Карен Бликсен

ИЗ АФРИКИ

КАМАНТЕ И ЛУЛУ

Ферма Нгонг

Я владела фермой в Африке, у подножия нагорья Нгонг. Поблизости, всего в ста милях к северу, проходит экватор. Сама ферма располагалась на высоте более шести тысяч футов над уровнем моря. В разгар дня там создавалось впечатление излишней близости к солнцу, зато раннее утро и вечера были прозрачны и приносили облегчение, а ночами бывало даже прохладно.

Благодаря географическому положению и высоте тамошние пейзажи не имеют себе равных в целом свете. Они совершенно лишены избыточности и пышности: это Африка, пропущенная сквозь фильтр толщиной в шесть тысяч футов, незамутненная сущность континента. Все краски были там сухими, выгоревшими, как на глиняной посуде, листва на деревьях — легкой и воздушной, совсем не европейской: она не образовывала куполов и не тянулась вверх, а располагалась горизонтальными слоями. Высокие деревья, стоящие каждое само по себе, походили благодаря этому то на пальмы, то на романтические парусники, свернувшие в преддверии героической битвы все свои паруса; опушка зарослей выглядела загадочно: она всегда чуть заметно вибрировала. Из травы бескрайних саванн торчали здесь и там голые корявые стволы колючих деревьев; сами травы источали аромат тимьяна и восковницы, местами настолько сильный, что от него щипало в ноздрях. Все цветы в саванне и на ползучих побегах, обвивающих стволы в лесу, были мелкими, совсем не тропическими, и только в начале сезона дождей на равнинах раскрывались крупные, издающие тяжелый запах лилии. Главной составляющей ландшафта был бесконечный простор. Все дышало величием, свободой, ни с чем не сравнимой горделивостью.

Пейзажи тех мест и тамошняя жизнь до краев насыщены воздухом. Вспоминая африканские нагорья, ловишь себя на поразительном ощущении, что какое-то время парила в воздухе, а не ходила по земле. Небеса там почти всегда сохраняли бледно-голубой или бледно-лиловый цвет, с величественными, но невесомыми, беспрерывно меняющими форму облаками, выстраивающимися в грандиозные башни или скользящими за горизонт; однако небо всегда оставалось залито лазурным свечением, благодаря чему цепочки гор и стена джунглей приобретали свежую темно-синюю окраску. В разгар дня небо светилось и полыхало; от него, как от бегущей воды, волнами расходились лучи, заставлявшие двоиться все предметы и рождавшие величественную фата-моргану. На этих возвышенностях легко дышится, душа наполняется уверенностью и легкостью. Человек просыпается там утром с мыслью: «Именно здесь мое место».

Горы Нгонг представляют собой длинный хребет, протянувшийся с севера на юг и увенчанный четырьмя величественными вершинами, напоминающими темно-синие волны, взметнувшиеся в небеса и так застывшие. Эти пики достигают высоты восьми тысяч футов над уровнем моря и в своей восточной части высятся на пару тысяч футов над окружающим ландшафтом. На западе же разверзается пропасть: там горы вертикально обрываются; дальше раскинулась Большая Рифтовая долина.

Ветер на возвышенности постоянно дует в одном и том же направлении — с северо-северо-востока. Именно этот ветер получил на берегах Африки и Аравии наименование муссона, то есть восточного ветра, всегда сопутствовавшего царю Соломону. Здесь, на высоте, он ощущается просто как сопротивление воздуха, словно земная твердь рвется из-под ваших ног на штурм пространства.

Ветер ударяет прямо в склоны возвышенности, которые были бы идеальным местом для взлета планера: воздушные потоки помогали бы ему взмывать в небо, оставляя внизу горные вершины. Облака, переносимые ветром, кружат вокруг возвышенности либо, засев на верхушке горы, проливаются дождем. Те, что проплывают выше и оказываются недосягаемы для горных кряжей, относит дальше на запад, к выжженной пустыне Рифтовой долины. Сколько раз я наблюдала с порога своего дома за этими величественными процессиями, восторгаясь тем, как они, перевалив через вершины, тают в синем воздухе!

Для наблюдателя с фермы, горы несколько раз на протяжении дня меняли свое обличье: иногда казалось, что они приблизились вплотную, иногда — что отошли очень далеко. В скоротечных вечерних сумерках при первом взгляде в их сторону мерещилась тонкая серебристая полоска, окаймляющая темный силуэт горной цепи; с наступлением кромешной тьмы все четыре вершины словно сглаживались, распластывались, готовясь к ночному отдыху.

С нагорья Нгонг открывается неподражаемый вид: на юге простираются до самой Килиманджаро бескрайние равнины, кишащие дичью, к востоку и северу — похожий на ухоженный парк ландшафт, предгорья, покрытые лесами, а также холмистая местность — резервация племени кикуйю, протянувшаяся до горы Кения в сотне миль отсюда. Резервация предстает издали мозаикой маленьких квадратиков кукурузных полей, банановых плантаций и пастбищ; там и сям поднимаются дымки — это готовится еда в туземных деревеньках, состоящих из островерхих глиняных построек. Зато на западе, далеко внизу, простирается безжизненный, лунный пейзаж — бурая пустыня с крапинками кустарников и вьющимися речными руслами, похожими сверху на темно-зеленые борозды. Вдоль русел растут кактусы и высокие акации с раскидистыми ветвями, усеянными острыми шипами; там обитают жирафы и носороги.

Само нагорье тоже предстает, стоит в него углубиться, необъятной, живописной и загадочной страной: здесь хватает и длинных узких долин, и чащоб, и зеленых склонов, и каменистых уступов. Выше в горах, под одной из вершин, имеется даже бамбуковая роща. Я часто устраивала там привалы у бесчисленных ручьев и источников.

При мне на этих склонах еще водились буйволы, антилопы канны и носороги; старейшие из африканцев помнят времена, когда здесь встречались слоны, и я очень жалела, что весь хребет Нгонг не был в свое время объявлен заповедником. К заповеднику была присоединена только небольшая его часть, о чем свидетельствовал столбик на южной горе. Когда колония добьется процветания, и Найроби, ее столица, вырастет в крупный город, горы Нгонг могли бы превратиться в замечательные пригородные угодья. Однако в последние годы моего житья в Африке столичная молодежь завела привычку ездить туда по воскресеньям на мотоциклах и палить во все, что только попадется на глаза, поэтому крупная дичь наверняка откочевала дальше на юг, в заросли кустарника и на каменистые равнины.

По горам, даже по четырем главным вершинам, было нетрудно совершать прогулки: трава там была низкая, как на лужайке, и в ней лишь изредка попадались валуны. Вдоль хребта тянулась узкая звериная тропа. Стоя лагерем в горах, я как-то утром поднялась туда и немного прошлась по тропе, где недавно, судя по свежим следам и помету, брело стадо антилоп канн. Эти крупные мирные животные побывали на рассвете на краю хребта и вытянулись на тропе в длинную цепочку. Трудно себе представить, чтобы их привело туда что-либо еще, кроме желания взглянуть сверху на земли, лежащие внизу.

На моей ферме возделывался кофе. На такой высоте заниматься этой культурой не принято, и требовалось усиленно трудиться, чтобы получать урожай; разбогатеть на такой ферме было невозможно. Но кофейная плантация — занятие, способное увлечь накрепко и навсегда, тем более что скучать на ней не приходится: мы всегда отставали и торопились наверстать упущенное время.

В этой дикой и необустроенной стране ухоженный и засаженный по всем правилам участок земли смотрится отменно. Позднее, когда я стала летать над Африкой и узнала, как выглядит моя ферма с высоты, я прониклась восхищением к собственной кофейной плантации, зеленеющей среди серо-оливковых просторов, и осознала, насколько импонирует человеческому глазу строгая геометрия регулярных форм. Вся местность вокруг Найроби, особенно к северу от города, используется сходным образом; там проживают люди, постоянно размышляющие и ведущие беседы о посадке, подрезке, сборе кофе и даже ночами ломающие голову, как усовершенствовать свои кофейные предприятия.

Выращивание кофе — долгий труд. Все получается впоследствии совсем не так, как вы это себе представляете, когда в молодости, полные надежд, перетаскиваете под ливнем поддоны с блестящей от влаги кофейной рассадой из питомника, а потом наблюдаете, как ваши работники высаживают растеньица в вырытые во влажной земле аккуратные ямки; вам предстоит укрывать их ветками кустарника, ибо детство им положено проводить в темноте. Пройдет четыре или пять лет, прежде чем растения начнут плодоносить, а вы за это время познакомитесь с засухой, болезнями, местным сорняком, густо покрывающим плантацию, именуемым за вредность «дубинкой» и цепляющимся к платью и чулкам. Некоторые из кофейных деревьев с самого начала были посажены неверно, с погнутыми стержневыми корнями: они гибнут, как только зацветают. На одном акре плантации помещается чуть больше шестисот деревьев, а у меня было отведено под кофе шестьсот акров. Мои быки волокли окучники вверх и вниз, преодолевая по междурядьям в общей сложности многие тысячи миль в терпеливом ожидании поощрения.

Порой кофейная плантация выглядит очень красиво. В начале сезона дождей деревья зацветают. Это восхитительное зрелище: кажется, что на промокшую от ливней землю на площади в шестьсот акров опустилось белое облако. Цветки кофе обладают тонким, немного горьковатым запахом, напоминающим запах цветков терновника. Потом, когда все поле становится красным от созревших ягод, местные женщины со своими детьми, которых матери и все остальные называют просто Тото, приступают к уборке урожая, в чем им помогают мужчины; в телегах и тачках урожай переправляется на кофесушилку ниже по реке. Оборудование у нас всегда было несовершенным, но фабрику мы спроектировали и построили самостоятельно и очень ею гордились. Один раз она полностью сгорела, и нам пришлось строить ее заново. Огромная кофесушилка крутилась, не переставая, перемешивая в своем стальном чреве кофейные зерна с рокотом, напоминающим рокот гальки на морском берегу. Иногда высохшие ягоды приходилось извлекать из сушилки глубокой ночью.

То была живописная картина: многочисленные керосиновые лампы, освещающие просторное помещение вместе с паутиной и кофейной шелухой и сияющие черные лица. В такие моменты трудно было не сравнить сарай сушилки, затерявшийся в непроглядной африканской ночи, со сверкающим бриллиантом в ухе эфиопа. Далее кофе вручную лущили, сортировали, ссыпали в мешки и зашивали седельной иглой.

Завершалось все ранним утром, еще до рассвета: лежа в кровати, я слышала, как тяжелые фургоны, нагруженные мешками с кофе и влекомые шестнадцатью быками каждый, начинают под крики погонщиков свой скрипучий путь к Найроби. Мне была приятна мысль, что небольшой подъем им предстояло преодолеть только в начале пути, а дальше весь путь шел под уклон, ибо ферма лежала на тысячу футов выше города. Вечером я встречала процессию, возвращавшуюся назад; усталые быки из последних сил волокли пустые фургоны, подчиняясь выдохшимся Тото и утомленным погонщикам. Цель была достигнута: через день-другой кофе окажется на океанском берегу, а дальше нам только оставалось уповать на удачу на лондонской товарной бирже.

Общая площадь моих владений достигала шести тысяч акров, и кофейная плантация занимала меньшую их часть. На одном куске моих земель продолжал расти девственный лес, еще тысяча акров была отведена под участки арендаторов, которые сами они именовали шамба. Каждый из этих африканцев крестьянствовал с семьей на нескольких акрах земель белого хозяина и в качестве платы работал на него определенное число дней в году. Полагаю, что мои арендаторы подходили к ситуации иначе: многие из них родились на ферме, как до них — их отцы, и, скорее всего, рассматривали саму меня как могущественную арендаторшу их владений.

На их землях кипела более бойкая жизнь, чем на остальной ферме, которая сильно менялась от сезона к сезону. Сначала вытягивалась выше человеческого роста упругая кукуруза, после ее уборки созревали бобы, которые собирали и лущили женщины, чтобы потом сжечь прямо на борозде стебли и стручки, так что в определенные месяцы моя ферма курилась бесчисленными столбами дыма. Кикуйю выращивали также сладкий картофель, зелень которого стелется по земле, как вьюн, превращаясь в плотный ковер, и многочисленные сорта крупных желтых и зеленых крапчатых тыкв.

Первое, что бросается в глаза при всякой прогулке по шамба кикуйю, — это задранный зад чернокожей старухи, ковыряющейся в земле и напоминающей при этом страуса, прячущего голову в песок. Каждая семья кикуйю занимает несколько маленьких островерхих круглых хижин и сараев; вся их жизнь протекает на пространстве между этими постройками, где земля утрамбована до состояния бетона. Здесь толкут кукурузу, доят коз, здесь носятся дети и куры. В полях сладкого картофеля вокруг арендаторских хижин я часто охотилась под вечер на пернатую дичь, внимая птичьим трелям из крон высоких деревьев, которые остались кое-где стоять среди шамба, напоминая о том, что когда-то здесь рос лес.

В дополнение к кофейным плантациям и арендаторским полям на моей ферме было две тысячи акров пастбищ. Под сильным ветром высокие травы ходили волнами, как в море; здесь маленькие пастушки-кикуйю пасли отцовских коров. В прохладный сезон они захватывали из хижин тлеющие угли в плетеных корзинках, что порой приводило к пожарам, уничтожавшим значительную часть травостоя. В засуху на пастбища моей фермы приходили зебры и канны.

Ближайшим к ферме городом был Найроби, лежащий на плоской равнине среди холмов. До него от нас было двенадцать миль. Там размещался губернатор, находились главные учреждения; оттуда управлялась страна.

В жизни любого человека обязательно играет большую роль какой-нибудь город. Неважно, какого вы о нем мнения — хорошего или дурного: он все равно вас притягивает. Таков закон умственной гравитации. Зарево в небе над городом, которое я могла наблюдать с некоторых точек моей фермы, наводило меня на будоражащие мысли, напоминая о больших городах Европы.

Когда я впервые появилась в Африке, там еще не было машин. Мы приезжали в Найроби верхом или пересаживались за шесть миль от города в экипаж, оставляя коней в конюшнях «Хайлэнд Транспорт». При мне Найроби производил пестрое впечатление: наряду с нарядными каменными зданиями там громоздились целые кварталы трущоб из ржавого железа, где теснились и магазины, и учреждения, и жилье. Вдоль голых пыльных улиц стояли ряды эвкалиптов. Суд, департамент по делам африканцев, ветеринарная служба ютились в безобразных помещениях, так что я испытывала глубокое уважение к чиновникам, которым удавалось хоть что-то делать, работая в этой тесноте и пекле.

Но так или иначе Найроби был городом: здесь можно было сделать покупки, узнать новости, пообедать или поужинать в отеле, потанцевать в клубе. Это было место, полное жизни: оно кипело, как река, и росло, как ребенок, меняясь год от года. Стоило уехать надолго — в Европу или на охоту, — как в городе появлялось что-нибудь новенькое: величественное здание губернаторской резиденции (внутри которой властвовала прохлада, имелся бальный зал и очаровательный сад) или новые вместительные гостиницы; проводились сельскохозяйственные ярмарки, выставки цветов; колониальный свет обсуждал очередную скоротечную мелодраму. Найроби как бы уговаривал всякого: «Пользуйся временем и мной вовсю. При всей моей хищной необузданности — не зевай!» В целом мы с Найроби поддерживали взаимопонимание; помнится, однажды, проезжая по городу, я подумала: «Без улиц Найроби не существует мира».

В сравнении с европейским городом кварталы африканцев и цветных иммигрантов занимали гораздо большую площадь. Район суахили, который приходилось пересекать, направляясь в клуб «Мутаига», пользовался дурной репутацией, но, при своей замусоренности, был оживленным и ярким местом, где в любое время происходило что-нибудь завлекательное. Главным строительным материалом были здесь расплющенные канистры из-под керосина разной степени проржавленности, напоминающие коралловую колонию, и весь этот район провозглашал своим грохотом и многоцветьем победное наступление цивилизации.

Район, где обитали сомалийцы, располагался на некотором удалении от Найроби, что объяснялось, думаю, затворничеством, в котором они предпочитают содержать своих женщин. При мне существовало несколько молоденьких сомалийских красавиц, имена которых были известны всему городу, избравших резиденцией окрестности базара и водивших за нос всю городскую полицию, проявляя находчивость и успешно пользуясь своим непобедимым очарованием. Однако честных сомалиек встретить в городе было невозможно. Поселение сомалийцев лежало, открытое всем ветрам, пыльное, полностью лишенное тени; видимо, оно напоминало сомалийцам их родные пустыни.

Европейцы, живущие подолгу, иногда на протяжении нескольких поколений на одном месте, не в состоянии постичь, как этим кочевникам удается проявлять подобное безразличие ко всему, что окружает их жилища. Дома сомалийцев разбросаны как попало на выжженной земле и выглядят так, словно их наспех сколотили длинными гвоздями не больше, чем на неделю. Велико же удивление, которое испытывает любой гость, обнаруживая внутри такой лачуги чистоту, свежесть, аромат арабских благовоний, мягкие ковры и подвески, сосуды из бронзы и серебра, мечи благородного изгиба в ножнах с инкрустациями из слоновой кости. Сомалийки ведут себя с достоинством, но в то же время учтиво, проявляют гостеприимство и жизнерадостность, их смех подобен звону серебряных колокольчиков.

Я чувствовала себя в сомалийской деревне как дома благодаря моему слуге-сомалийцу Фараху Адену, с которым была неразлучна на протяжении всего своего пребывания в Африке. Я неоднократно посещала их праздники и лучше всего запомнила большую сомалийскую свадьбу — великолепное традиционное действо. В качестве почетной гостьи я была допущена в покои новобрачной, где и стены, и ложе были убраны мерцающим старым шитьем, а сама юная темноглазая невеста сидела прямо и неподвижно, опустив тяжелые ресницы, напоминая исходящим от нее золотым сиянием маршальский жезл.

Сомалийцы вели по всей стране торговлю скотом и всем прочим. Для перевозки своих товаров они пользовались маленькими серыми осликами и верблюдами — величественными, неприхотливыми созданиями пустыни, не подверженными земным напастям, как кактусы и сама страна Сомали.

Сомалийцы навлекают на самих себя беды своими свирепыми племенными распрями. Их чувства и рассуждения по этой части отличаются от соображений всех остальных людей. Мой Фарах принадлежал к племени хабр юнис, поэтому мне приходилось принимать сторону его народа в многочисленных межплеменных дрязгах.

Однажды в поселении сомалийцев произошла нешуточная стычка между представителями двух племен — дулба хантис и хабр чаоло, вылившаяся в ружейную пальбу, пожары и гибель то ли десяти, то ли двенадцати человек. Спокойствие было восстановлено только благодаря вмешательству правительственных сил. У Фараха был тогда молодой друг-соплеменник по имени Саид, часто наведывавшийся к нему на ферму, очень милый молодой человек. Меня страшно расстроил рассказ слуг о том, что Саид находился в гостях у одной семьи из племени хабр чаоло, когда пробегавший мимо представитель племени дулба хантис дважды выпалил в дыру в стене дома и попал Саиду в ногу. Я принялась было утешать Фараха, только что узнавшего о беде своего друга, но тот мстительно вскричал: «Что? Саид? Поделом ему! Нечего было пить чай в доме хабр чаоло!»

В суетливых африканских кварталах Найроби, окружавших базар, преобладали индусы. Удачливые индийские торговцы возводили себе в ближайших пригородах виллы, называвшиеся именами их владельцев: Джеванджи, Сулейман Вирджи, Алладин Висрам. Все они обязательно строили на виллах каменные лестницы, балюстрады, ставили массивные вазы, но все это было не очень искусно вырезано из хрупкого местного камня и больше походило на недолговечные детские шалости. Индусы устраивали в своих садах званые чаепития, подавая индийские сладости. Это были умные, учтивые люди, повидавшие свет. Однако африканские индусы — прежде всего хваткие торговцы, поэтому, общаясь с любым из них, никогда не знаешь наверняка, с кем имеешь дело — просто с любезным человеком или с главой торгового дома. Я бывала в доме Сулеймана Вирджи, поэтому, увидев однажды над его складами приспущенный флаг, спросила у Фараха:

— Неужели Сулейман Вирджи умер?

— Наполовину умер, — ответил мне Фарах.

— Разве флаг приспускают, когда человек умер только наполовину?

— Умер Сулейман, — последовал ответ Фараха, — но не Вирджи.

До того, как взять на себя управление фермой, я была привержена охоте и часто принимала участие в сафари. Потом, сделавшись фермершей, я отложила ружья.

Соседями фермы были маасаи — кочевое скотоводческое племя, обитавшее за рекой. Время от времени их делегаты являлись в мой дом с жалобой на льва, задирающего их коров, и с просьбой прикончить докучливого зверя, что я делала, если это было возможно. Иногда по субботам я, сопровождаемая радостной свитой из малолетних кикуйю, спускалась в долины Орунджи подстрелить парочку зебр на обед моим работникам. Непосредственно на ферме я стреляла птицу, в частности, очень вкусных цесарок. Но потом настало время, когда я на долгие годы отказалась от охоты.

Тем не менее на ферме то и дело заводились разговоры о сафари, в которых нам довелось побывать. Места, где приходилось разбивать лагерь, надолго остаются в памяти, словно ты там долго прожил. Колея, оставленная колесом фургона в густой траве, помнится долго, как черты лица хорошего друга.

Однажды во время сафари я видела стадо из ста двадцати девяти буйволов, вышедших по одному из утреннего тумана под медные небеса; казалось, эти темные, тяжеловесные, словно чугунные существа с могучими горизонтальными рогами не приближаются ко мне, а создаются из пустоты перед моим взором и тут же прекращают существование. Видела я и стадо слонов, маршировавших сквозь девственный лес, где солнечный свет разбивается на струйки и пятна; слоны шли вперед с такой решительностью, словно торопились поспеть на встречу где-то на конце света. Я невольно сравнила их процессию с увеличенной до гигантских размеров вышивкой на краю древнего, бесценного персидского ковра, где доминируют зеленые, желтые и бурые оттенки.

Неоднократно доводилось мне наблюдать за шествием по равнине жирафов с их причудливой, ни на что не похожей, какой-то растительной грацией, вынуждающей сравнивать их с семейством редких длинностебельных цветков-гигантов крапчатой окраски, почему-то снявшимся с места. Однажды я шла по пятам за парочкой носорогов, совершавших утреннюю прогулку и фыркавших от жгучей рассветной прохлады; эти гиганты походили на два корявых валуна, добродушно катящихся по равнине и наслаждающихся жизнью. Видела я и царя зверей льва, пересекавшего перед рассветом, при затухающей луне, серую равнину, оставляя за собой волнистый след в траве: его морда была по самые уши выпачкана кровью после очередного убийства; наблюдала я царственного зверя и во время полуденной дремы, когда он мирно отдыхал в кругу своего семейства на траве в колышущейся, похожей на легкую сеть тени раскидистой акации посреди его монаршего парка под названием «Африка».

Все это бывало приятно вспоминать, чтобы разогнать фермерскую скуку. К тому же крупные звери по-прежнему населяли эти места — свой родной край: при желании я всегда могла ими полюбоваться. Их близость создавала на ферме особую, сияющую атмосферу. Фарах, хоть и проникнувшийся постепенно искренним интересом к делам фермы, жил в надежде на новые охотничьи экспедиции, не говоря уже об африканцах, прислуживавших мне во время сафари.

Пребывание наедине с дикой природой научило меня воздерживаться от резких движений. Существа, с которыми имеешь там дело, отличаются робостью и зоркостью и обладают настоящим талантом уклоняться от встречи с человеком. Ни одно домашнее животное не может соблюдать столь полную неподвижность. Цивилизованные люди утратили вкус к неподвижности, и им следует брать уроки у дикой природы до тех пор, пока она согласиться на их присутствие. Искусство бесшумного, без малейших рывков передвижения — первое, чем должен овладеть охотник, тем более тот, чьим оружием является фотокамера. Охотники не могут поступать здесь, как им вздумается: им приходится приноравливаться к ветру, краскам, запахам местности, всему ее ритму. Когда местность приходит в движение, охотник вынужден следовать ему вместе со всей природой.

Тот, кто уловил ритм Африки, понимает, что им насыщена вся ее музыка. Уроки, преподнесенные мне дикими зверями, помогали моему общению с местными жителями.

Любовь к женщине и женственности — свойство всех мужчин, любовь к мужчине и мужественности отличает любую женщину; точно так же северянам свойственно неравнодушное отношение к южным странам и народам. Норманны наверняка влюбились в чужеземные страны, сперва во Францию, потом в Англию. Милорды старых времен, фигурирующие в истории и в литературе восемнадцатого века, только и делают, что путешествуют по Италии, Греции, Испании. Не имея в своей натуре ни капли южного темперамента, они не могут оторваться от явлений, коренным образом отличающихся от привычных им. Прежние немецкие и скандинавские художники, философы и поэты, впервые оказавшись во Флоренции или в Риме, падали на колени и возносили хвалы Югу.

При всей своей нетерпеливости эти люди оказались способны на необъяснимое, лишенное логики терпение к чуждому миру. Настоящий мужчина никогда не разозлится на женщину, а женщины никогда не запрезирают и не отвергнут мужчину, пока он остается таковым; точно так же резкие рыжеволосые пришельцы с севера оказались способны на долготерпение к тропическим странам и народам. Своей стране и своим землякам они не прощают ошибок, зато засушливость африканских нагорий, чреватая солнечным ударом, чума, косящая их стада, неумелость их слуг-аборигенов — все это принимается смиренно и с пониманием. Сам их индивидуализм отступает от осознания многочисленности вариантов, которыми чревато общение столь разных людей. Выходцы из южной Европы и люди со смешанной кровью не обладают этим качеством, проклинают или высмеивают его. Так слишком суровые мужчины высмеивают вздыхающего любовника, а женщины-рационалистки, у которых не хватает терпения на мужчин, гневно осуждают Гризельду.

Что до меня, то с первых же недель моего пребывания в Африке я почувствовала огромную приязнь к африканцам. Это было сильное чувство, относившееся ко всем возрастам и к обоим полам. Открытие чернокожей расы стало для меня чудесным расширением мира. Похожее происходит с человеком, отличающимся врожденной любовью к животным, но выросшим вне контакта с ними и соприкоснувшимся с ними уже совсем взрослым, или с тем, кто, инстинктивно стремясь в леса, впервые вошел под их полог двадцатилетним, или с тем, кто, обладая музыкальным слухом, сначала возмужал, а уж потом услышал музыку: все они — мои духовные собратья. Повстречавшись с африканцами, я услышала, как в рутине моей повседневности зазвучал могучий оркестр.

Мой отец служил офицером в датской и во французской армиях. Будучи молодым лейтенантом в Дьюпелле, он писал домой: «Строевой офицер — трудная, но прекрасная работа. Любовь к войне — такая же страсть, как любая другая: солдат ты любишь так же, как женщин, — до безумия, и одна любовь, как известно девушкам, не исключает другую. Но любовь к женщинам находит выражение в чувстве всего к одной, пускай потом то же чувство ты будешь испытывать к другой, тогда как любовь к солдатам — это любовь к целому полку, который ты, будь на то твоя воля, расширял бы до бесконечности». То же самое я могла бы сказать о себе и об африканцах.

Понять африканцев было нелегкой задачей. Они обладали тонким слухом и умели исчезать, как дым; напуганные вами, они за долю секунды уходили в собственный мир, подобно диким животным, которые при любом вашем резком движении пропадают из виду, словно их и не было рядом. От африканца невозможно добиться прямого ответа, пока вы не познакомитесь с ним самым тесным образом. Даже на прямой вопрос: «Сколько у тебя коров?» он умудрялся отвечать уклончиво: «Столько, сколько я говорил вчера». Европейцы не терпят подобных ответов, однако и африканцы, видимо, не терпят подобных вопросов. Если оказывать на них давление, пытаясь добиться объяснения их поведения, они отступают, сколько хватает сил, а потом прибегают к фантастическому и гротескному юмору, окончательно сбивающему вас с толку. Даже малолетние детишки в подобных ситуациях обнаруживают смекалку давних игроков в покер, которые не возражают, когда вы переоцениваете или недооцениваете карты у них на руках, лишь бы вы не знали в точности, что это за карты. Когда мы всерьез вламывались в жизнь африканцев, они вели себя, как муравьи, в чей муравейник воткнули палку: исправляли повреждение с неустанной энергией, поспешно и беззвучно, словно заметая следы непристойного поступка.

Мы не могли знать, даже не представляли себе, какие опасности, с их точки зрения, мы им сулим. Лично я полагаю, что они боялись нас, скорее, так, как мы боимся внезапных пугающих звуков, а не страдания или гибели. Впрочем, утверждать здесь что-либо трудно, ибо африканцы — большие мастера мимикрии.

Среди шамба можно поутру набрести на куропатку, которая станет улепетывать от вас со всех ног, притворяясь, будто у нее сломано крыло и она боится, что ее схватят собаки. На самом деле ни крыло, ни собаки ни при чем: она может взмыть в воздух в любой момент, просто где-то: поблизости прячется ее выводок, и она совершает отвлекающий маневр. Подобно этой сообразительной куропатке, африканцы, возможно, делают вид, что боятся нас, скрывая какой-то более глубинный страх, о котором мы даже не догадываемся. Не исключено, что их поведение — своеобразный розыгрыш, и эти робкие люди на самом деле нисколько нас не боятся.

Африканцы в гораздо меньшей степени, чем белые, ощущают рискованность жизни. Иногда во время сафари или на ферме в моменты максимального напряжения я встречалась глазами с моими чернокожими спутниками и, несмотря на расстояние, чувствовала, что они поражены, насколько сильно я ощущаю риск. Это навело меня на мысль, что они несравнимо сильнее нас слиты с течением жизни, подобно рыбам, живущим в водной толще и не способным понять нашего страха утонуть. Эта уверенность, родственная умению плавать, присутствовала в них, по-моему, потому, что они сохранили понятие, утерянное еще нашими праотцами. Африка лучше, чем любой другой континент, научит вас, что Бог и дьявол едины, что это единство существует от веку; африканцы никогда ничего не путают и воспринимают сущность бытия в незамутненном виде.

Во время сафари и в процессе работы на ферме мое знакомство с африканцами постепенно перерастало в тесные, товарищеские отношения. Мы были добрыми друзьями. Я смирилась с тем фактом, что никогда до конца не узнаю и не пойму их, а они знают меня как облупленную и заранее угадывают, какие решения я приму, когда я еще ни на чем не остановилась.

Одно время у меня была маленькая ферма в Гиль-Гиль, где мне приходилось жить в палатке; я путешествовала между Гиль-Гиль и Нгонг на поезде. В Гиль-Гиль дождь мог заставить меня принять мгновенное решение ехать в Нгонг. Но когда я доезжала до Кикуйю — нашей железнодорожной станции, откуда до фермы еще оставалось десять миль, там меня обязательно поджидал человек с фермы и мул. На мой вопрос, как они догадались о моем возвращении, они отводили глаза или испытывали смущение, словно им было страшно или скучно; точно так же реагировали бы мы с вами, если бы глухой потребовал объяснить ему словами симфонию.

Когда же африканцы не ожидали от нас резких движений и внезапных звуков, то беседовали с нами с гораздо большей открытостью, чем беседуют друг с другом европейцы. Положиться на их правдивость было невозможно, зато искренности им было не занимать. В мире местных жителей большое значение имеет доброе имя, иначе именуемое престижем. Наступал момент, когда вам выносилось нечто вроде коллективного приговора, против которого уже никто не поднимет голоса.

Порой жизнь на ферме становилась очень одинокой в вечернем безмолвии, когда истекали одна за другой бесчисленные минуты и меня как будто в том же самом ритме покидала по капле жизнь, настолько мне не хватало белого собеседника. Однако я никогда не переставала чувствовать безмолвное присутствие африканцев, чье существование протекало параллельно моему, но в другой плоскости. Наши души обменивались звучным эхо.

Африканцы представляют собой плоть и кровь Африки. Высокий потухший вулкан Лонгонот, взметнувшийся над Рифтовой долиной, раскидистые деревья мимозы вдоль реки, слоны и жирафы — это еще не Африка; Африка — это ее уроженцы, крохотные фигурки на бескрайнем ландшафте. Все они являют собой различные проявления одной и той же идеи, вариации на одну тему. Это не однородное бурление разнородных атомов, а разнородное существование однотипных существ, подобно тому, как желудь и дубовый лист относятся к одному и тому же дубу. Мы своими сапогами и своей постоянной спешкой повергаем пейзаж в трепет, африканцы же живут в согласии с ним, поэтому когда эти рослые, стройные, темнокожие и темноглазые люди пускаются в путь — а делают они это только гуськом, поэтому даже основные африканские транспортные артерии представляют собой узкие пешеходные тропы, — обрабатывают землю, пасут стада, танцуют свои красочные танцы или что-то вам рассказывают, то это странствует, отплясывает и развлекает вас сама Африка. Приходят на ум слова поэта:

Полон достоинства местный,

Пришлый же скучен и вял.

Колония претерпевает изменения, и после моего отъезда там многое стало по-другому. Когда я с максимальной точностью описываю, как мне жилось на ферме, вообще в стране, как складывались мои отношения с жителями равнин и лесов, то питаю надежду, что это может иметь кое-какой исторический интерес.

Африканский ребенок

Каманте звался маленький кикуйю, сынишка одного из моих арендаторов. Я хорошо знала детей своих арендаторов, потому что все они работали на ферме, в свободное время болтались вокруг дома, приглядывая за своими козами на лужайках и надеясь на какие-нибудь интересные происшествия. С мальчиком Каманте вышло иначе: прежде чем я впервые с ним повстречалась, минул не один год; наверное, он до того вел затворническое существование, как хворый зверек.

Я столкнулась с ним в первый раз, когда ехала по полю, где он пас коз своей семьи. Более жалкого зрелища невозможно было себе представить. При огромной голове у него было крохотное, истощенное тельце, локти и коленки торчали на конечностях, как сучки на палках, обе ноги от бедер до самых ступней были покрыты глубокими язвами. На бескрайнем пространстве поля он казался особенно тщедушным, и меня поразила подобная концентрация страдания. Я остановилась и попыталась с ним заговорить, но он не отвечал и вряд ли вообще меня замечал. Глаза на его плоском и изможденном лице глядели мертво, словно принадлежали трупу. Судя по его виду, ему оставалось прожить от силы несколько недель, и я машинально задрала голову, ожидая увидеть в раскаленном воздухе кружащих над ним стервятников, которые всегда загодя чуют мертвечину. Я велела ему прийти ко мне в дом следующим утром. Я была полна решимости попробовать его излечить.

Почти каждое утро, с девяти до десяти часов, я занималась врачеванием и, подобно всякому добросовестному лекарю, имела широкой круг пациентов, из которых от двух до дюжины людей ходили в хронических больных.

Кикуйю всегда готовы к непредвиденному и имеют привычку к неожиданностям. Этим они радикально отличаются от белых, которые в своем большинстве стремятся застраховаться от неведомого и от поворотов судьбы. Африканец находится в дружеских отношениях с роком, ибо постоянно пребывает в его руках; рок для него в некотором смысле — родной дом, настолько он привычен к темноте, царящей у него в хижине, и к гниению, которое всегда может поразить его корни. Он спокойно ждет любых перемен в жизни. Среди качеств, которые он ожидал бы увидеть воплощенными в хозяине, враче или Боге, на одном из первых мест стоит, на мой взгляд, воображение. Видимо, такой вкусовой ориентацией объясняется представление обитателей Африки и Аравии о халифе Гарун-аль-Рашиде как об идеальном правителе: ведь он всегда всем преподносил неожиданности. Когда африканцы рассуждают о Боге, то их слова кажутся навеянными «Тысячью и одной ночью» или последними главами книги Иова: на них производят неизгладимое впечатление безграничные возможности человеческого воображения.

Именно этой особенности своего народа я была обязана моей популярностью, даже славой врача. В первое мое плавание к африканскому берегу со мной на борту находился один крупный немецкий ученый, который направлялся туда, кажется, в двадцать третий раз с целью опробовать средства излечения от сонной болезни и везший с собой добрую сотню крыс и морских свинок. По его словам, основной проблемой, с которой он сталкивался, работая с пациентами-африканцами, было не отсутствие в них отваги — они обычно легко соглашались на болезненное обращение и на операцию, — а их глубокая неприязнь ко всякой регулярности, к повторному лечению, к любой системе вообще. Этого крупный немецкий доктор понять, конечно, не мог. Но когда я сама как следует познакомилась с африканцами, мне больше всего понравилось в них именно это свойство. Они обладали подлинной смелостью: их непритворная любовь к опасностям представляла собой истинный ответ создания из плоти и крови на оповещение о его грядущей судьбе, ответ земли на глас небес. Иногда меня посещала мысль, что в глубине души они больше всего боятся нашего педантизма. Попав в руки педанта, они угасают от тоски.

Пациенты ждали своей очереди на террасе перед домом. Кого тут только не было: превратившиеся в скелеты старики, сотрясаемые кашлем, со слезящимися глазами, молодые драчуны с фонарями под глазами и рассеченными губами, матери с захворавшими младенцами, виснущими у них на шеях, как увядшие цветы. Мне нередко приходилось иметь дело с сильными ожогами, потому что ночь кикуйю проводят вокруг костров, разведенных посреди хижины, и горящие дрова или угли часто сползают прямо на спящих. Исчерпав все свои запасы медикаментов, я часто обнаруживала, что неплохим средством заживления ожогов является мед.

На террасе царила оживленная, наэлектризованная атмосфера, как в европейском казино. Негромкая беседа при моем появлении стихала, но то была тишина, чреватая всевозможными неожиданностями. Наступал момент, когда могло произойти все, что угодно. Все ждали, чтобы я самостоятельно выбрала первого пациента.

Я имела очень ограниченные представления о врачевании, так как кончила всего лишь курс неотложной помощи. Однако моя репутация врача была сцементирована несколькими удачными исцелениями, и несколько сделанных мною катастрофических ошибок уже не могли ее поколебать.

Если бы я могла гарантировать всем до одного моим пациентам полное выздоровление, то число их, возможно, сократилось бы. Я добилась бы престижа профессионалки, как один врач-чудотворец из Валайи, но сохранилась бы у них уверенность, что мне помогает Бог? Ведь представлению о Боге их учили многолетние засухи, львиный рык, доносившийся до их хижин по ночам, разгуливавшие неподалеку от хижин с младенцами, оставленными на весь день родителями, леопарды, нашествия непонятно откуда бравшейся саранчи, которая не оставляла после себя на поле ни единой былинки. С Богом их знакомили также мгновения нечаянного счастья, когда облако саранчи пролетало над их кукурузными полями, не опускаясь на землю, когда по весне проливались ранние обильные дожди, из-за которых все вокруг покрывалось цветами и поспевал тучный урожай. Поэтому они не испытывали большого доверия к врачу-чудотворцу из Валайи, когда речь заходила о действительно важных вещах.

К моему удивлению, на следующее же утро после нашей встречи Каманте явился на прием. Он стоял в сторонке от остальных трех-четырех больных и, несмотря на полумертвое выражение лица, старался держать спину прямо, словно его еще что-то связывало с жизнью и он решился на отчаянную попытку продлить ее хотя бы немного.

Со временем он проявил себя прекрасным пациентом. Он приходил тогда, когда ему было велено, и проявлял способность вести счет времени, безошибочно являясь через три дня, на четвертый, чего обычно не приходилось ждать от его соплеменников. Он переносил болезненное лечение своих язв с такой стойкостью, что я не верила своим глазам. Все это превращало его в образец для подражания, но я не выставляла его таковым, потому что в то же самое время он причинял мне немало душевных страданий.

Мне крайне редко приходилось встречаться до этого со столь же дикими натурами, настолько отгороженными от мира и по собственной твердой воле невосприимчивыми к окружающей жизни. Задавая ему вопрос, я могла добиться от него ответа, но он никогда не произносил ни единого слова по собственному желанию и избегал на меня смотреть. Он был напрочь лишен жалости и с презрительным превосходством реагировал на слезы других больных детей, когда их обмывали или перевязывали, хотя не удостаивал взгляда и их. У него не было желания вступать в какой-либо контакт с окружающим миром, так как он уже успел обжечься и познать жестокость. Силой духа перед лицом боли он походил на старого воина. Старого воина уже ничто, даже самое ужасное, не может удивить: жизненные испытания и философия жизни приготовили его к худшему.

Каманте был величественен в своей отрешенности. В его присутствии я вспоминала символ веры Прометея: «Я неотделим от боли, как ты — от ненависти. Рви меня на части: мне все равно. Делай свое дело: ведь ты всесилен». Однако такое отношение к происходящему со стороны столь маленького создания заставляло сжиматься мое сердце. Что подумает Господь, думала я, когда перед Ним предстанет такое очерствевшее маленькое существо?

Мне хорошо запомнился момент, когда он впервые посмотрел на меня и соизволил по собственному желанию ко мне обратиться. К тому времени мы уже давно были знакомы; я отказалась от прежнего метода лечения и испробовала новый — горячую припарку, состав которой выудила из книг. В своем рвении достичь совершенства я переусердствовала и сделала припарку слишком обжигающей. Когда я приложила компресс к его ноге и стала ее бинтовать, Каманте произнес:

— Мсабу.

Это слово сопровождалось выразительным взглядом. Африканцы прибегают к этому индийскому словечку, когда обращаются к белым женщинам, но произносят его по-своему, превращая в слово, звучащее вполне по-африкански. В устах Каманте это была просьба о помощи и предостережение: так предостерегают верного друга, когда он делает что-то неподобающее. Потом, размышляя об этом событии, я исполнилась надежды. У меня уже возникли определенные амбиции как у врача, и мне было стыдно, что я приложила к его ноге такой горячий компресс, но одновременно и радостно, потому что появился первый проблеск взаимопонимания между мною и этим диким ребенком. Испытанный страдалец, ничего, кроме страданий, не ожидавший от жизни, он тем не менее не ждал от меня такого обращения.

Что касается состояния его здоровья, то здесь перспектив не просматривалось. Я очень долго промывала и перевязывала ему ноги, но его болезнь была сильнее меня. Иногда ему становилось лучше, но потом язвы открывались в новых местах. В конце концов я приняла решение отвезти его в больницу шотландской миссии.

Это мое решение было достаточно фатальным, и при всех возможностях, которые оно открывало по части произведения на Каманте впечатления, он не захотел ехать. Опыт и философия научили его не слишком много протестовать против чего-либо, но когда я привезла его в миссию и отдала в больницу — длинное чужое здание, в совершенно чуждые, загадочные для него условия, он содрогнулся.

Миссия Шотландской церкви находилась по соседству с моей фермой, в двенадцати милях к северо-западу, и располагалась футов на пятьсот выше; в десяти милях к востоку имелась также французская католическая миссия: она помещалась на равнине и лежала, наоборот, ниже фермы на пятьсот футов. Я не симпатизировала ни одной из миссий, но дружила с обеими и сожалела, что они враждуют.

Святые отцы-французы были моими лучшими друзьями. Утром по воскресеньям я ездила с Фарахом к мессе — отчасти чтобы попрактиковаться во французском языке, отчасти потому, что к миссии вела живописная дорога. Она шла через старые посадки австралийской акации, сделанные лесным ведомством, и сильный хвойный аромат, источаемый этими деревьями, было особенно приятно вдыхать поутру.

Я поражалась, насколько римско-католической церкви удается повсюду, где она ни появляется, насаждать свойственную ей атмосферу. Святые отцы сами спроектировали и выстроили с помощью местной паствы свою церковь и имели основания ею гордиться. Церковь получилась большая, изящная, серая, с колокольней; ее окружал просторный двор с террасами и лестницами, а вокруг простиралась кофейная плантация, старейшая в колонии и процветающая благодаря правильному хозяйствованию. Во дворе имелась также трапезная с арками и помещения монастыря, а также школа; ниже по реке стояла мельница. Чтобы достигнуть церкви, надо было переехать арочный мост. Все сооружения были сложены из серого камня и смотрелись на фоне местного пейзажа аккуратно и одновременно внушительно, как где-нибудь в южном кантоне Швейцарии или на севере Италии.

Дружелюбные святые отцы по окончании мессы приглашали меня на рюмочку вина в свою просторную и прохладную трапезную; там я с восхищением внимала их рассказам и удивлялась их осведомленности о событиях в колонии, даже в самых дальних ее уголках. Продолжая учтивый и приятный разговор, они умудрялись вытягивать из собеседника любые новости, носителем коих он мог являться, напоминая при этом стайку мохнатых бурых пчел — все они носили окладистые бороды, — виснущих на цветке и охочих до меда.

При всем своем интересе к жизни колонии они оставались изгнанниками в типично французском духе, с радостью и смирением выполняющими некое высочайшее и совершенно загадочное для непосвященных повеление. Чувствовалось, что не будь этой неведомой другим воли, здесь не оказалось бы ни их, ни этой церкви из серого камня с высокой колокольней, ни аркады, ни школы, ни аккуратной плантации, ни миссии вообще. Как только им выйдет помилование, они с радостью устремятся назад, в Париж, перестав интересоваться кенийскими делами.

Фарах, следивший за лошадьми, пока я проводила время в церкви, а потом в трапезной, на обратном пути не мог не замечать моего приподнятого настроения. Сам он был праведным магометанином и не прикасался к спиртному, но считал мессу и вино уважаемыми обрядами моей религии.

Иногда святые отцы-французы садились на мопеды и наведывались ко мне на ферму, где вкушали обед, декламируя на память басни Лафонтена и давая мне советы по части работ на кофейной плантации.

С шотландской миссией я была знакома хуже. С их горы открывался замечательный вид на всю окружающую местность кикуйю, но сама миссия производила на меня впечатление какой-то слепоты. Шотландская церковь очень старалась обрядить африканцев в европейские костюмы, что не было тем полезно ни в каком отношении. Зато в этой миссии была очень хорошая больница, главный врач которой, доктор Артур, филантроп и умница, взял надо мной шефство. В больнице спасли жизнь многим людям с моей фермы.

Каманте продержали в шотландской миссии целых три месяца. За все это время я виделась с ним всего один раз. Я проезжала мимо миссии, направляясь на железнодорожную станцию Кикуйю: дорога туда идет мимо территории больницы. Внезапно я заметила Каманте: он стоял один, не присоединяясь к кучке выздоравливающих. К этому времени он настолько поправился, что уже мог бегать. Увидев меня, он подошел к забору и побежал вдоль него, провожая меня. Он трусил со своей стороны забора, как жеребенок в загоне, и не сводил глаз с моей лошади, но так ничего и не изрек. Там, где кончалась территория больницы, он был вынужден остановиться. Я поскакала дальше, а потом оглянулась. Он стоял неподвижно, задрав голову и напряженно глядя мне вслед, в точности как жеребенок, провожающий вас взглядом. Я пару раз помахала ему рукой; сперва он не ответил, потом вдруг поднял руку, как семафор, и тут же ее опустил, чтобы больше не поднимать.

Каманте снова появился в моем доме пасхальным утром и протянул мне письмо из больницы, в котором говорилось, что он поправился, скорее всего, окончательно. Наверное, он знал, что сказано в письме, потому что внимательно наблюдал за выражением моего лица, пока я читала послание, хотя и не желал его обсуждать, так как его ум был занят более важными вещами. Каманте всегда отличало собранное, полное сдержанного достоинства поведение, к которому на сей раз примешивалось плохо скрываемое торжество.

Все африканцы привержены драматическим эффектам. Каманте тщательно забинтовал себе ноги до колен, приготовив мне сюрприз. Не вызывало сомнений, что важность момента он усматривает не в своей удаче, а в том удовольствии, которое собирался мне доставить. Он, видимо, помнил, как меня огорчала моя неспособность его вылечить, и понимал, что успех больничного лечения равен чуду. Он невыносимо медленно размотал бинты, и моему взору предстали здоровые гладкие ноги с чуть заметными рубцами.

Сполна насладившись в своей величественной манере моим изумлением и восторгом, он усугубил важность момента заявлением, что сделался христианином.

— Я теперь такой же, как ты, — сказал он и добавил, что неплохо было бы получить от меня рупию по случаю годовщины воскресения Христа.

Затем он отправился к своей родне. Его мать была вдовой и жила на дальнем конце фермы. Судя по ее дальнейшим рассказам, сын в тот день отступил от своих привычек и выложил ей все свои впечатления о чужом народе и об обращении с ним в больнице. Побыв в материнской хижине, он вернулся ко мне, словно уже не сомневался, что его место — при мне. С тех пор он прислуживал мне до тех пор, пока я не покинула его страну, то есть на протяжении двенадцати лет.

При первой встрече Каманте можно было принять за шестилетнего ребенка, однако у него был брат, выглядевший на восемь лет; оба соглашались, что Каманте — старший. Видимо, у него случилась задержка роста, вызванная длительной хворью. На самом деле ему было тогда лет девять. С тех пор он вытянулся, но все равно походил на карлика или уродца, хотя нельзя было толком сказать, что конкретно делало его таким. Со временем его заостренное личико округлилось, он без труда ходил и вообще двигался, и лично я даже считала его миловидным, хотя я, видимо, была к нему пристрастна, так как приложила руку к изменению его облика. Ноги у него навсегда остались тоненькими, как спички.

Это была фантастическая фигура: глядя на него, хотелось то смеяться, то плакать. Подправив лишь самую малость, его можно было бы усадить среди горгулий на карниз собора Нотр-Дам в Париже. При этом в нем оставался свет жизни; на полотне живописца он оказался бы светлым пятном. К тому же он придавал моему дому живописности. Он никогда не отличался здравым рассудком, вернее, человека с таким поведением, но с белой кожей, называли бы завзятым эксцентриком.

Ему была свойственна задумчивость. Видимо, долгие годы страданий приучили его к размышлениям и к собственным выводам по любому поводу. Он был полностью погружен в свою жизнь и проявлял крайнюю нелюдимость. Даже делая то же самое, что остальные люди, он умудрялся делать это по-своему.

Я завела у себя на ферме вечернюю школу, в которой преподавал африканец. Учителя приходили ко мне из миссий, и как-то раз их собралось целых трое: один католик и по приверженцу англиканской и шотландской церкви. Образование африканцев построено в стране на религиозном фундаменте: насколько мне известно, на суахили переведена только Библия и псалмы. Пока я жила я Африке, меня все время подмывало заняться переводом басен Эзопа, но у меня так и не нашлось на это времени. Но школа все равно оставалась моим любимым уголком на ферме, центром нашей духовной жизни, и я провела немало приятных вечерних часов в длинном старом складском помещении, отведенном под класс.

Каманте сопровождал меня и туда, однако не подсаживался к детям за парты, а стоял в сторонке, словно сознательно сопротивляясь наукам и предпочитая простое присутствие. Зато оказавшись один в кухне, он часто принимался медленно выписывать по памяти буквы и цифры, увиденные на школьной доске. Вряд ли он смог бы учиться, как все, даже если захотел бы: на заре жизни в нем произошел какой-то перелом, и теперь для него было естественным противоестественное состояние. Он сознавал свою особенность и относился к ней с высокомерием урожденного карлика, который, видя, что отличается от всех остальных, считает уродами их, а не себя.

Каманте умел обращаться с деньгами: он мало тратил и часто заключал выгодные сделки по части коз с соплеменниками-кикуйю. Он женился совсем молодым, а брак у кикуйю — мероприятие накладное. Тем не менее он любил пофилософствовать — оригинально и с умом — насчет бессмысленности денег. Он относился по-своему к жизни вообще: умея жить, он оставался о жизни невысокого мнения.

Восхищаться чем-либо он не умел. Он признавал сообразительность за животными, но за все время нашего знакомства всего один-единственный раз одобрительно высказался о человеке — молодой сомалийке, которая впоследствии поселилась на ферме. У него была привычка тихонько усмехаться, проявлявшаяся при любых обстоятельствах, но особенно при встрече с самоуверенными и напыщенными субъектами. Все африканцы наделены природной хитринкой и радуются, когда что-то идет не так, чего европейцы совершенно не выносят. Каманте довел это свойство до совершенства, дополнив его самоиронией: собственные неудачи доставляли ему не меньше удовольствия, чем оплошности посторонних.

Аналогичное умонастроение я усматривала у старых африканок, прожаренных бесчисленными кострами, мятых судьбой и умеющих видеть в ней иронию и приветствовать ее удары, как дружеское похлопывание близкого человека. У себя на ферме я поручала боям раздавать воскресным утром нюхательный табак чернокожим старухам, которые по этому случаю превращали двор в подобие старого птичьего загона; в окно моей спальни долетало их негромкое карканье — африканцы редко повышают голос.

Как-то раз их обычная тихая беседа взорвалась хохотом. Видимо, случилось что-то невообразимо забавное, и я потребовала у Фараха отчета. Фарах мялся; дело было в том, что он забыл закупить табак, так что старухи напрасно притащились издалека. Это надолго стало для старых кикуйю причиной веселья. При встрече со мной на кукурузном поле любая показывала на меня костлявым пальцем, а ее физиономия покрывалась морщинами веселья, причем так стремительно, словно она незаметно дергала за веревочку; она напоминала мне о том воскресенье, когда вместе с другими любительницами табачка проделала неблизкий путь, в конце которого выяснилось, что я на этот раз забыла про угощение для них. Вот умора, мсабу!

Белые часто обвиняют кикуйю в неблагодарности но Каманте отнюдь не был неблагодарным и даже облачал в слова свое чувство долга. По прошествии многих лет после нашей первой встречи он продолжал самозабвенно оказывать мне услуги, о которых я его даже не просила, а на мой вопрос, зачем он так поступает, отвечал, что не будь меня, он бы не выжил. Он демонстрировал свою признательность и иным способом: трогательно, иногда даже снисходительно помогая мне. Возможно, он всегда помнил, что мы с ним исповедуем одну и ту же религию. В мире дураков я была для него, наверное, одной из самых неподражаемых дур.

С того дня, как он поступил ко мне в услужение и связал свою судьбу с моей, я постоянно чувствовала на себе его проницательный взор; вся моя жизнь была объектом неумолимой критики с его стороны. Думаю, он с самого начала рассматривал мою заботу о его исцелении как пример безнадежной эксцентричности. Однако его ответом была симпатия ко мне и старание рассеять мое вопиющее невежество. Я неоднократно сталкивалась со свидетельствами того, что он уделил внимание и время той или иной проблеме и так построил свои наставления, чтобы мне было проще их усвоить.

Каманте начинал у меня в доме с ухода за собаками, а впоследствии дорос до санитара-ассистента. Я узнала, как он проворен, несмотря на свой чудной облик, и отправила на кухню помогать повару Езе. Потом Еза погиб, и Каманте занял его место, на котором и оставался до моего отъезда.

Обычно африканцы очень небрежны со зверьем, но Каманте проявил своеобразие и здесь. Он очень хорошо обращался с собаками и полностью отождествлял себя с ними; он часто докладывал мне, что им требуется, чего им не хватает, о чем они думают… Благодаря ему мои собаки не страдали от блох, хотя в Африке очень трудно этого добиться; часто глубокой ночью мы с Каманте, разбуженные их воем, при свете керосиновой лампы снимали с них по одному страшных муравьев сиафу, пожирающих все на своем пути.

Видимо, лежа в больнице при миссии, он не терял времени даром и все впитывал (хотя ни словом не обмолвился потом о своих достижениях), потому проявил смекалку и в роли медицинского ассистента. Уже став поваром, он нередко принимал участие в лечении очередного больного, давая мне очень разумные советы.

Но в качестве повара он проявил таланты, просто не поддающиеся классификации. Поиздевавшись над ним, природа в качестве компенсации наделила его ни с чем не сравнимым кулинарным даром. Его кухонные священнодействия не подлежали объяснению и указывали на гениальность. Как кулинар Каманте был стопроцентным гением и в качестве такового был подвержен напасти всех гениев — бессилием перед лицом собственной силы. Родись Каманте в Европе и окажись он в руках у хорошего наставника, он достиг бы славы и вписал бы достойную страницу в историю. Даже в Африке он сделал себе имя своим незаурядным мастерством.

Я сама проявляла интерес к приготовлению пищи и, впервые вернувшись из Африки в Европу, взяла несколько уроков у знаменитого повара во французском ресторане с мыслью, как забавно будет вкусно готовить в африканских условиях. Мой наставник, месье Перроше, даже предложил мне заняться вместе с ним ресторанным бизнесом — такова была моя преданность этому искусству. Когда рядом со мной оказался Каманте, родственная душа, ко мне вернулся былой интерес к кулинарии. Мне казалось, что наше сотрудничество открывает заманчивые перспективы. Природный кулинарный инстинкт дикаря казался мне необъяснимым чудом. Из-за него я иначе взглянула на нашу цивилизацию и снова стала усматривать в ней божественное начало. Я уподобилась человеку, вновь обретшему веру в Бога, когда френолог показал ему участок головного мозга, отвечающий за теологическое красноречие. Если существует теологическое красноречие, значит, жива и теология, а там недалеко и до обоснования бытия Господня.

Как кулинар Каманте проявлял поразительную сноровку. Любые кухонные фокусы получались у него играючи; казалось, его коричневые руки сами по себе знают, как готовить омлеты, соусы и майонезы. У него был особенный талант делать кушанья легкими, чем он напоминал мне Христа, который в детстве лепил из глины птиц и приказывал им летать. Он отвергал любые хитроумные кухонные приспособления, словно из опасения, что они поведут себя слишком независимо; предложенную мною машинку для взбивания яиц он сразу отложил и продолжил взбивать белки ножом, которым я прежде срезала на лужайке сорняки, и добивался, чтобы взбитые белки превращались в легкие облачка. В кухонной сфере он проявлял проницательность и вдохновение: он умел выбрать на птичьем дворе самого жирного цыпленка, а взвешивая на ладони яйцо, точно определял, когда оно снесено.

Он придумывал целые системы, направленные на совершенствование моего стола, и сложными путями, через знакомого, работавшего с одним врачом в глуши, раздобыл семена замечательного сорта салата, которые я сама безуспешно искала на протяжении многих лет.

Он держал в памяти огромное количество рецептов. Он не владел грамотой и не знал толком английского, поэтому кулинарных книг для него не существовало, но, видимо, все, что он узнавал, навсегда оставалось в его несимметричной голове, подчиняясь какой-то его собственной систематизации, о которой я не имела понятия. Блюда он называл по событиям, случавшимся в дни, когда ему их показывали, поэтому мне приходилось слышать от него о соусе-молнии-ударившей-в-дерево или соусе-издохшей-лошади.

Он почти никогда ничего не путал, и лишь одно мне так и не удалось ему внушить: порядок подачи блюд. По случаю гостей мне приходилось рисовать своему повару меню: суповую кастрюлю, рыбу, куропатку, артишок. Вряд ли этот его недостаток был вызван провалом памяти: просто он полагал, что всему есть предел, и отказывался тратить время на столь нематериальное обстоятельство, как порядок чередования блюд.

Работать рядом с демоном — волнующее испытание. Кухня считалась моей вотчиной, но мне казалось, что не только она, но и весь мир, в котором я сотрудничаю с Каманте, перешел в его руки. Он блестяще схватывал, чего я от него требую, а иногда выполнял мои пожелания еще до того, как слышал от меня о них. Я терялась в догадках, каким образом у него все это получается. Мне казалось невероятным подобное искусство, когда человек не понимает его истинного смысла и не испытывает к нему ничего, кроме презрения.

Каманте вряд ли представлял себе, каким вкусом должно обладать европейское блюдо. Несмотря на крещение и связь с цивилизацией, он остался в душе кикуйю, преданным традициям своего племени и считающим их единственным достойным способом жизни. Иногда он пробовал блюда, которые готовил, но неизменно с гримасой отвращения, подобно ведьме, снимающей пробу со своего варева. Сам он довольствовался кукурузными початками. Иногда на него находило затмение, и он предлагал мне племенной деликатес — жареный сладкий картофель или шматок овечьего жира, — напоминая при этом пса, который, прожив долгую жизнь среди людей, нет-нет да и преподнесет вам в подарок косточку.

Думаю, он всегда относился к тщательности, с которой мы готовим себе еду, как к полнейшему сумасшествию. Иногда я делала попытки вызвать его на откровенность, но он, проявляя порой высочайшую искренность, здесь держал глухую оборону. Мы трудились в кухне бок о бок, исповедуя каждый собственные представления о значении кулинарии.

Я отправляла Каманте на обучение в клуб «Мутаига» и к поварам своих друзей в Найроби, когда мне доводилось попробовать у них что-то новое и вкусное, так что со временем мой дом прославился в колонии как место с отменной кухней. Мне это доставляло огромное удовольствие. Мне очень хотелось похвастаться своим искусством, поэтому я радовалась, когда имела возможность угостить гостей. Каманте, напротив, не была нужна ничья похвала. При этом он помнил вкусы всех моих друзей, часто наведывавшихся на ферму.

— Для бваны Беркли Коула я приготовлю рыбу в белом вине, — сообщал он важно, словно речь шла о безумце. — Он сам прислал белое вино.

Чтобы заручиться авторитетным мнением, я пригласила отужинать у меня моего старого знакомого Чарлза Балпетта из Найроби. Он был путешественником прежнего поколения, ничем не похожим на Филеаса Фогга (персонаж романа Жюля Верна «Вокруг света за восемьдесят дней»): он объездил весь мир и повсюду пробовал самые лучшие кушанья, не беспокоясь о последствиях, а стремясь к сиюминутным удовольствиям. Книги полувековой давности о спорте и горных восхождениях повествуют об его атлетических подвигах и покорении им горных вершин в Швейцарии и в Мексике. В книге о знаменитых пари под названием «Легкость бытия» рассказано, как он на спор переплыл Темзу в вечернем костюме и цилиндре; позднее он, набравшись романтизма, пересек вплавь, подобно Линдеру и лорду Байрону, Геллеспонт. Я была счастлива, когда он откликнулся на мое приглашение: угощать приятного вам человека блюдами собственного изготовления — несравненное удовольствие. В знак благодарности он поделился со мной своими взглядами на еду и на многое сверх того и признался, что никогда еще так прекрасно не ужинал.

Сам принц Уэлльский оказал мне честь своим визитом на ферму и похвалой в адрес нашего камберлендского соуса. Тогда я в первый и в последний раз увидела глубокий интерес Каманте к похвале его стряпни, которую я ему пересказала: африканцы уважают царственных особ и любят о них судачить. Спустя много месяцев ему захотелось еще раз услышать то же самое; внезапно он задал мне вопрос, прозвучавший, как фраза из учебника:

— Сыну султана понравился соус к поросенку? Он съел его целиком?

Каманте демонстрировал мне свою покладистость и за пределами кухни. Ему хотелось мне помогать, исходя, разумеется, из собственных представлений о том, что в жизни хорошо, а что опасно. Как-то ночью, уже после полуночи, он появился у меня в спальне с керосиновой лампой и, не произнеся ни слова, замер, как постовой. Он напоминал летучую мышь, подлетевшую к моему изголовью, так торчали у него уши.

— Мсабу, — проникновенно обратился он ко мне, — думаю, тебе лучше встать.

Я испуганно села в кровати: неужели случилась беда? Но в случае неприятностей передо мной стоял бы Фарах. Я сказала Каманте, чтобы он шел восвояси, но он не двинулся с места. — Мсабу, — повторил он, — по-моему, тебе лучше встать. По-моему, на землю спустился Бог.

От таких слов я вскочила и спросила, почему он так считает. Он важно провел меня в столовую, окна которой выходили на запад, на холмы. Там полыхала трава, и пожар распространился с вершины холма до равнины. Из окна он казался вертикальным огненным столбом или даже шагающей в нашу сторону гигантской фигурой. Я некоторое время любовалась этим редкостным зрелищем, после чего принялась вразумлять стоявшего рядом Каманте. Я хотела его успокоить, полагая, что он напуган. Однако мои объяснения не произвели на него никакого впечатления: он заставил меня встать и тем самым выполнил свою миссию.

— Может быть, — ответил он. — Но я решил тебя разбудить. Вдруг это бы вправду спустился на землю Бог?

Дикарь в доме переселенки

Однажды не пролились дожди.

Это такой страх, такое грандиозное событие, что тот, кто его застал, никогда не забудет. Спустя годы, расставшись с Африкой и живя в северной стране с влажным климатом, такой человек вскочит среди ночи при звуке начавшегося ливня и прошепчет спросонья: «Наконец-то!».

Обычно сезон дождей начинается в конце марта и продолжается до середины июня. Перед этим воздух с каждым днем становится горячее и суше, как в Европе накануне сильной грозы, только в Африке все гораздо серьезнее.

Маасаи, соседи моей фермы, жившие на другой стороне реки, в это время подпаливают сухую траву, чтобы с первым дождем взошла свежая травка для скота, и воздух над равниной трепещет от жара, длинные серые и радужные хвосты дыма жмутся к земле, жар и запах гари плывут над полями, как дыхание преисподней.

Гигантские тучи собираются и снова рассеиваются; где-то на горизонте уже хлещет дождь. Весь мир мечтает об одном…

Вечером, перед самым закатом, природа как бы обступает вас. Холмы приближаются вплотную, слепя зелеными и синими отблесками. Через пару часов, выйдя из дому, вы не видите в небе звезд; ночной воздух уже сулит долгожданную прохладу. Когда у вас над головой поднимается шум — это не дождь, а всего лишь ветер в кронах деревьев. Когда начинает шелестеть под ногами — это снова не дождь, а ветер, гуляющий по поверхности земли. Когда ветер начинает клонить кукурузу на поле, шум очень напоминает шум дождя, но это опять не он. Вам ничего не стоит убедить себя, что дождь уже начался, но это не даст желаемого облегчения.

Только когда земля откликнется глухим ревом, а мир вокруг вас запоет на все голоса, это будет означать, что свершилось главное: хлынул дождь. Это похоже на возвращение к морю, где вы давно уже не были, или на объятия любимого.

Но однажды выдался год, когда дожди так и не пролились. Это было равносильно тому, как если бы от вас отвернулась Вселенная. Становилось все прохладнее, некоторые дни были просто холодными, однако влаги не было и в помине. Все вокруг продолжало иссыхать. Мир лишился благодати. Это была не просто хорошая или дурная погода, а отсутствие всякой погоды. Над головой пролетал дурной ветер, напоминающий сквозняк. Природа померкла; краски стерлись; поля и леса утратили всякий аромат. Не иначе, Создатель ополчился на Свое творение. На юге простирались черные, выжженные равнины, присыпанные серым и белым пеплом.

Мы день ото дня тщетно ждали дождя, прощаясь с надеждами на урожай. Вспашка, прореживание и прочие труды последних месяцев оказались напрасными. Работа на ферме замедлилась, а потом и вовсе замерла.

На равнинах и на холмах высохли озера, и на моем пруду появились новые утки и гуси. К пруду, что на краю фермы, потянулись по утрам и на закате на водопой стада зебр. Животные, голов по двести-триста, шли длинными рядами. Жеребята держались под боком у кобыл. Они не пугались меня, когда я въезжала верхом в их стадо. Заботясь о своем скоте, мы отпугивали их, потому что уровень воды неуклонно понижался и в прудах. Тем не менее, на берегу пруда было приятно бывать: только там еще сохранилась какая-то зелень.

Африканцы от засухи сникли. Я не могла добиться от них ни слова о перспективах дождя, хотя они наверняка знали о естественных приметах гораздо больше нас. Под угрозой оказалось само их существование. И им, и их отцам приходилось терять в страшную засуху до девяти десятых поголовья скота. На их высохших участках осталось по несколько вялых стебельков сладкого картофеля и кукурузы.

Немного погодя я усвоила их манеру и перестала обсуждать тяжелые времена и жаловаться, так как это недостойно. Однако я оставалась европейкой, я прожила в их стране недостаточно долго, чтобы приобрести их полнейшую пассивность; лишь те из европейцев, кто провел здесь несколько десятилетий, способны сравниться в этом с африканцами. Я была молода, и инстинкт самосохранения заставлял меня собираться с силами и действовать, а не уподобляться дорожной пыли или дыму над равниной. По вечерам я стала писать рассказы, сказки, романы, переносясь мысленно в другие страны и времена.

Один знакомый, гостивший на ферме, стал слушателем моих сочинений. Когда я выходила из дома, меня едва не валил с ног ветер; небо оставалось безоблачным, усыпанным бесчисленными безразличными ко всему звездами, в мире властвовала сушь.

Сначала я занималась писательством только по вечерам, потом стала уделять этому время и по утрам, пренебрегая обязанностями хозяйки фермы. Мне было трудно решить, что предпринять: вспахать ли заново кукурузное поле и снова его засеять, оборвать ли вянущие кофейные ягоды с ветвей, чтобы сберечь деревья. Я все время откладывала решение на потом.

Я предпочитала писать в столовой, раскладывая листы бумаги по обеденному столу, потому что в перерывах между рассказами должна была заниматься счетами и отвечать на тревожные уведомления управляющего. Слуги спрашивали меня, чем я занимаюсь; я отвечала, что пытаюсь написать книгу. Они воспринимали это как последнюю попытку спасти ферму и относились к моему занятию с интересом и спрашивали, как идут дела. Они часто стояли рядом и наблюдали за мной; их лица сливались с деревянной обшивкой стен, и в темноте казалось, что вдоль стен стоят одни белые балахоны.

Все три окна столовой выходили на запад, на террасу, лужайку и лес. Дальше шел склон, потом река, служившая границей между фермой и землями маасаи. Саму реку из дома нельзя было увидеть, однако ее изгибы можно было проследить по зарослям темно-зеленых акаций на берегу. Другой берег тоже был высоким, лесистым: дальше тянулась равнина, доходящая до нагорья Нгонг.

«Будь моя вера так сильна, что сдвигала бы горы, я бы заставила горы прийти ко мне».

Ветер дул с востока; двери моей столовой всегда были распахнуты, вследствие чего западная сторона дома пользовалась у африканцев популярностью: они проложили здесь свои тропы, дабы быть в курсе событий. По этой же причине малолетние пастухи пасли на моей лужайке своих коз. Эти мальчишки, разгуливавшие по ферме при отцовских козах и овцах в поисках выпасов, связывали воедино мой цивилизованный дом и дикие окрестности. Домашние слуги-бои испытывали к ним недоверие и не впускали в комнаты, однако мальчишки относились к цивилизации с детским энтузиазмом: для них она не представляла опасности, так как они могли в любой момент с ней расстаться.

Главным символом цивилизации для них были старые немецкие часы с кукушкой на стене столовой. Часы на африканских нагорьях являются предметом роскоши. Время здесь можно круглый год определять по положению солнца, к поезду спешить не приходится, а жизнь на ферме можно полностью приспособить к своим желаниям, поэтому надобность в часах пропадает. Но мои часы были сделаны мастерски. Кукушка выскакивала из своего домика раз в час, чтобы, высунувшись из куста роз, ясным и нахальным голоском оповестить о текущем времени. Фермерской детворе ее появление всякий раз доставляло огромную радость. Они точно определяли по солнцу, когда состоится ее полуденный выход, и уже без четверти двенадцать сходились к дому со всех сторон, гоня перед собой коз, которых не смели предоставить самим себе. Головы детей и коз показывались и исчезали в кустах и в высокой траве, подобно головам лягушек в пруду.

Потом, оставив коз на лужайке, они, бесшумно ступая босыми ногами, входили в дом. Самым старшим было лет десять, самым младшим — года два. Они прекрасно себя вели и придерживались некоего церемониала, сложившегося в ходе предыдущих визитов: они могли свободно перемещаться по дому, если ничего не трогали, не садились и не открывали ртов, пока к ним не обратятся.

Когда из часов выпрыгивала кукушка, они дружно издавали негромкий восторженный смешок. Бывало, что какой-нибудь совсем уж малолетний пастушок, еще не несущий ответственности за коз, возвращался в дом самостоятельно ранним утром, чтобы долго молча стоять перед безмолвными часами, потом разразиться на языке кикуйю признанием в любви к ней и важно покинуть дом. Мои бои смеялись над мальчишками; они поведали мне, что те в своем невежестве принимают кукушку за живое существо.

Теперь сами слуги оказались так же заворожены моей пишущей машинкой. Каманте мог простоять у стены целый вечерний час, стреляя глазами, словно ему хотелось разобраться в устройстве машинки, раскрутить ее и унести с собой, чтобы потом снова собрать.

Однажды вечером я, оторвавшись от бумаги, встретила проницательный взгляд его внимательных глаз. Спустя мгновение он заговорил.

— Мсабу, — молвил он, — ты сама веришь, что можешь написать книгу?

Я ответила, что не знаю.

Чтобы правильно представить себе беседу с Каманте, надо помнить, что после каждой его реплики следовала продолжительная многозначительная пауза сознающего свою ответственность человека. Все африканцы — большие мастера в искусстве пауз, поэтому беседа с ними всегда выглядит многообещающе.

Выдержав длительную паузу, Каманте признался:

— Я не верю.

Мне больше не с кем было обсуждать свою книгу; отложив бумагу, я спросила, чем вызвано его неверие. Как оказалось, он заранее настроился на этот разговор и должным образом приготовился. Из-за его спины появилась книга — не что-нибудь, а «Одиссея», — которую он положил передо мной на стол.

— Смотри, мсабу, — начал он, — вот хорошая книга. Она с начала до конца удерживается вместе. Даже если поднять ее и встряхнуть, она не развалится. Ее написал очень умный человек. А ты, — продолжал он со смесью презрения и дружеского участия, — пишешь кусочки. Когда бои забывают закрыть дверь, кусочки разлетаются, падают на пол, и ты сердишься. Хорошей книгой этому не стать.

Я объяснила ему, что в Европе смогут все это склеить.

— Твоя книга будет такой же тяжелой, как эта? — осведомился Каманте, взвешивая «Одиссею».

Видя мои колебания, он подал мне книгу, чтобы я могла взвесить ее сама.

— Нет, — сказала я, — не такой, но ты ведь знаешь, что в библиотеке есть и другие книги, легче этой.

— И такой твердой?

Я ответила, что сделать книгу твердой — дорогое удовольствие. Он немного постоял молча, после чего дал понять, что возлагает на мое творчество большие надежды и даже не испытывает больше сомнений: поднял с пола листочки и положил их на стол. После этого он не удалился, а остался стоять у стола. Через некоторое время последовал новый вопрос:

— Мсабу, что есть в книгах?

Я ответила ему примером из «Одиссеи» — историей главного героя и Полифема, которого Одиссей напоил и ослепил, после чего спасся, привязавшись к брюху барана.

Каманте выслушал меня с большим интересом и высказал предположение, что этот баран принадлежал к той же породе, что овцы мистера Лонга из Элментаиты, которых он видел на выставке скота в Найроби. Потом он вернулся к Полифему и спросил, был ли тот чернокожим, как кикуйю. Получив от меня отрицательный ответ, он поинтересовался, принадлежал ли Одиссей к моему племени или семейству.

— Ты говоришь, что он назвал себя «Никто». Как это будет на его языке?

— «Оутис». На его языке это означает «Никто».

— Тебе обязательно писать о том же? — спросил он.

— Нет, — ответила я, — писать можно о чем угодно. Я могла бы написать о тебе.

Каманте, до этого разговаривавший со мной совершенно откровенно, опять замкнулся; оглядев себя, он тихо спросил, о какой его части я стану писать.

— О том времени, когда ты болел и бродил с козами по саванне. О чем ты тогда думал?

Он оглядел комнату, подумал и ответил неопределенно:

— Sijui (не знаю).

— Тебе было страшно?

Помолчав, он твердо сказал:

— Да. Все мальчики иногда боятся в саванне.

— Чего они там боятся?

Каманте долго молчал, потом поднял на меня глаза и со значением ответил:

— Оутиса. Мальчики боятся в саванне Оутиса.

Через несколько дней я слышала, как Каманте втолковывал другим слугам, что в Европе книгу, которую я пишу, могли бы склеить, но что сделать ее такой же твердой, как «Одиссея», снова извлеченная по этому случаю на свет, страшно дорого. Лично ему глубоко сомнительно, что ее смогут сделать такой же синей.

У Каманте был еще один, совершенно особый талант, пригодившийся ему у меня в доме. Я убеждена, что он умел проливать слезы по желанию.

Когда я по-настоящему сердилась на него и отчитывала, он сначала стоял передо мной навытяжку, глядя мне прямо в лицо с той глубокой скорбью, которую иногда умеют изобразить африканцы. Потом его глаза набухали и наполнялись горючими слезами, которые одна за другой начинали сползать по щекам. Я знала, что это крокодиловы слезы чистой воды, и будь на его месте кто-то другой, бровью не повела бы, но Каманте был особенным экземпляром. По такому случаю его плоское деревянное лицо принимало выражение, свидетельствующее о полном уходе в себя и неизбывном одиночестве, от которого он страдал столько лет.

Такие же тяжкие слезы он проливал, должно быть, в детстве, когда пас на равнине овец. Мне делалось от этих слез не по себе; в их свете прегрешения, за которые я его клеймила, меркли, и я теряла желание их вспоминать. Они полностью меня деморализовывали. Однако я остаюсь при убеждении, что взаимопонимание, существовавшее между нами, помогало Каманте почувствовать, что я не принимаю его слезы за чистую монету. Для него самого они были, скорее всего, церемонией, адресованной небесным силам, нежели попыткой ввести меня в заблуждение.

Самого себя он часто называл христианином. Не зная, что он подразумевает под этим определением, я пару раз предпринимала попытки выудить у него его символ веры, однако он отделывался объяснением, что верит в то же, во что и я; раз у меня моя вера не вызывает недоумения, то допрашивать его нет смысла. Я догадывалась, что это не просто уклончивость, а нечто вроде позитивной программы, признания верования. Он отдал себя во власть Богу белых людей и, служа таковым, пребывал в готовности выполнить любое повеление, однако не брал на себя обоснование системы, которая могла оказаться не более разумной, чем все прочие системы белых.

Иногда мое поведение шло вразрез с учением шотландской миссии, обратившей его в христианство. Тогда он спрашивал у меня, кто прав.

Как ни странно, африканцы совершенно свободны от предрассудков, хотя мы ожидаем, что первобытный народ будет жить в плену многочисленных темных табу. Объясняется это, видимо, их знакомством с самыми разными расами и племенами и вовлечением Восточной Африки в процесс оживленных обменов: сначала сюда нагрянули торговцы слоновой костью и рабами, потом — поселенцы и охотники. Практически любой чернокожий, включая пастушков с равнин, имел богатый опыт общения с представителями разных народов, отличающихся друг от друга и от него самого, как эскимос от сицилийца. Тут были и англичане, и евреи, и буры, и арабы, и сомалийцы, и индусы, и суахили, и маасаи, и кавирондо. По части восприимчивости к разным идеям кикуйю отличались большей открытостью, чем поселенец или миссионер, выросший в однородной среде и впитавший конкретные понятия. Этим объясняются почти все недоразумения между ними и белыми людьми.

Выступать перед африканцами в роли представительницы христианства — тяжелое испытание. Мне прислуживал молодой кикуйю по имени Китау, живший раньше в резервации. Это был наблюдательный, внимательный и сообразительный паренек, и я симпатизировала ему. Спустя три месяца он попросил у меня рекомендательное письмо к моему старому знакомому шейху Али Бин Салиму, видной персоне на побережье, в Момбасе, так как видел его в моем доме и захотел перейти к нему. Китау полностью освоился с порядками в моем доме, и мне не хотелось его отпускать, поэтому я предложила ему прибавку жалования. Он ответил, что уходит не из-за денег, просто ему нельзя у меня оставаться. Еще в резервации он твердо решил стать либо христианином, либо магометанином, но пока не определился, кем именно. Ко мне он поступил как к христианке и на протяжении трех месяцев присматривался к обычаям и порядкам христиан. Теперь он отправится на три месяца к шейху, чтобы разобраться с обычаями и порядками магометан. На этом основании он и примет окончательное решение.

Уверена, что даже архиепископ, будучи поставлен перед лицом такого факта, сказал бы в ответ или по крайней мере подумал: «Господи, Китау, почему ты не предупредил меня об этом заранее?»

Магометане не едят мяса животного, которому не перерезал горло магометанин же, с соблюдением особых правил. Это часто создает трудности во время сафари, когда запасы провизии строго ограничены и слугам приходится питаться подстреленной вами дичью. Когда падает на землю подстреленная вами антилопа, слуги-магометане бросаются к ней, как на крыльях, торопясь перерезать ей горло, прежде чем она сама испустит дух; вы наблюдаете за ними, затаив дыхание, потому что знаете, что если они отступят с понурым видом, то это будет означать, что животное издохло без их помощи и вам придется подстрелить другое, иначе ваши носильщики останутся без пропитания.

Когда в начале войны мне пришлось совершить длительный караванный переход, у меня перед самым выходом состоялась счастливая встреча с Мохамедом Шерифом, которого я попросила освободить моих людей от обязанности соблюдать этот закон на время путешествия.

Несмотря на молодость, он оказался мудрым человеком и заявил Фараху и Исмаилу:

— Эта женщина — последовательница Иисуса Христа. Стреляя из своего ружья, она будет произносить, хотя бы про себя: «Во имя Господа», что сделает ее пули равносильными ножу правоверного мусульманина. На протяжении всего вашего перехода вам разрешено есть мясо подстреленных ею животных.

Престижу христианской религии в Африке навредила взаимная нетерпимость разных церквей.

Живя в Африке, я ездила на Рождество во французскую миссию, чтобы послушать полуночную мессу. В это время года обычно стояла жара; колокольный звон далеко разносился в прозрачном нагретом воздухе. Вокруг церкви собирался радостный люд: лавочники-французы и итальянцы из Найроби с семьями, монахини из монастырского училища, верующие из местных в нарядной одежде. Большую церковь освещали сотни свечей.

В первое Рождество, проведенное Каманте в моем доме, я сказала ему, что возьму его с собой на мессу как единоверца, и объяснила, словно перешла в католичество, что он увидит там много замечательного. Каманте внимательно меня выслушал, растаял душой и напялил лучшее, что у него было. Но когда к дверям подъехала машина, он в смятении сообщил, что не сможет меня сопровождать. Он отказывался объяснить перемену в своем настроении и отвечал на мои вопросы упрямым молчанием.

Потом все прояснилось. До него в последний момент дошло, что я повезу его во французскую миссию, против посещения которой его настойчиво предостерегали во время его лечения в больнице у шотландцев. Я втолковывала ему, что он не так понял своих наставников и что сейчас его долг — ехать со мной. Он каменел у меня на глазах; его глаза так сильно закатились, что в глазницах остались красоваться одни белки, лицо покрылось каплями пота.

— Нет-нет, мсабу, — прошептал он, — я с тобой не поеду. В той большой церкви, я знаю, живет мсабу мбая сана — очень дурная.

Этот его лепет сильно меня опечалил, однако я решила, что тем более обязана заставить его ехать, дабы Пресвятая Дева сама рассеяла его невежество. В церкви святых отцов стояла бело-голубая гипсовая фигура Святой Девы в человеческий рост, а статуи неизменно производили на африканцев сильное впечатление, тогда как рисованные изображения они воспринимали с большим трудом.

Пообещав Каманте защитить его в случае чего, я взяла его с собой. Войдя за мной по пятам в церковь, он мигом забыл все свои страхи. Та Рождественская служба получилась самой удачной в истории миссии. Сценка рождения Христа была исключительно естественной: это был доставленный из Парижа грот со Святым Семейством, освященный горящими в небе звездами и окруженный сотнями игрушечных животных — деревянными коровками и ягнятами из ваты, причем без лишней заботы о соблюдении масштабов, что должно было еще больше растрогать кикуйю.

Став христианином, Каманте расстался со страхом прикосновения к мертвому телу. Раньше он смертельно боялся трупов, и когда однажды у меня на террасе скончался мужчина, принесенный к дому на носилках, он вместе с остальными не пожелал участвовать в его выносе. В отличие от соплеменников, он не попятился на лужайку, а застыл рядом, как черный истукан. Почему кикуйю, совершенно не страшащиеся смерти, так боятся прикасаться к мертвецам, тогда как белые, боящиеся умереть, проявляют деловитость в обращении с трупами? Я до сих пор не знаю ответа. Здесь реальность их существования в очередной раз расходится с нашей. Всем фермерам хорошо известно, что в этом наши африканцы стоят на своем до конца, так что лучше не стараться их переубедить: они скорее сами скончаются, чем пойдут на попятный.

Христианство излечило Каманте от страха, и он стал высмеивать соплеменников за невежество. Он даже хвастался вновь обретенным бесстрашием, словно подчеркивая могущество своего Бога. Мне приходилось подвергать испытанию его веру: мы с ним трижды переносили вдвоем мертвые тела. В первый раз это была девушка кикуйю, которую переехала телега, во второй — молодой кикуйю, погибший при валке деревьев, в третий — белый старик, живший на ферме, сыгравший там свою роль и там же скончавшийся.

Старик был моим земляком, датчанином по фамилии Кнудсен. Однажды в Найроби он подошел к моей машине, представился и попросил разрешения поселиться на моей земле, ибо ему в целом свете негде было приткнуться. Я как раз тогда сократила на плантации количество белых, поэтому смогла предложить ему пустое бунгало, в котором он прожил полгода.

Он был совершенно неподобающим обитателем фермы, так как целиком принадлежал морю и казался альбатросом, утратившим способность летать. Жизненные невзгоды, болезни и пьянство окончательно его сломили и согнули в три погибели; седины у подобных ему рыжеволосых субъектов обычно напоминают пепел, его же голова казалась присыпанной солью. Тем не менее, природный огненный цвет нет-нет, да пробивался. Он был потомков датских рыбаков, сам служил моряком и фигурировал среди тех, кто впервые обосновался в Африке, хотя причины его перехода к сухопутному образу жизни так и остались для меня неведомыми.

Старый Кнудсен перепробовал в жизни все, что только возможно, любые занятия, связанные с водой, рыбой и птицей, но ни в одном не преуспел. По его словам, в былые времена он владел на озере Виктория прекрасным рыболовецким хозяйством, имел сети, тянувшиеся на много миль, и моторный катер. Однако в войну он лишился своего достояния. В его описании этой трагедии фигурировал то ли некий роковой разрыв, то ли предательство близкого друга — толком разобраться было невозможно, поскольку рассказ всякий раз звучал по-новому, а старина Кнудсен, доходя до этого места, приходил в сильное волнение. Тем не менее, история основывалась на каких-то подлинных событиях, так как правительство кое-как возмещало ему потерянное, выплачивая пенсию в размере шиллинга в день.

Все это я выслушивала от него, когда он навещал мой дом, что случалось нередко, так как одинокое проживание в бунгало не очень его устраивало. Юные африканцы, которых я приставила к нему в качестве слуг, то и дело от него сбегали, потому что он распугивал их вспышками беспричинного гнева и размахиванием палки. Зато, будучи в хорошем настроении, он, устроившись у меня на веранде и попивая кофе, распевал для меня датские патриотические песни, не нуждаясь в других голосах и проявляя недюжинную энергию. Нам обоим огромное удовольствие доставляла возможность побеседовать по-датски, и мы обменивались соображениями по поводу различных малозначительных происшествий на ферме, лишь бы звучал родной язык. Однако мне нелегко было сохранять с ним терпение, потому что его трудно было прервать и отправить восвояси; как и следовало ожидать, он прочно входил в роль Старого Моряка.

Он был большим мастером по части плетения рыболовных сетей, которые он уверенно называл лучшими в мире; у себя в бунгало он изготовлял также кибоко — бичи из носорожьей шкуры. Шкуры он покупал у африканцев или у фермеров на озере Наиваша и умудрялся разрезать одну шкуру на целых пятьдесят бичей. У меня до сих пор хранится сделанная им плеть для верховой езды, на которую я не могу налюбоваться. Правда, его занятие сопровождалось нестерпимой вонью; все его бунгало приобрело запах, источаемый гнездом хищной птицы. Позднее, когда я выкопала пруд, его чаще можно было застать на берегу, где он предавался углубленным раздумьям, отбрасывая небольшую тень, как морская птица в зоопарке.

Во впалой старческой груди Кнудсена билось простое, яростное и вспыльчивое сердце, как у мальчишки, то и дело ввязывающегося в драки; это был неисправимый романтик и боец. Он постоянно кипел ненавистью к кому-то, гневался почти на всех людей и на все учреждения, с которыми был хоть как-то связан, призывая на их головы и крыши небесный огонь и, как принято говорить в Дании, «рисуя на их стенах чертей» в прямо-таки микельанджеловской манере.

Ему доставляло огромное удовольствие натравливать людей друг на друга, подобно тому, как мальчишки любят стравливать собак или напускать собаку на кошку. Я была изумлена и восхищена тем, что старик Кнудсен сохранил душевные силы для негодования и вражды, хоть прожил трудную жизнь, на закате которой оказался в тихой гавани, где мог бы спокойно свернуть паруса. Это был то ли вечный сорванец, то ли неистовый скандинав-берсерк, но в обоих случаях его нельзя было не уважать.

О себе он говорил исключительно в третьем лице, как о «Старом Кнудсене», и вечно сопровождал свои рассказы безудержным хвастовством, Казалось, в мире не осталось ничего, чего Старый Кнудсен ни попробовал бы на зуб, ни одного непобедимого чемпиона, которого он ни свалил бы с первого удара. Говоря о других людях, он проявлял безнадежный пессимизм и предрекал всем их начинаниям скорое и заслуженное крушение. Зато на собственный счет он испытывал не менее безоговорочный оптимизм. Незадолго до смерти он, заставив дать клятву держать язык за зубами, посвятил меня в грандиозный план. Целью плана было долгожданное превращение Старого Кнудсена в миллионера и окончательное посрамление всех его недругов. План состоял в том, чтобы поднять со дна озера Наиваша накопившееся там спокон веку гуано водоплавающих птиц. Сделав последнее колоссальное усилие, он совершил путешествие с фермы на озеро для проработки деталей своего плана, но умер, не доведя дело до конца. В этом замысле было все, что привлекало его в жизни: глубоководье, птицы, спрятанное сокровище, даже некий аромат, из-за которого о подобных вещах не подобает разговаривать с дамами. Его внутреннему взору уже представал Старый Кнудсен, восседающий с трезубцем на горе золота и повелевающий волнами. Не помню, объяснил ли он мне, каким образом собирается поднять гуано со дна на поверхность.

Великие достижения и подвиги Старого Кнудсена и его всеведение, в прославление коих превращались все его рассказы, пребывали в вопиющем противоречии со старческим бессилием самого рассказчика; в конце концов начинало казаться, что это два разных, совершенно не похожих друг на друга человека. Поблизости высилась могучая фигура Старого Кнудсена, непобедимого триумфатора, героя захватывающих приключений, моим же знакомым был просто согнутый жизнью старик, никогда не отваживавшийся рассказать о самом себе. Это смиренное существо поставило своей жизненной целью восхваление Старого Кнудсена и не изменяло ей до самой смерти. Ему, в отличие от всех остальных смертных, довелось лицезреть Старого Кнудсена, и на этом основании он с ходу объявлял всех сомневающихся еретиками.

Всего один раз я услышала от него личное местоимение первого лица единственного числа. Это случилось за пару месяцев до его смерти, после сильного сердечного приступа того же рода, что и следующий, прикончивший его. Перед этим я не видела его на протяжении недели и отправилась к нему в бунгало, чтобы проведать. Нашла я его в неимоверной вони, издаваемой носорожьими шкурами, в постели в углу голой и неприбранной комнаты. Лицо его было пепельно-серым, глаза глубоко запали и потухли. Он не соизволил ответить на мои вопросы о его здоровье. Наконец, когда я встала, чтобы уйти, до меня донесся хриплый голос:

— Я очень болен.

Речь шла не о Старом Кнудсене, неподвластном хворям, а о его слуге, позволившем себе в кои-то веки признаться в собственном недомогании и тревогах.

Кнудсен скучал на ферме. Иногда он запирал свое бунгало и куда-то исчезал. Обычно это происходило тогда, когда до него доходили вести о появлении в Найроби какого-нибудь его давнего приятеля из числа пионеров славного прошлого. Отсутствовал он неделю или две; мы успевали забыть о его существовании, но он возвращался — до того больной и усталый, что даже не мог самостоятельно отпереть дверь. После этого он день-другой не высовывал носа из бунгало. Думаю, он в это время побаивался меня, так как не сомневался, что я не одобряю его эскапад и готова воспользоваться его слабостью, чтобы восторжествовать над ним. Старый Кнудсен, распевавший песни о невесте моряка и влюбленный в волны, на самом деле испытывал глубокое недоверие к женщинам и считал их мужененавистницами, которые, следуя инстинктам и принципам, только и ждут, чтобы лишить мужчин удовольствия от жизни.

Перед смертью он, по своему обыкновению, отсутствовал на протяжении двух недель, и никто на ферме не знал, что он уже возвратился. Сам он на сей раз решил, наверное, поступить вопреки собственным правилам, так как поплелся через всю плантацию в направлении моего дома, но по дороге упал и умер. Мы с Каманте нашли его на тропе во второй половине дня, когда отправились по грибы, которые обычно вылезали среди свежей невысокой травки в апреле, в начале сезона дождей.

То, что его нашел не кто-то из африканцев, а именно Каманте, было удачей: в отличие от своих соплеменников, Каманте симпатизировал старику. Тот даже вызывал у него интерес, будучи, как и он сам, отклонением от нормы; Каманте по собственному желанию носил ему куриные яйца и приглядывал за его боями, чтобы они совсем не разбежались.

Старик лежал навзничь, его шляпа откатилась в сторону. Глаза его остались приоткрытыми. Смерть придала ему собранный вид. «Все кончено, Старый Кнудсен», — подумала я.

Я захотела отнести его в бунгало, но звать на помощь кикуйю, работавших неподалеку на своих шамба, было бессмысленно: они унесли бы без оглядки ноги, поняв, для чего понадобились. Я велела Каманте бежать в дом за Фарахом, но Каманте не двинулся с места.

— Зачем мне бежать?

— Сам видишь, — ответила я. — Не могу же я тащить старого бвану одна, а вы, кикуйю, такие ослы, что боитесь мертвых.

Каманте издал еле слышный смешок.

— Ты опять забыла, мсабу, что я христианин.

Он поднял старика за ноги, я — за голову, и мы вдвоем отнесли его в бунгало. По пути нам пришлось несколько раз останавливаться и класть его на землю, чтобы передохнуть; потом Каманте вытягивался и устремлял взгляд на ноги Старого Кнудсена, что, видимо, было частью обращения с мертвецами, которому его научили в шотландской миссии.

Когда мы положили мертвого на кровать, Каманте обшарил комнату, а потом кухню в поисках полотенца, чтобы накрыть лицо трупа, однако был вынужден довольствоваться газетой.

— Так поступали христиане в больнице, — объяснил он мне.

Еще долго после этого Каманте доставляло удовольствие вспоминать о проявленном мною невежестве. Он работал бок о бок со мной в кухне, полный скрытого торжества, а потом вдруг разражался смехом.

— Помнишь, мсабу, как ты забыла, что я христианин, и решила, что я испугаюсь помочь тебе нести Msungu Mzee — старого белого?

Каманте-христианин перестал бояться змей. Я слышала, как он объяснял другим парням, что христианин в любой момент может раздавить ногой голову самой сильной змее. Я не видала, чтобы он претворил эту теорию в жизнь, зато однажды наблюдала, как он застыл с непроницаемым выражением лица, заложив руки за спину, неподалеку от хижины, на крышу которой заползла африканская гадюка. Все дети с криком разбежались, словно их раскидал ветер, а Фарах поспешил в дом за ружьем, чтобы пристрелить гадину.

Когда все было конечно и ветер улегся, Ньоре, сын Сайсе, спросил Каманте:

— Почему же, Каманте, ты не наступил этой страшной змее на голову и не раздавил ее?

— Потому что она была на крыше, — последовал ответ.

Однажды я вздумала пострелять из лука. Я была достаточно сильной, но мне все равно было трудно согнуть лук, который преподнес мне Фарах. В конце концов, после длительной тренировки, я стала умелой лучницей.

Каманте был тогда еще очень мал; он наблюдал за моими тренировками, питая сомнения насчет их успешности. Однажды он спросил:

— Ты остаешься христианкой, когда стреляешь из лука? Я думал, что христиане стреляют из ружья.

Я показала ему в своей иллюстрированной Библии картинку к истории о сыне Агари, где говорилось: «И Бог был с ним; и вырос он, и жил в пустыне, и стал стрелком из лука».

— Значит, он был, как ты, — заключил Каманте.

Каманте умел обращаться с захворавшим зверьем не хуже, чем с моими пациентами из числа своих соплеменников. Он вытаскивал занозы из собачьих лап, а однажды вылечил пса, укушенного змеей.

Одно время у меня в доме жил аист со сломанным крылом. Это была птица с характером: она свободно разгуливала по комнатам, а у меня в спальне затевала безжалостные дуэли со своим отражением в зеркале, отчаянно хлопая крыльями. За Каманте аист ходил по пятам, причем создавалось полное впечатление, что он подражает его деревянной походке. Ноги у обоих были одинаковой толщины. Африканские мальчишки знали толк в карикатуре и визжали от восторга при виде этой пары. Каманте понимал, чему они смеются, но он никогда не обращал внимания на то, что о нем думают окружающие, поэтому невозмутимо отправлял мальчишек на болото, собирать для аиста лягушек.

На попечении Каманте находилась также Лулу.

Газель

Каманте проник ко мне в дом с равнины, а Лулу — из джунглей.

К востоку от моей фермы лежал заповедник Нгонг, представлявший собой девственный лес. Я испытывала грусть, когда сводили старые леса, сажая на их месте эвкалипты и различные акации. Этот лес мог бы стать уникальным пригородным парком, но ему была уготована иная судьба.

Африканские джунгли — загадочное явление. Они напоминают старый густой ковер, кое-где вылинявший, а кое-где почерневший от старости, однако сохранивший сочность всех тонов зеленого. Неба сквозь кроны не видно совсем, однако сюда все равно проникают солнечные лучи. Серые лишайники, свисающие со стволов, как бороды старцев, и вездесущие лианы придают джунглям таинственность.

Я ездила туда с Фарахом по воскресеньям, когда на ферме нечем было заняться, и с удовольствием взбиралась на склоны, спускалась в низины и преодолевала извилистые водные потоки. Воздух в джунглях был прохладным, как вода в ручьях, и насыщенным ароматом цветов. В самом начале сезона дождей, когда зацветали лианы, запахи цветения накатывались на путешественника, как разноцветные волны. Лесной волчеягодник, распускающийся мелкими клейкими розовыми цветочками, пахнет очень сладко, как и дикая лилия. Там и сям свисают на веревках полые древесные стволы, подвешенные кикуйю как ульи для медоносных пчел. Однажды на лесной дороге нашему взору предстал присевший отдохнуть леопард — излюбленный ковровый рисунок.

Высоко над землей обитал воинственный и скандальный народец — маленькие серые обезьянки. Прошмыгнувшая по ветвям обезьянья стая надолго оставляла после себя неприятный мышиный дух. Шорох над головой почти всегда свидетельствовал о перемещении этих созданий. Простояв в неподвижности какое-то время, можно было приметить среди листвы таких же неподвижных обезьян, а чуть погодя обнаружить, что их вокруг полным-полно: почти на всех ветвях висели, как спелые плоды, серые или темные — в зависимости от освещения — тела, оснащенные длинными хвостами. Обезьяны издавали запоминающиеся звуки — нечто вроде поцелуя, завершавшегося покашливанием. Если я пробовала подражать им с земли, то они начинали взволнованно вращать головами; одно мое неосторожное движение — и они мгновенно пускались наутек. Сначала еще можно было определить по колеблющимся ветвям траекторию их бегства, однако они быстро скрывались в лесной чаще, как косяк рыб в морской толще.

Как-то раз мне довелось увидеть в разгар жаркого дня на узкой тропе редкостное создание — огромного лесного кабана. Он стремительно прошмыгнул мимо меня за зеленым занавесом вместе со свиньей и тремя поросятами. Солнце светило мне в глаза, и эти существа показались мне то ли барельефами, то ли отражениями в лесном пруду, то ли видениями из далекого прошлого.

Лулу была молодой антилопой из разновидности бушбоков — самой изящной среди всех африканских антилоп. Они чуть превышают ростом лань, живут в джунглях или в зарослях кустарника, очень пугливы и, чуть что, скрываются с глаз, поэтому увидеть их не так просто, как антилоп саванны. Впрочем, на нагорье Нгонг и в окрестностях они чувствовали себя превосходно, и, разбив среди холмов лагерь или затеяв на рассвете или на закате охоту, можно было наблюдать, как эти бронзовеющие на солнце создания выходят из зарослей на прогалину. Самец бушбока гордо несет пару изящно изогнутых рогов.

А теперь о том, как Лулу стала членом моей семьи.

Однажды я отправилась с фермы в Найроби. Незадолго до этого у меня сгорела кофесушилка, и мне пришлось несколько раз ездить в город, чтобы решить дело со страховкой; в то утро у меня пухла голова от цифр. На дороге меня окликнула стайка детишек кикуйю. Я увидела, что они предлагают моему вниманию малютку бушбока, и поняла, что они нашли беднягу в зарослях и теперь намерены продать его мне. Я опаздывала на встречу, к тому же подобная покупка не входила в мои планы, поэтому я проехала мимо.

Вечером, проезжая то же место, я снова услышала голоса. Компания никуда не делась, но пребывала в унынии, так как в течение дня безуспешно пыталась сбыть свою находку другим путникам. Солнце уже клонилось к закату, поэтому дети проявили большую настойчивость, рассматривая меня в качестве последней перспективной покупательницы. Я устала за день, понервничала в страховой компании, проявившей ко мне некоторую враждебность, поэтому не остановилась и не ответила на оклики. Вернувшись домой, я, больше не вспоминая о малолетних продавцах, поужинала и улеглась спать.

В тот момент, когда я уже погружалась в сон, мои глаза в ужасе распахнулись. Мальчишки и их добыча предстали передо мной, как живые, вернее, как персонажи с реалистичного живописного полотна. Я в панике села в кровати, словно кто-то пытался меня придушить. Что станет с несчастным детенышем теперь, когда ребята простояли с ним на жаре целый день, держа его за связанные ноги? Он еще слишком мал, чтобы самостоятельно прокормиться. Я дважды на дню промчалась мимо него, как жрец и левит в одном лице, и не удосужилась ему посочувствовать. Где он теперь?

Я вскочила, не помня себя от тревоги, и подняла всех боев, которым было велено во что бы то ни стало разыскать злосчастного детеныша антилопы и утром принести его мне, иначе все они будут уволены со службы. Они сразу смекнули, что к чему. Двое были со мной в машине и не проявили тогда ни малейшего интереса ни к детям, ни к их товару; теперь же они поспешно и с массой подробностей посвятили всех остальных в то, где и когда все происходило и кто родители мальчишек. Ночь выдалась лунная, поэтому слуги рассыпались по местности, оживленно перекликаясь; более всего, судя по разговорам, их занимала мысль, что с ними будет, если животное не найдется и их рассчитают.

Рано утром, когда Фарах принес мне чай, в спальню явился Джума с маленькой антилопой на руках. Это оказалась самочка, и мы назвали ее Лулу, что означает на суахили «жемчужина».

Лулу была тогда не больше кошки и обладала огромными глазами, спокойными и очень темными. Ножки у нее были настолько тоненькие, что всякий раз, когда она ложилась, я боялась, что они подогнутся и больше никогда не разогнутся. Уши у нее были мягкие, как шелк, и очень выразительные, а нос черный, как трюфель. Крохотные копытца делали ее похожей на китаянку из старых времен с зашнурованными ножками. Держать столь бесподобно трогательное создание на руках было редчайшим наслаждением.

Вскоре Лулу освоилась с домом и его жителями и стала вести себя вполне непосредственно. В первые недели главной проблемой в ее жизни были полированные полы: стоило ей сойти с ковра, как у нее разъезжались ножки; со стороны это выглядело полной катастрофой, но она не унывала и в конце концов научилась шествовать по голому паркету, издавая негромкий цокот, словно кто-то нервно постукивает по столу пальцами. Все ее привычки были отмечены необыкновенной аккуратностью. При всем присущем ей с младых копыт упрямстве она умела внимать моим попыткам научить ее манерам, полагая, видимо, что скандал — самое распоследнее дело на свете.

Каманте поил ее из бутылочки и запирал на ночь из опасения, что на нее польстятся леопарды, бродившие в темноте вокруг дома. Животное привязалось к нему и следовало за ним по пятам. Иногда, когда он поступал вопреки ее желаниям, она бодала его годовой в тощие ноги. Она была до того очаровательной, что, глядя на эту пару, нельзя было не вспомнить сказку о Красавице и Чудовище и не увидеть в них парадоксальное преломление классического сюжета. Благодаря своей красоте и грациозности, Лулу получила в доме экстраординарные права и завоевала всеобщее уважение.

В Африке я держала собак исключительно породы шотландская борзая. Это самые благородные и грациозные собаки на свете. Видимо, они прожили бок о бок с человеком не один век, раз так хорошо понимают нашу жизнь и все ее условности. Они фигурируют на старых картинах и коврах, более того, своим обликом и поведением превращают всю жизнь хозяев в подобие ковра, сообщая ей некую феодальную атмосферу.

Первая моя шотландская борзая, кобель по кличке Даск, был преподнесен мне в качестве свадебного подарка и делал вместе со мной первые шаги по Африке, чувствуя себя, как и я, первооткрывателем. У него была достойная и щедрая натура. Он сопровождал меня в первые месяцы войны, когда я вела караван из фургонов, запряженных волами, в резервацию маасаи. По прошествии двух лет он погиб под копытами зебр. Когда в моем доме поселилась Лулу, я воспитывала двоих его сыновей.

Шотландская борзая отлично гармонирует с африканским пейзажем и дружелюбна к местному населению. Видимо, это лучше всего проявляется на возвышенности — недаром это собака горцев; на уровне моря, в Момбасе, она смотрится не так интересно. Создавалось впечатление, что грандиозным просторам со всеми долинами, высотами и речными руслами не достает именно этого завершающего штриха — шотландской борзой.

Все борзые — великолепные охотницы и нюхом превосходят гончих, однако преследуют только дичь, находящуюся в поле их зрения. Наблюдать за парой этих собак, охотящихся совместно, — изысканнейшее удовольствие. Я брала их с собой, когда отправлялась верхом в заповедник, хотя не имела права так поступать, и они разгоняли по всей долине стада зебр и гну, превращая этих копытных в подобия звезд, рассыпавшихся по неохватному небосклону. Когда я охотилась в резервации маасаи, то благодаря своим борзым никогда не теряла подранков.

Не хуже смотрелись они и в африканских джунглях — темно-серые молнии на фоне темной зелени. Одна из этих собак победила в схватке старого самца-бабуина, хотя это стоило ей откушенного носа. Профиль собаки был испорчен, но все на ферме расценивали это как почетный шрам, ибо бабуины — гроза посевов, и африканцы люто их ненавидят.

Борзые были настолько умны, что отличали среди моих слуг магометан, которым возбраняется прикасаться к собакам. В первые годы моей жизни в Африке мне прислуживал в роли оруженосца сомалиец Исмаил, который умер еще до того, как я возвратилась в Европу. Он принадлежал к носильщикам старой школы, какие уже исчезли с лица земли. Его воспитали в начале века великие охотники на крупную дичь, когда Африка еще была громадным вольером со зверьем. Его знакомство с цивилизацией ограничивалось только охотничьей сферой, даже его английский язык имел охотничий уклон: одно мое ружье именовалось у него взрослым, другое — молодым. Потом он вернулся к себе в Сомали, и я получила от него письмо, адресованное «Львице Бликсен» и начинавшееся словами: «Досточтимая Львица…». Будучи истовым магометанином, Исмаил даже под угрозой смерти не прикоснулся бы к собаке, что приводило в его профессиональной деятельности к большим сложностям.

Единственное исключение составлял Даск: против его близости Исмаил не возражал, даже соглашался спать с ним в одной палатке. По его словам, Даск умел отличать магометан и всегда соблюдал с ними дистанцию. Более того, Исмаил утверждал, что Даск умеет отличать настоящего, искреннего мусульманина от притворного. Однажды он заявил мне:

— Теперь я знаю, что Даск принадлежит к одному с тобой племени: он тоже смеется над людьми.

Власть Лулу и ее привилегированное положение в доме было признано и моими собаками. При ней с этих неподражаемых охотниц спесь снимало, как рукой. Она оттесняла их от миски с молоком и сгоняла с излюбленных мест перед камином. Я привязала на шею Лулу колокольчик, и с тех пор собаки, заслышав его приближающийся звон, заранее вставали с теплых местечек у камина и ретировались.

При этом никто не мог превзойти Лулу в необременительности для окружающих: укладываясь, она напоминала прирожденную леди, которая предусмотрительно подбирает юбки, чтобы они не мешались у людей под ногами. Молоко она пила с вежливой и щепетильной миной, словно уступая нажиму надоедливой хозяйки. Она заставляла людей чесать ее за ушком, но делала это умело, как молодая жена, делающая вид, словно, принимая от мужа ласки, просто идет навстречу его прихоти.

Когда Лулу повзрослела и расцвела, то превратилась в изящную, округлую олениху, образец красоты от носа до кончиков копыт. Она напоминала любовно выполненную красочную иллюстрацию к песне Гейне о мудрых и прекрасных газелях на водопое.

Однако по натуре Лулу вовсе не была мягкой: наоборот, в ней сидел черт. Ей было в высочайшей степени присуще чисто женское свойство: выглядеть жертвой посягательств, только и делающей, что отстаивающей свое достоинство, хотя в действительности она постоянно вела наступление. На кого она наступала? Да на весь мир! Не умея обуздать свой нрав, она была готова наброситься и на моего коня, если тот чем-нибудь ей не угодит. Помню, гамбургский старик Гагенбек (Гагенбек, Карл (1844–1913) — основатель крупнейшей в мире фирмы по торговле дикими животными) говаривал, что из всех зверей, включая плотоядных, меньше всего можно доверять парнокопытным: положиться можно даже на леопарда, но если понадеяться на молодого оленя, то он рано или поздно врежет вам сзади копытом…

Лулу была гордостью дома, даже когда вела себя, как бесстыжая юная кокетка, однако счастья у нас не обрела. Она пропадала где-то далеко по несколько часов, а то и по полдня. Иногда, когда ей попадала шлея под хвост и ее недовольство всем вокруг достигало наивысшего накала, она исполняла на лужайке перед домом, услаждая свое сердечко, воинственную пляску, напоминавшую безумными зигзагами кульминацию сатанинского культа.

«Ах, Лулу! — думала я в такие минуты. — Я знаю, как ты сильна: ты можешь прыгать выше собственного роста! Сейчас ты злишься на нас и призываешь на наши головы погибель, которая бы нас не миновала, если бы ты взяла на себя труд покончить наши счеты с жизнью. Но беда не в том, что мы, как ты воображаешь, препятствуем твоим высоким прыжкам. Разве это нам под силу, прыгунья? Проблема как раз в том, что мы ни в чем тебе не препятствуем. В тебе самой, Лулу, заключены как немерянная сила, так и все преграды, и все дело в том, что твое время еще не наступило».

Однажды вечером Лулу не вернулась домой. Мы искали ее целую неделю — тщетно. Для всех нас это было тяжелым ударом. Дом лишился изюминки и перестал отличаться от остальных домов. Мне не давала покоя мысль о леопардах, водившихся ближе к реке. Как-то вечером я не выдержала и поделилась своими опасениями с Каманте.

Он, как обычно, выждал, прежде чем ответить. Пауза потребовалась ему, в частности, для того, чтобы переварить столь вопиющее свидетельство отсутствия у меня всякой проницательности.

— Ты считаешь, что Лулу мертва, мсабу, — молвил он наконец.

Мне не хотелось произносить напрямую страшный приговор, поэтому я ответила, что беспокоюсь из-за ее исчезновения.

— Лулу не умерла, — объяснил Каманте. — Просто она вышла замуж.

Новость была удивительная и приятная. Я спросила Каманте, откуда ему про это известно.

— Конечно, она замужем. Живет в лесу со своим бваной — мужем, господином. Но людей она не забыла: почти каждое утро она подходит к дому. Я оставляю для нее возле кухни кукурузу, и она приходит перед рассветом и все съедает. С ней приходит муж, только он боится людей, потому что никогда их не знал. Он остается за большим белым деревом на другой стороне лужайки. Подойти к дому он не смеет.

Я попросила Каманте позвать меня, когда он увидит Лулу в следующий раз. Спустя несколько дней он явился за мной в предрассветный час.

Утро было чудесное. Пока мы ждали, в небе потухли последние звезды, небо было пустым и строгим, а мир хранил глубокое молчание. Трава была мокрой от росы и поблескивала на склоне, как серебро. Утренний воздух был настолько прохладен, что в северных странах это сочли бы признаком близящихся холодов. Что бы ни подсказывал опыт, все равно было невозможно себе представить, что вскоре, уже через несколько часов, прохлада и тень сменятся нестерпимым зноем и ослепительным сиянием. Холмы окутывал серый туман, заимствуя у них округлость; я подумала, что буйволы должны отчаянно мерзнуть, если остались на ночь там, где теперь лежит это мокрое марево.

Пустота над нашими головами постепенно сменялась ясностью, подобно тому, как пустота бокала сменяется блеском вина, Верхушки холмов, озарившись первыми солнечными лучами, радостно замерцали. Земля словно потянулась к солнцу, и заросшие травой склоны, как и принадлежащие маасаи заросли ниже, подернулись золотом. С нашей стороны реки сверкнули на солнце самые высокие верхушки деревьев в лесу. Настало время вылета больших вяхирей, которые, гнездясь на противоположном берегу, кормились в моем лесу. Они жили здесь каждый год лишь короткое время. Появлялись эти птицы внезапно, как атакующая крылатая конница.

Утренняя стрельба по голубям была излюбленным занятием моих друзей из Найроби; чтобы поспеть вовремя, то есть на восходе, они наезжали так рано, что парковались возле моего дома, еще освещая себе путь фарами.

Стоя вот так, в тени, задирая голову к небесам, я воображала себя путешественницей, опустившейся на морское дно; ветерок мог сойти за течение, а небо — за поверхность моря, увиденную снизу.

Запела какая-то птица; через мгновение из гущи леса раздался звон колокольчика. Мою радость трудно передать словами: Лулу никуда не ушла из родных мест! Звон приближался; я угадывала движения антилопы по его ритму: она то спешила вперед, то останавливалась. Внезапно она появилась рядом с одной из африканских хижин. Зрелище бушбока так близко от человеческого жилья показалось мне сейчас необычным. Она стояла неподвижно: видимо, она была готова к встрече с Каманте, но не со мной. Однако она не скрылась в зарослях, а уставилась на меня без всякого страха, не помня наших ссор и собственной неблагодарности, проявившейся во внезапном исчезновении.

Лулу, теперь уже жительницу джунглей, независимость сделала еще высокомернее. Она выглядела теперь всесильной владычицей леса. Если бы мне довелось водить компанию с принцессой-изгнанницей, претендующей на престол, а потом снова повстречать ее уже добившейся своего королевой, то наше свидание сложилась бы примерно так же, как эта утренняя встреча с Лулу. Она проявила не больше злопамятства, чем король Луи-Филипп, провозгласивший, что королю Франции не пристало помнить козни герцога Орлеанского.

Теперь это была настоящая Лулу. Былой воинственности не осталось и в помине: на кого ей было теперь нападать, да и зачем? Войдя в свои божественные права, она обрела покой. Она достаточно хорошо меня помнила, чтобы чувствовать, что меня нечего опасаться. Целую минуту она изучала меня; ее глаза были лишены при этом всякого выражения, она ни разу не мигнула; я вспомнила, что боги богини тоже не мигают, и поняла, что оказалась к лицу с волоокой Герой. Проходя мимо меня, она лениво щипнула травинку, совершила ленивый прыжок и проследовала к задам кухни, где Каманте высыпал на землю ее лакомство.

Каманте дотронулся пальцем до моей руки и указал на заросли. Там, под высоким деревом, стоял самец-бушбок с изящными рогами, неподвижный, как древесный ствол. Каманте некоторое время любовался им вместе со мной, а потом рассмеялся.

— Ты только посмотри! — сказал он мне. — Лулу объяснила мужу, что дом — это не страшно, но он все равно робеет. Каждое утро думает: вот сегодня я преодолею страх, но стоит ему увидеть дом и людей, как он словно глотает холодный камень (очень распространенное явление среди местных жителей, часто препятствующее работе на ферме, подумала я) и останавливается под этим деревом.

Лулу очень долго приходила по утрам к дому. Прозрачный звон ее колокольчика оповещал о том, что возвышенность уже озарена солнцем; я часто просыпалась и ждала, когда он зазвенит. Порой она отсутствовала неделю-другую; тогда мы начинали по ней скучать и вспоминали про охотников, рыщущих по холмам. Но потом бои сообщали мне: «Лулу пришла», и это становилось чем-то вроде посещения матери замужней дочерью. Я еще несколько раз видела в зарослях силуэт застывшего самца-бушбока, но, как предсказывал Каманте, он так и не набрался храбрости, чтобы подойти ближе к дому.

Однажды, вернувшись из Найроби, я столкнулась с Каманте, дожидавшимся меня у двери кухни с известием, что Лулу побывала на ферме со своим тото, то есть козленком. Спустя несколько дней мне самой выпала честь увидеть ее между хижин напряженную и готовую в любой момент исчезнуть в сопровождении крохотного отпрыска, такого же грациозно-медлительного в движениях, как в свое время сама Лулу. Это случилось сразу после окончания сезона дождей; потом на протяжении всего лета Лулу держалась неподалеку. Ее можно было увидеть в тени хижин и утром, и под вечер, и даже в полдень.

Козленок Лулу не боялся собак и позволял им себя обнюхивать, но ко мне и к африканцам привыкнуть не смог. Стоило нам попытаться его поймать, как мать и дитя исчезали.

Сама Лулу, перестав жить у нас, никогда не приближалась к людям настолько близко, чтобы до нее можно было дотронуться. В целом же она проявляла дружелюбие: понимала, что нам хочется полюбоваться на ее детеныша, и принимала из протянутой руки стебелек сахарного тростника. Подойдя к распахнутой двери столовой, она задумчиво вглядывалась в сумрак помещения, но порога уже не переступала. К этому времени она уже потеряла свой колокольчик, поэтому ее появления и исчезновения происходили беззвучно.

Мои бои вымаливали у меня разрешение отловить детеныша Лулу, чтобы он жил у нас, как прежде — его мамаша. Однако я полагала, что это было бы наглостью, учитывая благосклонное доверие к нам, проявленное Лулу.

Еще мне казалось, что свободный союз между моим домом и антилопой — явление редкое и благородное. Лулу навещала нас, отрываясь от родной ей дикости, чтобы показать, что мы находимся с ней в приличных отношениях; она не отделяла мой дом от африканского пейзажа, так что теперь никто не мог бы определить, где кончается одно и начинается другое.

Лулу знала, где отлеживается гигантский лесной кабан, она видела, как совокупляются носороги. В Африке обитает кукушка, подающая голос в разгар жаркого дня из лесной чащи, и голос ее похож на звучное сердцебиение всего мира. Ни я, ни кто-либо из моих знакомых никогда ее не видели, так что я ни от кого не могла узнать, как она выглядит, а Лулу, вполне вероятно, прохаживалась в чащобе под той самой веткой, с которой будоражит мир волшебная вещунья. В то время я как раз читала книгу о китайской императрице, дочь которой навестила родителей, когда у нее родился первенец. Старуха устремилась из Запретного Города (Запретный Город — Императорский дворец Гугун) навстречу дочери в зеленом паланкине, расшитом золотом. Свой дом я сравнивала с дворцом родителей молодой наследницы императорского престола.

Две антилопы, большая и маленькая, провели рядом с моим домом почти все лето. Иногда между их появлениями проходило по две-три недели, иногда мы видели их ежедневно. В начале следующего сезона дождей я узнала от слуг, что Лулу вернулась с новым козленком. Сама я его не видела, потому что теперь они не подходили к дому так близко, но позднее встретила в лесу трех антилоп, державшихся вместе.

Союз между Лулу, ее семьей и моим домом продолжался много лет. Бушбоки часто появлялись около дома: они выходили из лесу и снова пропадали в чаще, словно моя земля была провинцией большой дикой страны. Обычно это происходило перед рассветом: они скользили среди деревьев, как тени на темно-зеленом фоне, а потом, пощипывая травку на лужайке, золотились на солнце. Одна из них точно была Лулу, потому что подходила близко к дому и не пугалась, а только напрягала уши, когда подъезжала машина или открывалось окно. Собаки были ее приятелями. С возрастом ее шкура делалась все темнее. Однажды, подъехав со знакомым к дому, я обнаружила у солонцов, устроенных для коров, трех антилоп.

Любопытно, что кроме первого крупного бушбока, бваны Лулу, стоявшего с задранной головой под высоким деревом, среди антилоп, приходивших к моему дому, не было самцов. Видимо, то был случай лесного матриархата.

Охотники и натуралисты, проживавшие в колонии, заинтересовались моими бушбоками. Даже главный лесничий приезжал ко мне, чтобы на них полюбоваться, и они его не подвели. Статья о них появилась в газете «East African Standard».

Годы, когда Лулу и ее родичи приходили к моему дому, были самыми счастливыми за время моей жизни в Африке. Поэтому я отношусь к своему знакомству с лесными антилопами или, если хотите, газелями, как к большому благу, символу дружелюбия, которое питала ко мне Африка. В этом отражался весь континент, это было счастливое предзнаменование, давний сговор, песня восторга…

С годами я стала все реже встречать Лулу и ее семейство. За последний год перед моим отъездом они не появились ни разу. К тому времени многое изменилось: к югу от моих земель появились новые фермы, леса были сведены, выросли дома. На местах прежних прогалин теперь урчали тракторы. Многие новые поселенцы оказались ретивыми охотниками, и певчих птиц сменили лающие винтовки. Крупные животные откочевали, кажется, к западу, в леса резервации маасаи.

Не знаю, какова продолжительность жизни антилоп; возможно, Лулу уже давно нет на свете.

В тихие предрассветные часы мне часто, очень часто снился звон ее колокольчика, и мое сердце наполнялось во сне чистой радостью. Я просыпалась в ожидании какого-то невероятного, чудесного события, которое произойдет вот-вот, с минуты на минуту.

Потом, лежа и размышляя о Лулу, я задавалась вопросом, снился ли когда-нибудь этот утерянный колокольчик ей самой. Не проносились ли в ее памяти, подобно теням на воде, картины — люди, собаки?..

Я знаю песню об Африке (думала я), в которой поется о жирафихе и об африканском месяце, отражающемся от ее шкуры, о работе в поле, о потных лицах сборщиках кофе; но знает ли и Африка песню обо мне? Остался ли в воздухе равнины оттенок, которому я отдавала предпочтение в одежде, изобрели ли ребятишки игру, в которой звучит мое имя, падает ли свет луны на гальку дорожки перед домом, напоминая обо мне, ищут ли меня орлы нагорья Нгонг?

После отъезда я так ничего и не узнала о судьбе Лулу, чего не скажешь о Каманте и об остальных моих слугах-африканцах.

Последнее письмо от Каманте я получила чуть больше месяца назад. Однако эти весточки из Африки достигают меня какими-то странными, нереальными путями и похожи больше на тени или миражи, чем на новости о реальной жизни.

Дело в том, что Каманте не знает грамоты, да и английского — тоже. Когда его или кого-то еще из моих слуг посещает мысль осчастливить меня известием о себе, они отправляются к писарям-профессионалам из индусов или африканцев, сидящим с дощечкой, бумагой, ручкой и чернильницей перед почтой, и объясняют им, что должно быть сказано в письме. Писари тоже не больно знакомы с английским языком и с грамотой, однако их спасает самоуверенность. Демонстрируя свои способности, они насыщают письма красивостями, из-за которых разобрать смысл бывает очень затруднительно. К тому же у них есть дурная привычка выписывать буквы чернилами трех-четырех разных сортов, так что, независимо от мотивов, заставляющих их так поступать, возникает впечатление, что они вечно страдают от нехватки чернил и выдаивают из своих чернильниц последние драгоценные капли.

В результате рождается послание сродни речам дельфийского оракула. На мой суд представляются философские глубины; я чувствую, что мой корреспондент просто не мог не облегчить душу и не вступить со мной в эпистолярную связь, поэтому не поленился преодолеть расстояние от резервации кикуйю до почты. Однако конкретный смысл письма тонет во мраке. Грязный клочок дешевой бумаги, долетевший до меня, преодолев тысячи миль, буквально вопиет, но при этом остается непроницаемым.

Каманте, впрочем, в этом, как и во многом другом, стоит особняком. Как корреспондент он обладает собственной неподражаемой манерой. Он кладет в один конверт три-четыре письма, обозначая их: «первое», «второе» и так далее. Во всех этих письмах говорится одно и то же. Возможно, этими повторами он стремится произвести на меня более глубокое впечатление: точно так же при разговоре он прибегал к повторениям, когда хотел добиться от меня понимания и усвоения. Возможно также, что он просто не находит сил прерваться, вступив на таком огромном расстоянии в связь с другом.

Каманте пишет, что уже давно сидит без работы. Это не стало для меня сюрпризом, потому что он — специалист уникальный и неподражаемый. Я воспитала кулинара, достойного королевского двора, и оставила его в новой колонии. Счастливчику оставалось только сказать: «Сезам, откройся». Но он позабыл волшебное изречение, и скала навечно загородила вход, похоронив несметные сокровища. В задумчивости великого кулинара, полного мудрости, невежды не усматривают ничего примечательного. Перед ними предстает всего лишь низкорослый колченогий кикуйю, карлик с плоским и невыразительным личиком.

Что может сказать Каманте, притащившись в Найроби, представ перед высокомерным и алчным писарем-индусом и излагая ему суть послания, которому предстоит обогнуть половину земного шара? Строчки гуляют по бумаге, во фразах не наблюдается порядка. Однако Каманте отличает величие души, которое знакомые с ним люди способны расслышать и на столь изуродованной пластинке, как это его письмо, подобно эху арфы, на которой наигрывал юный пастух Давид.

«Это письмо номер два.

Я тебя не забыл мемсагиб. Досточтимая мемсагиб. Сейчас ты уехала из страны и все твои слуги никогда не довольны. Если бы мы были птицей полетели бы к тебе. А потом назад. Когда ты была на ферме там было хорошо коровам и телятам черных. Теперь у них ничего нет коров коз овец ничего. Дурные люди не нарадуются потому что твои старые люди теперь бедные люди. Только Бог в своем сердце может иногда помогать твой старый слуга».

В своем письме за номером три Каманте демонстрирует пример лести, на которую способен только африканец. Он пишет:

«Напиши нам и скажи когда вернешься. Мы думаем ты возвращаешься. Потому что почему? Мы думаем ты никогда не можешь нас позабыть. Потому что почему? Мы думаем ты все помнишь наше лицо и нас по имени».

Белый человек, пожелав сделать вам приятное, написал бы: «Никак не могу тебя забыть». Африканец же говорит: «Мы думаем, что ты никогда не сможешь забыть нас».

НЕСЧАСТНЫЙ СЛУЧАЙ НА ФЕРМЕ

Несчастный случай

Вечером девятнадцатого декабря я вышла перед сном из дома, чтобы взглянуть, не собирается ли дождь. Думаю, многие фермеры на нагорье поступили в тот час так же. В благоприятные годы в рождественские дни проливалось по несколько сильных ливней, что очень полезно для молодых зерен кофе, появляющихся на ветвях после цветения во время скоротечных октябрьских дождей. Но в ту ночь дождь ничто не предвещало. Безоблачное небо тихо торжествовало, сияя бесконечным множеством звезд.

Небеса экватора богаче звездами, чем северное небо, к тому же их видишь чаще, потому что больше времени проводишь на открытом воздухе. В Северной Европе зимние ночи слишком морозны, чтобы наслаждаться созерцанием звезд, а летом их едва удается разглядеть в бледном ночном небе.

Тропическая ночь отличается повышенной общительностью; тем же самым римская католическая церковь отличается от протестантских церквей Севера, куда не зайдешь просто так. Здесь же ты чувствуешь себя посреди просторного помещения, куда постоянно заглядывают посетители, находишься в гуще событий. В Аравии и в Африке, где полуденное небо убийственно и беспощадно, ночь — время для путешествий и всяческих дел. Именно здесь дали названия звездам, на протяжении многих столетий указывавшим людям путь, тянувшийся извилистой лентой через пески пустынь и через моря во все стороны света. Машины тоже резвее бегут ночью, и рулить под звездами — приятное занятие; тут быстро входит в привычку договариваться с друзьями о встрече в следующее полнолуние. Начало сафари приурочивают к новолунию, чтобы иметь в запасе несколько лунных ночей.

Возвращаясь в Европу, усматриваешь сперва странность в том, что тамошние твои приятели-горожане полностью игнорируют движение луны. Ведь ты привыкаешь к тому, что молодая луна была сигналом к действию для легендарного проводника верблюжьего каравана, снимавшегося с места при ее появлении на небесах. Глядя на серп месяца, он становился одним из философов, черпающих в лунном свете вдохновение для построения системы мироздания. Видимо, он подолгу не спускал взгляда с луны, потому что избрал ее своим символом, под которым шел от победы к победе.

Я прославилась среди африканцев тем, что неоднократно становилась первой обитательницей фермы, замечавшей молодую луну, появляющуюся в виде тоненького серпа на восходе солнца. Три года подряд я первая оповещала таким образом своих магометан о наступлении их священного месяца Рамадана.

Фермер неторопливо обводит глазами горизонт. Сначала он смотрит на восток, потому что только оттуда можно ожидать появления дождевых туч, а там сияет звезда Колос из созвездия Девы. Южнее его приветствует Южный Крест, привратник великого мира, верный спутник путешественников, питающих к нему суеверное пристрастие; выше, под мерцающим потоком Млечного Пути, горят Альфа и Бета Центавра. На юго-западе светит величественный Сириус и задумчивый Канопус, а к западу, над чуть заметной полосой холмов, искрится алмазный орнамент — Ригель, Бетельгейзе и Беллатрикс (звезды в созвездии Орион). Под конец фермер обращает свой взор на север, туда, куда каждому из нас предстоит рано или поздно удалиться, и лицезреет Большую Медведицу, вставшую здесь на голову — шутка, веселящая сердце уроженца Севера.

Людям, которых посещают по ночам сны, знакомо ни с чем не сравнимое счастье, которого лишен мир дневного света, экстаз и легкость на душе, сходные со вкусом меда на языке. Ведомо им и то, что объяснение восторга, который охватывает спящего, — это чувство ничем не ограниченной свободы, которое он познает во сне. Это не свобода диктатора, навязывающего миру свою волю, а свобода художника, не скованного ничем, даже волей. Удовольствие от счастливого сна зависит не от его содержания, а от того, что во сне все происходит без участия спящего. Над событиями своего сна он не властен.

Во сне возникают сами собой восхитительные ландшафты, умопомрачительные виды, густые и изящные оттенки, дома, дороги, о которых спящий и не слыхивал. Он лицезрит незнакомых людей, которые дружественны или враждебны ему, хотя он не имеет к ним ни малейшего отношения. Сны насыщены упоительными бегствами и погонями. Изречения всех персонажей снов проникнуты мудростью. Если удастся вспомнить все это при свете дня, то ночной восторг померкнет, потому что принадлежит иному миру; однако стоит баловню сновидений снова улечься, как он опять возносится и погружается в море восторга. Он купается в ощущении полной свободы, которая течет сквозь него, как воздух, как свет, как неземное дыхание.

Ему даровано великое счастье: без малейших усилий с его стороны он познает ни с чем не сравнимое удовольствие. Он участвует в великом сражении или танцует на грандиозном балу, причем сознает, что все это время даже не утруждает свои ноги стоянием, а просто возлежит. Чувство свободы пропадает тогда, когда в сознании сидит занозой какая-нибудь необходимость, спешка, забота: написать письмо, успеть к поезду, сделать важную работу. В этом случае спящий пускает коней своего сна галопом, спускает курки всех ружей — и сон начинает таять, превращается в кошмар, то есть в самое гадкое и вульгарное из всех возможных сновидений.

В мире бодрствования больше всего приближается к сновидению ночь без сна в большом городе, где никто ни с кем не знаком, и африканская ночь. Она тоже несет бесконечную свободу. Именно тогда все происходит: решаются судьбы, кипит жизнь, однако ты не имеешь ко всему этому ни малейшего отношения.

Сразу после заката африканский воздух наполняется летучими мышами, снующими так же бесшумно, как автомобиль по асфальту; в глазах сидящей на дороге хищной птицы отразится свет фар твоей машины, прежде чем она круто вспорхнет вверх прямо из-под колес. По дороге торопятся по своим нуждам мелкие грызуны, внезапно приседая или подпрыгивая, как миниатюрные кенгуру. В высокой траве поют свою нескончаемую песнь цикады, от богатства ароматов захватывает дух, а по небу скатываются, как слезы по щекам, падающие звезды. Ты — привилегированная персона, к которой обращено все происходящее, ты с гордо поднятой головой принимаешь царские дары.

В нескольких милях от фермы, в резервации маасаи, переходят с пастбища на пастбище зебры; стада перемещаются по серой равнине, как светлые полосы. На покатых склонах пасутся буйволы. Молодежь с фермы бредет мимо, парами и по трое, отбрасывая на лужайку длинные узкие тени. У каждого своя цель, они сейчас не работают на меня, и я не имею к ним отношения. Они лишний раз подчеркивают это, слегка замедляя шаг при виде огонька моей сигареты и на ходу адресуя мне приветственные жесты.

— Джамбо, мсабу.

— Джамбо, Морани, куда направляешься?

— На манаятту к Категу. У Категу этой ночью большая нгома. До свидания, мсабу.

Более крупные компании несут на пляски собственные барабаны, которые слышно издалека, как настойчивый пульс в черном теле ночи. Внезапно в неподготовленное ухо врывается резкий звук, вернее, глубокая вибрация воздуха — рев охотящегося в отдалении льва. Там, где он охотится, совершаются важные события. Рев больше не повторяется, но мой горизонт благодаря ему уже расширился: я вижу мысленным взором скрытые от глаз дальние укромные уголки.

Стоя перед домом, я услышала неподалеку выстрел. Второго выстрела не последовало, и ночь опять замкнулась в своей обычной неподвижности. Через какое-то время снова загомонили цикады, словно выстрел заставил их умолкнуть и прислушаться.

Один-единственный выстрел в ночи звучит решительно и необратимо. Он напоминает чье-то односложное тревожное послание. Я замерла, гадая, что бы это могло значить. Целиться во что бы то ни было в такой час было невозможно, а для того, чтобы отпугнуть зверя, следует сделать два выстрела, а то и больше.

Возможно, это дал о себе знать старый индус, плотник и кузнец Пуран Сингх; он вполне мог выпалить в гиен, проникнувших во двор и покусившихся на воловьи шкуры, подвешенные с камнями в качестве грузил; потом их нарезают на вожжи для воловьих упряжек. Пуран Сингх — совсем не героическая натура, но, испугавшись за вожжи, он мог распахнуть дверь своей хижины и пальнуть из древнего дробовика в сторону гиен. Впрочем, он разрядил бы оба ствола, а потом бы снова их зарядил и дал второй залп, раз уж ему захотелось в кои-то веки побыть героем. Но что означает единственный выстрел, за которым следует тишина?

Я немного подождала второго выстрела, но безуспешно; подняв голову, я удостоверилась, что дождя тоже не будет. Тогда я решила лечь, захватив с собой в кровать книгу и не потушив лампу. Когда среди грузов, снаряжаемых в Европе для Африки, случайно оказывается славная книжка, заслуживающая прочтения, ее читают именно так, как на это уповал ее автор, — моля Бога, чтобы продолжение оказалось не менее захватывающим, чем начало. Воображение разыгрывается, его уже не остановить…

Спустя пару минут на дорожку перед домом с ужасающей скоростью вылетел мотоцикл. Кто-то громко постучал в длинное окно гостиной. Я надела юбку, халат и тапочки, взяла лампу и вышла.

Меня поджидал управляющий моей фабрики, с безумными глазами, весь взмокший. Это был американец по фамилии Белкнап, очень способный, даже вдохновенный механик, но неуравновешенная натура: в его изложении все либо приобретало черты полнейшего совершенства, либо безнадежно валилось в тартарары. Поступив ко мне на службу, он сперва удручил меня и даже поверг в смятение своими неустойчивыми взглядами на жизнь и на перспективы моей фермы, но впоследствии я к нему привыкла. Его взлеты и падения оказались всего лишь ежедневной гимнастикой для его буйного темперамента, нуждающегося в упражнениях и застаивающегося от отсутствия событий; такое часто происходит в Африке с энергичными белыми молодыми мужчинами, особенно бывшими горожанами.

Однако сейчас речь шла не о гимнастике. Произошла трагедия, и Белкнап еще не решил, чем лучше потрафить своей ненасытной душе — сразу воздеть руки к черным небесам или ограничиться лаконичным изложением, чтобы не погрузиться в уныние. Дилемма сделала его похожим на мальчишку, стремглав примчавшегося с вестью о катастрофе. Изложение его получилось сбивчивым. Говоря, он постепенно понимал, что судьба снова не приняла его всерьез и его роль в событиях сводится к минимуму.

К этому времени на шум вышел из своего домика Фарах. Я выслушала рассказ вместе с ним.

Трагедия начиналась вполне мирно и неспешно. У повара управляющего был выходной; в его отсутствие семилетний поваренок Каберо, сын моего старого арендатора и ближайшего соседа фермы, старого лиса Канину, пригласил на кухню своих приятелей. К ночи компания совсем разошлась; Каберо притащил ружье хозяина и стал разыгрывать перед малолетними дикарями белого человека. Сам Белкнап разводил птицу: он поставлял на рынок каплунов и пулярок, закупая в Найроби породистых цыплят, и держал на веранде дробовик, чтобы отпугивать коршунов и диких кошек.

Из дальнейших объяснений Белкнапа выяснилось, что он держал оружие незаряженным, но дети нашли патроны и сами загнали их в стволы. Полагаю, в этом пункте ему изменила память: дети вряд ли сумели бы это сделать, даже если бы захотели; скорее всего, случаю оказалось угодно, чтобы именно в этот вечер он оставил дробовик заряженным.

Так или иначе, в стволе оказался заряд; Каберо по детской глупости и от возбуждения направил ружье в толпу сверстников и спустил курок. Раздался выстрел. Трое были слегка ранены и в ужасе покинули кухню, двое остались на полу — то ли с сильными ранениями, то ли бездыханные. Белкнап завершил свое изложение пространной анафемой африканскому континенту и всему, что на нем творится.

Пока он говорил, из дома тихо вышли бои; потом они вынесли керосиновую лампу. Мы запаслись бинтами и дезинфицирующими средствами. Попытки завести машину были бы бесполезной тратой времени, поэтому мы со всех ног пустились по лесу к дому Белкнапа. По узкой тропинке скакали тени от наших фигур, озаряемых болтающейся керосиновой лампой. До нас доносились короткие вопли — так кричит в смертельной агонии ребенок.

Кухонную дверь мы нашли распахнутой, словно сама смерть, сделав свое черное дело, поспешно покинула дом, оставив после себя страшную картину, как барсук, наведавшийся в курятник. На столе чадила лампа, в воздухе еще стояла пороховая вонь. На столе красовалось ружье. Вся кухня была забрызгана кровью: я поскользнулась на полу и чуть не растянулась. Керосиновой лампой очень сложно осветить конкретное место, зато она отлично освещает все помещение, давая правильное представление о ситуации; то, что я увидела в ее свете, запомнилось мне лучше, чем что-либо еще.

Я узнала пострадавших: это были малолетние пастухи, приглядывавшие за отцовскими овцами. Вамаи, сын Жогоны, живой мальчуган, какое-то время обучавшийся в школе, лежал на полу между дверью и столом. Он был еще жив, но жизнь теплилась в нем еле-еле; будучи без сознания, он издавал тихие стоны. Мы отнесли его в сторонку, чтобы не наступить на него. Кричал Ваниангерри, самый юный из собравшихся. Он сидел, наклонившись к лампе; из его лица хлестала кровь, хотя лицом это уже трудно было назвать, потому что заряд угодил ему прямо в голову и снес нижнюю челюсть. Он отчаянно размахивал ручонками, как обезглавленный петух — крыльями.

При подобном несчастье в голову приходит единственное решение — то самое, к которому прибегаешь на охоте или на скотном дворе: побыстрее прикончить страдальца, чтобы избавить его от дальнейших мучений. В следующую секунду понимаешь, что это не выход, и начинаешь сходить с ума от страха. От отчаяния я обхватила голову ребенка руками и прижала к себе. Мне показалось, что я действительно убила его, потому что крик прекратился; он сел прямо, уронив руки, словно превратившись в деревянного истукана. Теперь я знаю, что должен испытывать знахарь, врачующий наложением рук.

Бинтовать пациента, у которого отстрелена половина лица, — нелегкая задача: торопясь остановить кровь, рискуешь перекрыть ему воздух. Мне пришлось положить щуплое тельце Фараху к себе на колени и попросить Фараха удерживать его головку в нужном положении, так как иначе мне не удалось бы закрепить повязку; если бы раненый запрокинул голову, то захлебнулся бы кровью. В итоге я добилась своего.

Потом мы положили на стол Вамаи и поднесли к нему лампу. Дробины угодили ему в горло и в грудь. Кровотечение было несильным: только из уголка рта стекала струйка крови. Поразительно было видеть этого малолетнего африканца, недавно полного жизни, как дикий козленок, настолько неподвижным. Пока мы осматривали его, выражение его лица изменилось: теперь это была гримаса величайшего изумления. Я послала Фараха за нашей машиной, потому что детей требовалось незамедлительно отвезти в больницу.

Пока мы ждали, я спросила про Каберо, спустившего курок и ставшего, таким образом, виновником кровопролития. Белкнап поведал мне о нем любопытную историю. За пару дней до трагедии Каберо купил у хозяина старые шорты и обещал заплатить за них рупию из своей получки. Услыхав выстрел и вбежав в комнату, Белкнап застал его на середине комнаты, с дымящимся дробовиком в руках. Взглянув на Белкнапа, Каберо запустил левую руку в карман шортов, которые он натянул специально по случаю праздника, извлек рупию и положил ее на стол, бросив туда же правой рукой роковое ружье.

Рассчитавшись таким образом с миром, он исчез навсегда. Тогда мы еще этого не знали, но потом оказалось, что тот величественный жест свидетельствовал о его решении сгинуть с лица земли. Это был очень неординарный поступок для африканца, так как они обычно не утруждают себя памятью о долге, тем более, если задолжают белому. Видимо, случившееся показалось бедняге Каберо Страшным судом, и он почувствовал, что должен со всеми расплатиться; не исключено также, что он захотел выручить нуждающегося друга. Возможно и третье объяснение: шок, грохот, смерть друзей поколебали его рассудок, вышибли из него главное и превратили периферийные до того соображения в первостепенные.

В то время в моем распоряжении был старенький вездеход. Я не могу сказать о нем ни одного дурного слова, так как он верно служил мне очень много лет. Однако у него редко когда работало больше двух цилиндров, фары тоже барахлили, поэтому при поездках на танцы в клуб «Muthaiga» тормозной фонарь мне заменяла керосиновая лампа, обмотанная красной косынкой. Машину требовалось толкать, чтобы она завелась; в ту ночь на это ушло особенно много времени.

Мои гости часто жаловались на негодное состояние подъездных путей к моему дому; во время той скачки наперегонки со смертью я впервые поняла, насколько они правы. Сначала я посадила за руль Фараха, но потом решила, что он намеренно сворачивает во все имеющиеся в наличии ямы и ударяется обо все колдобины, и отняла у него руль. Для этого мне пришлось остановиться у пруда и вымыть в кромешной темноте руки. Расстояние до Найроби показалось мне в тот раз огромным. Поездка отняла так много времени, что впору было бы добраться до самой Дании.

Больница для африканцев расположена на холме, перед самым въездом в Найроби. В темноте она казалась вымершей. Нам стоило больших трудов привлечь к себе внимание; в конце концов к нам вышел то ли врач, то ли толстяк-санитар в причудливом нижнем белье — индиец-католик из Гоа со странной манерой делать жест сначала одной рукой, а потом повторять его другой.

Пока мы вынимали Вамаи из машины, мне чудилось, что мальчик шевелится, но в ярко освещенной палате сразу стало ясно, что он мертв. Старый медик долго размахивал руками, повторяя:

— Он мертв.

С не меньшей силой жестикулируя при осмотре Ваниангерри, он повторял:

— Он жив.

Я никогда больше не встречалась с этим человеком, так как мне уже не доводилось появляться в больнице ночью, когда он дежурил. В те минуты меня раздражали его замашки, но потом я поняла, что это была сама Судьба, встретившая нас в белых тряпках на пороге своей обители, чтобы бесстрастно отсортировать смерть от жизни.

В больнице Ваниангерри оправился от транса, и его охватила безудержная паника: он цеплялся за меня и за любого, кто появлялся с ним рядом, и сотрясался от рыданий. Старый врач усмирил его инъекцией, посмотрел на меня сквозь очки и проговорил:

— Он жив.

Я оставила детей, мертвого и живого, на носилках, предоставив обоих их судьбе.

Белкнап, сопровождавший нас на мотоцикле — для того, в основном, чтобы подталкивать машину, если она заглохнет по пути, — решил, что о случившемся надлежит уведомить полицию. Мы поехали в город, к полицейскому участку, и стали свидетелями ночной жизни города.

Мы не застали в участке белого полицейского и решили дожидаться его в машине. Участок располагался на улице, засаженной высокими эвкалиптами — деревом пионеров новых земель; ночью длинные узкие листочки этого растения источают странный, но приятный аромат и не менее странно выглядят в свете уличных фонарей. За время нашего ожидания полицейские-африканцы приволокли в участок молодую грудастую негритянку, сопротивлявшуюся что было мочи, царапавшую им физиономии и визжавшую, как свинья под ножом; за ней последовали драчуны, снова кинувшиеся друг на друга на ступеньках участка, и только что застигнутый на месте преступления воришка, сопровождаемый толпой любителей слоняться по ночам, половина которой защищала арестованного, а другая половина — правоту полицейских; всему этому сопутствовал оглушительный гам.

Наконец, перед нами предстал молодой полицейский чин, покинувший, похоже, по такому случаю веселую вечеринку. Белкнапа ждало разочарование: сначала полицейский записывал его слова с огромным интересом и с устрашающей скоростью, но потом впал в глубокую задумчивость, стал лениво водить карандашом по бумаге, а под конец вообще бросил писать и убрал карандаш в карман. Я к тому времени успела замерзнуть и была рада, когда нас отпустили домой.

На следующее утро, еще лежа в постели, я поняла по чрезмерной тишине, что вокруг дома собралось много людей. Я знала, что это старики с фермы, которые, усевшись на камни, жуют табак, сплевывают и перешептываются. Знала я и причину их прихода: они хотели поставить меня в известность, что собирают по поводу ночного выстрела и смерти детей кияма.

Кияма — это собрание старейшин, разрешенное властями как средство решения споров, возникающих между арендаторами. Кияма устраивают по случаю преступления или несчастного случая, чтобы неделями заниматься болтовней и так ни до чего и не договориться. Я знала, что старики желают обсудить происшествие со мной, а впоследствии затащить меня на заключительный суд, чтобы услышать от меня окончательное суждение. Мне не хотелось вступать в утомительные рассуждения по поводу кровавой трагедии, поэтому я послала за лошадью, чтобы уехать от них подальше.

Выйдя из дому, я увидела, как и ожидала, собрание старейшин, усевшихся перед хижинами слуг. Соблюдая свое старческое и мужское достоинство, они делали вид, что не замечают меня, а когда поняли, что я уезжаю, было уже поздно. Они поспешно вскочили на ноги и стали размахивать руками, привлекая мое внимание. Я тоже помахала им в ответ и ускакала.

Верхом в резервацию

Мой путь лежал в резервацию маасаи. Для того, чтобы туда попасть, мне надо было пересечь реку. Через четверть часа я въехала в заповедник. Поиски брода всегда отнимали у меня время; спуск к воде был каменистым, а подъем на другой стороне — крутым; но все труды окупались сторицей.

По другую сторону простиралась на сотни миль покрытая травой чуть волнистая равнина без изгородей, канав, дорог. Человеческих поселений там тоже не было, если не считать деревень маасаи, которые по полгода пустовали, когда эти скитальцы откочевывали вместе со своим скотом на другие пастбища. Кое-где в саванне поднимались невысокие колючие деревца; повсюду тянулись глубокие высохшие русла, выстланные крупными плоскими камнями, которые приходилось преодолевать по звериным тропам. Вокруг стояла такая тишина, что я даже написала об этом стихотворение:

Через долину дует ветер,

шурша высокой травой,

И одиночество играет

с саванной, с ветром и со мной.

Сейчас, оглядываясь на свою жизнь в Африке, я чувствую, что лучше всего ее отражают слова «существование человека, перенесшегося из мира спешки и шума в страну безмолвия».

Перед самыми дождями маасаи жгут старую сухую траву; по черной и безжизненной саванне становится неприятно путешествовать, потому что конь поднимает копытами черную пыль, которая окутывает всадника с ног до головы и попадает в глаза; собаки ранят лапы о колючую стерню.

Но после дождей равнина покрывается свежей изумрудной травой, и у всадника, а также у его коня голова идет кругом от восторга. Новая трава привлекает на недавнюю гарь различных газелей, которые выглядят издалека как игрушки на бильярдном сукне. Неожиданно для себя можно оказаться в гуще стада канн; эти могучие, но мирные животные подпускают человека совсем близко и лишь потом трусят в сторону, закидывая головы с длинными рогами и размахивая складками кожи, свисающими на груди. Кажется, что они сошли с египетских настенных росписей, только на них они таскают плуги и выглядят совсем домашними. Жирафы в заповеднике, наоборот, пугливы и осмотрительны.

Иногда в первый месяц дождей просторы резервации покрывают бело-розовые цветы, причем настолько густо, что кажется, будто выпал снег…

Я намеренно унеслась мыслями в дикий мир, чтобы не думать о людях; у меня было очень тяжело на душе после ночной трагедии. Старики, пришедшие к моему дому, смутили меня; в старые времена они сочли бы, что на них наложила проклятье ведьма, которая таскает под одеждой восковую фигурку, собираясь наречь ее именем их племени.

Юридическая сторона моих отношений с африканцами на ферме имела весьма забавный характер. Стремясь прежде всего к покою, я не могла махнуть на них рукой, потому что ссора между арендаторами, которой не найдено окончательное решение, сродни специфическим африканским занозам: снаружи кажется, что все зажило, но под кожей идет активное гниение, и единственный выход — полностью их удалить. Африканцам это было отлично известно, и если они хотели довести какой-то спор до полного разрешения, то обращались за арбитражем ко мне.

Абсолютно не разбираясь в их законах, я, наверное, выглядела на их судилищах как примадонна, совершенно не знающая роли и пользующаяся на протяжении всего спектакля услугами суфлера. Эти услуги мне охотно предоставляли мои старики, действуя тактично и терпеливо. Иногда я превращалась в оскорбленную примадонну, шокированную навязанной ей ролью, отказывающуюся исполнять ее дальше и покидающую сцену. Когда это случалось, моя аудитория воспринимала происходящее как жестокий удар судьбы, волю Всевышнего, недоступную их пониманию. Провожая меня взглядами, старики молча поплевывали.

Африканское представление о справедливости отличается от европейского настолько, что последнее в Африке просто неприменимо. Африканец признает единственный способ исправления последствий катастрофического события: возмещение ущерба. Мотивы поступков его не заботят. Неважно, ждал ли ты своего недруга в засаде, чтобы перерезать ему горло, или, валя дерево, случайно уронил его на зазевавшегося прохожего — с точки зрения африканца ты заслуживаешь одинакового наказания. Община понесла урон и ждет компенсации. Африканец не тратит времени и умственной энергии на взвешивание вины и заслуг: то ли он боится, что это слишком далеко его заведет, то ли полагает, что это его не касается. Зато он готов до бесконечности рассуждать о том, как оценить причиненный ущерб в головах мелкого рогатого скота, и тут для него перестает существовать время; он торжественно заводит приглашенного арбитра в священную чащобу софистики. В те времена я еще не могла совместить это со своим понятием о справедливости.

У всех африканцев очень схожие обычаи. Сомалийцы имеют совсем не такой склад ума, как кикуйю, и глубоко их презирают, однако точно так же, как они, денно и нощно просиживают у себя в Сомали, подыскивая эквиваленты убийству, изнасилованию, мошенничеству в своих ненаглядных верблюдицах и кобылицах, чьи имена и родословные вписаны в их сердца.

Однажды до Найроби долетела весть о том, как младший брат Фараха, десятилетний мальчишка, бросил где-то в Бурамуре камень в мальчишку из другого племени, выбив тому два зуба. По этому поводу на ферме состоялось собрание представителей двух племен, которые много ночей подряд проговорили, сидя на полу в доме Фараха. Тут были и худые старики, носившие вознаменование хаджа в Мекку зеленые тюрбаны, и заносчивые молодые сомалийцы, служившие в ожидании более серьезной работы оруженосцами у знаменитых европейских путешественников и охотников, и темноглазые, круглолицые юнцы, скромно представлявшие свои семейства и помалкивавшие, но зато внимательно слушавшие и мотавшие на непроросший ус.

По словам Фараха, серьезность происшествия объяснялась подпорченной внешностью пострадавшего: в свое время он столкнется с трудностями на брачном поприще и будет вынужден снизить претензии к происхождению своей избранницы и ее красоте. В результате была назначена выплата в размере пятидесяти верблюдов, то есть половины пени за убийство, равной сотне верблюдов. Где-то в Сомали были куплены пятьдесят верблюдов, которые в урочный срок повлияют на цену невесты-сомалийки и побудят ее закрыть глаза на отсутствие у жениха двух зубов. Тем самым, возможно, был заложен фундамент семейной трагедии. Сам Фарах считал, что легко отделался.

Африканцы с фермы никогда не понимали моих взглядов на их юридические отношения, но при любых невзгодах первым делом бежали за помощью ко мне.

Однажды в сезон уборки кофе девушка-кикуйю по имени Вамбои погибла под колесами повозки, влекомой волами. На таких повозках собранный кофе доставлялся на кофесушилку, и я категорически запретила пользоваться ими как транспортным средством. Иначе девушки и ребятишки вовсю разъезжали бы развлечения ради на волах, хотя добраться куда-то пешком можно было куда быстрее, чем на этом медлительном транспорте, а волам и без того приходилось нелегко. Однако молодым погонщикам было трудно отказать ясноглазым девицам, бежавшим рядом с их повозками и умолявшим доставить им удовольствие; единственное, на что их хватало, — это предупреждать пассажирок, чтобы они спрыгивали при приближении к моему дому. Вамбои тоже спрыгнула, но не удержалась и упала; колесо проехало по ее головке и раздавило череп.

Я послала за ее старыми родителями, которые стали убиваться над телом. Я знала, что кроме прочего смерть дочери означает для них крупный убыток, ибо девушка была на выданье, что сулило им немало овец и коз, а также пару телок. Надежды на это возлагались с самого ее рождения. Я уже размышляла о том, какую помощь им оказать, когда они ошеломили меня энергичными требованиями о полной компенсации.

Я твердо отказалась платить. Ведь я предупреждала всех девушек на ферме, что ездить на повозках запрещено; об этом было известно буквально каждой. Старики кивали, полностью со мной соглашаясь, однако продолжали требовать платы. Их аргумент был прост: кто-то должен им заплатить. По их мнению, этому принципу ничего нельзя было противопоставить, и переубедить их было бы все равно, что внушить теорию относительности. Вызывалось это не жадностью и не злобой; когда я положила конец спору и зашагала от них прочь, они последовали за мной по пятам, словно я была магнитом, к которому их притягивало согласно законам природы.

Они уселись ждать меня перед домом. Это были бедняки, низкорослые и недокормленные; там, на лужайке, они походили на пару барсуков. Они просидели там до заката, после чего мне уже было трудно их различить. Они были сломлены страшным горем. Утрата и убыток, вместе взятые, лишали их сил к жизни.

Фарах в тот день отсутствовал; когда в доме, зажгли свет, я послала несчастным денег, чтобы они купили барана и поели. Это оказалось опрометчивым шагом: они приняли мой поступок за первый признак близящейся сдачи осажденной крепости и просидели перед домом всю ночь. Не знаю, ушли бы они просто так, если бы поздно вечером их не посетила мысль потребовать возмещения у погонщика повозки. Эта мысль подняла их с травы; мгновение — и они бесшумно ретировались. С утра пораньше они отправились в Дагоретти, где проживал заместитель окружного комиссара полиции.

Ферма стала ареной длительного разбирательства по делу об убийстве и наплыва многочисленных полицейских-африканцев. Однако вариант властей сводился к предложению повесить погонщика, которое было снято после получения исчерпывающих показаний и обещания старейшин не проводить свою кияма. В конце концов родители погибшей вынуждены были, по примеру всех остальных людей на земле, подчиниться закону относительности, в котором ничего не смыслили.

Иногда, потеряв терпение со своими старейшинами, засиживавшимся на кияма, я выкладывала им все, что о них думала. «Вы, старики, — говорила я им, — присуждаете молодежь к таким штрафам, что у них уже не остается денег на себя. Вы выводите их из игры и сами скупаете всех девушек».

Старики внимательно слушали, поблескивая черными глазками на сухих морщинистых лицах и что-то шепча тонкими губами, словно повторяя мои слова; они явно смаковали то, что их хитроумие получает такое блестящее словесное воплощение.

При всех расхождениях во взглядах моя роль судьи у кикуйю таила множество перспектив и была мне очень дорога. Я была тогда молода и подолгу размышляла о справедливости и несправедливости, причем чаще — с точки зрения подсудимого, ибо раньше не сиживала на месте судьи. Я изо всех сил старалась судить справедливо, стремясь к спокойствию на ферме. Порой, сталкиваясь с особенно сложными случаями, я брала время на размышление и старалась оградиться от постороннего влияния. На население фермы это производило должное впечатление: люди еще долго потом уважительно вспоминали такие разбирательства, подчеркивая, что дело оказалось крайне трудным — на него ушло больше недели. На африканца нетрудно произвести впечатление, затратив на какое-то дело больше времени, чем затратил бы на него он сам; проблема в том, чтобы перещеголять его в медлительности.

Само желание африканцев видеть меня своей судьей и уважать мое решение объясняется тем значением, которое имеют для их сознания мифологические и теологические соображения. Европейцы уже утратили способность к мифотворчеству и сотворению догм, поэтому вынуждены оглядываться в прошлое, когда возникает необходимость в новых мифах или догмах. Африканцы же самым естественным образом ступают на эти неверные тропы. Особенно ярко эта их способность проявляется при общении с белыми.

Доказательством могут служить хотя бы имена, которыми они нарекают европейцев уже после непродолжительного контакта. Вы узнаете об этих именах, если пошлете гонца с вашим посланием к знакомому или станете спрашивать у встречных дорогу к дому приятеля: выясняется, что ваши знакомые известны африканцам совсем под другими именами.

Так, один мой необщительный сосед, никогда не приглашавший к себе друзей, был прозван ими Sahana Moja — «Одно покрывало». Швед Эрик Оттер стал Rezave Moja — «Один патрон», ибо валил жертву один выстрелом (очень достойная кличка). Другой знакомый, помешанный на автомобилизме, был прозван «Получеловек-полуавтомобиль». Когда африканцы называют белых именами животных — рыб, жирафов, жирных буйволов, то черпают образы в древних сказаниях; в их подсознании эти белые фигурируют, наверное, и как люди, и как соответствующие представители звериного царства.

К тому же слова обладают особой магией: человек, на протяжении многих лет известный своему окружению под именем какого-то животного, в конце концов начинает ощущать с ним родство и узнает в нем свои черты. После возвращения в Европу он удивляется, почему никто больше не усматривает их в его облике.

Однажды я повстречалась в Лондонском зоопарке со старым правительственным чиновником, давно ушедшим на покой, носившим в Африке кличку Bwana Tembu — «Господин Слон». Он стоял в одиночестве перед слоновником, внимательно наблюдая за его обитателями. Не исключено, что он часто там появлялся. Его африканские слуги сочли бы это нормальным явлением, однако во всем Лондоне разве что одна я, приехавшая туда всего на несколько дней, была способна его понять.

Рассудок африканца — причудливый механизм, связанный невидимыми приводными ремнями с умершими предками, которые верили, что бог Один, желая увидеть весь мир, добровольно лишился одного глаза, а бога любви представляли ребенком, в любви не сведущим. Вполне возможно, что кикуйю с фермы усматривали мои судейские способности в том обстоятельстве, что я не имела ни малейшего понятия о законах, в соответствии с коими судила.

Постоянно творя мифы, африканцы способны совершать в отношении вас действия, против которых вы при всем желании не можете уберечься. Вы вполне можете превратиться у них в истукана. Лично я сознавала, что такой процесс имеет место, и дала ему собственное определение: я называла это превращением меня в бронзовую змею. Европейцы, долго жившие среди африканцев, поймут, что я имею в виду, пускай я и нарушаю библейский канон. Полагаю, что как бы мы ни суетились, какого бы прогресса в науке и технике ни добивались, несмотря на все величие Британской империи, в этом заключается единственная польза, какую африканцы на самом деле способны из нас извлечь.

Превратить в истуканов всех белых сразу невозможно, к тому же истуканы будут получаться разного достоинства. Африканцы расставляют нас по ранжиру в зависимости от нашей полезности для них в такой роли. Скажем, многие мои друзья — Денис Финч-Хаттон, оба Коула — Гелбрейт и Беркли, сэр Нортруп Макмиллан — котировались очень высоко.

Выдающимся божком был также лорд Деламер. Помнится, однажды я путешествовала по нагорью во время очередного нашествия саранчи. Собственно, само нашествие состоялось годом раньше, а теперь народилось ее потомство — мелкие черные гусеницы, пожиравшие все, что прошло мимо внимания родителей; эти не оставляли уже ни одного листочка, ни одной травинки. Для африканцев это было страшным ударом, перенести который оказалось уже свыше их сил. От тоски они выли, как издыхающие собаки, и бились головами о воображаемую стену.

Я по простоте душевной рассказала им, что во время путешествия по землям Деламера видела саранчу и там, что пострадали все его угодья, а пуще остального — пастбища, и что лично Деламер пребывает в ярости и отчаянии. Мои слушатели как по волшебству успокоились. Они стали наперебой переспрашивать меня, что именно говорил Деламер по поводу своего несчастья, а потом притихли.

Я не могла сравниться по медной весомости с лордом Деламером, однако и мне доводилось оказываться кстати для африканцев.

Во время войны, когда все африканцы переживали из-за печальной участи корпуса носильщиков, арендаторы завели привычку собираться вокруг моего дома. Они сидели молча, не переговариваясь даже между собой, а просто таращась на меня, как на медного истукана. Прогнать их у меня не было оснований, так как намерения у них были самые мирные, к тому же, объяви я свою лужайку запретным местом, они бы уселись где-нибудь еще. Вынести это было невозможно. Мне помогло то обстоятельство, что полк моего брата гнил в то время в передовых траншеях на гряде Вими: я могла точно также мысленно уставиться на него, превратив его в своего истукана.

Всякий раз, когда на ферму обрушивалось какое-нибудь несчастье, кикуйю превращали меня в главную плакальщицу. То же самое произошло после трагедии с дробовиком. Видя, что я убиваюсь из-за детей, жители фермы сочли возможным целиком переложить это занятие на меня. При любых невзгодах они взирали на меня теми же глазами, какими взирает паства на своего священника, который, осушая горькую чашу, делает это за всех сразу.

Колдовство имеет ту особенность, что, единожды оказавшись в его плену, вы уже никогда не освободитесь от него до конца. Я часто ощущала себя привязанной к позорному столбу, извивалась, мучилась от боли и мечтала об освобождении. Однако спустя много лет я неоднократно ловила себя на мысли: «Разве я заслуживаю такого обращения? Ведь я — бронзовый идол!»

На обратном пути, как раз в тот момент, когда я пересекала реку, показались сыновья Канину — трое юношей и мальчик. Они были вооружены копьями и куда-то торопились. Я остановила их и спросила, что слышно об их брате Каберо. Стоя по колено в воде, они опустили глаза; добиться от них ответа оказалось непростым делом.

По их словам, Каберо так и не вернулся; после его ночного бегства о нем так и не было вестей. Семья пребывала в уверенности, что он погиб. Либо он от отчаяния наложил на себя руки — мысль о самоубийстве с легкостью приходит в голову африканцам, даже малолетним, — либо заблудился в буше и попал в когти диким зверям. Братья искали его повсюду; сейчас они направлялись в заповедник с намерением поискать его там.

Достигнув своего берега, я оглянулась и оглядела равнину; мой берег был выше противоположного, но я не увидела в заповеднике никаких признаков жизни, не считая зебр, пасшихся и бегавших в отдалении. Потом из зарослей появились мои недавние собеседники: они перемещались гуськом, очень быстро. Издали это было похоже на стремительное скольжение короткой гусеницы в траве. Их оружие поблескивало на солнце. Казалось, они уверенно выбрали направление, но так ли это было на самом деле? В поисках пропавшего ребенка они могли ориентироваться только по кружащим в небе стервятникам, всегда повисающим над трупом очередной жертвы царя зверей.

С другой стороны, такой малыш вряд ли стал бы объектом их пиршества; в любом случае, они не задержались бы рядом с ним достаточно долго…

Окончательно сникнув от таких печальных раздумий, я заторопилась домой.

Вамаи

Я отправилась на кияма в сопровождении Фараха. Имея дело с кикуйю, я всегда полагалась на Фараха: когда он сам становился участником ссоры, то от него не приходилось ждать благоразумия, ибо он, подобно всем сомалийцам, совершенно терял голову, как только речь заходила о межплеменных распрях, зато по части споров среди представителей других народов он проявлял мудрость и деликатность. К тому же он выступал в роли переводчика, так как прекрасно владел языком суахили.

Еще до прихода на сходку я знала, что там будет предпринята попытка остричь Канину буквально наголо. Он и глазом не успеет моргнуть, как лишится всех своих овец: часть стада пойдет на возмещение семьям убитых и раненых, часть будет съедена в ходе собрания. Я с самого начала вознамерилась этому воспротивиться. С моей точки зрения, Канину лишился сына в точности так же, как остальные двое, причем судьба его сына казалась мне наиболее трагичной. Вамаи погиб, и его не воскресить, Ваниангерри находится в больнице, где за ним есть уход, и только Каберо всеми покинут, и никто не знает, где лежат его кости…

Канину отлично подходил на роль быка, откормленного для заклания. Он был одним из крупнейших моих арендаторов: за ним числилось тридцать пять голов крупного рогатого скота, пять жен и шестьдесят коз. Его деревня располагалась вблизи моего леса, в связи с чем я постоянно лицезрела его детей и коз и то и дело заставала его женщин за порубкой моих деревьев.

Кикуйю не имеют понятия о роскоши: самые богатые среди них живут точно так же, как беднейшие; в хижине Канину я не нашла бы никакой мебели, не считая, может быть, деревянного табурета. Зато в деревне Канину было много хижин, вокруг которых всегда вились старухи, молодежь и детвора. На закате, при приближении времени дойки, к деревне тянулось внушительное стадо, отбрасывая на траву синие тени. Ввиду всего этого худой старик в кожаной накидке, с сетью забитых пылью морщин на лице, безоговорочно слыл на ферме богачом.

У меня с Канину неоднократно вспыхивали горячие перепалки. Я даже угрожала прогнать его с фермы в наказание за его специфические занятия. Канину поддерживал добрые отношения с соседями — маасаи и отдал за мужчин этого племени то ли четыре, то ли пять своих дочерей.

Сами кикуйю признавались мне, что в былые времена маасаи считали ниже своего достоинства родниться с ними. Однако в наши дни этот странный, вымирающий народ, стремясь оттянуть свое окончательное исчезновение, вынужден смирить свою гордыню; женщины-маасаи практически бесплодны, и плодовитые девушки-кикуйю пользуются у мужчин племени большим спросом.

Все потомство Канину отличалось видной внешностью, и он перегнал из резервации маасаи немало откормленных телок, полученных в обмен за своих дочерей. Он был не единственным отцом семейства из числа кикуйю, которые богатели таким способом. Мне рассказывали, что вождь кикуйю Кинанжуи отдал маасаи около двух десятков своих дочерей, разбогатев больше чем на сотню голов скота.

Однако год назад в резервация маасаи был объявлен карантин из-за вспышки ящура, и приток оттуда скота должен был полностью прекратиться. Канину столкнулся с серьезной дилеммой. Маасаи — кочевники, меняющие становища в зависимости от времени года, осадков и состояния пастбищ, поэтому коровы, оставшиеся в их стадах, но принадлежавшие по закону Канину, были рассеяны по большим пространствам, и теперь об их участи можно было только гадать.

По части обмена скотом маасаи не придерживаются строгих правил, тем более если речь идет о презренных кикуйю. Они — прекрасные воины и, как рассказывают, непревзойденные любовники. В их руках сердца дочерей Канину ждала судьба сердец сабинянок: положиться на них отец уже не мог. Тогда пронырливый старик принялся переправлять свой скот через реку по ночам, когда ветеринарной службе положено почивать. С его стороны это было черной неблагодарностью по отношению ко мне, ибо карантинные правила встречают у африканцев полное понимание и уважение. Если бы этих коров нашли на моей земле, то карантин мог бы быть распространен и на мою ферму.

Я была вынуждена выставить вдоль реки наблюдателей для перехвата контрабанды Канину; лунными ночами происходили драматические нападения из засады, за которыми следовало бегство вдоль залитой лунным светом водной глади; телки при этом разбегались во всех мыслимых направлениях.

Жогона, отец погибшего Вамаи, был, напротив, человеком бедным. У него была всего одна жена-старуха; все его достояние исчерпывалось тремя козами. На большее богатство ему не приходилось рассчитывать, ибо он отличался вопиющим простодушием.

Я хорошо знала Жогону. За год до этого несчастья на ферме произошло страшное убийство. Двух индусов, снимавших у меня выше по реке пресс и моловших на нем для кикуйю маис, нашли убитыми. Преступление было совершено под покровом ночи; все добро убитых исчезло, а убийц так и не нашли. Убийство нагнало страху на всех окрестных торговцев и лавочников-индусов, и они разбежались, словно их сдуло порывом ураганного ветра. Мне пришлось вооружить Пурана Сингха, жившего на моей кофесушилке, дробовиком, иначе и он не усидел бы на месте, но к оружию пришлось приложить и немало уговоров. В первые ночи после убийства даже мне самой чудились в темноте шаги по дому, и я на протяжении недели держала при себе ночного сторожа. Это и был Жогона. Этот безобидный человек не уберег бы меня от злоумышленников, зато он отличался дружелюбием, и беседовать с ним было сплошным удовольствием. У него были манеры беззаботного ребенка, с широкой физиономии не сходило вдохновенное выражение; глядя на меня, он всегда смеялся. Мое присутствие на кияма сильно его порадовало.

Впрочем, в Коране, который я тогда как раз штудировала, сказано черным по белому: «Не отклоняйся от закона в пользу бедного».

Кроме меня, как минимум еще один участник собрания понимал, что цель всех присутствующих заключается в том, чтобы разорить Канину: сам Канину. Остальные старики проявляли величайшее внимание к происходящему и напрягали все умственные силы. Канину сидел на земле, накрыв голову плащом из козьих шкур; время от времени из-под плаща раздавалось повизгивание, словно там пряталась собачонка, уставшая выть и способная только скулить.

Старикам хотелось начать с дела раненого Ваниангерри, так как оно открывало возможности для безграничного разглагольствования. Каким должно быть возмещение, если Ваниангерри умрет? Если останется уродом? Если больше не сможет говорить?.. Фарах сказал им от моего имени, что я отказываюсь обсуждать все это, пока не побываю в Найроби и не побеседую с лечащим врачом. Старики стали разочарованно готовить аргументацию по следующему делу.

Я объяснила им через Фараха, что кияма обязана быстро разрешить данный вопрос, а не обсуждать его до второго пришествия. Ведь любому ясно, что это не предумышленное убийство, а ужасная случайность. Кияма выслушала мою речь с почтительным вниманием, но тут же выставила свои возражения.

— Мы ничего не знаем, мсабу, — было заявлено мне. — Но, как мы видим, ты тоже знаешь недостаточно, а из того, что ты нам говоришь, понимаем лишь малую часть. Выстрел произвел сын Канину. Иначе как могло получиться, что невредимым остался он один? Если ты желаешь услышать больше, то твое любопытство удовлетворит Мауге. Там был его сын, лишившийся при выстреле уха.

Мауге был одним из самых зажиточных арендаторов и соперником Канину. Выглядел он весьма внушительно, столь же внушительно звучала и его речь, хотя говорил он крайне медленно и время от времени умолкал, чтобы поразмыслить.

— Мсабу, — начал он. — Мой сын сказал мне: все мальчики по очереди брали ружье и целились в Каберо. Но он не объяснял им, как им пользоваться, совсем не объяснял. Потом он забрал у них ружье, и оно тут же выстрелило. Ранило всех, а Вамаи, сын Жогоны, был убит. Вот как все произошло.

— Все это мне и так известно, — ответила я. — Это и называется несчастным случаем, несчастьем. Я бы могла выстрелить из винтовки из своего дома, или ты, Мауге, из своего.

Эти мои слова сильно взволновали всех участников кияма. Все посмотрели на Мауге, который испытал смущение. Все стали тихо переговариваться, а потом дискуссия возобновилась.

— Мсабу, — было сказано мне, — теперь мы не понимаем ни единого твоего слова. Мы можем лишь предполагать, что ты вспомнила про винтовку, поскольку ты сама отлично из нее стреляешь, в то время как с дробовиком обращаешься хуже. Если бы то была винтовка, ты была бы права. Но ни из твоего дома, ни из дома Мауге нельзя выстрелить из дробовика так, чтобы заряд долетел до дома бваны Менания и поубивал тех, кто там находится.

После небольшой паузы я сказала:

— Как всем теперь известно, из ружья выстрелил сын Канину. Канину расплатится с Жогоной овцами, чтобы компенсировать потерю. Но всем известно также и то, что сын Канину не был плохим мальчиком и не собирался убивать Вамаи, поэтому Канину отдаст меньше овец, чем отдал бы, если бы это было не так.

Слово взял старик по имени Авару. Он был лучше остальных знаком с цивилизацией, так как просидел семь лет в тюрьме.

— Мсабу, — молвил он, — ты говоришь, что сын Канину не был плохим и что поэтому Канину не придется лишиться большого числа овец. Но если бы его сын умышленно убил Вамаи, то есть оказался очень плохим мальчиком, то разве Канину стало бы от этого лучше? Обрадовался бы он настолько, что согласился отдать больше овец?

— Авару, — возразила я, — ты знаешь, что Канину тоже потерял сына. Ты тоже ходишь в школу и знаешь, что мальчик хорошо учился. Раз он был таким хорошим, то Канину очень плохо от того, что он его потерял.

Мои слова были встречены продолжительным молчанием. Потом Канину, словно припомнив, насколько ему худо, издал протяжный вой.

— Мемсагиб, — обратился ко мне Фарах, — пускай кикуйю назовут цифру, к которой склоняются.

Предложение было высказано на суахили, чтобы присутствующие тоже его поняли, и всех обеспокоило, потому что цифра — совершенно конкретное понятие, а потому глубоко противна африканцам. Фарах обвел глазами собрание и высокомерно провозгласил:

— Сто!

Сотня овец — фантастическое количество, которое никто не собирался принимать всерьез. Кияма смолкла. Старики почувствовали себя беспомощными жертвами насмешника-сомалийца и сочли за благо не противоречить. Самый дряхлый пробормотал: «Пятьдесят», однако эта цифра показалась совершенно невесомой и не удержалась на сквозняке, устроенном шуткой Фараха.

Чуть погодя сам Фарах резко бросил:

— Сорок!

Предложение было сделано в манере умелого скототорговца, знакомого с бухгалтерий и скотом. Это слово разбудило мысли участников собрания; перешептывания возобновились. Теперь старикам требовалось много времени на болтовню и покашливание, хотя основа для переговоров была заложена.

Дома Фарах доверительно сообщил мне:

— Думаю, старики возьмут с Канину сорок овец.

Этим кошмар кияма для Канину не кончился. Старый пузатый Категу, еще один крупный арендатор, отец и дед громадного семейства, поднялся и предложил поголовно перечислить всех овец и коз, которых Канину будет обязан передать. Это противоречило традициям кияма; сам Жогона до этого не додумался бы, и я полагаю, что предложение было результатом его сговора с Категу, причем последнему оно сулило какие-то выгоды. Я стала ждать, что из этого получится.

Канину, казалось, смирился со своим мученичеством: он втянул голову в плечи и сопровождал обсуждение каждого животного однообразным хныканьем. Однако когда Категу, сам колеблясь, назвал большого рыжего безрогого барана, сердце Канину дрогнуло, и он вывалился из-под своего плаща. Сначала его рык, вернее, вопль о помощи был обращен ко мне, но он быстро смекнул, что я — его сторонница и что рыжего барана он, видимо, не лишится. Тогда он беззвучно сел, окинув Категу полным глубокого сарказма взглядом.

Спустя добрую неделю заседаний было решено, что возмещение составит сорок овец, которых Канину должен будет передать Жогоне, однако конкретные овцы названы не были.

Через две недели Фарах сообщил мне за ужином свежие новости по этому делу. Накануне на ферме появились трое стариков кикуйю из Ньери. Они прослышали о случившемся и пришли специально для того, чтобы объявить, что Вамаи приходился сыном не Жогоне, а их умершему брату и что, следовательно, компенсация за его гибель причитается им.

Я улыбнулась столь беспримерной наглости и ответила Фараху, что это как раз в духе кикуйю из Ньери. Фарах задумчиво ответил, что они, скорее всего, говорят правду. Жогона действительно пришел на ферму из Ньери шесть лет назад и, насколько известно Фараху, Вамаи действительно был не его сыном и «никогда им не был». Жогоне сильно повезло, что двумя днями раньше ему уже успели передать двадцать пять из присужденных сорока овец. В противном случае Канину предпочел бы переправить их всех в Ньери, чтобы не страдать, встречаясь с ними. Впрочем, Жогоне все равно лучше глядеть в оба, потому что кикуйю из Ньери — опасная публика, от них так легко не отделаешься. Они остановились на ферме и угрожают снова привлечь к разбирательству полицию.

Предупреждение Фараха подготовило меня к появлению несколькими днями позже перед домом пришельцев из Ньери, представителей кикуйю низшего сорта, выглядевших как три грязные гиены, пробежавшие все сто пятьдесят миль по кровавому следу Вамаи. С ними явился Жогона, взволнованный и удрученный. Разница в их настроении объяснялась, видимо, тем, что кикуйю из Ньери нечего было терять, тогда как Жогона успел стать обладателем двадцати пяти овец.

Трое чужаков сидели на камнях, выказывая не больше признаков жизни, чем клещи в овечьей шерсти. Я им совершенно не симпатизировала: при всех обстоятельствах они не проявляли интереса к ребенку, пока он был жив; зато Жогона вызывал у меня сочувствие: он достойно вел себя на кияма и, судя по всему, очень горевал по Вамаи. Когда я обратилась к нему, Жогона задрожал и стал тяжко вздыхать. Понять его было невозможно, и мы ничего не достигли.

Через два дня Жогона пришел ранним утром, когда я сидела за пишущей машинкой, и попросил меня зафиксировать на бумаге его изложение связи между ним и семьей погибшего ребенка. Это изложение он вознамерился представить в полицию в Дагоретти. Его простоте нельзя было не посочувствовать; он был очень эмоционален и совершенно не знал стеснения. Свое намерение он расценивал как крупное начинание, сулящее опасности, которых он заранее страшился.

Я записала его рассказ. Это заняло много времени, поскольку рассказ был долгим и касался событий более чем шестилетней давности, к тому же невероятно запутанных. Жогоне постоянно приходилось прерывать изложение, чтобы, поразмыслив, кое-что изменить в уже сказанном. При этом он крепко стискивал себе голову обеими руками и часто сильно встряхивал ею, чтобы вытряхнуть побольше фактов. Один раз он прижался лицом к стене, как поступают женщины кикуйю во время родов.

Я сняла с его повествования копию и до сих пор ее храню.

Следовать за ходом его мысли было невероятно трудно, так как он постоянно отвлекался на сложные побочные обстоятельства и незначительные подробности. Неудивительно, что воспоминания давались ему с такими мучениями; мне было даже странно, что он смог хоть что-то толком вспомнить.

Вот как он начал:

«Ко времени своей смерти (то есть, когда он пожелал умереть, как говорят на суахили) Ваверу Вамаи из Ньери имел двух жен. У одной жены было три дочери; после смерти Ваверу она снова вышла замуж. За другую жену Ваверу не успел расплатиться: он остался должен ее отцу двух коз. Она надорвалась, когда подняла слишком большую вязанку дров, у нее случился выкидыш, и никто не мог сказать, будут ли у нее еще дети…».

В таком духе рассказчик заводил меня в дебри жизненных обстоятельств и родственных связей кикуйю.

«У этой жены был маленький ребенок по имени Вамаи. Он тогда болел — как полагали, оспой. Ваверу очень любил эту жену и ее ребенка и перед смертью очень переживал, потому что боялся за ее последующую судьбу. В волнении он послал за своим другом Жогоной Каниаггой, жившим неподалеку. Жогона Каниаггу был тогда должником Ваверу: он не отдал ему трех шиллингов за пару башмаков. Вот Ваверу и предложил ему сделку…»

Сделка сводилась к тому, что Жогона женится на жене умирающего друга и усыновит его ребенка, а также возместит ее отцу долг в две козы, который висел на Ваверу со времени женитьбы.

Дальнейший текст представлял собой перечисление расходов, которые понес Жогона в связи с усыновлением маленького Вамаи. В частности, он покупал для Вамаи очень хорошие лекарства, чтобы его вылечить, а также индийский рис, потому что на одной кукурузе мальчик не поправлялся. Однажды ему пришлось заплатить пять рупий белому фермеру, утверждавшему, что Вамаи загнал в пруд его индюшку. Эта последняя сумма, которую Жогоне оказалось, видимо, особенно трудно наскрести, прочно засела в его памяти: он возвращался к ней неоднократно.

Все поведение Жогоны во время рассказа свидетельствовало о том, что он совершенно не учитывал, что ребенок, которого он потерял, не был ему родным. Появление троицы из Ньери и ее требование сильно его потрясли. Простые люди обладают выраженным талантом усыновлять чужих детей и относиться к ним, как к родным; точно такое же качество проявляют и великодушные крестьяне в Европе.

Когда Жогона добрался, наконец, до завершения своей истории, я сказала, что сейчас зачитаю ему то, что сумела записать. Он отвернулся от меня, чтобы не отвлекаться, слушая мое чтение.

Когда я прочла его имя: «…и он послал за Жогоной Каниаггой своим другом, жившим неподалеку», он резко обернулся и одарил меня пылающим взглядом, полный веселья, от которого старик превратился в мальчишку, буквально в олицетворение молодости. Вторично его имя прозвучало в конце текста как подтверждение подлинности под отпечатком его большого пальца; он снова устремил на меня тот же прямой взгляд, только более спокойный и глубокий, полный достоинства.

Наверное, так Адам смотрел на Бога, слепившего его из глины и вдохнувшего в него жизнь и душу. Я как бы создала Жогону и показала ему его самого — вечно живого Жогону Каниаггу. Я протянула ему бумагу, и он схватил ее со смесью жадности и почтительности сложил, сунул в карман и накрыл рукой. Потеря этого документа была бы для него подобна смерти, потому что в нем была заключена сама его душа; доказательство его существования на свете. Это было нечто неотъемлемое от Жогоны Каниагги, на чем навечно сохранится его имя: плоть превратилась в слово и озарила нас благодатью истины.

Мир написанного слова открывался африканцам как раз в те годы, когда я жила на их земле. У меня была возможность поймать при желании прошлое за хвост и прожить часть общечеловеческой истории — времени, когда точно так же открывала для себя письменность большая часть населения Европы. В Дании это произошло лет на сто раньше, но, судя по рассказам дряхлых стариков, которые я слышала в раннем детстве, реакция на новшество была там точно такой же. Редко когда люди проявляли такую же смиренную и одновременно восторженную преданность Искусству ради Искусства.

Послания одного молодого африканца другому по-прежнему создавались при помощи профессиональных писарей, поскольку мало кто из стариков, передающих свои навыки молодежи, увлекался новыми веяниями и усердно выписывал в школе буквы; большая часть прежнего поколения оказалась невосприимчивой к новому. В итоге совсем немногие из африканцев умели читать, и мои слуги, арендаторы и рабочие фермы носили мне получаемые ими письма для прочтения.

Открывая одно за другим письма африканцев, я поражалась незначительности их содержания, совершая типичную ошибку цивилизованного человека, закосневшего в предрассудках. Точно так же можно было бы присоединить к банальному гербарию оливковую веточку, которую принесла Ною выпущенная им голубка. При всей ее внешней обыденности та оливковая ветвь была куда весомее, чем весь ковчег с его обитателями: ведь она оповещала о близости нового, зеленеющего мира!

Все письма африканцев были очень похожи одно на другое, так как их авторы придерживались одного стиля. Вот примерное содержание такого письма:

Дорогой мой друг Камау Морефу! Я беру в руки перо (в переносном смысле, так как писал на самом деле писарь-профессионал), чтобы написать тебе письмо, потому что давно хотел написать тебе письмо. У меня все в полном порядке. Надеюсь, что и у тебя, с Божьей помощью, все в полном порядке. Моя мать в полном порядке. У моей жены не все хорошо, но я надеюсь, что у твоей жены, с Божьей помощью, все хорошо…

Далее обычно следовал длинный перечень имен с очень незначительными подробностями — порой, правда, воистину фантастическими — по поводу каждого упомянутого. На этом письмо кончалось.

Теперь, друг мой Камау, я заканчиваю письмо, потому что у меня мало времени на письмо. Твой друг Ндветти Лори.

В Европе столетней давности для передачи подобных посланий, сочиненных приверженными учености молодыми людьми, запрыгивали в седла форейторы, мчались галопом кони, заливались почтовые рожки. Письма обожали получать, их лелеяли и любовно хранили; я сама видела несколько образцов.

До того, как я научилась говорить на суахили, я состояла с миром местной грамоты в странных отношениях: могла читать написанное, совершенно не понимая смысла. Язык суахили не имел письменности, пока ее не взялись изобрести белые; письмо аккуратно воспроизводит произношение звуков, но орфография ничем не помогает взявшемуся читать такой текст. Я прилежно зачитывала слово за словом восторженно затаившим дыхание адресатам и следила за их реакцией на мое чтение, не имея никакого понятия, о чем идет речь. Иногда адресаты, слушая меня, проливали слезы, иногда заламывали руки, иногда издавали вопли восторга; наиболее распространенной реакцией на чтение был смех: слушатели просто корчились от хохота. Позднее я начала понимать свое чтение, и до меня дошло, что новость невероятно выигрывает в значительности, если ее изложить письменно, а не устно. Послания, которые в устном виде вызывали бы сомнение или презрительную усмешку — недаром все африканцы прирожденные скептики, — в письме приобретали звучание библейской истины. К тому же африканцы стремительно реагируют на любую погрешность в вашем произношении и сразу разражаются злорадным смехом; забыть вашу неловкость им уже не суждено, поэтому белый человек рискует всю последующую жизнь расплачиваться за свою мелкую ошибку унизительной кличкой.

Если же ошибка содержалась в самом тексте, что происходило нередко, ибо сами писари тоже не блистали грамотностью, то адресаты пытались наделить ее смыслом, обдумывали, обсуждали, но были склонны скорее поверить в откровенный абсурд, чем усомниться в письменном слове.

В одном письме, которое я зачитывала своему бою, автор, помимо прочего, написал следующее: «Я изжарил бабуина». Напрасно я объясняла, что он, скорее всего, имел в виду, что поймал бабуина, потому что на суахили оба глагола имеют сходное звучание, — адресат отказывался мне верить.

— Нет, мсабу, — твердил он, — ты скажи, что написано в моем письме. Что там написано?

— Он написал, что изжарил бабуина, — отвечала я. — Но разве это возможно? Если бы это было так, он бы этим не ограничился, а описал подробно, зачем он это совершил и как.

Молодой кикуйю был крайне смущен моей критикой в адрес письменного слова. Затребовав у меня письмо, он аккуратно его сложил и удалился, бережно унося его в кармане.

Что касается записанного мною письменного заявления Жогоны, то оно принесло ему большую пользу: прочитав его, комиссар отказал в иске пришельцам из Ньери, которые с причитаниями уползли назад в свою деревню, так ничего и не прихватив с моей фермы.

Документ с этих пор превратился для Жогоны в бесценное сокровище. Я видела его неоднократно. Жогона смастерил для него кожаный мешочек, расшитый бисером, и повесил на ремешке себе на шею. Время от времени, чаще всего воскресным утром, он появлялся у моих дверей, снимал с шеи мешочек и вручал мне бумагу для громкого прочтения. Однажды я заболела; когда, поправившись, я впервые выехала верхом, он увидел меня издали, преодолел бегом большое расстояние и, тяжело дыша, подал документ. При зачтении на его лице всегда появлялось выражение глубокого религиозного торжества; потом он тщательно разглаживал бумагу, складывал и убирал в мешочек.

С течением времени смысл бумаги не терял для него значимости, а наоборот, становился все важнее, словно он не мог не поражаться, что смысл остается прежним. Прошлое, припоминавшееся в свое время с таким трудом и, по всей видимости, менявшееся всякий раз, когда он к нему мысленно возвращался, оказалось на сей раз пойманным, покоренным, прикованным для его нужд к бумаге. Оно превратилось в историю, обрело устойчивость и уже не могло сыграть дурную шутку.

Ваниангерри

При следующем посещении Найроби я навестила в больнице для африканцев раненого Ваниангерри.

На моей земле кормилось столько арендаторских семей, что в этой больнице у меня почти всегда было, кого навещать. Я была там частой гостьей и поддерживала дружеские отношения с главной сестрой и санитарами. Никогда еще я не видела женщину, которая так обильно пользовалась бы пудрой и румянами, как эта главная сестра; из-под белого головного убора монахини выглядывало лицо русской матрешки, которую я как-то обнаружила в Европе на рыночном прилавке под названием «Катенька». Она была добра и деловита, как и подобает «Катеньке». По четвергам она приказывала вытаскивать из палат все кровати, чтобы убрать и проветрить помещения; четверг был в больнице самым приятным днем недели.

С больничного двора открывался прекрасный вид на сухую равнину Ати, дальнюю гряду синих гор Донье Самбук и холмы Ума. Было очень странно видеть моих старух-кикуйю в постелях, на белых простынях; с таким же успехом там мог бы оказаться трудолюбивый мул или какое-нибудь еще терпеливое вьючное животное. Они сами посмеивались над ситуацией, но опасливо, еще больше напоминая в такие моменты старых мулов, потому что африканцы побаиваются больниц.

Когда я впервые навестила Ваниангерри в больнице, он был настолько безутешен, что меня посетила нечестивая мысль, что ему не надо было оставаться в живых. Он всего боялся, постоянно плакал, умолял меня забрать его на ферму; его перебинтованная голова тряслась, не переставая.

Во второй раз я появилась у него спустя неделю. Мальчик успел успокоиться и подобраться; меня он принял с достоинством. Мое появление доставило ему большое удовольствие: по словам санитарки, он с нетерпением меня дожидался. С трудом справляясь с трубкой во рту, он уверенно оповестил меня, что был убит днем раньше и снова будет убит спустя несколько дней.

Врач, лечивший Ваниангерри, провел войну в окопах северной Франции и обладал опытом латания искореженных человеческих физиономий: он очень старался, и его старания не проходили даром. Он заменял утраченные челюсти раненых стальной пластиной, которую привинчивал к оставшимся костям, а также умудрялся мастерить из остатков лицевых мышц подобие подбородка. По словам Ваниангерри, он срезал с его плеча лоскут кожи на заплату. Когда под конец лечения бинты были удалены, я увидела сильно изменившееся, странное, как у ящерицы, лицо, лишенное подбородка. Зато ребенок уже мог нормально есть и говорить, пусть и несколько шепеляво. На все это ушло много месяцев. Ваниангерри неизменно просил у меня сахару, поэтому я стала навещать его с кульком сахарного песка.

Африканцы, если их совсем не парализует ужас перед неведомым, усиленно оглашают больницу стонами и ворчанием и вечно разрабатывают планы бегства. Одним из способов бегства является смерть, которой они не боятся. Европейцы, выстроившие и оборудовавшие больницы и теперь в них работающие, с огромным трудом добиваются, чтобы пациенты ложились на лечение, а потом горько жалуются, что африканцы не имеют понятия о благодарности и, сколько с ними ни возись, ждут не дождутся, когда кончится вся эта возня.

Белых такое отношение заставляет чувствовать себя оскорбленными и униженными. Африканцам действительно все равно, что с ними делают: ведь медицинское и всякое иное вмешательство очень ограниченно, его последствия вскоре исчезают без следа… Африканцы не благодарят целителей, но и не держат на них зла — что тут поделаешь? Европейцы никак не могут с этим смириться: им кажется, что их индивидуальная человеческая значимость сводится таким образом к нулю, что их роль приравнивается к роли стихийного явления, сродни погоде…

В этом смысле сомалийцы отличаются от кенийских аборигенов. Ваше отношение к ним и вообще все ваше поведение производит на них сильное впечатление; вы даже не можете просто передвигаться, не задевая каким-то образом достоинства этих вспыльчивых гордецов пустыни: вы наносите им смертельную обиду самим фактом своего существования. Зато они наделены развитым чувством признательности, а также способностью на всю жизнь затаить ненависть. Благодеяние, а также оскорбление или пренебрежительное отношение высекается у них в душе, как в граните. Они — истовые магометане, следовательно, придерживаются строгого морального кодекса, в соответствии с которым и судят вас. У сомалийцев ваш престиж создается или рушится в течение часа.

Маасаи и в этом отличаются от других местных племен. Они умеют не забывать и благодарить, но зло помнят крепко. Все они держат на нас зло, и конец этому будет положен только тогда, когда все их племя прекратит существование.

Зато непредубежденные кикуйю, вакамба или кавирондо обходятся без всякого кодекса. По их мнению, люди могут выкидывать любые коленца, поэтому удивить их трудно при всем желании. Кикуйю, который придает значение тому, как ты с ним поступаешь, приходится считать извращенцем. Если оставить в покое их культуру и традиции, то они станут взирать на нашу деятельность как на явления природы. Судить нас они не станут, но в острой наблюдательности им не откажешь. Сумма наблюдений за вами выливается в вашу репутацию, ваше доброе или дурное имя.

Однажды, проходя по больнице, я обнаружила в одной из палат троих пациентов: черного, как уголь, мужчину с тяжелой головой и двоих мальчиков; у всех троих было перевязано горло. Один из санитаров палаты, горбун и прирожденный оратор, находил удовольствие в посвящении меня в наиболее неординарные истории болезни. Увидев меня перед койками этой троицы, он поведал мне их подноготную.

Они оказались нубийцами, служившими в Африканском стрелковом корпусе. Мальчишки были барабанщиками, а мужчина — горнистом. Горнист, столкнувшись в жизни с некими сложными противоречиями, тронулся рассудком, как это нередко происходит с африканцами. Сначала он устроил в казарме стрельбу, а когда кончились патроны, заперся с обоими мальчишками в своей железной хижине и попытался перерезать себе и им горло. Санитар высказал сожаление, что я не видела их на прошлой неделе, когда они только поступили на лечение: они были с ног до головы выпачканы кровью, так что их можно было принять за три трупа. Сейчас все трое были вне опасности, а к несостоявшемуся убийце снова вернулся рассудок.

Пока я внимала этому рассказу, трое его героев внимательно слушали и перебивали рассказчика, внося исправления; мальчикам было еще трудно говорить, и они апеллировали к мужчине, помещавшемуся между ними, чтобы он вносил ясность, уверенные, что он расставит все точки над «i».

— Разве у тебя не выступила пена на губах, разве ты не визжал? — спрашивали они у него. — Разве не обещал нарезать нас мелко-мелко, превратив в стаю кузнечиков?

Покушавшийся на их жизнь недавний безумец отвечал утвердительно и печально опускал веки.

Мне случалось тогда проводить в Найроби по полдня в ожидании деловой встречи или почты из Европы, когда запаздывал поезд с побережья. Чтобы убить время, я отправлялась в больницу для африканцев и вывозила на прогулку ту или иную парочку выздоравливающих.

В то время, когда в больнице лежал Ваниангерри, губернатор, сэр Эдвард Норти, держал в клетке на территории своей резиденции пару молодых львов, предназначенных для отправки в Лондонский зоопарк. Пациенты больницы наперебой умоляли отвезти их поглазеть на львов. Я обещала доставить это удовольствие музыкальной троице, когда они достаточно поправятся, однако они отказывались развлекаться по отдельности, пока не полегчает всем троим. Медленнее всего поправлялся горнист: одну из его жертв даже успели выписать, а он по-прежнему почти не вставал. Выписанный ежедневно навещал его, надеясь, что поездка ко львам уже не за горами. Однажды я повстречала его в больнице; он сказал, что горнист все еще мучается страшными головными болями, чему не приходится удивляться, раз в голове у него покопошилась такая злобная свора чертей.

В конце концов все трое смогли выехать к резиденции, где молча застыли перед клеткой. Один из молодых львов, раздраженный тем, что на него так долго таращатся, неожиданно встал, потянулся и издал короткий рык, испугав посетителей; младший барабанщик даже спрятался у горниста за спиной. На обратном пути он сказал ему:

— Этот лев такой же отвратительный, каким был ты.

Все это время дело Ваниангерри обходилось на ферме молчанием. Его родня иногда подступала ко мне с вопросами о его здоровье, но, за исключением младшего брата, не осмеливалась его навещать. По вечерам к моему дому приходил Канину, как старый барсук, вынюхивающий поживу, и выспрашивал о сыне. Мы с Фарахом иногда пытались дать количественную оценку его страданиям, выражая их в головах овец. Спустя пару месяцев после происшествия Фарах доложил мне о новых обстоятельствах дела.

Намереваясь что-то мне сообщить, он обычно входил ко мне во время ужина, вытягивался в струнку перед столом и принимался меня вразумлять. Он сносно изъяснялся по-английски и по-французски, хотя совершал кое-какие забавные ошибки, от которых его невозможно было отучить. Так, он упорно говорил «короче» вместо «кроме»: «Все коровы вернулись, короче серой коровы»; вместо того, чтобы поправлять его, я в разговоре с ним намеренно делала те же ошибки. Всем своим видом он выражал уверенность и достоинство, но начинал всегда издалека.

— Мемсагиб, — произносил он. — Каберо.

Я понимала, что это — программа выступления, и ждала продолжения.

На этот раз Фарах, выдержав паузу, сказал:

— Мемсагиб! Ты думаешь, что Каберо погиб, что его съели гиены. Но он не погиб. Он у маасаи.

Я изумленно осведомилась, откуда ему это известно.

— Известно, — был ответ. — Канину выдал за маасаи слишком много своих дочерей. Когда Каберо решил, что ему никто не поможет, короче маасаи, он побежал к мужу сестры. Да, ему пришлось помучиться: он просидел целую ночь на дереве, окруженном гиенами. Сейчас он живет у маасаи. Один старый и богатый маасаи, владелец многих сотен коров, но бездетный, хочет забрать его себе. Канину об этом хорошо известно, он много раз обсуждал это с маасаи. Но говорить с тобой он опасается: он считает, что если об этом прознают белые, Каберо повесят в Найроби.

Фарах всегда отзывался о кикуйю с пренебрежением.

— Жены маасаи, — продолжал он, — не рожают детей и рады брать детей кикуйю. Многих они просто крадут. Но Каберо все равно вернется на ферму, когда вырастет, потому что не станет жить, как маасаи, все время кочевать с одного места на другое. Для этого кикуйю слишком ленивы.

Трагическая судьба исчезающего племени маасаи с противоположного берега реки была видна с фермы как на ладони. Год за годом племя таяло. Это были вояки, которым больше не давали воевать, издыхающий лев с вырванными клыками, кастрированный народ. У них отняли копья и даже их огромные щиты, и в заповеднике по пятам за их стадами крались львы. Однажды я приказала превратить троих молодых бычков в волов, чтобы они покорно таскали плуги и фургоны; после операции их заперли в загоне у кофесушилки. Ночью гиены, почуяв кровь, проникли в загон и зарезали всех трех кастратов. Такой же будет, увы, и судьба маасаи.

— Жена Канину, — сказал Фарах, — горюет, что лишается так надолго сына.

Я не стала вызывать Канину, потому что не знала, верить ли в рассказ Фараха, но когда сам старик появился у меня в следующий раз, я вышла и завела с ним беседу.

— Канину, — начала я, — жив ли Каберо? Может, он у маасаи?

Африканцы всегда готовы к любым вашим действиям. Канину немедленно разрыдался, повторяя имя потерявшегося сына. Я какое-то время молча слушала его причитания, а потом молвила:

— Канину, приведи Каберо сюда. Его не повесят. Он останется на ферме, с матерью.

Канину не прекратил свои завывания, но некстати вырвавшееся у меня словечко «повесят» не прошло мимо его слуха. Вопли стали еще пронзительнее, и он принялся расписывать, каким многообещающим помощником рос Каберо и как он, отец, отдавал ему предпочтение среди остальных детей.

У Канину было множество детей и внуков, которые ввиду близости его деревни все время болтались неподалеку. Среди них имелся крохотный внучонок — сын одной из дочерей Канину, выданных замуж за маасаи, вернувшейся назад вместе с отпрыском. Внука звали Сирунга. Смешение кровей обусловило такую живость, такую изобретательность и сообразительность, что в нем виделось что-то сверхчеловеческое: это был живой огонь, неисправимый сорванец, любимец всей фермы. На беду, он страдал эпилепсией, из-за чего его боялись остальные дети: они не принимали его в свои игры и дразнили шайтаном.

Сжалившись над бедняжкой, я взяла его в дом. Болезнь не позволяла ему работать, зато он наполнял дом весельем и повсюду следовал за мной, как черная вертлявая тень. Канину знал о моей привязанности к этому ребенку, но до поры до времени просто улыбался, как всякий снисходительный дед; теперь же он ухватился за него, как за непобедимое оружие. Он уверенно заявил, что предпочел бы, чтобы Сирунгу десять раз сожрали леопарды, лишь бы сохранить Каберо; теперь, когда Каберо не стало, пускай и Сирунга пропадает — ему, Канину, все равно, ибо Каберо был солнцем его очей и отрадой его сердца.

Если бы Каберо действительно сгинул, я бы предоставила этому новоявленному Давиду оплакивать своего Авессалома и не вмешивалась в семейную драму. Но если он выжил и скрывался теперь у маасаи, то это было еще более драматично: это была борьба за детскую жизнь.

Я видела, как в ту же игру играют газели, когда случайно подъезжала к месту, где они прятали новорожденных козлят. Они приближались ко мне, пританцовывая, останавливались, подпрыгивали, притворялись хромыми, неспособными бегать, — все ради того, чтобы отвлечь меня от новорожденных. Внезапно я замечала малыша прямо под копытами своей лошади — неподвижного, с беспомощно лежащей на траве головкой, позволяющего матери выплясывать перед непонятным чудовищем ради спасения его жизни. Точно так же защищает своих птенцов птица: она хлопает крыльями и очень достоверно изображает подранка, волочащего по траве якобы перебитое крыло.

Сейчас передо мной актерствовал Канину. Неужели в душе старого кикуйю при мысли о сыне становилось так тепло, что в нем просыпался гений лицедейства? Он вытанцовывал, хрустя костями, даже изменял пол: изображал старуху, курицу, львицу — ведь подобные танцы являются прерогативой женщин. Картина была гротескной, но в то же время вызывала уважение, напоминая о страусе, высиживающем яйца по очереди со страусихой. Женское сердце при виде всего этого не могло не дрогнуть.

— Канину, — сказала я ему, — когда Каберо решит возвратиться на ферму, он может сделать это без страха — здесь ему ничего не угрожает. Но ты должен сам привести его ко мне.

Канину умолк, словно проглотил язык, уронил голову и грустно поплелся прочь, как будто лишился последнего друга в своей жизни.

Надо сказать, Канину запомнил мои слова и сделал, так как ему было велено. По прошествии пяти лет, когда я и думать забыла обо всей этой истории, он вдруг попросил через Фараха о встрече. Он стоял перед домом на одной ноге, в позе, полной достоинства, но внутренне растерянный. Его тон был дружелюбен. — Каберо вернулся, — сообщил он.

К этому времени я тоже овладела искусством держать паузу и ничего не ответила. Ощутив весомость моего молчания, старый кикуйю встал на другую ногу; его веки дрогнули.

— Мой сын Каберо вернулся на ферму, — повторил он.

— Он ушел от маасаи? — спросила я.

Канину сумел меня разговорить и решил, что уже одержал победу. Он не улыбнулся, но все хитрые морщинки на его физиономии предвещали улыбку.

— Да, мсабу, да, ушел от маасаи. Вернулся, чтобы работать на тебя.

Правительство как раз ввело систему «кипанда» — регистрацию всех африканцев в стране, поэтому теперь возникала необходимость вызвать из Найроби полицейского, чтобы он превратил Каберо в законного обитателя фермы. Мы с Канину назначили день, когда это будет сделано.

Канину с сыном появились задолго до приезда полицейского. Канину оживленно представил мне Каберо, хотя в глубине души несколько его опасался. На это у него имелись основания: резервация маасаи отняла у фермы молодого ягненка, а вернула юного леопарда. Очевидно, в жилах Каберо все же текла какая-то доля крови маасаи, иначе обычаи и дисциплина, принятые в племени, так разительно не преобразили бы его. Передо мной стоял настоящий маасаи, до кончиков ногтей.

Воин-маасаи — замечательное зрелище. Эти молодые люди в совершенстве обладают тем особым складом ума, который мы называем «шиком»: выглядят они вызывающе, даже фантастически дико, зато хранят истовую верность своей натуре, некоему неувядающему идеалу; стиль их не заимствован, не является жалкой имитацией заграничных достижений, а выражает существо народа и его истории. Оружие и украшения маасаи так же неотъемлемы от их облика, как рога у оленя.

Каберо причесывался теперь на манер маасаи: отрастив волосы, он заплетал их в толстый хвост, а на лбу носил кожаную полоску. Посадка головы тоже сделалась у него маасайской: подбородок гордо задран, и все надменное лицо как будто преподносится встречному на подносе. Он был неподвижен и в то же время заносчив, как подобает моранам, и походил на статую — объект созерцания, не обладающий зрением.

Мораны — молодые маасаи — питаются молоком и кровью; возможно, именно эта специфическая диета делает такой гладкой и блестящей их кожу. Гладки и их скуластые, припухлые лица, на которых невозможно усмотреть ни единого изъяна; их темные незрячие глаза похожи на камешки, вкрапленные в мозаичные изображения, да и сами мораны очень похожи на мозаичные портреты. Шейные мышцы развиты у них до зловещих размеров, как у рассерженной кобры, леопарда или разъяренного быка, и являются красноречивым символом мужественности, объявляющей войну всему миру, за исключением женщин. Гладкие припухлые лица, раздутые шеи и развитые плечи резко контрастируют — или пребывают в изысканной гармонии — с узкими бедрами, худыми коленями и прямыми ногами, благодаря чему они выглядят созданиями, добившимися через суровую дисциплину высочайшей хищности, честолюбия и ненасытности.

Маасаи ходят как по струнке, аккуратно переставляя ноги, зато все жесты их рук отличаются необыкновенной гибкостью. Когда молодой маасаи, стреляющий из лука, отпускает тетиву, то кажется, что его длинная кисть поет в воздухе вместе со стрелой.

Полицейский из Найроби оказался молодым человеком, недавно прибывшим из Англии и полным энтузиазма. Он настолько хорошо изъяснялся на суахили, что мы с Канину совершенно его не понимали. Старая история со стрельбой на ферме настолько его увлекла, что он подверг Канину перекрестному допросу, от которого кикуйю превратился в непробиваемую мумию. Когда мучение закончилось, англичанин сказал мне, что Канину стал, по его мнению, жертвой чудовищно несправедливого отношения и что с этим делом необходимо разобраться в Найроби.

— На это уйдут годы нашей с вами жизни, — предупредила я его.

Он со всей почтительностью заметил, что по сравнению с торжеством справедливости это — сущая мелочь. Канину затравлено глядел на меня, полагая, что угодил в ловушку. Однако в конце концов старательный полицейский признал, что история слишком старая, чтобы ее ворошить. Каберо был по всем правилам зарегистрирован как житель фермы, чем дело и кончилось.

Однако все это случилось лишь спустя годы. На протяжении пяти лет, которые Каберо провел в скитаниях с маасаи, он считался на ферме пропавшим без вести, и Канину пришлось многое пережить. Прежде чем все благополучно завершилось, он побывал игрушкой могущественных сил, всласть над ним поиздевавшихся.

Обо всем этом я мало что могу рассказать. Во-первых, силы эти отличались таинственностью, а во-вторых, мне самой было в ту пору не до Канину и его судьбы, даже не до дел фермы, которые отошли для меня на задний план, как высящаяся в отдалении гора Килиманджаро, которую иногда можно разглядеть, а иногда нет. Африканцы воспринимали такую мою отрешенность смиренно, словно я временно переносилась в иную плоскость бытия, и впоследствии вспоминали эти периоды так, будто я действительно отсутствовала. «Свалилось большое дерево, — говорили они мне. — У меня умер ребенок; это все случилось тогда, когда ты была с белыми людьми».

Когда Ваниангерри настолько поправился, что было решено выписать его из больницы, я привезла его на ферму и потом встречала только изредка, на нгоме или в саванне.

Через несколько дней после его возвращения ко мне пожаловал Вайнайна, его отец, и его бабка. Вайнайна был мал ростом и кругл, что встречается у худых кикуйю крайне редко. Он отрастил жидкую бороденку и отличался, кроме прочего, тем, что совершенно не мог смотреть собеседнику прямо в глаза. Казалось, это отшельник, мечтающий, чтобы его оставили в покое. Пришедшая вместе с ним мать, бабка Ваниангерри, была дряхлой старухой.

Местные африканки выбривают себе головы, и остается только поражаться, как быстро европеец привыкает относиться к этим голым черепам, похожим на хрупкие орехи, как к истинным признакам женственности и воспринимать волосы на женской голове как совершенно не подобающую женщине неопрятность, вроде щетины на мужских щеках. Старая мать Вайнайны позволила проклюнуться на своей сморщенной головке белому пуху, отчего производила, подобно небритому мужчине, впечатление распущенности или бесстыдства. Она опиралась на палку и помалкивала, предоставив ведение переговоров сыну, однако ее молчание было очень тяжелым: она была полна жизни, хоть давно утратила изящество, но не умела заразить ею сына.

Они притащились к моему дому с совершенно миролюбивой целью. Ваниангерри, по словам его отца, не мог жевать кукурузу, а они — люди бедные, муки у них в обрез, а дойной коровы вовсе нет. Не соглашусь ли я, до разрешения дела Ваниангерри, давать им немного молока от своих коров? В противном случае ребенок просто не доживет до того момента, когда поступит возмещение за его увечье.

Фарах отсутствовал, разбирая очередную сомалийскую свару; без него я разрешила им ежедневно брать для Ваниангерри по бутылке молока от моего стада африканских коров и дала соответствующие инструкции домашним слугам, которые удивили меня своим малым желанием способствовать столь благому делу.

Прошло то ли две, то ли три недели; как-то вечером в моем доме появился Канину. Он внезапно вырос передо мной, когда я после ужина читала книгу возле камина. Африканцы предпочитают не вести переговоры в четырех стенах, Канину же затворил за собой дверь, приготовив меня к дальнейшим неожиданностям. Первая неожиданность не заставила себя ждать: Канину оказался нем. Он словно лишился своего велеречивого языка и растерянно помалкивал. Этот старый кикуйю выглядел сейчас безнадежно больным и буквально висел на своем посохе, словно внутри его плаща не осталось ничего, кроме костей. Глаза его были мутны, как у трупа, и он тревожно облизывал пересохшие губы.

Когда он, наконец, соизволил заговорить, то я услыхала от него лишь одно: дела обстоят из рук вон плохо. Немного погодя он обмолвился, словно о сущей безделице, о том, что отдал Вайнайне десять овец. Но Вайнайна требует еще и корову с теленком, которых придется ему пожаловать. Я поинтересовалась, почему придется, если дело еще не получило разрешения? Канину не ответил, даже не взглянул на меня. В тот вечер он был жалким бродягой, заглянувшим ко мне по пути и собиравшимся продолжать свой скорбный маршрут.

У меня нашлось единственное объяснение его жалкого облика: помолчав, я сказала, что он, видимо, захворал и что следующим утром я отправлю его в больницу. В ответ он бросил на меня полный боли взгляд: старый насмешник был высмеян и признавал себя побежденным. Однако прежде чем уйти, он сделал нечто странное: поднес руку к лицу, словно утирая слезы. Увидеть на лице Канину слезы было бы все равно, что оказаться свидетельницей появления побегов на посохе пилигрима. Я гадала, что же случилось на ферме, пока я мысленно находилась очень далеко от нее. Когда Канину удалился, я послала за Фарахом.

Иногда Фарах проявлял стойкое нежелание обсуждать дела кикуйю, словно они были недостойны того, чтобы мы с ним уделяли им свое просвещенное внимание. В конце концов он соизволил раскрыть мне глаза, хотя сам смотрел мимо меня в окно, в котором горели звезды.

Причиной плачевного состояния Канину оказалась мать Вайнайны — ведьма, напустившая на старика порчу.

— Но, Фарах, — возразила я, — Канину слишком стар и мудр, чтобы верить в колдовство.

— Нет, — медленно ответствовал Фарах. — Нет, мемсагиб. Я думаю, что старая кикуйю — настоящая колдунья.

Старуха заявила Канину, что его коровы поплатятся за то, что он не отдал их сразу же Вайнайне. После этого коровы Канину принялись слепнуть одна за другой. От этого несчастья у Канину стало пошаливать сердце; он не выдерживал нравственную пытку, как в средневековье не выдерживали мук инквизиции невиновные, которым вывертывали суставы и ломали кости.

Фарах говорил о колдовстве кикуйю сухо и обстоятельно, как если бы на поголовье фермы обрушился ящур — болезнь, не представляющая опасности для людей, но способная угробить все стадо.

Я до позднего вечера размышляла о колдовстве. Сначала оно представлялось мне бесспорным уродством, как если бы труп, давно гнивший в могиле, подкрался к моему окну и прижался носом к стеклу. Услыхав завывание гиены, я вспомнила, что среди кикуйю есть женщины-оборотни — старухи, превращающиеся по ночам в гиен. Возможно, мать Вайнайны как раз сейчас трусит вдоль реки, скаля в ночи клыки…

Я быстро освоилась с мыслью о колдовстве, которое теперь, под влиянием африканской ночи, казалось мне вполне закономерным явлением.

«Эта зловещая старуха, — думала я на суахили, — ослепляет коров Канину и с моей помощью сохраняет жизнь своему внуку, давая ему в день по бутылке молока от моих коров… Злосчастный выстрел и его последствия пропитали жизнь фермы, и виновата в этом я. Я обязана призвать на помощь свежие силы, иначе ферму поглотит кошмар. Я знаю, что надо сделать: обратиться к Кинанжуи».

Вождь кикуйю

Великий вождь Кинанжуи жил в девяти милях к северо-востоку от фермы, в резервации кикуйю вблизи французской католической миссии, властвуя над сотней тысяч с лишним подданных. Это был ловкий старик, наделенный природным величием, хотя не родился вождем, а был некогда произведен в таковые англичанами, которые не поладили с законным правителем тамошних кикуйю.

Кинанжуи был моим другом и неоднократно приходил мне на помощь. Его деревня — «манаятта», где я несколько раз бывала, была не менее грязной и полной мух, чем у других кикуйю, зато значительно превосходила размерами все манаятты, которые мне доводилось видеть, так как, пользуясь статусом вождя, Кинанжуи не отказывал себе в радостях супружества. Деревня кишела его женами всех возрастов — от костлявых беззубых развалин на костылях до гибких круглолицых особ с глазами газелей, на руках и ногах у которых тренькали блестящие медные браслеты. Малолетние дети Кинанжуи висели повсюду гроздьями, как мухи; сыновья постарше, осанистые молодые люди с украшениями на головах, приносили отцу массу хлопот. По его словам, у него насчитывалось пятьдесят пять одних только сыновей-моранов.

Иногда старый вождь наведывался ко мне на ферму в просторном меховом плаще, в сопровождении двух-трех седовласых советников и нескольких сыновей-воинов. Обычно это были дружественные визиты, не связанные с управленческой рутиной. Он коротал время на лужайке, посиживая в специально вынесенном для него плетеном кресле и покуривая вместе с советниками и охраной мои сигары. Мои слуги и арендаторы, прослышав о гостях, собирались тут же и забавляли высокую делегацию рассказами о происшествиях на ферме. Эти посиделки под высокими деревьями напоминали политический клуб.

У Кинанжуи была собственная манера управлять собранием. Решив, что дискуссия затянулась, он откидывался в кресле и, продолжая попыхивать сигарой, закрывал глаза и принимался мерно и глубоко дышать, слегка всхрапывая. То был официальный, дипломатический сон, к которому он научился прибегать в высших государственных интересах.

Иногда я тоже просила поставить для меня кресло. В преддверии переговоров со мной Кинанжуи всех прогонял, давая понять, что его правление является образцом беспристрастности. Когда я с ним познакомилась, он был уже не тот, что прежде, однако, общаясь со мной наедине, демонстрировал оригинальность ума и богатое, смелое воображение; у него был собственный, выстраданный подход к жизни и свои твердые взгляды.

Несколькими годами раньше произошло событие, скрепившее наши с ним отношения. Он приехал как раз в тот момент, когда я обедала с другом, заглянувшим ко мне по пути; пока друг оставался у меня, времени на вождя кикуйю у меня не было. Разумеется, после долгого путешествия под палящим солнцем Кинанжуи надо было напоить, однако у меня не оказалось достаточного количества нужной жидкости на целый бокал, поэтому мы с приятелем слили в один стакан несколько крепких напитков. Я решила, что чем крепче окажется выпивка, тем дольше вождь просидит смирно, и сама подала ему стакан. Однако Кинанжуи, отпив с улыбкой один маленький глоток, посмотрел на меня так пристально, как никто и никогда еще на меня не смотрел, откинул голову и в один присест выпил всю смесь.

Спустя полчаса, едва я успела проводить моего гостя, слуги прибежали с чудовищной вестью:

— Кинанжуи мертв!

Я сразу представила себе, в какой это выльется скандал, и поспешила на место происшествия.

Вождь лежал на земле в тени кухни, без всякого выражения на лице, с синими губами и пальцами, холодный, как труп. Это походило на убийство слона, когда огромное царственное создание, под поступью которого только что содрогалась земля и которое по любому поводу имело собственное суждение, по вашей прихоти прекращает существование. Он к тому же утратил свою обычную величавость, так как кикуйю облили его водой и сняли с него плащ из обезьяньих шкур. Он лежал голый, как застреленное животное, с которого вы срезали трофей, ради чего и вогнали в него заряд.

Я уже собиралась послать Фараха за врачом, однако машина никак не заводилась, а свита Кинанжуи умоляла нас подождать и посмотреть, что будет дальше.

Через час, когда я вышла из дома с тяжестью на душе, чтобы поговорить со свитой вождя, слуги сообщили мне:

— Кинанжуи ушел домой.

По их словам, он неожиданно встал, завернулся в плащ и, собрав своих людей, удалился без единого слова, чтобы преодолеть девять миль до своей деревни.

После этого Кинанжуи проникся ко мне уважением за то, что я пошла на риск, пренебрегая опасностью — ведь африканцам нельзя давать спиртного, — чтобы сделать ему приятное. Он неоднократно бывал на ферме и курил с нами сигары, но о спиртном не заговаривал. Я бы угостила его, если бы он сам попросил, однако знала, что просьбы не последует.

Я отправила в деревню Кинанжуи гонца, которому все подробно объяснила про злополучный выстрел. Я просила Кинанжуи посетить ферму и покончить со всем этим раз и навсегда. В мои намерения входило передать Вайнайне корову и теленка, о которых говорил Канину, и на этом поставить точку. Я с нетерпением ждала появления Кинанжуи, обладавшего качеством, которое так ценишь в друге, — умением действовать решительно.

Однако все получилось не так, как я надеялась. Конец вышел драматический.

Однажды, возвращаясь под вечер после верховой прогулки, я заметила машину, мчавшуюся на огромной скорости. Подлетая к моему дому, она чуть не перевернулась. Это был лиловый автомобиль с множеством никелированных деталей, принадлежавший американскому консулу в Найроби. Я терялась в догадках, какое срочное дело могло заставить консула с такой прытью примчаться ко мне на ферму. Однако не успела я слезть с лошади, как Фарах сообщил мне о визите вождя Кинанжуи. Он приехал в своем автомобиле, купленном накануне у американского консула, и не желал вылезать, пока я не увижу его на бархатном сиденье.

Я нашла Кинанжуи сидящим с прямой спиной, неподвижно, как истукан. На нем был внушительный плащ из синих обезьяньих шкур, на голове — шапочка из овечьих желудков, отличительный знак кикуйю. Он всегда выглядел солидно, был высок, широкоплеч, без капли жира. Лицо у него было длинное и костлявое, гордое, с покатым, как у американского краснокожего, лбом. Нос его был очень широкий и настолько выразительный, что казался самым главным элементом облика, словно весь он существовал только для того, чтобы носить этот замечательный нос. Подобно хоботу слона, нос Кинанжуи постоянно находился при деле, все время вел наступление, но при этом отлично держал оборону. Весь вид Кинанжуи говорил о высочайшем достоинстве, но прежде всего — об остром уме, чем он тоже напоминал слона.

Кинанжуи не вымолвил ни слова и даже бровью не повел, пока я не наговорила комплиментов его автомобилю. Он гордо смотрел вдаль, позволяя мне любоваться его царственным профилем, годным на барельеф. Когда я обошла машину спереди, Кинанжуи сменил позу, чтобы оставаться ко мне в профиль. Возможно, он и впрямь подражал изображению короля на монете. Шофером вождю служил один из его сыновей, и от мотора валил густой пар.

По окончании церемонии я пригласила Кинанжуи выйти из машины. Он величественным жестом подобрал полы плаща, сошел на землю и сразу переместился на две тысячи лет назад, в мир кикуйю, алчущих справедливости.

В западной стене моего дома было сделано каменное сиденье, перед которым помещался стол, вытесанный из жернова. Этот каменный жернов имел трагическую историю, так как был верхним жерновом мельницы, принадлежавшей убитым индусам. После убийства никто не смел подходить к мельнице, и она долгое время пустовала, поэтому я решила воспользоваться жерновом, чтобы сделать каменный стол, напоминающий мне о Дании. Индусы рассказывали мне, что их жернов приплыл по морю из Бомбея, так как африканские камни недостаточно твердые, чтобы служить дробилками. На камень был нанесен какой-то рисунок, соседствовавший с несколькими бурыми пятнами — по словам слуг, остатками крови индусов.

Стол из каменного жернова представлял собой в некотором роде центр фермы, ибо я восседала за ним, ведя переговоры со своими африканцами. Сидя на каменном сиденье за каменным столом, мы с Денисом Финч-Хаттоном наблюдали однажды на Новый Год месяц и планеты Венеру и Юпитер близко друг от друга; то было настолько восхитительное зрелище, что трудно было поверить в его реальность; с тех пор мне больше ни разу не доводилось его наблюдать.

Я села на этот каменный трон; слева от меня уселся на скамью Кинанжуи. Фарах встал справа, внимательно наблюдая за кикуйю, которые собрались вокруг дома и продолжали подходить по мере распространения новости о приезде Кинанжуи.

Отношение Фараха к местным чернокожим стоит отдельного разговора. Подобно облачению и внешности воинов-маасаи, оно родилось не вчера и не позавчера, а явилось продуктом многовекового развития. Оно обязано своим становлением тем же силам, что возводили величественные строения из камня, которые успели давным-давно рассыпаться в прах.

Когда вы впервые прибываете в эту страну и сходите на берег в Момбасе, то замечаете среди старых темно-серых баобабов (которые, кстати, тоже больше походят не на растения, а на пористые окаменелости, на какие-то гигантские белемниты) серые руины домов, минаретов, колодцев. Такие же руины будут сопровождать вас по пути в Такаунгу, Калифи, Ламу. Это — остатки городов древних арабских торговцев, специализировавшихся на слоновой кости и рабах.

Одномачтовые суденышки торговцев — дау — появлялись во всех прибрежных городках Африки, где кипела торговля, и издавна проторили путь по волнам на главное торжище — остров Занзибар. Они стояли там уже тогда, когда Аладдин послал султану четыреста чернокожих рабов, нагруженных драгоценностями, и когда любимая жена султана воспользовалась отъездом супруга на охоту, чтобы побаловаться с чернокожим любовником, за что была предана смерти.

Возможно, разбогатев, эти великие купцы перевезли свои гаремы в Момбасу и Калифи и остались жить в виллах у океанского берега, среди пламенеющих цветами деревьев, посылая экспедиции в глубь страны, на взгорья.

Именно оттуда, из диких зарослей, с засушливых плато, не знающих влаги, где растут вдоль высохших русел раскидистые колючие деревья и где распускаются на черных землях крохотные цветы с сильным запахом, происходило их богатство. Там, на крыше Африки, проживал грузный и мудрый обладатель слоновой кости. Погруженный в свои думы, он хотел одного — чтобы его оставили в покое. Однако его упорно преследовали и поражали: отравленными стрелами низкорослые вандеробо, пулями из длинных ружей с серебряными украшениями, заряжавшихся через дуло, — арабы. Он проваливался в смертельные ямы-западни — и все из-за своих бивней, которых дожидались на Занзибаре алчные купцы.

Здесь, на берегу и в глубине суши, расчищались с помощью огня и засаживались сладким картофелем и кукурузой участки леса; делал это миролюбивый народ, не преуспевший в сражениях или хитроумных изобретениях и тоже желавший одного — чтобы его не трогали; эти люди наряду со слоновой костью пользовались большим спросом на рынках.

Здесь скапливались хищные птицы всех размеров:

Зловещие ценители двуногой мертвечины

Слетаются: кто череп обглодав,

Кто от безлюдия оголодав,

А кто — взлетев с кренящейся оснастки…

Высаживались здесь и холодные, презирающие страх арабы, увлеченные, помимо торговли, астрономией, алгеброй и гаремами. С ними появились их неграмотные двоюродные братья-сомалийцы — порывистые, драчливые, аскетичные и одновременно жадные, компенсировавшие свое незавидное происхождение яростной приверженностью исламу и более послушные заветам пророка, чем чада священного брака. С ними явились сюда и суахили — рабы по положению и по нраву, жестокосердные, нечестивые, вороватые, трезвомыслящие, усердно накапливавшие с возрастом жирок.

Но на взгорьях им навстречу вылетали местные коршуны. Появлялись маасаи — молчаливые, похожие на высокие узкие тени, вооруженные копьями и тяжелыми щитами, недоверчивые к чужакам, продающим своих братьев.

Встречи, по всей видимости, ознаменовывались переговорами. Фарах рассказывал мне, что в прежние времена, до того, как они привезли из Сомали своих женщин, сомалийцы могли жениться только на девушках из племени маасаи, ибо другие племена на контакт не шли. Союз получался во многом странный. Сомалийцы — народ религиозный, тогда как у маасаи нет вообще никакой религии, как нет и малейшего интереса ко всему, что не относится к земле, лежащей под ногами. Сомалийцы — чистюли, уделяющие массу внимания омовениям и гигиене, тогда как маасаи грязны. Для сомалийцев огромное значение имеет девственность невест, а девушки-маасаи отличаются легкими нравами.

Тот же Фарах объяснил мне, что маасаи никогда не были рабами; они просто не могут ими быть, их даже в тюрьму нельзя сажать: в застенке они умирают, самое позднее, через три месяца, поэтому закон англичан не предусматривает для них тюремного заключения, заменяя его штрафами. Это потрясающая неспособность маасаи выживать в ярме возвело племя в ранг местной аристократии.

Все пришлые хищники усиленно охотились на незлобивых местных грызунов. Однако сомалийцы стояли особняком. Они не могут жить одни: при своей сверхвозбудимости они, оказываясь нос к носу друг с другом, тратят зря много времени и проливают реки крови во исполнение племенного морального кодекса. Зато они проявили себя превосходными заместителями и исполнителями, поэтому богатые арабы поручали им опасные задания и свои караваны, а сами сидели в Момбасе. Так сформировалась система отношений между сомалийцами и туземными племенами, похожая на отношения между пастушьими псами и овцами. Одни неустанно стерегли других, обнажая зубы. Вдруг помрут, не добравшись до побережья? Вдруг разбегутся? Сомалийцы отлично разбираются в деньгах и ценностях; они пренебрегали сном и пищей, охраняя своих подопечных, и возвращались из дальних экспедиций ходячими скелетами.

Давняя привычка сидит в них по сию пору. Когда на ферме свирепствовала испанка (Смертельная разновидность гриппа), Фарах тоже подхватил заразу, однако повсюду следовал за мной, дрожа от лихорадки, чтобы раздавать арендаторам лекарства и заставлять их лечиться. Кто-то сказал ему, что хорошим средством от болезни является парафин, который он активно покупал для фермы. Его младший брат Абдулла, служивший тогда у нас, сильно захворал, и Фарах очень беспокоился за его жизнь. Однако это было лишь велением сердца, забавой. Состояние рабочей силы на ферме определяло его репутацию, давало ему хлеб, радеть за него было его долгом. Известно, что пастушья собака скорее издохнет, чем покинет стадо.

Одновременно Фарах обладал большой проницательностью по части всего того, что происходило в среде африканцев, хотя я терялась в догадках, откуда он черпает сведения: он не желал знаться с кикуйю, делая исключение только для самых видных представителей племени.

Само овечье стадо — терпеливые народности, обделенные клыками и когтями, не имеющие сил и защитников, — подчинилось судьбе тогда, как подчиняется ей и сейчас, черпая утешение в своем несравненном смирении. Эти не гибли в ярме, как маасаи, и не восставали против угнетения, как восстают сомалийцы, стоит им возомнить себя оскорбленными, обманутыми или игнорируемыми. В чужих странах, даже томясь в цепях, они не роптали на Господа. При этом им удавалось не забывать самих себя в общении с мучителями. Они понимали, что прибыль и престиж мучителей зависит от них, мучеников: они были главными объектами охоты и торговли, ценным товаром. Бредя по бесконечной тропе, политой кровью и слезами, овцы придумали для себя куцую философию, в которой мало во что ставились пастухи вместе с их сторожевыми псами. «Вы не знаете отдыха ни днем, ни ночью, — гласила эта философия, — вы носитесь с высунутыми языками, бодрствуете по ночам, так что днем у вас слипаются глаза, — и все ради нас! Без нас вас здесь не было бы. Это вы существуете из-за нас, а не мы — из-за вас». Мои кикуйю с фермы часто дразнили Фараха, как овцы дразнят порой сторожевых псов, чтобы те не залеживались.

Сейчас у меня на глазах встретились Фарах и Кинанжуи — пастуший пес и старый баран. Фарах стоял навытяжку в своем красно-синем тюрбане, арабском камзоле с черной вышивкой и шелковом балахоне — недвижимый часовой, какого встретишь на любом конце света. Кинанжуи, напротив, развалился на каменном сиденье, голый, если не считать мантии из обезьяньего меха на плечах, — старый чернокожий, плоть и кровь африканских нагорий. Впрочем, не испытывая необходимости общаться напрямую, они относились друг к другу уважительно и, соблюдая некий церемониал, делали вид, что не замечают друг друга.

Было нетрудно представить себе, как лет сто с лишним тому назад подобная пара обговаривала передачу партии рабов — нежелательных членов племени, от которых такой Кинанжуи сам стремился бы избавиться. Фарах все это время не расставался бы с мыслью захватить и самого старого вождя в качестве жирного довеска. Кинанжуи догадывался бы о его намерениях и мучился от неизвестности в процессе переговоров. Ведь он чувствовал бы себя центральной фигурой, лакомым кусочком.

Решающее собрание, которому надлежало положить конец делу о случайном выстреле, началось мирно. Жители фермы были рады свиданию с Кинанжуи. Старейшие из арендаторов подходили к нему, чтобы обмолвиться словечком, после чего возвращались обратно и садились на траву. Две старухи приветствовали меня из толпы криком:

— Джамбо, Джери!

«Джери» — женское имя у кикуйю. Так меня окрестили мои старухи; им подражали ребятишки, однако дети постарше, тем более, молодые люди никогда не называли меня «Джери».

Канину явился на заседание со своей многочисленной семьей, напоминая ожившее пугало с внимательным взглядом горящих глаз. На некотором отдалении от остальных расположились Вайнайна с матерью.

Я открыла заседание медленной, выразительной речью: спор между Канину и Вайнайной разрешен, условия договора записаны на бумаге. Цель присутствия Кинанжуи — скрепить договор. Канину отдаст Вайнайне корову с телочкой, чем эта всем надоевшая возня и завершится.

Канину и Вайнайна были заблаговременно уведомлены о сути решения; Канину было велено приготовить корову с теленком. Вайнайна развил перед заседанием незаметную глазу деятельность, а сейчас напоминал бородавку, будучи так же недвижим.

Зачитав текст соглашения, я велела Канину привести корову. Канину встал и замахал руками, привлекая внимание сына, стоявшего за хижиной с коровой. Круг разомкнулся, пропуская в центр корову с теленком.

В этот момент атмосфера собрания резко переменилась, словно на горизонте появилась черная туча, предвещающая смерч.

Ничто на свете не вызывает у кикуйю такого интереса, как корова с подсосной телочкой. Кровопролитие, колдовство, плотские утехи, чудеса, каких полон мир белых людей, — все меркнет в жаре раскаленной печи, какой является страсть этих людей к крупному рогатому скоту, отдающая каменным веком, как огонь, высекаемый с помощью кремня.

Мать Вайнайны издала протяжный вопль и затрясла высохшей рукой, указывая на корову. Вайнайна стал ей вторить, сильно заикаясь и все время сбиваясь, словно его устами говорил кто-то другой; от его крика впору было оглохнуть. Принять эту корову он решительно отказывался: это был якобы самый древний экземпляр из всего стада Канину, а телочка, стоявшая с ней рядом, — последняя, которую она с великим трудом произвела на свет.

Клан Канину встретил эти утверждения возмущенными протестами и принялся наперебой перечислять достоинства коровы, маскируя свою горечь и презрение.

Остальное население фермы проявило полную неспособность молчать, когда обсуждается такая зажигательная тема, как корова с теленком. Каждый из присутствующих заявлял о своем мнении. Старики, держась за руки, дружно кашляли, громко прославляя или проклиная несчастное животное. Визг их старых жен делал какофонию совершенно нестерпимой. Молодые мужчины переговаривались на заданную тему низкими голосами. Через две-три минуты площадка у дома кипела, как шабаш ведьм.

Я посмотрела на Фараха, а он — на меня, но я нашла его взгляд подозрительно сонным. Было ясно, что он вот-вот врежется в толпу спорящих, размахивая саблей. Недаром сомалийцы — отменные скотоводы и скототорговцы!

Канину бросил на меня умоляющий взгляд утопающего, которого уносит течением. Тогда я перенесла внимание на корову. Это животное серой масти с изогнутыми рогами терпеливо стояло в эпицентре циклона, причиной зарождения которого стало именно оно. Пока все тыкали в корову пальцами, она ласково вылизывала свою телочку. Я склонялась к мнению, что это все-таки пожилая корова.

Наконец я обернулась к Кинанжуи. Тот, по-моему, вообще не интересовался коровой. Пока я смотрела на него, у него даже ресницы не дрогнули. Он был недвижим, как колода, брошенная у стены моего дома и не проявляющая признаков интеллекта. Он сидел боком к беснующейся толпе; я поняла, до чего у него монарший профиль. Африканцы умеют вот так, за одно мгновение преображаться в безжизненные фигуры. Любое его слово, любое движение только распалило бы спорящих, поэтому он избрал иной способ приведения толпы в чувство. Далеко не всякому оказалось бы под силу подобное хладнокровие.

Мало-помалу ярость собравшихся улеглась, визг прекратился, сменившись нормальным разговором; в конце концов воцарилась тишина. Мать Вайнайны, удостоверившись, что за ней никто не наблюдает, приблизилась с помощью своей палки к корове, чтобы получше ее рассмотреть. Фарах вернулся в цивилизованный мир, ознаменовав возвращение утомленной улыбкой.

Когда все окончательно присмирели, мы заставили обе стороны подойти к каменному столу, окунуть большой палец правой руки в склянку с жиром и прижать его к бумаге с соглашением. Вайнайна делал это очень неохотно и при прикосновении к бумаге заверещал, словно обжегся. Соглашение гласило:

«Настоящее соглашение заключено сегодня, 26 сентября, на ферме Нгонг, между Вайнайной ва Бему и Канину ва Мутуре в присутствии и с согласия вождя Кинанжуи.

Соглашение гласит, что Канину передает Вайнайне корову с подсосной телкой. Корова и телка предназначаются для сына Вайнайны Ваниангерри, который 19 декабря прошлого года был ранен выстрелом из дробовика, случайно произведенным сыном Канину, Каберо. Корова с теленком становятся собственностью Ваниангерри.

Передачей коровы с подсосной телкой „шаури“ прекращается. Никто не вправе более упоминать о происшествии.

Нгонг, 26 сентября.

Отпечаток Вайнайны.

Отпечаток Канину.

Документ оглашен в моем присутствии.

Отпечаток вождя Кинанжуи.

Корова с подсосной телкой переданы Вайнайне в моем присутствии.

Баронесса Бликсен».

ГОСТИ ФЕРМЫ

Большие пляски

Ферма не знала недостатка в гостях. В странах, населенных первооткрывателями, гостеприимство является жизненной необходимостью не только для путешественников, но и для оседлых жителей. Гость — это друг, приносящий хорошие или плохие новости, которыми питаются в глуши сотни оголодавших. Истинный друг, посещающий ваш дом, — это посланец свыше, нагруженный дарами небес.

Денис Финч-Хаттон, возвращаясь из своих длительных экспедиций, сгорал от желания поговорить, а я, сидя на ферме, мучилась аналогичным желанием, так что мы с ним засиживались за обеденным столом до утра, перебирая все мыслимые темы, изобретая сюжеты и от души смеясь.

Белые, прожившие долгое время нос к носу с чернокожими, приобретают привычку говорить то, что думают, ибо у них нет причин и возможностей скрытничать, и снова встречаясь с собратьями по расе, они этой привычке не изменяют. Нам нравилось воображать, что дикое племя маасаи взирает издалека на горящие в ночи огни моего дома, как на яркие звезды, ничем не отличаясь от крестьян Умбрии, испытывавших священный трепет перед обителью святого Франциска и святой Клары, увлекавшихся теологическими дебатами.

Главными мероприятиями на ферме были нгома — большие африканские пляски. По случаю этих плясок у нас собиралось от полутора до двух тысяч гостей. Сам мой дом мог предложить им только самые скромные развлечения. Старым лысым матерям танцующих моранов и ндито — девушкам — мы раздавали нюхательный табак, а детям (если они присутствовали на танцах) — сахар, который Каманте разносил в большой деревянной ложке; иногда я испрашивала у властей разрешение, чтобы мои арендаторы могли приготовить тембу — валящее с ног зелье из сахарного тростника. Однако герои представления, неутомимые молодые танцоры, которым празднество было обязано всем своим блеском, не были подвержены чужестранному влиянию: им было довольно их внутреннего огня. От внешнего мира им требовалось одно: ровная площадка, чтобы танцевать.

Таковая как раз имелась подле моего дома. Моя лужайка была удачно укрыта тенью от деревьев, а рядом, у хижин слуг, был расчищен большой квадрат. Благодаря этому моя ферма пользовалась хорошей репутацией у местной молодежи, и приглашения на мои балы ценились на вес золота.

Нгома устраивались то днем, то по ночам. Дневные пляски требовали больше места, поскольку количество зрителей превышало на них количество танцоров. Под дневные нгома отводилась лужайка. Обычно танцоры вставали одним большим кругом или в несколько кругов поменьше и принимались подпрыгивать, откинув головы назад, или ритмично топтаться на месте, делая прыжок вперед и тут же возвращаясь назад. Иногда танец принимал вид хоровода, от которого отделялись особо выдающиеся танцоры, прыгавшие и бегавшие в центре круга. После дневных нгома, как после степного пожара, на траве лужайки оставались магические бурые кольца, которые очень медленно зарастали травой.

Большие дневные нгома больше напоминали ярмарку, нежели бал. Толпы зрителей следовали за танцорами по пятам и скапливались под деревьями. Если слух о предстоящей нгома распространялся широко, то нас жаловали своим присутствием даже ветреные дамочки из Найроби, именуемые на суахили приятным словом «малая»: они приезжали в запряженных мулами повозках, завернутые в цветастые ситцевые отрезы; сидя на траве, они напоминали цветы. Честные девушки с фермы в традиционных, видавших виды кожаных юбочках и в накидках подбирались как можно ближе к этим красоткам и без стеснения обсуждали их одеяния и манеры; городские красавицы, похожие на кукол со стеклянными глазами, сидели, скрестив ноги, и, не обращая внимания на пересуды, знай себе покуривали свои короткие сигары. Стайки детей, обожающих танцы и готовых подражать танцорам и учиться на лету, либо носились от одного круга к другому, либо сами образовывали хороводы на некотором отдалении, чтобы вволю попрыгать.

Направляясь на нгома, кикуйю натираются с ног до головы розовым мелом, пользующимся большим спросом и стоящим немалых денег; от этого мела черная кожа причудливым образом белеет. Приобретаемый ими таким способом оттенок не относится ни к животному, ни к растительному миру; натертая мелом молодежь превращается в вытесанные из камня статуи. Девушки покрывают свои расшитые бисером кожаные одеяния, равно как и свои тела, землей, превращаясь в одетых истуканов, выполненных умелыми мастеровыми. Юноши являются на нгома в одних набедренных повязках, зато уделяют большое внимание прическам, вымазывая космы и хвосты мелом и гордо задирая головы.

Под конец моего проживания в Африке власти стали запрещать африканцам натирать мелом головы. Меловая обработка преображает людей обоих полов: никакие драгоценности не в состоянии придать танцующим настолько праздничный вид. Стоит хотя бы издали заметить группу вымазанных розовым мелом кикуйю, как сама атмосфера начинает вибрировать от предвкушения праздника.

В дневное время танцы под открытым небом страдают от отсутствия разумных ограничений. Сцена слишком велика — где ее начало, где конец? Как ни размалеваны танцоры, как ни велик их головной убор из страусовых перьев, как ни кокетливо обернуты их лодыжки обезьяньими шкурами — все равно под гигантскими деревьями они выглядят рассыпавшейся стайкой карликов. Все действо — включая большие и малые круги танцоров, кучки зрителей и неугомонной ребятни — заставляет вас постоянно стрелять глазами в разные стороны и в результате утомляет. Сцена чем-то напоминает старое панорамное полотно с изображением баталии, на котором из одного угла наступает кавалерия, в другом готовится к бою артиллерия, а по диагонали мчатся по своим делам офицеры-порученцы.

К тому же дневные нгома сопровождаются оглушительным шумом. Танцевальные ритмы дудок и барабанов часто заглушаются криками зрителей; танцующие девушки тоже испускают пронзительный визг, когда кто-нибудь из партнеров-мужчин делает особенно удачный прыжок или ловко крутит над головой копьем. Старики, рассевшиеся на траве, не прекращают беседу.

Изысканное удовольствие — наблюдать за древними старухами-кикуйю, постепенно опустошающими сосуды-калабаши и оживленно вспоминающими те деньки, когда они сами могли отплясывать в круге; их лица становятся все более счастливыми по мере того, как все ниже опускается солнце и иссякает их запас тембу. Иногда, когда к ним присоединяются старики, какая-нибудь из старух может настолько погрузиться в воспоминания о былом, что, вскочив на ноги, делает пируэт, как молоденькая ндито. Толпа не обращает на нее внимания, зато сверстники награждают ее аплодисментами.

Ночные нгома были куда серьезнее. Их устраивали только осенью, после уборки кукурузы, в полнолуние. Не думаю, чтобы в них имелся какой-то религиозный смысл, однако в прошлом они наверняка были наполнены мистическим содержанием; во всяком случае, танцоры и зрители были такими ночами преисполнены священной торжественности. Самим танцам было не меньше тысячи лет. Некоторые — те, что вызывали особенное одобрение у матерей и бабок танцующих, — пользовались у белых поселенцев репутацией безнравственных; белые полагали, что их следовало бы вообще запретить.

Однажды, возвратившись после отдыха в Европе, я узнала, что двадцать пять моих молодых воинов посажены в разгар уборки кофе в тюрьму за то, что исполнили на ночной нгома такой запретный танец. Управляющий сообщил мне, что его жена не смогла смириться с подобным бесстыдством. Я устроила было старейшинам своих арендаторов нагоняй за то, что они учинили нгома возле жилища управляющего, но их ответ гласил, что танцы состоялись в манаятте Категу, на расстоянии четырех-пяти миль от опасного места. Мне пришлось ехать в Найроби и вразумлять нашего полицейского начальника, который в итоге освободил всех танцоров, чтобы они влились в ряды убирающих урожай кофе.

Ночные танцы представляли собой завораживающее зрелище. Границы представления были очерчены совершенно недвусмысленно: ими служили костры, а место действия было ограничено кругом, куда долетал свет от них. Центром нгома служил костер. В нем не было необходимости как в источнике освещения, ибо лунный свет на африканском нагорье восхитительно ярок, однако отблеск костра создает полезный сценический эффект. Благодаря костру место плясок превращается в настоящую сцену, где концентрируются все краски, все движения.

Африканцы редко перебарщивают со сценическими эффектами. Разводить бутафорские костры — не в их правилах. Женщины с фермы приносят к центру будущих танцев хворост; они же считаются помощницами распорядителей мероприятия. Старухи, почтившие танцы своим присутствием, рассаживаются вокруг главного костра, от которого тянется цепочка костров поменьше. Фоном для плясок, озаряемых сполохами огня, служит чернота ночи. Площадка должна быть просторной, иначе жар и дым костра будет есть глаза старым зрителям, однако это не влияет на ощущение очерченности самого места, как если бы праздник был устроен в помещении, а не под звездами.

Африканцы не ведают вкуса к контрастам, ибо цела еще пуповина, соединяющая их с природой. Свои нгома они проводили исключительно в полнолуние. Когда демонстрировала все свои возможности луна, они старались ей подражать. К мягкому, но вездесущему свету с ночного неба, заливающему все вокруг, — африканской иллюминации — они присовокупляли пламя своих костров.

Гости подтягивались небольшими группами: по трое, дюжинами, по пятнадцать-двадцать человек; друзья договаривались прийти вместе, знакомые встречались по пути. Многие танцоры преодолевали по полтора десятка миль. Большие компании несли с собой дудки и барабаны, так что в ночь больших плясок все окрестные дороги и тропы оглашались звуками зажигательной музыки.

У входа в танцевальный круг вновь прибывшие останавливались и ждали, пока тот разомкнется и примет их. Иногда, когда они приходили издалека или были сыновьями знатных вождей, им оказывали прием старые арендаторы, видные танцоры с фермы или распорядители всего действа.

Распорядители танцев — молодые люди с фермы — ничем не отличались от остальных, однако им вменялось в обязанность следить за соблюдением церемониала, что они с удовольствием исполняли. Перед началом танцев они прохаживались перед рядами танцоров с насупленными бровями и важными физиономиями; в разгар плясок они бегали из конца в конец круга, следя за соблюдением всех правил. Оружием каждому из них служила связка прутьев, которую они время времени поджигали, сунув в костер. Пристально следя за танцорами, они, заметив признаки неподобающего поведения, не давали нарушителям спуску: горящий пучок немилосердно опускался на спину несчастного. Жертва сгибалась под ударом в три погибели, но не издавала ни звука. Возможно ожог, полученный на нгома, считался почетной отметиной.

Один из танцев заключался в том, что девушки смиренно стояли на ногах у молодых людей, обхватив их за пояс, а те держали на вытянутых руках, между которыми покоились головы девушек, свои копья, время от времени с силой ударяя ими в землю. Картина получалась трогательная: девушки находили на груди у любимых убежище от опасностей, а воины ограждали их от напастей, пригвождая к земле змей и подобную им нечисть. Этот танец длился часами, и в процессе его на лицах танцующих появлялось выражение ангельского самоотречения, словно они и впрямь были готовы отдать друг за друга жизнь.

В других танцах полагалось носиться среди костров; солист тем временем совершал богатырские прыжки. Все сопровождалось потрясением копьями; кажется, подразумевалась охота на льва.

Помимо дудок и барабанов, нгома оглашалась пением. Некоторые певцы были знамениты на всю страну и приходили к нам издалека. Их пение напоминало, скорее, ритмический речитатив. Хорошие импровизаторы, они на ходу сочиняли баллады, пользуясь поддержкой хора танцующих. Поначалу бывало приятно слушать, как в ночном воздухе поет один мягкий голос, которому негромко подпевает молодой хор. Однако все это, с периодическим рокотом барабанов, продолжалось обычно ночь напролет и приобретало монотонность. Слушать этот шум внезапно становилось совершенно невыносимо; казалось, еще минута — и вы разгоните надоедливых певцов.

При мне самым знаменитым певцом был некий уроженец Дагоретти, обладатель сильного чистого голоса, наделенный к тому же талантом танцора. Исполняя свою песню, он либо бродил, либо бегал внутри круга танцующих огромными прыжками, всякий раз припадая на колени; одной ладонью он прикрывал угол рта — видимо, для концентрации звука, но внешне это выглядело так, словно он сообщает собравшимся какой-то опасный секрет. Сам он был подобен африканскому эху. Ему ничего не стоило осчастливить аудиторию, нагнать на нее воинственное настроение или заставить хохотать до колик. Наиболее примечательной его песней была одна, которую я называла песней войны: певец как бы сновал от деревни к деревне, призывая свой народ к войне и описывая причиненные недругом беды. Лет сто назад от такой песни у белых поселенцев застыла бы в жилах кровь.

Впрочем, чаще певец не производил устрашающего впечатления. Как-то раз он исполнил три песни, перевод которых я потребовала у Каманте. Первая оказалась фантазией: все танцоры как бы становились мореплавателями, отправляющимися по морю в Валайю. Во второй песне, согласно пояснениям Каманте, прославлялись старые женщины, матери и бабушки танцоров и певца. Эта песня показалась мне очень нежной: она исполнялась долго и описывала, наверное, во всех подробностях мудрость и доброту беззубых и безволосых старух кикуйю, слушавших у костра славословия в свой адрес и согласно кивавших.

Третья песня была, напротив, короткой, зато всех рассмешила; певцу пришлось повысить свой и без того пронзительный голос, чтобы он не утонул во всеобщем хохоте, хотя его самого тоже разбирал смех. Старухи, пришедшие от недавней похвалы в благодушное настроение, восторженно колотили себя по тощим ляжкам и по-крокодильи щелкали челюстями. Каманте очень не хотелось переводить для меня содержание этой песни, и я добилась только короткого пересказа. Смысл оказался нехитрым: будто бы после недавней эпидемии чумы власти назначили вознаграждение за каждую сданную в комиссариат дохлую крысу. В песне описывалось, как крысы, спасаясь от преследования, находят убежище в постелях старух и молодых женщин племени и что там с ними происходит. Видимо, текст содержал массу смешных подробностей, так до меня и не дошедших; Каманте, вопреки собственной воле занимавшийся переводом, тоже не мог подавить смешок.

Во время одной такой ночной нгома случилось трагическое происшествие.

Та нгома была прощальным праздником, устроенным в мою честь незадолго до одной моей кратковременной европейской отлучки. Истекший год выдался удачным, и танцы получились ему под стать: собралось тысячи полторы кикуйю. Танцы продолжались уже несколько часов, когда я решила взглянуть на них напоследок, прежде чем отправиться на боковую. Двое старых арендаторов поставили для меня кресло перед хижинами слуг.

Внезапно по рядам танцующих пробежала волна возбуждения, вызванного то ли удивлением, то ли испугом. Сопровождалось это забавным звуком, похожим на шуршание камыша на ветру. Танец сильно замедлился, но не прервался. Я спросила у одного из стариков, в чем дело, и получила тихий, но быстрый ответ:

— Maasai wanakuja (маасаи идут).

Видимо, новость была принесена гонцом, потому что прошло еще некоторое время, прежде чем события продолжились. Кикуйю наверняка направили собственного гонца с ответом, что гости будут хорошо приняты. Появление маасаи на нгома у кикуйю было противозаконным, так как в прошлом подобные смешения никогда не доводили до добра. Бои взяли мое кресло в кольцо. Все взгляды были обращены на вход в круг танцующих.

Наконец, маасаи появились, и танец прервался.

Воинов-маасаи было двенадцать. Они остановились, глядя прямо перед собой и слегка щурясь от света костра. Они были обнажены, если не считать оружия и величественных головных уборов. У одного на голове была львиная шкура — знак морана на тропе войны, от колена вниз тянулась алая полоса, изображающая струйку крови. Все юноши стояли прямо, откинув головы, и мрачно молчали; их можно было принять и за завоевателей, и за невольников. Чувствовалось, что на нгома они явились вопреки собственной воле. Видимо, долетавший до их резервации рокот барабанов взволновал сердца молодых воинов, и дюжина из них не смогла воспротивиться заразительному зову.

Несмотря на свое волнение, кикуйю проявили к гостям гостеприимство. Солист-танцор пригласил их в круг, где они в глубоком молчании заняли надлежащие места, после чего танец возобновился. Однако теперь все уже было не так, как прежде, в воздухе висела угроза. Барабаны застучали громче, в ускоренном ритме.

Если бы нгома продолжилась, мы бы стали свидетелями невероятных подвигов: кикуйю и маасаи не удержались бы и стали бы хвастаться друг перед другом своим мастерством танцоров. Однако до этого не дошло: иногда даже при наличии доброй воли с обеих сторон дело просто не может кончиться миром.

Не знаю, что конкретно произошло, только круг танцующих внезапно содрогнулся, распался; кто-то взвизгнул — и в считанные секунды вся площадка превратилась в скопище мечущихся людей. Я только и слышала, что звуки ударов и падающих тел. В воздух взмывали копья. Все повскакивали с мест, даже мудрые старухи в центре: те залезли на кучи хвороста, чтобы ничего не упустить.

Когда волнение улеглось и толпа рассеялась, я обнаружила, что стою в самом центре событий, посередине небольшого свободного пятачка. Двое стариков нехотя объяснили мне суть происшествия: маасаи нарушили-де законность и порядок, вследствие чего одному маасаи и троим кикуйю нанесены тяжелые ранения — по выражению стариков, они были «разрублены на куски».

Мне было торжественно предложено зашить боевые раны. В противном случае придется иметь дело с «селикали» — властями. Я спросила у одного из стариков, что конкретно отрезано у сцепившихся, и получила гордый ответ:

— Голова!

Как настоящий африканец, мой собеседник не мог не сгустить краски.

Тут я увидела Каманте: он торопился к месту происшествия со штопальной иглой, длинной ниткой и моим наперстком. Я все еще колебалась. Мне на помощь пришел старый Авару. За семь лет, проведенных за решеткой, он освоил портновское ремесло и использовал любую возможность, чтобы попрактиковаться. Сейчас он вызвался заштопать раны, и интерес присутствующих мгновенно сосредоточился на нем.

Он сумел привести раненых в порядок, да так ловко, что они скоро поправились. Сам он впоследствии всячески рекламировал свое достижение, хотя Каманте доверительно поведал мне, что об отрезанных головах речи все-таки не шло.

Присутствие на плясках маасаи было противозаконным, поэтому нам пришлось долго прятать раненого маасаи в хижине, в которой обычно ночевали черные слуги моих белых гостей. Поправившись, маасаи скрылся, не удосужившись поблагодарить Авару. Видимо, маасаи чувствует себя оскорбленным, когда кикуйю ранят и исцеляют его.

Когда под конец той ночи я вышла, чтобы осведомиться о состоянии раненых, костры еще продолжали тлеть, несмотря на проблески утра. Вокруг них топтались молодые кикуйю, втыкая в пепел палки под предводительством дряхлой старухи, матери Вайнайны. То был сеанс колдовства, предназначенный, наверное, для того, чтобы помешать маасаи добиваться взаимности у девушек кикуйю.

Индийский гость

Нгома были традиционными туземными празднествами. Со временем знакомых мне танцоров сменили их младшие братья и сестры, потом — сыновья и дочери.

Однако бывали у нас и гости из дальних стран. Муссоны дуют из Бомбея, оттуда же прибывали на кораблях мудрые и опытные старики, заглядывавшие на ферму.

В Найроби жил крупный лесоторговец-индус Холейм Хуссейн, с которым я имела дело, когда только начинала расчищать от зарослей мои земли. Он был ревностным мусульманином и дружил с Фарахом. Однажды он явился ко мне с просьбой принять шейха из Индии. По словам Холейма Хуссейна, шейх пересек море, чтобы проинспектировал паству в Момбасе и Найроби; паства хлопотала, оказывая ему хороший прием, и не придумала ничего лучше, чем устроить для него посещение моей фермы. Согласна ли я?

Услыхав о моем согласии, Холейм Хуссейн открыл, что ранг и святость старика столь трепетны, что он не станет есть пищу, приготовленную в сосудах, к которым когда-либо прикасались неверные. Впрочем, поспешно добавил он, это не моя забота: мусульмане Найроби сами приготовят для него еду и пришлют шейху, а моя обязанность сводится к тому, чтобы позволить ему вкусить яства под моей крышей. Я согласилась.

Холейм Хуссейн все не унимался, хотя теперь ему было несколько не по себе. Есть еще одна небольшая загвоздка — всего одна! Повсюду, где бы шейх ни появился, ему, согласно этикету, должен вручаться подарок; в таком доме, как мой, это никак не меньше ста рупий. Впрочем, и об этом мне не придется заботиться: деньги соберут мусульмане Найроби, а мне всего и останется, что вручить их ему.

— Поверит ли шейх, что подарок исходит от меня? — спросила я.

На это Холейм Хуссейн не сумел ответить; порой цветные не дают ответа на ваш вопрос, даже если от этого зависит их жизнь.

Сначала я отвергла предназначенную мне роль, однако стоило мне взглянуть на обескураженных Холейма Хуссейна и Фараха, только что светившихся радостью, как я поступилась гордостью и решила, что позволю шейху думать все, что ему заблагорассудится.

В день визита я, совсем забыв о близящемся событии, поехала в поле, чтобы испытать новый трактор. За мной был послан Тити, младший брат Каманте. Трактор так ревел, что я не смогла расслышать его слов; запустить двигатель оказалось к трудно, что я не осмеливалась его заглушить. Тити бежал по полю рядом с трактором, как собачонка, задыхаясь и спотыкаясь о куски дерна. Только в конце поля, где трактор остановился, я расслышала его крик:

— Шейхи приехали!

— Какие шейхи?

— Все шейхи, — гордо объяснил мальчуган.

Всего прибыло четыре повозки, по шесть гостей в каждой.

Я отправилась вместе с Тити домой. Уже издали я увидела на лужайке фигуры в белом, словно к дому слетелась стая больших белокрылых птиц или даже ангелов. Видимо, для подкрепления ислама в Африке из Индии был выслан целый ареопаг. Впрочем, главный шейх выделялся из свиты: он направился в мою сторону, сопровождаемый двумя помощниками; на почтительном расстоянии за ними следовал Холейм Хуссейн. Шейх оказался низкорослым толстяком с тонким личиком, словно вырезанным из слоновой кости. Кортеж немного постоял рядом, а потом удалился; предполагалось, что я буду развлекать своего гостя самостоятельно.

Разговаривать мы с ним не могли: он не понимал ни английский, ни суахили, а я не знала его языка. Для выражения глубокого взаимного уважения нам пришлось прибегнуть к пантомиме. Насколько я поняла, ему успели показать дом. Вся имевшаяся в доме посуда уже красовалась на столе, вместе с цветами, подобранными и расставленными согласно сомалийским и индийским вкусам. Я уселась вместе с шейхом на каменную скамью у западной стены. Там, под наблюдением затаившей дыхание свиты, я передала ему сто рупий, завернутые в зеленый платок, принадлежавший Холейму Хуссейну.

Прежде я испытывала предубеждение к старому шейху из-за его педантичности, но, увидев, насколько он стар и мал ростом, подумала, что он, возможно, сам испытывает неудобство. Однако сидя с ним на пару на солнышке и не делая попыток завязать разговор, а просто составляя ему компанию, я почувствовала, что он вообще не имеет представления о неудобстве. Он производил странное впечатление человека, которому никогда ничего не грозит. Он был по-своему учтив, улыбался и кивал, когда я показывала ему на холмы и высокие деревья, словно хоть к чему-то мог проявить интерес, но ничему не удивлялся.

Я гадала, чем вызвана такая благостность: полным неведением о существовании в мире зла или знанием о нем и полным с ним смирением. Неважно, вообще ли нет на свете ядовитых змей или вы добились полного иммунитета к их яду инъекциями сильных доз: результат получается один и тот же. Спокойное лицо этого старика походило на личико младенца, еще не научившегося говорить, всем интересующегося, но не способного удивиться. С таким же успехом я могла бы сидеть на каменной скамье с божественным младенцем, сыном старого плотника Иисусом, время от времени покачивая ногой Его колыбель. Так же выглядят древние старухи, прошедшие огонь, воду и медные трубы. Это не мужское выражение лица — оно лучше сочетается с женским платьем; однако оно великолепно гармонировало с белыми шелками моего престарелого гостя. Я воспринимала его как клоуна из цирка.

Старик был утомлен и не хотел вставать. Холейм Хуссейн повел тем временем остальных шейхов на экскурсию к кофесушилке. Главный шейх напоминал мне птицу, поэтому я решила, что его могут заинтересовать пернатые. В то время у меня в доме жил ручной аист, кроме того, я держала гусей, которых запрещалось убивать, чтобы мое жилище напоминало мне о Дании. Гусями старик заинтересовался: указывая в разные стороны горизонта, он осведомился, откуда они взялись.

По лужайке сновали мои собаки, что дополняло вневременный характер происходящего. Я полагала что Фарах и Холейм Хуссейн запрут их на псарне, ибо последний, как правоверный мусульманин, всякий раз в ужасе шарахался от них, когда появлялся по делам у меня на ферме. Однако они остались на свободе и прогуливались вокруг шейха, как львы вокруг овечки. Это были те самые собаки, которые, по словам Исмаила, умели отличить мусульманина по виду.

Перед отъездом шейх подарил мне в память о своем визите кольцо с жемчужиной. Чувствуя себя обязанной чем-то одарить его в ответ, кроме позорной сотни рупий, я послала Фараха на склад за шкурой льва, незадолго до этого застреленного неподалеку от фермы. Старик взялся за огромный коготь и провел им себе по щеке, проверяя, насколько он острый.

После отъезда шейха я долго гадала, что он заметил на ферме: все до мельчайшей подробности или вообще ничего? Видимо, кое-что все же не прошло мимо его внимания, потому что спустя три месяца я получила из Индии письмо с неправильным адресом, обусловившим задержку с доставкой. В письме некий индийский раджа просил меня прислать ему одну из моих «серых собак», о которых он слышал от шейха, и назначить цену по своему усмотрению.

Сомалийки

Об одной категории гостей фермы, игравшей в ее жизни важную роль, я не могу написать много, потому что им самим это не понравилось бы. Речь идет о женщинах Фараха.

Когда Фарах женился и привез из Сомали на ферму свою жену, с ней прилетела целая стайка юрких голубок: мать невесты и две ее сестры — младшая родная и двоюродная, воспитывавшаяся в той же семье. По словам Фараха, этого требовали традиции его родины.

Браки в Сомали организуют старейшины семейств с учетом происхождения, состояния и репутации молодых; в лучших семьях невеста и жених не видятся до дня бракосочетания. Однако сомалийцы — прирожденные рыцари, пекущиеся о безопасности невест. Хорошие манеры требуют, чтобы молодой муж на полгода после свадьбы поселился в деревне своей избранницы; последняя все это время пользуется среди односельчан прежним влиянием и авторитетом. Если же муж не может по тем или иным причинам последовать этому правилу, то родственницы молодой жены без колебаний следуют за ней куда угодно, даже за тридевять земель.

Круг сомалиек в моем доме пополнился впоследствии девочкой-сиротой из племени Фараха, которую Фарах приютил, имея, видимо, виды на приданое ее будущего жениха, совсем как Мардохей, заинтересованный в Есфири[1]. Девчонка была исключительно сообразительной и жизнерадостной; я с грустью наблюдала, как сомалийки постепенно делают из нее «правильную» деву. Она поселилась у нас в возрасте одиннадцати лет и постоянно убегала из-под семейного присмотра, чтобы сопровождать меня. Она каталась на моей лошадке, таскала мое ружье, уносилась с мальчишками кикуйю на пруд, чтобы, подобрав юбки, бродить босиком вдоль берега с рыболовной сетью.

Сомалийским девочкам выбривают волосы, оставляя только полоску вокруг черепа и длинную прядь на макушке; такой ребенок выглядит очаровательно и напоминает веселого и хитрого монаха. Однако постепенно, поддаваясь влиянию девочек постарше, она преображалась, восхищаясь и удивляясь собственному преображению. Походка ее сделалась крайне медлительной, словно ей на ноги повесили гири; согласно этикету, она скромно опускала глазки и считала делом чести исчезать при появлении незнакомцев. Ей перестали подстригать волосы, и когда они достаточно отросли, их, как у всех остальных девочек, заплели в многочисленные косички. Она подчинялась сложным ритуалам с важностью и гордостью; чувствовалось, что она предпочла бы смерть несоблюдению долга.

По словам Фараха, его теща пользовалась на родине огромным уважением за прекрасное воспитание, которое она дала своим дочерям. Там на них равнялись, их превозносили как недосягаемый эталон. И действительно, перед моими глазами находились три молодые женщины с великолепным чувством собственного достоинства и великой скромностью. Столь женственных особ мне еще не приходилось встречать. Их девичья скромность подчеркивалась покроем одежд. Юбки отличались устрашающей пышностью: я сама покупала для них шелк и ситец, поэтому знаю не понаслышке, что на одну такую юбку уходило десять ярдов ткани. Под этими потоками материи происходило волнующее колебание их стройных коленей:

Под пышным покрывалом пара ножек

Волнует омут чувств и кровь тревожит,

Как две колдуньи, что велят до дна

Отведать приворотного вина.

Теща Фараха тоже производила внушительное впечатление: она была очень тучной, но обладала безобидной мощью слонихи, довольной своими габаритами. Я ни разу не видела ее рассерженной. Учителям и педагогам стоило бы позавидовать силе ее внушения; воспитание молодежи превращалось у нее не в тягостный процесс, а в благородный заговор, посвящение в который становилось для ее воспитанниц желанной привилегией. Домик, который я выстроила для них в зарослях, был настоящим колледжем белой магии, а три девушки, грациозно скользившие по окрестным тропинкам, напоминали прилежных русалок, знающих, что платой за прилежное обучение будет огромная колдовская мощь.

Они соревновались между собой, но то было благородное соперничество: возможно, при свободном предложении товара на рынке и гласном обсуждении цены конкуренция всегда приобретает честный характер. Жена Фараха, стоимость которой уже была уплачена, занимала особое положение как хорошая ученица, уже добившаяся стипендии на факультете колдовства; ее нередко можно было застать за доверительной беседой с главной преподавательницей магии — честь, которой девушки были пока лишены.

Все молодые женщины очень высоко себя ценили. Девушка-мусульманка не может выйти замуж за человека ниже себя — это навлекло бы позор на ее семью. Мужчина может взять в жены женщину ниже его по происхождению — ему это не возбраняется; сомалийцы нередко брали в жены молоденьких маасаи. Сомалийка может выйти замуж за араба но арабка никогда не пойдет за сомалийца, так как арабы считают себя высшей расой ввиду их близкого родства с пророком; в среде самих арабов девушка, происходящая из семьи потомков пророка, не может выйти замуж за мужчину более плебейского происхождения. Пол дает женщинам возможность на движение вверх по общественной лестнице. Сами они с полной невинностью сравнивают этот принцип с законами племенной фермы, выращивающей чистокровных лошадей, благо что сомалийцы боготворят кобылиц.

Хорошо со мной познакомившись, сомалийки стали приставать ко мне с расспросами, правда ли, что, как они слышали, в некоторых европейских странах принято отдавать невесту жениху за просто так. Слышали они и кое-что похуже, хотя это не укладывается у них в головах: будто есть одно презренное племя, где жених получает плату за то, что женится! Стыд и позор таким родителям и таким девушкам, которые соглашаются на подобное обращение! Где их самоуважение, где уважение к женщине, к ее невинности? Девушки уверяли меня, что, случись им родиться в таком презренном племени, они предпочли бы сойти в могилу незамужними.

В наши дни мы, европейцы, лишены возможности изучить технику девичьего целомудрия; читая старые книги, я все равно не смогла уловить всего его очарования. Зато сомалийки помогли мне понять, что именно повергало на колени перед избранницами моих дедов и прадедов. Сомалийская система представляла собой одновременно естественную необходимость и тонкое искусство: это была и религия, и стратегия, и род балета, исполнявшегося с преданностью, дисциплиной и проворством; из-за завесы педантичности выглядывала шаловливость и презрение к смерти. Эти дочери воинственного племени исполняли церемониал жеманства, как грациозный танец объявления войны; да не усладятся их уста, да не упадет рука, пока они не отведают крови из сердца недруга! Они казались мне тремя ненасытными волчицами в овечьих шкурах. Сомалийцы — выносливый народ, закаленный пустыней и морями. Тяготы жизни, напряжение, гигантские волны и долгие века обработки превратили их женщин в твердый лучезарный янтарь.

Благодаря женщинам дом Фараха приобретал специфический уют жилища кочевников, которые могут в любой момент разбить шатер и украсить его коврами и расшитыми накидками. Важным элементом этого уюта были благовония, многие из которых отличались приторностью. Живя на ферме, я испытывала недостаток в женском обществе, поэтому у меня вошло в привычку проводить в конце дня умиротворенный час у Фараха со старухой и девушками.

Они ко всему проявляли интерес и находили удовольствие даже в мелочах. Мелкие неурядицы на ферме и шутки по поводу наших местных трудностей вызывали у них заливистый смех. Когда я взялась учить их вязанию, они покатывались со смеху, как на кукольном представлении.

В их невинности не было и следа невежества. Всем им доводилось присутствовать при деторождении и при уходе людей на тот свет; подробности того и другого они деловито обсуждали со своей пожилой наставницей. Иногда, желая меня развлечь, они принимались рассказывать мне сказки в духе «Тысячи и одной ночи», в основном, на комические сюжеты, со смелыми откровениями по любовной части. Общим для всех этих сказок было то, что героиня, добродетельной она выступала или грешной, одолевала мужчин и праздновала победу. Матушка тоже слушала их, слегка улыбаясь.

В этом замкнутом женском мирке, огороженном крепостными стенами традиций, я ощущала присутствие великого идеала, без которого мужественный гарнизон впал бы в уныние: то была уверенность в наступлении счастливого тысячелетия, когда бразды правления перейдут в женские руки. Воплощением этой мечты выступала матушка, похожая на богиню глубокой древности, предшествовавшую Аллаху, о котором возвестил пророк. Девушки никогда не спускали глаз со своей богини, однако оставались сугубо практичными существами, ничего не пускающими на самотек и во всем проявляющими бесконечную находчивость.

Молодые женщины очень интересовались европейскими нравами и внимательно слушали меня, когда я описывала манеры, образование, одеяния белых дам; это становилось полезным дополнением к их стратегической подготовке, так как давало представление о том, как завоевывают и приводят к повиновению мужчин чужих рас.

Их собственные наряды играли в их жизни гигантскую роль, и неудивительно, ведь одежда была для них одновременно и боевым оружием, и военной добычей, и символом победы, как вражеские знамена. Сомалийский муж по натуре склонен к воздержанию, безразличен к еде, питью, личным удобствам, суров, как его родная земля; единственная роскошь его жизни — женщина. Ее он жаждет неустанно, ибо она для него — наивысшая жизненная ценность. Кони, верблюды, стада скота тоже желанны, однако им никогда не перевесить жен.

Сомалийки поощряют в своих мужчинах их главные наклонности: они беспощадно отвергают малейшие проявления мужского малодушия и идут на огромные жертвы, чтобы не упасть в цене. Эти женщины не могут приобрести без мужчины и пары тапочек, не имеют права чем-либо владеть, сами же должны принадлежать мужчине — отцу, брату, мужу, но при этом остаются высшей наградой мужской жизни.

Приходится поражаться, какое количество шелков, золота, янтаря и кораллов вытряхивают сомалийки из своих мужей, гордясь этим сами и заставляя гордиться их. Все плоды изнурительных торговых операций, бесконечных переходов, опасностей и хитроумных замыслов превращались в конце концов в женские украшения. Девушки, которым еще некого было эксплуатировать, сидели по шатрам и колдовали над своими прическами, мечтая о времени, когда они станут завоевательницами завоевателей, вымогающими награбленное. Отличаясь бесконечной добротой, они одалживали друг дружке свои украшения; замужней сестре доставляло удовольствие нарядить в свои лучшие одежды младшую сестренку — красавицу из красавиц. Смеясь, она даже водружала на голову младшей свой золоченый головной убор, на который девственница не имеет права.

Сомалийцы постоянно ведут тяжбы, по уши погрязнув в племенных распрях, поэтому Фарах почти всегда разбирал в Найроби какое-нибудь дело или в лучшем случае заправлял племенной сходкой прямо на ферме. Стоило мне у них побывать, как старуха принималась исподволь выпытывать у меня подробности происходящего. Она могла бы расспросить самого Фараха, который полностью удовлетворил бы ее любопытство, так как питал к ней огромное уважение. Однако она предпочитала иной путь. Это было дипломатическим приемом. Так она могла разыгрывать подобающее женщине неведение относительно мужских дел и женскую неспособность понимать мужские разговоры. Если она давала совет, то в манере Сивиллы, изображая откровение свыше, чтобы никто потом не мог привлечь ее к ответственности.

По случаю больших сомалийских сборищ или религиозных празднеств женщины много хлопотали, все устраивая и приготовляя еду. Сами они не присутствовали на пиршестве и не посещали мечеть, однако старались ради успеха и блеска мероприятия и не делились своим отношением к происходящему и к своему месту в нем даже друг с другом. В такие моменты они очень напоминали мне дам прежних поколений в моей родной стране; мне легко было представить их в турнюрах с длинными узкими шлейфами. В эпоху моей матери и бабок участь цивилизованных рабынь добродушных варваров была не более завидной: они точно так же скользили тенями во время грандиозных мужских священнодействий — фазаньей охоты и праздника урожая.

На протяжении несчетных поколений сомалийцы были рабовладельцами, поэтому их женщины умели находить общий язык с чернокожими африканцами, беседуя с ними спокойно, без напора. Африканцам было легче служить сомалийцам и арабам, чем белым, так как у всех цветных народов схожий ритм жизни. Жена Фараха пользовалась уважением среди кикуйю на ферме; Каманте неоднократно восторгался ее умом.

Молодые сомалийки проявляли большое дружелюбие к моим белым друзьям, гостившим на ферме, особенно к Беркли Коулу и Денису Финч-Хаттону: они часто с ними беседовали и поразительно много о них знали. Эти беседы напоминали общение братьев и сестер, только сестры прятали руки в складках юбок.

Впрочем, у этих отношений была одна сложность: у Беркли и Дениса были слуги-сомалийцы, с которыми девушкам категорически запрещалось встречаться. Как только Джама или Билеа, худые темноглазые юноши в тюрбанах, появлялись на ферме, мои молодые сомалийки как сквозь землю проваливались, и ни один пузырь на поверхности не указывал на место, где они ушли на дно. Если в подобной ситуации у них возникала надобность увидеться со мной, они выглядывали из-за угла, закрывая лица юбками. Англичане утверждали, что им льстит оказываемое им доверие, но на самом деле наверняка обижались, что их считают безвредными представителями мужской породы.

Иногда я брала девушек прокатиться или в гости; перед этим я спрашивала у матушки, не возбраняется ли им поездка, ибо совершенно не желала бросать тень на их репутацию, незапятнанную, как лик Дианы. Неподалеку от фермы проживала на протяжении нескольких лет молодая замужняя австралийка — очень милое соседство; иногда она приглашала сомалиек на чай. Это всякий раз превращалось в большое событие. Девушки наряжались, как букеты цветов, и щебетали позади меня в машине, как целый вольер экзотических пернатых. Дом австралийки, ее одежда, даже ее супруг, гарцевавший или пахавший поле в отдалении, — все вызывало у них живейший интерес.

Когда подавался чай, выяснялось, что баловаться напитком дозволено только замужней сестре и детям, девушкам же он запрещен как возбуждающий состав. Им приходилось довольствоваться пирожными, что они и делали, проявляя скромность и воспитанность. Некоторые сомнения возникли однажды по поводу приехавшей с нами девочки: можно ли ей пить чай или она уже достигла возраста, когда это представляет опасность? Замужняя сестра склонялась к тому, чтобы разрешить ей чай, но сам ребенок окинул нас гордым взглядом своих черных глаз и отверг предложенную чашку.

Двоюродная сестра была задумчивой особой со светло-карими глазами, владевшая арабской грамотой и знавшая наизусть целые суры из Корана. Она проявляла склонность к теологии, и мы с ней подолгу беседовали о религии и о чудесах, которыми полон свет. От нее я услышала новый для себя вариант истории Иосифа и жены фараона Потифара. Она готова была признать, что Иисус Христос рожден невинной девой, но сыном Бога она Его не признавала, ибо Бог не может иметь сыновей из плоти и крови. Вот как было дело: Мариам, красавица из красавиц, гуляла в саду, и ангел, посланный Создателем, коснулся крылом ее плеча, отчего она и зачала.

Как-то раз я показала ей фотографию статуи Христа работы Торвальдсена из копенгагенского Кафедрального собора. Этого оказалось достаточно, чтобы она прониклась пылкой любовью к Спасителю. Она умоляла меня рассказывать о Нем еще и еще и, внимая, краснела и вздыхала. Ее чрезвычайно озадачил Иуда — что это за человек, как такие вообще рождаются на свет? Лично она с радостью выцарапала бы ему глаза. Это была страсть, напоминавшая мне о ладане, курившемся у них дома: его делали из темного дерева, произрастающего в далеких горах, и он источал сладкий, странный для нашего обоняния аромат.

Я испросила у монахов-французов разрешение привезти моих мусульманок на экскурсию к ним в миссию. Разрешение было дано без промедления: монахи были рады любому интересному событию. Как-то днем мы приехали и торжественно вошли гуськом в прохладный чертог церкви. Молоденьким женщинам еще никогда не доводилось бывать в столь внушительном здании. Задирая вверх головы, они накрывали темя руками, защищаясь от возможного обрушения стен и потолка.

Церковь гордилась своими статуями, а девушки никогда не видели ничего подобного наяву — только на открытке. Главной гордостью французской миссии была большая статуя Святой Девы, раскрашенная белой и голубой краской, с лилией в руке; рядом с ней находилась статуя святого Иосифа с Младенцем на руках. Девушки замерли перед статуями, дружно вздохнув от красоты Марии. Им был уже знаком Иосиф, который вызывал у них одобрение своей верностью Деве и тем, как он ее оберегал; сейчас они бросали на него благодарные взгляды, так как он покорно нес на руках Младенца. Жена Фараха, которая скоро должна была родить, не отходила от Святого Семейства ни на шаг.

Святые отцы показывали нам окна своей церкви, в которых имелась бумажная имитация витражей с сюжетами страстей Господних. Молодая кузина так увлеклась витражами, что, обходя церковь, не отрывала от них глаз, заламывала руки и даже подгибала колени, словно принимая на свои плечи тяжесть креста.

На обратном пути моя группа помалкивала, боясь, видимо, выдать свое невежество наивными вопросами. Вопрос последовал только два дня спустя: меня спросили, могут ли святые отцы оживить статуи девы Марии и Иосифа.

Молодую кузину выдали замуж прямо на ферме; я предоставила для брачной церемонии уютное бунгало, которое в то время как раз пустовало и в которое я пускала сомалийцев. Свадьба была пышной и продолжалась семь дней. Я присутствовала на главной церемонии, когда процессия поющих женщин повела невесту навстречу процессии мужчин, в которой находился жених. До этого она его ни разу не видела, и я задавалась вопросом, не представляет ли она суженого в облике Христа, изваянного Торвальдсеном, и не раздваивается ли любовь в ее представлении, как у героини рыцарских романов, воображающей две разные любви — небесную и земную.

За ту неделю я неоднократно оказывалась рядом с бунгало. В любое время суток оно оглашалось радостными возгласами и курилось свадебным ладаном. Внутри исполнялись танцы с саблями и женские танцы; старики-скототорговцы ударяли по рукам, раздавались ружейные залпы, из города тянулись повозки. Вечером при свете керосиновых ламп можно было любоваться красивейшими красками Аравии и Сомали, которыми пылали одежды гостей.

Родившегося на ферме сына Фараха нарекли Ахмедом, но все называли его Соф, что означает «пила». Он резко отличался от робких ребятишек кикуйю. Даже в младенчестве, когда он больше всего напоминал желудь, потому что под круглой головкой было затруднительно разглядеть тельце, он все равно сидел прямо и смотрел вам в глаза; держать его было все равно, что посадить себе на ладонь маленького ястреба или львенка — на колено. Он унаследовал от матери жизнерадостность и, научившись бегать, превратился в искателя приключений, оказывавшего сильное влияние на чернокожих сверстников.

Старик Кнудсен

Иногда к ферме прибивались европейцы, как прибивается к пристани бревно, чтобы, покрутившись, снова сгинуть в никуда.

Старый датчанин Кнудсен явился на ферму хворым и слепым и продержался у нас до самой своей кончины, которая постигла его, как одинокого зверя. Он бродил вокруг, согнувшись в три погибели, порой лишался дара речи, так как бывал чрезмерно утомлен жизнью, а когда заговаривал, то голос его, похожий на вой волка или гиены, звучал сплошным стоном. Но в свои лучшие моменты, когда боль отступала, он напоминал затухающий костер, из которого внезапно снова начинают сыпаться искры. Тогда он приходил ко мне и рассказывал, как противостоит своей черной меланхолии, дурацкой привычке воспринимать вещи в черном свете. Как ни дурно все складывается, безысходный пессимизм — тяжкий грех, черт возьми!

Кнудсен надоумил меня выжигать древесный уголь и продавать его индийцам в Найроби, чтобы преодолеть черную полосу в делах фермы. Он уверял, что на этом можно заработать тысячи рупий. Раз за дело берется Старый Кнудсен, то прибыль обеспечена: среди прочих занятий, которым он предавался на протяжении своей бурной жизни, фигурировала работа на крайнем севере Швеции, где он якобы в совершенстве овладел этим ремеслом. Он взвалил на себя обязанность научить этому занятию африканцев. Мы работали вместе в лесу, где я подолгу беседовала с Кнудсеном.

Выжигание древесного угля — приятное занятие. Оно определенно оказывает опьяняющее действие, и известно, что люди, занятые им, видят все не так, как остальные: они склонны к поэзии и к вымыслам и водят компанию с лешими. Сам древесный уголь — волшебная вещь: вы открываете печку и высыпаете на траву эти гладкие, как шелк, невесомые, несгораемые кусочки, настоящие лесные мумии.

Выжигание древесного угля тоже происходит в приятной обстановке. На него идет только подлесок, так как из толстых стволов древесного угля не получить; мы работали под кронами высоких деревьев. В бесшумной тени африканского леса срубленные деревья пахнут крыжовником, а свежий и горький аромат пылающей печки для обжига напоминает о морском бризе. Всей атмосфере была присуща некая театральность, что особенно ценится на экваторе, где театры отсутствуют. Тут и там поднимаются от печек тонкие синие дымки, да и сами печки напоминают шатры на театральной сцене: поляна выглядит как лагерь контрабандистов или солдатский бивуак из романтической оперы. Среди печек бесшумно снуют темные фигуры африканцев. При сведении в африканских джунглях подлеска появляется огромное количество бабочек, питающих пристрастие к пенькам. Все это выглядит загадочно и трогательно-невинно.

В пейзаж очень естественно вписывался согбенный Кнудсен, как постаревший и ослепший злой дух, которому поручили его любимое дело, но который не может не проявлять свою природную зловредность. Впрочем, он относился к делу с большой ответственностью, а с учениками-африканцами проявлял безграничное терпение.

Я не всегда с ним соглашалась. Посещая в детстве в Париже школу живописи, я усвоила, что лучший древесный уголь получают из древесины оливкового дерева, а Кнудсен втолковывал мне, что у оливы нет сучков, а ведь — сто тысяч чертей! — всему миру известно, что все дело именно в сучках.

Но даже Кнудсен не мог не присмиреть в лесу. У африканских деревьев очень нежная, пальчатая листва, поэтому, вырубив подлесок и создав под кронами свободное пространство, вы обнаруживаете, что попали в майский березовый лес северных широт, когда там только начинают распускаться листочки. Я привлекла внимание Кнудсена к этой аналогии и нашла у него отклик: теперь, выжигая древесный уголь, он фантазировал, будто мы находимся в Дании, на воскресном пикнике. Одно старое дерево с дуплом он окрестил «Лоттенбург», по имени веселого местечка под Копенгагеном. Я прятала в глубинах Лоттенбурга бутылки с пивом и приглашала его утолить жажду, что он соглашался считать хорошей шуткой.

Запалив все печки, мы садились и заводили разговор про жизнь. Я много узнала о прошлом Кнудсена и о странных приключениях, выпавших на его долю.

О Старом Кнудсене приходилось говорить в третьем лице, восхваляя его добродетели, иначе возникала опасность того самого черного пессимизма, против которого он всегда предостерегал. Через что ему только не выдалось пройти: кораблекрушения, эпидемии, рыбины невероятных окрасок, запои, многодневная жажда, три солнечных диска в небе одновременно, лживые друзья, черная злоба, недолгий успех, мгновенно иссякающий золотой дождь… Вся его одиссея была пронизана одним сильным чувством — отвращением к закону во всех его проявлениях. Прирожденный бунтарь, он во всяком нарушителе закона видел своего соратника. Геройство он понимал исключительно как противостояние закону. Ему нравилось разглагольствовать о королях, монарших семействах, плутах, карликах, безумцах, ибо всех их он считал неподвластными закону. Излюбленными его темами были преступления, революции, аферы и проделки, в которых он усматривал пощечины закону. Добропорядочные граждане вызывали у него глубокое презрение, а законопослушание он считал признаком рабских наклонностей. Он не испытывал ни уважения, ни веры даже в закон тяготения, что стало ясно, когда мы с ним на пару валили деревья: он не понимал, по какой такой причине непредвзятые и предприимчивые люди не могут заменить этот закон его полной противоположностью.

Кнудсен делал все, чтобы в моей памяти запечатлелись имена людей, с которыми он когда-то знался, предпочтительно мошенников и негодяев. Однако в его рассказах никогда не звучало женских имен. Казалось, время выветрило из его головы и нежных дочерей Эльсинора (Эльсинор — город в Дании на о. Зеландия), и безжалостных фурий из портовых городов. Однако при всяком нашем с ним разговоре я чувствовала постоянное присутствие в его жизни какой-то неведомой женщины. Трудно сказать, кем она ему приходилась: женой, матерью, классной наставницей или супругой его работодателя; для себя я окрестила ее «мадам Кнудсен». Она казалась мне низкорослой, по образцу самого Кнудсена. Это была женщина того сорта, что лишают мужчин радостей, всегда уверены в своей правоте, читают нотации за задернутыми занавесками, выгоняют из дому в дни уборки, препятствуют любым начинаниям, моют мальчишкам мордашки, смахивают со стола мужнин джин, олицетворяют закон и порядок. Своей претензией на абсолютную власть она напоминала мне женщину-божество, в которую стремилась превратиться любая сомалийка, однако мадам Кнудсен порабощала не любовью, а разумом и праведностью.

Кнудсен, должно быть, повстречал ее в молодости, когда был настолько подвержен чужому влиянию, что произведенное ею впечатление оказалось пожизненным. Он сбежал от нее в море, ибо море она ненавидела и боялась в него ступить, но и на другом берегу, в Африке, не сумел от нее укрыться: она по-прежнему находилась поблизости. В его диком сердце, в когда-то рыжей, а теперь поседевшей голове сидел страх перед ней, которому уступали остальные его страхи. Любую женщину он подозревал в том, что она — мадам Кнудсен в гриме.

Выжигание древесного угля не принесло нам финансового успеха. В наших печках слишком час-то случался пожар, и весь доход уходил в дым. Кнудсен был сильно раздосадован неудачей и много о ней размышлял; итогом его размышлений стало заявление, что невозможно выжигать древесный уголь, не располагая запасом снега.

Другим полезным делом Кнудсена была помощь в устройстве на ферме пруда. Наша дорога шла через заросшую травой низинку с ручьем; я составила план устройства ниже по ручью дамбы и превращения низины в озеро. В Африке постоянно ощущается нехватка воды, и при наличии пруда скоту не приходилось бы брести на водопой к реке. Устройство запруды стало на ферме притчей во языцех и обсуждалось денно и нощно; то, что идея была претворена в жизнь, стало для всех нас крупным достижением.

Дамба имела длину двести футов. Старый Кнудсен очень заинтересовался проектом и научил Пурана Сингха, как сделать специальный ковш.

Дамба стала причиной волнений, потому что после дождей она не могла удерживать воду: она пропускала потоки во многих местах и несколько раз чуть не была смыта. С целью ее укрепления Кнудсен предложил гонять быков и скот арендаторов, следующий к пруду на водопой, через дамбу. Копыта каждой козочки и овечки должны были послужить великому делу уплотнения сооружения. Ради этого ему приходилось вступать в сражения с пастухами, потому что он требовал, чтобы скот переходил через дамбу медленно, а диким мальчишкам хотелось, чтобы он преодолевал преграду галопом. В конце концов я приняла сторону Кнудсена и помогла ему обуздать пастухов, после чего стадо, медленно бредущее по узкому берегу, стало уподобляться тварям Ноя, следующим в ковчег; старый Кнудсен напоминал самого Ноя, находящего удовольствие в мысли, что построенный им ковчег станет общей могилой, а выплывет он один.

Со временем образовался большой пруд, местами в семь футов глубиной, очень живописный. Позже мы насыпали ниже по ручью еще две дамбы, и получилась цепочка прудов, похожая на жемчужины на ниточке. Большой пруд превратился в сердце фермы. Здесь всегда царило оживление: его обступал скот и осаждали ребятишки, а в жаркий сезон, когда пересыхали все окрестные водоемы, ферма манила к себе птиц: цапель, ибисов, зимородков, перепелов, всевозможных гусей и уток. Вечерами, когда в небе загорались звезды, я, сидя на берегу пруда, любила наблюдать за возвращением птиц.

У водоплавающих птиц, в отличие от всех остальных пернатых, целеустремленный полет: у них осмысленный маршрут, связывающий два места, поэтому смотреть на них, когда они завершают его, — огромное удовольствие. Утки, описав в прозрачном небе круг, бесшумно садились на темную воду, как стрелы, выпущенные небесным лучником. Однажды я застрелила в пруду крокодила; странно, что он там появился: ведь пруд отделяло от реки Ати целых двенадцать миль! Откуда ему было знать, что там, где прежде всегда было сухо, теперь разлилась вода?

Когда был закончен первый пруд, Кнудсен поделился со мной планом выпуска в него рыбы. В Африке водился съедобный окунь, и нам уже грезился кишащий вкусной рыбой пруд. Однако раздобыть этого окуня оказалось непростым делом: департамент охоты и рыболовства выпустил окуня в пруды, но пока не разрешал в них рыбачить. Кнудсен поделился со мной сведениями о некоем пруде, никому, кроме него, неизвестном, откуда мы сможем забрать сколько угодно рыбы. Мы отправимся туда, закинем сеть, натаскаем рыбки и отвезем ее к себе в посудинах с водой, если только не забудем положить в воду водоросли.

План так его вдохновил, что он буквально трясся, когда знакомил меня с ним; он даже собственноручно сплел неподражаемую сеть. Однако чем ближе становилась намеченная для поездки ночь, тем загадочнее делались приготовления. Оказалось, что нас устроит только полночь в полнолуние. Сначала предполагалось взять с собой троих боев, но Кнудсен сократил это количество до двух, а потом вообще до одного, да еще не переставал спрашивать, можно ли на него положиться. В конце концов было заявлено, что лучше будет ехать туда вдвоем. Я сочла это предложение неудачным, так как мы не смогли бы перенести в машину банки с водой и с рыбой, однако Кнудсен твердил, что это правильнее всего, и напоминал, что мы должны держать свой план в строгом секрете.

У меня были друзья в департаменте охоты и рыболовства, поэтому я не могла не спросить:

— Кому принадлежит рыба, которую мы с вами собрались ловить?

Кнудсен не ответил, а только сплюнул, как плюются старые морские волки, и удалился страшно медленной походкой, втянув голову в плечи. К этому времени он окончательно перестал видеть и шарил перед собой палкой. Он снова превратился в побежденного, в бездомного беглеца, гонимого холодным, бездушным миром. Казалось, он наслал на меня проклятие: я осталась стоять, словно пригвожденная к месту, торжествуя победу и чувствуя себя настоящей мадам Кнудсен.

После этого мы с Кнудсеном никогда не вспоминали о рыбе в пруду. Только после его смерти я с помощью департамента выпустила туда окуней. Они быстро размножились и обогатили своим тихим, холодным, неспешным существованием жизнь водоема. Проходя мимо пруда в полуденный час, можно было увидеть рыбин у самой поверхности воды, где они напоминали стеклянные муляжи. Я посылала на пруд своего боя Тумбо, которому всегда удавалось поймать для очередного нежданного гостя на самодельную удочку экземпляр фунта на два.

Обнаружив мертвого Кнудсена на дороге, я отправила гонца в Найроби, чтобы сообщить о его смерти полиции. Я собиралась похоронить его на ферме, но поздно вечером приехала машина с двумя полицейскими и с гробом. При них началась гроза, выпало три дюйма осадков, ознаменовав начало сезона дождей. Мы поехали к дому Кнудсена по потокам воды и грязи, сквозь сплошную водную завесу; пока мы несли тело к машине, у нас над головами грохотал такой гром, словно палили из пушек; со всех сторон сверкали молнии толщиной с кукурузный початок. Колеса оказались без цепей, и машина едва удерживалась на дороге, опасно мотаясь из стороны в сторону. Старому Кнудсену это пришлось бы по душе: ему понравилось бы собственное выдворение с фермы.

Потом у меня пошли раздоры с городскими властями Найроби по части организации похорон, переросшие в ссору, из-за которой мне пришлось неоднократно наведываться в город. Это и было наследство, оставленное мне Кнудсеном: провести по доверенности последнюю стычку с законом. Я перестала быть мадам Кнудсен, превратившись в его духовную сестру.

Беглец на ферме

Об одном скитальце, внезапно появившемся на ферме, проведшем там всего одну ночь и навсегда исчезнувшем, я потом неоднократно вспоминала. Его фамилия была Эммануэльсон. Он был шведом и, когда я с ним познакомилась, работал в одной из гостиниц Найроби метрдотелем. Это был полный молодой человек с красным припухлым лицом, с привычкой стоять позади моего кресла, пока я обедала, и сладостным голоском предаваться воспоминанием о родной стране и наших общих знакомых; он был настолько навязчив, что я была вынуждена поменять эту гостиницу на единственную, имевшуюся тогда в городе помимо нее.

После этого я редко слышала об Эммануэльсоне; видимо, у него был дар навлекать на себя неприятности и отличаться от принятых в обществе стандартов по части вкусов и предпочтений в области удовольствий от жизни. Ввиду этого он не мог не восстановить против себя остальных скандинавов в стране.

Неожиданно он возник у меня на ферме, расстроенный и напуганный, и попросил дать ему денег взаймы, чтобы он смог немедленно перебраться в Танганьику, потому что в противном случае ему не миновать тюрьмы. То ли моя помощь запоздала, то ли Эммануэльсон потратил ее на что-то другое, но спустя некоторое время я узнала, что он арестован в Найроби. В тюрьму он так и не сел, но временно исчез из виду.

Как-то поздним вечером, возвращаясь домой при свете звезд, я увидела у порога своего дома мужчину. Это был Эммануэльсон. Он прочувственно объявил:

— Перед вами скиталец, баронесса.

Я спросила, чему обязана его появлением, и он ответил, что заблудился и случайно прибился к моему дому. Следовал же он все в ту же Танганьику.

Поверить ему было затруднительно: дорога на Танганьику представляла собой шоссе, которое нельзя было не найти; для того, чтобы оказаться у меня на ферме, требовалось намеренно с него свернуть.

— Как вы собираетесь добраться до Танганьики? — поинтересовалась я.

— Пешком, — ответил он.

Я стала объяснять, что это совершенно невозможно: три дня пути через резервацию маасаи, без воды, при опасном соседстве львов. Как раз в тот день маасаи жаловались мне на обнаглевших хищников и просили подстрелить хотя бы одного.

Все это не было для Эммануэльсона новостью, но он упорствовал в своем намерении пешком добираться до Танганьики. Ничего другого ему не приходило в голову. Сейчас его интересовало, можно ли ему, заблудшему, поужинать у меня и переночевать, чтобы с утра пораньше продолжить путь. Если я не сочту это удобным, то он сейчас же проследует дальше, благо что дорогу освещают звезды.

Разговаривая с ним, я не слезала с лошади, подчеркивая тем самым, что он мне не гость, потому как партнер за ужином он меня не устраивал. Его речь убедила меня, что он и не рассчитывал на приглашение. Он не верил ни в мое гостеприимство, ни в силу своего убеждения, а просто был одинокой фигурой в темноте, появившейся перед моим домом, человеком, у которого не было в целом мире ни души. Его сердечность была призвана спасти не его лицо, которому уже ничто не помогло бы, а мое: если бы я сейчас отправила его на все четыре стороны, то это было бы не бессердечием, а нормальным поступком. Такова учтивость загнанного. Я позвала слугу, чтобы он увел лошадь, спешилась и сказала:

— Пойдемте, Эммануэльсон. Можете поужинать и переночевать здесь.

В свете лампы он представлял собой плачевное зрелище. На нем был длинный черный плащ, каких в Африке никто не носит, он был небрит, волосы его находились в беспорядке, старые башмаки просили каши. Он не уносил с собой в Танганьику никакой поклажи: руки его были пусты. Мне предстояло исполнить роль жрицы, которая приносит Господу специфическую жертву, отпуская козу живой.

Я решила, что без вина здесь не обойтись. Беркли Коул, обычно снабжавший дом вином, прислал мне незадолго до этого ящик редкого бургундского, и я послала Джуму в погреб за бутылкой. Когда мы уселись ужинать, Эммануэльсон отпил половину своего бокала, поднес его к свету и долго смотрел на вино, как человек, внимательно слушающий музыку.

— Замечательно, — сказал он. — «Шамбертэн» урожая тысяча девятьсот шестого года.

Так оно и было. Я не могла его не зауважать.

Он не спешил заводить разговор, я тоже не знала, что ему сказать. Наконец, я спросила, почему ему не удается найти хоть какую-то работу. Он ответил, что так получается потому, что он не умеет делать ничего из того, чем занимаются здешние люди. Из гостиницы его уволили, но, по правде говоря, метрдотель — не его профессия.

— Вы что-нибудь смыслите в бухгалтерии? — спросила я.

— Абсолютно ничего. Мне всегда было чрезвычайно трудно сложить даже две цифры.

— А как насчет скотины?

— Коровы? — переспросил он. — Нет-нет, коров я боюсь.

— Но вы хотя бы водите трактор? — спросила я. На его физиономии загорелась надежда.

— Не вожу, но, наверное, мог бы научиться.

— Только не на моем тракторе. Лучше скажите мне, Эммануэльсон, чем вы занимались всю жизнь? Кто вы такой?

Эммануэльсон расправил плечи.

— Кто я такой? — воскликнул он. — Актер, кто же еще!

Тут я подумала: «В таком случае, мне совершенно не под силу оказать хоть какую-то помощь этой заблудшей душе. Наконец-то пришло время для обычной беседы на общие темы».

— Актер? Как мило! Какие же роли вы предпочитали, когда выступали на сцене?

— Я — трагик, — отвечал Эммануэльсон. — Мои любимые роли — Арман в «Даме с камелиями» и Освальд в «Призраках».

Мы посвятили некоторое время обсуждению этих пьес, актеров, в них игравших, и своему представлению о том, как это следовало бы исполнять. Потом Эммануэльсон огляделся.

— У вас здесь случайно нет пьес Генрика Ибсе? Мы могли бы разыграть на пару последнюю сцену из «Призраков», если бы вы согласились побыть миссис Алвинг.

Пьес Ибсена у меня не было.

— Возможно, вы и так помните текст? — не сдавался Эммануэльсон, вдохновленный собственной идеей. — Я знаю роль Освальда наизусть с начала до конца. Заключительная сцена — сама лучшая. По части настоящего трагического эффекта она ни с чем не сравнима.

Звезды сияли вовсю, ночь выдалась тихая и теплая; оставалось совсем недолго до сезона дождей. Я спросила у Эммануэльсона, действительно ли он собрался идти пешком в Танганьику.

— Да, — ответил он. — Попробую впредь обходиться без антрепренеров.

— Хорошо, что вы не женаты, — сказала я.

— Да, конечно, — ответил он, но через секунду робко обмолвился: — Вообще-то я женат.

В процессе разговора Эммануэльсон жаловался на то прискорбное обстоятельство, что белый человек не выдерживает в Африке конкуренции с чернокожими, соглашающимися на куда более низкую оплату своего труда.

— В Париже, скажем, я всегда мог ненадолго поступить в какое-нибудь кафе.

— Почему же вы не остались в Париже, Эммануэльсон? — спросила я.

Он бросил на меня быстрый взгляд своих ясных глаз.

— Париж? Нет, благодарю покорно. Из Парижа мне пришлось уносить ноги.

У Эммануэльсона имелся, впрочем, один друг, о котором он в тот вечер неоднократно упоминал. Если бы ему снова удалось связаться со своим единственным другом, все бы изменилось, ибо друг процветал и был щедр. Он был фокусником и разъезжал по всему свету. Когда до Эммануэльсона в последний раз дошли вести о нем, он выступал в Сан-Франциско.

Мы все время возвращались к литературе и театру, а потом опять затронули будущее Эммануэльсона. Он поведал мне, как его соотечественники, живущие в Африке, один за другим поворачивались к нему спиной.

— Вы в трудном положении, Эммануэльсон, — сказала я ему. — Не знаю, кому может быть труднее, чем вам сейчас.

— Я сам того же мнения, — согласился он. — Но вот к какой мысли я пришел в последнее время — вы вряд ли об этом задумывались: кому-то ведь надо быть в наихудшем по сравнению со всеми остальными положении!

Он допил бутылку и отодвинул бокал.

— Это путешествие для меня — рискованная игра, где на кону стоит сама жизнь. Есть возможность исчезнуть с лица земли. С другой стороны, если я доберусь до Танганьики, то, возможно, воспряну.

— Думаю, вы доберетесь до Танганьики, — подбодрила я его. — Вас может подбросить индийский грузовик — они часто ездят по этой дороге.

— Верно, — согласился он. — А как же львы и маасаи?

— Вы верите в Бога, Эммануэльсон? — спросила я.

— Да, верю. — Некоторое время он молчал. — Возможно, вы сочтете меня страшным скептиком, но я все-таки скажу то, что вертится у меня на языке. За исключением Бога я не верю совершенно ни во что на свете.

— Послушайте, Эммануэльсон, у вас есть деньги?

— Да, есть, — ответил он. — Восемьдесят центов.

— Этого недостаточно, — сказала я. — У меня в доме тоже нет денег. Возможно, кое-что найдется у Фараха.

У Фараха нашлось четыре рупии.

Утром, еще до рассвета, я велела боям разбудить Эммануэльсона и приготовить завтрак для нас обоих. Ночью я решила, что провезу его в своей машине первый десяток миль. Самому Эммануэльсону это ничего не давало, потому что ему предстояло потом пройти пешком еще восемьдесят миль, просто я не вынесла бы, если бы он шагнул с порога моего дома непосредственно в неизвестность, к тому же мне хотелось принять какое-то участие в этой его трагикомедии. Я завернула ему сандвичей и сваренных вкрутую яиц, а также вручила бутылку «Шамбертэна» 1906 года, который ему так понравился. Меня не покидала мысль, что это станет, возможно, последней выпивкой в его нелепой жизни.

На рассвете Эммануэльсон выглядел, как труп из легенды, у которого под землей ускоренными темпами отросла борода, однако он успешно поднялся из могилы и вел себя по дороге безупречно. После переезда через реку Мбагати я высадила его из машины. Утренний воздух был прозрачен, в небе не было ни облачка. Ему предстояло шагать в юго-западном направлении. С противоположной стороны только что появилось солнце, красное и заспанное, напомнившее мне почему-то желток сваренного вкрутую яйца. Пройдет три-четыре часа — и оно раскалится добела, и тогда путешественнику несдобровать…

Эммануэльсон попрощался со мной и зашагал было прочь, но потом вернулся, чтобы проститься вторично. Наблюдая за ним из машины, я догадалась, что ему нравится, что у него есть зрительница. Сидевший в нем драматический инстинкт был так силен, что он наверняка пребывал в тот момент в святой уверенности, что покидает сцену, провожаемый взглядами публики. Уход Эммануэльсона! Дело было за малым: холмы, терновник и пыльная дорога должны были, сжалившись над ним, превратиться в безобидные картонные декорации.

Утренний ветерок развевал полы его длинного черного плаща, из кармана торчало горлышко бутылки. Мое сердце наполнилось любовью и признательностью, какие испытывают домоседы по отношению ко всем странникам на этом свете: морям первооткрывателям, бродягам. Взойдя на холм, он обернулся, снял шляпу и помахал мне; его длинные волосы развевались на ветру.

Фарах, сидевший со мной в машине, спросил:

— Куда идет этот бвана? — Фарах называл Эммануэльсона бваной, желая повысить статус человека, переночевавшего у меня в доме.

— В Танганьику, — ответила я.

— Пешком?

— Да.

— Да поможет ему Аллах!

На протяжении того дня я часто возвращалась мыслями к Эммануэльсону, даже выходила из дому, чтобы взглянуть на дорогу, ведущую в Танганьику. Уже в темноте, часов в десять вечера, я услыхала с юго-запада львиный рев; спустя полчаса рев повторился. Я представила себе, как зверь восседает на старом черном плаще.

Всю следующую неделю я пыталась разузнать судьбу Эммануэльсона. Фарах получил задание расспросить знакомых индусов, перегонявших в Танганьику грузовики, не встретился ли беглец кому-нибудь из них по пути. Но никто ничего о нем не знал.

Спустя полгода я с удивлением получила заказное письмо из Додомы (Додома — город в Танзании), где не знала ни души. Письмо оказалось от Эммануэльсона. В него были вложены пятьдесят рупий, которые я одолжила ему в первый раз, когда он пытался скрыться из страны, а также четыре рупии для Фараха. Кроме этих денег — из всех сумм, которые могли мне откуда-нибудь вернуться, на эти я рассчитывала меньше всего, — в конверте лежало пространное, прочувственное, попросту очаровательное письмо. Эммануэльсон устроился в Додоме (как его туда занесло?) барменом — могу себе представить, что там за бар! — и ни на что не жаловался. У него обнаружился талант к благодарности: он в мельчайших подробностях запомнил вечер, проведенный со мной на ферме, и несколько раз подчеркивал, что чувствовал себя среди друзей.

Он во всех деталях описал свое путешествие в Танганьику. Немало добрых слов нашлось у него для маасаи. Они подобрали его на дороге, взяли с собой, выказав доброту и гостеприимство, и позволили пройти с ними почти весь извилистый путь. По его словам, он так удачно их развлекал, расписывая свои приключения в разных странах, что они не хотели его отпускать. Эммануэльсон не владел языком маасаи и, излагая свою одиссею, наверняка был вынужден прибегать к средствам пантомимы…

Я подумала, что Эммануэльсону было на роду написано искать убежища у маасаи, а они не могли его не приютить. Истинная аристократия и истинный пролетариат в равной степени чутки к трагедии. Для них она — основополагающий принцип Божественного устройства и ключ — вернее, ключик — к тайне бытия. Этим они отличаются от буржуазии всех степеней, которая отрицает трагедию, не переносит ее, усматривая в ней одни неприятности. Здесь кроется причина многих неурядиц между белыми поселенцами, принадлежащими к среднему классу, и африканцами. Угрюмые маасаи являются аристократами и пролетариями одновременно, поэтому они изъявили готовность с ходу распознать в одиноком страннике в черном одеянии трагический персонаж, и трагик, оказавшись среди них, наконец-то обрел себя.

Друзья у меня в гостях

Приезды друзей становились счастливыми событиями в моей жизни, о чем знала вся ферма.

Когда приближалось к завершению очередное длительное сафари Дениса Финч-Хаттона, я обязательно находила утром перед своим домом молодого маасаи, стоящего на одной ноге.

— Бедар возвращается, — сообщалось мне. — Он будет здесь через два-три дня.

Днем чернокожий мальчишка, сидевший на лужайке, говорил мне:

— В излучине реки кормится гусиная стая. Если хочешь настрелять птицы к приезду Бедара, я пойду с тобой туда на закате, чтобы помочь найти дичь.

Самым убежденным бродягам среди моих друзей ферма казалась райским уголком по той, очевидно, причине, что оставалась на одном месте и никогда не изменялась. Им много где случалось бывать, они разбивали палатки в самых разных местах, но кольцевой подъезд к моему дому казался им вечным, как орбита звезды. Им нравилось видеть знакомые лица, а у меня все годы моего проживания в Африке не менялись слуги. Живя на ферме, я мечтала уехать, а они заявлялись туда, мечтая о книгах, свежих простынях и прохладе за ставнями; сидя у костра, они предавались фантазиям о радостях фермерского существования и, приезжая, спешили спросить меня:

— Ты научила своего повара жарить охотничий омлет?

— Пришли ли с последней почтой пластинки с «Петрушкой» Стравинского?

Они гостили на ферме даже в мое отсутствие. Денис пользовался фермой, пока я находилась в Европе, а Беркли Коул называл ее своим «лесным убежищем».

В обмен на блага цивилизации скитальцы одаривали меня охотничьими трофеями: леопардовыми и гепардовыми шкурами, из которых потом, в Париже, надлежало пошить меховые шубки, шкурами змей и ящериц на туфли, перьями марабу.

Желая доставить им удовольствие, я в их отсутствие экспериментировала с причудливыми рецептами из старинных кулинарных книг и выращивала у себя в саду европейские цветы.

Однажды во время посещения Дании одна старушка подарила мне дюжину луковиц пионов, которые мне, невзирая на строгие карантинные правила, удалось провезти в Африку. Стоило мне их посадить, как они дали кривые пунцовые отростки, на которых вскоре появились нежные листочки и круглые бутоны. Первый из распустившихся цветков назывался «Герцогиня де Немур»: это был благороднейший и пышнейший белый цветок, испускавший сладкий аромат. Когда я срезала его и поставила в воду, всякий белый, входивший в гостиную, делал ему комплименты. Вот это пион! Но вскоре все остальные бутоны засохли и облетели, и белый цветок остался единственным исключением из печального правила.

Несколько лет спустя я имела беседу по поводу пионов с англичанином, служившим садовником у леди МакМиллан на вилле «Чиромо».

— Нам пока что не удается выращивать в Африке пионы, — пожаловался он, — и не удастся до тех пор, пока мы не вырастим здесь цветок из завезенной луковицы и не соберем его семена. Таким способом мы уже украсили колонию дельфиниумом.

Получалось, что у меня была возможность привить в стране пионы и обессмертить свое имя, подобно имени герцогини де Немур; но я собственноручно поставила крест на прекрасном будущем, срезав свой единственный цветок и поместив его в вазу. Потом мне часто снилось, что у меня на глазах растут белые пионы, и я радовалась во сне, что не срезала первый цветок.

Меня навещали друзья с окрестных ферм и из столицы. Из Найроби наезжал чиновник отдела землеустройства Хью Мартин. Это был блестящий человек, знаток редких литературных перлов всего мира, мирно проживший жизнь на Востоке, где приобрел облик тучного китайского идола. Меня он звал Кандидом (Кандид — главный герой романа Вальтера Скотта «Кандид, или Оптимизм»), а сам был любопытным доктором Панглоссом (Доктор Панглосс — персонаж того же романа; доморощенный философ-метафизик, он был учителем Кандида), твердо и миролюбиво убежденным в злокозненности и низости человеческой натуры и всей Вселенной и довольным своей верой. Раз усевшись в удобное кресло, он больше его не покидал. С неизменной бутылкой и бокалом и со снисходительной улыбкой на лице он развивал из кресла теории жизни, полные оригинальных идей и похожие на стремительно растущую молекулярную массу; сам этот толстяк, находившийся в мире со Вселенной, состоял все же прислужником дьявола и нес на себе несмываемую печать чистоты, отличающую, увы, скорее апостолов Сатаны, нежели Господа.

Молодой носатый норвежец Густав Мор любил неожиданно нагрянуть вечером ко мне в дом, покинув ферму за Найроби, в которой служил управляющим. Фермерство вызывало у него воодушевление, и он помогал мне словом и делом больше, чем кто-либо, как бы выступая живым доказательством того, что скандинавы и фермы находятся в пожизненном рабстве друг у друга.

Однако порой он жег мою ферму огнем своего красноречия, словно вылетающим из жерла вулкана. В стране, где у человека не должно быть иных тем для разговора, кроме быков и сизаля (Сизаль (сисаль) — растение, из листьев которого получают жесткое, грубое натуральное волокно), не мудрено свихнуться! Он изголодался душой и находится на краю пропасти! Он начинал декламацию с порога и не унимался до полуночи, разглагольствуя о любви, коммунизме, проституции, Гамсуне, Библии и не уставая отравлять себе легкие отвратительным табаком. Он почти не ел, отказывался слушать, и, стоило мне вставить словечко, взвизгивал, изрыгал огонь и бодал воздух своей всклокоченной русой головой.

В нем накапливалось много такого, от чего необходимо было избавиться, но, ораторствуя, он производил дополнительные шлаки. К двум часам ночи он внезапно иссякал и опустошенно опускался в кресло, чтобы смиренно оглядываться вокруг, как выздоравливающий в больничном саду. Потом он вскакивал и на чудовищной скорости уносился в ночь, готовый снова какое-то время жить быками и сизалем.

Иногда, когда у нее выдавался денек-другой, свободный от собственных фермерских забот, у меня гостила Ингрид Линдстром. У себя в Нгоро она выращивала индюшек и овощи. Она была светла кожей и рассудком; будучи дочерью шведского офицера, она и вышла замуж за шведа в военной форме. Они с мужем и детьми явились в Африку, словно на пикник, ради легкого приключения, с намерением быстро сколотить состояние, и купили льняное поле, так как лен стоил тогда 500 фунтов стерлингов за тонну. Вскоре стоимость тонны льна упала до 40 фунтов, и земля подо льном вместе с трепальным оборудованием потеряли какую-либо цену, но Ингрид приложила все силы, чтобы спасти ферму и благосостояние семьи, создав птицеферму и большой огород и трудясь в поте лица. Постепенно она влюбилась в свою ферму со всеми ее коровами, свиньями, африканцами и овощами, в саму африканскую землю. Это была настолько всепоглощающая страсть, что она продала бы мужа с детьми, лишь бы не лишаться своего клочка земли.

В тяжелые времена мы с ней рыдали в объятиях друг у друга от страха потерять свои земли. Я всегда радовалась появлению Ингрид, потому что от нее веяло заразительным весельем старой шведской крестьянки; у нее было обветренное лицо и крепкие белые зубы смеющейся валькирии. В мире недаром любят шведов: даже будучи погружены в глубокую скорбь, они способны понять беды другого и проявить безграничное великодушие.

У Ингрид был старый повар и слуга кикуйю по имени Кемоса, который выполнял массу ее поручений и рассматривал всю ее деятельность как свою собственную. Он трудился не покладая рук на птицеферме и в огороде, а также исполнял функции дуэньи при трех ее малолетних дочерях, отвозя их в школу-интернат и забирая оттуда. Ингрид рассказала, что по случаю моего визита к ним в Нгоро он утрачивал душевное равновесие, пускал все прочие дела на самотек и посвящал себя исключительно приготовлению к приему, сворачивая головы целому индюшачьему стаду, — такое сильное впечатление производило на него величие моего Фараха. Ингрид говорила, что знакомство с Фарахом Кемоса считает величайшей честью в своей жизни.

Однажды у меня появилась миссис Даррелл Томпсон из Нгоро, с которой я была едва знакома; на визит ее сподвигло сообщение врачей, что ей осталось жить считанные месяцы. Она объяснила мне, что только что купила в Ирландии лошадку, чемпиона по скачкам с препятствиями — а лошади и перед смертью остались для нее, как при жизни, главной отрадой; после разговора с врачами она сперва хотела отбить телеграмму, чтобы чемпиона не присылали, но потом решила завещать свое приобретение мне. Я не отнеслась к этому серьезно, но потом, после ее смерти примерно полгода спустя, конь по имени Гривенник все-таки появился в Нгонг.

Поселившись у нас, Гривенник проявил себя умнейшим существом на ферме. Внешне он ничего собой не представлял, так как был коренаст и немолод. Денис Финч-Хаттон любил на нем поездить, в отличие от меня. Однако сообразительность и целеустремленность помогли Гривеннику обставить всех пылких лошадок, купленных специально для соревнования богатейшими людьми колонии, и выиграть в Кабете скачку с препятствиями, устроенную в честь принца Уэльского. Домой он вернулся, как всегда, невозмутимый, но с серебряной медалью, и всего за неделю стал героем всей фермы. Через полгода он умер от болезней и был похоронен неподалеку от конюшен под лимонными деревьями, всеми оплакиваемый; его имя надолго пережило его самого.

Иногда ко мне приезжал отужинать старина Балпетт, по-клубному — дядюшка Чарльз. Он был большим моим другом и казался мне идеальным английским джентльменом викторианской эпохи. У нас он чувствовал себя как дома. В свое время он, как уже говорилось, переплыл Геллеспонт, одним из первых взобрался на Маттернхорн (Маттернхорн — гора в Швейцарии высотой более 4000 м), а в молодости, еще в восьмидесятых годах прошлого века, был любовником красавицы Отеро (Имеется в виду Каролина Августа Отеро, испанская танцовщица). Мне рассказывали, что она его совершенно разорила, а потом отпустила на все четыре стороны. С ним я чувствовала себя в обществе самого Армана Дюваля или шевалье де Грие (Персонажи романов «Дама с камелиями» и «Манон Леско»). У него осталось много чудесных фотографий Отеро, и он любил о ней вспоминать. Однажды я сказала ему за ужином в Нгонг:

— Опубликованы мемуары красавицы Отеро. Вам в них отведено место?

— Да, — ответил он, — хоть и под другим именем, но это я.

— Что она пишет о вас?

— Она пишет обо мне как о молодом человеке, который ради нее спустил за полгода сотню тысяч, но получил за эти деньги сполна.

— Считаете ли вы, — со смехом спросила я, — что действительно не зря потратились?

Он обдумал мой вопрос и ответил:

— Да, считаю.

Денис Финч-Хаттон и я отмечали семьдесят седьмой день рождения мистера Балпетта на вершине нагорья Нгонг. Сидя там, мы повели разговор о том, дали бы мы согласие заиметь по паре крыльев, если бы потом не могли бы от них избавиться.

Старый Балпетт глядел на восхитительные просторы внизу — зелень Нгонг и Рифтовую долину к западу — так, словно в любой момент был готов взмыть над ними.

— Я бы согласился, — проговорил он. — Обязательно согласился бы! Этого мне больше всего бы хотелось. — Немного поразмыслив, он добавил: — Хотя, будь я дамой, я бы сперва как следует все взвесил.

Благородный пионер

С точки зрения Беркли Коула и Дениса Финч-Хаттона, в моем доме царили коммунистические порядки. Все в доме как бы принадлежало и им, и они, гордясь этим, приносили в дом то, чего там, по их разумению, недоставало. Они следили за качественным снабжением дома винами и табаком и выписывали для меня из Европы книги и пластинки. Беркли приезжал, до отказа загрузив машину индюшачьими яйцами со своей фермы на горе Кения. Обоим хотелось сделать меня такой же тонкой ценительницей вин, как они сами, чему они посвящали много времени и изобретательности. Им доставляло огромное удовольствие мое датское столовое стекло и фарфор; из стекла они возводили посредине обеденного стола высокие пирамиды, восторгаясь стройностью своих сооружений.

Беркли, гостя на ферме, ровно в одиннадцать часов утра выпивал в лесу бутылку шампанского. Однажды, уезжая и благодаря меня за гостеприимство, он обмолвился, что ему не понравилось одно: слишком грубые стаканы, из которых мы пили вино под деревьями.

— Знаю, Беркли, — ответила я, — но у меня осталось совсем мало хороших бокалов, и мы наверняка расколотили бы и их, если бы тащили на такое расстояние.

Он серьезно смотрел на меня, не выпуская мою руку.

— Но это было так печально, дорогая…

Впоследствии он пользовался в лесу только самыми лучшими моими бокалами.

В Англии об отъезде Беркли и Дениса искренне горевали их тамошние друзья, в колонии их обожали, однако, как ни странно, они все равно оставались отверженными. Отвергло их не общество и не какое-то конкретное место, а само время: они не принадлежали своему веку. Они не могли бы быть продуктами какой-либо нации, кроме английской, и в то же время являли собой яркие примеры атавизма. Их Англией была Англия прежних времен, уже переставшая существовать. В наши времена они, лишенные дома, были обречены на скитания; неудивительно, что они часто оказывались на моей ферме.

Сами они понятия не имели о своей отверженности — напротив, их мучило чувство вины перед Англией, которую они покинули, хотя их бегство объяснялось скукой; казалось, именно поэтому они считали себя изменниками долгу, которому следовали более совестливые их друзья. Денис, вспоминая свои молодые годы — хотя он еще оставался совсем молодым, — открывавшиеся перед ним перспективы и советы английских друзей, цитировал шекспировского Жака:

Если такое случится,

Что каждый ослом обратится

И от богатств отвернется

Ради упрямства и скотства…

Однако он вместе с Беркли и даже Жаком неверно оценивал самого себя. Они считали себя дезертирами, которым придется расплачиваться за свой проступок, а на самом деле были изгнанниками, мужественно переживавшими свою опалу.

Беркли, если украсить его голову кудрявым париком, сошел бы за придворного короля Карла Второго. В роли проворного англичанина он мог бы сидеть у ног постаревшего д'Артаньяна, героя «Двадцати лет спустя», внимая его мудрости и навсегда запоминая его речения. Я часто замечала, что на Беркли не распространяются законы гравитации: мне казалось, что во время нашей вечерней беседы у камина он вполне способен вылететь в дымоход. Он отлично разбирался в людях, не питая на их счет ни иллюзий, ни презрения. Какой-то сатанинский выверт натуры заставлял его проявлять наибольшее радушие к тем, о ком он был самого неблагоприятного мнения.

При желании он мог становиться неподражаемым фигляром. Однако в двадцатом веке остряк в духе Конгрива или Вичерли (Вильям Конгрив (1670–1728), Вильям Вичерли (1640–1715) — английские драматурги эпохи реставрации Стюартов, авторы многочисленных комедий) обязан превосходить самих мэтров: он должен быть наделен блеском, величием, безумной надеждой. Зайдя слишком далеко, дерзкая шутка порой становится жалкой. Когда Беркли, распалившись от вина, принимался важничать на стене позади него появлялась и начинала расти тень всадника, пускавшегося в дикий галоп, словно скакун происходил из благородного поголовья и его отец звался Росинантом. Но сам Беркли, неутомимый шутник, страдал в Африке от одиночества, был, в сущности, инвалидом — у него пошаливало сердце, и его ненаглядная ферма на склоне горы Кения постепенно переходила в лапы банков, хотя он отказывался пугаться собственной тени.

Маленький, худенький, рыжеволосый, с узкими ладонями и ступнями, Беркли всегда сохранял прямую осанку, д'артаньяновский поворот головы, повадки непобедимого дуэлянта. Ходил он бесшумно, как кот, и, как все коты, умел превращать любое помещение, где находился, в образец комфорта, словно сам был источником тепла и радости. Если бы Беркли присел рядом с вами на дымящиеся руины вашего дома, вы бы и там почувствовали себя благодаря его присутствию в тепле и уюте. Когда он пребывал в благодушном настроении, то казалось, что он сейчас заурчит, как избалованный кот; когда он хворал, то это было не просто печально, это было трагедией, как болезнь вашего кота. Он не был отягощен принципами, зато нес тяжкий груз предрассудков, опять-таки в кошачьем стиле.

Если Беркли казался рыцарем времен Стюартов, то Денис хорошо смотрелся бы на фоне еще более старинного пейзажа, из эпохи королевы Елизаветы. Ему пошло бы прохаживаться рука об руку с сэром Филиппом или Фрэнсисом Дрейком. Его оценили бы и в елизаветинскую эпоху, ибо тогдашним людям он напоминал бы о древности, об Афинах, о которых они грезили и писали. Денис гармонично, не испытывая ни малейшего неудобства, разместился бы в любом периоде развития человеческой цивилизации вплоть до начала девятнадцатого века. В любой век он стал бы видной персоной благодаря своей спортивности, музыкальности, любви к искусству и бесстрашию. В наше время он тоже обращал на себя внимание, но уже далеко не везде. Друзья постоянно зазывали его назад, в Англию, составляли для него заманчивые карьерные планы, но его приковала к себе Африка.

Особенная, инстинктивная привязанность, которую все африканцы питали к Беркли, Денису и еще нескольким подобным им белым, наводила меня на мысль, что люди из прошлого, причем любой давности, сумели бы лучше понять цветные народы и полюбить их, чем это доступно нам, детям индустриального века. Изобретение парового двигателя ознаменовало развилку дорог; с этого момента расы двинулись в разные стороны и успели основательно разойтись.

На мою дружбу с Беркли бросало тень то обстоятельство, что Джама, его молодой слуга-сомалиец, принадлежал к племени, воевавшему с племенем Фараха. Любого, кто знаком с клановыми распрями сомалийцев, испугали бы полные ненависти взгляды сынов пустыни, которые эти двое бросали друг на друга, пока обслуживали за столом нас с Беркли. По вечерам мы обсуждали, как правильнее поступить, если, выйдя поутру из дому, мы найдем остывшие трупы Фараха и Джамы с кинжалами в груди. Подобная вражда грозила возобладать над страхом и здравым смыслом, и единственное, что оберегало их от кровопролития, — это привязанность ко мне и к Беркли.

— Я опасаюсь говорить Джаме, что передумал и не отправлюсь на сей раз в Элдорет, где проживает молодая особа, в которую он влюблен, — сообщал мне Беркли. — Ведь в таком случае из его сердца уйдет любовь ко мне, и он не соизволит даже почистить мою одежду, а сразу пойдет и убьет Фараха.

Однако сердце Джамы так никогда и не покинула любовь к Беркли. Он долго служил ему, и Беркли часто о нем заговаривал. Как-то раз он рассказал мне, как однажды, поспорив с Джамой по вопросу, по которому тот считал себя правым, потерял терпение и ударил сомалийца.

— И тогда, дорогая — можете вы это себе представить? — я получил сдачи прямо в физиономию.

— Как так? — удивилась я.

— А вот так, — скромно ответствовал Беркли. — Ничего страшного. В конце концов, он моложе меня на двадцать лет.

Инцидент никак не сказался на отношениях между хозяином и слугой. Джама вел себя с Беркли спокойно и немного снисходительно, как обычно ведут себя с хозяевами все слуги-сомалийцы. После смерти Беркли Джама не пожелал остаться в Кении и вернулся в Сомали.

Беркли испытывал пламенную и неутоленную любовь к морю. Любимой его фантазией было, чтобы мы с ним, разбогатев, купили лодку-дау и поплыли торговать в Ламу, Момбасу и Занзибар. Планы были подробнейшими, команда под рукой, только мы так и не разбогатели.

Усталость или недомогание обязательно возвращали Беркли к мыслям о море. Он проклинал себя за глупость: как можно было прожить всю жизнь вдали от соленой воды? В таком настроении он не жалел для себя бранных эпитетов. Однажды, когда я готовилась к очередной поездке в Европу, он пребывал как раз в таком настроении, поэтому я пообещала привезти ему два корабельных фонаря, с правого борта и с левого, чтобы повесить их у входа в мой дом.

— Это было бы отлично, — сказал он. — С фонарями дом будет похож на корабль. Только надо, чтобы они до этого поплавали по морю.

В Копенгагене я пошла в моряцкий магазинчик у старого канала и купила два больших тяжелых корабельных фонаря, много лет плававших на корабле по Балтийскому морю. Мы повесили фонари по обе стороны от двери. Дверь выходила на восток, и мы радовались, что это — самое правильное место: они будут освещать путь Земле, несущейся по Вселенной, предотвращая столкновения.

Фонари оказывали на Беркли успокаивающее действие. Он часто приезжал ко мне поздним вечером, причем несся на большой скорости, однако при виде горящих фонарей постепенно сбавлял ход, чтобы эти две звезды, красная и зеленая, высветили в его душе картины прошлого, когда он плавал по волнам, и помогли представить, что он действительно приближается к кораблю, тихо покачивающемуся на темной воде. Мы разработали целую систему сигнализации, меняя расположение фонарей или снимая один из них, чтобы Беркли еще из лесу видел, в каком настроении пребывает хозяйка дома и что за ужин его ожидает.

Беркли, как его брат Гелбрейт Коул и шурин лорд Деламер, был одним из первых поселенцев, пионером колонии, близким другом маасаи, которые в те времена доминировали в стране. Он знал их еще до того, как европейская цивилизация, которую они в глубине души ненавидели пуще всего на свете, пустила здесь свои корни, до того, как их вынудили уйти с северных земель. Он мог беседовать с ними о былых временах на их родном языке. Всякий раз, когда Беркли гостил на ферме, маасаи переправлялись через реку, чтобы с ним повидаться. Старые вожди обсуждали с ним свои насущные беды и смеялись над его шутками; казалось, что это хохочут крепкие валуны.

Благодаря дружбе Беркли с маасаи на ферме состоялась однажды впечатляющая церемония.

Когда до маасаи долетела весть о разразившейся Великой войне, кровь воинственного племени закипела. Им уже представлялись грандиозные баталии с резней, они видели возвращение своей былой славы. В первые месяцы войны мне довелось проводить через резервацию маасаи три запряженных волами фургона с припасами для английского правительства; со мной были при этом только чернокожие и сомалийцы. Повсюду мне навстречу выбегали люди, с сияющими глазами засыпавшие меня сотнями вопросов про войну и про германцев — правда ли, что они появляются с неба? Им до одури хотелось смертельных опасностей. По ночам молодые воины в полной боевой раскраске роились вокруг моей палатки, потрясая копьями и мечами; иногда, желая показать, чего они на самом деле стоят, они издавали короткое рычание, на манер львиного. У них не было ни малейших сомнений, что им позволят сражаться.

Однако английское правительство сочло неразумным позволять маасаи воевать с белыми, пускай даже с немцами, и запретило им сражаться, перечеркнув все их надежды. Кикуйю допускались до «военных действий» в роли носильщиков, маасаи же вообще не дозволили брать в руки оружие. Только в 1918 году, когда для всех африканцев в колонии была введена воинская повинность, власти решили не обходить и маасаи. В Нарок было послано под командованием английского офицера подразделение с задачей забрать в солдаты три сотни моранов. Но к этому времени маасаи расхотелось воевать, и они отказались призываться. Мораны попрятались в лесах и в зарослях кустарника. Преследуя их, солдаты однажды по ошибке обстреляли деревню, убив двух старух.

Спустя два дня в резервации маасаи вспыхнул бунт: мораны рассыпались по стране, убивая торговцев-индусов и сжигая их фактории; в общей сложности было уничтожено более пятидесяти лавок. Сложилась серьезная ситуация, которую властям не хотелось усугублять. На переговоры с маасаи был отправлен лорд Деламер, которому удалось добиться компромисса. Маасаи разрешили самим отобрать триста призывников, а за погромы в резервации на них был наложен штраф. Призывников племя так и не выставило, однако к тому времени подоспело подписание Перемирия, и вопрос был исчерпан сам собой.

Во время всех этих событий кое-кто из крупных маасайских вождей сослужил английским военным полезную службу, посылая молодежь следить за передвижениями немцев в резервации и на границе. Когда война окончилась, власти решили отблагодарить отличившихся. В Англии начеканили медалей, которыми намечалось наградить маасаи; дюжину из этих медалей было поручено вручать Беркли, хорошо знавшему маасаи и их язык.

Поскольку моя ферма граничила с резервацией маасаи, Беркли попросил у меня разрешения организовать церемонию вручения на моей территории. Все это мероприятие заставляло его нервничать, он признавался, что не понимает толком, что от него требуется. Как-то в воскресенье мы вдвоем заехали в заповедник и передали через рядовых маасаи вождям, что в такой-то день на ферме намечен сбор.

В молодости Беркли служил в Девятом уланском полку и, по рассказам, был в нем самым смекалистым молодым офицером. Однако когда мы ехали под вечер обратно на ферму, он принялся развивать свои соображения по поводу специфически военного склада ума, выдававшие убежденного штатского.

Его темность и его светлость

Раздача медалей, по сути своей мероприятие малозначительное, приняла такие масштабы и весомость, что осталась в мировой истории в качестве символа мудрости, дальновидности и такта, проявленных обеими сторонами.

Старики-маасаи стали стекаться, сопровождаемые вереницей сыновей. Усевшись на лужайке и изготовившись ждать, они стали обмениваться комментариями по поводу моих коров, пасшихся поблизости; возможно, их не оставляла призрачная надежда, что в знак признания заслуг будут раздаваться коровы. Беркли заставил их долго ждать, что они восприняли как должное; он распорядился поставить перед домом кресло, чтобы вручать медали сидя.

Когда он, наконец, соизволил появиться, то по контрасту со смуглым сборищем показался совершенно белесым и исключительно светлоглазым. Осанкой и выражением лица он теперь настолько походил на молодого служаку, что я поняла: лицо Беркли способно, среди прочих многочисленных вариантов, выражать и полнейшее отсутствие чувств. За ним следовал Джама, надевший по такому случаю блистательный арабский камзол, расшитый золотом и серебром, купленный недавно с разрешения Беркли; в руках у Джамы была коробка с медалями.

Беркли встал и заговорил; речь его была настолько напориста, а вся маленькая фигурка выражала такую убежденность, что старики поднялись по одному и стояли, не сводя с него глаз. О чем он говорил, я сказать не берусь, поскольку он изъяснялся по-маасайски. У меня создалось впечатление, что он кратко уведомляет маасаи о невероятном благодеянии, объектом которого они внезапно стали, объяснением коему может служить только их беспримерная храбрость. Впрочем, речь произносил Беркли, а по лицам маасаи никогда нельзя ничего прочесть, поэтому содержание могло быть и совершенно иным, мне неведомым.

Закончив речь, он без всякой паузы велел Джаме открыть коробку и стал вынимать медали, величаво оглашая имена маасайских вождей и благосклонно протягивая им награды. Маасаи в гробовом молчании принимали медали в протянутые ладони. Безупречность церемонии объяснялась исключительно тем, что обе стороны были представлены лицами благородного происхождения, с хорошим семейным воспитанием; прошу приверженцев демократии не обижаться.

Медаль — не очень удобная штука для голого мужчины, потому что ему некуда ее прицепить. Старые вожди сжимали свои награды в руках. Через некоторое время ко мне подошел один дряхлый старик, чтобы, протянув ладонь с медалью, осведомиться, что на ней вытеснено. Я, как могла, объяснила ему смысл надписи. На одной стороне серебряного диска красовался британский герб, а на другой — надпись, гласившая: «Великая война за цивилизацию».

Когда я впоследствии рассказывала своим друзьям-англичанам о происшествии с медалями, они обязательно спрашивали:

— Почему на медалях не было профиля короля? Это большая ошибка.

Лично я так не считаю. Мне кажется, что медали и не должны были оказаться слишком привлекательными и что все обошлось удачно. Возможно, что-то в этом роде получим и мы все, когда на небесах нам станут воздавать по заслугам.

Когда Беркли заболел, я как раз собиралась на отдых в Европу. Он был в то время членом законодательного совета колонии, поэтому я отбила ему телеграмму: «Приезжайте заседать в Нгонг. Захватите бутылки». Он ответил мне тоже телеграммой: «Ваша телеграмма — знамение небес. Приезжаю с бутылками». Он приехал на ферму в машине, нагруженной вином, но сам уже не осмеливался к нему прикасаться. Он был очень бледен и непривычно молчалив. У него болело сердце, и он не мог обходиться без Джамы, обученного делать ему уколы; к тому же его терзала тревога: он жил в страхе лишиться фермы. Однако одного его присутствия было, как всегда, достаточно, чтобы превратить мой дом в изысканный, удобный уголок.

— Я дошел до такого состояния, Таня[2], — важно сообщил он мне, — когда могу ездить только в самых лучших машинах, курить только самые качественные сигары, пить вина только самой лучшей выдержки.

Гостя у меня, он признался, что врач рекомендовал ему целый месяц соблюдать постельный режим. Я сказала, что предписание следует выполнить и что лежать в постели он может и в Нгонг. Я была готова отменить свою поездку, чтобы ухаживать за ним; Европа могла бы подождать до следующего года. Он тщательно обдумал мое предложение и ответил:

— Нет, дорогая, не могу. Если бы я так поступил, чтобы доставить вам удовольствие, то на кого ты стал похож?

Я попрощалась с ним с тяжелым сердцем. Проплывая мимо Ламу и Такаунги, где мы с ним могли бы кататься на лодке-дау, я думала о нем. Потом, уже в Париже, я узнала, что он умер. Он упал замертво перед своим домом, выйдя из машины. Похоронили Беркли, согласно его желанию, у него на ферме.

После смерти Беркли страна изменилась. Его друзья почувствовали это незамедлительно, испытав большую печаль, остальные — чуть позже. Вместе с ним пришла к концу целая эпоха в истории колонии. С годами его смерть стала восприниматься как поворотный пункт, и люди привыкли говорить: «При жизни Беркли Коула» или «После смерти Беркли». До его смерти страна оставалась «Счастливыми Охотничьими Угодьями», а после нее стала медленно превращаться в деловое предприятие. С его уходом понизились некоторые стандарты — в частности, стандарт остроумия, что почувствовалось очень скоро, а это в колонии особенно грустно; не устоял и стандарт учтивости: вскоре после его кончины люди стали с легкостью рассказывать друг другу о своих бедах; в жалкое состояние пришел стандарт гуманности.

После ухода Беркли на сцену поднялась с противоположной стороны мрачная фигура — la dure necessite maitresse des homes et des dieux[3]. Приходится удивляться, что такой тщедушный человек препятствовал ее появлению столько, сколько мог дышать.

Колониальный пирог лишился закваски. Исчезла грация, жизнерадостность, чувство свободы, перестала работать целая электростанция. Кот встал и вышел из комнаты.

Крылья

У Дениса Финч-Хаттона не было в Африке другого дома, кроме моей фермы. Он жил в моем доме в промежутках между своими сафари, держал там свои книги и граммофон. Когда он возвращался на ферму, она показывала, на что способна: она обретала голос, каковой прорезается у кофейной плантации с первыми ливнями сезона дождей, когда она зацветает, сочится влагой, натягивает на себя белую простыню цветения. Когда я, ожидая возвращения Дениса, слышала, наконец, шум его мотора на дороге, со мной начинала откровенный разговор вся моя ферма.

Он был счастлив на ферме; он приезжал туда только тогда, когда по-настоящему этого хотел, и ферма угадывала в нем качество, о котором остальной мир не имел понятия, — смирение. Он всегда делал только то, чего ему хотелось, и не был способен на малейшую хитрость.

У Дениса было качество, которое я очень ценила: он любил слушать рассказы. Мне казалось, что в эпоху флорентийской чумы я была бы как нельзя на своем месте. С тех пор нравы изменились, и в Европе искусство внимать рассказчику оказалось утрачено. Зато африканцы, не умеющие читать, его сохранили. Стоит начать: «Жил-был один человек, который вышел в саванну и встретил там другого человека…», как они забывают обо всем, кроме участи незнакомца в саванне. Другое дело — белые: даже если они полагают, что этого требуют приличия, они не могут заставить себя слушать рассказ. Они либо ерзают, либо вспоминают о каких-то неотложных делах, либо засыпают. Те же самые люди просят дать им что-нибудь почитать и проведут целый вечер над печатным текстом, будь это даже скучная речь. Они приучены получать впечатления посредством зрения, а не слуха.

Денис, напротив, обладал развитым слухом и предпочитал слушать историю, а не читать ее. Появляясь на ферме, он спрашивал: «Как насчет рассказа?» За время его отсутствия я успевала заготовить не один. Вечером он устраивался поудобнее, разложив перед камином подушки в виде ложа, а потом, усевшись на пол и скрестив ноги, как Шехерезада, с горящими глазами внимал долгому повествованию от начала до конца. Он лучше меня отслеживал логику действия и мог прервать драматическую сцену появления персонажа восклицанием: «Он же умер еще в начале! Впрочем, неважно».

Денис обучал меня читать латинские тексты, Библию, греческих поэтов. Он знал наизусть большие отрывки из Ветхого Завета и в своих странствиях не расставался с Библией, за что пользовался большим уважением у магометан.

Еще он подарил мне граммофон. Эта штуковина стала отрадой моего сердца, она принесла на ферму новую жизнь, как соловей — «светлая душа». Иногда Денис объявлялся неожиданно, когда я пропадала на кофейной плантации или на кукурузном поле, и заводил новые пластинки. Я возвращалась на закате и издалека слышала в прозрачном вечернем воздухе мелодии, оповещавшие о его появлении так же безошибочно, как его смех — такой частый и желанный.

Африканцы любили граммофон и часто собирались вокруг дома, чтобы послушать пластинки; У некоторых слуг появились любимые мелодии, и они просили меня поставить их, когда мы с ними оставались одни. Любопытно, что Каманте, к примеру, очень проникся к адажио из фортепьянного концерта до-мажор Бетховена. Когда он впервые опросил поставить ему эту музыку, то долго бился, не умея объяснить, что именно предпочитает.

Впрочем, наши с Денисом вкусы расходились. Я питала склонность к композиторам-классикам, в то время как Денис, как бы проявляя снисходительность к нашему негармоничному веку, был во всех без исключения искусствах поклонником модерна и предпочитал самую современную музыку.

— Я бы не возражал против Бетховена, — говаривал он, — если бы не его вульгарность.

Стоило нам с Денисом отправиться вместе на охоту, как нам обязательно встречались львы. Иногда он возвращался из двух-трехмесячного охотничьего сафари, расстроенный тем, что так и не сумел добыть приличного льва для своих клиентов-европейцев. В его отсутствие ко мне приходили маасаи с просьбой пристрелить особенно зловредного льва или львицу, повадившихся резать их скот; мы с Фарахом разбивали лагерь у маасайской деревни, проводили бессонные ночи или вставали ни свет ни заря, однако не нападали даже на след льва. Зато стоило нам с Денисом поехать прогуляться, как сбегались все окрестные львы, словно только этого и ждали: мы то и дело натыкались на них — то у добычи, то в пересохшем речном русле.

Как-то раз на Новый Год, еще до рассвета, мы с Денисом мчались по ухабам в Нарок. Накануне Денис одолжил приятелю, отправлявшемуся с группой охотников на юг, тяжелое ружье и только потом вспомнил, что забыл предупредить его об одной особенности легкого спускового крючка. Собственная оплошность очень его встревожила: он боялся, что из-за нее охотник пострадает. Мы не придумали иного способа исправить положение, кроме как отправиться в путь до рассвета, чтобы, воспользовавшись новой дорогой, перехватить группу охотников в Нароке.

Нам предстояло преодолеть по ухабам шестьдесят миль; охотники предпочли старую дорогу, к тому же продвигались они медленно, так как ехали на перегруженных грузовиках. Тревожило нас только то, что мы не знали, приведет ли нас новая дорога прямиком в Нарок.

Ранним утром воздух африканского нагорья настолько прохладен и свеж, что трудно отделаться от впечатления, что вы находитесь не на суше, а в темных глубинах моря. Сам факт вашего движения вызывает сомнение: возможно, что волны прохлады, омывающие лицо, вызваны глубоководным течением, а машина, подобно ленивому электрическому скату, лежит себе на морском дне, пялясь перед собой глазищами-фарами, и наблюдает за подводной жизнью. Звезды так велики, что их можно принять за отражение звезд на водной глади. Поблизости появляются на морском дне какие-то темные силуэты, подскакивающие и пропадающие в высокой траве, как крабы и блохи, уходящие в песок. Постепенно светает, и перед самым рассветом морское дно поднимается к водной поверхности, создавая на ваших глазах новый остров. На вас накатывают волны запахов: свежий дух кустарников, горький запах горелой травы, смрад разложения.

Кануфья, бой Дениса, сидевший на заднем сиденье, слегка дотронулся до моего плеча и указал вправо. В двенадцати-пятнадцати ярдах от дороги я узрела темную массу, похожую на морскую корову, отдыхающую на песке, а поверх нее — какое-то копошение в темной воде.

Это оказался крупный жираф-самец, застреленный двумя-тремя днями раньше. Стрелять жирафов запрещено, и нам с Денисом пришлось впоследствии оправдываться, что он погиб не от наших пуль; нам удалось доказать, что мы нашли его уже издохшим, однако кто его подстрелил и зачем, так и осталось невыясненным. Огромную тушу рвала когтями и клыками львица; при приближении машины она подняла голову.

Денис затормозил, Кануфья поднял ружье, которое всегда было у него под рукой. Денис тихо спросил у меня:

— Стрелять?

Он учтиво рассматривал все нагорье Нгонг как мой персональный охотничий заказник.

Мы ехали по территории тех самых маасаи, которые недавно жаловались мне на утрату скота: если уж мы повстречались со зверем, который резал одного за другим маасайских телят и коров, то пришла пора положить конец этому разбою. Я кивнула.

Денис спрыгнул с подножки и сделал несколько шагов назад. Львица нырнула было под жирафью тушу, но Денис обежал жирафа, приблизился и выстрелил. Я не видела, как во львицу угодила пуля, но потом вышла и обнаружила ее неподвижно лежащей в темной луже.

У нас не было времени сдирать с львицы шкуру, иначе мы разминулись бы с охотниками. Мы постарались хорошенько запомнить место, хотя от дохлого жирафа распространялся такой сильный смрад, что мы все равно не пропустили бы его.

Проехав еще пару миль, мы убедились, что дальше дороги нет. Мы увидели орудия труда дорожников; дальше простиралась нетронутая человеком каменистая равнина, серая в рассветный час. Мы переглянулись, понимая, что вынуждены предоставить приятеля Дениса его судьбе. Как потом оказалось, тому так и не представилось случая пустить ружье Дениса в ход.

Мы развернулись. Теперь мы ехали навстречу разгорающемуся востоку. Наш разговор был посвящен львице.

Вскоре показался дохлый жираф. Теперь мы могли разглядеть его во всех подробностях, вплоть до пятен на спине. Подъехав, мы заметили стоящего на нем льва. Туша лежала на пригорке, и темная фигура льва возвышалась над окрестностями на фоне пламенеющего рассветного неба. Его гриву трепал ветер. Я привстала в машине, находясь под сильным впечатлением от этой картины, и Денис сказал:

— Теперь ты стреляй.

У меня всегда были проблемы с его ружьем, слишком длинным и тяжелым для меня, к тому же с сильной отдачей; однако сейчас выстрел был признанием в любви, поэтому богатырский калибр ствола оказался как нельзя кстати.

Мне показалось, что от моего выстрела лев подскочил в воздух и приземлился на сложенные лапы. Я стояла в траве, тяжело дыша и чувствуя себя всесильной, как всегда бывает после удачного выстрела, когда видишь, что способна разить на расстоянии. Я обошла тушу жирафа.

То была кульминация пятого акта классической трагедии. Все были мертвы. Жираф казался отталкивающим и гигантским, его ноги и шея имели чудовищную длину, брюхо было растерзано львами. Львица лежала на спине; на ее морде застыл высокомерный оскал, как у роковой женщины из трагедии. Лев валялся неподалеку. Почему ее судьба ничему его не научила? Его голова покоилась на передних лапах, грива накрывала его, как царская мантия. Вокруг него тоже растеклась большая лужа, казавшаяся при свете утра пунцовой.

Денис и Кануфья закатали рукава и умело сняли со львов шкуры. Потом они сели передохнуть, и я принесла из машины бутылку кларета, изюм и миндаль, которые захватила в дорогу недаром: дело происходило на Новый Год. Мы опустились в невысокую траву, выпили и перекусили. Лежавшие неподалеку львиные туши выглядели восхитительно в своей наготе: на них не было ни грамма жира, все мышцы были смело изогнуты; такие тела не нуждались в покровах, ибо и так были образцами совершенства.

Сидя на траве, я заметила, как по моим ногам скользнула тень, и, задрав голову, увидела в светло-голубом небе кружащих стервятников. У меня было так легко на душе, словно я тоже парила в небе, как на воздушном шаре. Я даже сочинила стихотворение:

Тень орла скользит через долину

К вершинам голубым и безымянным,

А тень от молодых округлых зебр

Весь день промеж копыт у них проводит,

Поскольку днем они не сходят с места,

Зато под вечер мчатся по долине,

В кирпичный цвет окрашенной закатом,

На вожделенный синий водопой.

У нас с Денисом было еще одно драматическое приключение, связанное со львами. Оно предшествовало тому, о котором я уже поведала. То было самое начало нашей дружбы.

Однажды, в сезон весенних дождей, южноафриканец Николс, бывший тогда моим управляющим, прибежал ко мне утром сам не свой с вестью о том, что ночью на ферме побывали два льва, зарезав двух волов. Они проломили изгородь вокруг загона и утащили волов на кофейную плантацию; одного ни там же сожрали, другой так и остался лежать среди кофейных деревьев. От меня требовалось написать письмо, по которому управляющий мог бы приобрести в Найроби стрихнин. Он бы быстро заложил стрихнин в тушу, так как звери наверняка вернутся к ней следующей ночью.

Я обдумала предложение. Мне не улыбалось травить львов стрихнином, и я ответила, что не поддерживаю его идею. Управляющий впал в отчаяние. Он заявил, что львы, почувствовав безнаказанность теперь повадятся безобразничать на ферме. Волы, которых они прикончили, были лучшими рабочими экземплярами; мы не можем себе позволить и дальше терять тягловый скот. Он напомнил мне, что неподалеку от загона с волами находятся мои конюшни — об этом я подумала? Я ответила, что тоже не собираюсь приманивать львов к ферме, просто их надо застрелить, а не травить.

— Кто же их застрелит? — удивился Николс. — Я — человек не робкого десятка, но я женат и не хочу без нужды рисковать жизнью. — Трусом он действительно не был: несмотря на свою тщедушность, он был достаточно отважен. — Какой в этом смысл?

Я ответила, что не собираюсь поручать отстрел львов ему, а обращусь к мистеру Финч-Хаттону, приехавшему на ферму накануне.

— Тогда другое дело, — молвил Николс.

Я пришла к Денису и сказала:

— Давай позволим себе бессмысленный риск! Какой иначе смысл в нашей жизни?

Как и предупреждал Николс, львы оттащили второго вола на кофейную плантацию и почти его не драли. Они оставили отчетливые следы в мягком грунте: это были два крупных зверя. Мы пошли по следу, но в зарослях неподалеку от дома управляющего нас застал дождь, да такой сильный, что мы уже ничего не могли разглядеть. На краю зарослей мы потеряли след.

— Как ты думаешь, Денис, они вернутся ночью? — спросила я.

Денис был опытным охотником на львов. Он ответил, что они вернутся, как только стемнеет, чтобы наесться; следует дать им время как следует вгрызться в тушу, поэтому отправиться на плантацию лучше часов в девять вечера. Стрелять придется при свете электрического фонаря, которым он пользовался на сафари.

Он предоставил мне выбор роли, и я решила, что стрелять будет он, а я ограничусь держанием фонаря.

Для того, чтобы добраться в темноте до убитого вола, мы нарезали бумажных полосок и повесили их на деревья, между которыми нам придется красться, отметив себе путь, подобно тому, как Гензель и Гретель из сказки братьев Гримм отмечали свой путь белыми камешками. В двадцати ярдах от туши мы укрепили бумажку побольше, так как именно там было решено остановиться, включить фонарь и открыть стрельбу.

Днем мы догадались испытать фонарь. У него оказались слабые батарейки, луч света был совсем жидким. На то, чтобы ехать в Найроби за свежими батарейками, уже не было времени, поэтому мы решили ограничиться тем, что есть.

Происходило все это накануне дня рождения Дениса. За ужином он впал в меланхолию и твердил, что еще недостаточно пожил. В утешение я сказала ему, что как раз перед его днем рождения может произойти запоминающееся событие. Джуме я велела приготовить к нашему возвращению бутылочку вина. У меня не выходили из головы львы: где они бродят сейчас? Может быть, медленно и бесшумно переплывают друг за другом реку, наслаждаясь легким прохладным течением?

В девять вечера мы вышли в темноту.

Несмотря на несильный дождик, в небе была луна. Иногда она проглядывала среди тонких облаков и освещала покрытую белым цветением кофейную плантацию. В отдалении горели огни здания школы.

Это зрелище наполнило меня восторгом и гордостью за свой народ. Мне вспомнился царь Соломон, изрекший: «Говорит нерадивый: лев на пути лев на улицах моих!» Сейчас неподалеку от их дверей рыскали сразу два льва, однако мои школьники были вовсе не нерадивы, они не позволили львам преградить им дорогу в школу.

Мы нашли помеченные ряды деревьев, немного постояли и медленно двинулись друг за другом. Мы были обуты в мокасины и шли бесшумно. Я уже дрожала от волнения и боялась подходить к Денису слишком близко, чтобы он, уловив мое состояние, не отослал меня назад; сильно от него отставать я тоже не смела, потому что ему в любой момент мог понадобиться фонарь.

Как потом выяснилось, львы действительно явились к своей добыче, но, услышав или почуяв нас, отошли в сторонку, чтобы пропустить нас мимо. Видимо, желая нас поторопить, один из них издал негромкое рычание. Звук этот донесся откуда-то спереди. Рычание было настолько тихим, что мы не были уверены, действительно ли что-то слышали или это нам почудилось. Денис замедлил шаг и, не оборачиваясь, спросил:

— Слышала?

— Да, — прошептала я.

Мы прошли еще немного, и рычание повторилось, на этот раз справа.

— Включай фонарь, — распорядился Денис.

Это оказалось нелегким делом: он был гораздо выше меня ростом, поэтому мне пришлось сперва найти способ светить через его плечо на ствол ружья и дальше в темноту. Стоило мне зажечь фонарь как все вокруг преобразилось в залитую огня сцену: сияли мокрые листья кофейных деревьев, отражала свет мокрая земля.

Сначала в круге света появился шакал с расширенными от ужаса глазами, а потом лев. Он стоял прямо перед нами и выглядел очень светлым на фоне черной африканской ночи. Выстрел застал меня врасплох: он прогремел, как гром с небес, и мне показалось, что стреляют не во льва, а в меня. Лев, впрочем, рухнул, как подкошенный.

— Шевелись! — крикнул мне Денис.

Я попыталась водить фонарем, но у меня так чудовищно тряслись руки, что мир в круге света затрясся, как пьяный. Денис нашел в себе силы засмеяться. Позже он так прокомментировал происходившее в ту минуту: «От вида второго льва фонарь задрожал».

Несмотря на тряску, мне удалось осветить второго льва, который уже пустился наутек и был наполовину скрыт стволом дерева. Почувствовав себя в свете рампы, он обернулся. Денис спустил курок. Лев вывалился из освещенного круга, но тут же вскочил и снова оказался на свету, на этот раз направляясь к нам. Последовал новый выстрел, и лев издал долгое рассерженное рычание.

За доли секунды Африка выросла до колоссальных размеров, а мы с Денисом превратились в затерянных среди ее чащоб карликов. За пределами круга света расплылась темень, кишащая львами, а сверху вдобавок лило. Но потом рев прекратился, Дальнейших движений не последовало. Оказалось, что и второй лев лежит неподвижно, отвернувшись от нас, словно выражая свое отвращение. Оба зверя были мертвы; мы стояли одни посреди притихшей кофейной плантации.

Мы измерили шагами расстояние до обоих львов. До первого оказалось тридцать ярдов, до второго — двадцать пять. Оба были крупные, молодые, сильные, упитанные. Это были два близких друга, замыслившие накануне на холмах или на равнине опасное приключение, удачно пережившие первый его этап, но не проскочившие второго.

Школьники покинули класс и побежали к нам, дружно взывая на бегу:

— Мсабу, ты здесь? Ты здесь? Мсабу, мсабу!

Я уселась на льва и крикнула в ответ:

— Я здесь.

Их крики стали смелее:

— Бедар убил львов? Обоих?

Удостоверившись, что так оно и есть, они заполнили весь пятачок, прыгая, как тушканчики. Тут же была сочинена песенка следующего содержания:

— Три выстрела — два льва! Три выстрела — два льва!

По мере исполнения песня становилась все краше, наполняясь деталями:

— Три метких выстрела — два больших сильных льва!

Появился и припев. Он гласил, как того и следовало ожидать: «Эй-би-си-ди» — недаром они прибежали прямиком с урока, и их головы были еще полны премудростей.

Вскоре на место расправы сбежалось множество народу: рабочие с кофесушилки, арендаторы из ближайшей деревни, мои слуги, прихватившие керосиновые лампы. Все они встали вокруг львов и принялись их обсуждать. Потом Кануфья и конюх, вытащив ножи, начали снимать со зверей шкуры. Одну из этих шкур я впоследствии подарила индийскому шейху.

К сборищу присоединился Пуран Сингх, явившийся в нижнем белье, делавшем его тонким, как тростинка, с яростной индийской улыбкой, раздвигавшей густую черную щетину. Он заикался от восторга, требуя себе львиный жир, считающийся среди его соплеменников сильным лекарственным средством — судя по пантомиме, которую он передо мной разыграл, от ревматизма и импотенции.

Тем временем ожившую кофейную плантацию перестал поливать дождь, в небе засияла луна.

Мы вернулись в дом. Джума принес и открыл приготовленную бутылку. Мы так вымокли и так перепачкались землей и кровью, что решили не садиться, а остались стоять, чтобы выпить перед потрескивающим камином восхитительное вино. Мы не произнесли ни слова. Охота объединила нас, и у нас пропала необходимость разговаривать.

Наши друзья отнеслись к нашему приключению как к забаве, а старый Балпетт объявил нам на целый вечер бойкот на танцах в клубе.

Денису Финч-Хаттону я обязана величайшим, самым захватывающим удовольствием, какое выпало на мою долю за все годы жизни на ферме: возможностью полетать с ним над Африкой. Там, где мало или совсем нет дорог, зато есть возможность приземляться на равнину, воздухоплаванье становится важнейшей частью жизни, так как открывает целый новый мир. Как-то раз Денис прилетел ко мне на своем аэроплане-«мотыльке», который мог приземляться на ровной площадке всего в нескольких минутах езды от дома, и после этого мы ежедневно взмывали ввысь.

При полете над африканским нагорьем открываются захватывающие виды, поразительные сочетания и чередования красок: радуга над зеленой, залитой солнцем землей, гигантские вертикальные скопления облаков, жуткие черные завихрения — это мчится вокруг вас в стремительном танце. Косые ливни насыщают воздух пронзительной свежестью. В языке не хватает слов, чтобы передать ощущение полета; для этого придется со временем изобрести совершенно новые слова. Пролететь над Рифтовой долиной и вулканами Сусва и Лонгонот — это все равно, что побывать над обратной стороной Луны. Порой выдается и счастливая возможность спуститься совсем низко и рассмотреть земных тварей тем же глазом, каким на них взирал, наверное, сам Господь, создавший их и поручивший Адаму подобрать для каждой имя.

Однако счастье в полете дарят не виды, а сама ваша деятельность: радость и восторг летчика заключаются в самом полете. Жители городов — унылые невольники единственного измерения: они ходят по одной линии, как привязанные. Переход от однолинейности даже к двум измерениям при прогулке по полю или лесу — уже восхитительное освобождение для этих рабов, сродни Французской революции. Но только в воздухе обретается полная свобода жизни в трех измерениях; после долгих веков заточения и мечтаний человеческое сердце вырывается в пространство.

Законы притяжения и времени

в зеленой роще жизни

приручены и смирны. Никто не ведает

как их легко погнуть.

Всякий раз, поднимаясь в воздух на аэроплане и глядя вниз, я, понимая, что оторвалась от земли, чувствовала, что делаю грандиозное открытие. «Раньше были одни мечты, — думала я, — а теперь я все понимаю».

Однажды мы с Денисом полетели на озеро Натрон, лежащее в девяноста милях к юго-востоку от фермы и на целых четыре тысячи футов ниже, в каких-то двух тысячах футов над уровнем моря. В озере Натрон добывают соду, его берега похожи белый бетон и издают сильный горьковато-соленый запах.

Небо было голубым, но когда кончились наши взгорья и пошла каменистая и голая равнина, оно совершенно лишилось окраски. Местность внизу больше всего напоминала панцирь черепахи. Внезапно нашему взгляду открылось озеро. Белое дно, сияющее сквозь толщу воды, придает озеру невероятную лазурную окраску, от которой хочется зажмуриться; озеро лежит на желтовато-коричневой местности, как большой аквамарин в ладонях. Мы стали снижаться, и наша темно-синяя тень заскользила по лазури озера. Здесь живут тысячи фламинго, хотя трудно понять, чем они кормятся — в этой соленой воде нет рыбы. При нашем приближении они разлетелись огромными кругами, как лучи заходящего солнца или китайский узор на шелке или фарфоре, ежесекундно меняющий очертания.

Мы приземлились на белом берегу, раскаленном, как духовка, и пообедали, прячась от солнца под крылом аэроплана. Достаточно было высунуть из тени руку, чтобы солнце обожгло ее до боли. Извлеченные из кабины бутылки с пивом были сперва приятно прохладными, но не прошло и четверти часа, как они нагрелись, как чай в чайнике.

Пока мы утоляли голод, на горизонте появился отряд воинов маасаи, направившийся к нам. Видимо, они наблюдали за посадкой аэроплана и решили взглянуть на него поближе. Прогулка любой протяженности, даже на таком адском солнцепеке, представляет для маасаи никаких трудностей. Они выстроились перед нами, голые, высокие, оружием. У ног каждого крохотная тень — единственная на этой местности, насколько хватало глаз. В шеренге насчитывалось пять человек. Они принялись переговариваться, обсуждая аэроплан и нас. Четверть века назад такая встреча грозила бы нам смертельной опасностью.

Через некоторое время один из маасаи выступил вперед и заговорил. Другого языка, кроме маасайского, эти люди не знали, мы их почти не понимали, поэтому беседа быстро выдохлась. Парламентер вернулся к соплеменникам. Все пятеро развернулись и удалились в раскаленную соленую пустоту.

— Может, слетаем в Наиваша? — предложил Денис. — Только путь туда лежит над очень негостеприимными местами, где нельзя садиться. Придется держаться высоты двенадцать тысяч футов.

Перелет от озера Натрон к Наиваша был скучным. Мы летели, не отклоняясь от прямого маршрута, на высоте двенадцати тысяч футов, а с такой высоты ничего невозможно разглядеть. На озере Натрон я сняла шлем, и теперь холодный воздух сдавил мне лоб; волосы развевались сзади, лоб был открыт, и мне казалось, что у меня вот-вот оторвется голова.

Именно этим путем, только в противоположную сторону, летала ежевечерне птица Рух, когда следовала из Уганды домой в Аравию, сжимая в каждой лапе по слону для своего птенца. Сидя перед пилотом, от которого вас отделяет только полкубометра воздуха, вы чувствуете себя так, словно он несет вас на вытянутых ладонях. Точно так же джинн нес по воздуху принца Али; крыльями самолет напоминает джинна.

Мы приземлились в Наиваша на ферме друзей; при подлете нам показалось сверху, что крохотные домишки и деревца присели на корточки, ошеломленные нашим появлением.

Когда у нас с Денисом не было времени на длительные полеты, мы просто поднимались над нагорьем Нгонг. Обычно это происходило на закате. Эти горы, равных которым по красоте не найдется, наверное, в целом мире, лучше всего рассматривать воздуха, когда летишь вровень с голыми откосами, то устремляющимися к вершинам, то внезапно ныряющими круто вниз.

Здесь, на высоте, паслись буйволы. В молодости, когда мне хотелось записать на свой счет по одному собственноручно добытому экземпляру каждого вида африканской живности, я именно здесь застрелила одного. Позже, когда мне расхотелось убивать животных и захотелось просто ими любоваться, я специально поднималась сюда. Я устраивала лагерь у ручья, на полпути к вершине, оставляла там слуг, палатки и припасы и холодным утром предпринимала на пару с Фарахом восхождение сквозь колючие заросли в надежде хоть краешком глаза взглянуть на стадо. Дважды мы возвращались обескураженные. То, что моими соседями с запада оставались дикие буйволы, повышало статус фермы, однако это были серьезные и независимые соседи, древняя аристократия нагорья, сильно поредевшая и не слишком склонная принимать гостей.

Однажды я пила с гостями чай перед домом, когда Денис, совершая полет из Найроби, пролетел у нас над головами в западном направлении; через некоторое время он снова появился и на этот раз сел. Мы с леди Деламер поехали за ним, но он не пожелал вылезать из аэроплана.

— На холмах пасутся буйволы, — сообщил он. — Хотите взглянуть?

— Не могу, — ответила я ему. — У меня гости.

— Мы просто полюбуемся на них и через четверть часа вернемся, — уговаривал он.

Подобные предложения звучат разве что в прекрасных снах. Леди Деламер отказалась лететь, поэтому его сопровождала я одна. Мы совершали полет на солнце, но склон холма находился в тени, куда скоро нырнули и мы. Для того чтобы выследить с воздуха буйволов, не потребовалось много времени. На просторном зеленом склоне, спускающемся с вершины, как скатерть собранная в три складки, паслось двадцать семь буйволов.

Сначала они показались нам сверху мышами, медленно ползающими по полу, потом мы опустились и пролетели в полутора сотнях футов над ними — с такого расстояния можно сразить выстрелом наповал. Мы сосчитали их, пока они мирно сходились и снова расходились. Стадо состояло из одного старого черного быка, пары быков помоложе и множества телят. Они паслись неподалеку от зарослей кустарника, готовые при малейших признаках опасности исчезнуть, но не ожидали, что опасность пожалует с воздуха.

Мы летали над ними взад-вперед, они слышали стрекот мотора, переставали жевать, но не догадывались посмотреть вверх. В конце концов до них дошло, что творится нечто странное; старый буйвол вышел из стада, угрожая тяжелыми рогами невидимому врагу и врастая копытами в землю; потом он затрусил вниз, быстро перейдя на бег. Стадо бросилось за ним следом, поднимая пыль и раскидывая в стороны камешки. В зарослях буйволы снова сгрудились и остановились. Сверху это походило на скопление темно-серых валунов. Им казалось, что здесь-то их никто не сможет разглядеть, что соответствовало бы действительности, если бы недруг передвигался по поверхности земли; однако с высоты птичьего полета их было видно, как на ладони. Мы взмыли вверх и легли на обратный курс. Я чувствовала себя так, словно прокралась неведомой тропой в самое сердце нагорья Нгонг.

Когда я вернулась к чайному столу, чайник все еще был настолько горяч, что я обожгла об него пальцы. То же самое случилось с пророком, когда его, опрокинувшего кувшин с водой, забрал с собой архангел Гавриил, чтобы показать седьмое небо. Когда он вернулся, из кувшина еще не успела вытечь вся вода.

На нагорье Нгонг жила пара орлов. Иногда после обеда Денис предлагал:

— Давай навестим орлов.

Однажды я заметила одного орла сидящим на камне у вершины горы, но чаще они проводили время в воздухе. Мы нередко преследовали орлов, кренясь то на одно крыло, то на другое; уверена, что зоркие птицы сознательно забавлялись с нами. Однажды, летя рядом с орлом, Денис выключил двигатель, и до меня донеслось гордое курлыканье птицы.

Африканцы любили аэроплан. Одно время на ферме вошло в моду писать его портрет, и я находила клочки бумаги с рисунками аэроплана и его изображения в кухне на обоях. Но по большому счету их не интересовала ни машина, ни наши полеты.

Африканцы не любят скорость, как мы — шум, и с трудом ее переносят. К тому же они находятся в дружеских отношениях с временем, и им не приходит в голову, что его можно обманывать или убивать. Чем больше времени есть у них в распоряжении, тем им приятнее; когда вы поручаете кикуйю стеречь вашу лошадь, пока вы будете находиться в гостях, то по его лицу видите, что он надеется, что вы пробудете там как можно дольше. Он все это время не пытается чем-то себя занять, а просто сидит и живет.

Точно так же у африканцев не вызывает симпатии техника и всяческие хитроумные устройства Молодое поколение еще может заразиться энтузиазмом европейцев по части автомобилей, но, как сказал мне один старый кикуйю, это приведет их лишь к преждевременной смерти. Полагаю, он прав: ренегаты обычно представляют собой слабую часть нации. К ценимым африканцами изобретениям цивилизации относятся спички, велосипед и ружье, но стоит кому-то заговорить о корове, как их мигом покидает интерес даже к этим полезным вещам.

Фрэнк Гресуолд-Уильямс, проживавший в долине Кедонг, взял однажды с собой в Европу на роль кучера маасаи. По его рассказам, через неделю после приезда маасаи правил его упряжкой в Гайд-парке так, словно родился в Лондоне. Когда этот маасаи вернулся в Африку, я спросила его, что хорошего он видел в Европе. Он серьезно обдумал мой вопрос и спустя продолжительное время вежливо ответил, что у белых очень хорошие мосты.

Ни разу не видела, чтобы старый африканец проявлял к механизмам, двигающимся сами по себе, без видимого вмешательства человека или сил природы, что-либо, кроме недоверия и некоторого стыда. Человеческий рассудок отвергает любое колдовство как недостойное явление. Его можно заставить интересоваться последствиями чуда, однако сам механизм оставляет его равнодушным; никто еще не предпринял попыток выбить из ведьмы рецепт ее зелья.

Однажды, когда мы с Денисом приземлились на ферме, к нам подошел дряхлый кикуйю.

— Вы были сегодня очень высоко, — сказал он. — Мы вас даже не видели, только слышали жужжание аэроплана, словно это пчела.

Я согласилась, что мы побывали на большой высоте.

— А Бога видели?

— Нет, Ндветти, — ответила я, — Бога мы не видели.

— Значит, вы не были достаточно высоко. Вот скажите: как вы думаете, вы можете залететь так высоко, чтобы увидеть Его?

— Не знаю, Ндветти, — сказала я.

— А ты, Бедар, — обратился он к Денису, — как думаешь? Доберешься ты на своем аэроплане до Бога?

— Вот уж не знаю! — воскликнул Денис.

— В таком случае, — заключил Ндветти, — я тоже не знаю, зачем вам летать.

ИЗ ЗАПИСНОЙ КНИЖКИ ПЕРЕСЕЛЕНКИ

Светлячки

После завершения периода дождей, в начале июня, когда по ночам становится прохладно, на нагорье появляются светлячки.

Вечером впервые замечаешь двух-трех — дерзкие одинокие звездочки, плывущие в прозрачном воздухе, взмывая и опускаясь, как на волнах или в реверансе. При этом они зажигают и гасят свои крохотные фонарики. Можно поймать насекомое и заставить его светиться на ладони причудливым светом, словно передающим загадочное послание; на бледной ладони появляется зеленый круг. Следующим вечером их вьются вокруг уже многие сотни.

По какой-то причине они держатся определенной высоты, не поднимаясь над землей выше четырех-пяти футов. Само собой приходит на ум сравнение с толпой шести-семилетних ребятишек, бегающих по дремучему лесу со свечками в руках: подпрыгивающих, резвящихся на бегу, смахивающих своими маленькими фонариками. Лес наполняется бурной жизнью, но при этом хранит полное безмолвие.

Дороги жизни

В детстве мне показывали картинку, которая мне казалась живой: ведь она создавалась у меня на глазах, под рассказ, который всегда звучал одинаково.

В круглом домике с круглым окошком и маленьким треугольным садом жил-был человек.

Неподалеку от дома был пруд, полный рыбы.

Однажды ночью человек проснулся от страшного шума и стал искать в темноте его причину. Дорога привела его к пруду.

Тут рассказчик принимался рисовать напоминавший план передвижения армии план дорог, по которым бежал человек.

Сначала он побежал на юг. Там он споткнулся о лежащий посреди дороги здоровенный камень, чуть дальше упал в канаву, встал, снова упал в канаву, встал, упал в третью канаву, выбрался.

Потом он увидел, что ошибся, и побежал обратно, на север. Но по пути ему снова показалось, что шум раздается с юга, и он кинулся туда. Споткнулся о камень посреди дороги, упал в канаву, встал, упал в следующую канаву, встал, опять упал, вылез.

На этот раз он разобрался, что шум доносится с пруда. Он помчался туда и обнаружил, что прорвало дамбу, и из пруда выливается вода вместе со всей рыбой. Он взялся за работу, заделал дыру и только тогда вернулся в постель.

Когда на следующее утро человек выглянул из своего круглого окошка (сказка завершалась с максимально возможным драматизмом!), то кого же он увидел? Аиста!

Я рада, что знаю эту историю, которую всегда вспоминаю в трудные моменты. Ее герой стал жертвой безжалостного обмана, его путь был усеян преградами. Наверное, его не покидала мысль: «Сколько можно?! Вот не везет!» Скорее всего, он гадал, что же стоит за его невзгодами; ему было невдомек, что смысл всех злоключений — всего-навсего заурядный аист. Тем не менее, он продолжал ясно видеть свою цель; ничто не смогло его сломить и отправить назад домой; он сделал свое дело и добился вознаграждения: увидел поутру аиста. Можно себе представить, как он смеялся!

Темная яма, в которую я угодила, — на самом деле тоже, наверное, всего лишь коготь птицы. Что это за птица? Когда будет завершен чертеж моего существования, увижу ли я аиста? А кого увидят другие люди?

Infandum, regina, jubes renovare dolorem[4]. Пылающая Троя, семь лет изгнания, тринадцать кораблей идут ко дну… К чему все это приведет? К «неподражаемой грации, величественной горделивости, ласковой нежности».

Нельзя не испытать потрясение, читая второй символ веры христианской религии: умерев на кресте и будучи преданным земле, Он спустился в ад, на третий день поднялся, вознесся на небеса, дабы снова оттуда спуститься…

Что за взлеты и падения — в точности как у героя того рассказа! К чему все это приведет? Ко второму символу веры для половины мира.

Природа приходит на помощь природе

Во время войны мой управляющий закупал быков для армии. По его словам, он покупал в резервации маасаи бычков — потомство от скрещивания маасайского скота и диких буйволов. Возможность скрещивания домашних и диких животных по сию пору остается темой для дискуссий; многие якобы пытались вывести низкорослую выносливую лошадку, скрещивая зебр и лошадей, хотя лично я никогда не видела таких гибридов. Мой управляющий, тем не менее, утверждал, что его быки действительно были наполовину буйволами. По заверениям маасаи, они росли гораздо дольше, чем обыкновенный скот; сначала маасаи гордились ими, а потом были рады от них избавиться, потому что они стали выказывать дикий нрав.

Приучить этих животных ходить в упряжке или таскать плуг оказалось трудным делом. Одно молодое сильное животное из той партии доставило управляющему и погонщикам-африканцам особенно много хлопот. Оно не повиновалось людям, выламывалось из ярма, бесилось, брызгая пеной; будучи связанным, оно без устали било копытами о землю, поднимая клубы черной пыли, белки его глаз наливались кровью: по словам погонщиков, у него даже шла носом кровь. Его погонщик тоже окончательно измучился и умылся потом.

«Чтобы укротить этого упрямца, — рассказывал мой управляющий, — я велел бросить его в загон со скрученными ногами и завязанной мордой. Но даже лежа беспомощно на земле, он продолжал пускать из ноздрей пар и хрипеть. Я злорадно предвкушал, как он будет год за годом ходить в ярме. Ложась спать в палатке, я видел сны об этом черном быке. Меня разбудил шум: собачий лай и крики африканцев со стороны загона. Двое дрожащих погонщиков, явившиеся ко мне в палатку, поведали, что в загон пробрался лев. Мы побежали туда с фонарями, я к тому же прихватил винтовку. Пока мы добежали до загона, шум утих. В свете фонарей я увидел пятнистого зверя, перепрыгивавшего через изгородь. На связанного быка набросился леопард и отгрыз ему правую заднюю ногу. Для ярма бык был потерян…»

«Тогда, — завершил свой рассказ управляющий, — я пристрелил быка».

История Езы

Во время войны у меня был повар по имени Еза, пожилой человек, разумный и обходительный. Однажды, покупая в бакалее Макиннона в Найроби чай и специи, я столкнулась с маленькой остролицей женщиной, которая сказала, что знает, что у меня служит Еза. Я призналась, что так оно и есть.

— Раньше он служил у меня, — сказала она. — Я бы хотела забрать его обратно.

— Очень жаль, — ответила я, — но это невозможно.

— Это мы еще посмотрим. Мой муж работает у губернатора. Когда вернетесь домой, будьте так добры, передайте Езе, что я жду его обратно. Если он откажется, то его заберут в армейский корпус носильщиков. Насколько я понимаю, у вас и без Езы хватает слуг.

Я не спешила ставить Езу в известность об этих неприятностях; только под вечер следующего дня я, вспомнив свой разговор с его прежней хозяйкой, передала ему его содержание. К моему удивлению, Езу тут же охватил страх и отчаяние.

— Почему ты сразу мне не сказала, мемсагиб? Она обязательно сделает то, что обещала. Я должен сегодня же от тебя уйти.

— Глупости, — отмахнулась я. — Не думаю, что они могут прямо так взять и забрать тебя.

— Теперь один Господь может мне помочь, — причитал Еза. — Боюсь, что уже поздно.

— Что мне делать без повара, Еза? — осведомилась я.

— Мне у тебя так и так не служить — попаду я в корпус или умру, чего теперь недолго осталось ждать.

Страх угодить в корпус носильщиков так терзал в те дни африканцев, что Еза отказывался слушать любые мои доводы. Взяв у меня напрокат керосиновой фонарь, он на ночь глядя отправился в Найроби, собрав в узел все свои нехитрые пожитки.

Еза отсутствовал почти год. За это время я пару раз встречала его в Найроби, один раз — по дороге туда. Он постарел, исхудал, осунулся, даже поседел всего за один год. Сталкиваясь со мной в городе, он не желал останавливаться; зато когда мы увиделись на дороге и я затормозила, он поставил на землю клетку с курами, которую нес на голове, изъявляя готовность к беседе.

Его прежняя обходительность осталась при нем, но в остальном он изменился, и общаться с ним было теперь нелегким делом: он был рассеян и погружен в какие-то свои тревоги. Судьба сыграла с ним дурную шутку, и он боялся всего на свете; чтобы выжить, он черпал неведомые мне ресурсы. На него нашло какое-то просветление, и он походил в разговоре на старого знакомого, поступившего послушником в монастырь.

Он расспрашивал меня о событиях на ферме полагая, как принято среди слуг-африканцев, что другие слуги в его отсутствие позволяли себе всяческие безобразия и не слушались белую хозяйку.

— Когда кончится война? — неожиданно спросил он.

Я ответила, что, судя по слухам, теперь ждать осталось недолго.

— Если она продлится еще десять лет, то учти, что я забуду все рецепты блюд, которым ты меня обучила.

Старый низкорослый кикуйю, стоявший на пыльной дороге посреди саванны, мыслил так же, как Брийя-Саварен (Ансельм Брийя-Саварен — адвокат и политик, считавшийся (возможно, ошибочно) хорошим кулинаром. Автор трактата «Физиология вкуса, или размышления о трансцедентальной гастрономии», книги скорее философской, чем кулинарной), изрекший, что если бы Революция продлилась еще пять лет, то было бы утеряно искусство приготовления куриного рагу!

Я не сомневалась, что моя участь вызывает у Езы огромное сострадание, и, желая поднять ему настроение, спросила, как обстоят его дела. Он обдумывал мой вопрос примерно минуту, собирая разлетевшиеся мысли.

— Помнишь, мемсагиб, — молвил он наконец, — как ты жалела волов индусов, перевозящих дрова, которых запрягают каждый день и никогда не предоставляют ни дня отдыха в отличие от волов на ферме? Вот и я, работая теперь у леди, не имею ни дня отдыха, как вол индуса.

Говоря это, Еза смотрел в сторону, как бы извиняясь за свои слова. Африканцы не умеют сострадать животным, и мои разговоры о волах, замученных индусами, привлекли когда-то его внимание своей нелепостью. Сейчас он стеснялся, что сам оказался перед необходимостью прибегнуть к такому сравнению.

Во время войны меня страшно раздражало, что всю почту, которую я отправляла и получала, вскрывает в Найроби сонный швед-цензор. Он так и не нашел в них ничего подозрительного, но, ведя смертельно монотонную жизнь, постепенно привык интересоваться людьми, о которых в них повествовалось, как журнальной повестью с продолжением. В своих письмах я специально дописывала угрозы в адрес цензора, которые я претворю в жизнь после войны. Когда война завершилась, он, видимо, вспомнил все мои угрозы или сам очнулся и устыдился своего поведения; так или иначе, он послал ко мне на ферму гонца с вестью о Перемирии.

Я была в доме одна, когда явился этот гонец. Выпроводив его, я отправилась гулять в лес. Там царила полная тишина, и было непривычно думать, что теперь так же тихо на фронтах Франции и Фландрии. Безмолвие сближало Европу и Африку; по точно такой же лесной тропинке можно было бы брести где-нибудь в Вайми-Ридж.

Возвратившись, я увидела перед домом знакомую фигуру. Это был Еза со своим узлом. Он сразу сообщил, что вернулся и принес мне подарок.

Подарок Езы оказался застекленной картиной рамке. На картинке изображалось дерево с сотней ярко-зеленых листочков. На каждом листочке было написано красной тушью по-арабски словечко. Я склонялась к мысли, что это — изречения из Корана, но Еза не был способен пролить свет на их смысл; он лишь тер стекло рукавом и твердил, что это — очень хороший подарок. По его словам, он заказал картинку одному старому магометанину, пока страдал целый год в Найроби. Тот, наверное, затратил на дерево много часов.

Еза прослужил у меня до самой смерти.

Игуана

В заповеднике я часто натыкалась на игуан — крупных ящериц, гревшихся на солнышке на плоских камнях в русле реки. У них отталкивающая внешность, зато чудесная окраска. Они сияют, как россыпь драгоценных камней или витраж в старой церкви. При приближении человека они спасаются бегством, и выглядит это, как мазок лазури с оттенками изумруда и рубина, исчезающий в раскаленном воздухе. Ящерицы уже нет на камне, а краски еще остаются, как сияющий хвост кометы.

Однажды я подстрелила игуану, намереваясь найти применение шкуре. Но произошла странная вещь, которая навсегда запечатлелась в моей памяти. Пока я шла к застреленной мной ящерице, растянувшейся на камне, она теряла свою окраску на глазах. Краски покинули ее, как последний вздох; когда я пошевелила ее, она уже была серая и безжизненная. В живой ящерице пульсировала кровь, озаряя все вокруг сиянием; когда о пламя потушили, игуана превратилась в мешок с требухой.

После этого мне неоднократно приходилось, выражаясь фигурально, стрелять игуан, поэтому и дело вспоминалась первая, застреленная в заповеднике.

Как-то на севере, в Меру, я увидела молодую африканку с браслетом на руке — полоской кожи в пару дюймов шириной, густо усеянной мелкими бирюзовыми бусинами разного оттенка — от зеленого до светло-голубого и цвета морской волны. Казалось, эта вещица дышит на черной руке. Мне страшно захотелось ею завладеть, и я уговорила Фараха ее купить. Но стоило браслету оказаться на моей руке, как он превратился в тщедушную тень. Теперь эта была мелочь, дешевка. Раньше шла игра красок, бирюза выигрышно смотрелась на темно-коричневой коже, которая, в свою очередь, оживляла браслет, а теперь…

В зоологическом музее Петермарисбурга я увидела то же сочетание красок, только пережившее смерть, на чучеле глубоководной рыбы. Я задумалась, что же представляет собой жизнь на морском дне, если рождает такие жемчужины. В Меру я расстроено переводила взгляд со своей бледной руки на умерщвленный браслет. Казалось, я совершила несправедливость по отношению к благородному предмету, преступление против истины. Зрелище было настолько грустное, что я вспомнила слова героя одной детской книжки: «Я завоевал их всех, но стою теперь среди могил».

В другой стране, соприкасаясь с чуждыми формами жизни, следует заранее наводить справки, сохранят ли предметы свою ценность после смерти. Поселенцам в Восточной Африке я бы советовала ради спокойствия их же сердец и услады зрения не трогать игуан.

Фарах и венецианский купец

Однажды подруга прислала мне с родины письмо с описанием новой постановки «Венецианского купца». Вечером, перечитывая письмо, я представила себе действие настолько явственно, что позвала Фараха, чтобы рассказать ему содержание пьесы.

Фарах, подобно всем уроженцам Африки, любил слушать рассказы, но только когда был уверен, что мы с ним одни в доме. В тот раз слуги разбрелись, и случайный путник, заглянув к нам в окно, решил бы, что мы с ним обсуждаем хозяйственные вопросы. Он внимал моему рассказу, неподвижно стоя у противоположного края стола и серьезно взирая на меня.

Фарах вник в дела Антонио, Бассанио и Шейлока, поняв их как крупную, запутанную сделку, находящуюся на гране законности, то есть именно то, что сомалийцы обожают. Он задал мне пару вопросов насчет фунта мяса: в этом пункте он усмотрел эксцентричность, однако само соглашение не показалось ему немыслимым — случается и не такое. Здесь он почуял запах крови и заинтересовался не на шутку. При появлении на сцене Порции он навострил уши. Видимо, он представил ее себе женщиной своего племени, распустившей паруса Фатимой, умеющей заворожить мужчину.

Цветные слушатели не принимают в пьесе чьих-то сторон, их интересуют хитросплетения самого сюжета. Сомалийцы, знающие, что почем и умеющие благородно негодовать, способны забывать об этих своих достоинствах, сталкиваясь с художественным вымыслом. Однако на сей раз Фарах определенно симпатизировал конкретному персонажу — Шейлоку, собравшемуся платить, и переживал из-за его поражения.

— Что? — возмутился он. — Еврей отказался от своего требования? Напрасно! Мясо должно было достаться ему, за такие-то деньги!

— Что же ему еще оставалось, если ему нельзя было пролить ни капли крови?

— Мемсагиб! — вскричал Фарах. — Ему надо было воспользоваться раскаленным ножом. Тогда кровь не брызнула бы.

— Но ведь он мог взять только фунт мяса — не больше и не меньше.

— Кого же это испугает — не еврея же? Ему надо было отрезать по кусочку и взвешивать их, пока не наберется ровно фунт. Неужели у еврея не оказалось друзей, которые дали бы ему добрый совет?

Внешность всякого сомалийца очень драматична. Фарах под влиянием чувств приобрел опасный облик, словно и впрямь перенесся в венецианский суд, где болел за Шейлока — то ли своего друга, то ли партнера, готовый противостоять всей толпе друзей Антонио и самому венецианскому дожу. Он метал молнии в купца, кафтан на его груди был распахнут, рука непроизвольно тянулась к кинжалу.

— Понимаешь, мемсагиб, ему надо было отрезать маленькие кусочки, совсем маленькие! Он бы причинил сильную боль тому человеку задолго до того, как получил бы свой фунт.

— В пьесе еврей сдается, — заключила я.

— И очень жаль, мемсагиб, — вздохнул Фарах.

Элита Борнмаута

Одним из моих соседей был бывший врач. Однажды, когда жене одного из моих слуг грозила смерть при родах, а я не могла попасть в Найроби, потому что дожди размыли все дороги, я написала соседу письмо с просьбой оказать услугу: приехать и помочь несчастной. Он отважно явился в разгар грозы, невзирая на тропический ливень. Его мастерство в самый последний момент спасло жизнь женщине и ее ребенку.

Впоследствии я получила от него письмо, где говорилось, что, несмотря на то, что он в порядке исключения откликнулся на мой зов и оказал врачебную помощь африканке, мне следует знать, что впредь это не повторится. Он не сомневался, что я все правильно поняла гораздо раньше, когда он уведомлял меня, что прежде пользовал элиту Борнмаута.

О гордости

Соседство заповедника, населенного крупными зверями, придавало моей ферме особый колорит, словно мы были соседями великого монарха. Рядом проживали гордые существа, дававшие почувствовать свое присутствие.

Варвар упивается собственной гордыней и ненавидит чужую гордость, в лучшем случае, не верит в нее. Я постараюсь быть цивилизованной и любить гордость моих противников, слуг, возлюбленного. Тогда мое смиренное жилище станет очагом цивилизованности в окружении дикости.

Гордость — это вера в идеал, которую питал Бог, сотворяя нас. Гордый человек сознает идеал и жаждет воплотить его в жизнь. Его не влечет счастье и удобства, о которых не помышлял, создавая его, Господь. Для него успех — претворенная в жизнь идея Бога, и он любит свою судьбу. Как хороший гражданин находит счастье в служении обществу, гордый человек находит счастье в осуществлении своей судьбы.

Люди, лишенные гордости, понятия не имеют о том, к чему стремился Господь, создавая их, а порой даже заставляют нас сомневаться, что таковое стремление вообще имело место; возможно, оно теперь безвозвратно утрачено. Эти люди принимают за счастье то, что им называют счастьем другие, и ставят его, вместе с самими собой, в зависимость от злобы дня. Они дрожат — и не без причины — перед ликом своей судьбы.

Любите пуще всего гордость Господа, а гордость ближнего любите как свою собственную. Уважайте гордость львов и не делайте из них узников зоопарков. Уважайте гордость собак: не давайте им жиреть. Уважайте гордость своих соплеменников и не позволяйте им жалеть себя.

Уважайте гордость покоренных народов и позволяйте им чтить отца и мать.

Волы

Субботние послеобеденные часы были на ферме благословенным временем. Во-первых, до понедельника можно было не ждать почту, то есть нагоняющие тоску деловые сообщения; одно это обстоятельство обволакивало ферму коконом довольства. Во-вторых, все предвкушали воскресенье, когда можно день-деньской отдыхать или резвиться; арендаторы посвящали воскресенье труду на своей земле. Мне по субботам больше всего остального нравилось думать о волах. В шесть вечера я подходила к их загону, чтобы встретить после работы и нескольких часов мирного выпаса. Завтра, думала я, они будут только пастись.

На ферме насчитывалось сто тридцать два вола, то есть восемь рабочих упряжек и несколько запасных. Субботним вечером все они брели домой в золотой пыли заката, длинной вереницей, мерной поступью, как всегда. Смирно сидя на заборе и куря сигарету мира, я наблюдала за ними.

Вот шагает Ньозе, вот Нгуфу, вот Фару, вот Мсунгу, что означает «белый человек». Погонщики часто называют свою скотину именами белых, поэтому распространенной кличкой волов является Деламер. Вот бредет старик Малинда, большой желтый вол, мой любимец; его шкура покрыта странными узорами, похожими на морских звезд чему он, возможно, и обязан своим именем, ибо Малинда означает «юбка».

Подобно тому, как в цивилизованных странах всеобщее бельмо на глазу — трущобы, о которых неприятно вспоминать, в Африке у всех начинает болеть совесть при мысли о волах. Впрочем, к своим, фермерским волам я отношусь так, как относился бы король к трущобам своей страны: «Вы — это я, а я — это вы».

Африканские волы принесли на себе наступающую европейскую цивилизацию. Повсюду, где распахивались новые земли, они таскали плуги, утопая по колено в земле и слыша над головой свист длинных бичей. Они строили новые дороги, они волокли в глубь континента железо и механизмы, поднимая пыль и приминая траву там, где еще не было дорог. Еще до рассвета на них надевали ярмо, чтобы они весь день бродили вверх-вниз по склонам, сгорая на безжалостном солнце. Бичи оставляют на их спинах глубокие следы; нередко приходится видеть вола без глаза, а то и без двух — результат лихого удара бичом. У многих индусов и белых подрядчиков тягловые волы за всю жизнь так и не знают выходных.

Наш вол — странное создание. Настоящий бык постоянно разъярен, он выкатывает глаза, роет землю; все, что попадает ему на глаза, вызывает у него гнев — и, тем не менее, у него есть собственная жизнь; его дни насыщены желаниями их удовлетворением. Все это мы отняли у волов. Все их существование посвящено нашим потребностям. Волы помогают нам жить, иногда напрягая все силы; собственной жизни у них нет, они — предметы, обслуживающие наши потребности. У них влажные жалостливые глаза фиалкового цвета, мягкие мышцы, бархатные уши, они терпеливы и скучны во всех своих проявлениях; иногда, глядя на них, начинаешь бояться, что они о чем-то думают.

В свое время существовал закон, обязывавший оснащать все повозки тормозами, и спускаться со склонов можно было только на тормозах. Однако закон не выполнялся: на половине фургонов и повозок тормоза вообще отсутствовали, на другую половину их ставили только изредка. Из-за этого спуск вниз превращался для волов в пытку. Им приходилось удерживать груженые фургоны своими телами. Они запрокидывали головы, доставая кончиками рогов до своих крестцов, и натужно ревели. Мне часто приходилось видеть, как похожие издали на длинных гусениц подводы с дровами, спускающиеся с холмов и направляющиеся одна за другой в Найроби, прибавляли в скорости, заставляя несчастных волов выписывать зигзаги. Иногда у подножия холма волы спотыкались и падали под тяжестью поклажи.

Волы думают: «Такова жизнь, таковы ее условия. Они тяжелы, страшно тяжелы. Но приходится нести свой крест — иного выхода нет. Тащить подводы вниз с холма безумно трудно, можно и умереть от натуги. Но поделать ничего нельзя».

Если бы толстые индусы из Найроби, владельцы подвод, расщедрились на пару рупий и привели в порядок тормоза, если бы медлительный молодой африканец, восседающий поверх груза, сообразил слезть и приладить тормоз, то положение улучшилось бы, и волы спускались бы с холмов без риска для жизни. Однако волы не знают, что у их бед есть конкретные виновники, и продолжают ежедневную героическую борьбу с условиями своей воловьей жизни.

О двух расах

Отношения между белой и черной расой напоминают в Африке отношения между противоположными полами.

Если бы одному из полов сказали, что в жизни другого пола он играет не большую роль, чем другой пол — в его собственной, этот пол был бы шокирован и оскорблен. Если бы возлюбленному или мужу сказали, что он играет в жизни своей любовницы или жены такую же роль, как она — в его, он бы поразился и возмутился. Если бы жене или возлюбленной сказали, что в жизни мужа или любовника она играет ничуть не большую роль, чем он — в ее, она бы лишилась дара речи от негодования.

Рассказы ветеранов, не предназначенные для женских ушей, служат блестящим тому доказательством; беседы женщин, уверенных, что их не подслушают мужчины, доказывают это еще бесспорнее.

Если африканцы услышат, что играют в жизни белых ничуть не большую роль, чем белые — в их жизни, то не поверят вам, а высмеют. Возможно, среди африканцев ходят рассказы, служащие доказательством маниакального интереса белых к кикуйю или кавирондо и их полной от них зависимости.

Сафари военной поры

Когда разразилась война, мой муж и двое шведов, помогавших ему на ферме, вызвались добровольно переместиться к германской границе, где лорд Деламер организовал разведку. Я осталась на ферме одна. Но вскоре пошли разговоры о концентрационном лагере для белых женщин колонии: считалось, что африканцы представляют для них угрозу. Я страшно перепугалась. Меня мучила мысль: если я на несколько месяцев окажусь в этой стране в женском концентрационном лагере, то просто не выживу. Спустя несколько дней у меня появилась возможность подняться вместе с соседом, молодым фермером-шведом, в Кижабе, на железнодорожную станцию, куда прибывали гонцы с границы; сообщаемые ими новости мне надлежало передавать начальству в Найроби.

В Кижабе я поставила палатку рядом со станцией, среди дров для паровозов. Поскольку гонцы прибывали туда в любое время суток, я тесно сотрудничала с начальником станции, индусом-католиком из Гоа. Это был низкорослый, безвредный человечек, исключительно охочий до знаний и совершенно не обращавший внимания на войну. Он засыпал меня вопросами о моей стране и принуждал меня учить его датскому языку, ибо полагал, что наступит время, когда этот язык весьма ему пригодится. У него был десятилетний сын по имени Виктор. Однажды я случайно подслушала, как он учит сына грамматике.

— Виктор, что такое местоимение? — наседал он. — Что такое местоимение, Виктор? Я пятьсот раз повторял тебе одно и то же!

С границы поступали требования продовольствия и амуниции. Я получила письмо от мужа, в котором он просил собрать четыре фургона и направить их ему как можно быстрее. Он предупреждал, что к каравану обязательно надо приставить белого, так как никому не известно, где находятся немцы, а маасаи пришли в величайшее волнение от мысли о войне и активно перемещаются по своей резервации. В те дни считалось, что немцев можно встретить где угодно; мы даже выставили охрану у железнодорожного моста в Кижабе, чтобы противник его не подорвал.

Я наняла для сопровождения фургонов молодого южноафриканца по фамилии Клаппротт, однако накануне выхода, когда фургоны уже были готовы, его арестовали как немца. Никаким немцем он не был и мог это доказать, поэтому вскоре был отпущен и поспешил сменить фамилию. Однако в тот вечер я восприняла его арест как перст Божий, ибо теперь сопровождать фургоны было некому, кроме меня.

Рано поутру, еще при свете звезд, мы начали спуск по бесконечному склону горы Кижабе, направляясь к простершейся внизу саванне — маасайской резервации, переливавшейся в предрассветный час, как стальной лист, у нас под ногами. На фургонах раскачивались фонари, погонщики обрушивали на волов крики и удары бичей. Всего фургонов было четыре, в каждый было впряжено по шестнадцать волов; кроме этого, у меня было пять запасных волов, двадцать один молодой африканец кикуйю и трое сомалийцев: Фарах, оруженосец Исмаил и старый повар, тоже Исмаил, благороднейший старик. Рядом со мной бежал пес Даск.

Я была угнетена тем, что полиция арестовала не только самого Клаппротта, но и его мула, потому что больше мулов в Кижабе не нашлось, и первые несколько дней мне пришлось шагать в пыли рядом с фургонами. Позже я купила в резервации мула с седлом, а немного погодя — еще одного, для Фараха.

Всего я пропутешествовала три месяца. Прибыв на место назначения, я получила поручение привезти имущество крупного американского сафари — сразу после объявления войны американцы попросту бросили его и бежали из страны. Я уже познакомилась с бродами и источниками в маасайской резервации и стала немного говорить по-маасайски. Дороги повсюду были отвратительные — невероятно пыльные и усеянные валунами выше наших фургонов; позднее мы больше путешествовали прямо по саванне. Воздух африканских нагорий ударял мне в голову, как вино: я все время была полупьяной, поэтому радость, которую я испытывала в те месяцы, невозможно описать.

Сомалийцы и я, чувствуя ответственность за государственное имущество, жили в постоянном страхе, что на наших волов покусятся львы. Львы следовали по дороге за большими караванами овец и продовольствия, которые шли теперь к границе один за другим. Пускаясь в путь ранним утром, мы видели в дорожной пыли свежие львиные следы. Ночью, когда волы стояли распряженные, мы ждали, что львы распугают их, и мы никогда не соберем их по саванне. Чтобы предотвратить катастрофу, мы стали обносить загоны и свои стоянки кольцевыми изгородями из терновника, а сами сидели у походного костра с ружьями на коленях.

Здесь Фарах и оба Исмаила чувствовали себя на столь безопасном удалении от цивилизации, что у них развязывались языки, и они принимались рассказывать о невероятных событиях в Сомали, истории из Корана и «Аравийских ночей». Фарах и Исмаил-оруженосец ходили в море: недаром сомалийцы — народ мореходов; кажется, в прежние времена они пиратствовали на Красном море. Они втолковывали мне, что у каждого сухопутного создания есть подводный двойник: у лошади, у льва, у женщины, у жирафа. Все эти твари живут на дне и иногда попадаются на глаза мореходам. Меня также развлекали рассказами о конях, обитающих на дне сомалийских рек и выбирающихся в полнолуние на пастбища ради спаривания с сомалийскими кобылицами, у которых в итоге рождаются красивейшие быстроногие жеребята…

Нас накрывало усыпанное звездами небо, вместе с дымом от костра в прохладную высоту взлетали трескучие искры, свежий хворост издавал чарующий аромат. Иногда волы начинали дружно шарахаться из стороны в сторону или топтаться на месте, шумно принюхиваясь; тогда старый Исмаил залезал на фургон и размахивал фонарем, чтобы разглядеть, чего испугалась скотина, и отпугнуть незваных пришельцев, слоняющихся за изгородью.

Мы пережили немало приключений со львами. «В Сиаве опасно, — предупредил нас африканец, гнавший караван на север. — Не разбивайте там лагерь. В Сиаве двести львов». Мы попытались миновать Сиаву еще засветло, хотя спешка каравану совершенно противопоказана. На закате один из фургонов врезался колесом в камень, и мы застряли. Пока я светила фонарем своим спутникам, пытавшимся исправить поломку, лев напал на запасного вола всего в трех ярдах от меня. Паля в воздух и хлопая бичами, мы отогнали льва, и вол, отбежавший в сторонку со львом на загривке, возвратился назад; впрочем, спустя пару дней он издох от ран.

С нами произошло немало странных событий. Однажды вол выпил весь наш парафин и издох, оставив нас без источника света; так продолжалось до тех пор, пока мы не набрели в резервации на индийскую лавку, брошенную хозяином, в которой, как ни странно, сохранились кое-какие припасы.

Как-то раз мы на целую неделю встали лагерем рядом с большим стойбищем маасаи-моранов. Молодые воины в боевой раскраске, с копьями и длинными щитами денно и нощно не отходили от моей палатки, выпытывая новости о войне и о немцах. Моим людям нравился этот лагерь, потому что они покупали молоко у юных пастушков-лайони, не достигших еще возраста воинов. Юные солдатки-маасаи, очаровательные создания, все время наведывались ко мне в палатку за зеркальцем, которое они передавали друг дружке, показывая своему отражению белоснежные зубы, как сердитые хищницы.

Все новости о передвижении противника должны были проходить через штаб лорда Деламера. Впрочем, Деламер перемещался по всей резервации с такой стремительностью, что никто никогда не знал, где искать его лагерь. Я не имела никакого понятия о разведке, однако питала сомнения насчет ее эффективности. Однажды мой путь пролегал в двух милях от лагеря лорда Деламера, и я отправилась к нему с Фарахом попить чаю. Он собирался уже на следующий день сниматься с места, однако лагерь кишел маасаи и напоминал средневековый город. Лорд всегда дружелюбие к маасаи, ввиду чего его лагерь превратился в львиное логово из сказки: все пути вели туда, но оттуда уже никто не выходил. Гонец-маасаи, отправленный с письмом в лагерь лорда Деламера, никогда не появлялся с ответом. В центре этого муравейника восседал сам лорд — маленький и, как всегда, исключительно обходительный человек с седыми волосами до плеч Лорд чувствовал себя здесь, как рыба в воде; он подробно поведал мне о войне и предложил чай по-маасайски — с топленым молоком.

Мои люди проявляли огромную выдержку, не обращая внимания на мое невежество по части волов, упряжи и правил сафари; более того, они не меньше меня стремились затушевать мои оплошности. Они старались изо всех сил и не позволяли себе ворчать, хотя по неопытности я требовала ото всех, как людей, так и волов, больше, чем они могли в действительности дать. Мои спутники издалека таскали для меня на головах воду для купания, а когда приходилось разбивать лагерь в разгар дня, сооружали из копий и одеял навес от солнца, чтобы я могла под ним отдыхать. Они были несколько напуганы дикостью маасаи и взволнованы близостью немцев, о которых ходили причудливые слухи. При этих обстоятельствах я была в экспедиции чем-то вроде ангела-хранителя или талисмана.

Когда за полгода до начала войны я впервые плыла в Африку, со мной на корабле находился генерал фон Леттов Форбек, принявший потом на себя командование всеми германскими частями в Восточной Африке. Я тогда еще не знала, что ему предстоит стать героем войны, и мы за время плавания подружились. Когда мы с ним ужинали в Момбасе, прежде чем он отправился в Германскую Восточную Африку, а я — в глубь британской колонии, он вручил мне свою фотографию, где он был на коне и в форме, с надписью:

Das Paradies auf Erde

Ist auf dem Rucken der Pferde

Und die Gesundheit des Leibes

Am Busen des Weibes.[5]

Фарах, присоединившийся ко мне еще в Адене, видевший генерала и знавший о нашей дружбе, захватил генеральскую фотографию и хранил ее вместе с деньгами и ключами, чтобы в случае нашего пленения сунуть ее под нос германским военным. Он возлагал на эту реликвию большие надежды.

Как красивы бывали вечера в резервации маасаи, когда мы достигали на закате берега реки или водоема, где распрягали волов! Саванну уже окутывала тьма, однако воздух оставался прозрачен. В западной части небосклона разгоралась одинокая звезда: сейчас она была серебряной точкой, но ночью станет соперничать с луной. В легкие проникал холодный воздух, высокая трава, покрытая росой, издавала вяжущий аромат. С минуты на минуту должен был начаться концерт цикад. Я сливалась с травой, с воздухом, с невидимыми отсюда горами, с волами. Я вбирала в себя ночной ветерок, колышущий ветви терновника…

Спустя три месяца я внезапно получила распоряжение отправляться домой. Система в конце концов сложилась, из Европы прибыли регулярные войска, и моя экспедиция в этих условиях стала, наверное, казаться экстравагантностью. Мы двинулись в обратный путь, проходя с тяжелым сердцем по местам, где прежде устраивали стоянки.

Система исчисления на суахили

В начале моей африканской эпопеи меня учил числительным на языке суахили молодой и робкий скотовод-швед. Слово, означающее на суахили цифру девять, звучит для уха шведа неприлично, поэтому он не желал знакомить меня с ним и, проговорив «семь» и «восемь», отводил взгляд и принимался утверждать, что цифры девять в этом языке не существует.

— Неужели они умеют считать только до восьми? — удивлялась я.

— Ничего подобного, — поспешно отвечал он. — У них есть и десять, и одиннадцать, и двенадцать, и все остальное, а вот девятки нет.

— Как же так получается? — недоумевала я. — Что, скажем, происходит, когда они доходят до девятнадцати?

— Девятнадцати у них тоже нет, — врал он, краснея, но не собираясь отступать. — А также девяноста и девятисот. Ведь эти слова на суахили построены на цифре девять. Но все остальные числа у них есть, можете не сомневаться.

Я подолгу размышляла об этой чудной системе, получая почему-то от этих мыслей удовольствие. Я столкнулась с народом, обладающим оригинальным мышлением и отвагой отказаться от всеобщего педантизма в исчислении.

Один, два и три, рассуждала я, — единственная непрерывная последовательность простых чисел, а восемь и десять — единственная четная последовательность. Существование числа девять можно бы было попытаться доказать, утверждая, что число три должно множиться само на себя. Но, собственно, с какой стати? Раз не существует квадратного корня из двойки, то и тройка может обходиться без квадрата. Если представлять каждое число суммой однозначных цифр, доведя его в конце концов до вида цифры, то на результатах не отразится, имелась ли у вас изначально цифра девять или ее множество, так что существование девятки можно отрицать, к чести системы исчисления суахили. В то время боем у меня был Захария, у которого отсутствовал на левой руке безымянный палец. Я полагала, что у африканцев это встречается сплошь и рядом, так как упрощает арифметику, когда они считают на пальцах.

Стоило мне поделиться своими соображениями с посторонними, как меня прервали и просветили. Тем не менее, я по-прежнему живу с ощущением, что существует туземная система исчисления, в которой нет девятки и которая вполне устраивает этих людей и очень им помогает.

В этой связи мне вспоминается датский священник, который сообщил мне, что не верит, что Господь мог сотворить восемнадцатый век.

«Не отпущу, покуда не благословишь меня»

Когда в марте после четырех месяцев жаркой и сухой погоды выпадают дожди, африканская природа быстро начинает удивлять своей свежестью и буйством. Однако фермер не осмеливается доверять ее Щедрости: он напрягает слух, опасаясь, как бы не ослаб шум дождя. Ведь вода, которую пьет в это время земля, станет основой существования фермы, всей ее растительности, животных и людей на протяжении последующих засушливых месяцев.

Глаз радуется, когда все дороги на ферме превращаются в водные потоки; фермер тонет в грязи, пробиваясь к зацветшей кофейной плантации, но все равно пребывает в восторженном настроении.

Но случается и так, что вечером в разгар сезона дождей сквозь худосочные облака начинают проглядывать звезды; тогда фермер сверлит небеса взглядом, стоя на пороге своего дома и выпрашивая еще дождя. Он взывает: «Дай еще, и побольше! Мое сердце взывает к тебе, и я не отпущу тебя, покуда не дождусь благословения. Затопи меня, если на то будет твоя воля, но не убивай своим капризом. Забудь про coitus interruptus[6], о, небо!»

Иногда в прохладный и бесцветный день после сезона дождей на память приходит «marka mbaya», плохой год, страшная засуха. В засуху кикуйю пасли своих коров прямо перед моим домом, пастушок при этом развлекал меня игрой на дудочке. Стоило мне услышать потом эту мелодию, как я сразу вспоминала прежние беды, отчаяние, соленый привкус слез. Одновременно эта же мелодия навевала на меня романтическое настроение. Неужели тяжелые времена несли не одно отчаяние? Видимо, то было время молодости, безумной надежды. Именно тогда мы объединялись так тесно, что потом узнали бы друг друга и на другой планете; все вокруг, даже часы с кукушкой на стене, книги на столе, исхудавшие коровы и жалкие старики-кикуйю, восклицали: «Ты тоже там была, ты тоже была частью фермы Нгонг». Тяжкие времена благословляли нас и проходили.

Друзья появлялись и исчезали. Такие люди, как они, нигде не задерживаются подолгу. Старости они не знают, ибо умирают раньше ее наступления. Но они сидели у моего камина, и когда мой дом, обступая их, говорил: «Не отпущу, покуда не благословишь», они смеялись, давали благословение и обретали свободу.

Пожилая дама, сидя в гостях, описывала свою жизнь. Она утверждала, что желала бы снова прожить ее, усматривая в этом доказательство правильности своей жизни. А я думала: «Да, эта жизнь была из тех, которые надо прожить дважды, чтобы иметь право сказать, что выдалось пожить. Это только тема, а не целостное музыкальное произведение, не симфония и не пятиактная трагедия. Раз она может возобновиться, значит, не ушла до конца».

Жизнь моя, я не отпущу тебя, покуда ты меня не благословишь, но после этого я перестану тебя удерживать.

Лунное затмение

Однажды мы наблюдали лунное затмение. Незадолго до этого события я получила от индуса, начальника железнодорожной станции Кикуйю, письмо:

«Досточтимая мадам! Меня соблаговолили уведомить о грядущем отсутствии солнечного света на протяжении нескольких дней. Оставляя сейчас в стороне поезда, прошу милостиво сообщить мне, ибо никто, кроме вас, этого не сделает, следует ли мне на означенный период оставить моих коров пастись в окрестностях или правильнее будет запереть их в коровнике. Остаюсь, мадам, вашим покорным слугой.

Пател».

Африканцы и поэзия

Мои аборигены, обладающие развитым чувством ритма, не имеют понятия о стихах — во всяком случае, ничего о них не знали до того, как появились школы, в которых их стали обучать гимнам. Однажды во время уборки кукурузы, состоявшей в отрывании початков и швырянии их на телеги, запряженные волами, я забавы ради заговорила с работающими, совсем молодыми африканцами, стихами. В этих стихах на суахили не было ни малейшего смысла, зато присутствовал ритм:

«Ngumbe napenda chumbe,

malaya mbaya.

Vakamba nakula mamba»[7].

Парни заинтересовались и образовали вокруг меня круг. Они сразу сообразили, что в поэзии можно пренебречь смыслом, которого они не стали выяснять; дождавшись рифмы, они засмеялись. Я пыталась сама заставить их подобрать рифму и закончить стихи, однако они не сумели или не пожелали. Когда поэзия как таковая перестала их удивлять, они стали просить: «Поговори еще! Поговори, как дождь!» Не знаю уж, что они усмотрели общее между поэзией и дождем; видимо, этим они выражали свой восторг, потому что в Африке всегда ждут дождя и чтят его.

О втором пришествии

Когда скорое возвращение Христа стало почти решенным делом, образовался комитет, занявшийся организацией встречи. В результате обсуждения был разослан циркуляр, запрещавший размахивать руками, подбрасывать пальмовые ветви и кричать «осанна».

В разгар второго пришествия, посреди всеобщих восторгов, Христос как-то вечером сказал Петру, что желает прогуляться с ним на пару вдали от посторонних глаз.

— Куда желаешь отправиться, Господь? — осведомился Петр.

— Давай пройдем весь путь от Претории до Голгофского холма, — ответил Господь.

История Китоша

История Китоша стала достоянием прессы. На ее основе было заведено дело, созвано жюри присяжных, которое пыталось во всем разобраться; однако не все ясно и до сих пор, поэтому придется обратиться к старым документам.

Китош был молодым африканцем, слугой молодого белого поселенца в Моло. Как-то в июне, в среду, поселенец одолжил свою кобылу приятелю, которому понадобилось на станцию. За кобылой он послал Китоша, наказав ему не ехать верхом, а привести лошадь под уздцы. Китош ослушался и проехался от станции до дому верхом. В субботу хозяин узнал о случившемся и в воскресенье велел выпороть негодника плетьми и запереть в сарае, где тот вечером того же дня испустил дух.

Первого августа в Накуру, в здании Железнодорожного института, началось заседание суда. Африканцы, пришедшие к зданию и усевшиеся вокруг, недоумевали, в чем, собственно, дело. С их точки зрения, все обстояло просто: Китош умер, в чем не приходилось сомневаться, следовательно, согласно африканским обычаям, его родня должна получить компенсацию.

Однако в Европе правосудие вершится не так как в Африке: жюри белых присяжных занялось проблемой вины-невиновности. Вердикт мог гласить и «преднамеренное убийство», и «непредумышленное убийство», и «тяжкие телесные повреждения, приведшие к…» Судья напомнил присяжным, что тяжесть преступления зависит от намерений обвиняемого, а не от последствий. Итак, каковы были намерения лиц, вовлеченных в судьбу Китоша в каком состоянии они находились?

Для того, чтобы выяснить намерения и состояние поселенца, суд по много часов много дней подряд подвергал его перекрестному допросу. Цель заключалась в составлении картины происшедшего и в выявлении всех существенных деталей. Оказалось, что, будучи вызванным хозяином, Китош выслушал его с расстояния в три ярда. Эта, казалось бы, незначительная деталь имела серьезные последствия. Так, с расстояния в три ярда, было положено начало драме черного и белого.

Однако в дальнейшем баланс нарушается, и фигура поселенца начинает мельчать. Поселенец превращается во второстепенный персонаж, в бледное пятно, в мелкую деталь пейзажа; он теряет вес, становится бумажной марионеткой, которую швыряет туда-сюда сквозняками событий.

Поселенец показал, что для начала спросил Китоша, кто позволил ему ехать верхом на кобыле, и что этот вопрос был повторен им раз сорок-пятьдесят; при этом он не отрицал, что такового разрешения никто дать не мог. С этого и начинается его погибель. В Англии ему не удалось бы задавать свой вопрос сорок-пятьдесят раз, потому что задолго до сорокового раза его бы прервали. Однако здесь, в Африке, местному населению можно визгливо задавать один и тот же вопрос даже больше полусотни раз. В конце концов Китош ответил, что он не вор; поселенец показал, что решение наказать парня плетьми было принято в результате столь дерзкого его ответа.

Здесь в отчете присутствует вторая, на первый взгляд, второстепенная, но на самом деле выразительная подробность. Во время бичевания к поселенцу заглянули двое европейцев, называемых его друзьями. Понаблюдав процедуру наказания на протяжении десяти-пятнадцати минут, они удалились.

После бичевания поселенец не отпустил Китоша, а запер его в сарае. На вопрос присяжного, зачем он так поступил, последовал бессмысленный ответ: цель якобы заключалась в том, чтобы предотвратить расхаживание ослушника по ферме. После ужина поселенец наведался в сарай и нашел наказанного лежащим без чувств на некотором расстоянии от того места, где он его оставил, с ослабленными путами. Вызвав повара из племени баганда, поселенец скрутил паренька крепче прежнего: заведя ему руки за спину, он привязал его к столбу; нога наказанного была привязана к другому столбу. Дверь в сарай была заперта; спустя полчаса поселенец вернулся и пустил в сарай повара с поваренком. Потом он лег спать и был разбужен поваренком, явившимся с вестью, что Китош умер.

Памятуя о том, что тяжесть преступления зависит от намерения, присяжные принялись таковое искать. Они подробно расспрашивали подсудимого о бичевании Китоша и о последующих событиях; читая отчет, буквально видишь, как они качают головами.

А как же с намерением и душевным состоянием Китоша? Как впоследствии выяснилось, это — совсем другое дело. У Китоша имелось конкретное намерение, которое и было положено на чашу весов. Можно сказать, что своим намерением и душевным состоянием африканец, лежа в могиле спас европейца.

У Китоша не было достаточных возможностей заявить о своем намерении. Он был заперт в сарае и его умысел можно передать совсем коротко: по словам ночного сторожа, он проплакал всю ночь. С другой стороны, в час ночи у него состоялся разговор с поваренком. Ребенок понял, что ему придется кричать Китошу в самое ухо, так как тот оглох из-за истязаний. В час ночи он попросил поваренка развязать ему ноги и объяснил, что убежать все равно не сможет. Когда поваренок исполнил его просьбу, Китош поведал, что желает умереть. Немного погодя он стал раскачиваться из стороны в сторону, причитая: «Я умер!» Потом он умер на самом деле.

По делу давали показания трое врачей. Хирург, первым осматривавший тело, заключил, что причиной смерти стали множественные раны, обнаруженные им на трупе. По его словам, экстренное медицинское вмешательство не спасло бы Китошу жизнь.

Однако двое врачей из Найроби, приглашенные защитой, придерживались иного мнения. По их словам, наказание кнутом как таковое не могло повлечь смерти. Вмешался другой требующий внимания фактор: желание жертвы умереть. Один из врачей заявил, что может судить об этом со всей ответственностью, ибо прожил в колонии четверть века и хорошо знает африканцев. Многие медики согласятся с ним, что искреннее желание африканца умереть способно привести к смерти. В данном случае это совершенно ясно: ведь сам Китош говорил о своем желании умереть. Второй врач поддержал в этом вопросе коллегу.

Весьма вероятно, продолжал врач, что, захоти Китош остаться в живых, он выжил бы. Скажем, если бы он поел, то не утратил бы отваги, ибо известно, что голод ослабляет духовные силы. Врач добавил, что рана на губе могла быть вызвана не ударом каблуком, а прикушиванием губы самим африканцем, испытывавшим сильную боль.

Врач склонялся к мнению, что до девяти вечера Китош еще не принял решения умереть, так как предпринял попытку сбежать. После того, как он, застигнутый врасплох, был связан крепче прежнего, положение пленника могло усугубиться его нравственными страданиями.

Оба врача из Найроби дали делу совместную оценку. По их заключению, смерть Китоша стала следствием наказания кнутом, голода и желания умереть, причем последнее подчеркивалось особо. Желание умереть могло быть вызвано бичеванием.

Заслушав показания врачей, суд занялся «желанием смерти». Местный хирург, единственный врач, осматривавший тело, отверг эту теорию и привел примеры из собственной практики — больных раком, желавших умереть, но несмотря на это продолжавших жить. Эти люди оказались, правда, европейцами.

Вердикт присяжных гласил: виновен в нанесении тяжких телесных повреждений. В том же были обвинены африканцы, также привлеченные к ответственности, однако в отношении их было признано, что они действовали по приказу своего хозяина-европейца, вследствие чего подвергать их тюремному заключению было бы несправедливо. Судья приговорил поселенца к двум годам заключения, а обоих африканцев — к содержанию под стражей на протяжении одного дня.

При чтении материалов суда обращаешь внимание на странное, унизительное обстоятельство: оказывается, европейцы в Африке не могут прерывать существование африканцев! Ведь эта страна принадлежит ему, африканцу, и что бы вы с ним ни делали, уйти он может только по собственной воле, когда у него уже нет желания оставаться. На ком лежит ответственность за происходящее в доме? Только на его наследственном владельце.

Китоша отличает нерушимое понятие о праве и благопристойности, вследствие чего образ человека твердо решившего умереть, предстает перед нами, несмотря на прошедшие годы, во всей красе. В нем запечатлена недолговечность диких созданий, которые всегда могут при необходимости вспомнить об открытом пути для бегства, которые уходят, когда захотят, и никак не даются нам в руки.

Африканские птицы

В самом начале сезона дождей, в последнюю неделю марта или в первую неделю апреля, в африканских лесах начинают заливаться соловьи. Раздается не вся песнь, а лишь несколько нот; это начало концерта, репетиция, прерывающаяся и начинающаяся опять. Кажется, что в промокшем лесу кто-то настраивает на ветке виолончель. Но пробуется именно та мелодия, со всей ее избыточностью и великолепием, которая скоро заполнит леса Европы от Сицилии до Эльсинора.

Неподалеку от нас жили белые и черные аисты — те самые птицы, что гнездятся на деревенских крышах в Северной Европе. В Африке они выглядят не так внушительно, как там, поскольку не выдерживают сравнения с такими крупными созданиями, как марабу или птица-секретарь. В Африке у аистов иные повадки, нежели в Европе, где они живут дружескими парами и являются символами семейного счастья. Здесь они держатся большими стаями, как завсегдатаи клуба. В Африке они сопровождают саранчу и жиреют, когда эта нечисть опустошает землю. Во время продвижения по саванне пожара они кружат над скользящей вперед передовой полосой огня, не боясь дыма и высматривая мышей и змей, спасающихся от огненной стихии. Но, как ни весело живется аистам в Африке, их родина не здесь. С первым дуновением весеннего ветра, напоминающего им о любви и гнезде, они начинают жить только мыслями о северной родине; памятуя о былом, они снимаются с места, навстречу промозглым туманам родной стороны.

В начале сезона дождей, когда на месте спаленной травы появляются свежие стебельки, в саваннах носятся тучи ржанок. Воздух над равнинами всегда напоминает воздух моря, горизонт заставляет думать о морском просторе; здесь так же беспрепятственно дуют ветры, а сгоревшая трава имеет соленый запах; отросшая трава и подавно ходит волнами. Когда зацветают белые гвоздики, трудно не вспомнить белые барашки вокруг датских островов. Ржанки, летающие над саванной, тоже похожи на морских птиц: они ведут себя, как морские птицы на берегу, на считанные мгновения опускаясь в траву и с криком выпархивая из-под конских копыт, наполняя прозрачное небо хлопаньем крыльев и пронзительными криками.

Венценосные журавли, опускающиеся на свежезасеянное кукурузное поле, чтобы таскать зерна из земли, компенсируют свои воровские замашки славой добрых вестников, всегда предшествующих дождям; к тому же они радуют нас своими танцами. Когда эти рослые птицы собираются большими стаями, одно удовольствие смотреть, как они расправляют в танце крылья. Их танец поражает стильностью и некоторой деланностью: зачем этим прирожденным летунам прыгать на месте, словно их притягивает земля? Их балет кажется священнодействием, ритуальной пляской; возможно, журавли пытаются соединить небо и землю, подобно крылатым ангелам, расхаживающим вверх-вниз по лестнице Иакова. Эти нежно-серые существа в бархатных черных шапочках, увенчанные веерами-коронами, похожи на вдохновенные фрески. Улетая после танца, они, как бы в подтверждение священного характера недавнего представления, издают то ли крыльями, то ли голосом чистый звенящий звук, похожий на отдаленный колокольный перезвон. Его слышно еще долго, когда сами птицы давно исчезли из виду, подобно благовесту из-за облаков.

Еще одной гостьей фермы была птица-носорог, лакомившаяся каштанами. Это весьма странное создание. Увидеть их — само по себе приключение или испытание, причем не из приятных, потому что они имеют слишком умудренный жизнью вид. Как-то утром, еще до рассвета, я была разбужена стрекотом и насчитала с террасы сорок одну птицу-носорога, рассевшихся на ветвях деревьев вокруг лужайки. Издали они выглядели даже не как пернатые, а как фантастические безделушки, развешанные в беспорядке беспечным малышом. Оперенье у них иссиня-черное; это благородная африканская чернота, накапливаемая веками, как сажа, и подтверждающая, что нет более элегантного, сильного и живого цвета, чем черный. Все птицы-носороги оживленно переговаривались, однако из приличия не повышали голос, как наследники после похорон. Утренний воздух был прозрачен, как хрусталь, траурная стая выглядела свежей и невинной; позади нее поднималось в небо красное солнце. Каким может выдаться день после такого многозначительного утра?

Среди всех африканских пернатых самой трогательной окраской отличаются фламинго: это розовый тон цветущего олеандрового куста. У них невероятно длинные ноги и прихотливый изгиб шеи и туловища, словно уходящее корнями в древность целомудрие принуждает их принимать самые замысловатые и трудные позы.

Однажды я плыла из Порт-Саида в Марсель на французском корабле, перевозившем полторы сотни фламинго для акклиматизации в марсельском парке. Они были посажены по десять штук в грязные ящики, завешанные брезентом, где тоскливо жались друг к дружке. Отвечавший за их перевозку человек сказал мне, что ждет после плавания двадцатипроцентного падежа.

Эти птицы не созданы для подобного обращения: в качку они теряли равновесие, у одних ломались ноги, другие просто тряслись от ужаса. Ночью, при сильном ветре, когда корабль то и дело взлетал на волнах, из темноты раздавались испуганные крики несчастных фламинго. Каждое утро сопровождающий выбрасывал за борт одну-две издохшие птицы. Украшения Нила, сестры лотоса, плывущие над водой, как туман в лучах восходящего солнца, превращались здесь в комки перьев с двумя нелепо торчащими палками. Мертвые птицы какое-то время плыли за кораблем, покачиваясь на волнах, а потом шли ко дну.

Паня

Шотландские борзые, проводившие рядом с человеком несчетные поколения, приобрели вполне человеческое чувство юмора и умеют смеяться. Их юмор сродни юмору африканцев, которым становится смешно, когда что-то вокруг происходит не так, как полагается. Юмор такого типа может превзойти только народ, у которого появилось искусство и церковные традиции.

Паня был сыном Даска. Однажды я гуляла с ним у пруда, где росли высокие стройные эвкалипты. Внезапно он убежал от меня, скрылся среди деревьев, а потом снова появился, приглашая меня следовать за ним. Я послушалась и увидела на ветке кота-сервала. Эти хищники — гроза кур, поэтому я окликнула негритенка, оказавшегося поблизости, и попросила принести мне из дома ружье. Получив в руки оружие, я прицелилась и выстрелила. Сервал камнем свалился с высоты на землю. Паня мгновенно вцепился в него и стал трепать, довольный представлением.

Спустя некоторое время я брела той же дорогой с неудачной перепелиной охоты. Внезапно Паня бросился к крайнему дереву и принялся возбужденно его облаивать; потом, поспешно возвратившись, он поманил меня за собой. Я была рада, что на сей раз ружье при мне, так как предвкушала добычу — очередного сервала, обладателя отличной пятнистой шкуры. Однако на дереве сидела простая черная кошка, забравшаяся от злости на пса на самую верхушку и там опасно раскачивавшаяся.

— Дурачок ты, Паня, — сказала я, опуская ружье. — Ведь это кошка!

Я оглянулась и обнаружила Паню на некотором расстоянии давящимся от смеха. Когда наши глаза встретились, он метнулся ко мне, затанцевал, виляя хвостом, заскулил, встал на задние лапы, положил передние мне на плечи, ткнулся носом мне в лицо, а потом отпрыгнул, чтобы похохотать вволю. Его пантомима означала: «Знаю, знаю! Конечно, кошка, я с самого начала это знал. Ты уж извини, но ты бы посмотрела на себя со стороны, когда помчалась убивать кошку!»

В тот день он еще несколько раз приходил в возбуждение и вел себя точно так же: сначала клялся в преданности, а потом отбегал, чтобы от души посмеяться. Я даже расслышала в его веселье оскорбительную нотку: «Между прочим, в этом доме я смеюсь только над тобой и над Фарахом».

Когда он уснул у камина, я слышала, как он посмеивается во сне, скуля и тихонько рыча. Не сомневаюсь, что еще долго потом, пробегая под деревьями у пруда, он вспоминал то потешное происшествие.

Смерть Езы

Еза, покинувший меня во время войны, вернулся после Перемирия и мирно зажил на ферме. Его жена, худая и очень черная женщина по имени Мариаммо, усердно работала, таская в дом дрова. Еза был тишайшим слугой, какого я когда-либо имела, и никогда ни с кем не ссорился.

Однако в изгнании с ним что-то произошло, и он возвратился на ферму другим человеком. Иногда я начинала бояться, что он возьмет да и умрет у меня на руках, как дерево с перерубленными корнями.

Еза был поваром, но готовить не любил, отдавая предпочтение обязанностям садовника. Растения были единственным, к чему он сохранил настоящий интерес. Но садовник у меня имелся и без него, а повара, кроме него, не было, поэтому я держала Езу в кухне. Я дала ему слово, что он в конце концов вернется в сад, но месяц за месяцем откладывала это. Еза по собственной инициативе отгородил насыпью клочок речного берега и, к моему удивлению, развел там зелень. Однако помогать ему было некому, а сам он не отличался силой, поэтому насыпь оказалась непрочной и в сезон дождей была полностью смыта.

Первый удар по тихому и незаметному существованию Езы был нанесен кончиной в резервации кикуйю его брата, оставившего Езе в наследство черную корову. К этому времени стало ясно, что Еза совершенно не готов к передрягам. Счастье было ему противопоказано. Он выпросил у меня трехдневный отпуск, чтобы сходить за коровой; когда он вернулся, его трудно было узнать, как конечности обмороженного, внесенного в теплое помещение.

Все африканцы — прирожденные игроки; поддавшись на созданную черной коровой иллюзию, что отныне он — баловень судьбы, Еза уверился в своем везении и размечтался. Вообразив, что жизнь встала перед ним навытяжку, он задумал взять новую жену. Меня он посвятил в свой план уже тогда, когда вел переговоры с будущим тестем, жившим на дороге в Найроби и женатым на женщине-суахили. Я попыталась убедить Езу передумать.

— У тебя очень хорошая жена, — сказала я ему, — а голова у тебя седая, зачем тебе еще одна? Лучше оставайся с нами и живи мирно.

Еза не обиделся на мои доводы, но проявил упрямство и не отказался от своих намерений. Вскоре он привел на ферму новую жену по имени Фатома.

Еза искренне надеялся, что из этой женитьбы выйдет толк, и это лишний раз показывает: он совершенно лишился жизненных ориентиров. Его новая жена была молода, крепка телом и характером, явно обладала сладострастием, свойственным нации ее матушки, но не грацией и жизнерадостностью. Тем не менее, физиономия Езы светилась торжеством и грандиозными планами; он вел себя совершенно неразумно, словно его вот-вот должен был разбить полный паралич. Мариаммо, терпеливая рабыня, копошилась на заднем дворе, не проявляя интереса к происходящему.

Возможно, Еза и познал радость, но длилось это недолго; из-за новой жены его мирному проживанию на ферме пришел конец. Спустя месяц после свадьбы она сбежала от него в Найроби, в казармы к солдатам-африканцам. Еза клянчил у меня однодневные отгулы, чтобы ходить за ней и приводить назад. Вечером он действительно приводил ее за руку. В первый раз он удалился, полный рвения: он приведет ее как послушную жену. Позже он уходил за ней, заранее предчувствуя скорое посрамление.

— Зачем ты ходишь за ней, Еза? — вразумляла я его. — Оставь ее в покое. Она не хочет больше с тобой жить, так что из этого не выйдет ничего хорошего.

Но Еза не захотел смириться. Постепенно он был вынужден понизить стандарты своих ожиданий и ограничиться тем, чтобы попытаться вернуть стоимость жены в денежном выражении. Слуги смеялись, провожая его, и говорили мне, что он вызывает хохот и у солдатни. Однако Еза никогда не обращал внимания на чужое мнение, а сейчас и подавно не был способен опомниться. Он упорно ходил за своей собственностью, как за заблудившейся коровой.

Как-то поутру Фатома сообщила моим слугам, что Еза захворал и не сможет готовить, но назавтра поправится. Под вечер того же дня слуги пришли ко мне с вестью, что Фатома пропала, а Еза отравлен и умирает. Я вышла и увидела, как они выносят его на пятачок между своими хижинами. Было ясно, что его часы сочтены. Ему дали какого-то туземного яду, вроде стрихнина; он долго мучился у себя в хижине, на глазах у хладнокровной жены-убийцы; поняв, что дело сделано, она скрылась.

По его телу еще пробегали судороги, но он все больше холодел и выглядел, как труп. Его лицо изменилось, с посиневших губ стекала пена вперемешку с кровью. Фарах как назло уехал на машине в Найроби, поэтому я не смогла отвезти Езу в больницу, хотя все равно вряд ли рискнула бы его туда везти: ему уже ничего не могло помочь.

Перед смертью Еза долго не сводил с меня взгляд, хотя не знаю, узнавал ли он меня. Вместе с последней искрой сознания в его темных, как у зверя, глазах умирала эта страна, с которой мне всегда хотелось породниться, былой Ноев ковчег, где вокруг пастушка, сторожившего отцовских коз, резвилась всевозможная дичь. Я держала его руку — человеческую руку, сильный и хитроумный инструмент, сжимавший оружие, сажавший овощи и цветы, даривший ласку; эту руку я обучила готовить омлеты. Какой сам Еза считал собственную жизнь — удачной или зряшной? Трудно сказать. Он брел по своей извилистой тропинке, многое пережил и всегда оставался незлобивым.

Вернувшись, Фарах постарался предать его земле с соблюдением всех обрядов, поскольку умерший был правоверным магометанином. Вызванный из Найроби мулла прибыл только вечером следующего дня, поэтому похороны состоялись в темноте, под Млечным Путем, при свете фонарей траурной процессии. Могила была вырыта, по мусульманской традиции, под большим деревом в лесу. Мариаммо заняла место среди плакальщиц и оглашала ночь скорбными завываниями.

Мы с Фарахом держали совет, как поступить с Фатомой, и решили оставить все, как есть. Фараху претило отдавать женщину в руки правосудия; из его слов я поняла, что закон магометан не возлагает на женщину никакой вины. Ответственность за ее поступки несет муж: он платит штраф в случае, если она причинит кому-то ущерб, как если бы это было неразумное поведение его лошади. Что происходит, если лошадь сбрасывает седока и затаптывает его насмерть? Фарах был готов признать это печальным несчастным случаем. В конце концов, у Фатомы имелись основания жаловаться на свою участь, поэтому сейчас ей можно было позволить жить по ее собственному усмотрению, то есть в казармах Найроби.

Об африканцах и истории

Те, кто ожидает, что африканцы радостно перепрыгнут из каменного века в век автомобилей, забывают, каких трудов стоило нашим пращурам пронести нас сквозь историю и доставить в наше теперешнее место.

Мы умеем строить автомобили и аэропланы, и учим африканцев пользоваться ими. Но истинная любовь к моторам не может поселиться в человеческом сердце по мановению руки. На ее формирование уходят века, тут не обходится без Сократа, Крестовых походов, Французской революции. Мы, люди сегодняшнего дня, любящие машины, не в состоянии представить себе, как в прошлом можно было обходиться без них. Однако у нас уже не получилось бы придумать доктрину бессмертия, мессу, классическую трагедию из пяти актов, возможно, даже сонет. Если бы мы не получили всего этого в готовом виде, то были бы вынуждены обходиться без них. Нам остается предполагать, раз уж все это существует, что в свое время человеческие души алкали именно их, и их появлением было ознаменовано высвобождение великой потребности.

Однажды ко мне примчался на своем мопеде отец Бернар с восторгом на бородатой физиономии, чтобы, обедая со мной, поделиться огромной радостью. Накануне девять молодых кикуйю, принадлежавшие к церкви шотландской миссии, явились с просьбой принять их в лоно римско-католической церкви, ибо они после долгих размышлений и дискуссий приняли церковную доктрину пресуществления (превращение во время причастия освященных хлеба и вина в тело и кровь Христа).

Все, кому я ни рассказывала об этом, поднимали отца Бернара на смех и объясняли мне, что молодые кикуйю просто ожидали получить во французской миссии большую зарплату, работу полегче, может быть, разрешение кататься на велосипеде, потому и придумали ерунду насчет пресуществления. Эту доктрину, продолжали насмешники, мы сами не понимаем и даже не любим о ней вспоминать, а уж кикуйю она и подавно должна представляться темным лесом.

Тем не менее, скептики вряд ли правы: ведь отец Бернар хорошо знает кикуйю. Возможно, молодые кикуйю пробираются сейчас тем же путем, что когда-то наши предки, от которых нам не следует отрекаться и которым была очень дорога идея пресуществления. Им пять веков назад тоже сулили зарплаты побольше, продвижение, привилегии, иногда даже жизнь как таковую, однако они предпочли всему остальному убеждение в пресуществлении. Велосипедов им, правда, не предлагали, но отец Бернар, владелец велосипеда с мотором, ценит его меньше, чем переход в католичество девяти кикуйю.

Современный белый человек, живущий в Африке, верит в эволюцию, а не в одномоментный акт пения. Он более склонен преподать африканцам урок истории, дабы поднять их на наш уровень. Мы занялись этими народами каких-то сорок лет назад; если сравнить этот момент с моментом рождения Спасителя и позволить им нагонять нас, приравнивая три теперешних года к сотне тогдашних лет, то сейчас как раз настал срок отправлять к ним Франциска Ассизского, а еще через несколько лет — Франсуа Рабле. Они оценят того и другого лучше, чем мы ценим их сейчас. Им понравился Аристофан, когда я попыталась несколько лет назад перевести им диалог крестьянина и его сына из «Облаков». Лет через двадцать они будут готовы принять энциклопедистов, а еще через десяток лет созреют для Киплинга. Пускай мечтатели, философы и поэты обольщают их, готовя к пришествию мистера Форда.

Где окажемся тем временем мы? Быть может, мы опишем спираль и повиснем у них на хвосте, полюбив тень джунглей и упиваясь звуками лесного барабана? Возможно, они к тому времени смирятся с дешевыми автомобилями, как уже смирились с доктриной пресуществления.

Землетрясение

Однажды на Рождество у нас произошло землетрясение — достаточно сильное, чтобы опрокинуть несколько африканских хижин; оно было похоже на вспышку гнева у слона. Мы насчитали три толчка, каждый из которых продолжался по несколько секунд; паузы между толчками тоже длились секунды. В эти промежутки люди успевали составить представление о происшествии.

Денис Финч-Хаттон, застигнутый стихией в резервации маасаи мирно спящим в своем грузовике, рассказывал мне, возвратившись, что, разбуженный толчком, подумал: «Под кузов подлез носорог».

Сама я находилась во время землетрясения в своей спальне и почему-то решила, что на крышу дома запрыгнул леопард. При втором толчке в моей голове пронеслась мысль: «Я умираю. Вот, значит что такое смерть!» Однако за короткую передышку между вторым и третьим толчком я успела сообразить, что это именно землетрясение, и вспомнить, что никогда не чаяла пережить такое приключение. Мне даже показалось, что оно уже прекратилось. Когда произошел последний, третий толчок, меня охватила такая безумная радость, какой мне не приходилось испытывать ни до, ни после этого.

Силы, управляющие Вселенной, способны возносить человека на недосягаемые высоты восторга. Мы даже не сознаем, что такое может случиться, а когда это все-таки с нами происходит, то мы начинаем видеть заманчивые перспективы. Вот что пишет Кеплер о своих ощущениях, когда его многолетний труд завершился открытием закона движения планет:

«Я прихожу в небывалый восторг. Жребий брошен. Никогда еще мне не приходилось такого испытывать. Я дрожу, кровь моя бурлит. Господь ждал шесть тысяч лет, чтобы появился кто-то, способный взглянуть на Его труды. Мудрость Его беспредельна: в Нем содержится и неведомое нам, и то немногое, о чем мы знаем».

Точно такой же взрыв чувств случился и у меня во время землетрясения.

Чувство колоссального удовольствия проистекает из того, что нечто, почитавшееся вами неподвижным, самостоятельно пришло в движение. Наверное, почти ничто на свете не способно так одарить радостью и надеждой. Скучный шар, эта мертвая масса — сама земля — приподнялась и напряглась подо мной. Она отправила мне послание, проникнутое, несмотря на кратковременность, глубочайшим смыслом. Она хохотала, опрокидывая своим хохотом туземные хижины и провозглашая: «E pur si muove!»[8].

Наутро Джума принес мне чай и сообщил:

— Умер английский король.

Я спросила, откуда ему это известно.

— Разве ты не почувствовала, мемсагиб, как тряслась ночью земля? Значит, умер английский король.

К счастью, король прожил после того землетрясения еще много лет.

Джордж

Однажды на пути в Африку я познакомилась на корабле с мальчиком по имени Джордж, путешествовавшим с матерью и молодой тетушкой. Однажды на палубе он, сопровождаемый взглядами обеих, направился ко мне. Сообщив, что назавтра ему исполняется шесть лет и что его мать по этому случаю собирается пригласить пассажиров-англичан на чай, он спросил, приму ли я приглашение.

— Я не англичанка, Джордж, — сказала я.

— А кто? — удивленно спросил он.

— Готтентотка.

Он окинул меня серьезным взглядом.

— Неважно. Надеюсь, вы все равно придете.

Он вернулся к матери и тетке и оповестил их небрежно, но в то же время с твердостью, перечеркивавшей любые возражения:

— Она готтентотка. Но я все равно хочу, чтобы она была.

Кеико

У меня был толстый верховой мул, которого я прозвала Молли. Кучер называл его по своему — «Кеико», что означает «ложка». На мой вопрос, при чем тут ложка, он ответил:

— Потому что он похож на ложку.

Я обошла животное кругом, желая понять, что имеется в виду, но осталась в недоумении.

Однажды я впрягла Кеико в упряжку вместе с тремя другими мулами и только с высоты кучерского места поняла, что кучер прав. У Ложки были необычно узкие плечи и широкие бока — в точности ручка и черпак.

Если бы мы с Камау взялись рисовать портрет Ложки, то нарисовали бы совершенно разные предметы. Впрочем, Господь и ангелы воспринимали Ложку точно так же, как Камау. Пришедший с небес превыше всех, и истинно то, что лицезреет Он.

Жирафы плывут в Гамбург

Я гостила в Момбасе в доме шейха Али бин Салима, главного муллы побережья, гостеприимного и обходительного пожилого араба.

Момбаса — это рай, нарисованный маленьким ребенком. Глубокий морской пролив, отделяющий остров суши, представляет собой идеальную гавань; суша — это белесые коралловые образования, поросшие манговыми деревьями и фантастическими баобабами — седыми и лысоватыми. Море в Момбасе васильковой синевы; Индийский океан бьется белой полосой о длинные волнорезы и шумит даже в самую тихую погоду. Дома вдоль узких улочек Момбасы сложены из розовых и охровых коралловых блоков; над городом высится массивная старая крепость с внушительными стенами и амбразурами, напоминая о сражениях арабов и португальцев трехсотлетней давности. Крепость выглядит ярче остального города, словно напиталась на скале лучами штормовых закатов.

В садах Момбасы цветет раскидистая красная акация, невероятно яркая, с нежными листочками. Солнце выжигает и иссушает Момбасу; здесь даже воздух соленый, ветер ежедневно приносит с Востока новые порции соли, сама почва засолена, так что на ней почти не растет трава, и земля остается голой, как паркет в танцевальном зале. Однако древние манговые деревья имеют густую темно-зеленую листву и отбрасывают щедрую тень: под ними чувствуешь себя, как в прохладном бассейне. Они настойчивее всех других деревьев манят собираться под их сенью, поэтому люди назначают здесь встречи, как у деревенского колодца. Под манговыми деревьями шумят рынки, громоздятся клетки с курами и горы арбузов.

Али бин Салим владел у моря симпатичным белым домом, к которому вели каменные ступеньки. Рядом стоял гостевой домик; в гостиной хозяйского дома была собрана любопытная коллекция английских и арабских вещиц: старая слоновая кость и бронза, фарфор из Ламу, бархатные кресла, фотографии, здоровенный граммофон. В обтянутой атласом коробке хранились остатки английского фарфорового сервиза сороковых годов прошлого века — свадебный подарок молодой английской королевы и принца-консорта сыну султана Занзибара, взявшему в жены дочь персидского шаха. Королева и консорт пожелали молодоженам столько же счастья, сколько имели сами.

— Были ли они так же счастливы? — спросила я хозяина дома, показывавшего мне по одной чашечке из сервиза.

— Увы, нет. Молодая жена не отказалась от верховой езды. Она привезла вместе с приданым лошадей. Однако жители Занзибара не одобряли женских выездов. Это привело к трениям, ибо принцесса скорее отказалась бы от мужа, чем от коней. В итоге брак был расторгнут, и дочь шаха возвратилась в Персию.

В гавани Момбасы стоял ржавый немецкий пароход, грузившийся для плавания в Германию. Я проплывала мимо него в гребной лодке Али бин Салима, когда путешествовала с гребцами-суахили на остров и обратно. На палубе парохода возвышалась деревянная клеть, из которой торчали две жирафьи головы. По сведениям Фараха, побывавшего на борту, они путешествовали из португальской Восточной Африки в Гамбург, где их ждал передвижной зверинец.

Жирафы крутили своими изящными головами, словно ими владело сильное удивление, что, возможно, соответствовало действительности. Ведь они прежде не видели моря. В своей дощатой тюрьме они едва могли пошевелиться. Мир внезапно сузился и замкнулся вокруг них.

Им было невдомек, какая плачевная участь их ожидает. Эти гордые и невинные создания, дети великих равнин, еще не ведали, что такое неволя, холод, зловоние, дым, чесотка, жуткая скука жизни, в которой ничего не происходит.

Толпы людей в темной, дурно пахнущей одежде будут заходить с ветренных, закопченных улиц, чтобы глазеть на жирафов и удостовериться в превосходстве человека над безмозглой природой. Они станут тыкать пальцами и ржать, когда над загородками зверинца будут подниматься стройные шеи с грациозными головами, на которых будут терпеливо жмуриться сонные глаза. Дети, пугаясь этого зрелища, поднимут рев; некоторые из них, наоборот, полюбят жирафов и будут протягивать им хлеб. Мамаши и папаши решат, что жирафы — милые животные, которым неплохо в неволе.

Станут ли жирафы вспоминать покинутую родину? Куда подевалась густая трава, деревья, реки и озера, синие горы? Душистый воздух саванн улетучился навсегда. Куда исчезли остальные жирафы, вместе с которыми эти двое величественно перемещались по волнистой земле? Их не стало, и они больше не вернутся.

Куда скрылась круглая луна африканских ночей?

Жирафы просыпаются в своих узких стойлах, пахнущих гнилой соломой и пивом.

Прощайте, мне остается только пожелать вам обоим погибнуть в пути, чтобы ваши благородные головки, которые торчат пока над ящиком под небом Момбасы, не поникли от одиночества в далеком Гамбурге, где никто ничего не знает об Африке.

Что до нас, то нам придется найти кого-то, серьезно против нас согрешившего, прежде чем мы сможем просить жирафов простить нам наше прегрешение против них.

В зверинце

Лет сто назад датский путешественник граф Шиммельманн, оказавшийся в Гамбурге, наткнулся на маленький передвижной зверинец и был им очарован. Он каждый день бродил вокруг, хотя вряд ли смог бы внятно объяснить, чем его прельстили грязные и разболтанные фургоны. Зверинец породил отклик в его душе. Дело было зимой, стоял лютый холод. Смотритель отапливал зверинец, накаливая докрасна старую каменную жаровню, однако посетители все равно промерзали до костей.

Граф Шиммельманн стоял, заворожено глядя на гиену, когда к нему приблизился хозяин заведения, бледный человечек с провалившимся носом, в свое время изучавший теологию, но покинувший факультет после скандала и с тех пор неумолимо опускавшийся все ниже.

— Ваше сиятельство правильно поступает, что интересуется гиеной, — сказал он. — Эта — первая гиена в Гамбурге, раньше их тут не бывало. Все гиены, да будет вам известно, гермафродиты, и у себя на родине, в Африке, они собираются в полнолуние в кружок и совокупляются, причем каждая выступает и в роли самца, и в роли самки. Вы знали об этом?

— Нет, — ответил граф Шиммельманн с гримасой отвращения.

— Согласитесь, ваше сиятельство, — продолжал хозяин зверинца, — что ввиду этого гиене, возможно, труднее сидеть в клетке, чем любому другому зверю. Страдает ли она от удвоенной похоти или, сочетая в себе оба свойства, пребывает в полной гармонии? Иными словами, становимся ли мы, пленники жизни, счастливее или несчастнее, накапливая всевозможные таланты?

— Любопытная вещь, — отозвался граф Шиммельманн, думавший о своем и не обращавший внимания на докучливого собеседника. — Получается, что сотни, даже тысячи гиен жили и издыхали только для того, чтобы здесь оказался вот этот экземпляр и жители Гамбурга могли получить представление о том, что такое гиена, а натуралисты пополняли свои знания.

Они перешли к соседним экспонатам — жирафам.

— Диких зверей, — продолжал граф, — бегающих на воле, на самом деле не существует. А вот эти, напротив, существуют: мы нарекли их определенными именами и знаем, как они выглядят. Остальных могло бы вовсе не быть, тем не менее, их несравненно больше. Как экстравагантна природа!

Хозяин нахлобучил поглубже меховую шапку, согревая свой лысый череп.

— Они видят друг друга, — молвил он.

— Даже это можно оспорить, — отозвался граф Шиммельманн после недолгой паузы. — Скажем, у этих жирафов на спинах квадратные пятна. Глядя друг на друга, жирафы, не зная, что такое квадрат, не умеют их различать. В таком случае, могут ли они видеть друг друга?

Хозяин некоторое время смотрел на жирафов, а потом изрек:

— Их видит Господь.

— Жирафов? — с улыбкой спросил граф Шиммельманн.

— О, да, ваша светлость. Господь видит жирафов. Пока они бегали и резвились у себя в Африке, Господь наблюдал за ними и наслаждался. Он для того их и создал, чтобы они доставляли Ему радость. Так сказано в Библии. Бог так полюбил жирафов, что создал их. Бог лично изобрел квадрат и круг, так что ваша светлость не станет отрицать, что Он видит квадраты у них на спинах и все остальное. Возможно, дикие звери как раз и являются доказательством бытия Бога. Однако когда они переезжают в Гамбург, — заключил он, берясь за шапку, — этот довод становится проблематичным.

Граф Шиммельманн, построивший свою жизнь сообразно со взглядами других людей, молча отошел к раскаленной жаровне, чтобы посмотреть на змей. Хозяин, желая его развлечь, открыл одну из клеток и попробовал разбудить спавшую внутри змею; в конце концов сонная рептилия медленно обвила его руку. — А знаете, любезный, — обратился граф к хозяину зверинца, — если бы вы находились у меня на службе или если бы я был королем, а вы — моим министром, я бы сейчас вас уволил.

Хозяин непонимающе поднял на него глаза.

— Неужели, ваше сиятельство? — Он вернул змею в клетку. — По какой причине, позвольте спросить?

— Ах, любезный, вы ведь не такой простак, каким представляетесь. В чем причина, спрашиваете вы? В том, друг мой, что отвращение к змеям — здоровый человеческий инстинкт, сохраняющий жизнь тем, у кого он развит. Змея — самый смертельный враг человека, однако откуда мы знаем об этом, если не благодаря собственному инстинктивному различению добра и зла? Когти льва, размеры слона и его чудовищные бивни, рога буйвола — все это бросается в глаза. Змеи же сами по себе прекрасны. Они круглые, гладкие, подобно всему, что мы больше всего ценим в жизни, у них чудесная, приглушенная окраска, грациозные движения. Впрочем, благочестивый человек страшится всего этого совершенства, потому что от него исходит запах погибели, оно напоминает о человеческом грехопадении. Внутренний голос подсказывает ему, что от змеи следует бежать, как от дьявола, и голос этот именуется голосом совести. А человек, способный ласкать змею, способен на что угодно.

Граф Шиммельманн усмехнулся, довольный собственной логикой, застегнул на все пуговицы свою богатую шубу и повернулся, чтобы уйти.

Хозяин зверинца постоял, напряженно раздумывая и наконец сказал вслед графу:

— Ваша светлость, змей приходится любить, тут ничего не поделаешь. Я говорю вам это на основании собственного жизненного опыта и прошу принять это как наилучший совет: любите змей! Прикиньте, ваша светлость, как часто — да что там, практически всякий раз! — когда мы просим у Господа рыбу, Он посылает нам змею.

Попутчики

На корабле, плывшем в Африку, моими соседями по столу оказались как-то раз бельгиец, направлявшийся в Конго, и англичанин, одиннадцать раз побывавший в Мексике, где он стрелял каких-то особенных диких горных баранов, а теперь собиравшийся поохотиться на антилопу бонго. Беседуя с обоими, я начала путать их языки и, собираясь спросить бельгийца, много ли он путешествовал, вместо этого спрашивала: «Avez-vous beaucoup travaille dans votre vie?»[9].

Бельгиец не обижался, а, извлекая зубочистку, важно отвечал: «Enormement, madam»[10]. Решив в этой связи поведать мне о всех своих жизненных трудах, он то и дело вставлял: «Notre mission. Notre grande mission dans le Congo»[11].

Однажды вечером, когда мы собирались поиграть в карты, путешественник-англичанин принялся рассказывать о Мексике и о некой дряхлой испанке, обитавшей в одиночестве в горах и однажды пригласившей его к себе, чтобы потребовать новостей о мировом прогрессе.

«Люди стали летать, сеньора», — сообщил ей англичанин.

«Я слыхала об этом, — ответствовала она, — много спорила на эту тему со своим священником. Вот вы нас и рассудите. Скажите, люди летают поджав ноги, как воробьи, или растопырив их, как аисты?»

В продолжение беседы англичанин обмолвился о невежестве мексиканцев и о том, что теперь у них появляются школы. Бельгиец, раздававший карты, замер, не сдав последнюю из колоды, пристально посмотрел на рассказчика и заявил:

— Il faut enseigner aux negres a etre honnetes a travailler. Rien de plus [12]. — Шлепнув картой по столу, он решительно закончил:

— Rien de plus. Rien, rien, rien![13]

Натуралист и обезьяны

Шведский профессор естественной истории приехал ко мне на ферму с просьбой походатайствовать за него перед охотничьим департаментом. Он прибыл в Африку затем, чтобы выяснить, на какой стадии эмбрионального развития ступня обезьяны, оснащенная подвижным большим пальцем, начинает отличаться от ступни человека. С этой целью он намеревался отстрелять несколько гверец на горе Элгон.

— Гверецы — неудобный материал, — убеждала я его. — Они живут на верхушках кедров, очень пугливы, на них трудно охотиться. Если вы заполучите хотя бы один эмбрион, это уже будет огромной удачей.

Профессор был оптимистом и собирался остановиться у меня, пока не завладеет требуемой ступней, пускай на это уйдут годы. Он обратился в департамент за разрешением отстрелять нужных ему обезьян. Ввиду сугубо научной цели своей экспедиции он не сомневался, что разрешение будет получено, однако департамент тянул с ответом.

— Какое количество обезьян вы обозначили в своем запросе? — спросила я.

Он ответил, что для начала нуждается в полутора тысячах штук.

Зная работников департамента, я помогла ему со вторым обращением, попросив ответить письмом с уведомлением, ибо профессору не терпелось приступить к делу. На сей раз ответ не заставил себя ждать. В нем было сказано, что департамент имеет честь уведомить профессора Ландгрена, что по причине научной значимости его экспедиции изыскана возможность сделать исключение из действующих правил и увеличить число обезьян в лицензии на отстрел с четырех до шести.

Мне пришлось дважды зачитать письмо профессору. Когда до него дошел, наконец, смысл ответа, он так расстроился, так разобиделся, что не вымолил ни слова. Он никак не ответил на мои соболезнования, а просто вышел из дома, сел в машину и укатил в печали.

Когда обстоятельства не оборачивались против него, профессор проявлял качества любопытного собеседника и юмориста. В ходе наших бесед, посвященных обезьянам, он открыл мне много нового и развил множество своих идей. Однажды он сказал:

— Я расскажу вам об одном своем интереснейшем переживании. На вершине горы Элгон я на мгновение поверил в существование Бога. Что вы на это скажете?

Я ответила, что это страшно интересно, но про себя подумала: «Интереснее другое: смог ли Бог там, на горе Элгон, хотя бы на мгновение поверить в существование профессора Ландгрена?»

Кароменья

На ферме жил глухонемой мальчик девяти лет по имени Кароменья. Единственный звук, который у него получалось издавать, походил на недолгое хриплое рычание, но случалось это нечасто и не нравилось ему самому: он сразу замолкал, глубоко дыша. Другие дети боялись его и жаловались, что он их колотит. Мое знакомство с Кароменьей состоялось вскоре после того, как приятели по играм излупили его веткой по голове и у него раздулась щека от заноз, которые пришлось выковыривать иголкой. Процедура оказалась менее болезненной, чем можно было ожидать: Кароменья не испытал боли, зато вошел в контакт с людьми.

Кароменья был очень темным негром с прекрасными — карими и влажными — глазами и толстыми веками; на его неулыбчивом лице всегда сохранялось серьезное выражение, из-за чего он напоминал мне черного теленка местной породы. По натуре он был активен и деятелен, и из-за невозможности общаться избрал драку способом самоутверждения. Он достиг большого мастерства в метком метании камней. Попытал он счастья и в стрельбе из лука, но потерпел неудачу, потому что в искусстве лучника большую роль играет вслушивание в пение тетивы. Кароменья был крепко сложен и силен для своих лет. Он вряд ли обменял бы эти свои достоинства на слух и речь, так как, по моим наблюдениям, не слишком завидовал полноценным сверстникам.

При всей своей драчливости Кароменья был вполне дружелюбен. Стоило ему сообразить, что вы к нему обращаетесь, как его лицо преображалось, но не от улыбки, а от рвения. Кароменья был воришкой и при всякой возможности таскал сахар и сигареты, которые, впрочем, немедленно раздавал детям. Однажды я застала его за раздачей мальчишкам сахара: он стоял посреди почтительного круга, не замечая меня, и я единственный раз услышала от него подобие смеха.

Однажды я попыталась пристроить Кароменью на работу в кухню, однако он оказался не на высоте и тяготился своими обязанностями. Зато ему нравилось переносить с места на место тяжести. Вдоль аллеи, ведущей к дому, лежали побеленные камни, которые я однажды с его помощью перекатила к самому дому для придания аллее большей симметричности. На следующий день, воспользовавшись моей отлучкой, Кароменья собрал все эти камни в одну кучу. Я не могла поверить, что этот титанический труд — дело только его рук. Видимо, ему пришлось изрядно попотеть. Казалось, Кароменья знает свое место в этом мире и крепко за него держится. Он был глух и нем, зато необыкновенно силен.

Кароменье больше всего на свете хотелось заиметь нож, но я не смела доверить ему подобный предмет, опасаясь, как бы он в своем рвении установить контакт с людьми не учинил бойню среди фермерских ребятишек. Позже он все-таки стал владельцем ножа; он отчаянно к этому стремился и одному Богу известно, на что он его употребил.

Самое большое впечатление произвел на него мой подарок — свисток. Раньше я подзывала с помощью этого свистка собак. Получив его от меня, Кароменья проявил к новому предмету мало интереса, но потом сунул его по моему наущению в рот и дунул; к нему со всех сторон бросились собаки, и Кароменья аж потемнел от удивления, если это только было возможно при его природной черноте. Он свистнул еще раз, добился того же результата и бросил на меня ясный и суровый взгляд.

Немного погодя, освоившись со свистком, он проявил интерес к механизму его работы. При этом его озадачивало не само устройство: подзывая свистом собак, он взирал на них, хмуря брови, словно желая понять, что их к нему гонит. Благодаря свистку Кароменья полюбил собак и часто, что называется, одалживал их, чтобы прогуляться в их обществе. Когда он уводил всю свору на поводке, я указывала ему точку в западном секторе неба, где надлежало находиться солнцу к моменту их возвращения, а он повторял мой жест и оказывался потом образцом пунктуальности.

Однажды во время верховой прогулки я увидела Кароменью и собак слишком далеко от дома, в резервации маасаи. Он не видел меня, полагая, что предоставлен самому себе. Он спускал собак с поводка, позволяя им носиться, а потом дул в свисток, собирая их. Он повторил этот фокус три-четыре раза. В саванне, вдали от любопытных, он испытывал новую идею и новый поворот в жизни.

Он носил свисток на шнурке, надетом на шею. Однажды я не увидела на нем свистка и поинтересовалась методом пантомимы, куда девалось его сокровище. Он так же жестами ответил, что свисток потерялся. Другого свистка он у меня так и не попросил. То ли он полагал, что второй свисток ему не положен, то ли решил держаться в жизни подальше от неподобающих ему вещей. Я даже подозреваю, что он мог сам его выбросить, не сумев ужиться с новыми горизонтами существования.

Пройдет пять-шесть лет — и Кароменья либо познает большие страдания, либо внезапно вознесется на небеса.

Пуран Сингх

Маленькая кузница Пурана Сингха позади моей кофесушилки была адом в миниатюре. Специфические атрибуты, сопровождающие занятие кузнеца, только подкрепляли это мрачное впечатление. Кузница была выстроена из рифленого железа и раскалялась добела от солнца и от пылающего внутри горна. Весь день окрестности содрогались от оглушительного железного звона, а сам сарайчик был завален топорами и сломанными колесами, усугубляя сходство со средневековой пыточной камерой.

Тем не менее, кузница всегда притягивает к себе людей, и всякий раз, приходя понаблюдать за работой Пурана Сингха, я находила рядом других любопытных. Пуран Сингх работал со сверхчеловеческой скоростью, словно сама его жизнь зависела от того, закончит ли он ту или иную работу в течение максимум пяти минут. Он прыгал вокруг горна, резким птичьим голосом отдавал приказания двоим подручным-кикуйю и напоминал подпаленного грешника или влюбленного свою адскую работу черта.

Однако никаким чертом Пуран Сингх не был: при погашенном кузнечном горне ему была присуща крайняя степень робости и почти девичьи манеры. На ферме он играл роль не только кузнеца, но и мастера на все руки: плотника, шорника, столяра Он сколотил собственными руками не один фургон. Однако больше всего ему нравилось работать в кузнице, и наблюдать за тем, как он обивает колесо, было сущим удовольствием.

У Пурана Сингха была способность к мошенническому перевоплощению: полностью одетый, в белом тюрбане, он со своей пышной черной бородой выглядел осанистым мужем; зато у горна, голый по пояс, он делался тонок, как былинка, и, как это часто бывает с индусами, походил фигуркой на песочные часы.

Мне нравилась кузница Пурана Сингха. У кикуйю он тоже пользовался популярностью. Тому было две причины. Во-первых, их влекло к кузнице само железо — самый захватывающий материал, пленяющий воображение. Плуг, меч, пушка и колесо — символы человеческой цивилизации и победы над природой — доступны даже дикарскому разумению, а Пуран Сингх ковал железо.

Во-вторых, кузница приманивала африканцев своим пением. Звонкая ритмичная монотонность кузнечного молота обладает мистической силой. В ней слышна мужественность, от которой тает женское сердце, она прямолинейна и говорит только правду, ничего, кроме правды. Иногда эта музыка начинает звучать очень откровенно. Она необыкновенно сильна и жизнерадостна, она пленяет и подчиняет вас, превращая в актеров хорошего спектакля. Африканцы, обожающие ритмичность, собираясь у Пурана Сингха, чувствовали себя полностью раскованными (простите мне этот маленький каламбур). Согласно древнему нордическому закону, речи, произнесенные у горна, не могут ставиться человеку в вину. В Африке кузница точно так же развязывала людям языки, и беседа текла здесь свободнее, чем в любом другом месте под вдохновляющую песню молота расцветали самые смелые фантазии.

Пуран Сингх проработал у меня много лет в роли хорошо оплачиваемого специалиста. Заработок сильно превышал его потребности, ибо он был аскетом чистой воды. Он не ел мяса, не пил, не курил, не играл в азартные игры, подолгу носил старую вытертую одежду. Деньги он посылал в Индию, на обучение своих детей. Однажды из Бомбея приехал повидаться с отцом его низкорослый молчаливый сын — Делип Сингх. Он полностью утратил связь с металлом: единственным железным предметом, который я видела у него в руках, была авторучка. Мифические достоинства не передаются по наследству.

Однако сам Пуран Сингх, священнодействующий у горна, оставался легендарной личностью все годы, что прожил на ферме, и, надеюсь, до конца своей жизни. Это был прокаленный, прожаренный слуга богов, стихийный дух. В его кузнице молот пел ту песнь, которую хотелось услышать вам, словно там у вашего сердца прорезывался голос. Лично мне молот напевал мелодию, на которую ложился один древнегреческий поэтический текст, так переведенный моим другом:

Эрос ударил, как молот кузнечный,

И от доспехов посыпались искры.

Он охладил мое сердце слезами,

Как остывает железо в потоке.

Странное происшествие

Когда я по заданию властей проводила караваны через резервацию маасаи, случилось нечто странное, повторения чего мне потом уже не доводилось лицезреть. Дело было в середине дня, когда мы ехали в высокой траве.

В Африке воздух играет гораздо большую роль в пейзаже, чем в Европе: он полон причудливых виражей, отчасти именно он — арена всех здешних событий. В полдень воздух колеблется, как скрипичная струна, слоями поднимает высоко в небо траву, деревья и холмы и творит в сухой траве серебристые водные зеркала. Мы плыли в живом прокаленном воздухе. Я, вопреки обыкновению, далеко обогнала фургоны; со мной были только Фарах, мой пес Даск и мальчишка, присматривавший за Даском. Мы помалкивали, потому что в такое пекло не до разговоров. Внезапно весь горизонт пришел в движение: эти волны были вызваны уже не колебаниями нагретого воздуха, а, по всей видимости, перешедшим в галоп стадом антилоп, помещавшимся до того в правом углу пейзажа, а теперь бросившимся наискосок.

— Посмотри, сколько гну! — сказала я Фараху.

Но уже через несколько минут я не была уверена, что это всего лишь гну. Я попыталась воспользоваться биноклем, но в разгар дня этот прибор практически бесполезен.

— Как ты думаешь, это гну? — спросила я Фараха.

Даск сделал стойку на стадо, навострив уши и провожая животных острым взглядом. Я часто пускала его в саванне вдогонку за газелями, однако в такую жару предпочла поберечь его и велела мальчишке взять его на поводок. Но было поздно: Даск взвыл и совершил такой прыжок, что мальчишка не устоял на ногах. Мне самой пришлось схватиться за поводок и удерживать пса что было мочи. Глядя на стадо, я снова спросила у Фараха:

— Что это такое?

В саванне очень трудно правильно определить расстояние. Причина и в дрожании воздуха, и в монотонности пейзажа, и в форме одиночных колючих деревьев, которые издали ничем не отличаются от могучих лесных великанов, хотя на самом деле имеют высоту не больше двенадцати футов, так что за ними даже не могут прятаться жирафы. Размер животных, перемещающихся в отдалении, совершенно невозможно определить правильно: в полдень в порядке вещей принять шакала за большую антилопу канну или страуса — за буйвола.

Через минуту Фарах ответил:

— Это дикие собаки, мемсагиб.

Обычно дикие собаки появляются группами по три-четыре, хотя иногда можно натолкнуться и на дюжину. Африканцы боятся диких собак и называют их убийцами. Однажды, прогуливаясь верхом неподалеку от фермы, я натолкнулась на четырех диких собак, которые долго преследовали меня на расстоянии пятнадцати ярдов. Два маленьких терьера, которые в тот раз сопровождали меня, жались к моей лошади и норовили нырнуть ей под брюхо, пока мы не переправились через реку и не оказались на территории фермы. Ростом дикая собака уступает гиене и приближается к овчарке; она черная, с белыми кончиками ушей и хвоста. Шкура дикой собаки никуда не годится: ее шерсть груба, клочковата и дурно пахнет.

Сейчас перед нами было, наверное, с полтысячи диких собак. Они передвигались неторопливой рысью и как-то странно, не глядя по сторонам, словно их кто-то напугал или их путешествие преследовало определенную цель. Сблизившись с нами, собаки немного заволновались, но не сбавили шаг. Между ними и нами было теперь не больше пяти-десяти ярдов. Они бежали длинной колонной, по трое-четверо, поэтому прошло немало времени, прежде чем они скрылись из виду.

— Собаки идут издалека и очень устали, — сказал Фарах.

Когда опасность миновала, мы вспомнили про свой караван. Он сильно отстал, и мы, взволнованные зловещей встречей, сели в траву, дожидаясь фургонов. Даск был вне себя: он рвался с поводка, горя желанием броситься вдогонку за дикими сородичами. Я обняла его за шею. Если бы я вовремя его не привязала, дикие собаки разорвали бы его в клочья.

Погонщики, оставив фургоны, бросились к нам, чтобы узнать, что произошло. Я не могла объяснить ни им, ни самой себе, откуда взялось такое количество диких собак. Африканцы восприняли это как дурное предзнаменование, символ надвигающейся войны, так как дикие собаки питаются мертвечиной. Впоследствии они почти не обсуждали это происшествие между собой, хотя любили вспоминать все другие события тех дней.

Я многим описывала это событие, но мне никто не верил. Тем не менее, я говорю правду и могу призвать в свидетели слуг.

Попугай

Старый датчанин-судовладелец вспоминал свою молодость. Однажды в возрасте шестнадцати лет он провел ночь в сингапурском борделе. Он явился туда в компании матросов с отцовского корабля и разговорился со старой китаянкой. Узнав, что он родом из очень далекой страны, она принесла своего старого попугая. По ее словам, тот попугай был давным-давно преподнесен ей возлюбленным-англичанином голубых кровей. Юноша решил, что птице не меньше ста лет. Она могла трещать на всевозможных языках, удачно дополняя космополитическую атмосферу заведения.

Однако была одна фраза, которой возлюбленный китаянки научил попугая еще до того, как отдал его ей; эту фразу она никак не могла понять и неоднократно прибегала к помощи посетителей, которые тоже разводили руками. Уже много лет назад она рассталась с надеждой узнать у кого-нибудь значение таинственного изречения. Но юноша приплыл из такой далекой страны! Вдруг попугай произносит нерасшифрованную фразу на его языке?

Предложение одновременно растрогало и напугало юношу; при мысли, что из чудовищного клюва птицы могут вырваться датские слова, он едва не выбежал из борделя, но все же остался, не желая огорчать старуху.

Однако изречение оказалось на классическом греческом языке. Птица произносила слова очень медленно, и юноша достаточно помнил греческий, чтобы узнать отрывок из Сапфо:

Ушли Плеяды и луна,

Уж полночь минула,

Часы текут, текут,

А я лежу одна.

Услышав перевод, старуха пожевала губами, закатила свои узкие глаза и попросила продекламировать строки еще раз. Слушая, она кивала головой.

ПРОЩАНИЕ С ФЕРМОЙ

Тяжелые времена

Ферма располагалась слишком высоко для выращивания кофе. В холодные месяцы на почве в низких местах случались заморозки, после чего по утрам молодые отростки кофейных деревьев с ягодами становились бурыми и быстро вяли. С равнин до нас долетал сильный ветер, и даже в благоприятные годы у нас не бывало такой урожайности, как в Тике и Киамбу, расположенных на высоте всего четырех тысяч футов над уровнем моря.

Кроме того, в Нгонг ощущалась нехватка осадков, и мы трижды переживали настоящую засуху, приводившую к сильным убыткам. Если за год выпадало пятьдесят дюймов дождя, то мы собирали восемьдесят тонн кофе, если пятьдесят пять — то девяносто. Но было и два особенно плохих года, с двадцатью пятью и двадцатью дюймами дождя, когда урожай составил лишь шестнадцать и пятнадцать тонн. Для фермы это стало катастрофой.

Одновременно падала цена на кофе: прежде мы выручали за тонну сто фунтов стерлингов, позже стали получать только шестьдесят-семьдесят. Наступили тяжелые времена. Нам нечем было расплачиваться с кредиторами и платить за работы на плантации. Мои родственники-совладельцы фермы стали засыпать меня письмами с требованиями продать землю.

Я перебрала множество рецептов спасения фермы. Однажды я решила выращивать на пустующих землях лен. Льноводство — прекрасное занятие, однако оно требует опыта. Я пользовалась советами знающего бельгийца. Он спросил меня, какую площадь я намерена засеять. Я ответила, что три сотни акров, и он тут же воскликнул:

— Ca, madame, est impossible[14]. Пять, от силы десять акров, никак не больше.

Десять акров ничего бы не дали, и я отвела под лен сто пятьдесят. Голубое поле цветущего льна — великолепное зрелище, а само льняное волокно, плотное и глянцевое, чуть маслянистое на ощупь — доходнейшее сырье. Приятно думать о том, как оно превращается в простыни и ночные сорочки. Однако кикуйю оказалось невозможно быстро научить вытягиванию, вымачиванию и трепанию льна без всякого присмотра, поэтому от замысла со льном в итоге пришлось отказаться.

Многие восточноафриканские фермеры напряженно придумывали в то время различные схемы выживания, и некоторых посещало вдохновение. Так, удача сопутствовала Ингрид Линдстром из Нгоро: ко времени моего отъезда она двенадцать лет промучилась с огородом, свиньями, индюшками, касторовым маслом и соевыми бобами и не добилась успеха, однако, в конце концов спасла ферму и всю свою семью, высадив пиретрум, который переправляли в Лондон для изготовления инсектицидов.

Мне же мои эксперименты не приносили удачи, и когда устанавливалась сушь, сопровождаемая ветрами с равнин Ати, мои кофейные деревья сникали, а их листья желтели; некоторые участки плантации были поражены болезнями кофе — трипсами и антестией.

Для спасения кофе мы пытались удобрять плантацию навозом. Впитанные в Европе представления о земледелии не позволяли мне, убрав урожай, оставить посадки без удобрений. Арендаторы, узнав о моем намерении, натащили мне весь навоз, скопившийся за десятилетия на их скотных дворах. Это был легкий перегной, который было совсем не трудно вносить. Мы пропахали в междурядьях борозды, воспользовавшись недавно приобретенными в Найроби небольшими плугами, для каждого из которых хватало одного вола; заехать в посадки с телегой было невозможно, поэтому навоз разбрасывали женщины, таскавшие его в мешках на спине. На одно дерево ушло по мешку. Потом навоз запахали. Наблюдать за этой работой было приятно, и я ожидала хороших результатов, но мои ожидания не оправдались.

Нашим бичом была нехватка средств, растраченных в прежние времена, еще до того, как я взяла управление фермой на себя. Радикальные усовершенствования были невозможны, приходилось довольствоваться строгим минимумом, что в последние годы стало на ферме нормой.

Будь у меня капитал, рассуждала я, я бы отказалась от кофе, вырубила бы его и посадила лесные породы. Лес растет в Африке быстро: уже через десять лет можно было бы ходить под эвкалиптами, которые я сама принесла бы сюда в свое время под дождем из питомника, по дюжине проростков в поддоне. Свою продукцию я бы успешно сбывала в Найроби в виде строевого леса и дров…

Сажать деревья — благородное занятие, о котором вспоминаешь потом долго и с удовольствием. В прежние времена на ферме оставались полосы девственного леса, но он был продан на порубку индийцам еще до того, как я приняла дела; теперь об этом можно было только горевать. В плохие времена мне тоже приходилось валить на своей земле лес для паровой машины; потом меня долго преследовали воспоминания о стройных стволах и густой листве. Ничто из содеянного в жизни не вызывало у меня такого сожаления, как вырубка деревьев. Время от времени я пользовалась возможностью и сажала эвкалипты, но это мало что давало. При таких темпах ушло бы полстолетия, прежде чем я засадила бы сотни акров и превратила ферму в полный птичьего пения лес, используемый по науке, с лесопилкой у реки. Тем не менее, мои арендаторы, чье представление о времени отличается от нашего, надеялись на наступление времен, когда никто не будет знать недостатка в дровах — совсем как в прежние времена — благодаря лесу, который в конце концов поднимется моими усилиями.

В мои планы входило также устроить молочную ферму. Наша территория относилась к зараженной области, где свирепствовала лихорадка Восточного побережья, поэтому необходимо бы было проводить обработку породистого скота от паразитов и проигрывать в конкурентной борьбе фермерам из местности, где этой проблемы не существовало. Зато ферма располагалась так близко к Найроби, что я могла бы каждое утро отправлять туда свежее молоко. Когда у нас было некоторое количество породистых дойных коровы, мы построили для них мойку, которая впоследствии заросла травой и стала похожа на руины замка. Позже, бредя вечером мимо загонов Канину или Мауге и чувствуя сладковатый коровий дух, я опять проникалась желанием устроить собственную молочную ферму. Она представлялась мне в мечтах пестрой, как цветник.

Однако год от года эти планы становились все менее реальными. В конце концов они превратились в совершенно неосуществимый прожект. Я уже не мечтала ни о чем другом, кроме минимально прибыльного выращивания кофе, но под вопросом оказалось и оно.

Тащить на своих плечах целую ферму — тяжкая обуза. Работники, как африканцы, так и белые, постоянно внушали мне беспокойство, как фермерские волы и кофейные деревья. Мне казалось, что все разумные и бессловесные создания дружно считают меня ответственной за задержку дождей и ночной холод. По вечерам мне не полагалось спокойно отдыхать с книжкой в руках; страх лишиться дома и всего остального имущества лишал меня покоя.

Фарах знал о моих тревогах и не одобрял моих вечерних рейдов. Он постоянно напоминал мне о леопардах, подходивших после заката совсем близко к дому, и простаивал на веранде, заметный издалека благодаря белому облачению, пока я не возвращалась. Мне было слишком грустно, чтобы опасаться каких-то леопардов. Я знала, что ничего не добьюсь, бродя в темноте по ферме, но все же продолжала слоняться, как приведение, которое просто не в состоянии оставаться на одном месте.

За два года до окончательного отъезда из Африки я в очередной раз посетила Европу. Обратно я возвращалась в разгар уборки кофе, поэтому могла узнать о видах на урожай только в Момбасе. На пароходе я только и думала, что об урожае: когда я хорошо себя чувствовала и не имела претензий к жизни, мне казалось, что мы соберем семьдесят пять тонн; когда же мне нездоровилось или начинали шалить нервы, я дрожала от мысли, что мы получим никак не больше шестидесяти.

Фарах встречал меня в Момбасе, но я не осмелилась сразу спросить его об урожае; некоторое время мы обсуждали иные фермерские дела. Вечером, прежде чем лечь спать, я не вытерпела и задала ему вопрос, сколько тонн кофе собрали на этот раз на ферме.

Сомалийцы всегда с удовольствием оповещают о катастрофах, однако на сей раз Фарах был не на шутку удручен. Стоя в дверях, он смежил ресницы и откинул голову, чтобы самому не разволноваться.

— Сорок тонн, мемсагиб.

Я поняла, что нам конец. Мир померк перед моими глазами. Душный гостиничный номер с каменным полом, старой железной кроватью и видавшей виды москитной сеткой мгновенно превращался в символ всей человеческой жизни, лишенной каких-либо приукрашивающих деталей. Я ничего не сказала Фараху, он тоже не стал вдаваться в подробности, а просто повернулся и ушел. Единственный друг на свете — и тот не сумел утешить меня в ту трагическую минуту.

И все же человеческая душа обладает огромными ресурсами самовосстановления. В середине ночи я вспомнила Старого Кнудсена и подумала, что сорок тонн — это, конечно, ужасно, однако нет худшего порока, нежели пессимизм. Как-никак, я направляюсь домой, где меня ждет мой народ, где меня станут навещать друзья. Пройдет всего десять часов — и я увижу из окна вагона голубой силуэт нагорья Нгонг, поднимающийся на юго-западе.

В тот же год на нас обрушилась саранча. Говорили, что она прилетела из Абиссинии, где два года длилась засуха. Не выдержав лишений, прожорливая стая двинулась к югу, уничтожая на своем пути всю растительность. Еще до того, как мы увидели эту нечисть собственными глазами, по округе начали гулять странные истории об опустошении, которое она оставила к северу, где на месте кукурузы, хлебов и фруктовых садов теперь якобы простирается голая пустыня.

Поселенцы отправляли гонцов к соседям на юге с предупреждением о подступающей саранче. Однако даже заблаговременное предупреждение никак не помогало предотвратить катастрофу. На всех фермах был заготовлен хворост и кукурузные стебли, сжигая которые люди намеревались отпугивать саранчу и предавать ее огненному погребению; по ферме разбегались работники с пустыми кастрюлями и с инструкциями вопить во все горло и лупить по днищам кастрюль, чтобы не позволить саранче приземлиться.

Однако все это могло привести лишь к временной передышке, ибо саранча не может оставаться в воздухе постоянно; единственное, на что может уповать фермер, — это что у него получится спасти собственные посевы и отогнать беду к югу, где она постигнет кого-то другого. Чем больше ферм отпугнет саранчу, тем голоднее и отчаяннее она в итоге станет и тем сильнее будет свирепствовать там, где в результате опустится. К югу от моей фермы простирались бескрайние саванны маасайской резервации, и моей единственной надеждой было не позволить саранче опуститься на моих землях, а переправить ее через реку, к маасаи.

Ко мне уже явились то ли трое, то ли четверо гонцов с соседних ферм, предупреждавших о приближении саранчи, однако ее самой все не было видно, и я уже склонялась к мысли, что это ложная тревога. Как-то раз я отправилась днем в лавку, которую держал на ферме младший брат Фараха Абдулла. По дороге меня приветствовал индус.

— К вашей земле приближается саранча, — сообщил он, когда я с ним поравнялась.

— Меня уже много раз об этом предупреждали, — ответила я, — а я все не вижу никакой саранчи. Возможно, все не так плохо, как предрекают.

— Будьте добры, обернитесь, мадам, — предложил индус.

Я обернулась и увидела на севере какую-то тень, похожую то ли на облачко, то ли на дым от большого пожара. «Как дым, исторгнутый миллионным городом в прозрачный воздух», — мысленно прибегла я к напыщенному сравнению.

— Что это такое? — спросила я.

— Саранча.

На обратном пути я насчитала на дороге штук двадцать этих крупных крылатых кузнечиков. Проезжая мимо дома управляющего, я предупредила его о необходимости встретить саранчу во всеоружии. Мы посмотрели на север и обнаружили, что черный дым поднялся выше. Пока мы задирали головы, мимо нас пару раз пролетели кузнечики; падая на землю, они уползали.

Открыв дверь следующим утром, я обнаружила, что все окрестности приобрели бледно-терракотовую окраску. Деревья, лужайка, аллея — все было покрыто терракотовым слоем, словно выпал невиданный снег. Это была саранча. Пока я стояла, тараща глаза, слой насекомых ожил, пришел в движение и поднялся в воздух. Через несколько минут сделалось совершенно темно. В воздухе стоял треск крылышек. Саранча отправилась дальше.

В этот раз она не причинила нам особого вреда, ибо провела на ферме всего одну ночь. Каждое насекомое имело примерно полтора дюйма в длину, серовато-коричневую окраску, было липким на ощупь. Они сломали несколько деревьев на аллее, просто опустившись на них. Только глядя на пострадавшие деревья и вспоминая, что каждая отдельная тварь весит не больше десятой доли унции, я поняла, сколько их тут побывало.

Но саранча улетела не насовсем: на протяжении двух-трех месяцев ферма несколько раз подвергалась ее налетам. Вскоре мы отказались от надежды отпугнуть ее: это было бесполезные и трагикомические потуги. Иногда налетала небольшая тучка — отряд, отделившийся от основных сил, причинявший ограниченный урон. Иногда налетала целая стая, находившаяся над фермой несколько дней, наполняя воздух отвратительным шелестом. В разгар налета создавалось впечатление, что началась пурга, даже слышалось завывание ветра. Повсюду трепетали и сверкали на солнце, грозя его затмить, твердые крылышки. Саранча располагалась одной полосой, от земли до верхушек деревьев, выше которых было чисто. Насекомые задевали лицо, залезали под воротник, в рукава, в туфли. От этого начинает кружиться голова, человек испытывает ярость и отчаяние, чувствуя свою беспомощность перед лицом превосходящих сил.

Каждая отдельная саранча не идет в счет: ее гибель от вашей руки не производит впечатления на всю прожорливую массу. После того, как саранча улетает, тая на горизонте, как дым, вы еще долго испытываете брезгливость, вспоминая ее прикосновение к вашему лицу и рукам.

Стаи саранчи сопровождали огромные птичьи стаи, пировавшие на полях, куда опускалась саранча. Лучше всех пользовались возможностью поживиться аисты и журавли.

Случалось, что саранча садилась на ферме. Кофейная плантация от нее почти не страдала, потому что кофейные листья, как листья лавра, слишком жестки для этих тварей. Ущерб для плантации ограничивался одним-другим сломанным деревом.

Зато на кукурузное поле после его посещения саранчой было жалко смотреть. На нем не оставалось буквально ничего, кроме редких сухих листьев, свисающих с поломанных стеблей. Мой огород у реки, который я регулярно поливала и содержала в образцовом порядке, походил теперь на пыльную кучу: от цветов, овощей и травы осталось одно воспоминание. Участки арендаторов — «шамба» — напоминали выжженную землю, с которой ушло все живое, даже ползающие насекомые; единственными плодами были теперь тела подохших от обжорства кузнечиков. Арендаторы беспомощно взирали на эту печальную картину. Старухи, которые, не разгибаясь, возделывали крохотные участки, потрясали кулаками вслед тающему в небе облаку.

Отступившая армия оставляла после себя множество трупов. На дороге, где сидела саранча и где по ней ездили фургоны и телеги, оставались длинные колеи из павших.

Саранча откладывала в почву яйца. На следующий год после дождей нарождались темно-коричневые кузнечики — саранча на первой жизненной стадии, не умеющая летать, зато отлично ползающая и пожирающая все на своем пути.

Оставшись без денег и не имея возможности платить, я была вынуждена продать ферму. Ее купила большая компания в Найроби. Компания полагала, что выращивать кофе на такой высоте нерентабельно, а иные виды сельского хозяйства ее не прельщали. План покупателей состоял в том, чтобы вырубить кофейные деревья и разбить дороги, чтобы со временем, когда Найроби разрастется в западном направлении, можно было продать эти земли под застройку. Случилось это в конце года.

Но даже при таких плачевных обстоятельствах время окончательно расстаться с фермой еще не наступило. Незрелые кофейные ягоды оставались на деревьях и принадлежали старым владельцам, правильнее сказать, банку, владевшему закладной. Собрать и обработать этот кофе можно было не раньше мая. В этот период я должна была оставаться на ферме, где все пока что шло, на сторонний взгляд, по-прежнему. Я надеялась, что за это время что-то изменится, так как в жизни ничего не происходит раз и навсегда.

Начался странный период. Я не могла и шагу ступить, чтобы не вспомнить, что все это уже не мое, однако люди, не способные это осознать, могли обходиться без печальной истины, а на каждодневных делах это вовсе не сказывалось. Я час за часом брала уроки жизни — текущим моментом или вечностью, что одно и то же, хотя на самом деле события текущего момента не имеют никакого значения.

Забавно, что я все это время не верила, что покину ферму и Африку. Окружавшие меня разумные люди твердили, что мне придется так поступить; с каждой почтой приходили письма из дома, подтверждавшие это мнение; все события становились лишними тому доказательствами. Тем не менее, эта мысль была мне бесконечно далека, и я не сомневалась, что буду зарыта в африканскую землю. У меня не было иных доказательств обоснованности этого ощущения, кроме своей полной неспособности представить себе какой-либо иной вариант жизненного пути.

За эти месяцы я придумала то ли программу, то ли систему, то ли стратегию противостояния судьбе и тем людям в моем окружении, которые были с ней заодно. Было решено раз и навсегда отрешиться от всех мелких поводов для расстройства. Пускай мои противники действуют, как им заблагорассудится, пишут и говорят, что хотят. В конце концов победа все равно будет за мной: я сохраню за собой ферму и останусь с ее людьми. О том, чтобы всего этого лишиться, я не могла и помыслить: раз это не укладывается в голове, значит, не может произойти.

Я сама не знала, что творю. Теперь, оглядываясь на последние месяцы своего африканского житья, я понимаю, что все, кроме меня, даже неодушевленные предметы, знали о моем близящемся отъезде. Холмы, леса, равнины, реки, ветер — все знали, что нам предстоит разлука. Когда я начала понемногу мириться с судьбой и повела переговоры о продаже фермы, ландшафт изменил свое отношение ко мне. До того я была его неотъемлемой частью: от засухи меня валила лихорадка, а цветение саванны радовало меня, как новое платье. Теперь мы со страной разъединились, и страна чуть отступила в сторону, чтобы позволить мне как следует ее оглядеть.

Нечто похожее происходит с холмами за неделю до начала дождей. Вы смотрите на них вечером, и они внезапно как бы приходят в движение и раскрываются, приобретая такую яркость и контрастность, словно вознамерились преподнести вам себя со всем своим содержимым; кажется, стоит сделать всего шаг — и вы очутитесь на изумрудном склоне. В голову приходит мысль: если бы сейчас из зарослей появилась антилопа-бушбок, я бы разглядела движение ее ушей, даже глаз; если бы на ветку опустилась крохотная птица, я бы расслышала ее песню. Мартовское нагорье, полностью открываясь, готовилось к дождям; готовность страны предстать передо мной во всей красе предвещала расставание.

Прежде мне приходилось наблюдать, как и иные края отдают себя вам на милость, когда близится ваша разлука с ними, но я успела забыть смысл этого явления. Я всего лишь твердила про себя, что никогда еще не видела Африку настолько прекрасной и что от одного ее созерцания можно набраться счастья на всю жизнь. Пейзаж был до отказа насыщен светом и тенью, с неба не сходили радуги.

Находясь в обществе белых людей — юристов и бизнесменов Найроби, друзей, дававших мне советы, как правильно собраться в обратный путь, — я чувствовала странную оторванность ото всех них; это было непонятное, какое-то телесное чувство, сродни удушению. Я казалась себе единственным разумным человеком среди всех людей, хотя раз-другой промелькнуло и противоположное ощущение — что я безумна, а мое окружение мыслит здраво. Физическое недомогание сохраняло при этом свою остроту.

Африканцы с фермы, стоики и реалисты до мозга костей, осознавали ситуацию и мое состояние настолько полно, словно я прочла им на сей счет исчерпывающую лекцию или предложила заучить параграф из учебника. При этом они не переставали обращаться ко мне за помощью и поддержкой и не предпринимали ни малейших попыток гарантировать собственное будущее. Они делали все возможное, чтобы я осталась, изобретая в этих целях всевозможные схемы, предлагавшиеся моему вниманию. В период продажи фермы они просиживали у дома с раннего утра до поздней ночи, не столько из желания поговорить со мной, сколько просто наблюдая за каждым моим движением.

У отношений между лидером и его последователями есть парадоксальная сторона: отлично видя все его слабости и недостатки, умея беспощадно его судить, они, тем не менее, не отворачиваются от него, словно так им написано на роду. Возможно, аналогичным образом относится к своему пастуху отара: овцы несравненно лучше него знают местность и климат и, тем не менее, следуют за ним повсюду, даже в пропасть. Кикуйю относились к ситуации не так трагически, как я, благодаря присущему им пониманию Божьего и сатанинского промысла, но все равно сидели вокруг моего дома и ждали моих указаний. Очень возможно, что при этом они беспощадно высмеивали промеж себя мое невежество и беспримерную беспомощность.

Со стороны могло показаться, что их постоянное присутствие вблизи дома выводит меня из себя: ведь я сознавала, что ничем не могу им помочь, и мучилась от предчувствия их незавидной дальнейшей судьбы. Однако я не теряла терпения. Думаю, мы с ними до последней минуты находили необъяснимое утешение в обществе друг друга, Наше взаимопонимание не поддавалось разумному толкованию.

В те месяцы я часто размышляла о Наполеоне в период его отступления из Москвы. Обычно считается, что он терзался от зрелища страданий своей гибнущей армии, однако не исключено, что, оставшись совсем один, он скончался бы на месте. Ночами я считала часы, отделяющие меня от той минуты, когда у дома опять начнут собираться кикуйю.

Смерть Кинанжуи

В тот год умер вождь Кинанжуи. Один из его сыновей явился ко мне как-то поздним вечером и предложил проводить меня в отцовскую деревню, так как Кинанжуи при смерти, то есть «nataka kufa» — «хочет умереть», как говорят в таких случаях африканцы.

Кинанжуи был уже стариком. Недавно в его жизни произошло важное событие: отмена карантинных ограничений в отношении маасайской резервации. Старый вождь кикуйю, прослышав об этом, лично отправился в сопровождении небольшой свиты на юг, в глубину резервации, чтобы завершить свои разнообразные сделки с маасаи и вернуться с принадлежащими ему коровами и с телятами, успевшими родиться у коров за время изгнания.

В этой командировке Кинанжуи захворал: насколько мне удалось выяснить, его боднула в бедро корова — благороднейшая рана для вождя кикуйю, — и рана загноилась. Началась гангрена. Кинанжуи то ли слишком задержался у маасаи, то ли был слишком слаб, чтобы пуститься в обратный путь; так или иначе, назад он заявился безнадежно больным. Видимо, его сгубило намерение лично пригнать назад весь скот: он не сумел уйти, пока не были собраны все животные; не исключено также, что его пользовала одна из его замужних дочерей, пока он не усомнился в искренности ее желания его излечить. В конце концов он отправился восвояси; спутники верно ему служили и выбивались из сил, чтобы доставить умирающего домой, протащив его большую часть пути на носилках. Теперь, умирая в своей хижине, он послал за мной.

Сын Кинанжуи явился за мной после ужина, и мы с Фарахом приехали в его деревню уже в темноте; единственным источником света был полумесяц. По пути Фарах завел разговор о том, кто унаследует у Кинанжуи пост вождя кикуйю. У старого вождя было много сыновей, а в мире кикуйю действуют разнообразные невидимые глазу пружины. По словам Фараха, двое из сыновей Кинанжуи были христианами: один — католик, другой принял христианство в шотландской миссии; обе миссии делали все возможное, чтобы провести в вожди своих протеже. Сами же кикуйю, судя по всему, отдавали предпочтение совсем другому, младшему сыну умирающего вождя, пребывавшему в язычестве.

На последней миле дорога превратилась в коровью тропу. Трава казалась седой от росы. Перед самой деревней мы форсировали речное русло с вьющейся посередине серебристой лентой воды, над которой вился туман.

Большая манаятта Кинанжуи, залитая лунным светом, встретила нас тишиной. Мы оказались среди хижин, островерхих складских построек и коровьих загонов. В свете фар мелькнул под навесом автомобиль, приобретенный Кинанжуи у американского консула во время, когда вождь приезжал ко мне на ферму для участия в суде по делу Ваниангерри. Автомобиль проржавел и покрылся толстым слоем пыли. Видимо, Кинанжуи махнул на него рукой и, проникшись под конец жизни пристрастием к обычаям предков, пожелал видеть вокруг себя коров и женщин.

Несмотря на кромешную тьму, деревня не спала: люди бодрствовали и мигом окружили нас. Впрочем, деревня была теперь далеко не та, прежняя. Манаятта Кинанжуи всегда была оживленным и шумным местом, напоминавшим источник, бьющий из-под земли и растекающийся во все стороны под наблюдением благосклонного и важного Кинанжуи. Теперь же деревню задела своим крылом смерть, которая, будучи мощным магнитом, все переворошила и переиначила. Под вопросом оказалось благосостояние каждого члена семьи и всего племени, поэтому можно было догадаться, что здесь в неярком свете месяца, при сильном аромате навоза плетутся интриги и разыгрываются сцены, без которых не обходится ни одна царственная кончина.

Стоило нам выйти из машины, как к нам подскочил мальчик с фонарем, чтобы вести к хижине Кинанжуи; за нами двинулась внушительная толпа, оставшаяся, впрочем, за порогом.

Раньше мне не приходилось бывать в доме Кинанжуи. Его царский дворец существенно превосходил размерами хижину рядового кикуйю, однако внутреннее убранство не несло на себе печати роскоши. Мебель исчерпывалась самодельным ложем и деревянными табуретами; на глиняном полу горело сразу несколько костров, из-за которых в хижине стоял такой жар и было так удушливо и дымно, что я сперва ничего не разглядела, хотя на полу коптила керосиновая лампа.

Пообвыкнув, я обнаружила в хижине троих лысых стариков — то ли дядей, то ли советников вождя, дряхлую старуху, опиравшуюся на палку и не отходившую от постели умирающего, миловидную девушку и мальчика лет тринадцати. Возможно, это и была новая влиятельная плеяда, образовавшаяся под воздействием мощного магнита.

Кинанжуи лежал пластом. Он явно умирал и уже находился одной ногой в могиле, поэтому от него исходил такой сильный смрад, что я не решалась открыть рот, чтобы заговорить, из опасения, что меня стошнит. Старик был совершенно голым; под ним просматривался клетчатый плед — мой подарок, но на своей раненой ноге он не вынес бы и такого груза. На ногу было страшно смотреть: она так распухла, что нельзя было разобрать, где находится колено; от бедра до самой ступни кожа была усеяна черными и желтыми полосами, плед под ногой намок.

Сын Кинанжуи, пришедший за нами на ферму, притащил старое европейское кресло с ножками разной высоты и поставил его совсем близко от кровати, предлагая мне сесть.

Голова и туловище Кинанжуи настолько исхудали, что я могла изучить все строение его скелета. Он походил на деревянного истукана, грубо выструганного из бревна. Его зубы были оскалены, как у мертвеца, между ними свисал язык, взгляд уже заволокло дымкой. Однако он еще не ослеп: когда я подошла к кровати, он уставился на меня и не отворачивался, пока я оставалась рядом.

Его правая рука медленно поползла поперек тела, чтобы дотронуться до моей руки. Он мучился от чудовищной боли, но даже таким, страдающим и голым, простертым на смертном одре, сохранял прежний вес. Присмотревшись, я поняла, что он возвратился из своего вояжа победителем и пригнал обратно весь скот, несмотря на противодействие зятьев-маасаи.

Сидя с ним рядом, я припомнила его единственную известную мне слабость: он боялся грома и, стоило начаться грозе, становился похож на грызуна только и мечтающего, что шмыгнуть в нору. Однако теперь он перестал страшиться и молний, и грома с небес: он выполнил задачу своей жизни, возвратился домой и готовился почить с осознанием исполненной миссии. Если он сохранял ясность рассудка, то, оглядываясь на прожитую жизнь, вряд ли мог припомнить много моментов, когда оказывался не на высоте. Его великой жизненной силе, оптимизму и изобретательности вот-вот должен был настать конец. «Ты можешь спать спокойно, Кинанжуи», — подумала я.

Старики стояли вокруг и молчали, словно утратили дар речи. Тишину прервал мальчик, которого я увидела, когда вошла, и приняла за самого младшего сына Кинанжуи. Он подошел к отцовскому изголовью и обратился ко мне с речью, которая, видимо, специально готовилась к моему приходу.

По его словам, врач из миссии, узнав о болезни Кинанжуи, нанес ему визит и обещал вернуться, чтобы забрать умирающего в больницу при миссии; вот-вот оттуда должен прибыть грузовик, Однако Кинанжуи отказывается от больницы, поэтому и пришлось посылать за мной. Кинанжуи желает, чтобы я забрала его к себе в дом, причем сейчас же, до возвращения людей из миссии.

Пока мальчик говорил, Кинанжуи пристально смотрел на меня. Я слушала с тяжелым сердцем. Если бы смерть подкралась к Кинанжуи когда угодно в прошлом, хоть год, хоть три месяца назад, я увезла бы его без всяких разговоров. Однако теперь все изменилось. Ситуация была отвратительной и грозила дальнейшим ухудшением. Я проводила томительные дни в Найроби, слушая бизнесменов и адвокатов и встречаясь с кредиторами. Дом, в который Кинанжуи просил меня его забрать, больше мне не принадлежал.

Глядя на Кинанжуи, я думала: он при смерти, его уже не спасти. Он умрет либо прямо в машине, по дороге, либо сразу после приезда. Люди из миссии обвинят в его смерти меня, и с ними все согласятся.

Сидя в продымленной вонючей хижине в разломанном кресле, я чувствовала, что не могу взвалить на себя такую тяжесть. Во мне уже не осталось сил, чтобы противостоять враждебному миру. Сражаться со всеми несчастьями сразу, да и поодиночке — тоже, я уже не могла.

Я пыталась заставить себя увезти Кинанжуи, но у меня не хватало смелости. Я поняла, что буду вынуждена оставить его умирать в родной деревне. Фарах, стоя у двери, следил за речью мальчика. Мальчик умолк, я сидела и молчала. По-своему истолковав мою реакцию, Фарах подошел ко мне и стал тихо, но воодушевленно излагать, как лучше будет переместить Кинанжуи в машину. Я встала, отозвала его в глубину хижины, подальше от глаз умирающего и его запаха, и объяснила, что не собираюсь увозить Кинанжуи.

Фарах был совершенно не подготовлен к такому повороту событий. Его глаза и вся физиономия потемнели от удивления.

Я бы не возражала побыть с Кинанжуи еще немного, но не хотела становиться свидетельницей того, как его станут увозить посланцы миссии. Я подошла к его кровати и сказала, что не возьму его к себе. Объяснять причины не было необходимости, поэтому я больше ничего не сказала. Поняв, что я отказываюсь выполнить просьбу их вождя, старики подступили ко мне, не зная, что делать дальше; мальчик, наоборот, отступил и застыл: ему больше нечего было делать.

Сам Кинанжуи не пошевелился, а продолжал по-прежнему смотреть на меня. Можно было подумать, что нечто в этом роде с ним уже случалось: вполне вероятно, так оно и было.

— Kwaheri (прощай), Кинанжуи, — сказала я.

Его горячие пальцы шевельнулись на моей ладони.

Шагая к двери, я оглянулась и в последний раз увидела сквозь дым большую простертую фигуру вождя моих кикуйю.

Ночь встретила меня холодом. Месяц висел низко над горизонтом. Видимо, уже минула полночь. Внезапно поблизости дважды прокукарекал петух.

Кинанжуи скончался в ту же ночь в больнице миссии. На следующий день ко мне явились с этой новостью двое его сыновей. Я получила от них приглашение на похороны, которые должны были состояться назавтра в Дагоретти, поблизости от скорбящей деревни.

Обычаи кикуйю не предусматривают закапывания мертвых: они оставляют их на поверхности, на поживу гиенам и стервятникам. Эта традиция всегда мне импонировала: я полагала, что очень приятно лежать под солнцем и под звездами и подвергаться неспешному, аккуратному и полному съедению, превращаясь в часть природы, элемент пейзажа. Когда на ферму набросилась испанка, вокруг шамба всю ночь рыскали гиены; потом я находила в высокой траве леса бурые чисто обглоданные черепа и сравнивала их с орехами, упавшими с дерева.

Однако цивилизованное общество отвергает подобный метод похорон. Власти делали все возможное, чтобы заставить кикуйю отказаться от своих замашек и научить их зарывать мертвецов в землю, однако те по-прежнему предпочитают проверенный метод.

Мне сказали, что Кинанжуи опустят в могилу, и я решила, что кикуйю согласились на исключение из своего правила, раз усопший был вождем. Не исключалось большое собрание африканцев с плясками. Я покатила в Дагоретти, рассчитывая увидеть всех местных вождей рангом пониже и праздник кикуйю.

Однако похороны Кинанжуи прошли совершенно по-европейски, как чисто церковная церемония. Присутствовали двое представителей правительства, окружной комиссар и два чиновника из Найроби. Только перечисленные пятеро не относились к церковнослужителям, от которых на равнине было черным-черно. Были достойно представлены все три миссии: французская католическая, англиканская и шотландская. Если они стремились создать у кикуйю впечатление, что наложили руку на их почившего вождя и что он теперь принадлежит им, то вполне в этом преуспели. Их могущество ощущалось настолько сильно, что душе Кинанжуи некуда было от них деться. Это — старый церковный трюк.

Я впервые увидела в достойном упоминания количестве обращенных в христианство африканцев в более-менее подобающих случаю одеждах, даже толстых молодых кикуйю в очках, с благостно сложенными руками, ни дать ни взять евнухов. Возможно, в эту компанию затесались и двое сыновей Кинанжуи — христиан, отложивших по такому случаю свои религиозные распри, но я не знала их в лицо. Присутствовало и несколько старых чернокожих вождей, в частности, Кеои, с которым я поговорила несколько минут о Кинанжуи. Впрочем, вожди держались скромно и не лезли вперед.

Могила для Кинанжуи была выкопана под двумя высокими эвкалиптами, к которым была привязана веревка, огораживающая яму. Я явилась раньше времени и стояла у самой могилы, наблюдая за слетающимися, как мухи, участниками и гостями церемонии.

Кинанжуи привезли из миссии в кузове грузовика и положили на землю рядом с могилой. То, что предстало моему взору, потрясло и возмутило меня больше, чем что-либо еще во всей предшествующей последующей жизни. Умерший был очень рослым и запомнился мне своей статью: что в роли предводителя свиты, что даже два дня назад — нагим, на смертном одре. Тем не менее, гроб, в который его запихнули, оказался едва ли не квадратным ящиком не больше пяти футов в длину. Впервые его увидев, я даже не поняла, что это гроб, а приняла за ящик с инструментами могильщиков.

Тем не менее, в этом гробу покоился Кинанжуи. Не знаю, почему был выбран именно такой гроб: возможно, в шотландской миссии просто не нашлось ничего более подходящего. Я недоумевала, как его туда положили и как ему там лежится.

На гробе красовалась большая серебряная табличка с надписью. Текст, как я впоследствии узнала, гласил, что это — дар миссии в память о Кинанжуи. Далее следовала цитата из Священного писания.

Погребальная служба затянулась. Миссионеры сменяли друг друга и упражнялись в красноречии. Я, впрочем, не слушала их, а держалась за веревку. Миссионеров сменили африканцы-христиане, оказавшиеся не менее красноречивыми.

В конце концов Кинанжуи опустили в землю его собственной страны и ею же засыпали.

Я захватила в Дагоретти своих боев, чтобы они увидели похороны; они остались пообщаться с друзьями и родственниками, чтобы вернуться потом самостоятельно, пешком, поэтому мы с Фарахом поехали домой вдвоем. Фарах соперничал в безмолвии с могилой, которую недавно забросали землей. Ему оказалось непросто смириться с тем фактом, что я не забрала Кинанжуи к себе домой: на протяжении двух дней он не находил себе места, терзаясь сомнениями.

Но сейчас, затормозив около дверей, он сказал мне:

— Ничего, мемсагиб.

Могила в горах

Вернувшись из очередного сафари, Денис Финч-Хаттон ненадолго поселился на ферме, но когда я начала собирать вещи, он переехал в Найроби, к Хью Мартину. Оттуда он ежедневно наведывался на ферму и ужинал со мной. Под конец, когда я уже распродала мебель, мы сидели на одном чемодане и ели на другом. Так мы с ним засиживались затемно.

Иногда наш с Денисом разговор приобретал странный характер, словно я действительно собиралась покинуть страну. Он воспринимал Африку как свой родной дом и горевал со мной заодно, хотя высмеивал мою тоску по поводу предстоящей разлуки с африканцами.

— Ты полагаешь, что не сможешь прожить без Сирунги? — ухмылялся он.

Я отвечала утвердительно.

Однако чаще, находясь вместе, мы вели себя и разговаривали так, словно будущего не существовало. Денис вообще не был склонен размышлять о будущем, словно мог при желании обратиться за содействием к силам, неведомым всем остальным людям. Он находился в полной гармонии с моим намерением предоставить события их собственному течению и позволить людям говорить и думать все, что им вздумается. Когда он приезжал, нам казалось вполне нормальным явлением, не противоречащим нашим с ним вкусам, что мы сидим в пустом доме на сундуках. Он декламировал мне такие черствые стихи:

Хватит горе горевать,

Вспоминай про радости,

Я приехал отдыхать

И не знаю жалости.

Все эти недели мы часто совершали короткие полеты над нагорьем Нгонг и над заповедником. Однажды Денис явился за мной ни свет ни заря, и мы выследили в саванне к югу от нагорья льва.

Иногда он вспоминал, что надо бы упаковать его книги, которые пролежали в моем доме много лет, но все не переходил от слов к делу.

— Пускай лежат у тебя, — говорил он, — мне сейчас некуда их девать.

Он никак не мог решить, куда податься, когда мой дом окажется заперт. Однажды, вняв настояниям приятеля, он посетил в Найроби несколько бунгало, предлагаемых в наем, однако вернулся в таком отвращении от увиденного, что даже не пожелал об этом говорить; начав было за ужином описывать дома и обстановку, он осекся и смолк, изобразив на лице необычную для него печаль. Он вошел в соприкосновение с типом существования, сама мысль о котором была для него невыносима.

Его неодобрение имело совершенно объективный, безличностный характер. Он забыл, что сам высказывал намерение перейти к такому существованию, и прервал меня, когда я обмолвилась об этом.

— Что до меня, то я буду совершенно счастлив в палатке в резервации маасаи или в сомалийской деревне.

Однажды он все-таки заговорил о будущем, уготованном мне в Европе. По его мнению, там мне было бы лучше, чем на ферме: все лучше, чем та цивилизация, которая надвигается на Африку.

— Знаешь, этот африканский континент наделен ужасно сильным сарказмом.

Денису принадлежал участок земли на побережье, на ручье Такаунга, в тридцати милях к северу от Момбасы. Поблизости находились руины старого арабского селения со скромным минаретом и колодцем — груда серых камней на просоленной земле, оживляемая старыми манговыми деревьями. Он выстроил там домик, в котором мне довелось погостить. Там нас окружал божественный в своей чистоте морской пейзаж: синий Индийский океан глубокое русло ручья и, на сколько хватало глаз, обрывистое желто-серое побережье.

В отлив можно было удалиться от дома на много миль по океанскому дну, как по бескрайней, местами неровной площади, собирая морских звезд и причудливые ракушки. Здесь встречались рыбаки-суахили в набедренных повязках и красных или синих тюрбанах, все до одного похожие на воскресшего Синдбада-морехода, предлагавшие разно-цветных колючих рыбин, некоторые из которых оказывались неописуемы вкусны. Обрывистый берег под домом изобиловал гротами и пещерами, откуда можно было, прячась в тени, наблюдать за мерцающей вдали синей водой.

В прилив пещеры с гротами уходили под воду, и волны достигали площадки, на которой стоял дом. Плескание моря в пористой коралловой породе рождало вздохи, словно море у вас под ногами было живым существом; длинные волны грозили захлестнуть устье ручья.

Я была в Такаунге в полнолуние, когда прозрачные ночи были так прекрасны в своем совершенстве, что у меня щемило сердце. Мы спали при открытых дверях, в проеме которых серебрилось море; теплый ветерок шевелил песок, нанесенный на каменный пол. Однажды среди ночи совсем близко к берегу подошла целая флотилия арабских суденышек-дау, бесшумно скользя на ветру под своими косыми парусами.

Иногда Денис принимался фантазировать, как он превратит Такаунгу в свою африканскую резиденцию, откуда будет отправляться на сафари. Когда мне стало грозить расставание с фермой, он предложил мне пользоваться его домом, как он пользовался прежде моим. Однако белые не могут подолгу жить на африканском побережье в некомфортабельных условиях, а Такаунга была для меня слишком низменным и жарким местом.

В год моего отъезда из Африки, в мае, Денис отправился на неделю в Такаунгу. Он собирался построить там дом побольше и посадить манговые деревья. Он улетел туда на аэроплане и собирался вернуться через Вои, чтобы поглядеть с высоты, остались ли там слоны для его сафари. Африканцы много рассказывали о слонах, пришедших к нам с запада, через Вои, особенно об одном огромном слоне, вдвое превосходящем размерами остальных, шатающемся по бушу в одиночестве.

Денис, считавший себя образцом рационализма, часто оказывался во власти дурных настроений и предчувствий и мог, находясь в таком состоянии, молчать днями, а то и неделями, хотя сам не отдавал себе в этом отчета и удивлялся, когда я его спрашивала, что с ним происходит. Последние дни перед полетом на побережье он как раз провел в своем характерном унынии, словно погруженный в тяжкие раздумья, но когда я заговорила с ним об этом, только рассмеялся.

Соскучившись по морю, я попросила его взять меня с собой. Сперва он ответил согласием, но потом передумал. Свой отказ он объяснил тем, что полет через Вои будет трудным: не исключено, что ему придется сесть и переночевать в буше, а значит, он не обойдется без боя-африканца. Я напомнила ему его же слова, что аэроплан нужен ему именно для того, чтобы летать со мной над всей Африкой. Он признал, что действительно говорил так; если он обнаружит в Вои слонов, то полетит туда со мной и покажет мне их, уже зная места для возможного приземления и разбивки лагеря. То был единственный раз, когда Денис не согласился взять меня с собой в полет, когда я сама его об этом упрашивала.

Он улетел в пятницу, в восемь утра.

— Жди меня в четверг, — сказал он на прощанье. — Я успею к обеду.

Он сел в машину, чтобы ехать на аэродром в Найроби, но, едва отъехав, вернулся за одолженным мне перед этим томиком стихов, который ему позарез понадобился в этом путешествии. Стоя одной ногой в машине, он прочитал мне стихотворение, которое привлекло наше внимание.

— Вот твои «Серые гуси», — сказал он и продекламировал:

Гуси плыли серой вереницей,

Где-то там, в немыслимых высотах

Прочертив незыблемый маршрут.

Грусть стояла комом в длинных горлах,

Взмыли гуси траурною лентой,

На осенний катафалк небес.

После этого он уехал навсегда, помахав мне на прощанье рукой.

При приземлении в Момбасе он сломал пропеллер. В ответ на его телеграмму Восточно-Африканская авиакомпания послала в Момбасу нарочного с запасными частями. Починив свой летательный аппарат, Денис предложил африканцу-нарочному лететь с ним, но тот отказался. Он был давним воздухоплавателем и много с кем поднимался в воздух, в том числе с самим Денисом, поэтому знал, что Денис — отличный пилот, пользующийся среди африканцев громкой славой, тем не менее, на этот раз он предпочел наземный транспорт.

Спустя длительное время, встретившись в Найроби с Фарахом, он признался:

— Тогда я не полетел бы с бваной Бедаром и за сотню рупий.

Тень судьбы, которую чувствовал и сам Денис в свои последние дни в Нгонг, была местному жителю еще заметнее.

Денису пришлось взять в Вои Камау, собственного боя. Бедняга Камау до смерти боялся летать. Он рассказывал мне, что, оторвавшись от земли, всегда упирался взглядом себе в ноги и так сидел до самой посадки, так как опасался увидеть сверху, на какую высоту вознесся.

Я ждала возвращения Дениса в четверг, полагая, что он вылетит из Вои на рассвете и будет добираться до Нгонг часа два. Не дождавшись его, я вспомнила, что у меня есть дела в Найроби, и поехала туда.

Когда в Африке я заболевала или мучилась сильной тревогой, меня всегда одолевала одна и та же навязчивая мысль: мне казалось, что в опасности или в печали пребывает все вокруг, а я каким-то образом занимаю не ту строну, что требовалось бы, вследствие чего все смотрят на меня с недоверием и страхом.

Этот кошмар стал следствием моих переживаний во время войны. Тогда на протяжении пары лет обитатели колонии подозревали меня в прогерманских настроениях и отказывали мне в доверии. Их подозрительность проистекала из того факта, что незадолго до войны я по простоте душевной покупала в Наиваше лошадей для генерала фон Леттова из Германской Восточной Африки. За полгода до этого во время нашего с ним совместного плавания в Африку он обратился ко мне с просьбой купить ему десять абиссинских племенных кобылиц, однако, будучи новенькой в Африке, я погрузилась в иные заботы и совсем забыла о своем обещании. Только по прошествии месяцев, получив от генерала несколько писем о кобылах, я отправилась за ними в Наивашу.

Вскоре после этого разразилась война, и кобылы так и не были переправлены в Танганьику. Тем не менее, мне никак не удавалось отмыться от того факта, что я перед самой войной закупала лошадей для германской армии. Подозрение, правда, не продержалось до конца войны: меня спасло то, что мой брат, поступивший добровольцем в британскую армию, заработал «Крест Виктории» за геройство в Амьенском прорыве. Об этом событии сообщалось в газете «East-African Standard» под заголовком «Восточно-африканский кавалер „Креста Виктории“».

В то время я отнеслась к своей изоляции очень легко, так как на самом деле не была настроена прогермански и полагала, что при необходимости без труда рассею это недоразумение. Однако мои переживания оказались, по всей видимости, более глубокими, чем я сама догадывалась, и по прошествии многих лет всякий раз, когда у меня поднималась температура или меня валила усталость, в душе поселялось прежнее тревожное чувство вины. В последние месяцы жизни в Африке, когда у меня совершенно ничего не получалось, меня часто обволакивала эта тьма, которой я очень боялась, считая помутнением рассудка.

В тот четверг, приехав в Найроби, я настолько неожиданно опять оказалась во власти своего застарелого кошмара, что решила, что теперь уже точно сошла с ума. И сам город, и все встречные казались мне погруженными в глубокую печаль: все торопились от меня отвернуться. Никому не хотелось со мной разговаривать: друзья, завидев меня, прыгали в машины и уносились прочь. Даже старик Дункан, бакалейщик-шотландец, у которого я отоваривалась на протяжении многих лет и с которым танцевала на балу в резиденции губернатора, встретил меня испуганным взглядом и сбежал из-за прилавка. В центре Найроби мне было одиноко, как на необитаемом острове.

Фараха я оставила на ферме, чтобы он встречал Дениса, поэтому мне было совершенно не с кем поговорить. Кикуйю в таких ситуациях не годятся в собеседники, ибо их представление о реальности отличается от нашего, как и сама их реальность. Впрочем, мне предстоял ленч с леди Макмиллан на вилле «Чиромо», где я рассчитывала найти пригодных белых собеседников и восстановить душевное равновесие.

Я поехала на чудесную старую виллу, расположенную в конце длинной бамбуковой аллеи, и нашла всех приглашенных на ленч в сборе. Увы, здесь меня ждало то же самое, что на городских улицах: всеми владела смертная тоска. При моем появлении беседа угасла. Я уселась рядом со своим старым приятелем Балпеттом, но тот уставился в тарелку и не выдавил и двух слов. В попытке избавиться от окутавшего меня мрака я завела было с ним беседу о его альпинистских восхождениях в Мексике, однако он, казалось, напрочь все забыл.

Я решила, что эти люди меня не излечат, следовательно, надо возвращаться на ферму. Денис к этому времени наверняка вернулся. Мы с ним поговорим, мы будем вести себя разумно, и ко мне вернется рассудок, я все узнаю и пойму.

После ленча леди Макмиллан пригласила меня к себе в гостиную и сказала, что в Вои произошел несчастный случай. Аэроплан Дениса упал. Денис разбился.

Случилось так, как я и предполагала: оказалось достаточно только имени Дениса, чтобы выплыла правда и я все узнала и поняла.

Позднее окружной комиссар Вои прислал мне письмо с подробностями аварии. Денис переночевал у него и утром вылетел вместе со своим боем ко мне на ферму. Поднявшись с летного поля, он сделал круг и стал снижаться. На высоте каких-то двухсот футов аэроплан задрожал и камнем упал на землю. Ударившись о поле, он загорелся, и люди, кинувшиеся на помощь пилоту и пассажиру, были остановлены пламенем. Закидав огонь землей и ветками, они приблизились к разбившемуся аппарату вплотную и поняли, что спасать некого: пилот и пассажир погибли при падении.

На протяжении многих лет вся колония относилась к гибели Дениса как к невосполнимой потере. Оказалось, что средний поселенец всегда питал к нему нежные чувства, уважая за приверженность ценностям, понятным далеко не каждому. Говоря о нем, люди чаще всего изображали его спортсменом и превозносили его достижения в крикете и в гольфе, о которых я не имела ни малейшего понятия; так я с опозданием узнала о его виртуозном мастерстве во всех мыслимых играх. Устав воздавать ему почести за спортивные достижения, собеседники обязательно переходили к его выдающимся умственным способностям. На самом деле им запомнилось его полнейшее неумение смущаться, отсутствие всякого интереса к самому себе, безусловная правдивость, какую я встречала, помимо него, только у клинических идиотов. В колонии таким качествам обычно не стремятся подражать, зато стоит человеку уйти из жизни, как их начинают восхвалять здесь больше, чем в любом другом месте.

Африканцы знали Дениса лучше, чем белые, и для них его гибель стала настоящей потерей.

Узнав в тот день в Найроби о смерти Дениса, я попыталась попасть в Вои. Авиакомпания отрядила туда Тома Блэка с поручением выяснить обстоятельства происшествия, и я помчалась на аэродром, чтобы умолять его взять меня с собой. Увы, пока я ехала, его аэроплан уже успел взмыть в воздух.

До Вои можно было попытаться добраться на автомобиле, однако дело было в сезон дождей, и требовалось сперва выяснить, в каком состоянии находятся тамошние дороги. Дожидаясь этих сведений, я вспомнила, как Денис признавался мне в своем желании быть похороненным на нагорье Нгонг. Странно, что эти мысли не посетили меня раньше, но сперва мне просто не думалось ни о каких похоронах. Теперь же у меня перед глазами всплыла соответствующая картина.

На нагорье, на первой по счету гряде в заповеднике, было одно местечко, на которое я сама, собираясь прожить в Африке до самой смерти, указала Денису как точку своего грядущего упокоения. Вечером того дня, сидя на террасе дома и глядя вместе со мной на холмы, он обмолвился, что тоже хотел бы быть там зарытым. С тех пор во время любой прогулки в тех местах Денис повторял одно и то же: «Давай съездим на наши могилки».

Однажды, занимаясь поисками буйволов, мы устроили там привал и отправились на склон, чтобы изучить место. Оттуда открывался незабываемый вид: на закате нашему взору предстали обе вершины — Кения и Килиманджаро. Лежа в траве и пожирая апельсин, Денис заявил, что желал бы здесь остаться. Место для моего будущего захоронения было выбрано чуть выше. Из обоих точек, если смотреть на восток, был виден мой дом, куда мы и отправились на следующий день, полные жизни, несмотря на распространенную теорию о тленности бытия.

Весть о смерти Дениса привела ко мне на ферму Густава Мора. Не найдя меня дома, он отправился в Найроби. Немного погодя к нам присоединился Хью Мартин. Я поведала им о желании Дениса быть похороненным на нагорье, и они дали телеграмму в Вои. Прежде чем я собралась обратно на ферму, они уведомили меня, что тело Дениса будет доставлено поездом уже следующим утром, так что похороны можно назначить на полдень. К тому времени я должна была успеть подготовить могилу.

Густав Мор проводил меня на ферму и остался ночевать, чтобы помочь мне утром. Нам предстояло еще до рассвета подняться в горы, чтобы выбрать место и успеть все закончить.

Всю ночь шел дождь; утром, когда мы начали подъем, продолжалась приятная изморось. Колеи от фургонных колес на дороге были полны воды. Поездка наверх оказалась сродни езде в облаках. Мы не видели ни раскинувшейся слева от нас равнины, ни склонов и вершин справа; бои, выехавшие следом за нами в грузовике, отстали всего на десяток ярдов и исчезли в тумане, который по мере подъема становился все гуще. Дорожный указатель подсказал, что мы пересекли границу заповедника, и, проехав еще несколько сот ярдов, мы остановились и вышли. Помощникам было велено ждать, пока мы определимся с местом. Утренний воздух был настолько холодным, что у нас пощипывало пальцы.

Могилу следовало вырыть недалеко от дороги, на достаточно пологом склоне, чтобы к ней можно было подъехать. Сначала мы с Густавом шли вместе, обсуждая туман, а потом разделились и уже через несколько секунд потеряли друг друга из виду.

Великолепие этих мест то открывалось моему взору, то снова пропадало в пелене тумана; можно было подумать, что мы находимся в северном краю в дождливый день. Фарах шагал рядом со мной с мокрым ружьем: он вооружился на случай встречи со стадом буйволов. Отдельные предметы, внезапно появлявшиеся перед нами, казались фантастически громадными. Листья и трава, превышавшая высотой человеческий рост, были пропитаны влагой и источали сильный запах. На мне был плащ и сапоги но уже скоро я вымокла до нитки, словно искупалась в горном потоке.

Нас обступила тишина. Лишь изредка, когда усиливался дождь, со всех сторон раздавался шелестящий шепот. Один раз мгла на мгновение рассеялась, и я увидела полоску синей тверди — то была одна из вершин, быстро канувшая в мокрый серый туман. Я долго шла вперед, а потом беспомощно остановилась. Пока погода не прояснится, все наши усилия бесполезны.

Густав Мор несколько раз окликал меня, а чуть позже появился передо мной с мокрой физиономией.

— Я уже час брожу в тумане, — сообщил он. — Если мы сейчас же не найдем место для могилы, то не успеем ее вырыть.

— Я не знаю, где мы, — возразила я. — Мы не можем похоронить его там, где вид загорожен хребтом. Давайте подождем еще немного.

Пока мы молча стояли в высокой траве, я выкурила сигарету. В тот момент, когда я бросила окурок, туман стал рассеиваться, уступая место бледному утреннему свету. Еще десять минут — и мы смогли оглядеться. У наших ног лежала равнина, дорога, по которой мы приехали, петлявшая между уступами. На юге виднелись голубые предгорья Килиманджаро. Мы посмотрели на север, и облака, подчиняясь нам, рассеялись, пропустив солнечный луч, указавший на отрог горы Кения. На востоке, гораздо ближе к нам, мелькнул среди зелени одинокий красный штрих — крыша моего дома.

Мы поняли, что поиски завершились: мы стояли на самом подходящем месте. Немного погодя дождь зарядил снова.

Ярдах в двадцати выше по склону нашлась природная площадка, на которой мы и решили вырыть могилу. Мы определили по компасу стороны света, затем подозвали помощников и велели им срезать траву широкими ножами-пангами и начинать копать сырую землю. Мор увел нескольких человек, чтобы прорубить проезд для грузовика, срыть на пути неровности, нарезать ветвей и устлать ими скользкую землю. Провести дорогу к самой могиле было невозможно из-за крутизны склона.

До сих пор меня окружала тишина, но когда бои взялись за работу, я услышала, как склоны отвечают на удары заступов и лопат эхом, похожим на лай мелкой собачонки.

Из Найроби стали приезжать машины, и мы послали на дорогу одного из боев, чтобы он показывал всем дальнейший путь, иначе снизу трудно было бы заметить кучку людей, копающуюся в буше.

Приехали на мулах сомалийцы из Найроби; они медленно поднимались к могиле по трое-четверо, скорбя на свой, сомалийский манер: накрывая головы и не желая ничего замечать вокруг. Приехали друзья Дениса из Наиваши, Гиль-Гиль и Эльментаиты в густо забрызганных грязью машинах. К этому времени прояснилось, и над нами четко вырисовывались все четыре вершины Нгонг.

В середине дня по мокрой дороге, по которой Денис столько раз проезжал, отправляясь на сафари в Танганьику, медленно доставили из Найроби его тело. Узкий гроб был обернут национальным флагом. Когда его опустили в могилу, природа как по сигналу преобразилась, посерьезнела; вершины высились, как часовые, сознающие торжественность момента. Немного погодя они взяли управление траурной церемонией на себя, ибо похороны превратились в их с Денисом личное дело; скорбящие на похоронах стали просто горсткой зевак посреди необозримого ландшафта.

Денис прошел всеми тропами африканских нагорий и лучше любого другого белого знал здешние почвы, смену времен года, растительность, диких зверей, ветры и запахи. Он наблюдал здесь все перемены погоды, людей, облака, звезды в ночи. Здесь, на высоте, я совсем недавно наблюдала за ним, когда он стоял с непокрытой головой на полуденном солнце, внимательно рассматривая в бинокль лежащие внизу земли. Он вобрал эту страну в себя, и в его глазах, в его душе она получила особое преломление, отмеченное его индивидуальностью, стала его неотъемлемой частью. Теперь сама Африка приняла его в себя и изготовилась преобразить его, превратить в единое целое с собой.

Мне сказали, что епископ Найроби не пожелал присутствовать на похоронах, так как у нас не хватило времени на освящение места захоронения, однако нашелся другой священник, прочитавший заупокойную молитву, которую я никогда прежде не слышала. Его голос звучал на горном склоне тихо, но чисто, как птичье пение. Думаю, Денису больше всего понравилось бы завершение службы, когда священник прочел псалом: «Подниму я очи свои к холмам».

Проводив всех, мы с Густавом Мором еще немного посидели у могилы вдвоем. Магометане, дождавшись нашего ухода, пришли к могиле вознести свои молитвы.

Вскоре после смерти Дениса на ферме собрались его слуги по сафари. Они не объясняли, зачем пожаловали, ни о чем не просили, а просто сидели, привалившись к стене дома и уронив руки на землю ладонями вверх, почти ничего не говоря, в нарушение африканских традиций.

Здесь были Малиму и Сар Сита, бессменные и бесстрашные оруженосцы и следопыты Дениса, сопровождавшие его во всех сафари. Им выдалось охотиться с принцем Уэльским, который много лет спустя помнил их по именам и признавался, что эту пару никто не смог бы перещеголять. Теперь великие следопыты потеряли след и сидели неподвижно. Был здесь и Кануфья, шофер Дениса, протрясшийся с ним по бездорожью не одну тысячу миль, — стройный молодой кикуйю с наблюдательными обезьяньими глазками; теперь он напоминал грустную обезьяну, мерзнущую в клетке.

Из Наиваши приехал слуга Дениса, сомалиец Билеа Иса. Он дважды побывал с Денисом в Англии, учился там в школе и говорил по-английски, как джентльмен. Несколько лет назад мы с Денисом присутствовали в Найроби на свадьбе Билеа; то было впечатляющее празднество, длившееся семь дней. По случаю торжества сей великий путешественник и школяр вспомнил об обычаях предков: облачился в золоченые одеяния и склонился до земли, приветствуя нас; исполняя танец с саблями, он впал в истинное пустынное неистовство. Побывав на могиле своего господина, Билеа вернулся и, храня молчание, уселся вместе с остальными под домом, упираясь руками в землю.

Фарах выходил к скорбящим и беседовал с ними. Он тоже был мрачнее тучи.

— То, что ты уезжаешь из страны, было бы еще не так плохо, — говорил он, — если бы оставался Бедар.

Соратники Дениса пробыли у дома примерно неделю, а потом по одному разбрелись.

Я часто ездила на его могилу. По прямой до нее было от дома не больше пяти миль, но дорога так петляла, что набирались все пятнадцать. Могила находилась примерно на тысячу футов выше дома, и воздух здесь был совсем другой — чистый, как вода в прозрачном стакане; стоило снять шляпу, как волосы начинали развеваться на легком сладком ветерке. С востока тянулись над вершинами облака, отбрасывая живую тень на волнистый ландшафт, а потом испаряясь над Рифтовой долиной.

Я приобрела в лавке у индуса ярд белой материи, которую местные жители называют «американи», и с помощью Фараха укрепила ее на трех высоких шестах позади могилы, чтобы видеть от дома, где она находится. Снизу лоскут казался белой точкой на зеленом холме.

Дожди в тот год были так обильны, что я опасалась, как бы могила не заросла травой и не потерялась. Чтобы этого не случилось, мы собрали с аллеи все побеленные камни, которые Кароменья в свое время потрудился свалить у двери, погрузили их в машину и отвезли к могиле. Срубив вокруг могилы траву, мы сложили из камней квадрат, чтобы обозначить место.

Я так часто возила на могилу Дениса ребятишек с фермы, что она стала для них привычным местом, и они могли любому показать, как до нее добраться. Рядом они построили шалаш из веток. Летом из Момбасы прибыл Али бин Салим, с которым дружил Денис, чтобы упасть на могилу и поплакать на ней по арабской традиции.

Однажды я нашла у могилы Хью Мартина. Мы уселись в траву и долго беседовали. Хью Мартин принял гибель Дениса очень близко к сердцу. Если существовал на свете человек, игравший какую-то роль в его странном, затворническом существовании, то этим человеком был Денис. Идеал — странная штука: трудно было себе представить, чтобы Хью лелеял какой-то идеал, еще труднее было вообразить, что утрата этого идеала способна подействовать на него, как расставание с жизненно важным органом. Однако после смерти Дениса он постарел и сильно переменился: его лицо вытянулось и покрылось пятнами. Тем не менее, он не утратил сходства с улыбающимся китайским божком, словно знал, в отличие от всех прочих, нечто, приносившее ему огромное удовлетворение.

В тот раз он поведал мне у могилы, что ночью ему пришла в голову эпитафия на смерть Дениса. Видимо, он позаимствовал ее у древнегреческого автора: он процитировал ее по-гречески, а потом перевел для меня на английский: «Пусть огонь поглотит мой смертный прах, мне все равно. Ибо теперь все для меня едино».

Позднее брат Дениса, лорд Уинчилси, воздвиг на его могиле обелиск со строками из «Старого морехода» — поэмы, которую Денис обожал. Я никогда прежде ее не слышала, пока Денис не процитировал мне из нее несколько строк. Помнится, впервые это произошло по дороге на свадьбу Билеа. Обелиска я не видела: он появился на холме уже после моего отъезда из Африки.

В Англии тоже стоит памятник Денису. Однокашники выстроили в память о нем каменный мостик над речкой, протекающей по полю вблизи Итона. На одной из балюстрад выбито его имя с датами обучения в Итоне, на другой — строки: «Славен в этих полях и любим друзьями».

Мой жизненный путь пролег между речкой в благодушной Англии и горной грядой в Африке; из-за оптической иллюзии путь мой кажется неровным, но это неровности самих окрестностей. На мосту в Итоне была спущена тетива лука, стрела облетела Землю и ударилась об обелиск на нагорье Нгонг.

После моего отъезда из Африки Густав Мор написал мне о странных явлениях, происходящих на могиле Дениса. Ни о чем подобном я до тех пор не слыхивала. «Маасаи, — сообщал он в письме, — поставили в известность окружного комиссара в Нгонг, что неоднократно видели на восходе и на закате солнца львов на могиле Финч-Хаттона. То были лев и львица: они подолгу стояли или лежали на могиле. Ту же самую картину наблюдали индусы, проезжавшие мимо этого места на Кажадо. После вашего отъезда площадку вокруг могилы выровняли, превратив в террасу. Видимо, это и привлекло львов, которым хорошо видна оттуда долина, скот и дикие животные на ней».

Полагаю, что живые львы на могиле Дениса — подходящий монумент в его память, в чисто африканском духе. «Прославлен и в могиле»… Даже львы в честь лорда Нельсона на Трафальгарской площади — всего лишь каменные изваяния.

Распродажа

Я осталась на ферме одна. Она больше не принадлежала мне, но новые владельцы предложили мне оставаться в доме столько времени, сколько я пожелаю, взимая с меня, следуя закону, арендную плату — один шиллинг в день.

Распродажа мебели не давала нам с Фарахом сидеть спокойно. Сначала мы выставили весь столовый фарфор и стекло на обеденном столе, потом, когда был продан стол, посуда была расставлена на полу. Дерзкая кукушка выкрикивала свое приветствие, как ни в чем не бывало; потом продали и ее. Продав столовое стекло, я в первую же ночь передумала и с утра помчалась в Найроби, чтобы умолять женщину-покупательницу о расторжении покупки. Мне негде было его держать, но к этому стеклу прикасались пальцы и губы моих друзей, из этих стаканов я пила превосходное вино. Они хранили эхо застольных бесед, и я не хотела с ними расставаться. В чужом доме их быстро перебили бы.

У меня был старый фанерный экран, разрисованный фигурками китайцев, султанов, негров и собак на поводках, который всегда стоял перед камином. По вечерам фигурки оживали от тепла камина, превращаясь в персонажей историй, которые я рассказывала Денису. Вдоволь насмотревшись на экран, я сложила его и упаковала в ящик, предоставив фигуркам временную передышку.

Леди Макмиллан в то время заканчивала возводить в Найроби мемориал в честь усопшего супруга, сэра Нортропа Макмиллана. Поучилось красивое здание с библиотекой и читальными залами. Приехав на ферму, она долго вела со мной грустную беседу о минувшем, а потом купила для библиотеки большую часть моей старой датской мебели, привезенной когда-то из дому. Я радовалась, что все эти уютные, полные мудрости шкафы и полки и впредь останутся вместе, подобно дамскому кружку, находящему в эпоху революции убежище в стенах университета.

Свои собственные книги я сложила в ящики, которые использовала как табуреты и столы. Книги играют в колонии совсем не ту роль, какую они играли в вашем существовании в Европе: здесь они несут полную ответственность за важный пласт вашего бытия, поэтому вы, в зависимости от их качества, благодарны им или гневаетесь на них гораздо больше, чем живя в цивилизованной стране.

Вымышленные книжные герои бегут рядом с вашей лошадью и бродят с вами на пару по кукурузному полю; подобно опытным солдатам, они сразу находят себе удобные места для постоя. Как-то утром после ночного чтения «Желтого крона» — имя автора мне, ничего не говорило, однако я купила книжку в лавке в Найроби и была счастлива, словно открыла новый зеленеющий остров посреди моря, — когда я ехала по долине в заповеднике, рядом выпрыгнула из травы маленькая южноафриканская антилопа, сразу превратившаяся в барашка сэра Геркулеса, пасшего с женой тридцать голов разной скотины. Я повсюду встречала персонажей Вальтера Скотга, Одиссея с его спутниками и, как ни странно, многих героев Расина. По холмам расхаживал в своих семимильных сапогах Петер Шлемихль, а в моем саду у реки проживал Клоун-Пчелка.

Постепенно все, что было в доме, покинуло его, так что дом в течение нескольких месяцев обрел мрачное достоинство голого черепа: он стал прохладен и просторен, по нему можно было подолгу бродить, ловя эхо; трава на лужайке уже переросла ступеньки порога. В конце концов комнаты совершенно опустели; мне, в моем тогдашнем состоянии, они казались более пригодными для житья, чем когда-либо прежде.

— Вот как все должно было выглядеть всегда, — говорила я Фараху.

Фарах отлично меня понимал, ибо все сомалийцы привержены аскетизму. Он все это время помогал мне, как мог, однако с каждым днем становился все больше похож на настоящего сомалийца, каким встречал меня когда-то в Адене, когда я впервые в жизни плыла в Африку. Его очень беспокоило состояние моей старой обуви, и он признавался, что ежедневно молит Аллаха, чтобы она продержалась до моего прибытия в Париж.

В те месяцы Фарах каждый день одевал свои лучшие наряды. У него было немало отличной одежды: подаренные мной арабские камзолы с золотым шитьем и очень элегантный алый форменный камзол, преподнесенный Беркли Коулом, не говоря уже о разноцветных шелковых тюрбанах. Обычно он хранил их в шкафах, надевая только по особым случаям, теперь же не жалел и носил вовсю. Он следовал за мной по улицам Найроби, отступив на один шаг, или дожидался на грязных лестницах правительственных учреждений и адвокатских контор, разодетый, как царь Соломон в зените славы. На такое способен только сомалиец.

Мне предстояло также распорядиться дальнейшей судьбой своих лошадей и собак. Я предполагала их пристрелить, но друзья засыпали меня письмами, умоляя отдать животных им. Получив эти письма, я поняла, что лишать бедняг жизни будет несправедливо: катаясь верхом или гуляя с собаками, я видела, что они еще полны жизни. Я все же долго не могла прийти к окончательному решению; ни по какому другому поводу у меня так часто не менялось мнение. В конце концов я решила отдать их друзьям.

Я отправилась в Найроби на своем любимом коне по кличке Крокус. Я ехала медленно и смотрела по сторонам. Думаю, Крокус сильно удивился, когда, прискакав в Найроби, не был возвращен обратно. Я с трудом поместила его в вагон для лошадей в поезде, отправлявшемся в Наивашу. Стоя перед конем в вагоне, я в последний раз гладила его шелковистую морду. Я не отпущу тебя, Крокус, пока ты не благословишь меня… Мы вместе с ним нашли тропу к реке среди арендаторских шамба и хижин; на крутом скользком склоне он переступал осторожно, как мул, и потом я видела в быстрой коричневой воде реки отражение собственной головы совсем рядом с его. Желаю тебе вечно щипать гвоздики в заоблачных долинах…

Двух молодых шотландских борзых, Дэвида и Дину, отпрысков Пани, я отдала знакомому на ферму вблизи Гиль-Гиль, где им было, где поохотиться. Собаки были сильные и игривые; уезжая в кузове машины с фермы, они красиво стояли бок о бок, часто дыша и вывалив языки, словно готовясь броситься за добычей. Зоркие глаза, быстрые ноги и благородные сердца покинули ферму, чтобы беззаботно носиться по новым угодьям.

Некоторые старые работники покидали ферму. Конец кофейной плантации означал прекращение работы кофесушилки, следовательно, Пуран Сингх оставался без работы. Он не захотел искать себе в Африке другое место и решил отправиться назад в Индию.

Пуран Сингх, которому покорялся металл, за пределами своей мастерской становился ребенком. У него никак не укладывалось в сознании, что с фермой покончено: он оплакивал ее, проливал слезы, сбегавшие по его черной бороде, и долго тревожил меня уговорами остаться на ферме и планами вернуть ее к жизни. Он очень гордился нашим оборудованием, несмотря на его первобытность, и теперь казался приколоченным гвоздями к паровой машине и сушилке и пожирал своими нежными темными глазами каждый винтик.

Когда до него в конце концов дошло, что ситуация совершенно безнадежна, его мгновенно покинула всякая надежда. Он погрузился в глубокую печаль и бездеятельность; встречаясь со мной, он пространно описывал планы своего предстоящего путешествия. Уезжал он без всякого багажа, с единственным чемоданчиком инструментов и с солдатской котомкой за плечами, словно уже переправил за океан сердце и саму жизнь, а теперь следом за ними отправлялась всего лишь тщедушная смуглая оболочка да походный котелок.

Мне захотелось преподнести Пурану Сингху подарок на память. Я предполагала отдать ему какую-нибудь вещицу из тех, что у меня оставались, однако, стоило мне заикнуться о подарке, как он с радостью заявил, что мечтает о кольце. Но у меня не было ни кольца, ни денег на его покупку.

Произошло это за несколько месяцев до отъезда, еще при жизни Дениса; Денис, ужинавший у меня на ферме, узнав о моем сложном финансовом положении, отдал мне абиссинское кольцо из мягкого золота, которое можно было приспособить для ношения на пальце любой толщины. Впрочем, он сразу догадался, что я намерена подарить кольцо Пурану Сингху, — недаром он всегда жаловался, что стоит ему что-нибудь мне подарить, как я сразу отдаю это своим цветным. Во избежание такого исхода он снял кольцо с моего пальца и надел на свой, сказав, что я получу его обратно только после отъезда Пурана Сингха.

Через несколько дней он отправился в Момбасу, и кольцо было похоронено вместе с ним. Впрочем, перед отъездом Пурана Сингха мне удалось выручить от продажи обстановки немного денег и купить в Найроби кольцо. Это был тяжелый золотой перстень с крупным красным камнем, похожим на стекляшку. Подарок доставил Пурану Сингху такую радость, что он снова пустил слезу. Надеюсь, кольцо скрасило ему горечь расставания с фермой и оборудованием. В последнюю неделю перед отъездом он надевал его ежедневно и, появляясь в доме, показывал мне окольцованную руку и широко улыбался.

При проводах на вокзале в Найроби последним, что я увидела, была его узкая смуглая рука, выделывавшая когда-то чудеса у кузнечного горна. Она высунулась из окна битком набитого африканцами, душного вагона — для этого Пурану Сингху пришлось встать на свой чемоданчик с инструментами; красный камешек вспыхивал, как звездочка, пока он размахивал рукой, прощаясь со мной.

Пуран Сингх отправился домой в Пенджаб, к семье. Он не виделся с родными много лет, но они не теряли с ним связь, присылая ему свои фотографии, которые он хранил в своей ржавой хижине у кофесушилки и часто с гордостью и нежностью демонстрировал мне.

Уже с корабля, увозившего его в Индию, Пуран Сингх отправил мне несколько писем. Все они начинались одинаково: «Дорогая мадам, прощайте». Дальше шли корабельные новости и описания приключений во время путешествия.

Через неделю после гибели Дениса со мной случилось нечто странное.

Я лежала утром в постели, размышляя о событиях последних месяцев и пытаясь понять, что, собственно, произошло. Мне казалось, что я выпала из нормального течения жизни и угодила в водоворот, никогда для меня не предназначавшийся. Земля уходила у меня из-под ног, звезды снопами сыпались на землю. Я вспоминала поэму о Рагнароке, в которой описывается подобный звездопад, и стихи, в которых гномы, сидя в своих горных пещерах, тяжко вздыхают и умирают от страха. Я полагала, что все это нельзя считать простым стечением обстоятельств, так называемой черной полосой: где-то должен был таиться главный стержень, краеугольный камень моих невзгод. Найти его значило бы спастись. Если бы я пошла по верному пути, то уловила бы логику происходящего. Я понимала, что должна встать и заняться поиском путеводного знака.

Многие считают такие поиски дурацким занятием. Но все дело в том, что я находилась в особенном состоянии, в котором мало кому доводилось оказаться. Если, находясь в таком состоянии, вы затребуете путеводный знак, то ваша мольба не останется безответной: ответ станет естественным продолжением запроса. В точности то ж самое происходит с вдохновенным картежником, собирающим все выигрышные карты. Его партнеры ничего не видят, а ему все ясно, как божий день. Случается ли в картах большой шлем? Случается, но только у правильного игрока.

В поисках знака я вышла из дому и двинулась наугад к хижинам слуг. Они только что выпустили из ограды кур, которые с писком разбежались кто куда. Я остановилась и уставилась на кур.

Мне навстречу вышел большой белый петух. Неожиданно он остановился, склонил голову влево, вправо, поднял гребешок. Из травы навстречу ему выполз маленький серый хамелеон, занимавшийся, подобно петуху, утренней разведкой. Петух двинулся на хамелеона, довольно кудахча, — куры едят ящериц. При виде петуха хамелеон замер. Он был напуган, но, будучи храбрым созданием, уперся лапками в землю, разинул что было мочи пасть и, желая устрашить недруга, выбросил вперед свой язычок. Петух постоял немного, словно в недоумении, потом нанес удар клювом, как молотом, и вырвал у хамелеона язык.

Столкновение заняло не больше десяти секунд. Я отогнала петуха, схватила большой камень и убила хамелеона, который все равно погиб бы без языка — своего главного оружия, с помощью которого он ловит насекомых.

Вся эта сцена — зрелище подстать аду, только разыгранное в миниатюре, — так меня напугала, что я вернулась к дому и присела на камень у стены. Я сидела там так долго, что Фарах принес мне туда чай и поставил на каменный стол. Я не отрывала взгляд от камней — настолько опасным местом казался мне сейчас мир.

Мучительно медленно, на протяжении нескольких последующих дней, я приходила к заключению, что получила весьма одухотворенный ответ на свой призыв. Мне была оказана странная, редкая честь. Силы, к которым я взывала, растоптали мое достоинство еще безжалостнее, чем я топтала его сама. Какой еще ответ я могла от них получить? Сейчас не должно идти речи о прекраснодушии — вот как расшифровывалось их послание. Могущественные силы посмеялись надо мной, и их смех отозвался эхом в горах. Петухи и хамелеоны — лишь осколки их сатанинского хохота. Ха-ха-ха!

Я была довольна тем, что вовремя вышла на утреннюю прогулку, чтобы спасти злосчастного хамелеона от медленной, мучительной смерти.

Примерно тогда же — но еще перед тем, как я лишилась лошадей, — ко мне приехала на несколько дней Ингрид Линдстром. С ее стороны это был очень дружественный поступок, поскольку ей было крайне сложно вырваться с ее фермы в Нгоро. Ее муж, желая заработать денег и окупить расходы фермы, нанялся на работу в большую компанию, выращивавшую в Танганьике сизаль, и проливал там пот, как раб, проданный в рабство собственной супругой.

Она тем временем заправляла делами фермы по-своему: расширила птичник, огород, завела свиней и индюшат. Понятно, что весь этот молодняк нельзя было покинуть даже на несколько дней. Тем не менее, ради меня она оставила хозяйство на своего Кемозу и кинулась мне на выручку, как если бы мне угрожала гибель в пожаре (то, что она на сей раз явилась к нам без Кемозы, было благом для Фараха.) Ингрид отлично понимала и чувствовала, что означает для женщины-фермерши навсегда лишиться своей фермы.

Пока Ингрид гостила у меня, мы с ней не обсуждали ни прошлого, ни будущего и не упоминали ни одного имени, знакомого обеим. Нам было вполне достаточно бед текущего часа. Мы подробно обсуждали мельчайшие детали, касавшиеся фермы, словно вели доскональный учет моих потерь: можно было подумать, что Ингрид собирает материал для книги жалоб, которую можно будет потом предъявить всемогущей Судьбе. Ингрид знала по собственному опыту, что подобной книги не существует, однако мечты о ней греют сердце любой женщины. Мы подходили к загону с волами и, сидя на изгороди, считали по головам возвращающуюся на ночлег скотину.

— Эти волы… — беззвучно жаловалась я, указывая на животных.

— Эти волы… — так же беззвучно повторяла она за мной и делала в своей книге соответствующую пометку.

Мы перемещались к конюшне, чтобы побаловать лошадей сахаром. Я протягивала Ингрид свои липкие ладони, вылизанные лошадиными языками, и плакалась:

— Эти лошади!

Ингрид тяжело вздыхала.

— Да, эти лошади. — Соответствующая запись.

Придя вместе со мной в огород у реки, она никак не могла смириться с мыслью, что мне придется оставить здесь растения, привезенные из Европы. Она ломала руки, опускаясь на колени перед мятой, шалфеем и лавандой, а потом подолгу вспоминала обреченные растения, словно у меня существовал способ забрать все это с собой.

Вторую половину дня мы посвящали созерцанию моего скромного стада коров местной породы, пасшегося на лужайке. Я рассказывала Ингрид, какой из коров сколько лет, об их отличительных особенностях и удойности, и Ингрид стонала и вскрикивала, словно я наносила ей болезненные раны. Она внимательно рассматривала коров, однако не с намерением их купить — коровы должны были перейти моим боям, — а просто взвешивая мои утраты. У нее вызывали восторг новорожденные телята, источающие сладкий аромат; она сама наперекор всем трудностям завела у себя на ферме несколько коров с телятами, и ее негодующие взгляды вопреки всякой логике и ее собственной воле клеймили меня за то, что я покидаю своих телят.

Мужчина, утешающий горюющего друга и твердящий при этом про себя: «Слава Богу, что это не я», считает это свое чувство недостойным и пытается его подавить. Совершенно иначе обстоит дело у двух женщин, одна из которых демонстрирует глубокое сочувствие другой, испытывающей невзгоды. Ясно и без слов, что более удачливая облегченно повторяет про себя: «Слава Богу, что это не я». Это не портит их отношений, напротив, только сближает и делает всю церемонию более интимной.

Мне кажется, что мужчины не могут гармонично завидовать или торжествовать один над другим. Зато никто не усомнится, что невеста испытывает превосходство по отношению к своим незамужним подругам, а недавно поступившие в палату пациентки родильного дома завидуют успешно разрешившейся от бремени. Те и другие относятся к этим чувствам с полным пониманием. Женщина, лишившаяся ребенка и показывающая подруге одежду умершего дитя, знает, что та думает: «Слава Богу, что это не я»; для обеих это естественно и прилично.

Так же обстояло дело у меня с Ингрид. Гуляя с ней по ферме, я знала, что она неустанно вспоминает свою ферму и истово благодарит удачу, помогающую ей не лишаться своего достояния; мы обе воспринимаем такое положение как должное. Мы с ней облачены в плащи цвета хаки и брюки, но при этом остаемся персонажами мифа: одна из нас носит белые, другая — черные одежды. Она и я — духи африканского фермерства.

По прошествии нескольких дней Ингрид простилась со мной и возвратилась на поезде к себе в Нгоро.

Мои прогулки верхом прекратились, а пешие скитания стали без собак тихими и печальными. У меня, правда, пока еще была машина, что меня очень радовало, поскольку в оставшиеся месяцы мне предстояло множество дел.

Мне не давала покоя дальнейшая судьба моих арендаторов. Новые владельцы фермы намеревались срубить кофейные деревья и продать землю под застройку, поэтому арендаторы были им ни к чему: сразу после оформления купчей последние получили уведомление об остающихся у них шести месяцах на то, чтобы покинуть территорию. Такой исход стал для арендаторов непредвиденным и страшным, ибо до сих пор они питали иллюзию, будто земля принадлежит им. Многие из них появились здесь на свет, другие пришли сюда в детстве с родителями.

Арендаторы знали, что для того, чтобы проживать здесь, они должны проработать на меня сто восемьдесят дней в году; за свой труд они получали двенадцать шиллингов в месяц. В конторе имелись соответствующие ведомости. Еще им было известно, что каждая хижина должна платить властям по двенадцать шиллингов в год налога — тяжкое бремя для человека, все достояние которого сводится к двум-трем соломенным хижинам, по числу жен, ибо муж-кикуйю должен предоставить каждой своей жене отдельное жилье. Время от времени моим арендаторам грозила опасность быть согнанными с земли за то или иное нарушение, поэтому у них имелись закономерные сомнения в надежности их положения.

Особенную неприязнь вызывал у них налог с хижин, поэтому, собирая его, я выбивалась из сил и выслушивала много горьких слов. Однако на все эти невзгоды они смотрели как на обычные жизненные неурядицы и никогда не расставались с надеждой тем или иным способом их избежать. Им и в голову не приходило, что может существовать некий общий, универсальный принцип, который в конце концов заявит о себе фатальным, сокрушительным образом. Некоторое время им удавалось относиться к решению новых владельцев фермы как к безвредному пугалу, которое можно отважно игнорировать.

В некотором смысле, хотя и не целиком, белые люди занимают в сознании чернокожих место, которое в сознании самих белых отведено Богу. Однажды я заключила с торговцем древесины, индусом, контракт, в котором имелась строка: «Божий промысел». Я еще не встречала это выражение в официальных бумагах, и юрист, занимавшийся составлением контракта, взялся объяснить мне его смысл:

— Нет-нет, мадам, — говорил он, — вы не совсем понимаете значение данного понятия. Нечто совершенно непредвиденное, не подчиняющееся правилам и рассудку, — вот что такое Божий промысел.

В конце концов, поняв, что с земли придется уходить, арендаторы собрались кучками у моего дома. Они чувствовали, что расторжение прежних отношений является следствием моего предстоящего отъезда с фермы: мои несчастья разрастались и распространялись теперь на них. Они не считали это моей виной — здесь между нами существовала полная ясность; они просто хотели узнать у меня, куда им теперь податься.

Ответить им оказалось очень трудно. Закон гласит, что африканцам нельзя самостоятельно покупать землю, а других крупных ферм, которые приняли бы их на роль арендаторов, я не знала. Я сообщила им, что, как мне стало известно в результате наведения справок, им надлежит отправиться в резервацию кикуйю и присмотреть себе землю там. На это последовал резкий вопрос, найдут ли они там достаточно незанятой земли, чтобы разместиться на ней со всем скотом. Отыщется ли там достаточно большой кусок земли, на котором смогли бы поместиться все люди с фермы, не желающие расставаться?

Я удивилась их желанию держаться вместе: на ферме им было трудно уживаться мирно, и их отзывы друг о друге редко бывали благожелательными. Сейчас же все скотовладельцы — Категу, Канину, Мауге — взялись, так сказать, за руки с жалкими, копошащимися в земле бедняками, вроде Ваверу или Чофы, у которых не было даже козы: всех их объединил общий дух и желание держаться друг за друга, не уступавшее желанию сохранить коров. Я чувствовала, что они требуют от меня не только места, где жить, но и права на само существование.

Отбирая у людей их родную землю, вы лишаете их не только собственно земли, но и прошлого, корней, души. Отбирая все, что они привыкли видеть, вы, можно сказать, лишаете их зрения. К первобытным народам это относится в большей степени, чем к цивилизованным; животное и подавно совершит длительное обратное путешествие, пренебрегая опасностями и лишениями, чтобы снова обрести себя в окружении привычных предметов.

Когда происходило переселение маасаи с их прежних земель к северу от железной дороги в теперешнюю резервацию, они прихватили с собой названия холмов, равнин и рек и нарекли ими холмы, равнины и реки в новой стране. Они выкопали родные корни, как лекарства, и пытались в изгнании сохранить свое прошлое с помощью этого чудодейственного состава.

Мои арендаторы цеплялись друг за друга, подчиняясь тому же инстинкту самосохранения. Раз им предстоит покинуть родную землю, так хотя бы не расставаясь с людьми, тоже знавшими ее, сохраняя таким образом душу. Если это удастся сделать, то они еще много лет будут вспоминать рельеф фермы, ее историю; то, что подзабыл один, напомнит другой. В противном случае им грозило постыдное исчезновение с лица земли.

— Ступай к селикали, мсабу, — призывали они меня, — и добейся для нас разрешения перебраться на новое место всем вместе и со всем скотом.

Так было положено начало моему паломничеству, или скитаниям попрошайки, занявшим все оставшиеся месяцы моей жизни в Африке.

Во исполнение поручения кикуйю я первым делом оказалась у окружных комиссаров Найроби и Киямбу, потом в департаментах по делам местного населения и по землеустройству; в конце концов я добралась до самого губернатора, сэра Джозефа Бирна, с которым до этого не встречалась, поскольку его недавно прислали из Англии. В конце концов я забыла, ради чего обиваю пороги. Меня швыряло взад-вперед, как на волнах. Иногда мне приходилось целый день оставаться в Найроби, иногда — ездить туда два-три раза на дню. Около моего дома постоянно дежурили несколько арендаторов, которые, однако, не донимали меня вопросами. Они просто несли караул, чтобы с помощью таинственной туземной магии сообщать мне упорство.

Чиновники проявляли со мной терпение и ни в чем мне не отказывали. Трудности существовали не по их прихоти: проблема состояла в том, как найти в резервации кикуйю незанятый участок, на котором могли бы поместиться все мои люди и их скот.

Большинство чиновников давно работали в стране и хорошо знали африканцев. Предложение, чтобы кикуйю продали часть своего скота, почти не звучало, поскольку чиновники отлично знали: те ни при каких обстоятельствах на это не пойдут. С другой стороны, приведя стадо на слишком маленький для него клочок земли, они на много лет создадут проблему с соседями по резервации, куда придется переселять людей еще из многих округов.

Но когда речь зашла о второй просьбе моих арендаторов — остаться всем вместе, я услышала от своих собеседников, что в этом нет никакой нужды.

«Причина — не нужда, — подумала я. — Нищие — и те в нужде имеют что-нибудь в избытке…». И так далее. Всю жизнь я придерживалась мнения, что людей можно классифицировать в соответствии с тем, как они, согласно вашему представлению, повели бы себя в отношении автора этих слов — короля Лира. Со старыми кикуйю нельзя было договориться с позиции разума точно так же, как и с королем Лиром. Тот требовал от всех слишком многого, но на то он и был королем. Конечно, африканцы не передали свою страну белым величественным жестом, так что их положение отличалось от положения старого короля, преданного дочерьми: белые сами забрали страну и объявили своим протекторатом. Однако я не забывала, что в довольно-таки недавнем прошлом местные жители ни с кем не собирались делиться своими землями и слыхом не слыхивали о белых людях и их законах.

При всей ненадежности их существования земля оставалась для них незыблемой твердыней. Некоторых угнали в рабство и продали на невольничьих рынках, но некоторые остались на родине. Угнанные, рассеявшись по всему Востоку, тосковали по родным нагорьям. Старые ясноглазые чернокожие африканцы и ясноглазые слоны, потемневшие от старости, похожи друг на друга: те и другие так незыблемо стоят на земле, словно выросли прямо из нее; без этой земли они перестают существовать. Те и другие при виде огромных изменений, происходящих вокруг них, могли бы спросить, где они находятся, и ответить им можно было бы словами Кента: «В вашем собственном королевстве, ваше величество».

В конце концов, когда мне уже казалось, что весь остаток жизни уйдет у меня на катание в Найроби и обратно и на переговоры в чиновничьих кабинетах, меня внезапно уведомили, что моя просьба удовлетворена. Власти дали согласие отвести для арендаторов с моей фермы часть лесного заповедника Дагоретти. Там, неподалеку от прежнего места, они могли основать собственное поселение и сохранить после исчезновения фермы все атрибуты прежней общности.

Решение было встречено на ферме торжественным молчанием. По лицам кикуйю было невозможно понять, питали ли они до конца надежду на благополучное разрешение или давно отчаялись. Как только был получен положительный ответ на главное требование, последовали новые, настолько путаные, что я отказалась ими заниматься. Африканцы, тем не менее, не сняли караула около моего дома, но смотрели на меня теперь по-новому. Они настолько верили в удачу, что после первого успеха перестали сомневаться, что все обойдется и я останусь на ферме.

Лично для меня благоприятное решение властей о дальнейшей судьбе арендаторов стало огромным облегчением. Нечасто мне приходилось испытывать такое удовлетворение.

Спустя два-три дня я почувствовала, что моя миссия в этой стране выполнена и я могу уезжать. Урожай кофе был убран, сушилка замерла, дом опустел, арендаторы получили землю. Дожди пролились, и повсюду успела отрасти новая высокая трава.

План, который я вначале вынашивала, — махнуть рукой на мелочи и сосредоточиться только на жизненно важном, — рухнул. Я покорно расставалась со всем своим достоянием постепенно, словно выплачивая выкуп за свою собственную жизнь, и к тому времени, когда у меня не осталось ровно ничего, превратилась в невесомую пушинку, с которой мог бы играючи разделаться злой рок.

Было полнолуние. Луна озаряла голые комнаты, на полу лежали крестообразные тени от оконных рам. Мне казалось, что Луна, заглядывая ко мне, недоумевает, как долго еще я смогу оставаться в окружении зияющей пустоты.

— О, нет, — отвечала мне Луна, — время почти ничего для меня не значит.

Я бы не возражала остаться до тех пор, пока арендаторы не устроятся на новом месте, однако съемка местности требовала времени, и никто не мог предсказать, когда начнется переселение.

Прощание

Внезапно до моего сведения дошло, что окрестные старики решили устроить в мою честь нгома.

Нгома старейшин играли в прошлом большую роль, но за всю мою жизнь в Африке я не наблюдала ни одной. Мне хотелось восполнить этот пробел, тем более что сами кикуйю отзывались об этих танцах одобрительно. Считалось честью для фермы, если старики устроят на ней свои танцы; мои африканцы долго обсуждали предстоящее событие.

Даже Фарах, обычно смотревший на нгома африканцев свысока, находился под впечатлением от решения стариков.

— Эти люди очень стары, мемсагиб, — говорил он мне. — Очень-очень стары.

Было удивительно слышать, как молодые львы-кикуйю с почтением и даже страхом упоминают о предстоящем выступлении стариков.

Мне было невдомек, что такие нгома запрещены властями. Причина запрета неизвестна мне до сих пор. Видимо, для кикуйю запрет не составлял тайны, однако они предпочли им пренебречь: то ли решили, что в тревожные времена позволительно делать то, что не получалось в спокойные, то ли действительно запамятовали о запрете, вдохновленные предстоящими танцами. Им даже не пришло в голову, что о запретной нгома следовало бы помалкивать.

Старые танцоры представляли собой редкостное зрелище. Их было около сотни, и все прибыли одновременно — видимо, они заранее собрались где-то поблизости. Старые африканцы всегда мерзнут и кутаются в шкуры и плащи, сейчас же они предстали передо мной нагими, словно готовились к великому откровению. Их тела были умеренно украшены и разрисованы, некоторые водрузили на лысые черепа головные уборы из орлиных перьев, какие обычно надевает молодежь. Впрочем, они выглядели бы внушительно и без украшений. В отличие от состарившихся красавиц на европейских балах, они не старались молодиться: вся сущность и весомость танца заключалась для самих танцоров и для зрителей именно в возрасте участников действа. На их искривленные конечности были нанесены мелом загадочные, незнакомые мне раньше полосы, как будто для того, чтобы никто не сомневался, что исполнители — ходячие скелеты. Первые же их движения оказались настолько странными, что я приготовилась к совершенно чудовищному танцу.

Пока я смотрела на стариков, мной в который раз овладела странная фантазия: уезжаю вовсе не я. Покинуть Африку не в моей власти, это она сама медленно отдаляется, как море при отливе. Молодые сильные танцоры, которыми мне столько раз доводилось любоваться в прошлом, отодвигались в небытие. Происходило это в замедленном ритме, так что я все время оставалась со своим народом и не испытывала испуга.

Старики не разговаривали друг с другом, экономя силы. Пока танцоры выстраивались на импровизированной сцене, из Найроби прибыл гонец с письмом, в котором говорилось, что нгома не должна состояться.

Я не поняла запрета, потому что впервые слышала о том, что он возможен, и несколько раз перечитала письмо. Гонец был так огорчен, что загубил столь мощное представление, что не посмел обратиться ни к старикам, ни к слугам, тем более дразнить их, как обычно поступают гонцы, желая показать свою власть над соплеменниками.

За всю мою жизнь в Африке мне ни разу не приходилось испытывать такой горечи. Впервые мое сердце возмутилось против того, что со мной происходит. Я не издала ни звука: мне было совершенно ясно, что словами делу не поможешь.

Сами старики-кикуйю застыли, как стадо старых баранов, не сводя с меня взглядов из-под морщинистых век. Настроившись на праздник, они не могли так сразу от него отказаться. Некоторые задрыгали ногами: раз они пришли танцевать, танец состоится. Мне пришлось сообщить им, что наша нгома прекращена.

Я знала, что в их сознании эта новость получит иное преломление, но не могла предугадать, какое именно. Возможно, они вообразили, что нгома прекращена потому, что им больше не перед кем танцевать: я прекратила существование. Возможно, они решили, что нгома уже состоялась — ни с чем не сопоставимая нгома, танец такой интенсивности, что все в сравнении с ним превратилось в ничто, и когда завершился он, наступил конец всего бытия.

Туземная собачонка, воспользовавшись тишиной, громко залаяла, и в моей голове промелькнули строки из «Короля Лира»:

Все маленькие шавки — Трей, и Бланш,

И Милка — лают на меня. Смотрите.

Каманте, ответственный за табак, который надлежало раздать после танца старикам, с присущей ему сообразительностью догадался, что наступил подходящий момент для вручения даров, и появился с большим калабашем, полным нюхательного табаку. Фарах жестом велел ему убраться, но Каманте был кикуйю и понимал старых танцоров, поэтому поступил по-своему. Нюхательный табак вернул стариков к реальности. Немного погодя они разбрелись.

Больше всего оплакивали на ферме мой отъезд старухи. Старухи-кикуйю, прожив трудную жизнь, превращаются в кремень, подобно старым мулам, готовым вас укусить, когда у них появляется такая возможность. Болезням труднее подкосить их, чем мужчин, — свидетельством тому была моя врачебная практика; они превосходят дикостью мужчин и в гораздо большей степени, чем мужчины, лишены способности чем-либо восхищаться. Они вынашивают по много детей и многих из них хоронят; у них уже ничто не вызывает страха. Они таскают на голове по триста фунтов хвороста, дрожат с головы до пят, но не падают; они копаются в твердой почве шамба, стоя вниз головой, с раннего утра до позднего вечера.

«Преследуя жертву, она зорко смотрит вдаль. Сердце ее твердо, как камень. Ей смешон страх. Она обгоняет любого коня, под любым всадником. Станет ли она умолять тебя? Станет ли говорить жалкие слова?»

При этом они сохраняют жизнелюбие и источают энергию. Чернокожие старухи проявляют интерес ко всему, что происходит на ферме, и преодолевают по десять миль, чтобы посмотреть на нгома молодежи; от шутки и от чаши тембу их морщинистые лица расплываются в улыбке, обнажая беззубые десны. Эта их сила и любовь к жизни не только внушали мне уважение, но и казались сверхъестественными.

Я всегда дружила со старухами с фермы. Это они звали меня «Джери»; мужчины и дети (кроме малышей) никогда не произносили этого имени. Джери — женское имя у кикуйю, особенное по смыслу: им нарекают девочку, родившуюся гораздо позже остальных ее братьев и сестер; мне кажется, что в нем скрыта бездна нежности.

Сейчас старухи переживали из-за моего близящегося отъезда. Мне запомнилась одна женщина, чьего имени я не знала: кажется, она принадлежала к клану Категу, будучи то ли женой, то ли вдовой одного из его многочисленных сыновей. Она шла мне навстречу по тропинке, неся на спине длинные тонкие жерди, используемые кикуйю как стропила для крыш, — у них это женская работа. Жерди достигают пятнадцати футов в высоту, их носят вязанками, и люди, перемещающиеся с такой ношей по ровному месту, выглядят не то как жирафы, не то как доисторические рептилии. Жерди, которые несла эта женщина, были закопченными, из чего следовало, что она разобрала дом, в котором прожила много лет, и теперь переносит строительный материал на новое место.

Встретившись со мной, она остановилась, перегородив мне путь и уставившись на меня точь-в-точь, как жираф, о жизни, ощущениях и соображениях которого мы не смеем даже гадать. Постояв так, она расплакалась; слезы лились по ее лицу так обильно, что я не верила своим глазам. Ни я, ни она не произнесли ни слова; через несколько минут она уступила мне дорогу. Мы разошлись и зашагали в разные стороны. Я подумала, что у нее есть хотя бы материал, из которого строить новое жилище, и представила себе, как она приступит к работе: свяжет жерди и сделает крышу.

Маленькие пастухи с фермы, даже не слыхивавшие о временах, когда меня еще не было на ферме, находились под сильным впечатлением моего предстоящего отъезда. Им было нелегко и одновременно страшно интересно представить мир без меня: ведь это было все равно, что вообразить, что от них отреклось само провидение. Завидев меня, они выныривали из высокой травы и кричали:

— Когда ты уедешь, мсабу? Мсабу, через сколько дней ты уедешь?

Когда наступил наконец день моего отъезда, я получила урок, что в жизни могут происходить события, которых мы не можем себе представить ни заранее, ни тогда, когда они случаются, ни потом, оглядываясь назад. Обстоятельства могут приобретать собственную силу и приводить к событиям без всякой помощи человеческого воображения и разумения. Мы следим за такими событиями внимательно, но прерывисто, как ведомые слепцы, ставящие одну ногу за другой осторожно, но бездумно. С нами что-то происходит, и мы сознаем это, однако тем и исчерпывается наша связь с происходящим; ключа к причине и смыслу событий у нас нет. Думаю, точно так же исполняют свою цирковую программу дикие звери. Те, кому довелось такое пережить, говорят, что испытали смерть — переход за пределами понимания, который, тем не менее, можно почувствовать.

Ранним утром в автомобиле прибыл Густав Мор, чтобы отвезти меня на вокзал. Утро выдалось промозглое и бесцветное. Сам Густав был бледен и все время моргал; я вспомнила слова старого капитана-норвежца в Дурбане: норвежцы не страшатся штормов, но их нервная система не выносит спокойствия. Мы, как много раз прежде, попили чаю за каменным столом. Перед нами степенно жили своей тысячелетней жизнью холмы, на которых сейчас висел клочьями серый туман. Мне было зябко, словно я поднялась туда.

В опустевшем доме еще оставались бои, но они, если можно так выразиться, уже существовали очень далеко: их семьи и имущество уже были отосланы. Женщины Фараха накануне уехали в сомалийскую деревню Найроби. Сам Фарах собирался проводить меня до Момбасы вместе с младшим сыном Джумы Тумбо, которому хотелось этого больше всего на свете: когда в качестве прощального подарка ему был предоставлен выбор между коровой и поездкой, он выбрал Момбасу.

Я простилась по очереди с каждым боем, и они, получив строгие указания закрыть все двери, тем не менее, оставили ту дверь, через которую я вышла, распахнутой настежь. Это был типичный поступок в африканской манере: то ли они таким способом заручались гарантией моего возвращения, то ли подчеркивали, что теперь их никто не принудит закрывать двери дома — пусть, мол, остаются открыты всем ветрам.

Фарах медленно, со скоростью верхового верблюда, провез меня по аллее. Дом постепенно скрылся из виду.

У пруда я спросила Мора, не найдется ли у нас немного времени на остановку. Мы вышли и закурили на берегу. В воде плавала рыба, которую теперь поймают и съедят люди, не знавшие Старого Кнудсена и того, как важна рыба как таковая. Внезапно появился Сирунга — младший внук Канину, эпилептик: он специально обогнул дом, как поступал на протяжении последних нескольких дней, чтобы со мной попрощаться.

Когда мы снова сели в машины и тронулись, он изо всех сил помчался рядом; казалось, ветер вознес его над пыльной дорогой, так он был мал — как последняя искорка из моего камина. Так он добежал до пересечения проселочной дороги с главной, и я испугалась, что он не остановится и здесь. Но на повороте он замер: он все же принадлежал ферме. Он стоял неподвижно и смотрел нам вслед; я долго оборачивалась, пока он не скрылся из виду.

По пути в Найроби мы заметили на траве и на самой дороге много саранчи. Несколько штук влетело в машину: видимо, приближалось очередное опустошительное нашествие.

На вокзале собралось меня проводить много друзей. Там был Хью Мартин, грузный и беспечный; этот доктор Панглосс моей фермы выглядел напоследок выразительным символом Африки — одинокой, но героической фигурой, отдавшей все в обмен на одиночество. Мы расстались друзьями: мы помнили наши мудрые беседы и веселье.

Лорд Деламер постарел, похудел, волосы его были теперь короче, чем когда он угощал меня чаем в резервации маасаи, когда в начале войны я привела туда караван волов, но и сейчас был так же безупречно галантен.

Платформа была запружена сомалийцами из Найроби: казалось, они явились сюда в полном составе. Старый скототорговец Абдулла подарил мне на счастье серебряное кольцо с бирюзой. Слуга Дениса Билеа степенно просил передать от него привет брату его господина, в доме которого в Англии он гостил в былые времена. Позднее, уже в поезде, Фарах поведал мне, что к вокзалу двинулись было на рикшах сомалийки, но, увидев такое скопление мужчин-сомалийцев, струсили и повернули назад.

Густав Мор поднялся в вагон и уже там обменялся со мной рукопожатием. Только сейчас, когда поезд дернулся и тронулся с места, к нему вернулось душевное равновесие. Ему так хотелось внушить мне отвагу, что он густо покраснел; его лицо пылало, глаза метали молнии.

На станции Самбуру, где паровоз заправляли водой, я вышла из вагона и прошлась с Фарахом по платформе.

Вдали, на юго-западе, виднелось нагорье Нгонг. Величественная небесно-голубая гряда вздымалась над окружающей плоской местностью. Однако на таком удалении все четыре вершины гряды выглядели как-то несерьезно, совсем не так, как с фермы.

Ладонь расстояния постепенно сгладила все выступы на горизонте.

КОНЕЦ

Примечания

1

Есфирь после смерти родителей была на воспитании у родственника Мардохея (Книга Есфирь, 5–7)

2

Так называли Карен Денисен (Бликсен) в детстве в семье (прим. перев.)

3

Суровая необходимость, управляющая людьми и богами (фр.)

4

Трепещи, царица, в ожидании новых бед (лат.)

5

Рай на земле —

Это когда скачешь на лошади,

Здоров телом

И припадаешь к женской груди (нем.).

6

прерванный половой акт (лат.)

7

«Волылюбятсоль,

шлюхиплохие,

Вакамбаедятзмей»

8

И все-таки она вертится! (лат.)

9

Вы в жизни много работали? (фр.)

10

Ужасно много, мадам (фр.)

11

Наша миссия. Наша великая миссия в Конго (фр.)

12

Негров надо учить честно работать. И больше ничему (фр.)

13

И больше ничему. Ничему, ничему, ничему! (фр.)

14

Это невозможно, мадам (фр.)

Content

Карен Бликсен
ИЗ АФРИКИ

КАМАНТЕ И ЛУЛУ

Ферма Нгонг

Африканский ребенок

Дикарь в доме переселенки

Газель

НЕСЧАСТНЫЙ СЛУЧАЙ НА ФЕРМЕ

Несчастный случай

Верхом в резервацию

Вамаи

Ваниангерри

Вождь кикуйю

ГОСТИ ФЕРМЫ

Большие пляски

Индийский гость

Сомалийки

Старик Кнудсен

Беглец на ферме

Друзья у меня в гостях

Благородный пионер

Его темность и его светлость

Крылья

ИЗ ЗАПИСНОЙ КНИЖКИ ПЕРЕСЕЛЕНКИ

Светлячки

Дороги жизни

Природа приходит на помощь природе

История Езы

Игуана

Фарах и венецианский купец

Элита Борнмаута

О гордости

Волы

О двух расах

Сафари военной поры

Система исчисления на суахили

«Не отпущу, покуда не благословишь меня»

Лунное затмение

Африканцы и поэзия

О втором пришествии

История Китоша

Африканские птицы

Паня

Смерть Езы

Об африканцах и истории

Землетрясение

Джордж

Кеико

Жирафы плывут в Гамбург

В зверинце

Попутчики

Натуралист и обезьяны

Кароменья

Пуран Сингх

Странное происшествие

Попугай

ПРОЩАНИЕ С ФЕРМОЙ

Тяжелые времена

Смерть Кинанжуи

Могила в горах

Распродажа

Прощание

Примечания