелись. Так что мы с Машкой дернули по шампанскому из принесенных с собой маленьких бутылочек и отправились в номер спать.

В конце концов, чем какой-то Новый год отличается от других, полных веселья дней для двух обаятельных незамужних женщин?

Если вы не поняли, это был сарказм.

Утром мы решили встать пораньше: пора было приводить в действие план по проникновению на новогодний концерт в Золотом зале Венской филармонии. Он начинался в 11.15, но Машка, мастер покупки с рук билетов на шумные московские премьеры, решила, что уже в десять мы должны занять стратегические позиции.

– Будешь стоять у входа, а я – на дальних рубежах! – наставляла она меня еще вечером.

Но ничего не понадобилось.

Утром 1 января к нам в дверь постучали. И в номер просунулось зеленоватое лицо Михаила.

– Девочки! – простонал он. – Вы не могли бы к нам зайти!

После чего глаза его округлились, дверь захлопнулась и мы услышали тяжелый топот бегущих ног.

– Что это было? – спросила Машка неизвестно кого.

– Не знаю, – сказала я. – Наверное, у них что-то случилось.

– Может, с Жанной? – Мне показалось, в голосе подруги прозвучала надежда.

Но когда через несколько минут мы постучали в их номер, дверь открыла именно Жанна.

Она была в длинном нежно-изумрудном платье, чем-то напоминающем один из нарядов Сиси в Хофбурге. Длинные черные волосы затейливо уложены. А в них сверкала алмазным блеском знаменитая звезда императрицы.

Даже мы уставились на красотку, раскрыв рты.

Жанна была ослепительна.

Единственное, что портило ее красоту, – брезгливое выражение лица.

– Заходите, – прошипела она, не разжимая губ.

Но когда мы зашли в парадную гостиную с розовыми диванами, ее желание дышать как можно реже стало понятным.

В номере, мягко говоря, плохо пахло. А звук смываемой воды в унитазе объяснял причины запаха.

– Михаил хочет что-то вам сказать! – процедила девица, быстро ретировавшись в спальню.

Дверь ванной отворилась, и из нее почти выпал бледный Михаил. Вид у него был смущенный.

– Девочки, – начал он. – Тут такое дело… Мы должны были идти сегодня на концерт. Ну, вы знаете. А вчера за новогодним столом в этом чертовом морском ресторане подавали устриц. Мы с мамой их любим. Ну в смысле стараемся полюбить. А Жанна – нет.

– Я вам говорила – они воняют! А вы – запах моря, запах моря! – не удержалась и крикнула из спальни красотка.

– Не знаю. – Михаил виновато пожал плечами. – Может, желудки у нас к ним не привыкли… А может, и правда плохие попались. Короче, мы с мамой теперь от этих заведений, – кивнул он на туалет, – отлучиться не можем. Пропадают два билета. Не хотите пойти с Жанной вместо нас? Я помню, вы говорили, что это ваша мечта.

Мы с Машкой переглянулись.

– У нас нет таких денег, – призналась Машка. – Даже продажным журналистам столько не потянуть, а уж честным…

– Как вы могли подумать! Я не собираюсь брать с вас деньги. Я вам их дарю. На Новый год. Ведь не будет же Жанна продавать билеты перед входом.

– Не буду! – подала голос девица. – Я не для того сюда ехала!

– Девочки! – взмолился Михаил, нервно переступая с ноги на ногу. – У меня очень мало времени. Соглашайтесь или… Простите! – пискнул он и молнией метнулся к заветной двери.

– Мы согласны! – прокричала ему вслед Машка.

– Тогда выходим через полчаса. Я хочу погулять по фойе, – выглянула из спальни Жанна.

Мы выскочили из номера, жадно глотая коридорный воздух.

– Надо зайти к Инне Львовне, вдруг ей нужна помощь, – вздохнула я, вспомнив клятву Гиппократа.

Инна Львовна открыла нам не сразу. Вид у нее был измученный, под глазами – синие круги. Она взяла мои таблетки, которые я предусмотрительно захватила, но внутрь нас не позвала:

– Это меня Лилька сглазила! Подруга моя… – проговорила она белыми губами. – Все завидовала, что нас по телевизору на весь мир покажут. Извините, мне нужно… Повеселитесь там за меня…

Так и случилось, что через полчаса мы с Машкой, одетые в лучшее, что у нас было – девица смерила это лучшее недовольным взглядом, – уже шагали в сторону Венской филармонии. Сзади пыхтел Геннадий.

– А где Архип? – обернулась я.

– Остался с хозяевами. Там Инне Львовне что-то совсем поплохело. Надо врача вызвать, лекарств принести. Вот траванулись бедолаги!

– Бедолаги?! Весь Новый год просрали из-за своей дурости! – пробурчала Жанна.

Новогодний концерт

Перед входом в филармонию уже толпились странно выглядевшие для раннего утра счастливцы: женщины в длинных шубах, мужчины в распахнутых кашемировых пальто, под которыми чернели парадные костюмы.

Вдруг откуда-то сбоку вынырнул мужик, загримированный под Моцарта: так одеваются все венские театральные жучки, будто великий композитор был еще и главой билетных спекулянтов. Он затараторил:

– Русский, русский? Билет нада?

Жанна с негодованием отвернулась: ее оскорбило, как быстро в ней признали россиянку.

А любопытная Машка спросила:

– Сколько?

– Девять тысяч евро! Партер! – наклонился к ее уху «Моцарт».

– За столько я сама тебе билет продам! – рассмеялась подруга.

Мы уже подошли ко входу, перед которым толпилась небольшая очередь. Вдруг я оглянулась, словно почувствовав чей-то взгляд. И увидела странное.

Рядом с хитрованистым «Моцартом» стоял наш сосед по отелю, тот самый, что на меня смотрел. Они о чем-то потолковали: очевидно, торговались. И двинулись в сторонку. При этом сосед раза два оглянулся и тревожно посмотрел прямо на нашу компашку.

Нет, я, конечно, никогда не страдала от заниженной самооценки. Но тут пришлось признать: вряд ли влюбленный кавалер заплатит девять тысяч евро за счастье посидеть со мной в одном концертном зале.

– Гена! – окликнула я нашего охранника. – Посмотри. Вон наш сосед по отелю билет покупает. Которого мы у магазина видели. Интересно, зачем?

Гена оглянулся, но парень с «Моцартом» уже скрылись в районе касс.

– Мало ли… – пожал плечами телохранитель. – Может, музыку любит.

В любовь одинокого мужчины к полькам и вальсам за такое бабло я верила слабо.

Вдруг не так уж неправ был Архип?

– Ты же пойдешь с нами? – обеспокоенно спросила я у Гены.

– Еще чего! – фыркнула Жанна. – Чтобы меня с ним сфоткали или показали по телеку, а подруги решили, что он и есть мой жених?! Подождет у входа. Надеюсь, тут в филармониях не воруют?

Ответить я не успела: мы уже подошли к служителю, проверяющему билеты. Гена только сказал Жанне:

– Вы же помните, что Михаил Дмитриевич велел мне после концерта вас забрать? Дождитесь, я поднимусь к вам в ложу.

– Ладно! – отмахнулась Жанна.

А Гена, сделав шаг назад, наклонился к Машке:

– Вас, девочки, тоже могу поохранять.

– По принципу: кто что охраняет, тот то и имеет? – грубовато пошутила Машка.

И мы шагнули внутрь.

Что вам сказать? Никогда еще я не видела такого количества жемчуга, обмотанного вокруг дамских шей. Такого бриллиантового блеска ожерелий, кулонов, сережек на солидных матронах в дорогущих нарядах. Такого количества перстней и каких-то золотых значков на пиджаках и фраках мужчин. Это был парад роскоши и богатства. Лично я в своем платье от Макс Мары с тоненькой цепочкой на груди почувствовала себя Золушкой, к которой перед балом не приехала фея. Но когда в очереди в гардероб – о, какие шиншиловые накидки сдавали туда дамы! – попыталась сказать об этом Машке, та только хмыкнула:

– Лучше представляй себя женой Абрамовича. Самые богатые могут себе позволить ходить в чем вздумается!

Утешало одно: на нас с Машкой никто не смотрел. Зато высоченная Жанна, похожая на Сиси, вызывала восхищенные взгляды пожилых миллионеров и убийственные – их жен.

– Встретимся в ложе! – буркнула нам красотка. И царственно взошла по лестнице, украшенной цветами.

Золотой зал филармонии потряс меня тем, что был раза в три меньше, чем я ожидала. По телевизору он казался огромным. А в жизни напоминал чудной красоты золотую шкатулку, украшенную цветами.

Наша ложа располагалась почти прямо у сцены. Здесь уже сидели две разряженные пожилые пары: китайцы и англичане. Но три кресла в первом ряду были свободны. И я в своем Золушкином платье прямо кожей почувствовала раздражение дам, так несправедливо оказавшихся за нашими спинами.

Жанна пришла перед самым началом. Очевидно, вертелась в фойе перед телекамерами.

Дальше началась чистая радость. Дирижер взмахнул палочкой – и чудесная золотая шкатулка ожила. Светлые мелодии праздничным потоком хлынули в зал, так что мы сразу унеслись куда-то на волнах «Прекрасного голубого Дуная», погрузились в «Сказки Венского леса»…

Впрочем, что описывать – вы наверняка хоть краем глаза, да видели новогоднюю трансляцию этого концерта.

Самое интересное и самое ужасное началось позже.

Никогда! Никогда в жизни я бы не подумала, что увижу такое…

Элитная публика только закончила восторженно аплодировать под традиционный «Марш Радецкого». Оркестр окончательно откланялся. Но зрители не уходили. Более того. Они из центра партера почему-то резво двинулись к боковым ложам, балконам, самой сцене. И вдруг – начали выдирать из украшающих зал букетов цветы!

Я остолбенела. В этот момент снизу к нашей ложе подбежали сразу двое мужчин в черных фраках. И, подскакивая, стали выдирать розы прямо у нас из-под носа.

Сидевшие сзади китайцы и англичане тоже поднялись, протиснулись вперед и принялись азартно выхватывать цветы с нашей стороны, пока не надергали себе приличные букеты. После чего, кивнув нам, откланялись.

– Нет, я конечно, читала, что здесь принято брать несколько цветочков на память о концерте. Но что это выглядит так… Пойдем скорее к сцене, я должна это заснять! – скомандовала мне Машка. И обернулась к Жанне:

– Ты с нами?

– Я тут посижу, – поджала губы красотка. Она привыкла, чтобы букеты ей дарили в готовом виде.

Мы спустились в партер, где к этому времени разгоралась настоящая битва. Дамы в бриллиантах ценой с добрый особняк решительно выхватывали друг у друга лилии по 2 евро за штуку, перед корзинами на сцене началась давка, как при раздаче бесплатных подарков в супермаркете. Чем меньше оставалось цветов, тем активнее действовали мужчины-добытчики. Один молодой смельчак даже стал карабкаться по увитому розами органу. Второй седовласый кавалер что есть силы тянул неподдающийся гладиолус из чудом уцелевшей композиции. Наконец дернул изо всей силы и… с изумлением уставился на черные клубни: цветок, оказывается, рос в горшке.

Через 15 минут все было кончено. Зал напоминал дом после ограбления.

«Господи! – подумала я. – Почему слово «даром» обладает таким поражающим действием даже на самых богатых? Или они потому и стали богатыми, что у них особенно развит хватательный инстинкт?»

Зато Машка была счастлива.

– Вот это видео! – торжествовала она. – Битва миллионеров за бесплатные цветы! Пожалуй, я с ним на ютьюбе на весь мир прославлюсь!

Подруга ошиблась лишь в одном. На весь мир она прославилась совсем по другому поводу.

Преступление века

Мы огляделись. Зал быстро пустел. Жанна так и сидела в ложе и, похоже, даже задремала, уткнувшись в бархатные перила.

– Наверное, вчера перебрала шампанского! – хмыкнула Машка. – Пойдем разбудим! Куда, интересно, подевался Гена?

– Жанна! – позвала она, когда мы зашли в ложу. – Просыпайся! Пора домой.

Жанна не шевельнулась. Я посмотрела на нее внимательней, и противный холодок сковал мне живот – верный признак надвигающегося трындеца.

В волосах Жанны не было алмазной звезды.

Я бросилась к красотке, рывком повернула ее к себе. Глаза Жанны были закрыты. Пульс не прощупывался.

В этот момент в ложу заскочил Геннадий – красный и запыхавшийся.

– Еле нашел! – начал бубнить он с порога. – Сказали: ложа двенадцать левая! А оказалось – ложа вторая пра…

Он осекся, наконец оценив увиденное. Скакнул к нам, отшвырнул мою руку, профессионально схватил Жанну за шею в поисках пульса. Выкатил глаза и заорал:

– Что?! Что случилось?

– Маша, быстро! Ищи дежурных, тут должен быть врач. Хотя… Вызывай полицию.

Жанна мертва, звезду украли… – не отвечая, скомандовала я.

– Может, массаж сердца? Дыхание рот в рот? – с надеждой спросил Геннадий.

Я покачала головой. Поздно. А Машка уже свесилась прямо с ложи, увидев в партере человека в униформе:

– Скорей! Тут женщину убили! Врача! И вызовите сюда полицейских! – закричала она по-английски.

Несколько замешкавшихся зрителей замерли на месте. А потом стали подтягиваться к нашему балкону – на дополнительное бесплатное представление.

Я в это время пыталась понять, что произошло. Никаких следов на теле красавицы не было. Инсульт? Тромбоэмболия? Но куда тогда делась заколка?

– Может, ее проткнули заточкой, как Сиси? Посмотри под платьем, – в ужасе прошептала Машка, отвернувшись к стене. Она не выносила вида мертвых тел.

Но Жанну убили не заточкой. На ее плече я увидела маленькую каплю крови на месте укола.

Это хоть что-то объясняло. Скорее всего, кто-то подошел сзади и ввел ей сильный нервно-паралитический яд. Он подействовал мгновенно.

– Нет, ну как так-то… – растерянно причитал Геннадий, вдруг разом потеряв весь свой победный напор. – Ведь совсем немного опоздал… Что я Михал Дмитричу скажу…

Тут к нам наконец заскочили молодой врач с чемоданчиком и солидный мужчина, очевидно, из администрации филармонии. Следом за ними ввалились двое рослых мускулистых полицейских, дежуривших в фойе. А следом в ложу просочилось несколько возбужденных ребят с телекамерами на плечах. Сегодня их поцеловал в макушку бог журналистской удачи: даже я понимала, что убийство на знаменитом новогоднем концерте войдет в мировой топ новостей.

Полицейские попытались прогнать операторов, но парни упорно высовывали камеры из-за их спин.

– Мы спустились в партер, а когда вернулись, нашли нашу знакомую мертвой. – Обычно бойкая, Машка говорила на английском так медленно, будто не могла подобрать слов. Хотя язык знала блестяще. Просто она сама не могла поверить: вот всего несколько минут назад мы болтали с Жанной, а теперь…

– Еще у нее украли алмазную звезду…

– Какую звезду? – сурово переспросил полицейский, совсем молоденький высокий блондин с холодными голубыми глазами.

– Заколку для волос, как у Сиси. Жанна и ее муж были уверены, что это настоящая звезда вашей императрицы. Говорят, за ней охотился какой-то коллекционер.

Сказать, что слова Машки произвели эффект бомбы, – значит недооценить масштаб беды.

Полицейские уставились на нас в остолбенении. А журналисты начали кричать из-за спины:

– Кто она? Откуда взяла звезду Сиси? Вы видели, кто ее убил?

Сколько раз в ближайшие часы нам еще предстоит отвечать на эти вопросы…

Машка все же сказала на телекамеры несколько слов – из чувства журналистского братства. Вспомнила, как сама так же выкрикивала вопросы из-за чьих-то спин.

А я смотрела на все в каком-то тумане. Будто сознание, обидевшись, отделилось от тела и поглядывало на происходящее со стороны. Вот местный врач рядом с телом Жанны разводит руками: ничего сделать нельзя. Вот в ложу входят еще двое полицейских, постарше – очевидно, из местного убойного отдела. Отдают распоряжения – и зеваки, толпящиеся в партере, послушно идут к выходу. Нас выводят из ложи, у дверей тут же встает охрана: это теперь место преступления.

– Да, блин, приобщились к прекрасному! – зло шепнула мне Машка уже в полицейской машине.

Я вздохнула. Кто ж знал, что сказки Венского леса окажутся ужастиком.

После допроса

Остаток первого новогоднего дня мы провели в полицейском участке. В какой-то момент расспросов, уже больше похожих на допрос, мне даже захотелось вызвать адвоката. Хорошо, что поднаторевшая в расследованиях Машка сразу же предложила полицейским нас обыскать – во избежание ненужных подозрений.

На месте полицейских я бы и сама отнеслась к нашей истории с недоверием: случайные соседи по отелю подарили незнакомым девицам билеты на концерт за несколько тысяч евро. Рассказали, какое дорогое украшение наденет их спутница. А потом эти девицы обнаруживают свою соседку убитой…

Мой сбивчивый рассказ про незнакомца из отеля, все время попадавшегося на нашем пути, ситуацию только усугубил. Краснолицый здоровяк следователь просканировал меня жестким взглядом и угрюмо спросил: «Что именно в поведении мужчины показалось вам подозрительным?»

Увы, вменить странному типу мне было нечего.

Оставалось надеяться, что остальные участники событий: Геннадий, Инна Львовна, несчастный Михаил и Архип – хотя бы подтвердят наш рассказ.

Когда мы с Машкой наконец встретились в коридоре: допрашивали нас по отдельности, – то бросились друг другу в объятия.

– Я уже думала, на меня прямо сейчас наденут наручники! – пожаловалась я.

– Подожди, может, все еще впереди! – заметила подруга: нас обеих полицейские попросили не покидать страну в течение ближайших трех дней.

На улице уже стемнело: в Вене солнце зимой скрывается даже раньше, чем в Москве. Украшенный гирляндами Ринг – аналог московского Бульварного кольца

– был почти пуст. Даже погода испортилась: дул противный ветерок, прохватывающий сквознячком до костей, так что редкие туристы передвигались по улице бодрой трусцой, а возница фиакра зябко ежился, напрасно выглядывая седоков.

– Хочу напиться и забыться! – пробурчала Машка, когда мы подходили к отелю.

Но забыться не удалось. Когда мы зашли внутрь, служащие на рецепции и несколько постояльцев уставились на нас так, будто мы по дороге превратились в Ганнибала Лектора. Даже бой, тащивший тяжеленную тележку с чемоданами по коридору на нашем этаже, притормозил и с распахнутыми глазами смотрел, как мы открываем дверь.

Причина нашей популярности стала ясна, как только мы вошли в номер. Машка, даже не скинув куртку, бросилась к пульту от телевизора, нажала кнопку… И увидела на экране свое опрокинутое лицо.

По всем новостям гоняли сюжет, где из-за спин полицейских была видна лежащая головой на бортике Жанна, моя перекошенная физиономия и вещающая Машка. Геннадий тоже стал телезвездой, вернее, телезвездой стал его затылок: при виде камер охранник профессионально уворачивался.

– Маша, выключи! Не могу на это смотреть! – простонала я. – Переодевайся и пойдем в бар!

Но Машка неожиданно сурово покачала головой:

– Нет, Ленка. Какая-то сволочь убила Жанну прямо под нашим носом. Превратила нас в подозреваемых. А я такая просто умоюсь? Не на тех нарвались. Я этого гада найду!

И милосердно добавила:

– Будем пить виски из мини-бара!

Я достала две бутылочки, плеснула янтарный напиток в стаканы. Мы плюхнулись на кровати. И подруга застыла, глядя в одну точку: так она всегда делает, когда пытается что-то вычислить.

– Кого ты подозреваешь? – наконец не выдержала я. Незнакомец, покупавший билеты на новогодний концерт, все не шел у меня из головы.

Но Машка неожиданно сказала:

– Выходит, звезда была настоящая? Если из-за нее убили?

Будто по заказу в этот момент на экране телевизора появилось фото какого-то особняка, и диктор ВВС начал рассказывать, что именно здесь до самой смерти жила внучка Сиси Элизабет, которая унаследовала большую часть алмазных звезд – кроме тех, которые императрица раздарила фрейлинам.

– Сейчас я ее погуглю! – забормотала Машка, достав из тумбочки айпад.

Через несколько минут мы с удивлением поняли, что история, рассказанная Жанной, совсем не так фантастична, как нам казалось.

Внучка с причудами

Внучка императрицы Элизабет, как и ее бабушка, вышла замуж неудачно. Высокородный муж был красив, но в мужчинах это качество быстро приедается. А ничем другим он похвастать не мог.

Импульсивная Элизабет заскучала. Увлеклась политикой. Пошла в социалистки. И встретила симпатичного, умного крестьянского сына Леопольда Петцнека. Тот пробился в люди, стал известным политиком и директором гимназии. Вот к нему эрцгерцогиня и сбежала. К ужасу венценосной родни.

Муж развод долго не давал, пытался отнять детей. Но тут вступились революционные рабочие – встали перед домом товарища по партии стеной, детей увезти не дали. И все как-то утряслось. Элизабет, которой социалистические идеи ничуть не мешали купаться в роскоши и всласть третировать прислугу, превратила свою виллу в маленький дворец. Жила с директором гимназии, который в отличие от нее был аскетом и обставил свою комнату только книжными полками, счастливо. Но тут началась Вторая мировая война. Фашисты отправили социалиста Леопольда в концлагерь. А когда в 1945 году советские войска вступали в Вену, сын Леопольда от первого брака приехал за мачехой и предложил пожить пока у него. Мало ли как в Красной армии относятся к потомкам Габсбургов.

– Я сама социалистка! – вскричала эрцгерцогиня. – Я красных не боюсь! Пусть расстреливают!

Расстреливать ее никто не стал, но вот из виллы выселили, даже не дав собрать вещи. Уж очень громко она скандалила.

Элизабет поселилась в соседнем монастыре. И ютилась там, пока Леопольд не вернулся: он чудом выжил. В 1948 году эта удивительная пара наконец официально поженилась. А в 1954 году власти Австрии вернули Элизабет виллу: в последнее время там квартировали уже французские солдаты.

Естественно, после возвращения хозяева многого недосчитались: драгоценностей, ковров, мебели. Пришлось Элизабет заново обставлять дом: благо основные ценности Габсбургов она спрятала еще в начале войны.

Умерла Элизабет в 1963 году после тяжелого инсульта. И завещание взбалмошной эрцгерцогини было таким же эксцентричным, как вся ее жизнь. На надгробном памятнике она велела ничего не писать, даже свое имя. Нечего всяким прохожим на него глазеть! Все имущество, кроме дома, завещала не детям, а австрийским музеям. С обязательным условием: до того, как музеи все вывезут, детям вход в дом запрещен! Две недели адвокаты описывали ценности, тянувшие на многие миллионы.

Но вот знаменитых звезд так и не нашли. Бриллиантовые заколки таинственно исчезли без следа.

* * *

– Офигеть! – воскликнула Машка, прочитав эту историю. – Неужели правда кто-то из наших солдат взял заколки на память? И они пролежали десятилетия в каком-нибудь деревенском сундучке?

– Странно, что сейчас они вдруг нашлись, – сказала я.

– Такое бывает. Но тут вообще все странно. Какое-то идиотское преступление. Что-то мне в нем не нравится…

– Может быть, то, что убили Жанну? – не выдержала я. Иногда Машка болтает такие глупости!

– Да, точно! Зачем убивать Жанну? На виду у всего мира? Рискуя, что тебя увидят соседи по ложе, снимет на телефон кто-то из зрителей? Если это был Гена…

– Кто?! Ты подозреваешь Гену?

– А кого еще? Совершенно ясно, что это сделал кто-то из ближнего круга. Кто знал про звезду. Про то, что Жанна пойдет в ней на концерт. Таких четверо: Гена, Архип, Инна Львовна и Михаил. Теоретически возможен твой незнакомец или кто-то другой на роль чокнутого коллекционера, но тогда он должен быть в сговоре с кем-то из этой четверки. Михаилу убивать невесту и красть свою же звезду глупо. Мамашку, конечно, заподозрить проще всего. Жанну она не любила, свадьбы не хотела. Но тут своя засада: Инна Львовна не производит впечатление идиотки.

– В смысле?

– Надо быть идиоткой, чтобы решить избавиться от невесты сына и рассказывать первым встречным, как ты ее ненавидишь. Задумала кого-то убить, ходи, молчи в тряпочку. Налила бы ей яду за новогодним ужином. Все бы решили, что будущая невестка тоже съела несвежих устриц. Ну и от унитазов мама с Михаилом реально не могли отойти, такое не подделаешь.

Машка сморщила нос.

– Остаются Гена и Архип. Архип молодой, горячий, но дурной. А тут нужна голова: спланировать, пробраться в ложу, уйти незамеченным. Кроме того, Архип был в отеле. А Гена – в филармонии. Говорит, перепутал номер ложи. Но он вполне мог туда зайти, как только мы ушли, уколоть Жанну, забрать звезду, а потом изображать запыхавшегося растяпу.

– Вот подлец! А делал вид, что за тобой ухаживает. Точно, это он! – Меня пробрала внутренняя дрожь, когда я представила, что мы не только нашли труп, но и все это время общались с убийцей…

– Да нет, не точно. У Гены была куча возможностей спереть звезду без всякого шума: вытащить из сейфа в отеле, они там все игрушечные. Долбануть чем-нибудь Жанку в том же новогоднем ресторане. Или вообще подменить тихонько звезду. Как вор, который стащил заколку Сиси с выставки во дворце Шенбрунн. Вот это было идеальное преступление. Полиция только через неделю расчухала, что звезду вообще украли!

– Это как? – удивилась я.

– Да чистое кино! Этот мужик купил копию заколки прямо в сувенирном магазине дворца. Ночью с легкого самолета спрыгнул на парашюте на крышу Шенбрунна. Пролез в открытое окошко на чердак, спустился в выставочный зал, отключил сигнализацию. И мгновенно подменил звезду на сувенирку, так что датчик веса не успел сработать.

Целую неделю после этого зрители как идиоты любовались на подделку! Ее обнаружили, только когда сворачивали выставку. А вора случайно нашли через несколько лет, когда взяли на грабеже банка. Он тут же признался, что звезда у него, и договорился, что ее вернет, если ему скостят срок.

– А это не байки? – не поверила я. – Что-то такое я уже видела в сериалах…

В этот момент на телеэкране появилось фото сурового мужчины и диктор быстро затараторил:

«Предыдущую кражу звезды Сиси совершил в 1998 году канадец Джеральд Бланшар, который попался только в 2007 году. Заключил удачную сделку со следствием и сейчас вместо пожизненного заключения работает консультантом по безопасности…»

Я поняла, что кино и жизнь сегодня вовсю копируют друг друга.

– Что теперь будем делать? – спросила у Машки.

– Поговорим с Инной Львовной. Вряд ли она убита горем и рыдает у себя в номере. Возьми каких-нибудь успокоительных таблеток. Скажем, что это визит милосердия.

Через несколько минут мы уже стучали в ее дверь.

Разговор с неудавшейся свекровью

– Войдите! – ответила Инна Львовна тусклым голосом.

Она и вправду не рыдала. Сидела в зеленом, под цвет лица, халате на роскошном диване и таращилась в телеэкран, где шли те же новости на немецком языке.

Первым делом спросила:

– Где здесь русский канал, не знаете?

Машка покачала головой. И начала свою песнь:

– Мы пришли выразить вам сочувствие. Лена принесла успокоительное…

– Да ладно! – махнула рукой Инна Львовна. – Не нужно мне никакого сочувствия. И таблеток не нужно. Мне, конечно, эту дуру жаль. Но девица была никчемная. А про звезду я Мише так и говорила: украдут! Вы сами-то не видели, кто ее взял?

Инна Львовна вдруг смерила нас подозрительным взглядом.

– Нет, – твердо сказала Машка. – И даже специально попросили полицейских нас обыскать.

– Да я не в том смысле. Может, заметили кого? Кто-то рядом вертелся? – продолжала испытывающе вглядываться в нас Инна Львовна. Видно было, что пропажа драгоценности занимает ее куда больше, чем убийство.

– На концерте был один из постояльцев нашего отеля. Мы видели его прежде, когда стояли все вместе у ювелирного магазина, – начала я гнуть свою линию.

– Как он выглядел? – вскинулась мать Михаила.

– Такой… Блондинистый. Довольно невзрачный…

– Лет? Сколько ему лет?

– Сорок – сорок пять.

– Нет, – выдохнула Инна Львовна. – Не тот. Тому около семидесяти. Мог, конечно, кого-то послать…

– кто-тот? – тут же вскинулась Машка.

Но хозяйка номера вдруг нехорошо прищурилась:

– А вы зачем, девушки, ко мне пришли? Что вам на самом деле нужно?

– Найти убийцу, – просто ответила подруга.

– У меня его нет, – Инна Львовна с усмешкой заглянула под кровать. И посерьезнела: – Вам-то это зачем?

– Мы были рядом с Жанной. Кто-то этим воспользовался, чтобы нас подставить. Я не очень верю, что австрийская полиция распутает это дело. Еще отлучат нас от Шенгена. Нет уж! Вы женщина умная. Наблюдательная. Расскажите, что знаете. Может, я вам тоже помогу.

Мать Михаила на секунду застыла, как будто что-то решая.

– Мы ведь даже не верили, что звезда настоящая. Неужели это правда? – подцепила Машка ее на крючок.

– Конечно, настоящая! – обиделась Инна Львовна. – Что за глупости! Стали бы мы охрану для подделки нанимать!

– Как же она у вас оказалась?

Инна Львовна вздохнула. Кивнула на кресла рядом с диваном:

– Ладно, садитесь. Хотите виски? Мне нельзя. Я сегодня только вот это пью, – кивнула она на стакан с пакетиком травяного чая и графин с водой. – А вам после всего в самый раз…

Я вожделенно погладила взглядом пузатую бутылку с плещущимся в ней расплавленным янтарем. Но Машка сурово заметила:

– Спасибо, мы на ночь не пьем. Диета.

Я замерла в изумлении. Машка и диета – две вещи несовместные. Никогда еще я не видела, чтобы в человека влезало столько еды и питья без всякого вреда для фигуры. Но Инна Львовна только пожала плечами. И начала рассказ.

Обретение звезды

– Когда-то у нас была дача в Тверской области. В деревне. Миша в детстве дружил с соседским мальчишкой Пашкой. На великах вместе гоняли, на речку бегали. Потом мой муж умер, сын вырос, мы дом продали, а Пашка иногда Мише звонил. В основном денег просил. Он в строительной бригаде работал, начал прикладываться к бутылке. Ну и спивался в деревне потихоньку. А тут позвонил сыну, говорит: хочу посоветоваться. Разбирал чердак, от деда ерунда какая-то осталась, еще с войны. Может, посмотришь, вдруг что стоящее?

А я помню: этот дед, как водочки выпьет, начинал хвастать, что в конце войны в настоящем дворце в Вене жил, принцессу австрийскую видел и даже на ее кровати как-то спал. Фотографию показывал, как он в 1945 году на ступеньках перед шикарной виллой стоит.

Ну Миша и поехал. Нашел гармошку старую, портсигар. И потертую большую коробочку с заколкой. Заколку привез мне показать. Я глянула: господи боже, это же бриллианты!

– Одна была заколка? – быстро спросила Машка.

– Миша привез одну. А сколько всего было, кто знает? Может, Пашка по пьянке другие кому-то загнал. Короче, вышли мы через знакомых на антиквара, специалиста по Австрии – Германии. Тот как увидел, аж затрясся: звезда Сиси, звезда Сиси!

Потом, правда, долго проверял, клеймо сличал, позвал второго эксперта для верности. И все подтвердилось! Я еще подумала: вот повезло нашему Пашке-алкоголику.

Тут Инна Львовна обвела нас взглядом мудрой училки и изрекла банальность:

– Но жизнь, девочки, непредсказуема. Миша решил сам купить звезду. Хотя я предупреждала… Антиквар позвонил какому-то своему клиенту. Тот примчался: говорит, я коллекционер, собираю все, что связано с императрицей Элизабет. А у самого лицо такое… не интеллигентное. И человек неприличный. Сразу видно. Предложил Мише и антиквару отступные. Чтобы звезду у Пашки купить по дешевке. Мол, все равно тот деньги пропьет. Сын, конечно, не согласился. У нас в семье так не делают. – Инна Львовна поджала бледные губы.

Она явно относилась к тем людям, что с юности обрамляют картину своей жизни в жесткие рамки приличий. – Миша составил договор, поехал с Пашкой в банк, открыл ему счет, положил деньги. Не миллион, конечно. Но сумму солидную. А часть Пашка наличкой попросил. Купил тут же, дурачок, на радостях ящик водки. Ну и сгорел. В прямом смысле слова. Напился, сигарету не потушил, дом вспыхнул. Пожарные приехали, да поздно. Вот такое везение… Коллекционер этот начал требовать, чтобы Миша продал ему звезду. Угрожал. Сначала сам. Потом кто-то звонил. Мы потому и охрану наняли.

– Как он угрожал? Прямо убийством? – придвинулась к Ирине Львовне Машка. И со свойственной ей ловкостью опрокинула локтем стакан с остатками чая.

– Ой, извините! Сейчас я все вытру! – кинулась она в туалет.

Инна Львовна смутилась, приподнялась:

– Не надо. Я сама… Там запах…

И вдруг вознегодовала:

– Как здесь убирают! Мусор с утра не вынесли. Туалет моют каким-то дешевым средством – я его узнала!

– Ничего, ничего, – почти пропела Машка, выскочив с бумажной салфеткой. И, вытирая стол, продолжила:

– Как зовут коллекционера?

Но Инна Львовна во время паузы вдруг как-то затуманилась, насупилась.

– Не надо вам туда, девочки, соваться. Опасно. Пусть полиция разбирается. Потом еще вас убьют, а я переживай.

– Но мне только имя…

– Нет. Миша вообще запретил, я и так…

– Тогда только два слова. Вы охранников своих хорошо знаете?

Инна Львовна удивилась:

– Вообще не знаю. Миша попросил в агентстве надежных, но не сильно дорогих. Мы же не думали, что так обернется…

– Архип сегодня все время был здесь?

– Да. Врача привел. Лекарства мне давал. Михаила проведывал. Ты что, думаешь, это кто-то из них?

В глазах Инны Львовны заплескался страх.

– Не знаю. Может, вы вообще не устрицами отравились? Ничего подозрительного в ресторане не заметили?

Ирина Львовна, которая в этот момент поднесла ко рту стакан с водой, аж поперхнулась:

– Ты считаешь… Нас нарочно отравили?!

– Могли. Никто ж не знал, что вы нам билеты отдадите. Меньше народу в ложе было бы. Только кто это мог сделать? Гена? Сами-то вы что думаете?

Инна Львовна поставила стакан на столик. И твердо сказала:

– Я думаю, права была гид Катя. Проклятые это звезды. Несчастливые. Хватит с меня Вены. Надо домой улетать. Раз в жизни захотела отдохнуть по-европейски. Чтобы все красиво, благородно. Подругам рассказать… И вот пожалуйста! Все, девочки, я устала.

Если честно, я тоже уже мечтала об одном: лечь в койку и забыться сном.

Мы пожелали Ирине Львовне спокойной ночи.

Но сами спокойствия не обрели.

Неожиданный визит

Как только мы вошли в номер, к нам постучали.

Я открыла дверь. И замерла на пороге.

– Ты что, ждешь, что я сейчас об голову кирпич разобью? – пробурчал бывший десантник Гена. – Ну не вожу я с собой кирпичи!

И он сделал попытку просочиться в наш номер. Машка преградила ему путь грудью.

– Тебя разве не арестовали?

– За то, что ложу перепутал? Нет. Вы, вижу, тоже на свободе.

– Чего тебе надо?

– Маша, не тупи! Дай войти.

К моему удивлению, Машка отошла в сторону и пропустила в наш номер потенциального убийцу. Еще и дверь за ним закрыла.

– У вас выпить ничего нет? – прицельно-снайперски оглядел комнату Гена.

– Обалдел? – хмыкнула Машка.

– А пожрать? Я из-за их ментовки даже не обедал.

– Мы не едим на ночь, – сурово ответила подруга.

– Зря, – вздохнул Гена. – Это очень вкусно.

И плюхнулся на наш диван, отчего тот тоскливо крякнул.

– Что, Жанку кокнул, теперь к нам пришел выпить-закусить? – пошла в наступление Машка.

– Бомбическая логика. Я клиентов не убиваю и то, что охраняю, не краду, – отчеканил Гена. – Но полиция, нутром чую, хочет свалить все на меня. Прошлое им мое не нравится.

– А что у тебя в прошлом? Горы трупов?

Гена насупился:

– Помощь братским странам в защите рубежей.

– От нас чего надо?

Гена вздохнул.

– Ты девка башковитая. Лучше меня тут соображаешь. Я за границей только в Турции был. Ну, не считая… Эти арийцы что-то рокочут, а я ничего не понимаю. Могу ответить лишь хенде хох. Переводчик идиот. Вы хоть по-английски болтаете. Короче, нужно найти, какая сука это сделала.

– Думаешь, это женщина? – вскинулась Машка.

– Сука в широком смысле слова. Ты хвасталась, что хороший расследователь. Так расследуй!

– Что говорит Архип? – уже деловито спросила Машка.

– Сидит, глаза пучит. Желторотик. Говорит, все время при хозяевах был. Он по малолетству что-то на родине накосячил, не с теми парнями связался. И сейчас боится, что это дерьмо всплывет.

– Да, дерьма в истории многовато. Слить кому-то информацию твой желторотик мог?

– Вот. Уже соображаешь. Я спрашивал, он, конечно, в несознанке. Но теоретически – мог. Вопрос – кому? Что, выпить правда ничего нет?

Машка вздохнула, пошла к шкафу, достала начатую нами вчера бутылку дорогого вина. Налила Гене половину бокала. Потом глянула в его жадные глаза

– и долила до верха.

– Небось кислое? – для вида поморщился он.

И опрокинул бокал французского бордо залпом.

Мы с Машкой переглянулись.

– Ффу! Полегчало. Что хочу сказать. Я человек военный. Всегда смотрю на часы. Зашел в здание в 12.31. Первые одуваны как раз стали выползать. Потом носился, как недоморенный таракан. Мишка в армии не служил, право-лево в ложах перепутал. К вам вошел в 12.46. Вот за эти пятнадцать минут кто-то Жанку того… Работал профи. Такой яд по рецепту в аптеке не купишь.

Короче, я не слушал, когда Лена про того парня говорила. А теперь я бы его пощупал. Кто такой, откуда. Дуру эту на рецепции пытался расколоть, но она только глазками как прицелом рыскает и лыбится. Делает вид, что по-русски не понимает.

– Хорошо, попытаемся завтра узнать. А сейчас иди, мы хотим спать! И учти, мы с тебя подозрения не сняли, – строго сказала подруга.

– Маша, детка, выпей успокоительного. Кстати, есть отличный рецепт: десять капель валерьянки на стакан коньяка, – хмыкнул Гена. – И посмотри. – Он сунул ей под нос кулак размером с боксерскую перчатку. – Думаешь, я в десантуре уколы противнику ставил?

Когда за ним закрылась дверь, я с облегчением выдохнула.

Но Машка еще не успокоилась.

– Я там мусор в туалете у Инны Львовны сфоткала, – достала она, укладываясь в кровать, свой телефон. – Глянь!

– Зачем?!

– Там столько коробочек от лекарств! Вдруг упаковка от шприцов или от яда…

– Маша! – взмолилась я. – Ты сама сказала – она не похожа на идиотку. Можно я поразглядываю мусор в чужом туалете завтра? Как там в старой комедии говорится: а то переделаем все хорошее в один день!

Но завтра про мусор мы забыли.

Полный Захер

Утром Машке надо было бежать на Конгресс пищепромышленников, отрабатывать дармовую поездку. Так что узнать о незнакомце на рецепции она поручила мне.

Увы, знание языков не спасло: дежурная мило улыбалась, но искать фамилию русскоязычного постояльца среднего роста и среднего телосложения отказалась. То ли берегла тайну клиента, то ли никого не опознала по моему красочному описанию.

Впереди у меня был свободный день. И я решила посвятить его Брейгелю.

Ничто так не успокаивает, как вечная классика.

…На улице милый красивый снежок превратился в противный дождь со снегом. Так что по дороге к Историческому музею искусств я чуть не пала жертвой «Захера» – самого известного венского кафе с самым известным тортом. Только длинная очередь покорных китайцев перед входом вернула мне тягу к прекрасному. Но путь к нему я решила сократить, свернула со столбовой дороги в почти пустые узкие улочки, быстро заплутала между одинаково красивыми домами с нарядными рождественскими витринами закрытых магазинов. И тут мне почему-то не понравился звук слышащихся за спиной шагов. Раза два я резко обернулась, заметив только мелькание чьей-то тени. Свернула в совсем уж тихий переулочек. Как вдруг кто-то цепко схватил меня сзади за локоть. Я обернулась.

Что ж. Кто ищет, тот всегда найдет. Это был он. Незнакомец, которого я тщетно разыскивала в отеле. Правда, сейчас его появление меня не обрадовало.

– Что вам надо?! – неожиданным фальцетом вскрикнула я.

– Поговорить, – ответил он. А сам открыл ногой дверь в какой-то дом и сделал попытку втащить меня внутрь.

– Я вызову полицию! – начала кричать я, пытаясь вырвать руку.

Но незнакомец цыкнул: «Тихо!» Приставил к моему боку рыжую сумку, которая висела у него через плечо: очевидно, там был пистолет. И сказал:

– Я вам этого не советую.

После чего все же втащил меня за дверь.

Там оказался не подъезд, а длинный переход в какой-то дворик.

– Кто вы? Чего хотите? – продолжала трепыхаться я.

Незнакомец еще крепче прижал ко мне сумку. И выдохнул в самое ухо:

– Где она?

– Кто? Маша? – не поняла я.

– Какая Маша? Звезда где?

– Фу! – Я выдохнула. – Вы ненормальный? Считаете, что я украла звезду?

– Больше некому, – уставился на меня незнакомец прозрачно-голубыми глазами. – Украсть ее могли только четверо: охранник, вы, ваша подруга и я.

Я не крал. Девицу не убивал. Значит, вы с подругой.

– Почему не охранник? – заинтересовалась я.

– Слишком туповат для убийства на концерте. Для этого надо иметь воображение. И потом – шприц, яд. Не оружие десантников. Я навел о нем справки. А вы врач.

– Железная логика, – сказала я. – Если врач, значит, убийца. Только мы с подругой вообще считали, что это бижутерия. И попали на концерт случайно. Считаете, настоящий врач всегда носит с собой скляночку с ядом?

– Все вы врете! – как-то неуверенно возразил мужик. Похоже, он играл роль бандита в первый раз, и премьера проваливалась на глазах.

– Спросите у Михаила. Он отдал нам свои билеты в последний момент. А вас нанял коллекционер, который охотится за сокровищами Сиси? – пошла я в ответную атаку. – Мама Миши нам все рассказала.

– Никто меня не нанимал, – обиделся незнакомец. – Это мой отец. Да, он коллекционирует драгоценности дома Габсбургов, особенно императрицы Елизаветы.

– И послал вас украсть звезду?

– Что вы несете! Он послал меня проверить, не купил ли Михаил эту звезду в ювелирном доме Кехертов. Только они могли сделать такую искусную подделку. Если это подделка.

– И?

– Нет. Им никто ничего подобного не заказывал.

– Так они и признались!

– Их фирму знает весь мир, ей больше двухсот лет. Нет смысла рисковать репутацией из-за сомнительной аферы.

– Но кто-то же Жанну убил. Да уберите вашу идиотскую сумку. Нет там у вас ничего. Одни интеллигентские понты.

Мужик аж расстроился:

– Почему вы так уверены?

– Я отличник кафедры психологии. Ни на психбольного, ни на убийцу вы не тянете. А вот вруном вполне можете быть. Пока из всех вы лучший подозреваемый: у вас есть сильный мотив. А убийство могли и заказать.

– Зачем бы я тогда перед вами комедию ломал? – невежливо спросил незнакомец.

– Чтобы я рассказала о ваших поисках убийцы в полиции. Это, кстати, умно.

– Угу. Я вообще умный. Результат моей поездки в Вену это блестяще доказывает. Папа будет доволен.

– А чего хочет ваш папа? Инна Львовна сказала, что он угрожал Михаилу…

– Мой папа? – изумился незнакомец. – Бред. Они поругались, это да. Из-за денег. Но чтобы папа угрожал. Зачем?

– Затем, что хотел купить звезду по дешевке.

– Это мать Михаила вам сказала? Ну если два миллиона долларов за каждую звезду – это по дешевке…

– Постойте. Что значит – за каждую? – изумилась я.

– Их же у Михаила было пять, – в свою очередь удивился незнакомец. И, заметив мою оторопь, хмыкнул: – Похоже, он рассказывает маме далеко не все.

– Странная какая-то история, – протянула я.

– И преступление дурацкое! – поддакнул незнакомец.

– Тут не соглашусь. Жанна убита, заколка пропала, убийца не найден. Вы были нашей последней надеждой…

– А вы – моей, – вздохнул незнакомец. – Может, и правда не так это и глупо. Все были заняты цветами. Даже я смотрел, как миллионеры их дерут…

И вдруг улыбнулся:

– Меня Денис зовут. А вас, я знаю, Елена.

– Откуда вы все знаете? – удивилась я.

– В промежутках между нападениями на женщин я занимаюсь компьютерами.

Торговля на биржах, написание кодов… В виртуальном мире я ас. Не то что…

Он иронично кивнул на свою сумку.

– Извините, что мы встретились с вами так… Я бы с удовольствием пригласил вас на рюмочку чего-нибудь горячительного. Но увы. Пойду звонить папе.

– Он все еще думает купить у Михаила оставшиеся звезды? – спросила я, чувствуя, что во мне просыпается Машкин азарт.

– Папа со мной это не обсуждает, – суховато ответил Денис. – Мы занимаемся каждый своим делом. В Вене, поскольку сделка очень серьезная, я согласился ему помочь…

– Но если вам нужно было лишь узнать про подделку, зачем же вы за бешеные деньги пошли на этот концерт?

Я еще говорила, а у самой по животу пробежал ледяной холодок. Нехороший это был вопрос. Для пустой подворотни.

Мне показалось, лицо Дениса посуровело.

– Отец просил сфотографировать украшение на Жанне. Чтобы сличить с тем, которое ему приносил Михаил. Зачем, не знаю. Антиквары очень подозрительны.

– Поняла. Так я пойду? – тихо спросила я, отступая к двери.

Денис секунду помедлил. Потом опять улыбнулся:

– Конечно. Мне тоже надо идти. И еще раз простите. Я не хотел вас пугать.

– Ничего-ничего, – затараторила я. – Было даже интересно. За врача-убийцу меня еще никто не принимал…

И выскользнула из подворотни в переулок. Там громко галдела компания нетрезвых темнокожих подростков. Они очень удивились, когда я бросилась к ним как к родным. И не отставала, пока не вышла вслед за их стайкой на оживленную улицу.

Брейгеля мне уже не хотелось. Хотелось «Джека Дэниелса». Полный стакан.

Кому выгодно

– Вот это поворот! – Машка была впечатлена моими успехами в роли доктора Ватсона.

Мы встретились вечером, хотя названивать подруге я начала сразу же. Но на конгрессе Машка как абонент была недоступна.

Вместо виски я выпила прямо на улице две кружки горячего кисловатого глювайна. Заела страх брызжущей соком сосиской и бутербродом с мягким, как масло, салом со специями. Потом поняла, что к такой еде нужен грушевый шнапс…

Короче, на встречу в кафе, назначенную Машкой, я пришла тепленькой.

Оказалось, подруга тоже не теряла времени зря: на сборище отечественных пищевиков она напилась французского коньяка с русской икрой. И между заседаниями позвонила в Москву одному своему другу – не будем называть, где он работает, – с просьбой пробить по базам участников нашей незабываемой поездки.

Выяснилось интересное: у Михаила действительно есть какая-то небольшая фирма. Но, судя по налоговым декларациям, большого дохода она не приносит. Инна Львовна уже два года как пенсионерка и внештатно преподает промышленный дизайн в одном из московских вузов. При этом Михаил ездит на «Мерседесе» и на «Ауди» – по крайней мере, на него зарегистрированы обе эти машины. Живет в элитном комплексе в тихом центре Москвы, а мама – в большой квартире на Соколе, очевидно, подаренной сыном.

– Точно, биткоины майнит, – сделала вывод Машка.

Хотя вообще-то источники невидимого богатства в нашей стране могут бить из самых неожиданных мест.

Сейчас подруга потягивала коктейль – как по мне, он был уже лишним. И пыталась рассуждать логически:

– Выходит, наш добрый мальчик Миша спрятал от мамы оставшиеся четыре звезды. Никому ничего не сказал. И надеется тихонечко их продать… Оп-па!

Последнее восклицание Машка издала так громко, что на нас обернулась парочка обнимающихся хипстеров.

– Ты поняла!? – оглянувшись, азартно зашипела она мне прямо в ухо. – Ищи, кому выгодно! А кому выгоден скандал на весь мир с неожиданно найденной звездой Сиси? Тому, кто хочет продать остальные звезды!

– Михаилу? – ахнула я.

– Пойдем! – решительно поднялась подруга с деревянной скамьи.

– Куда?

– К неудавшемуся жениху, конечно. Посмотрим, насколько сильно он скорбит.

Только коварно объединившиеся глювайн, пунш и коктейль объясняют то, что я тут же подскочила и безропотно зашагала за Машкой к нашему отелю – он был буквально в двух шагах.

Уже у самой двери я малодушно понадеялась, что в номере никого нет.

Но Михаил сразу же нам открыл. И замер в дверном проеме.

Судя по виду, он и правда скорбел.

Лицо бледно-зеленое. Глаза красные – то ли от слез, то ли от выпитого накануне, – и какие-то замученные.

– Здравствуйте, девочки, – сказал он вяло, не приглашая нас пройти.

– Миша, нам очень жаль. Приносим соболезнования, – начала Машка. – К тебе можно?

– Спасибо, но… Извините… Я сейчас не очень готов разговаривать. – Если Михаил и изображал несчастного, то делал это талантливо.

– А придется, – жестко сказала Машка. – На Лену сегодня напали на улице. И нападавший вас знает. Может, мы все-таки поговорим об этом не в коридоре?

Михаил отступил и сделал приглашающий жест. Лицо у него было растерянным.

– Лена, кто на вас напал?

– Денис. Он сын того коллекционера, который охотится за звездой.

– Откуда вы знаете про коллекционера? А, да. Мама разболтала. Просил же…

Вы не пострадали? – заботливо заглянул он мне в лицо.

«Гораздо меньше, чем Жанна», – зло подумала я. И отрицательно мотнула головой.

– Чего он хотел?

– Чтобы я отдала звезду.

– Что-о?

– Он думал, это мы с Машей …

– Господи! – трагически выдохнул Михаил, но так и не предложил нам сесть на роскошные розовые кресла «из дворца». – Хотел как лучше. А получается, впутал вас в этот ужас. Извините. Вы еще долго здесь пробудете?

– Пока не найдем убийцу, – с вызовом ответила Машка.

Михаил резко посуровел.

– Не надо. Не впутывайтесь в это. Отец Дениса реально помешался на звезде Сиси. И я не знаю…

– Но Денис сказал – звезда не одна. У вас их пять. – Машка все еще была полна пьяной отваги.

Лицо Михаила вдруг дернулось, губы скривились.

– Что за бред! Он вам соврал. Маша, Лена. – Михаил уставился на нас больными, воспаленными глазами: – Никуда не лезьте! Хватит одной смерти. Этот человек опасен. О-па-сен! Вы меня поняли?!

Я вышла из его номера на дрожащих ногах. Но Машка уже неслась по коридору, будто вихрь. И через несколько секунд стучала в номер охранников.

Дверь открыл Архип.

– Гены нет, – равнодушно сказал он.

– Отлично. Мы как раз к тебе, – ввинтилась в комнату Машка.

– А я чо? – вытаращился на нас Архип диковатыми зелеными глазами.

– Ты – подозреваемый в убийстве. Нам следователь в полиции сказал: ты на родине накосячил. Короче, они тебя подозревают.

– Меня? Чего это? Я тут был. Инна Львовна и Михал Дмитрич могут подтвердить, – забубнил Архип.

– Во-от. Об этом я и хочу тебя спросить. Михал Дмитрич из отеля точно не выходил? Около 12.30? Может, на пару минут?

– Не-ет, – замотал головой Архип. – Полиция же спрашивала. Я как раз в это время у него был. Инна Львовна попросила лекарства ему передать. Михал Дмитрич еще рассердился, сказал, я не маленький. Позвонил Инне Львовне. Они долго разговаривали.

– А ты?

– Стоял, ждал.

– Про что разговаривали?

– Вроде бы про лекарства. Потом про какую-то дачу. Я не слушал.

– То есть вы все из отеля не отлучались?

– Не-а. Слушай, мне проблемы не нужны.

– А про Гену что скажешь?

Архип хмыкнул.

– Здоровый. Бычара.

– Мог он Жанну убить?

– Че я-то должен за него отвечать? Нашли дурака с ним связываться! Сами его и спросите!

На этом замечательном совете мы закончили наш допрос.

Кто врет

– Это Михаил его убил!

Я проснулась от крика Машки. Честно говоря, даже звук московского будильника, призывающего собираться на работу, порадовал бы меня больше.

– Кого его? – пробурчала я, пытаясь накрыться одеялом с головой.

– Пашу. Напоил приятеля, украл звезды, дом поджег. И выдал это за несчастный случай.

Машка защелкала клавиатурой айпада, приговаривая:

– Где там справка про все их имущество? Вот, нашла. У них была дача в деревне Снегиревка.

Подруга еще потыкала в айпад. И задумчиво протянула:

– Ничего не понимаю. Дом в Снегиревке сгорел четыре года назад. Они что, так долго ждали? Ерунда какая-то.

– Маша, может, ты все же сосредоточишься на пищевой промышленности? Сама подумай: если бы Михаил грохнул друга детства, чтобы украсть звезды, зачем ему сейчас убивать невесту на виду у всего мира? Привлекать к себе внимание? Такие вещи продают тихо. А тут какой-то театр абсурда!

Машка вдруг замерла, как кобра перед прыжком. Уставилась на меня гипнотическим взглядом. И протянула:

– Как ты сказала? Театр? Блин, конечно! То-то я думаю, почему ничего не сходится! Быстро одевайся!

…Когда Машку осеняет какая-то важная идея, она держит ее в тайне. Поэтому я не знала, куда мы несемся по почти пустым утренним улицам, пока подруга не толкнула дверь в ювелирный магазин Кехертов.

– Могу я поговорить с хозяином? – спросила она с порога юного гламурного продавца. – Мне нужен господин Кехерт.

– Какой? – спросил продавец.

– А что, их несколько? Тогда любой.

– Это невозможно. Они уехали на отдых.

– Черт! Тогда мне нужен управляющий. Тот, кто давно здесь работает. Это вопрос жизни и смерти! – продолжала Машка атаку.

Парень посмотрел на нас с опаской. Куда-то позвонил. Через несколько минут в зал вышел высокий и худой как жердь седовласый австриец с костлявым жестким лицом, который прощупал нас рентгеновским взглядом. На богатых клиенток мы не тянули. И он холодно спросил по-английски:

– Что вам угодно?

– Нам надо узнать про звезды Сиси, – начала Машка. Но австриец тут же ее перебил:

– Я предупредил ваших коллег: я не комментирую эту ситуацию. Вы ведь журналистка?

– Нет, – ответила Машка, сощурившись. – Я подозреваемая в убийстве.

Парень за прилавком разинул от удивления рот.

Управляющий тоже уставился на нас в замешательстве.

– Мы сидели с убитой девушкой в одной ложе. Теперь полиция пытается нас обвинить. Я хочу знать: это действительно могла быть настоящая звезда Сиси?

– Не могу сказать, пока не увижу, – уже мягче ответил управляющий.

– Можно ли подделать звезду так, чтобы эксперты приняли ее за оригинал? – не отступала Машка.

Австриец улыбнулся одними губами, глаза остались настороженными.

– Теоретически все возможно. Мы сами делаем достаточно точные копии. – Он кивнул на витрину: я ни за что не отличила бы выставленные в ней звезды от той, что была на Жанне. – Но, конечно, специалист сразу увидит, что они новые.

– А если их состарить?

– Видите ли, сейчас другие технологии. В старых изделиях есть некоторые мелочи, детали. Которые знают только наши мастера.

– Но ваши мастера могли бы их повторить?

Мужик посмотрел на Машку еще холодней:

– Надеюсь, что нет. Тут нужна высочайшая квалификация. Хотя… У нас работали разные люди, я не могу дать гарантии…

– Из России у вас ювелиры были?

– Нет.

– Может, ученики, подмастерья… Несколько лет назад?

– Не было.

Машка вздохнула:

– Хорошо. Спасибо.

Мы уже двинулась к выходу. Как вдруг подруга резко обернулась.

– Постойте! – крикнула она в прямую спину старика. – А уборщики? Кто-то из России у вас работал?

Управляющий повернулся. Что-то такое мелькнуло в его глазах. Наконец он решился:

– Три года назад у нас была одна русская женщина. Но убирала очень плохо. Кругом заглядывала. Расспрашивала. Мы решили, что она может быть, как это называется? Наводчицей. Короче, через два месяца я ее уволил.

– Как же вы вообще взяли ее на работу? Без знания языка? Без документов? – прищурилась Машка.

– Почему? – удивился управляющий. – Она была замужем за австрийцем. Документы в порядке. По-немецки говорила хорошо.

– Как ее звали? – поскучнела подруга.

– Не помню. Столько уборщиц сменилось.

– А по фото вы бы ее узнали?

Машка стала быстро щелкать клавишами телефона. Наконец протянула айфон управляющему.

Тот долго вглядывался в экран. Потом не очень уверенно кивнул:

– Вроде бы она…

Я заглянула Машке через плечо. С ее телефона на меня смотрела Инна Львовна.

Разоблачение фокуса

– Ты поняла? – возбужденно спросила Машка, когда мы вышли из ювелирного магазина.

На всякий случай я кивнула. И тут же спросила:

– Так в чем там дело?

– Это была подделка! Все звезды – не настоящие. Иначе в этой истории нет смысла. А подделкам нужен провенанс – история обретения. Потому они и отправили Жанну на концерт. Прикинь: убийство и кража драгоценности на виду у 92 миллионов человек! Весь мир смотрит это в прямом эфире! Невольно поверишь, что заколка настоящая. Гениальное решение!

– Хочешь сказать, что никаких звезд Сиси у соседа по даче не было? А Жанну убила Инна Львовна?

– Скорее всего, исполнителем был Гена, – вздохнула Машка. – Жаль. Симпатичный мужик.

– Симпатичный?! – возопила я.

– Ладно, не цепляйся к словам. Обалдеть! То есть Инна Львовна отлично говорит по-немецки. Жила в Вене. А прикидывалась забитой провинциалкой. Точно, театр. То-то мне их компашка с самого начала показалась карикатурной. Надо пробить, откуда у нашей училки взялся австрийский муж. Зайдем в кафе!

…В старинном зале с лепниной текла своя жизнь. На благородных красных креслах за изысканными столиками восседали солидные мужчины и листали огромные, на деревянных подставках, газеты. Дорого, но неброско одетые дамы тихо беседовали, попивая вино из высоких бокалов. Пахло горячим кофе и сладкой выпечкой. Милая, уютная атмосфера.

– Пробей мне ее с рождения! – кричала кому-то по телефону Машка, вызывая неприязненные взгляды соседей и официантов. – Кто ее родители, кто – мужья, чем сама занималась. Да, вначале я ее не подозревала, потому и не просила! И Михаила! Ладно, ладно, с меня ужин! То есть с тебя ужин, а с меня…

Договоримся.

Я вздохнула. Далеко шагнула криминалистика. Какой-нибудь Шерлок Холмс уже коленки бы истер, выискивая ворсинки на филармонических коврах. А тут залез в базу данных – и человек как на ладони.

Через две чашки кофе и три пирожных – все три съела Машка – мы узнали: первым мужем Инны Львовны был Волобуев, преподаватель института геологии, отец Михаила. Он умер от инсульта. Вторым – Яков Каширский, бизнесмен. С ним она развелась, оставив себе половину его денег и всю фамилию. Третьим стал австриец Ханс Вурм. Но с ним Инна Львовна прожила всего год. Вернулась в Россию.

– Самое интересное другое! – наклонилась ко мне Машка с видом фокусника, у которого в шляпе трепыхается толстый заяц. – Ее девичья фамилия – Залесская!

– И что? – не поняла я.

– Лев Залесский, ее отец, был самым известным в Москве ювелиром. Очень талантливый. Работал на Московском ювелирном заводе и делал для высоких зарубежных гостей, а иногда – и для жен партноменклатуры точные копии драгоценностей из Гохрана. Потом так этим увлекся, что стал их изготавливать и для личных нужд. Жена – артистка МХАТа – предлагала их потихоньку известным актрисам, певицам, писателям. Вот, кстати, откуда у Инны Львовны тяга к театральным эффектам. От мамы. Но кто-то ювелира сдал. Залесского повязали и посадили. Тогда это была чуть не расстрельная статья. Обидно – за пять лет до перестройки.

– И что с ним потом стало? Выпустили?

– Нет. Умер через два года в тюрьме от рака.

– Подожди. А звезды Сиси тогда кто сделал?

– Вот! Есть еще интересный фактик. Знаешь, где учился Михаил? В Строгановке, что-то типа «Художественное проектирование ювелирных изделий». То есть парень унаследовал талант деда. А мамашка-уборщица украла для него секреты ювелирного дома Кехертов.

В этот момент за окном раздались автомобильные гудки. Я выглянула. И сквозь неторопливо падающие хлопья снега увидела дорожное происшествие по-венски.

Фиакр не мог разъехаться со старинной пожарной машиной, которая катает туристов, и огромным современным двухъярусным автобусом. В пробке перед музеем Альбертина стояло сразу три века истории. Как и в нашей детективной интриге, времена на этих улицах тесно переплелись.

– Маша! Надо про этого гения и его злодейство срочно сообщить в полицию. Дальше самим действовать опасно, – сказала я.

Как ни странно, Машка кивнула:

– Только у меня номер телефона следователя в гостинице остался. Придется вернуться.

Нежданная встреча

Но первыми, кого мы с Машкой увидели, поднявшись к нам на этаж, были Инна Львовна с Михаилом. Вот только на карикатурных провинциалов они больше не походили. Инна Львовна сменила дорогую шубу на легкое стеганое полупальто, натянула поглубже спортивную вязаную шапочку. Михаил был в простой синей куртке и с саквояжем в руках. Они явно торопились.

– Уезжаете? – натянуто улыбнулась им Машка.

– Да. Здесь дороговато. – Инна Львовна поправила на плече сумку-мешок и двинулась к лифту.

– Что, оставшиеся четыре звезды продать не удалось? – вдруг брякнула Машка. Я в ужасе толкнула ее локтем. Но Инна Львовна уже остановилась. Развернулась. Сняла с плеча сумку, пошарила в ней рукой. И вдруг шагнула прямо к Машке:

– Что ты сказала?

Я глянула на Михаила: на нем, как говорится, не было лица. То есть лицо было, но совершенно белое.

– А расскажите-ка мне, девочки, что вы знаете об этом деле? – вдруг по-змеиному прошипела Инна Львовна. Она теперь и внешне больше не была похожа на провинциальную учительницу. Скорее – на зловредную гадину из какого-нибудь боевика. Даже ядовитое жало имелось: она вдруг выхватила из своего мешка шприц, зажала в кулаке и приставила иглу к Машкиной груди.

– Не надо! Мама! – сдавленно прохрипел Михаил.

Но Инна Львовна уже толкнула Машку в глубь нашего номера, прошептав:

– Не дергайся. Там даже царапины достаточно.

Скомандовала зашедшему за ней сынку:

– Дверь закрой.

И снова зашипела моей подруге:

– Итак? Откуда ты знаешь про звезды?

– Отпустите Машу! Это мне Денис сказал, сын коллекционера. Что ваш Миша предлагал пять заколок его отцу, – затараторила я.

Понадеялась: вдруг сынок и правда скрыл это от мамы и она переключит на него свое драгоценное внимание. Но Инна Львовна не удивилась. А Михаил неожиданно меня поддержал:

– Мама, оставь их! Денис сказал им то же, что ты говорила его отцу. Все в порядке. Пойдем!

– Господи! Почему из всего, что было у твоего папаши, тебе достались именно его убогие мозги! – скривила губы Инна Львовна. – Считаешь, после того, что ты сказал, я могу их отпустить?

– Можете-можете, – вдруг спокойно – или мне так показалось – проговорила Машка. – Мы ведь по дороге сюда зашли в отделение полиции. И все там написали. Что ваш сын сам сделал эти звезды. По примеру деда-ювелира. Что вы украли секреты у Кехертов, когда работали уборщицей, – они, кстати, подтвердили. Заказали Гене убить Жанну для провенанса. Так что избавляться от нас вам смысла нет. Есть смысл быстро сваливать. Честно говоря, я думала, вы уже давно сбежали.

Инна Львовна еще держала шприц у Машкиной груди, но в ее глазах заплясали тени сомнения.

– Мама, пошли! – нервно запереступал ногами Михаил. Открыл дверь. И вдруг в нее влетел Архип. Оглядел диковатыми глазами нашу компанию: Инна Львовна так и не убрала шприц.

– Архип, эти двое – преступники, – вскричала Машка. – Хватай Михаила! Быстро!

– Я думала, ты умная, – хищно улыбнулась Инна Львовна. – А ты дура. Архип, уходим. Можешь их как-нибудь отключить? – кивнула эта милая дама на меня и Машку.

Архип сделал шаг вперед. И вдруг кулем свалился на пол. Громада Гены воздвиглась в проеме двери.

– Одно движение, и я сверну вашему сыну башку, – сказал бывший десантник, зажав Михаилу шею.

Инна Львовна истерически взвизгнула:

– Отпусти его немедленно, иначе она сейчас сдохнет!

Я замерла в ужасе. Но Гена сурово кивнул:

– Расходимся на счет три!

И через три секунды я уже обнимала Машку, которую Инна Львовна от себя оттолкнула. Но шприц из кулака не выпустила.

Гена отшвырнул Михаила к стенному шкафу. И вдруг, шагнув вперед, со всей силы рубанул ладонью по руке Инны Львовны. Она вскрикнула, шприц выпал. Дальше я все помню, как в замедленной съемке. Вот с пола за спиной Геннадия поднимается Архип, в руке у него – тонкий нож. Он заносит руку – и вдруг неповоротливый на вид десантник поворачивается, взмахивает ногой – и сначала на пол падает нож, а потом, после еще одного удара в челюсть – Архип.

– Ненавижу шпану! – зло пробурчал Гена, и я вынырнула из рапидной съемки. – Знаете, от какой неприятности этот говнюк здесь прятался? Целую семью вырезал. Он киллер у балашинских. Ребята мне его сегодня по фотке пробили. А фамилию, гад, сменил.

– Инна Львовна с Михаилом! Они сбежали! – вдруг вскрикнула пришедшая в себя Машка. Рванула за дверь: коридор был пуст.

– Звони на рецепцию и в полицию! – крикнула она мне, помчалась к лифтам.

Но лифт уже уехал. На рецепции не отвечали. Я бросилась догонять подругу, но когда мы, спустившись по парадной лестнице мимо застывших в изумлении благородных ваз, выскочили в холл, швейцар лишь пожал плечами: дама с молодым человеком только что уехали на такси.

…Дальше случилось дежавю. Мы снова сидели в полицейском участке и по третьему разу рассказывали следователям нашу историю. Правда, в этот раз они были дружелюбнее: из подозреваемых мы превратились в потерпевших.

А когда вышли на перемигивающуюся разноцветными огоньками гирлянд вечернюю улицу, там на ступеньках нас ждал Гена.

– Отстрелялись? – хмыкнул он. – Я тоже. Нет, какие засранцы! Ни за что Жанку угробили. Красивая была девка. Хоть и без мозгов.

– Так это Архип ее? – спросила я.

– Конечно, – кивнула Машка. – Они все разыграли, как в театре. Эти двое сидели на толчке, Архип носился на рецепцию, приводил врача, просил лекарства.

Светился вовсю, обеспечивал всем алиби. А потом выскочил и за полчаса все провернул.

– Но как он вышел незамеченным? Там же камеры, швейцар?

Машка хмыкнула:

– Инна его в хиджаб нарядила. Я у следователя выпытала.

– Вот сучонок! – вознегодовал Гена. – Я только не пойму: животы-то у них и правда скрутило, от толчка не отходили…

– Да, кстати, Маша. Покажи мне свое знаменитое фото мусора, – попросила я.

И через минуту уже орала:

– Вот я дура! Надо было сразу посмотреть!

– Что там?

– Фортране! Упаковка от сильнодействующего средства, его принимают перед колоноскопией. Действительно, после него от туалета – ни ногой…

– Ой, девочки. Давайте сменим тему, – взмолился Гена.

– На какую? – строго уставилась на него Машка.

– Я бы сменил ее на стопарь вискарика, – кивнул бывший десантник на призывно горящую вывеску бара.

Возразить тут было нечего.

Бегство

– Куда мы полетим? – спросил Михаил.

Они сменили три такси, пока доехали до восточного вокзала. Там Инна Львовна зашла в туалет и вышла из него уже турецкой женщиной в хиджабе, закрывающем лицо, и черной юбке – она натянула ее поверх брюк. У Михаила появились усы и бородка.

– Мы не полетим. Электричка до Зальцбурга отходит через пять минут. Там мы берем в прокат автомобиль. Едем в Мюнхен. А оттуда уже летим в Дубай.

– Куда?!

– К одному шейху, большому любителю драгоценностей. У меня всегда есть резервный план. Вот твой новый паспорт. Да, все-таки это была страшная ошибка!

– Убивать Жанну? Я тебе говорил! Ты ведь обещала, что она просто потеряет сознание!

– Я не про Жанну. Ну не рассчитала дозу. В конце концов, я не врач. Ошибка – связаться с этими девками. Думала, журналистка на нас сработает, историю красиво распишет. А она…

– Господи! Зачем я только тебя послушал!

– Затем, что восемь миллионов долларов – отличная сумма. И этот подонок должен был нам ее выложить!

– Так и знал, для тебя главное – месть. Не проще было вместо Жанки ему укольчик сделать?

– Не проще. Отец мучился в тюрьме два года. Я хотела, чтобы и этот помучился… Ему легче сдохнуть, чем потерять большие деньги. Жаль, такой план пропал. А теперь еще и это!

Инна Львовна посмотрела на руку: палец, по которому ударил Гена, распух.

– Заживет! – небрежно кивнул Михаил.

– Ты точно идиот. – В глазах Инны Львовны замерцал фанатичный блеск. – А если это перелом?

Вдруг плохо срастется?

И, когда они уже шагали по платформе к поезду, добавила:

– Как, по-твоему, я буду делать новые звезды и прочие цацки?

Однажды 40 лет назад

Инна с детства росла среди золота. В прямом смысле слова. Золото было папиной работой. Как и драгоценные камни. Пристройка на даче, которую они звали летней кухней, на самом деле служила ему мастерской. На этой кухне он работал и зимой: топил небольшую печь. Инна завороженно наблюдала, как отец зажигает горелку, как на железном подносе раскладывает тигли для разных металлов, как, надев очки, водит синим огнем над золотыми полосками, которые становятся огненно-красными, а потом шипят, брошенные в миску…

– Что ты там торчишь? – недовольно окликала ее мать.

Яркая блондинка, обожающая веселые компании, актерские шумные застолья, на которых царила, она не понимала занятий мужа, требующих терпения и тишины. Да и самого Льва, так не похожего на свое имя: мягкого, застенчивого, во всем с ней соглашающегося, – не понимала тоже. Ее все в нем раздражало: как он ест, не замечая, что в тарелке, как покашливает от своих крепких сигарет, как заискивающе-вежливо разговаривает с обнаглевшим соседом, нанятым на садовые работы. Иногда казалось, что мать с удовольствием и вовсе сослала бы мужа на эту летнюю кухню, которую она презрительно называла «твой курятник», лишь бы он выносил ей оттуда деньги.

А для Инны это было лучшее место на земле. Обычно немногословный, отец за работой расцветал, преображался. Рассказывал ей про камни. Что означают, какие между собой дружат, а какие – ссорятся. Как открыть свет, который у них внутри. А потом стал потихоньку ее учить. В восемь лет Инна сделала первое свое колечко.

– Посмотри! У девочки настоящий талант! – побежал отец показывать матери ее поделку. Но та лишь брезгливо поморщилась:

– Инна! У тебя же все пальцы почернели! Будешь ходить с такими страшными руками, на тебе никто не женится!

В глазах матери только удачное замужество могло как-то исправить обидную посредственность дочери: ни внешности выдающейся, ни ума. Впрочем, дочь вообще мало ее интересовала.

Зато в классе подружки Инне завидовали. Она лучше всех одевалась: семья жила по советским временам по-королевски. И у нее были такие красивые украшения!

В 17 лет Инна уже вовсю помогала отцу: он дома по памяти делал копии колец и сережек, которые на заводе приносили ему из Гохрана. За оригиналы не выдавал, но его клиенты и так были счастливы: таких украшений не было ни у кого. С заказчиками Лев, такой смирный дома, держался сухо и деловито.

Называл очень немаленькую цену. В торг не вступал. Если цена не устраивала, тут же прощался. Милу и Инну нужно было содержать хорошо.

Все закончилось в один день. Утром отец встретился с очередным заказчиком: молодым хлыщом Виталиком, служившим в МИДе. Его папа был какой-то шишкой, чуть ли не из ЦК. Виталик хотел купить ожерелье для невесты. Но когда услышал цену, заржал:

– Ты, отец, случаем, ноликом не ошибся? Даю тебе 400, и ожерелье мое.

400 рублей не окупало даже расходы на материалы: алмазы, сапфиры, белое золото.

Отец сказал:

– Нет.

И, не слушая гневных угроз хлыща, выставил его за дверь.

А вечером, только они сели ужинать, в дверь позвонили. Мать вспорхнула, побежала открывать, запахивая на ходу роскошный китайский халат с драконами: в эту пору обычно приходили только ее гости.

Но мамина красота не понадобилась. В комнату вошли двое хмурых милиционеров и сказали отцу: «Пройдемте!»

Так закончилась Иннина счастливая жизнь. И началась несчастливая.

Имущество в доме описали, украшения изъяли. А вот инструменты и немного камней с золотом не успели. Отец уже у выхода посмотрел на Инну со значением.

И она поняла без слов.

Пока мать причитала, быстро оделась и рванула на электричке на дачу.

Там забежала в летнюю кухню. Собрала все инструменты и оставшиеся заготовки. Постучалась к подружке, что жила в конце улицы:

– Можно я оставлю у вас в гараже свои вещи?

– Оставляй. А что там?

– Если я скажу, у тебя могут быть проблемы. Давай так: ты не спросила, я не сказала.

Подружка была надежная. Так Инна сохранила отцу жизнь, а себе – профессию. Вначале пыталась выручить отца, бегала по влиятельным заказчикам. Пока один большой партийный функционер, накупивший украшений для жены и двух любовниц, не сказал ей:

– Не трать время. Тебе никто не поможет.

И не соврал. Никто не помог. Два года Инна носила передачи в тюрьму: мать за это время пришла к отцу лишь раз. Не смогла простить, что из сливок общества они превратились в изгоев.

А потом отец начал кашлять кровью. И сгорел за месяц: у него открылся рак легких, а какое лечение в тюрьме?

В перестройку Инна потихоньку поднялась. Украшения понадобились женам и дочкам бандюков. С одним она неожиданно подружилась. И он нежно крышевал ее бизнес. Потом стал депутатом, владельцем заводов, но когда было нужно – по-прежнему помогал. Долгое время Инна никак не могла придумать, как дотянуться до Виталика. Тупо заказать его не хотела. Что это за месть, если он даже не почувствует ничего?

И вдруг, как бывает, два разных события неожиданно притянулись друг к другу и дали ответ.

В газете появился репортаж: в музее частных коллекций открылась выставка украшений из собрания Виталия Совкина, известного собирателя раритетов из жизни австрийской императрицы Сиси. А в деревне Снегиревка сгорел вместе с домом местный алкоголик и бывший Мишин дружок детства Петр: его дед часто хвалился, что жил в Вене в конце войны на вилле внучки этой самой Сиси.

Так история, которая в деле продажи подделок – главная сложность, и сложилась. Три года понадобилось Инне, чтобы сделать точные копии алмазных звезд. Послать Мишу, которого она за неспособностью хоть к чему-то определила убалтывать покупателей, с ними к Виталию. Организовать на новогоднем концерте в Вене лучший в мире провенанс. Ведь звезд было двадцать семь. Их еще можно делать и делать…

Инна вздохнула.

Да, она боготворила отца. Но характер унаследовала материн. Злопамятный и безжалостный. И еще. Она очень любила театральные эффекты.

Инна откинулась в мягком кресле поезда, мчавшего их с Михаилом в Зальцбург. Рассеянно глядела на белые заснеженные поля, сказочно-милые домики между круглых холмов с высоченными елями. И новый план созрел у нее в голове.

Ничего, Виталик, еще придет время поквитаться!

До новых встреч

– Прилетим – Славку убью! – сказала Машка, когда мы сидели в кафе венского аэропорта и смотрели, как сограждане переминаются в длиннющей очереди к выходу, хотя до объявления посадки оставалось еще полчаса.

– Тебе мало трупов? – спросила я.

– Как раз более чем достаточно. Больше не буду верить ничьим рассказам про путешествия!

– В смысле?

– Мне не показалась Вена скучной. – Машка запихнула в рот очередное пирожное. – В следующий раз поедем туда, где поспокойнее. В Мексику, Ирак, Афганистан, Сирию.

– Не советую, – буркнул Гена: он, поддавшись Машкиным чарам, решил лететь с нами одним рейсом. – Самое спокойное место – детская песочница. Сидишь жопой в песке, лепишь куличики. Ну еще в Новой Зеландии, говорят, тишь да гладь.

Я улыбнулась, потому что знала правду. Даже самое тихое место мира с приездом Машки непременно превращается в место преступления.

Р.S.

Автор благодарит замечательного венского гида Екатерину Ярикову за рассказанную историю о звездах Сиси. Все, кроме убийства на новогоднем концерте и подделки этих звезд, – чистая правда…

Инна Бачинская.

Двое в снегопад

Зимняя буря –

Часто-часто от страха моргает

Кошка в уголке…

Ясо

Когда художник Дима Щука, нагруженный продуктами, возвращался домой, он обнаружил на веранде своего дома большую серо-белую кошку. Кошка неподвижно сидела в сугробе, голова ее была опущена, глаза закрыты и она напоминала шар. Замерзла?

Дима не любитель кошек, собака – другое дело, собака – друг, но собаки у него тоже нет. Собаке нужен режим, а Дима человек творческий, витающий в эмпиреях и, случается, не появляется дома по нескольку дней. Он художник, и ему, как всякому художнику, нужны впечатления и легкость бытия. Собаке не понять, поэтому собаки у Димы нет.

Он остановился перед кошкой и сказал:

– Эй! Ты живая?

Кошка не реагировала. Замерзла, решил Дима. И что прикажете с ней теперь делать?

Он поставил торбы на стол, прямо в снег, потому что веранда была нечищеной и заваленной по уши, нагнулся и потрогал кошку – она была колючей и холодной.

– Черт, – пробормотал Дима.

Не похожа на кошку, может, барсук? Рядом лес. Громадная!

Кошка вдруг открыла рот и беззвучно мяукнула, показав розовую пасть. Дима от неожиданности отшатнулся.

Он отпер дверь, занес продукты и вернулся за кошкой. Взял ее на руки, удивившись весу и величине, и принес в дом.

Постелил на пол старое одеяло, положил на него кошку и тут заметил на шее у нее кожаный ошейник. Снял и поднес к лампе.

Там, на металлическом прямоугольнике было выгравировано имя «Соня» и номер телефона. Дима, забыв про торбы, тут же позвонил, но ему не ответили. Звонки шли, но трубку на той стороне не брали.

Так он стоял, с телефоном в одной руке, с ошейником в другой, и рассматривал кошку. Она вдруг вытянула лапы и тело во всю немалую длину, и Дима похолодел: помирает? Агония? Но кошка открыла глаза и посмотрела на Диму. Глаза у нее были темно-желтые, даже оранжевые, цвета тыквы, кончик носа розовый, щеки белые, короткие уши серые. Она была красавицей, что Дима отметил как художник.

– Соня! – позвал он.

Кошка снова открыла розовую пасть, мяукнула беззвучно.

– А я Дима, – представился он. – Молоко будешь? Или ты только корм? Чего нету, того нету.

Он налил в блюдце молока и поставил перед Соней. Она понюхала и подняла на него глаза.

– Знаю, – сказал Дима, – химия, а куда денешься? Могу сосиску или яйцо. Ешь давай, а то помрешь на фиг!

Кошка послушалась и стала лакать. А Дима отстукал эсэмэску по номеру с ошейника: «Соня у меня, звоните!»

До вечера никто не позвонил и на послание не ответил. Кошка выпила молоко, съела две сосиски и вареное яйцо. Ночью она шуршала, царапала когтями одеяло и даже мяукнула раз или два. Дима подумал, что ей снятся кошмары. А наутро, к своему изумлению, обнаружил, что Соня родила четверых котят: двух как она, серо-белых, и двух рыжих. Дима слегка опупел и не поверил глазам – они присосались к ней, маленькие, как мыши, и слепые. Месили лапками ее живот, а она издавала гортанные звуки – похоже, разговаривала с ними. Она подняла голову, посмотрела на Диму, и было что-то в ее глазах…

– Ия вдруг понял! – сказал потрясенный Дима по телефону своей подруге Эле. – Я понял, почему они почитались в Египте!

Ихняя Бастет… посмотрел в Интернете, богиня радости и любви, в виде женщины. А у Сони… ее зовут Соня! Лицо такое умиротворенное, она выполнила предназначение, понимаешь? И мудрость, и кротость… открывает рот и ни звука! И я понял: вот кто главный! Она главная, а мы, мужики, просто орудие! Инструмент! А она смотрит, улыбается и все понимает! А они вцепились… почти без хвоста, похожи на тигра, чавкают и перебирают лапками…

– На тигра? – удивилась Эля. – В каком смысле?

– Носы широкие, как у тигра! И слепые. Это она их ночью… А я не врубился, думал: чего такая здоровая, а она родила! На ошейнике номер телефона и имя. Позвонил, не отвечают. А если бы я не вернулся? Я и собирался, между прочим, остаться в городе, но прямо как будто что-то потянуло, представляешь?

– Мальчики или девочки? – спросила Эля.

– В смысле?

– Котята!

– Да кто их разберет, они ж мелкие! Слушай! – вдруг воскликнул Дима. – А если ее выгнали? Не хотели котят и выгнали?

– Да ну, ты чего! Не может быть… какое-то зверство! Средневековье!

– Точно, ошейник бы сняли. А если позвонят, котят тоже отдавать? Или только кошку? Или вообще отморозиться?

– Пусть позвонят сначала, – рассудительно сказала Эля. – Ты же не любишь кошек.

– Не люблю. Но она не кошка!

– А кто?

– Понятия не имею. Голова большая, круглая, ушек почти не видно, глазищи – во! Оранжевые! И видно, что все понимает, только не говорит. Серая с белым, шерсть как бархат. Искал в Интернете, ничего похожего! Может, гибрид какой-нибудь? И котята какие-то странные…

– Ага, похожие на тигра. Купи ей песок, а то потом замахаешься пол мыть, – сказала Эля. – Сейчас всяких пород полно.

– Я буду выпускать ее на улицу. Тебе котенок не нужен?

– Мне? – она задумалась. – Даже не знаю.

– А Леониду? У него дети, может, возьмет?

– У них уже есть собака, он жаловался, никто с ней гулять не хочет, обленились. Вряд ли еще кошку…

Леонид – друг Эли, женат, двое детей. Уже семь лет они вместе, можно сказать. Ну как водится, сначала любовь, восторги, планы на будущее, а теперь просто дружат. Семью со счетов просто так не скинешь.

Они познакомились летом, Леонид и Дима, даже подрались сгоряча, и Дима разбил ему нос. В свой день рождения. Он пришел к Эле с бутылкой, настроение и так хреновое, а тут еще Лапик… домашняя кличка!

А тут еще Лапик, который на тот момент случился у нее в гостях, стал выступать: и то ему не так, и это, и художник из Димы хреновый, и заработать на жизнь не может! Он вообще любит зудеть и жаловаться на всех подряд. Ну и пришлось объясниться.

Потом как-то так сложилось, что Диме понадобился приличный человек для одного дела, и он вспомнил про Лапика.

– Да пойми ты, чудак-человек, с твоей рожей лоха-аристократа бабло можно лопатой грести, – убеждал Дима Лапика. – Если бы не чертова крыша…

Дерево упало на крышу студии, а тут обещали циклон и нужно немедля чинить, а денег, как на грех…

В результате заработали они кое-что. Лапик очень стеснялся, но деньги взял, сказал, сын давно просит новый комп, он подсобрал, но не хватает. Теперь хватит. И не подумайте, что афера, нет, Арик сам напросился!

Артур Головатый, друг Димы, владелец антикварного магазинчика «Старая лампа», влетел, как пацан, – а вот не надо быть таким борзым! Ну да это уже прошлая история.

Так они подружились, хотя совершенно разные. Лапик – наследный принц, пять иностранных языков, галстук-бабочка, лоск, антураж, из себя аккуратист – чисто выбрит и с маникюром. Типа с маникюром, не в прямом смысле. А Дима… Дима!

Он выше всяких выпендрежных бабочек, носит то, в чем ему удобно, а удобно ему в вытертых джинсах и растянутом свитере до колен; зимой еще старая дубленка и столетней давности ковбойские сапоги. Небрит и нечесан. Но художник хороший, выставляется в Галерее, и, между прочим, почти все раскупается. И красавчик из себя! Причем не женат – свобода, говорит, дороже. На секс согласен, а жениться только под наркозом.

– Приходи, надо отметить, – сказал Дима. – Выберешь себе кошака. Лапика приводи, посидим. Сегодня сможешь?

– Сегодня не смогу, – ответила Эля. – Надо поработать. Давай… – Она задумалась. – Завтра в семь!

– Нормально, – одобрил Дима. – И корма принеси! Она ест все, но, может, надо еще витамины… чем их там кормят.

Он взял альбом и карандаши, принес стул и сел около кошки. Потом пересел на пол, на краешек одеяла. Соня посмотрела на него и мурлыкнула.

– Не бойся, я только набросаю, – сказал Дима. – Молока хватает? Может, пойдешь погуляешь? Солнце, тепло… пока они спят. – Он рассматривал четыре крошечных тельца, прижатых друг к другу. Два серо-белых, два рыжих. Папаша, значит, был рыжий. Поровну получилось! Он потрогал пальцем крайнего рыжего котенка, сказал удивленно: – Дышит!

Соня поднялась и пошла к двери. Дима вскочил. Открыл дверь и выпустил кошку на веранду:

– Со двора никуда, поняла?

Соня принюхивалась, кончик ее носа шевелился. Она была раза в два меньше, чем вчера. Внезапно она рванула с веранды и прыжками помчалась к калитке.

– Эй, куда? – запоздало крикнул Дима, сбегая со ступенек.

Соня зарылась в снег и почти исчезла. Через минуту появилась с мышью в зубах.

– Офигеть! – пробормотал Дима. – Ты голодная или хобби такое?

Кошка подошла и положила мышь ему под ноги, подняла голову и бесшумно мяукнула.

– Спасибо! – сказал Дима. – Я должен ее съесть или как?

Он нагнулся и поднял мышь; та шевельнулась, Дима чертыхнулся и отдернул руку. Мышь упала в снег и исчезла. Соня отвернулась и не торопясь пошла по нечищеной дорожке. Дима стоял и смотрел, как она обнюхивает сухие травинки, торчащие из-под снега…

Кошка гуляла минут сорок, а потом подошла к двери и оглянулась на Диму, который тоже гулял…

Во второй половине дня позвонила женщина и спросила, где кошка.

Дима сказал, что кошка у него. Женщина спросила, сколько он хочет.

– В смысле? – не понял он.

– Сколько вы хотите за кошку? – повторила женщина.

– Так это же ваша кошка! – удивился Дима.

– Где вы ее нашли?

– Около дома, в Еловице.

– В Еловице? Господи, как она туда попала! Адрес! – потребовала женщина. – Сейчас приеду.

– Может, не надо было звонить? – спросил Дима у Сони. – Не понравилась мне твоя хозяйка!

Соня не ответила…

…Она приехала через час примерно, когда уже начали опускаться невесомые зимние сумерки, а закатное небо полыхало малиной. На шикарном белом джипе «Лексус». Выбралась, хлопнула дверцей и уставилась на дом Димы.

Дом! Громко сказано. Домишко с перекошенной верандой и кривым крыльцом. Но зато с пристроенной студией, почти полностью стеклянной, предметом гордости и самоуважения. Женщина поднялась на крыльцо и замолотила кулаком в дверь – звонка не было. Дима открыл и уставился на гостью. Она молча протиснулась и вошла – он не догадался посторониться. Она была неуместна здесь в своей шикарной серой шубе, замшевых сапогах и белом шарфе, небрежно замотанном вокруг шеи. И пахло от нее так сладко и пряно, что у Димы даже нос зачесался.

– Где она? – спросила женщина.

Голос у нее был резкий, на сапогах сияли стразы, темные волосы разметались по плечам, выпуклые глаза – светло-карие и неприветливые. Дима, тонко чувствующий цвет, подумал, что она похожа на Соню. Он кивнул на одеяло.

Женщина наклонилась и вскрикнула:

– Что это?

Повернулась и уставилась на Диму. Глаза мечут молнии, губы сжались… Горгона! Но Дима тоже не промах, видали мы таких!

– Простите, как вас? – спросил он, демонстративно рассматривая гостью и ухмыляясь.

– Неда… Неда Максимовна. – Женщина сбавила тон. – Я спрашиваю, что это?

– Здрасьте, Неда, очень приятно. Дмитрий. А это Соня. Соня, за тобой пришли!

Кошка подняла голову и мурлыкнула.

– А это… вот это откуда? Что вы с ней сделали?

– Я?! При чем здесь я! Она пришла вчера днем, ночью родила котят. А в чем проблема?

– Она не могла… Соня домашняя кошка, она… ни с кем еще!

Дима ухмыльнулся:

– Знаем мы таких девственниц! Может, встретились на лестничной площадке или бойфренд лазил через окно. Рыжий, между прочим. Любовь! Ошейник ваш? Ваш! Телефончик тоже.

– Леопольд! Рыжая скотина! – всплеснула руками Неда. – Из седьмой квартиры! – Она задумалась на миг. – У меня в машине клетка, можешь принести? Соню забираю, этих нет. – Она перешла на «ты».

– В смысле?

– Куда мне их? Тем более полукровки. Леопольд беспородный.

– А кто их кормить будет? – Дима повысил голос. Тут необходимо заметить, что голос у него на редкость неприятный, особенно на повышенных тонах. – Не дам! Заберешь через месяц, пусть подрастут! – Дима тоже перешел на «ты», он никогда ни с кем не церемонился.

– Это мое животное!

– Сама ты животное! – брякнул он.

– Хам! – Лицо ее сморщилось, и она расплакалась. – Да что ж такое… одно за другим… не могу больше… – повторяла она, закрыв лицо рукой.

Дима растерялся.

– Да ладно, чего ты, извини… – забубнил он. – Не хотел обидеть… Сама подумай, куда мне их! Им мать нужна. Через месяц!

– А ты кто? – спросила женщина, перестав плакать. – Это твой дом? А в пристройке что?

– Студия.

– Студия? Ты художник? – В ее голосе слышалось недоверие.

Дима кивнул.

– Можно посмотреть?

– Пошли!

Красное закатное солнце пробивалось через стеклянную крышу и большие окна; свет и пространство впечатляли. Она подошла к мольберту. Картина изображала луг: разнотравье, высверки желтого и красного – какие-то мелкие цветки, пышный куст калины.

Насмотревшись, женщина повернулась к Диме:

– Ладно, пусть остается. Если думаешь заработать, особо не надейся, их никто не купит. Через месяц я ее заберу.

«Дура», – хотел сказать Дима, но сдержался.

Она подошла к кошке, погладила ее по голове. Постояла, рассматривая котят, и пошла к двери.

Уже выходя, сказала:

– Тут нужен ремонт!

– Не заработал! – ответил Дима.

– Хоть пол вымой!

Дима скорчил гримасу, но промолчал. Хрен с ней, подумал, пусть лепит, главное, что Соня осталась. Он постоял на веранде, пока она не уехала, и вернулся в дом.

– Отбились от твоего монстра! – сказал Соне. – Сочувствую. Но ничего, думаю, она больше здесь не появится. А тачка, между прочим, шикарная!

* * *

Вечером пришли Эля и Лапик с подарками. Они рассмотрели котят – Лапик на расстоянии, а Эля присела на корточки, погладила кошку, потрогала котят и умилилась:

– Какие крохотные! Этот рыженький точно девочка, мордочка круглая. Интересно, какие глазки будут. Ой, коготки на лапках!

– И главное, сама пришла! – сказал Дима. – Прямо сюда, как чувствовала. А эта… – он употребил неприличное словцо, – говорит, не возьму, полукровки, никто не купит. Ну и баба!

Эля ахнула:

– Она что, разводит их на продажу?

– Нет, для себя. А я ей: хрен тебе! Через месяц заберешь! Мне детей на ноги ставить, мать нужна. Прикатила на белом «Лексусе», вся из себя! Внедорожник, бабла немерено!

– А кто она такая? – спросил Лапик.

– Красивая? – спросила Эля. – Молодая, старая?

– Не знаю кто. Не спрашивал. Не старая еще. Не уродина. Характер термоядерный, не дай бог! Я уже пожалел, что позвонил. Ремонт, говорит, нужен или хотя бы пол вымой. Ты песок принесла?

– Принесла. И корм, три кэгэ. Пока хватит.

Потом они пили вино, а Дима снова и снова рассказывал про эту… Неду! Дал же бог имечко!

– Я думаю, она не возьмет Соню, – сказал Лапик. – Купит себе другую. Они стоят сумасшедших денег.

– И черт с ней! – сказала Эля. – Радуйся, что больше ее не увидишь. А вы помните, мальчики, что через три недели Новый год? Зима какая, а? Давно такой не было. Что будем делать? Леня!

– Элька, ты же сама знаешь, – недовольно сказал Лапик. – Семейный праздник…

– Ну да, ну да… А мы? – Она посмотрела на Диму.

– Надо подумать, – нахмурился тот.

* * *

Они ошиблись. Неда перезвонила через два дня и предложила встретиться на нейтральной территории, в кафе «Паста-баста», где пианино на улице.

– Зачем? – насторожился Дима. – Мы же договорились!

– У меня к вам дело!

– Какое дело?

– Объясню при встрече. Сможете в четыре?

– Смогу, но только если портрет, то сразу нет! Нужна искра.

Хамство, конечно, но Дима известный правдолюб. Или правдоруб – за что ему вечно пеняет воспитанный Артур Головатый.

– Жду в четыре! – отчеканила Неда и отключилась.

…Дима переступил порог «Пасты-басты» в начале пятого, так как имел весьма приблизительное представление о времени – часов не носил и спешить ему было некуда. И сразу увидел ее, в углу, в полумраке. Лично он любил сидеть у окна и глазеть на прохожих. Она помахала, и он подошел. Сел напротив, уставился вопросительно.

– Я предлагаю тебе работу на месяц, – сказала Неда. – Плачу три штуки зелени. – Вот так сразу быка за рога.

– Пять, – сказал Дима. – Что надо делать?

– Три! Жить будешь у меня, жратвы полно, работа несложная.

– Три штуки зелени, жратва… что за язык? Я привык вращаться в приличном обществе, – заявил Дима. – Ты что, блатная? Никакого криминала, понятно?

Пять!

– Ладно, пусть пять, – уступила Неда. – Составим договор…

– Ничего подписывать не буду! Говори, чего надо.

– Ты женат?

– Еще чего! Ну?

Неда отвела взгляд, уставилась на чашку с кофе. Потом подняла глаза на Диму и сказала:

– Ты должен на мне жениться.

– Чего?! – рявкнул Дима своим на редкость неприятным голосом. – Жениться? На тебе? Охренела?

– По-твоему, я такая уродина? – звенящим голосом спросила Неда, и ноздри у нее раздулись. – Уродина, да?

– Ну… не уродина, конечно, – сдал Дима. – Зачем тебе? Из-за Сони? Я же сказал, заберешь через месяц! Я и так отдам.

– При чем здесь Соня!

– А какого… А чего тогда?

– Тебе не все равно? Поживешь месяц у меня, потом разведемся и получишь деньги.

– Припекло? – догадался Дима, который привык к интересу со стороны женщин и девушек. – Или ребенок нужен? Часики тикают? Неужели никого поближе нету? Ты ж вроде ничего из себя… А зачем жениться?

– Или ты соглашаешься, или… Ладно, дурацкая затея. Забудь. Соню заберу через месяц. – Неда отвернулась, и Дима подумал, что она сейчас расплачется.

– Да я не против! – сказал он. – Кто вас, девушек, разберет. Но предупреждаю заранее: завещания писать не буду, имущество при разводе делить – тоже, поняла?

– Какое там у тебя имущество! – воскликнула Неда. – Не смеши!

– А студия?

Она только рукой махнула.

* * *

Дима позвонил Эле и сказал, что на днях женится. Есть нюансы, которые надо бы обсудить, а поэтому хватай Лапика и дуйте ко мне, жду!

Эля ахнула и потребовала деталей, но Дима сказал, что все при встрече, и отключился.

Разумеется, оба примчались в тот же вечер, распираемые любопытством. Эля с горящими глазами и Лапик с иронически приподнятой бровью и общим скептицизмом на лице.

– Кто она? – выдохнула Эля, переступив порог. – Я ее знаю? – Она воспринимала с трепетом все, что касалось замужества.

– Я знаю! – сказал Лапик. – Это та, что приходила? Чья кошка? Как ее? Неда? Угадал?

– Ты чего? – удивилась Эля. – Она-то здесь при чем? Они даже не знакомы! Дим?

– Она, – сказал Дима. – Неда.

Эля ахнула:

– Ты же говорил, что она стерва! Дим! Ты что, сделал ей предложение?

– Это она сделала ему предложение, – сказал Лапик.

– В смысле… как это? Откуда ты знаешь? Дим, она что, влюбилась в тебя с первого взгляда?

– Не думаю, – сказал Лапик. – Тут другое.

– Дим? – воззвала Эля. – В чем дело?

– Если честно, я и сам пока не врубился, – признался тот. – Говорит, всего на месяц, поживешь у меня, плачу пять штук зеленых.

– За что? Жениться официально или просто пожить у нее?

– Официально, – сказал Лапик.

– Зачем?

– Надо думать, – сказал он. – Какие условия?

Дима пожал плечами:

– Никаких, просто пожить у нее месяц.

– Ей нужны документы, – задумчиво произнес Лапик. – А если с тобой что-то случится, она наследница.

– Зачем ей студия? – спросила Эля.

– Дело не в студии! Земля! Участок приличный, а цены растут…

– А может, ей нужен ребеночек? Чтобы по закону.

– Нет, она сказала, никаких… ничего такого в смысле! – сказал Дима. – Да и мне оно не надо… за бабки!

– А что тогда? – озадачилась Эля. – Знаю! – воскликнула через минуту. – Ее настоящий муж – мафиози, его преследуют, и она хочет подставить Димыча! Был такой фильм, итальянский. Потом по ошибке убили все-таки мужа-мафиози, а тот парень остался с ней.

– Одним словом, детективная история, – подвел черту Лапик. – Только ничего не подписывай и никаких страховок на жизнь. А вообще, напрасно ты согласился, как-то все подозрительно. Может, на спор или розыгрыш…

– Откажись, пока не поздно, – сказала Эля. – Не нравится мне это. Может, она тебя в карты проиграла!

– Пять штук на улице не валяются, – резонно заметил Дима. – Посмотрим.

– А кто она такая? Где работает?

– Понятия не имею! Как-то так сразу… как по голове, женись, говорит! Не сообразил спросить. Потом торговались… она хотела три, а я сказал пять!

– Заманивала! – догадался Лапик. – Торговля для отвода глаз, чтобы снять вопросы. Эля права, Димыч, подумай хорошенько.

Они еще долго обсуждали странное предложение Сониной хозяйки, выдвигая объяснения одно другого красочнее и нелепее, по мере того как пустели бутылки с вином. Около полуночи гости засобирались домой, и Дима вышел их проводить. Соня увязалась следом. Они дождались, пока гости уселись в подъехавшее такси и убыли.

Ночь стояла волшебная: нехолодная, светлая, очень тихая; воздух был сладким и пах крахмальными простынями.

– Скоро весна, – сказал Дима, и Соня согласилась – открыла пасть и мяукнула беззвучно.

Хотя до весны еще как до неба.

– Женюсь, – сказал Дима, – на твоей… Ты не против?

Соня снова мяукнула, и было непонятно, то ли одобряет, то ли наоборот…

… – Душа у меня болит за Димку, – сказала Эля Лапику по дороге домой. – Он же совсем простой, как ребенок, она обкрутит его вокруг пальца в два счета. Та еще стерва! И котят не захотела… Это жестоко!

– Ну так уж сразу и стерва… А может, она глаз на него положила? Он парень видный, а она при деньгах. Знаешь, такие ни в чем себе не отказывают. Привыкла, что деньги решают все, и купила себе игрушку на месяц, а потом пошел вон.

– Ты думаешь?

– У тебя есть другая версия?

– Нету, – печально сказала Эля…

* * *

Ее звали Рогнеда! Охренеть, подумал Дима: Рогнеда Максимовна Скорик! Теперь будет Рогнеда Щука. Тоже красиво. Но Рогнеда фамилию менять отказалась наотрез. Отношения у них сложились деловые, время поджимало.

Свадьба через две недели – Рогнеда договорилась, у нее везде все схвачено. В банкетном зале крутого ресторана «Прадо», с живой музыкой, на тридцать персон. Со стороны Димы Эля с Лапиком и Артур Головатый, который был потрясен и забросал Диму вопросами: где познакомились, почему не рассказал, да как это так сразу внезапно?

Артур – страшный сноб, считает себя самым умным и учит Диму жить, а тут вдруг такая блестящая партия – невеста работает в банке на руководящей должности, а он, друг детства жениха, ни сном ни духом! Да так как-то получилось, не думали вообще, все случайно, отбивался Дима.

По залету, догадался Артур. Повезло!

Как ни сопротивлялся Дима, Рогнеда заставила его перемерить с десяток костюмов в «Метацентре», пока не остановилась на коричневом и бордовой бабочке. В тон глазам, сказала она, бегло заглянув Диме в лицо. Глаза у Димы карие, с оттенком мха и ржавой болотной воды… очень красивые. А ресницы… вообще!

С ковбойскими сапогами тоже пришлось расстаться. Дима ворчал, что он теперь как манекен и его прямиком в витрину, но терпел, сознавая, что банковским жлобам богему не понять, и надо соответствовать. А кроме того, не забывайте про пять штук! И вообще, кто платит, тот девушку и танцует.

Он уже знал, куда потратит гонорар: во-первых, ремонт, а то смотреть страшно, стены в трещинах и пол гуляет – права Неда; во-вторых – камин, мечта всей Диминой жизни! Из дикого камня, с чугунной решеткой и мраморной доской сверху. Зеленой в серых прожилках. Или серой. Можно подсвечник… Или ну его на фиг, обойдемся без китча.

А в кладовке вымыть окно и перетащить туда топчан – сделать там спальню, потому что камину нужно пространство. Спальня в доме раньше была, но Дима снес стену – в итоге получилась одна большая комната на все случаи жизни. Насчет кладовки классная идея! Правда, может не хватить, придется экономить. Еще бы прикупить мебели, по минимуму… громадный диван, и поставить напротив камина! Это уже как получится. Хотя, с другой стороны, в перспективе еще деньги, которые подарят на свадьбу. Сейчас все дарят деньги, если поделить пополам, то, может, и хватит. И веранду починить обязательно, там сам черт ногу сломит…

* * *

…Тамада с потасканной физиономией, похожий на распорядителя на похоронах, был неутомим. Он сыпал тостами, объявлял белый танец, иногда принимался фальшиво петь про тройку с бубенцами, бегая по залу с микрофоном. В перерывах живой оркестрик играл классику. Иногда тамада принимался скандировать: «Горько!» Все радостно подхватывали и хлопали.

Когда это случилось в первый раз, Дима слегка растерялся, зыркнул на Неду и поднялся. Подал ей руку. Она легко вскочила и впилась в него таким поцелуем, что… Охренеть, подумал Дима. Они целовались, а все считали: раз, два, три… Дима выдохся на десяти и слегка отодвинулся. Неда облизнулась и подмигнула ему. Дима обалдел.

Эля и Лапик сидели рядом, Эля пила шампанское и бубнила, что она не понимает, что это не к добру, жуткие наряды и вообще: «Посмотри на эти морды! Денежные мешки!»

Артура Головатого атаковали две подпившие, прущие напролом дамочки средних лет, коллеги невесты, и потребовали объяснить, что за фрукт жених и откуда он вообще взялся. Вчера ни в одном глазу, а сегодня нате вам – гуляют свадьбу!

Артур с важным видом делал Диме рекламу: замечательный художник, талант, самородок, часто выставляется и мигом раскупается. Старинный друг. И добавил, что он сам, между прочим, владелец антикварного магазина «Старая лампа», прошу любить и жаловать, и вот вам визиточка с координатами на память. Заходите.

Около полуночи погрузневшие и нетрезвые гости потянулись к выходу; Эля подошла, обняла Диму, как будто прощалась с ним навсегда; сдержанно кивнула Неде. Лапик пожал ему руку и тяжело вздохнул; Артур крепко его поцеловал и приложился к ручке невесты. Все! Окончен бал, и гаснут свечи. Как там у классика: на кровать слоновой кости положили молодых и оставили одних… Образно выражаясь.

Неда сбросила туфли, задрала ноги на соседний стул и простонала:

– Господи, как я устала! Вызови такси! Хочу домой.

«Сама вызови», – хотел было сказать Дима, но решил пока не форсировать.

Они поехали к ней, разумеется. Уговор дороже денег. Месяц нужно выдержать, как ни крути.

– Твоя комната, – Неда ткнула пальцем в дверь рядом с гостиной. – Я в душ. На кухне в буфете чай и кофе, в холодильнике… – она запнулась – …еда. Завтра у меня выходной, буду спать. Не шуми. Да, твой ключ на тумбочке в прихожей. Спокойной ночи.

Она исчезла, и недоумевающий Дима остался один. Ну и катись, пробормотал. Хоть бы спасибо сказала… Рогнеда!

Он уснул сразу, как провалился, и ему ничего не снилось. Кровать была роскошная, не чета его топчану; постельное белье царское. Утром он выпил две чашки кофе с бутербродами и отправился к себе в Еловицу. Переступил порог и вошел с чувством ностальгии – как после многолетнего отсутствия. Здесь все было ветхо, слегка перекошено и сумрачно. Соня подошла, задрала голову и мяукнула беззвучно.

– Извини, – сказал Дима. – Понятия не имею, даже не спрашивай. Как молодняк?

Молодняк подрос за время его отсутствия. Вот казалось бы, полтора дня, а как заметно! Особенно один рыжий, которого Дима собирался оставить себе.

– Хочешь погулять? – Он погладил Соню по голове. – Солнце, тепло… небо голубое. Пошли проветримся!

Он стоял на веранде, а Соня прыгала по сугробам и ловила мышей. Звякнул его мобильник – это была Эля.

– Ты как? – выдохнула она озабоченно. – В порядке?

– Живой, – сказал Дима. – Вот, гуляю с Соней.

– Сбежал? – обрадовалась Эля.

– Ага, в самоволку. А ты как?

* * *

…Вечером Дима наслаждался семейным ужином. Неда ела какие-то листики, Дима уминал мясо и пил пиво, которое принес с собой. Они не смотрели друг на дружку и не разговаривали. Дима нарочно чавкал – чтобы позлить ее, – и два раза рыгнул. Неда раздула ноздри, но промолчала.

Она доела, сполоснула тарелку, сказала «Спокойной ночи» и ушла.

– Пошла ты! – сказал ей вслед Дима и достал новую бутылку пива…

Так они и жили. Утром Неда уходила на работу, а Дима ехал к себе в Еловицу. Он прикрепил в студии большой лист ватмана, расчертил на манер календаря и принялся вычеркивать день за днем.

Новый год между тем неуклонно приближался. Лапик сказал, что ему придется праздновать дома, а то не поймут, семейный праздник как-никак. Дима ни с того ни с сего собрался на Магистерское озеро, звал Элю, но она тянула резину, ни да ни нет, тем более приехала ее школьная подружка – двадцать лет не виделись.

– Бери ее тоже, – сказал Дима. – Хочется чего-то для души! Звезд, костра, сугробов, а то как-то забурели и обросли ракушками.

Артур отказался категорически… кто бы сомневался! Ну и не надо, сказал Дима и достал из кладовки лыжи. Пожалеете!

Он-то предположил, а жена расположила. Двадцать девятого декабря за ужином Неда объявила, что Новый год они отмечают в ресторане со всем банковским коллективом.

«Кодлом», – мысленно фыркнул Дима.

Традиция у них такая отмечать в ресторане – в «Белой сове», там шикарная новогодняя программа, елка и хороводы до утра.

– Не пойду, – сказал Дима. – У меня другие планы.

Неда, казалось, растерялась:

– Как другие? А я?

– Ты?

Они смотрели друг на дружку, и Дима подумал, что ему удалось достать ее. Туше! Ишь, глазками хлопает!

– А ты иди в «Сову», – сказал он. – Я не против.

– Но как же… а ты куда?

– Я? На природу. Давно не был.

– Ты живешь в лесу! – повысила голос опомнившаяся Неда. – Не валяй дурака! Мы идем в «Сову»!

Дима помолчал, наслаждаясь остротой момента, и сказал после паузы:

– Да чего ты в самом деле! Соберутся твои друзья, коллеги, все свои, спетые… Вот скажи, зачем я там нужен?

– Не понимаешь, да? – взвилась Неда. – Все парами, а я одна! Через неделю после свадьбы!

– Скажи, что я помер. В договоре такого не было.

– Я заплачу! Сколько? – Глаза ее метали молнии; Дима от души наслаждался.

– Неудобно как-то… что я, стяжатель какой-нибудь, по-твоему? А потом, есть вещи поважнее денег. Это у вас, банковских, одни цифры на уме, думаете, все можете купить. Я не продаюсь! – Хамство, конечно, первостатейное, принимая во внимание гонорар в пять тысяч долларов.

Неда не сдержалась и фыркнула иронически, но промолчала.

– Где же ты будешь? – спросила она после паузы.

– Да вот, надумали на Магистерское озеро с ночевкой. Мы всегда там встречаем.

Вранье, конечно, – Дима не был на озере лет пять, а уж Новый год не встречал там и вовсе ни разу.

– Это же далеко! Как вы туда доберетесь?

– На квадроцикле Лапика. От пешеходного моста всего четыре кэмэ.

– У него есть квадроцикл?

Дима покачал головой:

– Я пошутил. Ну подумай сама, откуда у него квадроцикл! Он же переводчик, а не банкир. Пойдем на лыжах, под звездами. Романтика!

Неда задумалась. Дима достал из холодильника бутылку пива, открыл, приложился.

– Яс вами! – наконец сказала она, и Дима чуть не захлебнулся. – Сто лет не ходила на лыжах, а в институте первая была. А где ночевать?

– Там есть времянка. Или у костра. Но я не советую… дикая природа! Волков полно, лисы, зайцы!

– У нас нет волков, не свисти. Даже интересно! – Она смотрела на него с вызовом: туше!

– Иди, если хочешь, – пожал плечами Дима. – Лыжи хоть есть?

* * *

Тридцать первого в четыре пополудни они встретились у пешеходного моста. Причем Дима, навьюченный неподъемным рюкзаком, пришел первым. А мог и опоздать – часов, как мы уже знаем, у него не было, равно как и привычки определять время по мобильнику. Закатное небо сияло малиной, предвещая мороз и ветер; Дима ругал себя за понты, но деваться было некуда. Имелась, правда, надежда, что Неда откажется – не полная же она дура переться по целине черт знает куда! Да еще и в Новый год!

Но Неда не передумала. Дима заметил ее издали и чертыхнулся – в голубом костюме, с лыжами и рюкзаком. Она тоже заметила его, торчащего посреди моста, и помахала. Дима нехотя помахал в ответ.

– Привет! Давно пришел? – спросил Неда. – А где все?

– Лапика жена не пустила, а к Эльке приехала подруга. Может, передумаешь? В «Сове» поинтереснее будет.

– Не передумаю. Я сказала, что иду в компанию мужа. Вперед?

Они съехали с откоса моста и взяли курс на озеро. Ориентировались на корявые, едва видные ветлы по его периметру. Дима шел впереди, Неда за ним. Тропы не было, насколько хватало глаз, сплошная снежная целина.

Снег скрипел, лыжи скрежетали; несмотря на мороз, Дима чувствовал, как по спине стекают горячие струйки; не хватало дыхания, и рюкзак резко потяжелел.

Он остановился и оглянулся: сделал вид, что интересно, где там вторая половина, не делась ли куда. Неда обошла его, ткнула палкой в рюкзак и помчалась вперед. Дима потерял равновесие и свалился в снег. Употребляя всякие ненормативные слова, с трудом поднялся – мешал рюкзак, – отряхнулся и, сцепив зубы, побежал вслед.

Что такое четыре кэмэ для подготовленного лыжника? Тьфу! А в погоне за лидером? Дважды тьфу. Правда, обидно.

Дима стоял, согнувшись, делая вид, что изучает сухую травинку, торчавшую из снега, – дышал ртом, восстанавливал дыхание.

– Это дом?! – Неда рассматривала перекошенное строение с проваленным крыльцом, с крошечным окном и высокой снежной шапкой на крыше.

– Я сказал, времянка. Не нравится? В «Сове», конечно, получше. Еще не поздно! – Дима попытался сострить, но получилось не очень, даже самому неловко.

Когда нас бьют женщины, мы самые битые собаки на свете, как сказал однажды эрудированный Лапик – цитата из одного англичанина.

– Там можно спать? – Неда не обратила внимания на «Сову». – А она не завалится?

– Можно. Там есть лежанка и сено. Было раньше… – Он хотел сказать «лет десять назад», но вовремя прикусил язык. – Насчет завалится… черт его знает! Не должно бы. Лично я буду на природе! – Он повел рукой, охватывая снежное поле и малиновое небо. – Разве в городе такие закаты!

– Красиво, – сказала Неда. – Смотри, Спас! Золотая луковица! Ключ не забыл? Кстати, это твое?

– Открыто. Не мое, одного адвоката… кстати, по разводам. Заходи!

Крыльцо угрожающе трещало, дверь осела и не открывалась. Ручки почему-то не было вовсе.

– Ну и хрен с ней! – плюнул Дима. – У костра еще лучше, свежий воздух.

– А дрова?

– Под крыльцом!

К счастью, дрова были целы; Дима натаскал небольшую кучку и занялся костром. Неда тем временем пыталась открыть дверь ножом.

Небо на глазах синело, малина сместилась к западу, а на севере зажглась первая дрожащая звезда. Морозец крепчал. Дверь нехотя подалась, и Неда радостно вскрикнула. Она вошла, споткнувшись о порог и ударившись головой о притолоку, включила фонарик. Здесь было тихо, пусто, пахло сеном – оно набросано на полу и на деревянной лежанке. По углам висела паутина, в крошечное окошко заглядывала ночь. На столе стояла треснувшая керосиновая лампа. Угол комнаты закрывала линялая ситцевая занавеска.

Она застыла на пороге маленькой комнаты, испытывая странное чувство нереальности; вздрогнула, когда затрещало крыльцо – пришел Дима.

Она хотела предупредить, что низкая притолока, но не успела. Он ударился и чертыхнулся; она рассмеялась. Он сопел у нее за спиной, рассматривая интерьер:

– Ну и как тебе апартаменты? Не жалеешь?

– Не жалею. Разжег?

– А то! Пошли, погреемся. Морозчик приличный, хорошо забирает!

– Подожди, тут что-то есть!

Она заглянула за ситцевую занавеску – там была печка и шкафчик без дверцы с двумя закопченными кружками.

…Они сидели на пеньках друг против дружки, пили чай с коньяком и смотрели на огонь. Кружка обжигала руки. Запад все еще полыхал малиной, а над головой была ночь и звезды. Над городом стояло розовое марево реклам; золотых луковиц уже не было видно.

– Мясо будешь? – спросил Дима.

– Буду.

– Ты ж веганка! – не удержался он. – Не отравишься?

Неда слепила снежок и запустила в Диму. Он не сумел увернуться, и снежок шмякнул ему в лицо. Дима перескочил через костер, Неда взвизгнула и бросилась наутек. Он нагнал ее и пихнул в спину. Неда упала лицом в снег и, хохоча, перевернулась на спину. Дима рухнул рядом. Ее синяя шапочка слетела, темные волосы разметались по снегу; блики костра играли в глазах. Дима, недолго думая, привстал на локтях и поцеловал ее. Неда замерла на миг и ответила. Губы у нее были теплыми…

* * *

Дима уминал кусок хлеба с мясом и запивал чаем; Неда аккуратно откусывала и жевала манерно, как Соня, о чем он ей тут же сообщил.

Без пяти двенадцать Дима открыл шампанское. Пробка выстрелила и улетела в костер, вино рванулось через край. От костра взметнулся сноп искр, и затрещали поленья; над городом расцвели красные и желтые цветы фейерверков.

– С Новым годом! – Дима протянул Неде бокал, они чокнулись и выпили.

Она рассмеялась:

– Холодное!

– У тебя есть семья? – спросил Дима.

– Есть. Сестра в Германии, мама сейчас у нее, нянчит внуков. Папа умер десять лет назад. Преподавал математику в политехе. А у тебя?

– Одна мама. Отца не было. Это он тебя приучил к математике?

– Он. Я все олимпиады выигрывала, он очень гордился. А когда ты начал рисовать?

– Сразу! Как родился, так и начал.

Дима хотел спросить, почему она не замужем, но постеснялся.

– У тебя кто-то есть? – спросила она.

– У всех кто-то есть, – философски сказал Дима. – А у тебя?

– У всех кто-то есть, – повторила Неда, и они рассмеялись…

…Около двух она сказала, что идет спать. Дима ответил, что остается здесь. Неда, проходя мимо, пнула его; он слепил снежок и швырнул в нее. Крикнул:

– Подожди!

Она обернулась, и он протянул ей зажигалку:

– Зажги лампу!

Он сидел у костра, протянув руки к огню. Ладони были красными и казались прозрачными. Запад сиял уже не малиной, а розово-зеленым, восток же был мрачен и темен. Над городом все расцветали новые и новые малиновые и желтые букеты. Окно светилось неровным светом, и Дима представлял, как она там укладывается на сено. Сено шуршит, пауки глазеют, деревянная лежанка шатается. Он налил себе коньяку – пил мелкими глотками и смотрел на пламя. Потом поднялся, постоял немного и пошел в дом. Там горела керосиновая лампа; на стене выросла его гигантская тень.

– Замерз? – спросила Неда. – Тут тоже собачий холод! Ты в гости или как?

– Пока не знаю. Сейчас печку растопим.

– А не угорим?

– Боишься? Труба на месте, не должны.

Он возился с печкой. Неда, кутаясь в плед, стояла рядом и смотрела. Она спросила:

– А где ты будешь спать? На полу? На лежанку не пущу!

Дима шагнул к ней, ухватился за плед; Неда захохотала и отпрыгнула. Метались их тени по стенам; трещали дрова; Дима притянул ее к себе и, теряя голову, впился в ее рот. Раскаленными пальцами дернул молнию куртки…

…Он проснулся, когда солнце заглянуло в тусклое оконце. Неда спала. Дима с любопытством уставился на нее, осторожно пригладил растрепанные волосы и потрогал пальцем кончик носа. Нос у нее был теплым. Он выполз из-под спальника, охнув от холода – печка давно остыла; нагой, пробежал босиком и выскочил на крыльцо. Ночью вьюжило. Их следы исчезли. Лыжня исчезла. Остатки костра тоже исчезли. Белое искрящееся безмолвие и тишина царили в природе. Ни движения, ни ветерка. Испытывая щенячий восторг, Дима стоял на занесенном снегом крыльце и вбирал в себя окружающий мир. Вдруг, завопив дурным голосом, спрыгнул с крыльца и побежал по снегу к солнцу…

Он ввалился, красный от холода, в снегу, выбивая зубами дробь, и схватил свитер. Неда сидела, обхватив коленки, укрытая пледом, и смотрела на него.

– Иди сюда! – позвала она.

– Я весь в снегу! – Дима застыл, держа свитер в руках.

Неда протянула руки, приглашая, и он отшвырнул свитер.

Она охнула, когда он прижался к ней, выдохнула:

– Снежная баба!

– Сама баба! – сказал Дима…

…Они пили кофе и ели мясо. Горел костер. Дима сказал, что он голодный как стая волков. От запаха кофе хотелось плакать в восторге.

– Хочу горячую ванну, – сказала Неда.

– В тебе ни капли романтики, – попенял Дима.

Она расхохоталась…

У пешеходного моста они разошлись. Неда пошла к остановке автобуса, а Дима к себе в Еловицу – кормить Соню.

– С Новым годом! – крикнул он ей вслед.

Она помахала в ответ, не оборачиваясь…

* * *

В Еловице тоже всю ночь падал снег. Дорожки до крыльца не было, ступени крыльца лишь смутно угадывались. Соня встретила его у двери, подняла голову и мяукнула.

– Соскучилась? – Дима погладил ее по голове. – А знаешь, твой монстр оказался вполне ничего себе. И на лыжах прилично. С Новым годом, кстати. Как дети?

Дети были в порядке – лежали кучкой, спали. Рыжий заметно подрос; Дима потрогал его пальцем, и он открыл глаза – сизые, невидящие, причем разного размера – один больше, другой меньше.

– Охренеть! – обрадовался Дима. – Молоток! Соня, ты видела?

Он налил ей молока и насыпал корма. Сварил большую кружку кофе; повалился на топчан и проспал до заката. Вечером побрился, нарядился в белый свитер – подарок Эли на день рождения, – и пошел в гости к Неде. По дороге купил шампанского, белую с золотом коробку трюфелей и три палевые розы. Насчет роз были сомнения – как выпендрежный дурак!

Дима никогда не дарил женщинам цветы, как-то так складывалось, что они сами дарили ему что-нибудь, ну там футболку, свитер, туалетную воду или кроссовки

– видимо, он пробуждал в них материнские инстинкты.

Он открыл дверь своим ключом, протопал по коридору, встал на пороге гостиной и застал вид на Мадрид! Неда была в компании немолодого лысого хмыря, причем невооруженным взглядом видно, что им хорошо вместе. На журнальном столике стояла наполовину пустая бутылка вина, белая с золотом коробка трюфелей и ваза с тремя палевыми розами.

Дима с торбой и цветами стоял дурак дураком, те двое уставились оторопело. Немая сцена.

– Не помешал? – Дима вложил в свои слова весь сарказм, на какой был способен.

– Дима! – опомнилась Неда. – Знакомься, это Кирилл. А это Дима!

– Муж Дима, – сказал противным тонким голосом лысый хмырь. – Как же, как же, присутствовал на торжестве. Заходите, Дима!

Дима вошел и сел в кресло, даже раздеваться не стал. А что бы вы сделали на его месте? Он небрежно бросил розы на столик, достал шампанское и конфеты, чувствуя себя непрошеным гостем и бедным родственником.

– Шампанское! – воскликнул Кирилл. – Неда рассказала, как вы праздновали на озере. Честное слово, даже завидно, не ожидал от нее такой… непредсказуемости. То замуж, то на озеро.

Дима посмотрел на Неду – она сидела с опущенными глазами.

– Вы, говорят, художник? – продолжал Кирилл. – Богема! В каком жанре пишете?

– Неда, что это за тип? – неприятным голосом спросил Дима. – Что он делает в нашем доме?

– Кирилл мой старинный друг, – отчеканила Неда. – Я не ждала тебя сегодня, и это мой дом.

– Понятно! А ну пошли! – Дима уставился на Кирилла.

Тот, ухмыляясь, поднял руки, как будто сдавался:

– Мне уже пора! Разбирайтесь, ребята, без меня. Я позвоню!

Он поднялся, Дима тоже. Ступил навстречу Кириллу и ощутимо задел его плечом. Кирилл отступил и, не оглядываясь, выскочил в прихожую.

– Кирилл! – закричала Неда, бросаясь за ним вслед. – Не уходи! Ты… как ты смеешь! – Последнее относилось к Диме.

Дима снова опустился в кресло, прислушиваясь к голосам из прихожей. Неда упрашивала Кирилла остаться, тот бубнил неразборчиво. Хлопнула дверь, и голоса стихли. Неда влетела в гостиную и закричала:

– Какого черта ты приперся! Кирилл мой друг, мы с ним четыре года вместе! А ты никто! Убирайся!

– Так это ты его на живца ловила? – догадался Дима. – Этого мозгляка? Замуж, Новый год… Ну и стерва же ты! Какую красивую схему крутанула! А без схемы никак? Теперь, значит, вы с этим козлом долго и счастливо, да? Дура!

– Ты испортил мне жизнь! Кирилл надежный, а ты… – Неда метнулась к серванту, рванула на себя дверцу тумбы, швырнула на столик конверт: – Вот твои деньги! Забирай и пошел вон!

Дима, недолго думая, хватил шампанским об пол. Бутылка взорвалась оглушительно как бомба, обдав их брызгами. Неда вскрикнула и шарахнулась, закрыв лицо руками.

– В гробу я видал твои деньги! – сказал Дима и пошел из гостиной…

* * *

– Правильно сделал, что не взял, – сказала Эля. – Ты поступил как мужчина.

– Ты их заработал, – заметил реалист Лапик. – У вас же фиктивный брак! С чего тебя так повело? Тебе не все равно?

Они пили вино и ели бутерброды. Трещали дрова в печке – от нее шло приятное тепло. Соня сидела перед печкой и, щурясь, смотрела через неплотно прикрытую дверцу на красный огонь.

– Ну как ты не понимаешь! – воскликнула Эля. – Он пришел как дурак с шампанским, а там ее прежний. Это что же получается? Он не хотел жениться, а она решила подтолкнуть, так, что ли? И он сразу прибежал обратно? Пяти тысяч не пожалела. Какие вы все-таки дешевки!

– Кто? – спросил Лапик.

– Мужчины!

– А мы при чем?

– Ладно! При том.

– Так чего же ты расстроился? – повторил Лапик. – Это тебя вообще не должно волновать. Эля говорит, ты все-таки был на озере, правда? С ней?

– Да ладно! – фыркнула Эля. – Ни за что не поверю!

– С ней, – сказал Дима.

Она ахнула.

– После этого ты пришел с цветами и шампанским, а там… этот, – задумчиво сказал Лапик. – Ну ты даешь, Димыч!

– В каком смысле? – не поняла Эля.

– Они переспали, – сказал Лапик. – Поэтому его так зацепило.

– Как это… Дима! Ты с ней?… – Эля снова ахнула. – Прямо около костра? В снегу?

– Эля, ты как маленькая! Там же есть домик!

– Но он сказал, что будет спать на природе! Дима, это правда?

Дима дернул плечом и промолчал. Вспомнил, как его вызывали на педсовет и директриса допытывалась: Димитрий, это правда? Это ты разбил окно в учительской, взорвал кабинет химии, забил гвоздями дверь в туалет? И многое другое. Он уже страшно жалел, что не насовал этому лысому… Кириллу!

– Эля, отстань от человека. Еще вина? – Лапик разлил вино. – За что пьем? Чья очередь?

– За любовь! – воскликнула Эля.

– Прекрасный тост! Дима, как тебе?

Дима кивнул, что нормально, и они выпили.

– И что ты теперь будешь делать? – спросила Эля. – Разводиться? Ты ничего не подписывал? А Соню куда?

– Соню не отдам, – сказал Дима. – Двух кошаков оставлю себе… между прочим, у рыжего открылись глаза. Одного тебе, одного Леониду.

– Она пришла к тебе, потому что боялась, что та ее выгонит, – сказала Эля. – Недаром она тебе сразу не понравилась. А он красивый… ее экс?

– Лысый… э-э-э… – Дима удержал на кончике языка неприличное определение. – Не рассмотрел.

– Ну и как она тебе? – спросил Лапик.

Дима снова дернул плечом.

– Понятно! – Лапик потянулся за бутылкой. – У меня тост: за приключения! Ты, Димыч, пережил фантастическое приключение! Жаль только, что пролетел финансово. Но и так супер! Котенка забираю, дома уже договорился. Когда она принесет документы, проверь, что подписываешь, понял? Если снова будет предлагать деньги, подумай хорошенько, тебе нужен ремонт. А вообще, как говорят англосаксы, все хорошо, что хорошо кончается, и теперь мы знаем причину ее странного поступка. Никакого детектива, все очень по-дурацки и по-женски! Мужчина никогда до такого бы не додумался.

– Ой, вот только не надо, – сказала Эля. – Умные очень! Дим, да плюнь ты на нее! Не стоит она, понимаешь? Змея!

– Предлагаю принять за змей! – сказал Лапик, и они выпили…

* * *

Неда ползала по полу с тряпкой, убирала осколки, вытирала шампанское, бормоча:

– Идиот! Сволочь! Гад! Бедный Кирюша… угораздило же припереться! И главное, сразу права качать! Выйдем, поговорим! Шпана подзаборная! Сам козел!

Она тоже дура, не нужно было затевать… Кирилл так и сказал: «Глупая, зачем? Запомни, покупать мужчину последнее дело!» Господи, как стыдно! Она села на пол и заплакала. Потом потянулась за недопитой бутылкой красного на журнальном столике и стала глотать из горлышка; допила и утерлась рукой. Увидела конверт с деньгами и снова заплакала…

Утром, после бессонной ночи, вина и слез, Неда постояла под душем, сварила кофий и без всякого удовольствия выпила. Посидела перед зеркалом, безуспешно пытаясь замазать красные веки, синяки под глазами, и засобиралась на работу. Соседка, у которой рыжий кот-кобель Леопольд, высунулась из своей квартиры и пропела:

– Недочка, с Новым годом! Счастья и любви! Пусть все ваши желания сбудутся!

Неда, мысленно послав ее к черту, ответила в том же духе и резко ткнула пальцем в кнопку лифта.

– А ваша кошечка уже выздоровела? – спросила неугомонная соседка. – Мой Леопольд очень скучает! Сидит на площадке и ждет. Ваш друг такой солидный мужчина, всегда поздоровается, сразу видно, что приличный человек. Говорит, ничего страшного, ветеринар мой знакомый, он ее мигом вылечит.

Приехал лифт; Неда сказала деревянным голосом:

– Да, уже все в порядке, спасибо! – Ступила в кабину и прислонилась к стене. Как сейчас стали говорить в сериалах: упс!

* * *

Вечером пришел Кирилл, принес розы и вино. Спросил шутливо:

– Ты одна? Гостей не ждешь?

– Это ты Соню выгнал? – с ходу выпалила Неда.

– Уже донесли! – ухмыльнулся он. – Я собирался сказать, но ты была занята свадьбой. Малыш, я же тебе сразу сказал, что не люблю животных в доме. Надо было посоветоваться.

– А почему ошейник не снял?

– Она меня укусила! – Кирилл показал указательный палец. – Нарыв, между прочим. Ну все, все, успокойся! Она у хороших людей, с ней все в порядке. – Он вдруг отодвинулся и заглянул Неде в лицо: – Откуда ты знаешь про ошейник? Тебе звонили?

– Звонили!

– Скажи, пусть оставят себе. Денег не давай.

– Они не возьмут денег.

– Деньги берут все, – назидательно сказал Кирилл. – Иди ко мне!

– Ты на мне женишься? – с вызовом спросила Неда.

– Ты же замужем! – рассмеялся он. – Я не против, давай обсудим. Кто он такой, кстати? Никто не знает такого художника, я справлялся. На вид чисто босота дворовая! Где ты его откопала?

– Он нашел Соню и позвонил.

Кирилл расхохотался:

– Надо же! И где она?

– Осталась у него.

– Ну и прекрасно! Здесь поставим точку. Ты сделала глупость, но мне даже нравится, очень по-женски. Я тебя тоже люблю.

– Уходи!

– Не понял! – удивился Кирилл. – В каком смысле?

– В прямом. Уходи! Ключи оставишь на тумбочке. Не хочу больше! Надоело.

– Я всегда знал, что ты дура, – подумав, сказал Кирилл. – Смотри, я ведь не вернусь!

– Убирайся! – выкрикнула Неда. – Козел лысый, – добавила на тон ниже…

Она вздрогнула от звука захлопнувшейся двери и заплакала – а как же! Закон жанра. Достала из серванта штопор и бокал. Сидела на диване, всхлипывала и пила вино…

* * *

А Дима тем временем ударился в творчество. Дни стояли прекрасные, солнечные, студия была полна света. Холодно, правда, но Дима не замечал холода. Утром он выпивал чашку кофе, кормил Соню, рассматривал подрастающий молодняк и летел в студию. Соня приходила, вспрыгивала на тумбу – сидела и наблюдала, как Дима работает.

Однажды приехал курьер и привез документы на развод; Дима подмахнул не глядя. Вот так, сказал он Соне, амур пердю, как говорит наш Лапик. Свобода! Соня кивнула.

Февраль выдался теплым, в воздухе запахло весной. Солнце припекало, оглушительно орали воробьи и синицы, с крыши капало – капли сверкали как алмазы. Галерея продала два Диминых пейзажа: много снега, много света, голубые тени от столетних дубов и край Спаса с частью золотой луковицы – техника обрезанного кадра; на другом – малиновый закат, деревянная халупа и оконце светится, много розового снега и костяной серпик луны в синем небе…

– Даже не торговались, – сказала начальница галереи Татьяна, старинная Димина подруга. – Просили сообщить, когда будут новые поступления! Поздравляю, Димочка!

Дима решил немедленно делать ремонт – пока есть деньги, а то они имеют привычку деваться неизвестно куда. И начать, разумеется, с камина! Надо радовать себя, потому что «вы этого достойны», как пишут в рекламе.

Печник Овидий… Да, да, вы не ослышались! Овидий Махно, свояк кровельщика Вениамина, прошлым летом чинившего крышу студии, на которую упало дерево. Очень достойный человек и профи.

– До лета никак? – спросил Овидий. – Печку снесем, февраль… не лето!

– Пока есть деньги, – честно признался Дима. – Сколько? Неделя, две?

– Может, оно и лучше, летом заказов много, – подумав, сказал Овидий. – За две управлюсь. Если крыша не завалится, – добавил.

Дима расчистил кладовку, повытаскивал всякую рухлядь, смел паутину и вымыл окно. Перетащил топчан, красиво расправил плед. Получилась спальня… не «Хилтон», конечно, но вполне. Туда же перенес Соню и котят.

Овидий «ложил» камин, Дима помогал, выполняя мелкие работы, заодно советуясь насчет ремонта – побелки стен, приведения в порядок полов и окон.

Он даже разгреб чердак и нашел там несколько интересных предметов. Например, большую деревянную конструкцию из рамы, трех ножек и большого колеса – прялку! Остальное по мелочи: два чугунных утюга, мятый самовар, бочонок с десятком деревянных ложек, толстый медный чайник и две иконы в сундучке, обитом железными полосами. «Тайная вечеря» и «Мадонна с Младенцем», выписанные неумело, с нарушенной перспективой – то ли нечаянно, то ли стиль мастера. Дима унес их в студию на реставрацию.

В середине марта камин был закончен. Именно такой, как и хотел Дима. Широкий, из больших необработанных прямоугольников серо-сиреневого известняка, с каминной доской серого мрамора – правда, с отбитым краем, зато почти задаром. Отбитый край смотрелся как изыск и придавал строению интересный шарм.

Лапик и Эля пришли в гости, принесли подарки: набор кастрюль и электрический кофейник.

Вина, само собой.

Трещали дрова в камине, огонь плясал, бросая красноватые блики на стены. Соня и дети сидели столбиками, глядя в огонь.

– Всегда мечтал о камине, – сказал Лапик. – Одобряю. Тяга нормальная?

– Как зверь! – отозвался Дима.

– Ты вымыл пол! – воскликнула Эля. – Молодец! Ой, прялка! Лапик, смотри, настоящая прялка! Иконы! Старинные?

Они сидели у камина и пили вино. Эля выбегала на кухню с пустыми тарелками, приносила полные. Они хорошо сидели.

– Как… она? – спросил Лапик, когда Эля в очередной раз ушла на кухню. – Как вы с ней?

– Никак. Подписал бумаги, и большой привет, – сказал Дима.

– Она не пыталась забрать Соню?

– Ей не до Сони. У нее новая жизнь, выскочила небось за этого козла. Ну бабы!

– Деньги больше не предлагала?

– Я ее не видел. Хрен с ней! В галерее забрали три моих этюда и два зимних пейзажа. Безуха! Татьяна говорит, заберут все, только давай.

– Поздравляю!

– Это из-за Сони! – сказала Эля, появляясь с тарелками. – Как она пришла, так и посыпались чудеса.

Некоторое время они рассматривали сидящую у камина кошку и котят. Соня почувствовала их взгляды, повернулась и, в свою очередь, посмотрела на них.

– Она все понимает! – прошептала Эля. – Когда можно забрать котенка?

– Даже не знаю, – сказал Дима. – Пусть еще побудут. Она таскает их в зубах, представляете? И разговаривает с ними. Вон тот, здоровый рыжий, все время удирает! Я назвал его Гарфилд. Филька. Второй рыжий – Атос, вон те две – Альма и Неда.

– Как?! – воскликнула Эля.

– Нормальные имена, – сказал Лапик. – Значит, два рыжих – мальчики, а две серые – девочки? Ты уверен?

– Папаша был рыжий… – пожал плечами Дима.

– Почему Неда? – не могла успокоиться Эля. – Не понимаю!

Лапик подмигнул Диме; разлил вино и сказал:

– За новую жизнь с камином, Димыч!

* * *

Дима накопал в своих запасниках пару старых пейзажей, подправил, освежил и отнес в Галерею.

– Она уже звонила, спрашивала, – сказала Татьяна. – Обрадую!

– Она какая из себя? Высокая с темными волосами? – спросил Дима.

– Нет, маленькая блондинка. Ты ее знаешь?

Дима пожал плечами…

Картины забрали в тот же день, и он на радостях пригласил Лапика и Элю в «Сову». Гулять так гулять! Причем в «Улицу».

– Там же запись за месяц! – удивилась Эля.

– Меня примут, моя работа, – скромно сказал Дима.

– Ты оформлял «Улицу»? – не поверила она. – И молчал? Ну, Димыч!

«Уличное кафе», или «Улица», – один из залов в «Белой сове», и Дима действительно его оформлял. Там его прекрасно помнят. Неделю примерно Дима творил эскизы на больших листах ватмана, цеплял на стены, рассматривал, а потом исчез на месяц. Потом появился, потом снова исчез. Нет концепции, объяснил. Не вижу. Директор рвал на себе волосы и обещал повеситься на фонарном столбе, но сначала прибить Диму.

– На фонарном столбе… – задумчиво повторил Дима. – Интересная мысль! Три недели. Две!

И главное, не соврал, закончил за две недели, ночами не вылезал, не пил, не ел

– так увлекся, нащупав визию! Даже исхудал и зарос щетиной. Так появилось уличное кафе!

Клиент входит в дверь и попадает на вечернюю улицу, уходящую за горизонт, где торчит Эйфелева башня: дома, лиловые фонари, кадки с деревьями, вывески на французском, угол пестрой цветочной лавки под темнокрасным тентом; прохожие; часть велосипедиста и седой шарманщик с бородой, похожий на писателя Гюго; белая собака с черным пятном на морде – склонила голову, смотрит на зрителя. Написано под влиянием любимых Димой импрессионистов. В зале с десяток белых плетеных столиков с матовыми шарами светильников и креслица с низкими спинками.

Народ ломанулся толпами, запись за месяц, права Эля…

…Они сидели в углу; Эля восторженно ахала, Лапик одобрительно кивал. За несколько столиков от них Дима заметил Кирилла с женщиной: он приобнимал ее за плечи и оживленно что-то рассказывал, сверкая лысиной. Дима почувствовал укол внутри и сглотнул невольно. Спутница Кирилла повернула голову, и Дима понял, что это чужая женщина.

* * *

Дима посадил Соню на тумбу в студии и наказал сидеть смирно. Не зевать и не шевелиться. Не к месту спросил:

– По-твоему, я совсем дурак? По-твоему, я ничего не понимаю? Блондинка… Ну скажи!

Соня улыбнулась и промолчала. Сидела столбиком, смотрела на него круглыми глазами цвета тыквы…

…Дима нажал кнопку домофона и услышал: «Кто?»

– Это я, – сказал. – Принес Соню.

Замок щелкнул, и Дима вошел. Поднялся на третий этаж и позвонил.

Дверь открылась сразу; Неда отступила и спросила:

– А где Соня?

Дима протянул ей плоский сверток, перевязанный шпагатом.

– В твою коллекцию, – сказал он.

Неда развязала шпагат и развернула – это была картина.

Ярко освещенная солнечным светом Соня сидела на подоконнике на фоне оконного переплета, смотрела серьезно и требовательно; рядом – глиняный горшок с геранью: зеленые листья и красные цветки.

– Как живая, – сказала Неда. – Спасибо. У меня есть вино, будешь?

– Буду, – сказал Дима и принялся стаскивать куртку…

Татьяна Бочарова.

Проклятье Снегурочки

1

– Мам, а ты мне мандалины купишь? – Маленький Димка задрал белокурую головку и вопросительно посмотрел на Аглаю.

Та улыбнулась сыну.

– Котик, тебе нельзя мандарины. У тебя от них аллергия. Я лучше вместо них бананы куплю.

– А толтик? Шоколадный.

– И тортик куплю. И конфет. И еще много-много всего. Папа нам денежек оставил, чтобы мы без него могли хорошо встретить Новый год.

При слове «папа» Димкины голубые глаза заволокло грустью.

– А почему папа уехал? Он нас не любит больше?

– Что ты, дурачок! – Аглая подхватила сына на руки и поцеловала в пухлую, как у ангела, щеку. – Еще как любит. Просто у него работа. Командировка. Он строит большой-пребольшой дом. Там будет много магазинов и кафе, детская площадка и даже каток. Это называется развлекательный центр.

– Я тоже хочу на детскую площадку, – заканючил Димка.

– Мы обязательно пойдем туда, милый. Вот папа приедет через две недели, и мы все вместе пойдем гулять. Купим тебе мороженое, покатаем на электромобиле.

Аглая видела, что Димка успокаивается. Он вообще был послушным и отходчивым. Она спустила малыша на пол и надела пальто.

– Так, Диман, слушай внимательно. Сейчас к тебе придет тетя Зоя, она побудет с тобой, пока я хожу по магазинам. Вы с ней наряжайте елку. Игрушки в коробке на столе. Слушайся, пожалуйста, а то она больше не придет. Хорошо?

– Холосо. – Димка кивнул и подошел к молоденькой зеленой елочке, стоящей в углу. От нее шел восхитительный аромат. – Мам, а Дедушка Молоз ко мне плидет?

– Дедушка Мороз? – Аглая на мгновение задумалась.

С этой суетой, с внезапной Витькиной командировкой, поспешными сборами и проводами она совершенно забыла про Деда Мороза. Конечно, Димка еще совсем пацаненок, ему только пять, и Дед Мороз ему просто необходим. Но она разрывается на части, одна, с малышом.

Мать с отцом еще позавчера уехали на дачу. Ждали к себе Аглаю с мужем и сыном, но тут Виктора срочно вызвали ни больше ни меньше как в Магадан. На сборы дали несколько часов. Командировка крайне выгодная в материальном плане да и работа интересная, он давно о такой мечтал. Начальник проекта внезапно слег в больницу, ему предстояла сложная операция, а заказ горит. Вот Виктору и предложили съездить на пару недель, взять все под контроль. Потом можно будет вернуться на время в Москву, а дальше как пойдет. Или прежний начальник выздоровеет, или Аглая и Димка поедут в Магадан вместе с Виктором.

Проводив мужа, Аглая позвонила матери.

– Вы уже едете? – спросила та. В трубке звучала музыка и веселые голоса. – Давайте скорее, у нас Перепелкины в гостях. Желают вас видеть.

– Ма, мы не приедем, – стараясь говорить как можно бодрей, произнесла Аглая.

– Как так не приедете? Ты шутишь?

– Не шучу. Витя только что улетел в командировку. Дома бардак. Мы ночь не спали. И Димка вдобавок весь в соплях. Еще заразит вас, а отцу болеть нельзя.

Сергей Трофимович пару месяцев назад перенес инфаркт, и близкие его берегли, пылинки сдували.

– Но как же так? – упавшим голосом проговорила мать. – Мы ведь ждали. Сережа елку принес под самый потолок. Я еды наготовила. И подарки Димочке…

– Мамуль, не переживай. Мы приедем завтра или послезавтра. Димка как раз поправится. А я приду в себя. Вы празднуйте, веселитесь. Еще созвонимся.

Аглая чмокнула телефон, нажала на отбой и оглядела квартиру. Вокруг действительно все напоминало поле брани. На диване, на кресле, на полу валялись вещи, на столе громоздилась кипа бумаг – Викторовы чертежи, сметы и прочие документы. На кухне в раковине грустила грязная посуда.

Аглая вздохнула и принялась убирать весь этот ужас.

Она мыла и чистила часа два, а то и больше. Затем приготовила обед, накормила Димку, подышала с ним над горячей картошкой, высморкала сыну нос, переодела в чистое. До нового года оставалось пять часов. Елка не наряжена, в холодильнике шаром покати. Аглая позвонила к соседке, одинокой пенсионерке Зое Федоровне.

– Теть Зой, не побудете с Димой? Я быстро, туда и обратно.

– Конечно, побуду, Глашенька. Сейчас пирог вытащу из духовки и приду к вам…

И вот теперь Аглая стояла в прихожей, в пальто и сапогах и думала о том, как она могла так проколоться. Где теперь взять этого долбаного Деда Мороза? Искать в интернете? Поздно, наверное. Всех дедушек уже расхватали, поди. Да и некогда. Надо бежать, купить продукты и что-нибудь в подарок сыну. Они планировали с Виктором поехать по магазинам всем вместе, но, увы, планы накрылись медным тазом.

– Ма, – позвал потерявший терпение Димка. – Так плидет Дедушка Молоз?

– Нет, милый, в этот раз не придет. Он… он заболел.

Димка выкатил на нее голубые глаза.

– Лазве Деды Молозы болеют?

– Еще как! У него, знаешь, с самого утра насморк. Сильней, чем у тебя.

– А ты откуда знаешь? – Димка недоверчиво прищурился.

– Знаю. Я с ним по телефону говорила.

– У него темпелатула? – Димка сочувственно вздохнул.

Дверь приоткрылась.

– У кого температура? – спросила Зоя Федоровна, заходя в квартиру.

– У Дед Молоза, – сообщил ей Димка.

– Во как. – Соседка покачала головой. – Да, не повезло ему. Болеть на Новый год.

– Все, теть Зой, я побежала. – Аглая накинула на голову вязаный снут. – Дим, слушайся! Я скоро!

2

Она захлопнула дверь и бегом спустилась по лестнице. Настроение было совсем не новогодним. Аглая не любила, когда муж уезжал. А уезжал он довольно часто, и она очень скучала, считая дни до его возвращения.

«Так. Надо прийти в себя, – строго подумала Аглая, заходя в супермаркет. – Ребенок не виноват в том, что ты клуша. У него должен быть праздник. Ты и так лишила его Деда Мороза, теперь соберись, быстренько купи все, что нужно, и дуй домой». Она поспешно обошла прилавки, складывая в корзинку бананы, сыр, колбасу, индюшачью грудку, конфеты и разные мелочи, без которых не обходится Новый год. В довершение покупок Аглая взяла большой шоколадный торт, перевязанный золотистой ленточкой. Димка любит сладкое, Витя частенько покупает ему шоколадки и киндеры. И зубы у него от этого совсем не портятся, как и у Аглаиного отца.

Аглая улыбнулась с нежностью. Ни для кого не секрет, что Димка ужасно похож на деда. Вылитый Сергей Трофимович. И характер в него – мягкий, покладистый. Как, интересно, там папа? С мамой она поговорила, а с ним не успела в этой суете. Аглая расплатилась на кассе, вышла из магазина и набрала отца.

– Привет, Глашенька! Как ты? – Голос у Сергея Трофимовича был бодрым и веселым.

У Аглаи отлегло от сердца. Она очень волновалась за его здоровье.

– Я нормально, пап. Витя в командировке, мы с Димоном одни. Готовимся к встрече Нового года.

– Мама сказала, вы сегодня не приедете.

– Не приедем, па, прости. Нет сил. Отдохнем, выспимся и будем у вас. Ты как себя чувствуешь?

– Я-то? Отлично. Мама заливного поросенка приготовила и мой любимый маковый рулет. У нас, кстати, гости.

– Да, я в курсе. Перепелкины. Весело там у вас?

– Без вас не так весело, как хотелось бы. – Отец вздохнул. – Ну что поделать. Будем ждать.

– Мы обязательно приедем. Целую. С наступающим!

Аглая отключила вызов и хотела спрятать телефон, но тот тут же зазвонил. Она подумала, что это отец – позабыл что-то еще сказать. Однако это была Виолетта, подруга и коллега по работе.

– Приветики!

– Здорово! – проговорила Аглая, изнемогая под тяжестью пакетов с продуктами.

– Что делаешь?

– Я? Из магазина иду.

– Поздновато для походов в магазин. Народ уже вовсю режет салаты и смотрит «Иронию судьбы» по телеку.

– Виол, у меня утром Витька улетел в Магадан.

– Ого! – присвистнула та. – Чего это его туда занесло?

– Работа. Срочная командировка.

– Ясно. Стало быть, вы с Димкой одни?

– Да, одни.

– Хочешь, приходите ко мне. Я тут тоже одна. Мама уехала в гости. А с Архипом я поругалась.

– Да ты что! – не поверила Аглая. Архип был Виолеттиным женихом, они собирались весной расписаться. – Что, серьезно поругались?

– Серьезней не бывает. Он сказал, что я сумасшедшая карьеристка. Представляешь? Сумасшедшая!

– Так и сказал?

– Да, именно так.

– Это из-за конкурса? – догадалась Аглая.

Аглая и Виолетта работали в школе и принимали участие в конкурсе «Учитель года», который проходил в несколько этапов с сентября до мая по всей России.

Обе были на отличном счету у администрации, им были присущи здоровые амбиции, и обе надеялись пройти в финал. Аглая, однако, не так старалась, как Виолетта. Может быть, потому, что у нее была семья, Димка и она просто физически не могла ночами сидеть за компьютером, придумывая интересные лекции и креативные проекты.

А Виолетта залипла. Она настолько углубилась в процесс подготовки к конкурсу, что не успевала нормально есть и спать. Похудела килограммов на пять, стала нервной и дерганой. Начались ссоры с женихом. И вот – результат.

– Не переживай, – как можно мягче проговорила Аглая, стараясь утешить подругу. – Архип обязательно вернется. А тебе нужно прислушаться к нему. Возможно, он прав.

– Прав? Что ты такое говоришь? – взвилась Виолетта. – По-твоему, я карьеристка? Сумасшедшая??

– Нет, конечно. Ты просто устала. Тебе надо выспаться, отдохнуть. Перестать истязать себя. Ты и так лучшая.

– Лучшая. Как бы не так! Ты знаешь, какие соперники будут в финале? Да они знамениты на всю страну! Про них и в газетах писали, и на телевидение приглашали.

– Ну и что, на телевидение? Ты не хуже их, поверь.

– Ладно, – немного успокоилась Виолетта. – Так ты придешь ко мне встречать Новый год?

– Нет, Виол, прости, не приду. Димка не очень себя чувствует, я тоже в полном раздрае. Сейчас приму душ, по-быстрому накрою стол, посидим до двенадцати да и ляжем. Сил никаких. Еще завтра с самого утра ехать к родителям на дачу.

– Зря, – печально проговорила Виолетта. – Мы могли бы обсудить один мой проект…

– В другой раз, – поспешно перебила ее Аглая и нажала на отбой.

Она уже почти подходила к дому. Народу вокруг было мало, как и машин – очевидно, Виолетта права, все уже начали праздновать. Аглая зашла во двор, и тут ее взгляду представилось новогоднее чудо. Прямо у их подъезда стоял Дед Мороз!

Он был в длинной голубой шубе, такую же шапку держал в руке и курил, сдвинув набок белоснежную бороду. Аглая быстро подошла к нему.

– Здравствуйте, дедушка Мороз!

– Здорово, красавица! – высоким тенором пропел Мороз.

Аглая увидела, что это совсем молодой парень, лет двадцати, не больше. Щеки у него были нарумянены, брови подрисованы.

– Хочешь подарочек к Новому году? – спросил Дед Мороз.

Аглая опешила, но все же кивнула:

– Хочу.

Парень достал из кармана леденец на палочке.

– На, держи.

Аглая взяла леденец и опомнилась.

– Дедушка Мороз, можно вас к сыну пригласить? Мы тут живем, в этом подъезде.

Паренек с сомнением взглянул на часы.

– Поздно, красавица. Мой рабочий день закончен. Друзья ждут. Я все эти дни пахал с утра до позднего вечера.

– Ну пожалуйста! – взмолилась Аглая. – Всего на десять минут. У нас папа улетел в командировку. Сынишке пять, он скучает. Да еще и простыл.

– Говорю же, поздно. Мне еще в область ехать часа полтора. Я так к Новому году не успею.

Аглая вздохнула и, перехватив поудобнее пакеты, направилась было к двери подъезда.

– Стойте, – раздалось за ее спиной. – Ладно уж. Как зовут вашего сына?

– Дима! – обрадовалась Аглая.

– Какая квартира?

– Семнадцатая.

– Ждите. Через пять минут будем.

– Будем? – удивилась Аглая. – Вы не один разве?

– Нет, конечно. С внучкой. – Парень ухмыльнулся и поправил бороду. – Внучка у меня, Снегурка. Слышали про такую?

– Конечно, слышала, – тоже улыбнулась Аглая и поспешила домой.

3

Елка уже была наряжена и блестела шарами, наверху красовалась звезда, переливающаяся всеми цветами радуги. У Димки губы были вымазаны шоколадом – очевидно, Зоя Федоровна постаралась с угощением.

– Мам! – радостно крикнул Димка и уткнулся Аглае в живот. – Бананы купила? И толтик?

– Все купила, родной. Ты давай, причешись и лицо умой. К нам сейчас гости придут.

– Какие гости? – Димка посмотрел заинтригованно.

– Увидишь.

Он послушно побежал в ванную. Едва успел выйти, раздался звонок в дверь. На пороге стоял Дед Мороз, полностью одетый и застегнутый на все пуговицы, с мешком за плечами и посохом, обернутым фольгой. Рядом топталась хрупкая, маленькая Снегурка. Глаза у нее были огромные и синие, настоящая, а не искусственная коса свешивалась с плеча и доставала до талии.

– А кто тут у нас Дима? – все тем же юным тенорком вопросил Дед Мороз.

– Это я! – с восторгом завопил Димка и подлетел к нему с горящими глазами.

– Ну что ж, давай знакомиться. Знаешь, кто я?

– Конечно, знаю! Ты Дедушка Молоз! А это твоя внучка, Снегулочка.

– Правильно говоришь, молодец, – похвалил Мороз. – В садик ходишь?

– Хожу.

– Стишок можешь рассказать?

– Могу. Про елочку!

– Вы проходите в комнату, что ж на пороге-то, – засуетилась Аглая.

Мороз обтер ноги о коврик и затопал по коридору. Снегурочка продолжала стоять на месте, не двигаясь. Ее огромные синие глаза казались бездонными в тусклом свете прихожей.

– Проходите, пожалуйста, – повторила Аглая.

Снегурочка бросила на нее пристальный взгляд. Он был тяжелым и недобрым. Аглае стало не по себе.

– Что-то не так? – спросила она неуверенно. – Может, чем-то помочь?

– Помочь? – Снегурочка разлепила тонкие сухие губы и неприязненно усмехнулась: – Да нет, не стоит.

Она наконец сдвинулась с места и прошла в комнату, где Димка уже стоял под елочкой и декламировал стих, по обыкновению не выговаривая букву «р». Аглая заметила, что Снегурочка во все глаза смотрит на сына.

Странная девушка. Может, она пьяна? В некоторых домах артистам наливают спиртное после представления. Аглая незаметно подошла поближе к Снегурке и втянула носом воздух, но ничего не почувствовала. Димка тем временем дочитал стих и теперь водил вокруг елки хоровод в компании Зои Федоровны и Деда Мороза.

– Внученька, иди к нам! – позвал Мороз.

Снегурочка не тронулась с места, продолжая пожирать глазами комнату и всех, кто в ней присутствовал. Аглае на мгновение показалось, что это не девушка, а какой-то робот, впитывающий в себя информацию об окружающем пространстве. Наконец Мороз остановился, отпустил Димкину руку и полез в мешок.

– А вот кто себя хорошо вел, слушался маму с папой, тому положен подарочек. – Он достал из мешка тоненькую книжку и плитку шоколада. – На, держи.

Димка вцепился в подарок.

– Дима, что надо сказать? – спросила его Аглая.

– Спасибо!!! – заорал он и тут же принялся распаковывать плитку.

Дед Мороз вопросительно посмотрел на Аглаю: мол, все, дело сделано, можно идти? Она сделала жест, приглашая его пройти с ней. Они вышли в другую комнату. Снегурочка последовала за ними.

– Сколько я вам должна? – спросила Аглая у Мороза.

– Две тысячи.

– Так мало?

Аглая достала из сумочки две тысячные купюры, одну пятисотку и отдала Морозу. Тот сказал «Благодарствуйте» и спрятал деньги за пазуху. Снегурочка молчала, вид у нее был злой и несчастный.

– Ну мы пойдем, – произнес Дед Мороз и направился в прихожую.

Девушка осталась стоять на месте, в упор глядя на Аглаю.

– Что с вами? – спросила та участливо. – Может, вам нездоровится? У меня есть отличные таблетки от гриппа и простуды.

– Не нужны мне ваши таблетки, – тихо проговорила Снегурочка.

Она резко повернулась и пошла следом за Дедом Морозом. Хлопнула дверь. Аглая облегченно вздохнула. Ну и девица! И как бедный парень с ней работает? Форменная истеричка.

Она вернулась в гостиную, где Димка и Зоя Федоровна включили телевизор и собирались смотреть мультики.

– Понравился тебе Дедушка Мороз? – спросила Аглая у сына.

– Понлавился. И подалки понлавились. – Он сунул в рот последний кусок шоколадки.

– Хороший дедуля. – Зоя Федоровна улыбнулась. – Напарница у него, правда, странная какая-то.

– Вы тоже заметили? – оживилась Аглая.

– Конечно. Дикая такая, глазами зыркает. Я уж подумала, не ровен час, стыбрит чего-нибудь.

– Ну это уж слишком, – засмеялась Аглая, но в душе порадовалась, что Снегурочка ушла восвояси.

Только она об этом подумала, как раздался звонок в дверь.

– Вот те на, – проговорила Зоя Федоровна. – Забыли чего?

– Наверное. – Аглая поискала глазами вокруг, но ничего, оставленного сказочными персонажами, не обнаружила.

Она вышла в прихожую и повернула колесико замка. На пороге стояла Снегурочка. Глаза ее светились такой ненавистью, что Аглая невольно отступила на шаг назад.

– Вы… вы что-то хотели? – пробормотала она, чувствуя, как холодеют кончики пальцев.

– Хотела, да. Хотела сказать вам – будьте вы прокляты! Прокляты будьте с вашей елкой, хороводами, подарками и прочей чухней! Вот так!

Она с яростью топнула ногой, повернулась и понеслась вниз по лестнице. Шаги гулко протопали и стихли.

Аглая, застыв, стояла в прихожей и смотрела на пустую лестничную клетку, где минуту назад была Снегурочка. Боже мой, что это было? Никогда и никто не бросал Аглае в лицо слов проклятья. В родительском доме даже голос повышать друг на друга было не принято, а уж употреблять бранные слова тем более. Виктор тоже был воспитан интеллигентом, иногда мог в шутку сказануть крепкое словцо, но это никогда не выходило у него со злостью, скорей со смехом. Сама Аглая, как педагог, считала недопустимыми резкие выражения, стараясь любые проблемы решить мирным путем и максимально вежливо.

Она закрыла дверь, заперла замок и машинально взглянула на себя в большое зеркало, висевшее на стене в прихожей. Лицо было белым словно мел.

– Глашенька, – позвала из комнаты Зоя Федоровна. – Ну что там?

Аглая с трудом взяла себя в руки.

– Ничего. Все в порядке. Нужно было расписаться за заказ.

– А, понятно.

Из гостиной доносилась веселая музыка и Димкин смех. Аглая на негнущихся ногах прошла в кухню и принялась разгружать продукты. Однако все валилось у нее из рук. Бананы выпрыгнули из пакета и рассыпались по полу, яйца, поставленные вариться для салата, треснули, вода из-под картошки убежала и залила газ. Она стала разделывать индейку и больно прорезала ножом палец. Брызнула кровь. Аглая охнула, сунула палец под холодную воду. На ее глаза навернулись слезы. Что ж это за Новый год такой!

Ей отчаянно захотелось, чтобы Виктор немедленно оказался дома, рядом. Может, позвонить ему? Сказать, что им плохо без него? Бред. Он даже еще не долетел до своего Магадана. А когда долетит – не бросит все и не поедет обратно. Значит, нужно успокоиться и перестать психовать. Аглая прижгла ранку йодом, заклеила ее пластырем и взялась за работу с новыми силами.

Через два часа все было готово. Зоя Федоровна помогла Аглае накрыть на стол и пошла к себе. Она любила встречать Новый год в своей квартире у старенького телевизора. Аглая взглянула на часы: одиннадцать двадцать. Витькин самолет должен был приземлиться в двадцать три пятьдесят по московскому времени. Она достала из холодильника сок и бутылку шампанского.

– Дим, иди за стол. Будем провожать старый год.

Димка оторвался от мультиков и послушно вскарабкался на стул.

– Мам, а как это – пловожать? Он что, улетает, как папа?

– Нет, Диман, он не улетает. – Аглая улыбнулась. – Он просто исчезает. На его место приходит Новый год.

– А зачем тогда его пловожать? – не унимался Димка.

Зазвонил мобильный.

– Глашенька! С наступающим! – Это был отец. – Как вы там? Сели за стол?

– Сели. А вы?

– А мы уже все съели, – скаламбурил он. – Что-то голос у тебя грустный. Скучаешь, что Витьки нету?

– Скучаю. – Аглая вздохнула.

Ей вдруг захотелось рассказать отцу о своих неприятностях. О сумасшедшей Снегурочке, ни за что ни про что проклявшей ее. О том, что на сердце теперь скребут кошки. Однако она сдержалась. Отца нельзя расстраивать, не дай бог, снова случится инфаркт.

– Держись, милая, – ласково проговорил Сергей Трофимович. – Завтра с утра садитесь в машину и дуйте к нам. На санках покатаемся, на лыжах, на снегокате. Всю хандру как рукой снимет. С наступающим!! Мама тебя целует и обнимает!

– И я вас целую и обнимаю!!!

Аглая посмотрела на Димку. Тот сидел над пустой тарелкой и глядел на нее с ожиданием.

– Положить тебе салат? – спросила его Аглая.

– Положи.

– А индейку?

– А индейку нет. Индейка – это такая кулочка, а я кулочку не хочу кушать. Мне ее жалко.

– Глупенький. Ты же кушаешь куриный бульон.

– Все равно не хочу. – Димка замотал головой.

Аглая положила ему оливье, пару кусочков ветчины и большой розовый помидор. Димка любил помидоры и мог их есть в любое время дня и ночи.

– Сок будешь?

– Буду.

Она налила в бокалы вишневого сока.

– Ну давай! За старый год.

Димка с готовностью саданул боком своего бокала об Аглаин.

– Тихо! Разобьешь!

– Не лазобью. Мы чокнулись! – радостно заорал Димка и в мгновение ока выдул весь сок.

На экране телевизора возникла картинка Красной площади. Пора было открывать шампанское. Аглая поднатужилась и вытащила пробку. Бутылка с шипением выпустила легкий дымок.

– Ула! Новый год! – Димка захлопал в ладоши.

Куранты принялись отбивать удары. «Хочу, чтобы Витька поскорее вернулся, – загадала про себя Аглая. – Ну еще, чтобы Димка никогда больше не болел. Прям вот никогда-никогда».

Грянул гимн. Аглая поцеловала сына.

– С Новым годом, мой дорогой! С новым счастьем.

Зазвонил телефон. Витька!! Аглая схватила трубку.

– Любимая, я приземлился! С Новым годом!! Как вы?

– Мы отлично. Сидим за столом, едим салаты и смотрим телевизор.

– Везет вам. А мне сейчас предстоит два часа ехать из аэропорта. Погода – жуть, снег валит, ничего не видать.

– Мы скучаем!

– Я тоже! Завтра постараюсь позвонить по видео. Сейчас пора идти. Целую тебя!

– И я тебя!

Аглая положила телефон на стол.

– Папа звонил, – сказала она Димке.

– Что он сказал?

– Сказал, чтобы ты доел салат, попил чаю с тортом и ложился спать.

– Не хочу спать, – нахмурился Димка.

– Тогда завтра папа не позвонит тебе по видео.

– Ну ладно, – согласился сын. – Только я больше не хочу салат. Можно мне слазу чая с толтиком? – Он просительно посмотрел на Аглаю.

Та засмеялась:

– Ну так уж и быть.

…За окном гремели хлопушки, раздавались взрывы хохота и визг. За стеной у соседей работал телевизор и отчетливо доносилось: «Вдруг, как в сказке, скрипнула дверь, все мне ясно стало теперь…» Это Иван Васильевич, как всегда в новогоднюю ночь, менял профессию.

На столе уютно горела лампа с зеленым абажуром. Димка сопел в кроватке, укрывшись до подбородка одеялом с маленькими розовыми поросятами. Аглая сидела рядом в кресле-качалке и вязала.

Иногда приятно встретить Новый год не в вечернем платье и на шпильках, а в длинном и удобном махровом халате. Слушать шум на улице и наслаждаться теплом и покоем.

За окном пушистыми хлопьями валит снег, где-то сияют разноцветные огни, небо то и дело озаряют сверкающие ракеты. А здесь тихо-тихо, и если наклониться к Димке поближе, можно почувствовать идущий от него сладкий запах молока, шоколада и бананов. Все-таки Новый год волшебный праздник…

Аглая довязала ряд, аккуратно сложила полотно и спицы в специальную корзинку, поправила на Димке одеяло, потушила лампу и пошла к себе в спальню. Залезла в постель, сладко зевнула и закрыла глаза. Спать! Она так устала за последние сутки, что готова была проспать целый день. Но, к сожалению, не получится. С утра они с Димкой уедут. Аглая представила себе, как полетит с горы на санках, навстречу ветру и пурге, и у нее радостно забилось сердце. Она поудобнее свернулась клубком на огромной постели, еще раз зевнула и через пять минут уже крепко спала.

4

Утром Аглая проснулась свежей и бодрой. От давешней разбитости и нервозности не осталось и следа. Димка еще спал. Она с удовольствием поплескалась в душе и приготовила великолепный завтрак. Позвонил Виктор. Они долго разговаривали, обсуждали дальнейшие планы. Потом позвонила мать.

– Ну как вы, встали?

– Почти. Я встала, а Диман еще дрыхнет.

– Давайте уже, выезжайте. Все дороги замело, доедете к вечеру.

– Доедем, не переживай.

На пороге кухни появился Димка, заспанный, в пижаме, волосенки всклокоченные, одна щека – та, на которой спал – свекольного цвета.

– Мам! А Новый год уже наступил?

– Да, радость моя. Давай скорей умывайся и чисти зубы. Нужно позавтракать и ехать к бабушке с дедушкой.

– А папа? Ты же обещала, что он позвонит по видео.

– Обязательно позвонит, только попозже. Он сейчас спать лег.

Димка побрел в ванную. Пока он умывался, Аглая быстро собрала спортивную сумку. Она рассчитывала пробыть у родителей дней пять-шесть, поэтому взяла побольше одежды, чтобы не стирать. Димка вернулся, с аппетитом съел свою кашу и бутерброд с шоколадным маслом. Аглая налила ему какао.

– Все, милый. Нам пора.

Они оделись и вышли во двор. Аглая тут же поняла, что мать была права. За ночь намело огромные сугробы. Держа Димку за руку, она поковыляла к парковке, где стоял ее старенький «Форд Фокус», предвкушая неприятный и длительный процесс откапывания автомобиля. Слава богу, Витька недавно купил ей отличную щетку.

Еще издали Аглая увидела, что около «Форда» копошится чей-то темный силуэт. У нее екнуло под ложечкой. Кто это еще? Вокруг ни души, все спят после бурной новогодней ночи.

На помощь звать некого.

– Стой тут. – Она оставила Димку на дорожке, а сама быстрым шагом пошла вперед.

У колеса на корточках сидел парень и орудовал монтировкой. Под брюхом «Форда» торчал домкрат.

– Ах ты! Я тебе! – Аглая рванулась к машине. – Ну-ка вон отсюда! А то полицию позову.

Парень поднял на нее глаза. В них не было страха, лишь какое-то сонное равнодушие.

– Чего орешь как полоумная? – грубо проговорил он, не прекращая своего занятия.

– Да я… да ты… – Аглая запнулась, растерявшись от такой наглости.

Среди бела дня скручивать колеса с автомобиля!

– Слышь ты, телка, – раздался сзади хриплый голос. – Дуй отсюда, пока тебе не накостыляли.

Аглая обернулась. За ее спиной стоял небритый мужик в грязной промасленной робе. На голове засаленная шапчонка, на голом запястье синяя татуировка.

– Че зыришь? – Он плюнул в снег. – Говорю, вали, пока цела.

– Мам! – отчаянно крикнул Димка.

– Беги, сынок! Беги скорее к тете Зое. Я сейчас. Беги!!

Димка шмыгнул носом, повернулся, и, как зайчик, поскакал к подъезду.

– Так. – Аглая достала из сумочки телефон. – Я звоню в полицию.

– Щас. – Хрипатый двинулся на нее.

Аглая оглянулась по сторонам, в надежде увидеть хоть какого-нибудь прохожего, но двор был пуст.

– Вали отсюда! – Мужик несильно толкнул Аглаю в грудь.

– Сам вали.

Она принялась набирать 112. Пальцы тряслись и не слушались.

– Эй, клюшка, ты что делаешь? Совсем страх потеряла? – рявкнул мужик. – Санек, держи ее.

Парень кинул монтировку в снег и поднялся на ноги. Аглая поняла, что не успеет дозвониться до полиции. Она сделала шаг с дорожки в сторону, пытаясь обойти Хрипатого, и тут же провалилась в снег по колено.

– Вот овца. – Санек захохотал. – Так и быть, помогу.

Он схватил Аглаю за руку и резко рванул на себя. Она вскрикнула от боли. Хрипатый тем временем быстро спустил домкрат и, сложив его, занес у нее над головой.

«Сейчас ударит», – мелькнула у Аглаи в мозгу молниеносная отчаянная мысль. Она рванулась изо всех сил. Санек опрокинулся вверх тормашками, вывернув ее руку куда-то вбок.

– Помогите! – что есть мочи крикнула Аглая.

– Черт! – выругался Санек. – Вот полоумная! Хмырь, тикаем!

Он вскочил на ноги, и они с Хрипатым быстро скрылись из виду. Аглая со стоном опустилась в снег. Ее мутило. Перед глазами плавали черные мушки. Она попробовала шевельнуть рукой, но тут же скорчилась от боли.

– Глашенька! – Из подъезда к ней бежала Зоя Федоровна. – Глаша, девочка, что стряслось? Ты… на тебя напали?

– Да, – сквозь зубы, пробормотала Аглая. – Хотели по голове ударить, я увернулась.

– Да не может этого быть! – ахнула Зоя Федоровна.

Тут только Аглая заметила, что она без пальто, шапки и в домашних тапочках.

– Димочка прибежал, звонит мне в дверь, плачет. Говорит, там маму какие-то дяди схватили. Ну я, как была, выскочила и сюда, – пояснила Зоя Федоровна.

Она помогла Аглае встать и отряхнуться от снега. Рука болела с каждой минутой все сильнее.

– Надо врача, – сказала Зоя Федоровна. – И полицию.

Она отвела Аглаю домой, осторожно сняла с нее пуховик, усадила на диван, принесла воды и таблетку анальгина.

Димка, притихший и бледный, стоял рядом и глазел на мать. Зоя Федоровна ушла на кухню звонить. Через пять минут она вернулась:

– И полиция, и «Скорая» сейчас приедут. Глашенька, ты запомнила приметы этих мерзавцев? Сможешь описать?

Аглая пожала плечами.

– Смогу, наверное.

Она была настолько потрясена и подавлена случившимся, что едва шевелила губами. Приехала «Скорая». Врач, молодая женщина, бегло осмотрев распухшую и посиневшую руку Аглаи, вынесла вердикт:

– Скорей всего, перелом. Надо ехать в больницу, делать рентген.

– В больницу? – По щекам Аглаи потекли слезы.

Нечего сказать, отлично начался Новый год. И родители ждут их! Что она им скажет? Куда денет Димку?

– Не плачь, деточка, – принялась утешать ее Зоя Федоровна. – Езжай спокойно. Может, все еще обойдется. А с Димочкой я побуду. Мы и пообедаем, и книжку почитаем. И погулять сходим.

Когда Аглая садилась в машину «Скорой», подъехала полиция. К ней подошел пожилой капитан.

– Что случилось? – спросил он мягко и участливо.

– С моей машины двое пытались снять колеса. Я увидела это и пригрозила полицией. Тогда они напали на меня.

– Можете описать их в двух словах?

– Один совсем молодой, лица я почти не видела, он сидел на корточках, другой по виду явный уголовник, лицо небритое, роста среднего, на руке татуировка. Больше ничего не помню.

– Ладно, – согласился капитан. – Вы езжайте в больницу. Когда будете себя хорошо чувствовать, тогда поговорим. – Он записал ее номер телефона и уехал.

Паренек-фельдшер помог Аглае забраться в машину, усадил ее на скамейку и захлопнул дверь.

Машина тронулась с места и выехала со двора.

5

Высокий седой травматолог внимательно и сосредоточенно осматривал снимки.

– Перелом. Со смещением. Нужна операция.

– Как операция? – Аглая не выдержала и разрыдалась.

– Да не убивайтесь вы так. Операция несложная. В больнице пробудете три дня от силы. Потом домой. Сейчас вас проводят в палату, сегодня полежите, а завтра с утра мы вас прооперируем. Позвоните, чтобы вам привезли все необходимое.

– Мне некому позвонить, – всхлипнула Аглая. – Соседка уже и так сидит с моим сыном. А муж улетел в командировку.

– Ну есть же еще кто-то, родители, подруга, например.

Аглая вспомнила про Виолетту и кивнула.

В палате уже лежали две женщины, одна со сломанной ногой, другая с перебинтованной головой. Молоденькая медсестра сделала Аглае укол, после которого боль в руке стала значительно меньше. Аглая укрылась одеялом, удобно устроила голову на подушке и набрала Виолетту.

– Глашка! С Новым годом!! – заорала та в трубку.

– И тебя с Новым годом!

– Что с твоим голосом? Перепила вчера?

– Ох, Виол… – Аглая не сдержалась и снова заплакала.

– Глашенька, что случилось? Что-то с Димой?

– Нет, слава богу. Виол, я в больнице. На меня сегодня утром напали двое отморозков, сломали руку со смещением.

– Обалдеть! – ахнула Виолетта. – Бедная! Как же так? Их нашли?

– Ищут. Слушай, Виол, у меня завтра операция. Мне вещи нужны, халат, тапочки и прочее. Можешь съездить ко мне и привезти? Там в квартире соседка с Димкой сидит.

– Что за вопрос? Конечно, сейчас съезжу. Ты мне напиши в эсэмэске, что привезти.

Я по списку все возьму. И адрес больницы скинь.

– Хорошо.

Аглая отложила телефон. Глаза после укола начали слипаться. Она легла на здоровый бок и провалилась в сон…

Ей снилась Снегурочка. Она стояла на дорожке у подъезда и смеялась. Не просто смеялась, а хохотала Аглае в лицо.

– Так тебе и надо! Будешь знать теперь.

– Почему вы меня так ненавидите? – спросила ее Аглая. – Вы ведь должны быть доброй. Снегурка – сказочное существо. Внучка Деда Мороза.

– Заткнись, – зло проговорила Снегурочка. – Не тебе меня учить.

Она развернулась и пошла по дорожке. Аглая смотрела на ее узкую спину и худенькие плечи. Ей было тоскливо и больно. Хотелось заплакать, но слез не было.

Внезапно кто-то обнял ее сзади. Аглая обернулась и увидела отца.

– Не плачь, – сказал он.

– Я не плачу. Скажи, тебя когда-нибудь проклинали? – Она пытливо заглянула ему в глаза.

– Проклинали? – Он задумчиво покачал головой. – Нет. Никогда. А почему ты спросила?

– Так просто, – сказала Аглая.

Снегурочка тем временем почти скрылась из виду. Вдалеке маячила только голубая точка. Аглая хотела что-то сказать отцу, но тот тоже исчез. Она стояла одна посреди улицы под порывами ледяного ветра…

– Глаша! Проснись, Глаша!

Аглая с трудом открыла глаза. Над ней склонилась Виолетта.

– Спишь? Я все принесла. Все, что ты написала. Вот. Тут тапочки, халат, чашка, бутылка воды. – Она поставила на тумбочку большой пакет.

– Спасибо, – охрипшим со сна голосом поблагодарила Аглая.

Рука снова болела, с каждой минутой все сильней.

– Бедняжка. – Виолетта ласково погладила ее по голове. – Как тебе так не повезло? В Новый год!

«Проклятье», – хотела сказать Аглая, но промолчала.

– Ты очень бледная. Тебе больно? – Виолетта сочувственно заглянула ей в лицо.

– Немного.

– Я позову сестру.

Она вышла. Вскоре пришла медсестра и сделала еще укол.

– Когда операция? – спросила Виолетта.

– Завтра.

– Ясно. Ну я пойду. А то Архип ждет. Он вчера пришел, и мы помирились.

– Здорово, – обрадовалась Аглая. – Как там дома у меня? Как Димка? Справляется с ним Зоя Федоровна?

– По-моему, вполне. Пока. Если что понадобится, звони.

Виолетта ушла. Пришло сообщение от Виктора. «Я на совещании. Пока не могу позвонить. Как вы?» – «Неважно, – написала Аглая, – я сломала руку. Со смещением. Завтра операция». В ответ пришли растерянные смайлики и эсэмэс: «Позвоню через час».

Аглая, с трудом двигаясь, переоделась в халат, попила воды и снова улеглась. Мысли ее все время возвращались к Снегурочке. Это она виновата в том, что с ней случилось! Ее проклятье наслало на Аглаю беду.

Телефон непрерывно звонил и принимал эсэмэски. Писала мать, писал отец, ученики, неизвестно откуда узнавшие, что Аглая в больнице, коллеги по работе и даже директриса. Вечером зашел врач.

– Ну как дела?

– Нормально, – сказала Аглая.

– Не переживайте, все будет хорошо. Перелом, хоть и со смещением, не такой уж сложный. Срастется через месяц-полтора. Но руку нужно будет беречь. Не дай бог, толкнут в транспорте или на улице.

Доктор ушел. Через полчаса позвонил наконец Виктор.

– Глашка, что стряслось? Как ты умудрилась?

Аглая терпеливо пересказала ему историю нападения хулиганов.

– Гады! – разозлился Виктор. – Я их из-под земли найду. Вернусь и отыщу. Ты заявление в полицию напиши. Пусть их закроют по полной!

– Напишу.

– Как Димыч? Он на даче?

– Нет, дома остался. С соседкой.

– Аглаюшка, ты держись, не дрейфь. Ты у меня сильная, справишься! Я буду звонить. Целую. – Виктор отключился.

Аглая посмотрела на соседок: те спали, завернувшись в одеяла, – в палате слегка сквозило. Она тоже укуталась поплотнее и провалилась в сон.

6

Наутро была операция. Все прошло довольно быстро. Аглая отключилась, а когда очнулась, рука уже была плотно загипсована. К другой руке подключена капельница.

– Поздравляю, – сказал врач. – Все прошло лучше не бывает. Завтра еще полежите, а послезавтра домой.

Днем приехали Зоя Федоровна с Димкой. Его не хотели пускать, но Зоя Федоровна уговорила охранника. Димка тихо сидел на стуле возле Аглаиной кровати и возил по коленкам машинку.

– Полицейский приходил вчера вечером, – вполголоса рассказывала Зоя Федоровна. – Расспрашивал, что да как. Где отец ребенка, про тебя спрашивал – не выпиваешь ли ты, не водишь ли всякие компании нехорошие. Ну я и сказала ему – мол, как вам не стыдно! Глашенька у нас учительница, ее весь подъезд любит и уважает. Образцовая семья.

Аглая слушала с грустью и благодарностью. Ей ужасно не хотелось связываться с полицией, что-то объяснять, писать всякие заявления и прочее.

Однако она понимала, что без этого никак не обойтись.

Димка и Зоя Федоровна ушли. Аглая познакомилась наконец с соседками по палате. Обе оказались довольно приятными и, главное, веселыми. К вечеру забежала Виолетта. Притащила бананов, яблок и пакет сока.

– Ну, ты как тут? – Она пристально взглянула на Аглаю. – Выглядишь ничего себе. Вроде даже порозовела, а то вчера как смерть была. Что врачи говорят?

– Завтра выписывают. И месяц на больничном. Но я думаю, не просижу, раньше выйду. Рука сегодня уже меньше болит, а к концу каникул, наверное, совсем пройдет.

– Ну это ты зря. – Виолетта скептически поджала губы. – Перелом со смещением

– дело нешуточное. Врачей нужно слушаться.

– Буду слушаться, – со вздохом пообещала Аглая.

7

На следующий день ее действительно выписали. Она взяла такси и приехала домой. В квартире было чисто и уютно. Зоя Федоровна к приезду Аглаи пропылесосила и вымыла полы, а также перестирала в машинке все вещи из корзины с грязным бельем. На плите ждал обед. У Аглаи аж слезы на глаза навернулись.

– Зоя Федоровна! Вы наш ангел. Я даже не знаю, как благодарить вас.

– А никак не благодари. – Старушка тепло улыбнулась. – Мне ведь только в радость вам помогать. Димочка для меня как внук. Своих-то Господь не послал. – Она вздохнула, но тут же взяла себя в руки: – Садись обедать. Диму я уже покормила.

Аглая с удовольствием уселась за стол и с аппетитом съела все, чем ее угощала Зоя Федоровна.

Днем пришел следователь, тот самый пожилой капитан. Он назвался Петром Петровичем, долго выспрашивал у Аглаи все подробности нападения, помог ей составить заявление и терпеливо дождался, пока она его напишет левой рукой.

– Мы посмотрели в базе по вашим описаниям, это известные типы, пару раз уже сидели за мелкое хулиганство. Взять их не удалось, попрятались. Ну да это не проблема. Найдем.

Петр Петрович Аглае понравился. Спокойный, доброжелательный, даже с Димкой поиграл немного в его машинки. После его визита она почувствовала себя гораздо спокойней. Ни при чем здесь проклятье Снегурочки, просто ей не повезло. Хулиганы выбрали для себя именно ее машину, а она им помешала, выйдя из дома ни свет ни заря, в то время, когда все нормальные люди дрыхнут как убитые после новогодней ночи.

Зоя Федоровна наконец ушла к себе. Аглая почитала Димке сказку, поиграла с ним в шашки, приготовила ужин. После ужина им позвонил по видео Виктор. Они целый час общались, болтали, смеялись. Настроение у Аглаи стало совсем хорошим. Рука почти не болела, иногда только вдруг ее схватывало и тут же отпускало. На ночь она все-таки выпила таблетку, как посоветовал врач, и, уложив Димку, сама уснула крепко, без сновидений.

8

Проснулась Аглая оттого, что Димка громко кашлял во сне. Кашель был жесткий, через него прорывались хрипы. Аглая похолодела. Только не это! В прошлом году такое уже было – ложный круп. Димку забрали в больницу, ставили ему капельницы, кололи антибиотик. Температура не спадала целую неделю.

Аглая рывком вскочила с постели. Схватила сына в охапку. Укутала его в одеяло. Димка со сна захрипел, заплакал. Аглая потрогала его лоб – кипяток. Она положила Димку в кроватку и кинулась на кухню. Вскипятила воду, растворила в ней соду. Был ведь у них ингалятор специально для таких случаев, но Аглая зачем-то увезла его на дачу! Теперь придется дышать старым дедовским способом.

Она налила кипяток в фарфоровый чайничек, принесла его в комнату. Заставила Димку взять носик от чайника в рот.

– Дыши, милый. Дыши, прошу тебя. А то попадешь в больницу.

– Не хочу в больницу, – захныкал Димка. – Хочу к папе. Когда он приедет?

– Скоро, мой дорогой. Ты подышишь, горлышко пройдет, и папа приедет. Обещаю.

Димка стал нехотя дышать. Чайник булькал. Аглая крепко держала его, обернув полотенцем, чтобы Димка не обжегся. Потом она дала ему антигистаминный сироп, тепло укутала и уложила спать.

Сама Аглая спать не могла. Сидела рядом и прислушивалась к его дыханию. Кажется, стало чуть лучше. Или это она тешит себя иллюзиями?

Ею овладело отчаяние. Проклята. Она проклята, поэтому с ней творятся разные несчастья. И неизвестно, какое будет следующим. Что делать, у кого просить совета? Кто поверит ей, не заподозрив в том, что она тронулась умом? Может, обратиться в полицию? Рассказать доброму Петру Петровичу о Снегурочке? Или позвонить матери? Виктору? Все варианты казались Аглае неподходящими.

Неожиданно ей пришла в голову странная мысль. Она быстро встала, подошла к комоду, где лежала книжка со сказками, которые они вчера с Димкой читали на ночь.

Аглая пролистала страницы. Вот. Сказка о принце, на которого наложила заклятие фея. Другая фея посоветовала ему найти ту, которая заколдовала его. Найти и попросить у нее прощенья – ведь он обидел ее.

Надо найти Снегурочку! Узнать, почему она наслала на Аглаю проклятье. Ведь не может же это быть просто так! Надо найти ее.

Аглая вернула книжку на комод, подошла к темному окну и задумалась. Как она найдет эту девчонку? Она видела ее раз в жизни. Заказ был левый, он нигде не зафиксирован. А значит, это безнадежное дело. И все-таки… все-таки она попробует…

9

К утру Димке стало получше. Аглая измерила ему температуру – 37,5. Дышал он довольно свободно, но хрипы иногда еще проскакивали. Аглая вызвала врача. Тот осмотрел Димку и покачал головой.

– На вашем месте я бы поехал с больницу. Ложный круп – дело нешуточное. Может случиться обструкция бронхов.

– Мы не поедем в больницу, – твердо проговорила Аглая. – Там сейчас какой только инфекции нет. Одно вылечим, другое подцепим.

– Это правда, – согласился врач. – Что ж, пишите отказ.

Аглая написала отказ, проводила врача. Снова сделала с Димкой ингаляцию, погрела его ручки под горячей водой. Дала таблетки, прописанные доктором. Затем она позвонила в дверь к соседке.

– Зоя Федоровна, побудьте с Димой. Мне нужно уйти.

– Куда уйти? – испугалась соседка. – У тебя же рука!

– Ничего. Я осторожно.

– Гляди, Глашенька, как бы не было худо, – заохала Зоя Федоровна. – Я-то, конечно, посижу. Но за тебя боязно.

– Не бойтесь, – твердо проговорила Аглая. – Со мной ничего не случится.

Она быстро надела пуховик, оставив больную руку на перевязи. Пустой рукав запихнула в карман. Взяла сумочку, телефон и скрылась за дверью.

Двор был занесен снегом. Дворник-таджик с длинной белой бородой энергично работал огромной лопатой. Аглая подумала и подошла к нему.

– Здравствуйте.

– Ассалам алейкум, красавица. – Бородач улыбнулся, демонстрируя металлические зубы.

– Скажите, вы видели позавчера здесь Деда Мороза?

– Какого деда? – не понял дворник.

– Ну такого, в длинном голубом пальто и с бородой. Он с Новым годом детей поздравляет.

– А, с бородой, – обрадовался дворник. – Да, видель. Там стояль. – Он махнул рукой в сторону подъезда.

– А вы не видели, случайно, куда он потом пошел? Может, он живет где-то поблизости?

– Он в машину сель и уехаль.

Аглая вспомнила, как Дед Мороз говорил ей, что его за городом ждут друзья. Все бесполезно, ей не найти его.

– Спасибо, – потерянно произнесла она и побрела по наполовину очищенной дорожке обратно к подъезду.

– Красавица, эй!

Аглая обернулась. Дворник махал ей рукой.

– Хочешь номер скажу?

– Какой номер? – не поняла Аглая.

– Номер телефона этого, который с бородой.

Аглая вскинула на него удивленные глаза.

– Откуда у вас его номер?

– Он машину туда поставиль. – Дворник указал на место возле тротуара. – А я чистить снег не мог.

Смотрель – на лобовом стекле бумажка с номером мобильного. Я и позвониль. Он трубка взяль и обещаль, что через пять минут уедет. А номер останься в звонках.

Аглая не могла поверить своему счастью.

– Пожалуйста, дайте мне его!

– Вот. – Бородач сунул ей под нос экран телефона.

Она сфотографировала вызов.

– Огромное вам спасибо!

– Не за что, – снова улыбнулся дворник.

Аглая отошла от него подальше и набрала цифры мобильного. Послышались гудки. «Только возьми трубку, – умоляла про себя Аглая. – Только возьми».

– Слушаю, – раздался знакомый высокий тенорок.

– Здравствуйте! Я не знаю, как вас зовут. Вы ко мне приходили поздравлять сынишку с Новым годом, помните? Улица Красноказарменная, дом 14.

В трубке воцарилась пауза.

– Ну да, помню, – неуверенно ответил тенорок. – Вы у меня последние были, верно?

– Да, последние.

– Если что, меня Николаем зовут, – приветливо произнес парень.

– Я Аглая. Можно Глаша. Николай, у меня к вам огромная просьба. Вы не можете мне дать координаты вашей напарницы?

– Какой напарницы? Светки, что ли?

– Может, и Светки. Той, которая с вами приходила в роли Снегурочки.

– Так это не Светка была. С той я все время работаю. А эта… я даже имени ее не знаю. Светка тридцать первого смылась от меня, ее парень ждал. Мне от фирмы, в которой я работаю, дали эту девчонку. Новенькая, кажется. Поработала один вечер, только я ее и видел.

– В смысле? – не поняла Аглая.

– В смысле, убежала она. Даже не попрощалась. Как от вас вышли, так ее и след простыл.

– Коля! – Аглая в отчаянии стиснула кулак здоровой руки. – Колечка! Мне позарез нужно найти эту девушку! Помогите мне!

– Да как же я помогу? – растерялся Дед Мороз. – Я ее знаю не больше вашего. Попробуйте обратиться в фирму. Может, там есть координаты. Запишите номер.

– Слушаю!

Аглая под диктовку Николая записала телефон диспетчера.

– Ее зовут Лариса Владимировна. Удачи вам! С Новым годом.

Парень отключился. Аглая набрала в легкие побольше воздуха и набрала новый номер.

– Агентство «Карнавал», – тут же ответил ей приятный женский голос. – Что вы хотели?

– Здравствуйте. Мне нужна кое-какая информация.

– Какая еще информация? – Голос из приятного тут же стал стервозным. – Мы принимаем только заказы на развлечения.

– Но мне очень надо, – взмолилась Аглая.

– Девушка, не морочьте мне голову. Вам нужен Дед Мороз?

– Мне нужна Снегурочка!

– Будет вам Снегурочка. Диктуйте адрес.

– Погодите. Мне нужна определенная Снегурочка. Та, которая работала вечером 31 декабря в районе Лефортово.

– Девушка, там работали тринадцать Снегурочек, – устало, но терпеливо произнесла Лариса Владимировна. – Вас какая конкретно интересует?

– Та, которая была на улице Красноказарменной с Дедом Морозом Николаем.

– Сейчас гляну. – Лариса Владимировна замолчала. Молчала она минуты две. Потом сказала: – С Николаем была Лида. Фамилия Головко. Она у нас больше не работает. Устроилась на два дня и тут же уволилась.

– А адрес ее у вас остался? Телефон?

– Разумеется. У нас серьезное агентство. Вам она зачем? Хотите к ребенку пригласить?

– Хочу, – соврала Аглая.

– Напрасно. Пригласите лучше нашу Олю или Анфису. Замечательные Снегурочки.

– Нет, спасибо. Мне нужна Головко.

– Ну, вообще-то я не имею права давать вам ее телефон. Да и какая нам выгода от этого?

– Я отблагодарю, – быстро проговорила Аглая. – Скину вам подарок на этот номер через Сбербанк.

– Это номер фирмы, – сказала женщина. – Ладно, записывайте, так уж и быть, в честь праздника.

Она продиктовала телефон и адрес.

– Большое вам спасибо, – поблагодарила ее Аглая.

– Не за что. Если понадобятся деды морозы, клоуны и прочее, обращайтесь к нам. У нас цены отличные, и артисты профессиональные.

– Обязательно.

Аглая отключилась и тут же набрала номер, который дала ей диспетчерша. «Абонент временно недоступен», – ответила ей трубка.

– Черт, – выругалась Аглая.

Она подождала немного и предприняла еще попытку, однако тщетно: телефон Снегурочки был выключен. Тем временем ноги Аглаи начали замерзать, да и нос уже прилично щипало. Мороз был градусов пятнадцать, не меньше. Аглая взглянула на листок, на котором записала адрес: Одинцово, улица Речная, дом четыре.

Одинцово. Значит, злобная Снегурочка проживает не в Москве. Неужели придется ехать к ней в такую даль? Аглая заколебалась. Вдруг девчонка тут совершенно ни при чем и то, что с ней случилось, не что иное, как просто цепь неудач?

Виктор так бы и сказал. Он ни за что не поверил бы в какие-то проклятья, а просто поднял бы ее на смех…

– Глаша! – раздался сверху из окна голос Зои Федоровны.

Аглая вздрогнула и очнулась от своих мыслей.

– Глаша, беда! У Димочки 39 и 6!

Аглая опрометью бросилась в подъезд. Димка был красный, из горла вырывался свист.

– Скорей! Неотложку. – Она выхватила телефон. – «Скорая»! Быстрей! Ребенок задыхается!

Через двадцать минут машина «Скорой» мчалась по шоссе в больницу. Димка лежал с кислородной маской на лице, маленький, сжавшийся в комок на огромной каталке. Аглая держала его за руку, изо всех сил сдерживаясь, чтобы не заплакать.

Они доехали до больницы, и Димку забрали врачи. Аглая сидела в коридоре и ревела уже в открытую. Потом к ней вышла молодая женщина-врач в кокетливом голубом халатике.

– Не переживайте, с вашим ребенком все в порядке. Мы оставим его у нас, полечим, понаблюдаем. А вы езжайте домой.

– Как домой? – Аглая вскочила. – Димка же совсем малыш, он не сможет находиться здесь без меня!

– Сможет, уверяю вас. У нас замечательные медсестры, добрые, заботливые. Вы будете навещать его. Езжайте и не волнуйтесь.

– Можно мне его увидеть хоть на пять минут?

– Нельзя. Он спит. Ему нужно отдыхать. Идите.

Аглая побрела к выходу. От переживаний у нее разболелась рука. Она вышла из больничного двора и остановилась у ограды. Хотела набрать Виктора, но передумала. Посмотрела на часы и решительно зашагала к метро.

10

На вокзале было шумно и людно. Народ, очнувшийся от новогоднего застолья, спешил отправиться в путешествие. Вокруг Аглаи сновали мужчины, женщины и дети с чемоданами, баулами, сумками и собаками на поводках. Она взглянула на табло пригородных поездов. Электричка до Одинцово уходила через пять минут. Нужно было успеть купить билет. Аглая бросилась к автоматам. Один из них был сломан, на экране другого светилась надпись: «нет кассовой ленты». В третий и последний стояла очередь из пяти человек. «Не успею», – в отчаянии подумала Аглая и понеслась к кассе.

Ей повезло – одно из окошек оказалось свободным. Аглая сунулась туда:

– Пожалуйста, мне до Одинцово и обратно.

Девушка-кассир протянула ей билет.

– Счастливого пути.

– Спасибо. – Аглая схватила билет и побежала к турникетам.

Едва она влетела в вагон, как электричка тронулась. Аглая отыскала свободное место у окна и села. На сердце у нее было тревожно и муторно. Она нащупала в кармане бумажку с адресом, зачем-то достала ее, аккуратно расправила. Затем спрятала обратно в карман.

Электричка ползла со всеми остановками. За окнами быстро темнело. По проходу то и дело ходили продавцы, предлагая разнообразный товар, певцы и гармонисты. Когда Аглая сошла на платформу, было уже совсем темно. Позвонил Виктор:

– Как дела? Как твоя рука? Как Димка?

– Рука ничего. Димка в больнице. У него опять круп.

– Наверное, мне не нужно было уезжать, – убитым голосом проговорил Виктор.

– Глупости, – устало возразила Аглая. – Ты не мог не уехать. Как, кстати, твои успехи?

– Ты знаешь, неплохо. Все как-то организовалось и движется вперед.

– Я рада.

– Глаша, я очень вас люблю. Честно. И очень хочу быть с вами.

– Знаю. Не волнуйся. Я справлюсь.

– Целую тебя. – Виктор отключился.

Аглая дошла до автобусной остановки. Навигатор построил ей маршрут, по которому она должна быть на месте через двадцать минут. Подошел автобус. Аглая залезла в него и задумалась. Она постаралась представить себе, что будет говорить Снегурочке, если та окажется дома. Станет ли она вообще ее слушать? А может, она просто сумасшедшая и ее давно забрали в больницу?

Автобус остановился на маленькой пустынной улочке. Аглая, увязая в сугробах, заковыляла к старенькой четырехэтажке. В подъезде пахло сыростью и кошками. Она поднялась на второй этаж и позвонила в дверь, обитую рыжим дерматином.

– Кто там? – раздался звонкий голосок.

Аглае показалось, что он мог принадлежать маленькой девочке.

– Открой, пожалуйста, – попросила она. – Я… я к твоей сестре.

Аглая сама не знала, почему так сказала. Отчего-то она была уверена, что малышка за дверью должна быть младшей сестренкой злобной Снегурочки.

– К сестре? – переспросил голос за дверью. – Но у меня нет сестры.

Послышался скрежет замка, и дверь распахнулась. Аглая заглянула в коридор и… увидела Димку! От неожиданности она попятилась назад.

Димка был одет в синие шортики и клетчатую рубашку, которых у него никогда не было, и сидел в инвалидной коляске. В остальном сходство было полным и стопроцентным.

– Мам, – тем же звонким девчачьим голосом крикнул Димка. – К тебе какая-то тетя пришла.

Не успела Аглая опомниться, как в коридор вышла Снегурочка. Она сразу же узнала ее – по косе и огромным голубым глазам. Снегурочка была в коротеньком халате и домашних тапочках, в руке она держала какую-то кастрюльку.

– Вы? – Снегурочка взглянула на Аглаю, и ее глаза стали еще больше.

Аглая застыла на пороге, не в силах вымолвить ни слова. Как все это возможно? Димка, ее сынок, сидел перед ней в инвалидной коляске и называл мамой эту худенькую, глазастую девчонку.

– Что вам нужно? – спросила Снегурочка.

– Я… я хотела… – Аглая не смогла договорить.

Она во все глаза смотрела на мальчика в инвалидном кресле.

– Проходите, – вдруг сказала Снегурочка и, взяв за здоровую руку, потянула ее в прихожую и захлопнула дверь.

Аглая машинально огляделась по сторонам – обстановка вокруг была вопиюще бедной и убогой. Голые обшарпанные стены, из мебели только кособокая вешалка. Впереди виднелась дверь в единственную комнату. Снегурочка ухмыльнулась:

– Не ожидали, да?

– Чего не ожидала? – пробормотала Аглая.

– Наши сыновья – они похожи как две капли воды. Как близнецы, верно?

– Верно. Это ваш сын? – Аглая кивнула на мальчика.

– Да. Его зовут Матвей. У него ДЦП, – не дожидаясь новых вопросов, пояснила Снегурочка.

– А вы Лида? – растерянно спросила Аглая.

– Я Лида. – Снегурочка погладила сына по белокурой голове и добавила будничным тоном: – Я ваша сестра.

– Кто??

– Сестра. Родная. По отцу.

– Не может этого быть. – Аглая мотнула головой. – У моих родителей единственный брак. У них нет других детей.

Снегурочка улыбнулась. Улыбка вышла отнюдь не доброй.

– Идемте в кухню. Я как раз чайник вскипятила. Правда, к чаю у нас ничего нет. Ну хоть так попьем.

Она, не дожидаясь ответа, повернулась и ушла из коридора. Мальчик поехал за ней. Аглая поколебалась и пошла следом.

Кухня оказалась такая же нищая и убогая, как прихожая. В ней, кроме старого выщербленного стола, стояли почерневшая газовая плита и потрескавшаяся мойка. На стене висела единственная полка. Лида подвинула к Аглае деревянный табурет.

– Садитесь.

Аглая робко присела к столу. Лида поставила перед ней чашку с чаем.

– Вот. Пейте.

– Спасибо. – Аглая неотрывно смотрела на Снегурочку.

Вроде она не похожа на сумасшедшую. Но тогда что за бред несет? Какие они сестры??

– Как вы меня нашли? – спросила Лида.

– В агентстве дали адрес.

– Понятно. – Она слегка наклонила голову. – Вас ведь Аглая зовут? Отец мне про вас много рассказывал.

– Отец? – изумилась Аглая.

– Ну да, отец. У нас с вами один отец. Сергей Трофимович Соболев.

– Этого не может быть! – снова воскликнула Аглая.

– Вам свидетельство о рождении показать? – насмешливо проговорила Лида.

– Но как… я не понимаю…

– Ах господи. – Та посмотрела на нее как на полную идиотку. – Чего тут не понимать? Твой папаша изменял твоей матери с моей. В результате родилась я. Фамилия у меня мамина, а отчество Сергеевна. И в графе отец – записан он. Я моложе тебя на шесть лет. Мне 22. Матвею шесть. Я родила его, когда мне было шестнадцать. Роды были тяжелые. Результат – вот. – Лида кивнула на ноги мальчика, стоящие на подножке коляски. – Мотя не ходит и никогда не будет ходить.

Аглая сидела ошеломленная. Она никогда не поверила бы в то, что говорила ей Лида, если бы не одно обстоятельство: Матвей, как и Димка, был разительно похож на Сергея Трофимовича.

– Зачем ты пришла? – спросила Лида.

– Вы… ты прокляла меня.

– Ах, это… – Она поморщилась. – Да не бери в голову. У меня были ужасные три дня. Дома есть нечего. У Мотьки очередной приступ. Денег нет ни на что, даже на лекарства. Я позвонила отцу, тот сказал, что уехал на дачу праздновать Новый год и деньги кинет на карточку. Но так и не кинул, забыл, наверное. Я все думала, где бы по-быстрому заработать хоть немного. Подруга мне посоветовала, иди Снегурочкой. Они перед Новым годом неплохо получают. Нашла мне агентство в интернете. Я позвонила. Они сказали приходить, мол, посмотрят на меня. Я оставила Матвея одного в квартире и поехала туда. Тамошняя тетка смерила меня взглядом. Я ей явно не понравилась.

– Хлипкая ты какая-то для Снегурочки, – пренебрежительно проговорила она. Потом подумала и прибавила: – Но коса хорошая. Ладно, поработай с Дедом Морозом. Посмотрим, что он о тебе скажет.

Она дала мне телефон парня, Николаем звать. Тот сказал, куда мне подъезжать. Его Снегурочка куда-то смылась, и я должна была заменять ее. Я приехала по адресу. Мы обошли несколько квартир. Я уже собралась домой, как вдруг Коля мне звонит и говорит: «Есть еще заказ. Не через диспетчера, а так, лично в руки. Пойдешь?» Я, конечно, согласилась. Мне даже триста рублей были кстати, не то что целая тысяча.

Он назвал адрес. Я не знала точно, где ты живешь. Отец никогда мне этого не сообщал. Говорил только, что внука Димкой зовут. Ну и, само собой, фотки твои видела не раз, их у него в телефоне навалом. Зашла я к вам в квартиру, увидела твоего сына. Представь сама, что со мной было. Я знала, что они с Мотей похожи, но что так!!

Я стояла и смотрела на то, что меня окружает. Хорошая квартира, ремонт, мебель дорогая. И ты! Ты прямо излучала счастье, уют, благополучие. Меня вдруг обуяла такая злость. Почему? Почему такая несправедливость? Дети похожи, оба – как ангелочки, милые, белокурые. Но один живет среди красивых вещей, любви, заботы, тепла, а другой вынужден прозябать в нищете, голоде, болезнях и голых стенах!

В этот момент я почувствовала к тебе такую ненависть, что даже дышать стало трудно. Я всегда завидовала тебе. Знала, что отец любит тебя значительно больше. Несоизмеримо больше. Ты – его семья, самое дорогое на свете. А я – так, случайность, то, чем не особо дорожишь, но и полностью бросить тоже жалко.

У меня оставалась капля сомнения – вдруг все же это просто совпадение и ты не моя сестра. Но потом я услышала, как старуха зовет тебя по имени: «Глашенька». Тогда сомнения рассеялись полностью. Не помня себя, я едва дождалась, когда представление окончится и можно будет уйти. Но когда оказалась на улице, то злость моя разрослась до невиданных размеров. Мне захотелось хоть как-то выплеснуть ее. Я наврала Николаю, что забыла у тебя в квартире телефон. Поднялась, позвонила. Ты открыла, и я бросила тебе в лицо проклятья.

В этот момент я чувствовала невероятное облегчение. Простые слова – но мне они помогли. Я видела, как ты вздрогнула, как побледнело твое лицо. Я торжествовала. Хоть чем-то смогла отплатить тебе и твоему сыну за то, что вы всегда стоите на первом месте. Всегда лучшие и самые желанные…

Лида стиснула кулаки и опустила голову. На ее щеках горели два бордовых пятна. Аглая сидела не шелохнувшись. То, что она сейчас узнала об отце, привело ее в шок. Вторая семья! Как он мог? Обманывал много лет мать, обманывал ее. И никогда даже виду не подал, что имеет от них тайну.

Лида между тем немного пришла в себя. Лихорадочный румянец сошел с ее лица, оно сделалось спокойным и грустным.

– Вот, собственно, и все, – сказала она и погладила Матвея по голове. – Ты прости меня, не сердись. Я знаю, что поступила нехорошо и тебе было неприятно. Но мной руководило отчаяние. Мама умерла два года назад. Я совсем одна…

– Я не сержусь, – проговорила Аглая тихо. – Но понимаешь… – Она замялась, не зная, как сказать. – Твое проклятье сбылось!

– Как сбылось? – Лида вскинула на нее удивленные глаза. – Ты о чем?

– О том, что меня преследуют несчастья. Одно за другим с того самого дня, как ты меня прокляла.

– Не может быть! – Лида встала со стула. – Нет. Ерунда. Я просто так говорила.

– Но у меня сплошная черная полоса. На меня напали хулиганы, сломали руку. Ночью у сына начался приступ, утром его увезли в больницу.

Лида слушала и качала головой.

– Господи. Да как же так? Клянусь, я ни в чем не виновата! Я вовсе не хотела причинять вам вред.

– Однако причинила.

– И что теперь делать? – В глазах у Лиды возник испуг.

– Не знаю. – Аглая пожала плечами.

Воцарилась тягостное молчание. Внезапно Матвей охнул и схватился за живот. Аглая с ужасом смотрела, как он извивается в своем кресле.

– Что с ним??

– Ничего. Это бывает.

Лида метнулась к единственной полке. В мгновение ока достала какую-то баночку, насыпала из нее в чашку порошок, разбавила водой. Подбежала к сыну и, насильно раскрыв ему рот ложкой, влила туда жидкость. Затем обняла его и прижала к себе.

Аглая смотрела, как дергается Матвей – все тише и тише. Лида что-то шептала ему на ухо и все гладила, гладила по голове, по плечу, по руке. Наконец он совсем затих, перестал извиваться, лицо его стало мертвенно-бледным. Он откинулся на спинку коляски и закрыл глаза.

– Как он? – шепотом спросила Аглая.

– Тихо! – Лида приложила палец к губам. – Он спит. И будет спать еще час, не меньше.

– Часто с ним такое?

Лида кивнула:

– Часто. В последнее время все чаще.

– А врачи? Что они говорят?

– Что они могут говорить? – Она тяжело вздохнула. – Нужно лечение. Долгое. А главное, дорогое. Откуда у меня на это деньги? Ты же видишь, как мы живем.

Она с ожесточением вытерла единственную слезинку, катившуюся по щеке.

У Аглаи в голове вдруг возник текст Димкиной сказки. Он звучал так отчетливо, будто кто-то читал вслух. «И тогда принц увидел фею, заколдовавшую его. Она была стара и больна, ноги ее были босы, тело укутано в лохмотья.

– Идем со мной, – сказал ей принц. – У меня нет дворца и короны, но есть хижина, где горит очаг, где можно согреться и поесть хлеба.

Фея в ответ заплакала…»

Аглая, не дослушав голос в голове, вскочила.

– Собирайтесь!

– Куда? – опешила Лида.

– Поедем в Москву. Покажем Матвея врачам. Пусть лечат.

– Но деньги…

– Деньги есть!

Аглая уже была в коридоре. Виктор, конечно, будет неприятно удивлен – они копили на новую машину. Почти накопили. Ну и слава богу! Теперь есть на что лечить маленького Мотю. А Витька – он поймет. Обязательно поймет, Аглая даже не сомневалась.

В прихожей показалась Лида. Она толкала перед собой коляску со спящим Матвеем. Вид у нее был растерянный и виноватый.

– Глаша, ты это… серьезно?

– Серьезней некуда.

– Ты что, из-за моего проклятья? Думаешь, поможет?

– Нет. – Аглая решительно мотнула головой и стащила с вешалки пуховик. – Ты моя сестра. Это мой племянник. Я просто обязана помочь. Одевайся!

Лида коротко, без слез, всхлипнула, кивнула и стала поспешно натягивать на Матвея одежду.

11

Врач в приемном покое осмотрел Матвея с ног до головы.

– Давно был последний приступ?

– Два часа назад, – ответила Лида.

– Ребенка надо срочно госпитализировать. Мы его подлечим, и нужно будет пройти курс реабилитации. Он платный. – Врач внимательно посмотрел на них.

– Мы готовы, – сказала Аглая.

– Хорошо. Тогда я оформляю его к нам.

Врач черкнул что-то в бумагах. Пришла санитарка. Матвея пересадили с его каталки на больничную и увезли. Лида и Аглая остались стоять посреди больничного холла.

– Не бойся, – сказала Аглая. – Это хорошая больница. И врачи тут что надо. У меня сын в соседнем отделении лежит.

– Что с ним?

– Острый ларингит. Пойдем.

Они вышли на улицу. Сильно мело, дул ветер. У Аглаи зазвонил мобильный. Она взглянула на экран.

– Это отец.

Лида равнодушно пожала плечами. Аглая нажала на прием.

– Да, пап, привет.

– Глаша, как ты? Я полдня тебе звоню, ты трубку не берешь!! Вы в порядке? Мы с ума сошли от волнения.

– Да, пап, я в порядке. Димка попал в больницу, снова с крупом, но ему уже лучше. – Аглая сделала секундную паузу и прибавила: – Тебе привет от Лиды и от Матвея.

– Что? От какой… – Отец замолчал, а потом тихо произнес: – Откуда ты узнала?

– Неважно. Это долго объяснять. Они в Москве. Мы отвезли Матвея в больницу и едем к нам.

– Я сейчас приеду, – твердо проговорил отец. – Никуда не уходите. Ждите меня дома.

– Хорошо. – Аглая убрала телефон.

– Что он сказал? – спросила Лида.

– Он едет к нам с дачи. Часа через два будет. Идем, купим чего-нибудь к чаю.

Она взяла сестру под руку…

На часах было девять вечера. В чашках остывал чай, на тарелке лежали бутерброды, в коробке зефир в шоколаде. Сергей Трофимович сидел, подперев подбородок ладонями, и смотрел на Аглаю и Лиду.

– Девочки мои. Простите меня. Я виноват перед вами обеими. Перед тобой, Лида, конечно, гораздо больше. Но и перед Глашей. Обманывал ее всю жизнь.

– Ладно, что уж там, – проговорила Лида нарочито небрежным тоном, однако было видно, что она тронута до глубины души.

– Я – дурак. – Сергей Трофимович вздохнул. – Думал, что вам не стоит встречаться. Вы будете ненавидеть друг друга и никогда не полюбите. Как я ошибался.

– Это все Глаша, – сказала Лида. – Она первая назвала меня сестрой. Я теперь… самая счастливая! – Она не сдержалась и заплакала.

Аглая ласково погладила ее по голове.

– Не плачь. Все будет хорошо. Ты не одна теперь. О тебе есть кому позаботиться.

Лида в ответ улыбнулась сквозь слезы и обняла Аглаю.

12

Димку выписали через три дня. Ни соплей, ни кашля, ни температуры.

– Вы волшебница. – Аглая посмотрела на доктора с благодарностью.

– Глупости, – скупо улыбнулась та. – Не переохлаждайте ребенка и не кормите мандаринами. Они аллергенны.

Аглая кивнула, схватила Димку в охапку и повела во двор, где их ждали Сергей Трофимович и Лида.

– Ну вот, мы совершенно здоровы, – сказала им Аглая. – А как Мотя?

– Ему тоже лучше, – ответила Лида. – Но о выписке пока говорить рано.

– Знаете что, девчонки, – предложил Сергей Трофимович. – А не пойти ли нам покутить? Например, поесть пиццы и мороженого?

– Я – за, – засмеялась Аглая.

– Я тоже, – улыбнулась Лида.

В пиццерии было весело и шумно. Народ вовсю праздновал старый Новый год. Лида, Аглая с Димкой и Сергей Трофимович уселись за уютный столик у окна. Официант принес им две пиццы и четыре вазочки с разноцветным мороженым.

– Ну, девочки, за вас! И за моих внуков. Пусть все будут здоровы! – Сергей Трофимович поднял бокал с кока-колой.

– Ура! – подхватила Аглая.

В это время у нее зазвонил телефон.

– Аглая Сергеевна, добрый день. Это следователь, Петр Петрович.

– Да, здравствуйте, – удивленно проговорила она, в перипетиях всех последних событий совсем позабывшая о нем и о своем заявлении в полицию.

– Как ваше самочувствие? – спросил Петр Петрович.

– Спасибо, гораздо лучше.

– Рад слышать. Послушайте, Аглая Сергеевна. Мы нашли тех, кто на вас напал. Это некто Семенов и Рогачев, оба недавно отсидели за хулиганство и грабеж.

Она молчала, не зная, что ответить.

– Вот что, Аглая Сергеевна. – Петр Петрович покашлял. – Я задам вам один вопрос. Конечно, лучше бы вы пришли ко мне на беседу, но не хочется таскать вас со сломанной рукой. Поэтому послушайте меня внимательно.

У Аглаи неприятно заныло под ложечкой.

– Я слушаю, – проговорила она тихо.

– Оба уголовника признались: их наняли специально, для того чтобы причинить вам телесные повреждения.

В трубке воцарилась пауза. Аглая сидела за столом, не шелохнувшись.

– Вам известно, кто это сделал? – наконец спросила она.

– Нет. Пока нет. – Следователь подчеркнул слово «пока». – Бандиты молчат. Но, надеюсь, скоро они расколются. А вы, Аглая Сергеевна? Не знаете, кто мог желать вам зла? Кому вы перешли дорогу? У вас есть враги? Конкуренты?

«Боже мой! – пронеслось в голове. – Это же Виолетта! Только она одна знала, что мы с Димкой уезжаем рано утром на машине. Неужели это из-за конкурса?? Чтобы избавиться от соперницы?»

– Я вижу, у вас есть предположения, – проговорил следователь.

– Нет! – поспешно сказала Аглая. – Никаких предположений. Я не знаю, кому могла перейти дорогу.

– Вы уверены, что не ошибаетесь?

– Уверена.

– Что ж, тогда не смею вас задерживать, – сухо произнес Петр Петрович.

Аглая дрожащими пальцами надавила на отбой.

– Что с тобой? – взволнованно спросил отец. – Кто это был?

– Следователь.

– Что он сказал?

– Ничего. – Она встала из-за стола. – Идите домой. Я скоро приду.

Она быстро пошла к выходу.

– Куда ты? – крикнула ей вслед Лида, но Аглая ничего не ответила.

Она вышла на улицу и набрала номер Виолетты. Сердце ее колотилось бешеными ударами.

– Глашка! Как хорошо, что ты позвонила! – Голос подруги звенел от радости. – Приходите с Димкой к нам в гости. Будем старый Новый год справлять!

– Дима только что выписался из больницы, – замороженным голосом проговорила Аглая.

– Господи! Я ничего не знала. Что с ним?

– Аллергический ларингит. – Аглая сделала маленькую паузу. – Ты ничего не хочешь мне сказать?

– Я? – удивилась Виолетта. – Нет. А что я должна говорить?

Ей стало противно.

– Послушай, Виол, давай не будем вилять вокруг да около. Ведь это ты виновата в моих неприятностях. Признайся честно.

Повисло молчание. Потом Виолетта всхлипнула.

– Глашенька, ради бога, прости! Я ведь хотела как лучше.

– Как лучше?? – Аглая не верила собственным ушам.

Что за бред она несет?

– Ну да. Ты ведь о мандаринах?

Аглая ничего не понимала.

– О каких мандаринах? – спросила она.

– Ну как же. Я, когда ездила к тебе домой за вещами, купила по дороге полкило мандаринов. Думала тебе в больницу привезти. А Димка увидел их и стал канючить: «Дай, ну дай, пожалуйста». Я знала, что ему нельзя. Но черт меня дернул, подумала: ладно, праздник же, Новый год. И отдала все мандарины. Он их тут же слопал, пока ваша соседка на кухне хлопотала. Это из-за меня Димон в больницу попал.

Виолетта зарыдала в трубку. Аглая вдруг вспомнила слова врачихи при выписке:

«Не кормите мандаринами». Вот почему она так сказала – видно, Димка признался, что ел их. Виолетта продолжала плакать на том конце трубки.

– Ладно, – сказала Аглая мягче. – Проехали. Все уже позади, Димка здоров.

– Прости, – сквозь слезы проговорила Виолетта.

– Прощаю.

Аглая нажала на отбой, убрала телефон в сумку и медленно побрела к дому. Ее атаковали противоречивые мысли. Вдруг Виолетта ловко обманула ее, а на самом деле это она наняла хулиганов? Как быть? Не сдавать же подругу полиции? А с другой стороны – почему она должна ее жалеть? Эти отморозки могли и убить ее, чего доброго…

– Глаша!

Аглая вздрогнула от неожиданности и обернулась. Напротив нее стоял Архип. В руке у него была бутылка шампанского.

– Ты домой? – спросил он.

Аглая кивнула. Архип вдруг дернулся, бутылка выпала из его рук и разбилась. Аглая посмотрела на него с испугом.

– Ты что? Что с тобой?

– Глаш, прости меня! Я… не могу так больше! Не могу молчать! Пойми, это все ради Виолки.

– Что ради Виолки? Я не…

Аглая вдруг замолчала на полуслове. Архип стоял перед ней, опустив голову, и тоже молчал. Под ногами у него растекалась по снегу розовая лужица от шампанского. Наконец он тихо заговорил:

– Пойми! Виолетта… она совсем разум потеряла с этим конкурсом. Мы с ее матерью стали опасаться, что она спятит рано или поздно. Ей обязательно нужно было пройти во второй тур. А она боялась, что ты ее обойдешь. Плакала, говорила, что ты гораздо лучше ее готова.

– Да ерунда это, – невольно вырвалось у Аглаи. – Я вообще не готовилась толком и ей это говорила.

– Не верила она тебе! – с отчаянием произнес Архип. – Тридцать первого мы сильно поссорились. Виола с утра начала истерить, кричала, что не будет справлять Новый год, ей надо заниматься, читать лекции и так далее. Я не выдержал. Хлопнул дверью и ушел. Я думал, она опомнится и позвонит. Мы же любим друг друга! Но телефон молчал.

От отчаяния и злости я пошел в пивнушку. Я стоял за столиком, пил пиво и чувствовал себя полным ничтожеством. Любимая женщина страдает, а я не могу ей помочь. Пока я жевал сопли, ко мне подошли двое парней. Вид у них был неважнецкий – явно недавно из мест не столь отдаленных.

– Эй, мужик, у тебя тут свободно? – спросил один из них, тот, что постарше.

Я кивнул. Тот, что помоложе, тут же вынул из-за пазухи бутылку водки.

– На троих? – Он подмигнул мне.

Мешать пиво с водкой было последним делом. Однако почему-то я снова кивнул. Парень тут же разлил водку по стаканчикам.

– Ну, вздрогнем за наступающий. – Они с приятелем чокнулись и, не закусывая, выпили залпом.

Я последовал их примеру. В голове приятно зашумело, все нехорошие мысли тотчас испарились, как по волшебству.

– Повторим! – сказал парень и налил еще по стакану.

Через десять минут мои собутыльники казались мне родными и близкими.

– Ты что такой невеселый, брат? – Вадик – так звали того, что помоложе – положил мне руку на плечо.

– Я? Да нет, все пучком.

– Брось. Я же вижу, ты какой-то смурной. Говори, что стряслось?

И тут меня как прорвало. Я рассказал новым друзьям про Виолу, про нашу с ней ссору, про конкурс у вас в школе и про тебя – мол, вот она, главная виновница наших с Виолкой проблем. Вадик и его приятель Глеб слушали внимательно, не перебивая. Когда я закончил, они переглянулись.

– Слушай. – Глеб внимательно поглядел мне в глаза. – А ведь твоему горю легко помочь.

– Как это? – не понял я.

– Все решаемо, Архип, – заверил меня Вадик. – Как, говоришь, зовут ту телку, которая мешает твоей девушке?

– Аглая, – ответил я, все еще находясь в недоумении.

– Где она живет?

– Тут, неподалеку.

– Тачку водит?

– Да.

– Не знаешь, она не уехала никуда на праздники?

Я пожал плечами.

– Понятия не имею.

– Значит, так, – веско произнес Глеб. – Звони своей подружке. Скажи, что хочешь помириться. И исподволь поинтересуйся у нее, где сейчас эта Глаша.

Я почувствовал, как у меня неприятно похолодело в животе.

– Зачем это? – спросил я неуверенно.

– Делай, как тебе говорят, – резко приказал Глеб. – Завтра эта телка думать забудет о конкурсе. Зуб даю.

– Но как? – попробовал возразить я.

Однако Глеб не дал мне и слова вымолвить.

– Звони прямо сейчас, – велел он.

Мне ничего не оставалось, как подчиниться. Воля моя была парализована алкоголем. Я достал телефон и позвонил Виолетте. Она была очень рада. Сказала, что не злится на меня и хочет, чтобы я пришел. Я спросил, не будет ли у нас в гостях Аглаи, и она ответила, что та завтра утром уезжает на дачу к родителям, так как муж улетел в командировку. Глеб и Вадик заставили меня включить громкую связь и услышали весь разговор.

– Отлично! – сказал Вадик, когда я отключился. – Все как на заказ.

Мужа нет, с утра пораньше выйдет во двор. Гони бабло, Архипушка.

Не успел я пикнуть, как он залез ко мне за пазуху, вытащил бумажник и забрал всю наличку, какая там была. Затем он набрал с моего телефона свой номер.

– Ну вот. Будем на связи.

Они загоготали и испарились. Я постоял немного, приходя в себя. Затем поехал к Виолетте. Меня мутило, голова трещала, я не вполне отдавал себе отчет в том, что произошло. Виолетта при виде меня всплеснула руками. Она напоила меня чаем и уложила спать. Я проснулся лишь к полуночи. Мы кое-как встретили Новый год, и я снова заснул.

Наутро я почти забыл о вчерашней пьянке и знакомстве с бывшими зэками. Однако в обед мне позвонили с неизвестного номера.

– Архипушка, – рявкнул мне в ухо сиплый бас Глеба. – Дело сделано.

– Какое дело? – не понял я.

– Ну как же! Телку вашу забрали в больницу с переломом. Мы ей хотели по кумполу зарядить, чтоб наверняка, но не вышло. Она, зараза, шустрая такая, увернулась. Да ты не переживай, со сломанной рукой она твоей бабе не соперница.

Тут-то я понял весь ужас свершившегося. Но было поздно. Я принялся что-то кричать в трубку, однако в ответ раздались гудки.

Что было делать? Бежать в полицию? Признаваться, что это я во всем виноват? Наверное, так и надо было сделать. Но я… я испугался. Подумал, что Виолетта, узнав о том, что я натворил, бросит меня. И решил молчать. Однако больше у меня нет сил. Я готов понести наказание, чем бы мне это ни грозило. Лишь бы вы с Виолой меня простили!

Архип посмотрел на Аглаю с мольбой. У нее сердце дрогнуло от жалости.

– Конечно, я тебя прощаю, – сказала она. – Это ведь не ты нанял хулиганов, а они, воспользовавшись твоим состоянием, облапошили тебя. Ты виноват лишь в том, что слишком любишь Виолку. А ошибиться может каждый. – Аглая вспомнила отца и добавила: – И лгать из страха причинить боль близким тоже может каждый. Я уверена, что следствие учтет все детали и ограничится условным сроком.

– Я сегодня же поеду в полицию и во всем признаюсь! – горячо заверил ее

Архип.

– Удачи, – кивнула Аглая.

13

Дома царило веселье. Вовсю гремел телевизор, из кухни пахло пирогами. Зоя Федоровна и Лида встретили Аглаю в коридоре. На них обеих были фартуки, руки перепачканы в муке.

– Ну наконец-то! – воскликнул Сергей Трофимович, выходя из комнаты в обнимку с Димкой.

– Мам! – закричал тот. – Папа звонил!! Он плиедет послезавтла!! А у нас в гостях Снегулочка! – Он указал на улыбающуюся Лиду.

– Мама тоже едет, – смущенно проговорил Сергей Трофимович. – Как говорится, если гора не идет к Магомеду, то Магомед идет к горе.

– Какой хороший Новый год, – сказала Зоя Федоровна.

«И никаких проклятий», – подумала Аглая.

. . .

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Content

Александр Руж
Татьяна Устинова
Анна и Сергей Литвиновы
Евгения Михайлова
Наталья Барабаш
Инна Бачинская
Татьяна Бочарова
Детектив в Новый год

Александр Руж. Верлиока

Татьяна Устинова. Любить по-русски

Анна и Сергей Литвиновы. Ангел на бреющем

Евгения Михайлова. Воскреснуть после любви

Наталья Барабаш. Алмазная звезда императрицы

Инна Бачинская. Двое в снегопад

Татьяна Бочарова. Проклятье Снегурочки

. . .