Джейкоб Гольдштейн

Деньги: увлекательная история самого почитаемого и проклинаемого изобретения человечества

Посвящается Александре, Джулии и Оливии

MONEY

The True Story of a Made-Up Thing

Copyright © 2020 by Jacob Goldstein

© Кудашева Т., перевод на русский язык, 2022

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2022

Вступление

Деньги – это выдумка

Осенью 2008 года я отправился на ужин со своей тетей Джанет. Она начинала свой путь как поэтесса (60-е), а в итоге получила степень магистра бизнеса (80-е), так что с ней можно поговорить о деньгах. За несколько недель до нашего ужина из экономики внезапно исчезли триллионы долларов. Я спросил ее, куда делись все эти деньги.

«Деньги – это выдумка, – ответила она. – Начнем с того, что их никогда и не было». В тот момент я понял, что деньги куда загадочнее и интереснее, чем мне казалось.

В то время я работал репортером в Wall Street Journal, освещал тему здравоохранения и знал не так много о финансах или экономике. Когда финансовый мир начал разваливаться на части, я стал искать причины происходящего. Я наткнулся на подкаст Planet Money. Его ведущие не использовали сухой новостной язык и безапелляционные интонации всезнаек. Они говорили как умные, веселые люди, размышляющие о том, что происходит в мире, и рассказывали истории, чтобы объяснить это. Мне так понравилось это шоу, что я стал там работать.

К тому времени, как я попал в Planet Money, финансовый кризис миновал наиболее острую фазу и мы стали рассматривать менее сиюминутные, но более фундаментальные вопросы. В 2011 году мы приняли участие в радиопередаче This American Life, чтобы задать вопрос, который мучил менял с того самого ужина с моей тетей: «Что такое деньги?»

Ведущий Ира Глас сказал, что это самый «пьяный» вопрос, какой он только поднимал на своем шоу.

Возможно! И если так, то это все равно хороший тип «пьяного» вопроса, который остается интересным в трезвом свете утра. Я возвращался к теме денег снова и снова, обсуждая то один, то другой нюанс. Каждый компонент был интересен, но чем больше я узнавал, тем сильнее чувствовал, что здесь кроется более глубокая, насыщенная история. Итак, я начал работать над этой книгой.

Со временем я понял, что имела в виду моя тетя, когда сказала, что деньги – это выдумка. Кажется, что деньги – это строгая математика, что-то обособленное от расплывчатых человеческих отношений. Это не так. Деньги – это выдуманная вещь, фикция совместного пользования. Основа денег всегда социальна. Социальный компонент денег – то самое «совместное пользование» – это именно то, что делает их деньгами. В противном случае это всего лишь кусочки металла или бумаги, а в сегодняшнем мире – всего лишь число на экране банковского компьютера.

Как и любая выдумка, со временем деньги сильно менялись, и это происходило не плавно или поступательно. Взглянув на прошлое, вы увидите продолжительные периоды относительной стабильности. Как вдруг в каком-то уголке земли деньги начинают сходить с ума. У какого-то неистового гения появляется новая идея, мир меняется настолько сильно, что требуется новый вид денег, или финансовый крах приводит к денежной версии экзистенциального кризиса. Результатом становится значительное изменение основной идеи денег – что это, кто их создает, что они должны делать.

То, что считается деньгами (а что – нет), – результат нашего выбора, и этот выбор оказывает значительное влияние на то, кто получает больше, кто меньше, кому приходится идти на риск в тяжелые времена и кто попадает по полной, когда дела совсем плохи. Наш выбор в плане денег подарил нам тот мир, в котором мы живем: пораженный весной 2020 года пандемией мир, в котором центробанки умудрились из воздуха создать триллионы долларов, евро и йен в попытке побороть экономический кризис. В будущем мы будем делать другой выбор и деньги снова изменятся.

Представленные истории происхождения денег – лучший известный мне способ понять их: то, какой властью они обладают и из-за чего мы на самом деле ссоримся, когда мы ссоримся из-за денег. Эта книга – история моментов, полных удивления, восторга, гениальности и безумия, которые подарили нам деньги такими, какими мы знаем их сегодня.

Часть I

Изобретение денег

Деньги появились не так, как мы привыкли думать. Это куда более запутанная, интригующая и кровавая история, в которой замешаны браки и убийства. Так же появилось и письмо. Деньги и рынки растут вместе, и они делают людей свободнее, но иногда и беззащитнее.

Глава 1

Происхождение денег

Примерно в 1860 году французская певица мадемуазель Зели отправилась в мировое турне со своим братом и двумя другими певцами. Остановившись на маленьком острове в южной части Тихого океана, где большинство людей не пользовались деньгами, артисты согласились менять билеты на все, что им могут предложить местные жители.

Шоу стало настоящим хитом. Представление посетил местный вождь. Было продано 816 билетов. Зели спела пять арий из популярных опер тех времен. В письме своей тете она перечислила свой гонорар за выступление: «3 свиньи, 23 индейки, 44 курицы, 5000 кокосов, 1200 ананасов, 120 бушелей бананов, 120 тыкв, 1500 апельсинов». Однако непредвиденные дары, писала Зели, заставили ее задуматься, что делать с этими продуктами.

Если бы она была на рынке в Париже, писала Зели своей тете, она смогла бы продать все за 4000 франков. Отличный улов! «Но как перепродать продукты здесь, как обменять их на наличные? Дело в том, что нельзя надеяться найти деньги у покупателей, которые сами расплачивались тыквой и кокосами, чтобы насладиться нашим пением….

Мне сказали, что завтра с соседнего острова прибудет спекулянт, который купит у меня и моих товарищей товары за наличные. А пока, чтобы свиньи не сдохли, мы кормим их тыквами. Индейки и курицы едят бананы и апельсины».

В 1864 году письмо Зели было опубликовано сноской во французской книге по истории денег. Британскому экономисту Уильяму Джевонсу так понравилась эта сноска, что десять лет спустя он сделал ее эпиграфом к своей книге «Деньги и механизм обмена»[1]. Мораль истории, по мнению Джевонса, такова: бартер – отстой.

Проблема с бартером, указывает Джевонс, в необходимости «двойного совпадения» желаний. Не только островитяне должны были хотеть то, что предлагала мадемуазель Зели (концерт); но и Зели должна была хотеть то, что предлагали островитяне (свиней, кур, кокосы). Человеческие сообщества решили эту проблему, пишет Джевонс, договорившись об использовании относительно долговечной, относительно эксклюзивной вещи в качестве символа стоимости. Мы решили эту проблему, изобретя деньги.

Адам Смит пришел к подобному выводу двести пятьдесят лет назад, и Аристотель говорил нечто похожее за несколько тысяч лет до этого. Данная теория – то, что деньги появились из бартера, – является простой, сильной и интуитивно понятной, но у нее есть один недостаток: она не доказана. «В литературе отсутствуют примеры простой бартерной экономики, не говоря уже о появлении денег из нее», – написала в 1985 году антрополог Кэролайн Хамфри, резюмировав то, на что десятилетиями указывали антропологи и историки.

История бартера сводит деньги к чему-то холодному, простому и материальному – инструменту для обезличенного обмена. На самом деле деньги – это нечто более глубокое и сложное.

Люди в доденежном обществе были, по сути, независимы. Они охотились, выращивали или собирали пищу и сами делали вещи.

Существовала торговля, но зачастую она была лишь частью формальных ритуалов со строгими нормами, когда нужно отдавать и получать.

В случае мадемуазель Зели по местному обычаю она должна была принять всех этих свиней, индеек, кокосы и устроить пир. Так она заработала бы себе репутацию, подобную той, которую имеют сейчас люди, оплатившие постройку нового больничного крыла или университетской библиотеки. Гости Зели должны были в ответ устроить для нее пир. Целые экономики строились на таком взаимодействии.

Например, на северо-западном побережье Северной Америки на празднике под названием потлач коренные американцы несколько дней веселились, произносили речи, танцевали и дарили друг другу разные вещи. Подарок считался проявлением воли наподобие желания заплатить за обед в ресторане. До прихода европейцев люди с высоким статусом дарили меха и лодки. К началу XX века они дарили швейные машинки и первые версии мотоциклов. Эта щедрость настолько бесила канадцев, что правительство объявило данную практику незаконной. Люди попадали в тюрьму за дарение подарков друг другу.

Во многих культурах существуют точные правила относительно того, что вы должны дарить родителям, если хотите жениться на их дочери, или что дарить семье, если вы убили кого-то из их родственников. Где-то вы должны преподнести в дар скот, где-то – ракушки каури. На Фиджи дарили зубы кашалота, а германские племена в Северной Европе обменивались кольцами из золота, серебра или бронзы (для обозначения платы за убийство человека у них даже было специальное слово wergild). Зачастую были определены и правила ритуального жертвоприношения. В Вануату, группе островов в южной части Тихого океана, можно было приносить в жертву кабанов только с особенно большими бивнями.

Деньги – не просто счетный инструмент, облегчающий обмен и хранение. Это глубокая часть социальной структуры, связанной кровью и страстью. Неудивительно, что мы так переживаем из-за них.

Как только вы узнаете, что кому-то, кто собирается жениться, нужна нитка ракушек каури, или всем, кто идет на ритуальное жертвоприношение, нужен кабан с длинными бивнями, у вас появляется стимул добыть эти вещи – даже если сейчас вы в них не нуждаетесь. Скоро кому-то они точно понадобятся. Эти предметы стали способом хранить ценность во времени. Это не те деньги, которые мы знаем сегодня, а скорее протоденьги, нечто смежное с ними. В Вануату развилась сложная система займа кабанов с длинными бивнями. Участники сделки исходили из того, как быстро растут бивни. Антропологи сообщают, что «большая часть споров и убийств была связана с оплатой одолженных кабанов».

Деньги – не просто счетный инструмент, облегчающий обмен и хранение. Это глубокая часть социальной структуры, связанной кровью и страстью. Неудивительно, что мы так переживаем из-за них.

Я должен вам шесть овец

Дарение подарков на основе взаимности отлично работало в небольших деревнях, где социум был построен на семейных отношениях, но управлять городом таким образом было сложно. И к тому времени, когда в Месопотамии более 5000 лет назад начали появляться первые известные города, люди стали запечатывать маленькие глиняные жетоны внутри полых глиняных шаров для обозначения долгов. Маленький конус означал меру ячменя, диск – овцу. Если я даю вам шар с шестью жетонами внутри, это значит, что я должен вам шесть овец. В какой-то момент люди начали прижимать жетоны к внешней стороне шара, прежде чем запечатать их, чтобы указать, что находится внутри. В конце концов кто-то понял, что им вообще не нужно помещать жетоны внутрь шара: они могут просто использовать отметку снаружи для обозначения долга.

По мере роста городов Месопотамии власть сосредотачивалась в городских храмах, а рабочие места становились более специализированными. Следить за тем, кто кому что должен, становилось все сложнее. Каста людей, работавших в храме (который функционировал как прообраз администрации города), придумала, как вести учет. Их решением стала система жетонов, вдавленных в глину. Они использовали тростниковое перо, чтобы делать пометки на маленькой глиняной табличке, и начали использовать абстрактные символы для цифр.

Долгое время это была вся письменность. Никаких любовных записок. Никаких поздравительных открыток. Никаких историй. Только «я должен вам шесть овец». Или, как гласит табличка из знаменитого кургана в шумерском городе Урук на месте современного Ирака: «Лу-Нанна, глава храма, получил одну корову и двух ее молодых бычков от царского посла от [юноши по имени] Абасага».

Серебро – металл, который люди раньше использовали для украшений и ритуалов, – было желанным и редким, его было легко хранить и делить, и в Месопотамии оно превратилось в деньги, но для многих людей – возможно, для большинства людей – деньги все еще не были актуальны. Они выращивали злаки и животных и питались этим. Время от времени приходил сборщик налогов, работавший на жреца, королеву или фараона, и забирал часть их ячменя и овец. В некоторых городах люди, работавшие в храме или дворце, также указывали ремесленникам, которые изготавливали ткани, посуду и украшения, что и сколько делать, а затем распределяли вещи по своему усмотрению.

Чем больше решений принимает центральная власть в вопросах, кто что делает и кто что получает, тем меньше общество нуждается в деньгах. В Америке, спустя тысячи лет после месопотамцев, инки создали гигантскую, сложную цивилизацию без каких-либо денег. Божественный император (и правительственные чиновники, которые работали на него) указывал людям, что выращивать, на что охотиться и что создавать. Затем правительство забирало то, что они производили, и занималось перераспределением. Бухгалтеры инков вели подробные бухгалтерские книги в форме веревок с узлами, которые хранили огромное количество информации. На территории инков были реки, полные золота, и горы, полные серебра, но они использовали эти металлы для искусства и ритуальных обрядов. Они не изобрели деньги, потому что это была выдумка, в которой они не нуждались.

Деньги меняют все

В течение долгого времени взимание дани и перераспределение в комплекте с бухгалтерами, которые отслеживали все в своей собственной специализированной рукописи, было основой функционирования царств в Древней Греции. Но эта цивилизация погибла около 1100 года до нашей эры. Никто не знает почему – возможно, произошло землетрясение, может быть, была засуха или напали захватчики. Цари исчезли, замки рухнули, население сошло на нет, а бухгалтерская рукопись бюрократов была забыта.

Несколько столетий спустя греческая цивилизация снова начала развиваться. Деревни превратились в города. Возник класс ремесленников. Торговля породила специализацию: причудливая керамика в Афинах, металлообработка на Самосе, кровельная черепица в Коринфе. В 776 году до нашей эры греки впервые собрались в городе под названием Олимпия на месяц спортивных мероприятий; зарождение Олимпийских игр стало признаком более тесных связей между греческими городами и показателем уровня благополучия греков, достаточного, чтобы взять месячный отпуск и отправиться в Олимпию.

Греческие города начали строить общественные здания и водопроводные сооружения общего пользования. Это была классическая среда для экономики, которая вращалась вокруг системы дани и перераспределения ресурсов, контролируемой королем или жрецом, что все еще было распространено в цивилизациях на Востоке. Но вместо того, чтобы создавать мини-королевства сверху вниз, греки создали нечто новое. Они назвали это полисом, словом, которое традиционно переводится как «город-государство». Данный перевод настолько скучный и обобщенный, что вы можете почти упустить из виду тот факт, что полис является прародителем большей части политических и экономических систем на Западе. Неслучайно это было также место, где началось стремительное развитие денег, таких, какими мы знаем их сегодня.

Сотни полисов появились по всему греческому миру, и в каждом действовал такой институт, как собрание граждан. Некоторые полисы, включая Афины, явили первый пример демократической модели устройства общества (хотя, по нашим стандартам, это была дрянная демократия, которая исключала права женщин, рабов и большинства иммигрантов). В других полисах люди собирались и спорили, но окончательные решения принимала немногочисленная элита.

В любом случае граждане полисов хотели иметь право голоса в вопросах, кто кому и что дает. Им нужен был способ организовать как общественную жизнь, так и повседневный обмен товарами без контролирующего каждый шаг, по принципу сверху вниз, правителя, или диктата, снизу вверх, родственных отношений. Им нужны были деньги!

Около 600 года до нашей эры соседняя Греции Лидия, царство на месте современной Турции, добывала много сплава золота и серебра, называемого электрумом. Это представляло для лидийцев своего рода древнюю проблему первого мира, потому что они должны были оценить соотношение золота и серебра в каждом добытом куске, чтобы определить его стоимость. Кто-то в Лидии придумал умное решение: они начали брать куски электрума с постоянным соотношением золота и серебра, делить их на части стандартного размера и на каждом ставить штамп с изображением льва. Таким образом, каждый кусок заданного размера имел ту же ценность, что и любой другой кусок этого размера. Лидийцы изобрели монеты. Вскоре они предприняли следующий шаг: они начали чеканить монеты из чистого серебра и золота.

Греция могла бы процветать, даже если бы не существовало монет. Монеты, вероятно, распространились бы, даже если бы не существовало Греции (историю монет в Китае см. в следующей главе). Но монеты и Греция были идеальной парой, и греки сходили по монетам с ума.

Стандартизированные куски металла были именно тем, что требовалось городам-государствам для построения нового типа общества – общества, слишком большого, чтобы опираться на семейные взаимосвязи, но слишком эгалитарного, чтобы основываться на дани, – и вскоре по всей Греции появились сотни различных монетных дворов, производящих серебряные монеты. В течение еще нескольких десятилетий деньгоподобные вещи, которые греки использовали для измерения стоимости и обмена товарами (кухонные железные вертела, куски серебра), перестали быть таковыми. Деньгами были монеты, а монеты были деньгами.

Монеты преобразили повседневную жизнь в Греции. В каждом греческом городе-государстве было общественное пространство под названием агора, где граждане собирались, чтобы послушать речи и обсудить новости, а в некоторых случаях и провести официальные мероприятия. Примерно в то время, когда появились монеты, люди начали появляться на агоре с вещами для продажи. Вскоре агора превратилась в рынок – новое место, куда обычные люди ходили покупать и продавать ткани, инжир, горшки и все остальное. Агора продолжала оставаться местом для общественных дискуссий, но в конечном итоге торговля одержала верх над широким обсуждением. В современном греческом языке слово агора – это существительное, означающее рынок, и глагол, означающий «покупать».

До появления монет бедные греки работали на фермах богатых землевладельцев, но не получали ничего похожего на заработную плату, как мы понимаем ее сегодня. Они соглашались проработать один сезон или год, а взамен землевладелец соглашался давать им еду, одежду и место для ночлега. За десятилетия, прошедшие после появления монет, все изменилось. Бедняки стали поденщиками, приходили на работу утром и получали зарплату в конце дня. Практика наниматься на работу к одному человеку сразу на год вперед исчезла. Бедным рабочим больше не нужно было оставаться на ферме в течение года; они могли уйти, если с ними плохо обращались или если они устраивались на место получше. Но никто больше не отвечал за то, чтобы кормить их, одевать и давать место для ночлега. Они были предоставлены сами себе.

Поток людей направился в новую экономику, основанную на заработной плате. Женщины продавали ленты и собирали виноград, хотя когда жене гражданина приходилось работать за деньги, это считалось признаком отчаянного положения. Когда в V веке до нашей эры афиняне строили новый храм на Акрополе, большую часть работы выполняли рабы, но при этом наемные рабочие занимались некоторыми деталями отделки, такими как вырезание желобков на колоннах на фасаде храма. Благодаря учетной табличке, сохранившейся до наших дней, мы знаем, что рабы трудились почти каждый день, а наемные рабочие – менее двух третей времени. Может быть, рабочие делали перерыв, потому что предпочитали заниматься чем-то другим? Или им отказывали в работе, необходимой для выживания? Как спросил ученый Дэвид Шапс, было ли это «благословением досуга или проклятием безработицы»?

Распространение монет – рост применения денег – сделало людей более свободными и предоставило им больше возможностей улучшить уровень жизни, в какой бы семье они ни родились. Но также это делало людей более изолированными и уязвимыми.

Не всем нравилось то, что монеты делали с Грецией. Аристотель жаловался на греков, которые считали богатство «всего лишь количеством монет», и полагал обогащение в розничной торговле «неестественным». Подобные претензии будут следовать за деньгами вечно, но в конце концов они не возымели большого значения. Как только монеты укоренились в Греции, они захватили весь мир.

Глава 2

Изобретение бумажных денег, экономическая революция и попытка обо всем этом забыть

В 1271 году Марко Поло отправился в Азию. Двадцать пять лет спустя он вернулся домой в Венецию, приобрел корабль, чтобы сражаться в войне с Генуей, попал в плен и оказался в тюрьме. Он продиктовал книгу о своих путешествиях сокамернику-пизанцу, оказавшемуся писателем популярных произведений, включая первую итальянскую версию истории о короле Артуре. Книга Марка Поло важна по многим причинам, но в нашем случае она играет огромную роль из-за главы 24 с длинным, но стоящим названием «Как великий хан по всей стране выдает за деньги кору деревьев, переделанную в подобие бумаги».

Поло начинает главу со слов: «Это настолько безумно, что вы мне просто не поверите (ибо, воскликнув, «Как он мог!», вы никогда не допустите мысль, что я придерживаюсь истины и разума)». Он был прав. Его история об использовании бумаги в качестве денег показалась европейцам крайне нелепой, и они решили, что Поло все выдумал (справедливости ради, они считали, что он многое выдумал, и он действительно сочинил некоторые вещи, но сейчас мы знаем, что слова Марко Поло о деньгах были правдой). Он наблюдал в Китае радикальный денежный эксперимент, который на мгновение появился в мире, затем исчез и еще сотни лет не повторялся нигде на земле. То, что увидел Поло, раскрывает фундаментальное экономическое чудо всего общества, начавшего выбираться из нищеты, а также свидетельстует, каким мимолетным оно может быть.

Долгое время до Марко Поло (на самом деле все время до Марко Поло) взаимодействие Китая и Европы практически отсутствовало. Китайцы изобрели монеты примерно в то же время, что и лидийцы, если не раньше. Но насколько нам известно, это было лишь совпадением.

Ранние китайские монеты представляли собой крошечные ножи и лопатки из бронзы, которые в прошлом могли быть настоящими ножами и лопатками, служившими деньгоподобными предметами. В итоге эти монеты трансформировались в маленькие кусочки бронзы с отверстием посередине, чтобы их можно было носить на веревке. Это было удобно, потому что ценность монет зависела от ценности металла, из которого они были сделаны. Поскольку бронза не была очень ценной, для покупки вещей требовалось много бронзовых монет. Стандартной единицей стала веревка из 1000 монет, весившая больше трех килограммов.

В начале I века нашей эры Китай стал объединенной бюрократической империей. Десятки тысяч претендентов на статусную правительственную работу сдавали экзамены на конкурентной основе, а те немногочисленные счастливчики, которые получали эти должности, проводили свою рабочую жизнь, ведя подробные записи на шелке и табличках из дерева или бамбука. Соглашения подписывали в трех экземплярах: по копии для каждой стороны спора и третья для духов.

По мере накопления записей стоимость шелка и громоздкость дерева с бамбуком стали проблемой: китайским чиновникам нужно было что-то более подходящее для этой работы. Им нужна была бумага. Согласно официальным записям, они получили ее в 105 году нашей эры, когда евнух Цай Лунь, ответственный императора за инструменты и оружие, растолок волокна шелковицы, тряпки и рыболовную сеть, опустил форму в эту массу и высушил ее. Люди полюбили бумагу, и Цай стал богатым и знаменитым (по крайней мере, на какое-то время. В конце концов его обвинили в подделке финансовых документов, поэтому он принял ванну, надел свои лучшие вещи, выпил яд и умер).

Печать появилась несколько столетий спустя, частично благодаря распространению буддизма, высоко ценившего копирование священных текстов. У одного монаха, уставшего переписывать один и тот же священный текст, появилась гениальная идея по его переносу на деревянную дощечку. Он вырезал все, кроме святых слов, затем покрыл дощечку чернилами и отпечатал текст на бумаге. Самый ранний из сохранившихся печатных текстов – бумажный свиток с буддийской молитвой, напечатанный в Китае около 710 года нашей эры.

Теперь у Китая были бумага, печать и монеты. Последний шаг был сделан два века спустя в провинции Сычуань. Большая часть китайских монет была изготовлена из бронзы, но в Сычуани, где этот сплав был редким, люди использовали железо. В мире, где стоимость монеты основана на ценности металла, из которого она сделана, железо было ужасным вариантом для денег. Чтобы купить полкилограмма соли, вам потребовалось бы почти семьсот граммов железных монет. То же самое, что делать все покупки, расплачиваясь пенни.

Около 995 года нашей эры у торговца в столице Сычуань Чэнду появилась идея. Он стал оставлять у себя железные монеты других людей. В обмен он давал им причудливые стандартные бумажные квитанции. Они были похожи на гардеробные жетоны, только для монет. Чтобы забрать пальто, вы отдаете квитанции. По аналогии, вы могли требовать монеты: квитанции передавались. Довольно скоро люди стали использовать квитанции для покупки вещей, вместо того чтобы каждый раз утруждать себя получением своих монет: сама бумага превратилась в деньги (у торговца эта идея появилась не на пустом месте. Ранее органы власти провинции выдавали купцам бумажные квитанции в обмен на бронзовые монеты, но те обычно использовали их, чтобы не брать с собой монеты в дальнюю дорогу; те бумаги никогда не стали деньгами).

Другие торговцы начали выпускать свои собственные бумажные квитанции. Неизбежно один ушлый купец понял, что ему необязательно делать вклад железными монетами. Он мог просто напечатать долговую расписку, выйти на улицу и что-то на нее купить. Как только это происходило, разгадка «пустышки» становилась лишь вопросом времени. Люди стали злиться. Заводились судебные дела. Несколько лет спустя правительство взяло на себя задачу по печати бумажных денег.

Для неграмотных людей на большинстве купюр изображали картинку, означающую количество монет. Обычно это был какой-то природный или уличный пейзаж. Купюры печатали разными цветами: текст – черным, пейзаж – голубым, официальную печать – красным. Почти всегда большую часть банкноты занимало подобное предупреждение (банкнота от примерно 1100 года нашей эры):

Согласно императорскому указу, преступники, занимающиеся подделкой [данной банкноты], будут казнены путем обезглавливания. Награда [информаторам] составляет 1000 медных монет… Если сообщники фальшивомонетчиков или любой, кто покрывает их, выдадут властям их главаря, они будут освобождены от уголовной ответственности и награждены вышеуказанной суммой.

Предупреждение было не совсем эффективным: первые дошедшие до нас печатные пластины для бумажных денег оказались фальшивыми. Но несмотря на подделки, бумажные деньги имели большой успех.

Во времена, когда необходимость перевозки большого количества тяжелых монет затрудняла торговлю или делала ее невозможной, бумажные деньги стали настоящим прорывом. По мере их распространения по Китаю развивалась торговля, люди начали больше учиться друг у друга, совершенствовались технологии. Бумажные деньги даже изменили то, как работали люди. Сотни лет налог собирали тканью и зерном, заставляя людей ткать и выращивать урожай, только чтобы удовлетворить запросы правительства. Теперь налоги собирали монетами и бумагой. Внезапно люди стали свободны (или в любом случае свободнее) в выборе, чем им заниматься.

Ученые характеризуют этот период как «экономическую революцию» в Китае, случившуюся за сотни лет до того, как промышленная революция произошла в Европе. Были изобретены средства передвижения и магнитный компас. Фермеры разработали новые агротехнологии, позволяющие им выращивать больше риса на той же площади. Печатные книги распространяли информацию об этих прорывах по всей стране. Все больше людей переходили из феодальной экономики, работающей на дани, в рыночную, функционирующую на деньгах. Теперь люди могли выбирать себе занятие с учетом специфики своих навыков и земель, на которых они жили. Одни выращивали тутовое дерево, листья которого скармливали шелкопрядам для получения шелка, а кору толкли для изготовления бумаги. Другие культивировали семена, которые затем отжимали и получали масло для «готовки, освещения, защиты от воды, кремов для волос и лекарств». Некоторые фермеры завели рыбное хозяйство, некоторые строили специальные контейнеры для транспортировки мальков на сотни миль до водоемов, лучше всего подходящих для их выращивания.

Раньше императоры ограничивали рынки до небольших секторов с государственным надзором и жестким контролем цен. Людей, которые пытались торговать за рамками этих рынков, погребали заживо, по сотне за раз. Теперь ограничения на рынках ослабили и люди смогли торговать чем они захотят и когда они захотят.

Рынки и деньги создают города. В то время когда в Лондоне и Париже проживали менее 100 000 человек, население двух китайских городов достигало более миллиона жителей в каждом. В Ханчжоу, южной столице Китая, появились своего рода рестораны. Теперь за деньги можно было купить еду: лапшу в дешевых лавках, а модные «рестораны» были известны такими фирменными блюдами, как гусь с абрикосами и лапша со свининой. Один из источников того времени свидетельствует, что модные городские завсегдатаи забегаловок были такими же невыносимыми, как и сейчас:

Как только клиенты выбрали, где они будут сидеть, их спрашивают, что они будут есть. Людям… очень сложно угодить. По всем сторонам отдаются сотни указаний: этот человек хочет что-то горячее, другой – что-то холодное, третий – теплое, четвертый – охлажденное; один желает хорошо прожаренное, другой – сырое, третий – гриль…

Экономический застой является нормальным состоянием человеческих сообществ для большей части истории: в среднем люди не становились богаче со временем. В Китае, примерно с появлением бумажных денег, это изменилось. Рост рынков, движимый деньгами, шел рука об руку с техническим прогрессом, и, как результат, заработок за день позволял купить больше вещей, чем раньше. Люди – не просто несколько человек, но много людей – становились богаче. Это фундаментальное экономическое чудо и единственный способ значительно улучшить качество жизни в долгосрочной перспективе (возможно, неслучайно Древняя Греция также переживала интенсивный рост примерно в то время, когда были изобретены монеты, но он не продлился долго). К 1200 году Китай, вполне возможно, был самой богатой и, безусловно, самой технологически развитой цивилизацией в мире.

Затем произошло вторжение монголов.

Деньги ничем не подкреплены

В 1215 году армия Чингисхана захватила то, что сейчас является Пекином. Сорок пять лет спустя внук завоевателя Хубилай был избран великим ханом и взял под свой контроль самую большую империю в мире.

Обширные просторы Монгольской империи открывали великие возможности для торговли. Теперь рынок китайских товаров распространился не только по всему Китаю, но и по всей Азии и за ее пределами. На кустарных фабриках китайские ремесленники вырезали изображения Мадонны с младенцем для экспорта в Европу. Особенный гладкий тип китайского шелка также стал популярен в Европе. Корабли с товаром уходили из китайского порта, который арабские торговцы называли Зайтун, что для британцев звучало как «атлас», так они именовали поступавшую оттуда ткань. Известный марокканский ученый и путешественник Ибн Баттута описал китайские торговые суда, имевшие четыре палубы и перевозившие тысячу человек.

Монголы были кочевниками, и они оценили, насколько легче перемещаться с бумажными деньгами, чем с металлическими монетами. Они понимали, что скорость означает богатство. Поэтому в тот год, когда Хубилай стал великим ханом, он создал новый вид бумажных денег, который будет использоваться на обширных территориях империи. Он назвал их «инаугурационным ваучером на обмен сокровищ» (это не просто бумага, это ваучер, который вы можете обменять на сокровище!). Хубилай-хан очень хотел, чтобы люди использовали его новые бумажные деньги, поэтому он запретил использовать бронзовые монеты для торговли. И, как увидел Марко Поло, прибыв сюда несколько лет спустя, план великого хана сработал.

Эти бумажные деньги циркулируют во всех частях владений великого хана, и ни один человек не смеет, рискуя своей жизнью, отказаться принять их в качестве оплаты. Все его подданные принимают их без колебаний, потому что, где бы их ни застали дела, они могут снова расплатиться ими при покупке товаров, которые могут им потребоваться, таких как жемчуг, драгоценные камни, золото или серебро. Короче говоря, с их помощью можно приобрести любую вещь… Всем воинам армии Его Величества платят этой валютой, которая для них имеет такую же ценность, как если бы это было золото или серебро. На этом основании можно с уверенностью утверждать, что у Великого хана больше сокровищ, чем у любого другого правителя во Вселенной.

Возможность буквально печатать деньги – это потрясающе (хорошо быть ханом), но с большой властью приходит огромное желание печатать все больше и больше. Хубилай-хан некоторое время сопротивлялся, но в итоге искушение стало слишком сильным, чтобы его можно было побороть. В конце концов, Япония была прямо там, за маленьким морем, и просто молила о вторжении. Почему бы не напечатать еще немного бумаги, чтобы заплатить людям за постройку кораблей, отправить туда 70 000 солдат и лошадей и показать им, кто здесь всеобщий правитель?

В 1287 году после не одного, а двух неудачных вторжений в Японию Хубилай-хан выпустил новый вид бумажных денег. На бумаге все еще были изображения бронзовых монет, но на этот раз это были просто изображения. Правительственные учреждения отказывались выкупать бумагу за серебро или бронзу; люди больше не могли обменивать свои ваучеры на сокровища. Надо полагать, разразилась паника. Ударила инфляция: цены росли по мере того, как деньги становились менее ценными. Но затем экономика стабилизировалась. Центр выдержал. Кусочки бумаги, которые были просто бумагой, которые даже не притворялись ваучерами на сокровища или серебряными долговыми расписками, все еще работали как деньги.

Это был радикальный эксперимент, свидетелем которого стал Марко Поло: деньги как практически чистая абстракция, ничем не подкрепленная. Это было то же самое, как если бы койот из мультика Looney Tunes сбежал со скалы, посмотрел вниз, увидел под собой пустоту – и не упал. С одной стороны, это свидетельство абсолютной власти монгольского государства: используйте эту бумагу в качестве денег, или я убью вас. Но, с другой стороны, после трехсот лет использования бумажных денег люди в Китае поняли, что те работают не из-за подкрепленности серебром или бронзой, а потому, что все согласились, что бумага может быть деньгами.

Эпоха, в которой мы живем сейчас, немного напоминает Китай того периода. Благодаря развитию технологий большинство людей стали богаче, чем их предки. Тенденция начала развиваться в Англии около 250 лет назад, одновременно с промышленной революцией. Один из старейших вопросов в экономической истории: почему тогда и там? Что изменилось в Англии около 1800 года после тысячелетнего экономического и технологического застоя? Некоторые люди ссылаются на интеллектуальные и правовые изменения, такие как научная революция и четкое разграничение прав собственности. Другие придерживаются более практического подхода, утверждая, что относительно высокая заработная плата британских рабочих вдохновила людей на создание трудосберегающих машин (одной из идей «нашествия машин» было расширение производства для удовлетворения высокого платежеспособного спроса; второй стимул – экономия на оплате труда. – Прим. ред.), при этом в Великобритании по воле случая оказалось огромное количество угля для питания этих машин.

Но в последние несколько десятилетий, когда западные экономисты стали менее евроцентричными, они отмечают, что технологические улучшения и экономический рост начались не в Англии двести лет назад. В Китае за восемьсот лет до английской промышленной революции произошла своя экономическая революция. И хотя экономический рост в Китае не был столь ошеломительным, как в Европе, китайские изобретения той эпохи – бумага, печать, магнитный компас – были необходимы для развития Европы. Теперь ученые задают новый вопрос: что случилось с Китаем? В 1300 году он находился в авангарде экономических усовершенствований и новых технологий, но к 1900 году сильно отстал. Почему?

Возможно, это связано с тем, что Китай, как доминирующее государство в регионе, не всегда стремился к экономическому превосходству над своими соседями, поэтому он застоялся по сравнению с европейскими государствами, которые всегда воевали друг с другом. Или это произошло потому, что рабочая сила в Китае была дешевой и не было серьезного стимула постоянно изобретать устройства, позволяющие экономить на оплате труда. Также называют причину, особенно убедительную для нашей истории: лидеру китайских повстанцев, изгнавшему монголов, всерьез не нравились ни деньги, ни рынки.

Человек, который стал известен как император Хунъу, был ребенком бедных фермеров, которые умерли, когда ему не исполнилось еще и шестнадцати. Он поступил в буддийский монастырь, спасаясь от голодной смерти, затем присоединился к банде антимонгольских повстанцев и пробился вверх по служебной лестнице. В 1368 году, после того как монголы были оттеснены к северу от Великой стены, Хунъу основал династию Мин, которая просуществовала почти три века.

Хунъу хотел вернуть Китай в прошлое (полностью идеализированное) – время не только до монгольского вторжения, но и до китайской экономической революции. Он мечтал о нации самодостаточных сельскохозяйственных поселений, где люди выращивали бы урожай и делились с другими. Поэтому он и его преемники систематически избавлялись от экономических подходов, которые привели к экономической революции в Китае. Они запретили внешнюю торговлю. Они отошли от экономики денег и рынков обратно к древней системе дани и перераспределения, в которой правительство забирало ткань и зерно у крестьян и отдавало их правительственным рабочим.

К середине XV века в Китае полностью исчезли бумажные деньги. Вместо них люди использовали кусочки серебра, иногда медь, а зачастую и совсем обходились без денег. Император преуспел в том, чтобы вернуть Китай в прошлое. Среднестатистический китаец был в два раза беднее, чем его предки двести лет назад. Экономическую революцию, произошедшую с изобретением бумажных денег, по большому счету, забыли.

Развитие – это улица с двухсторонним движением. Цивилизации не просто богатеют или остаются на прежнем уровне. Иногда они беднеют, поколение за поколением. Иногда даже деньги могут исчезнуть.

Поскольку речь о событиях тысячелетней давности, золотая экономическая эпоха технологических прорывов, бумажных денег и модных ресторанов Китая кажется вспышкой. И на очень длинном горизонте времени ее затмевают технологический и экономический рост последних нескольких веков.

Но на этот яркий период можно взглянуть и с другой стороны: он длился столько же, сколько до настоящего дня длится наш текущий эксперимент с бумажными деньгами, техническим прогрессом и модными ресторанами.

Сегодня мы принимаем экономический рост и научные открытия как должное. Если несколько сезонов подряд показатели экономического развития будут сокращаться, мы объявим рецессию и будем гадать, в чем же проблемы и когда все наладится. Но вот о чем нам говорит китайская вспышка длительностью в три столетия: нет никакой гарантии, что экономический рост и технологические изменения будут длиться вечно. Развитие – это улица с двухсторонним движением. Цивилизации не просто богатеют или остаются на прежнем уровне. Иногда они беднеют, поколение за поколением. Иногда даже деньги могут исчезнуть.

Часть II

Убийца, мальчик‐король и изобретение капитализма

В Европе в XVII веке одновременно начали происходить несколько вещей. Кузнецы случайно стали банкирами. Крошечная страна изобрела фондовую биржу, современную корпорацию и стала баснословно богатой. А азартные игроки обнаружили новое представление о деньгах и будущем. Эти нити переплелись и создали ткань капитализма.

Героем, а также антигероем этой эпохи считается Джон Ло. Он без стеснения лезет в первые кадры нового, только зарождающегося мира. К концу эпохи Ло находится в центре всего. Он создает современную экономику для всей нации, становится самой богатой некоролевской особой в мире и захватывает контроль почти над половиной того, что сейчас является континентальной частью Соединенных Штатов, – но только после того, как он был осужден за убийство, скрывался в течение двадцати лет и выиграл целое состояние в азартные игры. Мир, в котором родился Ло, и мир, который он создал, могут во многом объяснить успехи и провалы денег, банков и, по большому счету, целых стран.

Глава 3

Как кузнецы случайно заново изобрели банки (и посеяли панику в Британии)

В Англии XVII века ситуация с деньгами была далека от идеала.

С тех пор как были изобретены монеты, люди пытались добыть из них немного металла: они обрезали их по краям или клали в мешок и трясли, чтобы получить серебряную или золотую пыль. Власти, по идее, вынуждены были регулярно чеканить новые монеты (как сейчас современные правительства меняют рваные банкноты на новые), чтобы восполнить потери.

Однако в Англии XVII века не было соответствующих ответственных органов, и ко второй половине века в серебряных монетах стало гораздо меньше серебра, чем должно было быть. Каждый раз, когда одному человеку нужно было заплатить другому, покупателю и продавцу приходилось решать, стоит ли эта монета того, что она должна стоить, или она стоит меньше, т. к. в ней недостаточно серебра.

Рабочие и наниматели спорили из-за зарплаты. На рынках дрались на кулаках. Позже историк Томас Маколей писал: «Ничего нельзя купить без спора. Возле каждого прилавка люди с утра до ночи пререкаются». В договорах стали указывать не только сколько необходимо заплатить, но и общий вес монет в уплату. История пошла в обратном направлении. Монеты стали меньше походить на деньги и больше – на кусочки ценного металла.

Еще одна проблема лишь усугубляла ситуацию. Из-за разницы в мировых ценах люди могли извлечь выгоду, обменяв серебряные монеты Англии на золото в Париже или Амстердаме. В результате, даже когда британский монетный двор чеканил качественные серебряные монеты, люди практически сразу же изымали их из обращения, обменивая на золото в другой стране.

Итак, у британцев никогда не было достаточно серебряных монет, а те, что были, отличались ужасным качеством, и им никто не доверял. Англии нужно было больше денег. Не в смысле больше богатств, а именно символов, чтобы люди могли покупать и продавать вещи.

Так случилось, что кузнецы, даже не осознавая этого, стали решать проблему недостатка денег. Также они неумышленно создали новую проблему, которая преследует нас по сей день.

Богатые люди иногда хранили свое золото и серебро в хранилищах местных кузнецов. Последние давали людям квитанции – точно так же, как это делал торговец в Сычуани сотни лет назад. Со временем люди стали использовать квитанции в качестве средства платежа при покупке и продаже. Но это была всего лишь замена металла на бумагу; в мире не становилось больше денег. Однако следующий шаг стал колоссальным. Эта радикальная подвижка не только ставит кузнецов XVII века в один ряд с современными банками, но и объясняет, почему последние так важны и опасны.

Кузнецы стали выдавать людям займы. Больше вам не нужно было отдавать кузнецу свое золото, чтобы получить квитанцию. Вы просто могли пообещать ему заплатить с процентом. В обмен на ваше обещание он выдавал вам квитанции, которые циркулировали как деньги. Вы могли выйти на улицы Лондона и использовать бумаги для покупки вещей. Внезапно в Лондоне стало больше денег в обращении, чем было, – кузнецы создавали деньги из ничего. Кузнецы решили проблему недостатка денег.

Примерно в это же время нечто похожее происходило в Швеции, где людям не терпелось попробовать бумажные деньги. У шведов было много меди, и они использовали ее для чеканки монет. Этот металл не был очень ценным, поэтому монеты были большими. Даже само слово «монета» не совсем им подходит: монета максимального номинала в 10 далеров была 61 см в диаметре и весила 19,5 килограмма. Люди носили их, привязав к спине. Поэтому шведы создали банк, выдававший людям бумажные деньги в обмен на огромные медные монеты. Как и кузнецы в Англии, шведский банк почти сразу же стал выдавать жителям бумажные деньги в качестве займов. Этому было так сложно сопротивляться; бумажные деньги будто призывали к займам.

Сегодня банки делают почти то же самое, что делали британские кузнецы четыре века назад: когда вы кладете деньги на хранение в банк, он одалживает часть этой суммы кому-то еще. Эти деньги – ваши деньги – теперь находятся в двух местах сразу. Это и ваши деньги, на вашем счету в банке. Это также и деньги заемщика. Он может положить свои деньги в другой банк, который затем может одолжить часть их суммы другому заемщику. Теперь один и тот же доллар находится в трех местах сразу. Это называется «частичное банковское покрытие». Именно таким образом сегодня создается большинство денег в мире.

Это кажется призрачным, и неспроста. Хотя кузнецы навсегда преобразовали британскую монетарную систему, начав решать задачу нехватки денег, они создали новую проблему. Кузнецы выдавали больше квитанций на получение золота, чем у них было золота в реальности. Если бы все люди с квитанциями в одно время потребовали его обратно, кузнецы (и требующие) оказались бы в затруднительном положении. Сегодня ситуацию, когда одновременно все люди обращаются в банк за своими вкладами, мы называем набегом на банк. И банки, и люди, которые хотят получить свои деньги, оказываются в затруднительном положении.

Доверие – это то, что делает деньги деньгами. Это означает, что мы верим, что сможем купить вещи на этот листок бумаги или кусочек металла завтра, в следующем месяце и в следующем году.

В то время как бумажные деньги были в новинку в Европе, банки уже переживали набеги. В Венеции менялы начали хранить золото граждан в XIV веке – и одновременно одалживать его другим. Менялы сидели на лавках на оживленном мосту через Гранд-канал, поэтому их называли banchieri, что переводится как «сидящие на лавке» – отсюда корень для наших слов «банкир» и «банк». Чтобы сократить риск набегов на банки, венецианцы потребовали от сидящих на лавке хранить определенный процент золота в качестве резерва. В Барселоне действовал более жесткий режим регулирования: банкиров, которые не могут выплатить деньги вкладчикам, принуждали жить на воде и хлебе, а в 1360 году одного разорившегося банкира из Барселоны обезглавили перед его лавкой.

Лондон столкнулся с набегами на банки сразу после того, как кузнецы стали банкирами. Они одолжили много золота королю Чарльзу, а в 1672 году ему потребовалось больше денег на ведение войны с голландцами, поэтому он решил не расплачиваться с кузнецами (хорошо быть королем). Лондонцы смотрели на листы бумаги, которые выдавали им кузнецы, – квитанции на получение – и нервничали. Все шли к кузнецам и просили вернуть их золото, а его, конечно, было недостаточно. Некоторые кузнецы разорились. Других посадили в тюрьму за долги. Как минимум один сбежал из страны. Внезапно билеты кузнецов перестали казаться деньгами. Всего через две недели после того, как король перестал платить по своим счетам, казначей военно-морского флота забеспокоился, что он «брал билеты, которые теперь не являются деньгами».

Доверие – это то, что делает деньги деньгами. Это означает, что мы верим, что сможем купить вещи на этот листок бумаги или кусочек металла завтра, в следующем месяце и в следующем году. Один из вечных вопросов о деньгах, актуальных до сих пор: «Кому мы можем доверять?» Британцы пытались доверять правительству, но монеты, которые то чеканило, не справлялись с задачей. Поэтому граждане обратились к кузнецам, и это тоже ничем хорошим не закончилось. И только следующее поколение смогло найти эффективное решение: оно было ни сугубо частным, ни сугубо государственным, но неким компромиссом, учитывающим интересы как правительства и банкиров, так и людей – всех трех противостоящих групп.

Первый указ Джона Ло

Джон Ло родился почти в идеальной обстановке – над кузницей в Эдинбурге. Кузнецом был его отец, стоял 1671 год, время накануне набега на кузнецов-банкиров в Лондоне.

Джон рос, а его отец богател. Когда мальчику было 12 лет, его отец купил небольшой замок за Эдинбургом. Почти в то же время Ло поступил в школу-пансионат, где он преуспел в математике и в предмете под названием «мужские занятия» – к небольшому разочарованию, это всего лишь означало, что он был хорош в теннисе.

Ло окончил школу, переехал в Лондон, волочился за женщинами, покупал одежду не по средствам и начал играть в азартные игры. На жаргоне того времени его звали beau («франт»), что рифмовалось с bro («брат»), что почти то же самое, но более возвышенно. Отец Ло умер, а Джон проиграл в карты все свое состояние, поэтому ему пришлось продать замок, чтобы выплатить долги. В классическом стиле bro за него поручилась мать, у которой была своя доля наследства. Она выкупила у сына замок, чтобы сохранить его в семье и вытащить Ло из тюрьмы должников.

Весной следующего года – 9 апреля 1694 года, когда ему исполнялось двадцать три года, – у Джона Ло состоялась встреча, которая в итоге привела (опосредованно, но все же) к одному из самых крупных и безумных экспериментов в истории денег.

Посреди дня Ло стоял на Блумсбери-сквер, на задворках Лондона, и тут к нему подъехала карета. Из нее вышел молодой человек, подошел к Ло и вынул шпагу. Ло вынул свою шпагу и нанес удар человеку. Тот упал замертво.

Этим человеком был Эдвард Уилсон, который, как и Ло, был молодым лондонским франтом. Это была запланированная дуэль, призванная решить спор. Никто не знает предмета ссоры, но, как это часто бывает, в деле наверняка были замешаны деньги, любовь или честь.

Уилсон был пятым сыном аристократа средней руки, погрязшего в долгах, тем не менее тот жил как самый богатый человек в Лондоне. Никто не знал, откуда он берет деньги. Некоторые шептались, что жена короля влюбилась в Уилсона и снабжала его казенными деньгами. Тридцать лет спустя вышел анонимный памфлет с другой историей: «Любовные письма между почившим аристократом и знаменитым мистером Уилсоном: настоящая история подъема и удивительного великолепия прославленного франта». Возможно, почивший аристократ давал Уилсону взятки за молчание. Один из недавних и самых тщательных биографов Ло Антуан Мерфи предполагает, что кто-то – король или аристократ – не хотел, чтобы Уилсон выдал его секреты, и каким-то образом уговорил Ло убить того.

Ло жил с женщиной, которая была замужем за другим человеком. Какое-то время сестра Уилсона жила в том же здании, что и Ло, но затем в оскорбленных чувствах покинула дом, узнав, что за грех творится под его крышей. Уилсон узнал об этом и предъявил Ло претензию. Согласно одной из версий, это и привело к дуэли.

Какой бы ни была причина конфликта, преступление было очевидно. В Англии XVII века дуэли были вне закона, и Ло арестовали, бросили в тюрьму и обвинили в убийстве Эдварда Уилсона. Его приговорили к смерти через повешение (еще четырех людей также приговорили к повешению в то же время. Двух казнили за подделку монет, одного – за срезание серебра с монет. Как и власти средневекового Китая, британское правительство убивало людей, чтобы сохранить деньги в хорошем состоянии).

Ло не думал, что приговор будет исполнен. Дуэли были обычным делом среди джентльменов, никто не помнит, чтобы кого-то за них казнили. В конце концов король дуэлянтов миловал. Но семья Уилсона настаивала на смерти виновника. Король колебался. Ло впал в отчаяние.

Затем в первую неделю 1695 года Ло сбежал из Тюрьмы королевской скамьи. Подробности неизвестны, но из писем того времени следует, что у Ло были влиятельные друзья, заставившие надзирателя отвернуться, в то время как сообщник усыплял охранников и освобождал Ло из камеры. Теперь, будучи беглым преступником, Ло отправился на лодке в Европу.

Ему предстояло совершить интеллектуальную революцию, меняющую представление людей о будущем и деньгах. Ло использует эту революцию, чтобы стать богатым.

Глава 4

Как стать богатым с высокой долей вероятности

Мало что известно о следующих десяти годах жизни Ло. Он исчезает со страниц истории, впоследствии возникая то в Париже, то в Венеции, то в Амстердаме. Каждый раз, когда он появляется из небытия, он играет в азартные игры с местной элитой. И каждый раз выигрывает. Дело не в том, что ему везло. Обман также кажется маловероятным. Ло выигрывал, потому что он открыл интеллектуальную дисциплину – целое мировоззрение, – которая в итоге сформирует образ мыслей миллионов людей, их способ восприятия бога, денег, смерти и неизвестного будущего. Эта дисциплина – теория вероятностей. Она же – основа большей части современных финансов и, если на то пошло, большей части современного мира. Ее открыли игроки.

Люди играли в азартные игры на протяжении всей истории; четырехгранные костяшки, использовавшиеся как игральные кости, находили в местах археологических раскопок по всему миру. Но, как это ни удивительно для современного разума, игроки никогда не считали. Они знали, что одни варианты вероятнее других. Но они знали об этом смутно, не в количественном выражении. Теперь они наконец начали вычислять точно, какова вероятность их выигрыша или проигрыша. Во времена, когда большинство людей считали исход игры удачей или божественным провидением, осуществление расчетов было сродни суперсиле.

Одним из самых важных игроков-математиков был странный гений Блез Паскаль. Будучи подростком, она написал трактат по геометрии, который мог бы впечатлить самого Декарта (который как раз активно разрабатывал основы современной геометрии). Он изобрел названный в свою честь (Паскалина) механический калькулятор, который никогда так и не стал популярным, вероятно из-за высокой стоимости производства. Какое-то время, когда Паскалю было за двадцать, он испытывал религиозный кризис и бросил играть. «Кто оставил меня здесь? – писал он. – Чьим приказом и предписанием было предопределено это место и время? Вечная тишина этих бесконечных пространств повергает меня в ужас». Когда ему было двадцать семь, эти глубокие вопросы вызвали своего рода физический срыв – головные боли, проблемы с глотанием, – поэтому он отвернулся от экзистенциальной бездны и вновь обратился к игральному столу.

В 1654 году французский математик и игрок шевалье де Мере́ задал Паскалю пару вопросов. Один из них касался вероятности выбросить две шестерки за несколько попыток. Другой был глубже и сложнее. Над этим игроки ломали голову больше века.

Вопрос известен как «проблема очков» и заключается в следующем. Два игрока кладут деньги в горшок и договариваются, что банк получит тот, кто выиграет определенное количество раундов. Это может быть любая игра на удачу – бросание костей, подкидывание монеты и т. д. Игроки начинают игру, но им нужно остановиться до того, как они завершат условленное количество раундов. Какой будет честная система раздела банка на основе очков, когда игра остановлена?

Эти вопросы вдохновили Паскаля написать Пьеру Ферма, юристу, который подрабатывал математическим гением. Несколько месяцев они обменивались письмами, работая над задачами. Проблема выбрасывания двух шестерок решалась легко, а вот с очками пришлось повозиться. Решение, которое разработали Паскаль и Ферма, оказало огромное влияние на историю денег и человеческую мысль.

Вот простой пример проблемы. Допустим, мы с вами положим по 50 фунтов в банк и договоримся, что все 100 фунтов достанутся тому, кто выиграет лучшую из трех серий подбрасывания монет. Вы ставите на орла, я ставлю на решку. Вы подбрасываете монету один раз, выпадает орел. Тогда мы должны остановить игру, прежде чем снова подбросить монету. У вас один к нулю. Как мы должны разделить 100 фунтов?

Идея Паскаля и Ферма заключалась в том, чтобы рассмотреть все возможные исходы игры, а затем выяснить, какой процент исходов выиграет каждый игрок, и соответственно разделить банк. Они детально проработали математику, но мы можем рассмотреть идею на простом примере, не вдаваясь в подробности.

Если мы остановим спор «лучшая серия из трех» после одного броска, когда у вас один орел, а у меня ноль решек, возможные результаты двух оставшихся бросков будут следующими:

1) орел, орел (вы выигрываете);

2) решка, орел (вы выигрываете);

3) орел, решка (вы выигрываете);

4) решка, решка (я выигрываю).

Вы выигрываете в 75 % случаев (три из четырех), а я выигрываю в 25 % случаев (один из четырех). Из 100 фунтов в банке вы должны получить 75 фунтов, а я – 25 фунтов.

Возможно, самое удивительное в этом решении то, насколько оно кажется нам неудивительным. Все так очевидно! Самое замечательное здесь то (весь смысл истории), что за тысячи лет азартных игр, насколько нам известно, никто не догадался об этом раньше, потому что люди не думали о неопределенном будущем как о чем-то, что можно рассчитать. Будущее определяла случайность, или боги, или единый Бог; но его не определяла математика. Вот почему результат двух ученых стал переломным моментом в истории мысли и денег. Вот почему один математик из Стэнфорда недавно написал целую книгу о решении этой проблемы Паскалем и Ферма: «В ней впервые изложен метод, с помощью которого люди могут предсказывать будущее».

Люди не думали о неопределенном будущем как о чем-то, что можно рассчитать. Будущее определяла случайность, или боги, или единый Бог; но его не определяла математика.

Через несколько лет после переписки с Ферма Паскаль вернулся на край экзистенциальной пропасти. Но он взял с собой этот новый тип мышления. «Бог есть или Его нет, – писал Паскаль. – Но в какую сторону нам склониться? Разум здесь ничего не может решить… На краю этого бесконечного расстояния разыгрывается игра, в которой выпадет орел или решка. На что вы поставите?

Если вы поставите на то, что “Бог есть” (для Паскаля это означало христианского Бога) и вы выиграете, то получите “вечность жизни и счастья”. Если вы ставите на то, что “Бога нет” и вы выиграете, вы оказываетесь правы. Это пари, где выигрыш для одной стороны бесконечно более значим, чем выигрыш для другой – вечность жизни и счастья в сравнении с правотой. Выбор очевиден. Тогда без колебаний держу пари, что Он есть».

Паскаль заключил это пари. Математическое мышление вдохновило его бросить математику, продать почти все, что у него было, и уйти в монастырь. Вероятностное мышление преодолело видовой барьер. Теперь дело было не только в игральных костях и деньгах, дело было во всем.

Вероятность в дикой природе

Идеи Паскаля и Ферма быстро распространились среди европейских интеллектуалов. Несколько десятилетий спустя они дошли и до Джона Ло (предположительно после того, как он чуть не проиграл семейный замок за игорным столом). «Никто не понимал вычисления и числа лучше, чем он, – писал один из друзей Ло. – Он был первым человеком в Англии, который упорно старался выяснить все вероятности на игральных костях».

Ло вручал игроку шестигранный кубик и предлагал коэффициент 10 000 к 1 против броска шести шестерок подряд. Он знал, что шансы на такой результат были примерно 1 к 50 000 (или 1 к 6 в шестой степени). Будучи беглым преступником, в Париже в начале 1700-х годов он подходил к игорным столам с мешками, полными золота. Он часто играл за заведение или в роли банкира в играх, где шансы не слишком благоприятствовали заведению. Он продолжал выигрывать. Его ставки в конце концов выросли настолько, что он отчеканил свои собственные золотые фишки.

Поскольку Ло использовал теорию вероятностей, чтобы разбогатеть, его современники использовали ее, чтобы изменить то, как люди думали о смерти (и деньгах). До этого времени люди размышляли о смерти примерно так же, как о костях: они знали, что для некоторых людей (младенцев, стариков) она более вероятна, чем для других (подростков). Но они не знали этого в цифрах. Они были похожи на игроков до открытия теории вероятностей: они не занимались математикой.

Это оказалось большой проблемой для европейских правительств, которые в то время собирали деньги не с помощью регулярных налогов, а путем продажи аннуитетов (среди других схем). Чтобы купить аннуитет, я плачу правительству единовременную сумму (скажем, £1000), а взамен правительство обещает мне фиксированную ежегодную выплату (скажем, £70) на всю оставшуюся жизнь.

Аннуитет – это, как ни грубо, ставка на то, как долго проживет покупатель. Если я сегодня куплю аннуитет, а завтра умру, правительство сохранит все мои деньги и не будет мне ничего платить. Я проигрываю – правительство выигрывает. Если я доживу до ста лет, правительство должно будет отправлять мне эти сладкие, сладкие чеки в счет аннуитета каждый год в течение десятилетий. Правительство проигрывает – я выигрываю. Во времена Джона Ло правительства и их граждане делали такие ставки, но никто не знал, как долго проживут люди. Они играли в кости, но не знали шансов.

В то время в Англии аннуитет стоил одинаково, независимо от возраста человека, который его купил. Поэтому все начали покупать аннуитеты для своих детей-подростков, которые, вероятно, проживут долго и получат огромную прибыль. Хорошо для детей, плохо для Англии.

Британский математик Эдмунд Галлей знал о работах Паскаля и Ферма и полагал, что математика для аннуитетов должна быть разрешима. К тому времени, когда ему исполнилось тридцать три года, Галлей уже объехал полмира, нанося на карту звезды, и помог своему приятелю Исааку Ньютону опубликовать «Принципы», книгу, в которой излагалась теория гравитации (пройдет еще несколько лет, прежде чем Галлей предскажет возвращение пока еще безымянной кометы). Примерно в это же время он стал редактором журнала нового вида, научного журнала, и у него была та же проблема, что и у каждого редактора каждого издания на протяжении всей истории: он должен был найти материал, чтобы заполнить страницы. Поэтому, когда он услышал о восточноевропейском городе под названием Бреслау, где велись необычайно точные записи о рождениях и смертях граждан, у него возникла идея.

В январе 1693 года Галлей опубликовал «Оценку степеней смертности рода человеческого, выведенную из любопытных таблиц рождений и похорон в городе Бреслау с попыткой установить цену пожизненных рент».

В самом первом предложении он сразу обозначает суть темы, излагая ее «кучерявыми» прописными буквами, что характерно для той эпохи: «Размышление о Смертности Человечества имеет, помимо моральных, цели физические и политические». «Да, я знаю, что смерть глубоко связана с тем, что значит быть человеком, но это также физическая вещь в мире, и мы должны понять, что это значит для нас как нации». Галлей упомянул несколько других людей, которые недавно пытались проанализировать уровень смертности жителей Лондона и Дублина, но он указал, что ни у кого из них не было доступа ко всей необходимой информации, потому что никто в Лондоне или Дублине не следил за рождениями и смертями. Теперь появились эти записи из Бреслау.

Затем Галлей начал много заниматься математикой. Несмотря на жалобы на «самый трудоемкий расчет», он точно выяснил вероятность смерти людей разных возрастов. Вероятность смерти человека, которому только что исполнилось двадцать, до его следующего дня рождения составляла 1 %. Вероятность пятидесятилетнего человека дожить до пятидесяти одного года оценивалась в 3 %. «Человек в возрасте 30 лет может обоснованно ожидать, что он проживет еще от 27 до 28 лет», – писал он. И так далее.

Галлей считал, что аннуитет будет иметь справедливую цену, если покупатель со средней продолжительностью жизни получит обратно ровно столько, сколько он вложил. Если он умрет раньше, он соберет меньше, чем вложил; если он проживет дольше, то соберет больше. И Галлей ясно видел, что Англия продает свои аннуитеты слишком дешево: каждый, кто моложе шестидесяти, скорее всего, получит больше, чем вложил.

Это был не просто случайный набор нездоровых фактов или полезный расчет. Это был метод. Учитывая данные о рождениях и смертях для данного населения, теперь любой мог вычислить, насколько вероятно, что человек в определенном возрасте умрет. Галлей решил проблему очков, но только для самой жизни.

Несколько десятилетий спустя пара сильно пьющих шотландских священников по имени Александр Вебстер и Роберт Уоллес подумали, что таблицы Галлея, построенные на данных случайного города в Центральной Европе, могут помочь им решить проблему, над которой они бились: как обеспечить жен и детей умерших молодыми шотландских священников.

Страхование жизни уже существовало, но, как и в случае с аннуитетами до появления Галлея, никто толком не имел представления о вероятности. Как и аннуитеты, страхование жизни – это ставка на то, как долго проживет застрахованный, но победители и проигравшие здесь меняются местами. Как покупатель, я выигрываю (хорош выигрыш!), если покупаю полис, а затем сразу умираю, так что моя семья получает большую выплату, тогда как я заплатил совсем немного. Но, конечно, это работает только в том случае, если у страховой компании есть деньги, чтобы заплатить. Если у компании закончились деньги, потому что она продавала полисы слишком дешево, моей семье не повезло.

Прежде чем учредить Фонд вдов шотландских священников, Уоллес и Вебстер использовали таблицы Галлея, новую науку о вероятности и помощь друга-математика, чтобы оценить, на какую сумму должен скинуться каждый священник. Уоллес и Вебстер предсказали, что через десять лет после запуска фонда в нем будет 47 401 фунт стерлингов. Предсказание оказалось феноменально точным: реальная цифра оказалась 47 313 фунтов стерлингов. Они ошиблись менее чем на 1 %. Интеллектуальная революция сделала это возможным. Люди начали мыслить по-новому – более холодно и математично, – и это связывало жизнь и смерть с деньгами.

Страхование и аннуитеты были способом вернуть принцип солидарности (но не в полном объеме), который действовал в небольших обществах, существовавших до денег. Поскольку многие священники платили страховые взносы и проживали долгую жизнь, накапливались деньги, чтобы поддерживать жен и детей священников, умиравших молодыми. Сегодня почти каждое развитое сообщество на земле имеет какой-то механизм социального страхования – например, программа «Социальное обеспечение» в Соединенных Штатах. Поскольку с каждой зарплаты миллионы рабочих вкладывают немного денег в банк, миллионы людей, которые слишком стары, чтобы работать, получают из него небольшую сумму.

Вероятностное мышление стало настолько распространенным, что мы почти перестали его замечать. Страхование, конечно, по-прежнему строится на принципах вероятности. Но так же обстоят дела и с финансами, бизнесом, спортом, политикой и медициной. Мы пришли к тому, чтобы принять как данность революционную идею о возможности предсказывать будущее.

Глава 5

Финансы как путешествие во времени: изобретение фондового рынка

С некоторой натяжкой можно сказать, что современный капитализм зародился в Амстердаме в начале 1600-х годов. Но только с небольшой натяжкой.

В то время европейцы по-настоящему увлекались морскими экспедициями по всему миру, разбогатели на торговле и краже вещей из далеких стран. Голландцы отправляли корабли на юг вокруг Африки, в современную Индонезию и привозили оттуда специи, такие как мускатный орех (пряности пользовались огромной популярностью в 1600-е годы; богатые люди платили абсурдные суммы, чтобы набить свои ящики для специй).

Но когда голландские купцы задумали отправлять корабли в опасные многолетние плавания, они столкнулись с классической проблемой. У них был план заработать кучу денег, но им пришлось потратить кучу денег, чтобы привести этот план в действие. Они должны были построить или купить корабли, нанять капитана и команду, а затем отправить корабли, капитана и команду в путь по всему миру и обратно. Существует бесконечное множество вариантов проблемы «нужны деньги, чтобы заработать больше денег»: я хочу купить машину, чтобы я мог ездить на свою новую работу и зарабатывать больше денег. Но мне нужны деньги, которые я собираюсь заработать на своей новой работе, сейчас, чтобы я мог заплатить за машину, чтобы я мог ездить на работу, чтобы я мог зарабатывать деньги.

К счастью, есть и другие люди, у которых денег больше, чем им сейчас нужно. И они готовы отказаться от того, чтобы потратить эти деньги сейчас, чтобы у них был шанс получить еще больше денег позже. Вот как я могу получить автокредит, так и голландцы получили деньги для отправки кораблей в Азию. Это одна из фундаментально полезных вещей, которые делают финансы: связывают людей, которые готовы отказаться от денег сейчас ради возможности получить больше денег позже, с людьми, которые нуждаются в деньгах сейчас и готовы вернуть больше денег позже. Финансы перемещают деньги во времени. «Суть финансов – это путешествия во времени, – писал банкир, ставший писателем, Мэтт Левин. – Экономия – это перемещение ресурсов из настоящего в будущее; финансирование – это перемещение ресурсов из будущего обратно в настоящее».

Эти ранние путешествия на Острова пряностей обычно финансировались как разовые сделки. Кучка богатых людей может скинуться, чтобы заплатить за корабль. Если корабль проделает весь путь до Индонезии и обратно и привезет целое состояние в виде специй (что не факт), то инвесторы вернут свои деньги с прибылью сверху. Если корабль не вернется, спасибо за игру – и, кстати, можем ли мы заинтересовать вас нашей следующей возможностью?

Испанцы, португальцы и англичане – все боролись заявить о себе на Островах пряностей. Это было сочетанием бизнеса, империализма и войны, а голландские корабли, финансируемые торговцами, начинали демонстрировать превосходство. Поэтому в 1602 году голландское правительство создало новую структуру, создать которую пытались и другие страны: торговую компанию. Ее официальное название было Vereenigde Oostindische Compagnie (Объединенная Ост-Индская компания), или сокращенно VOC.

Правительство предоставило VOC монополию на всю голландскую торговлю в Азии. Англичане предприняли нечто подобное на два года раньше, создав свою собственную Ост-Индскую компанию. Но Голландская Ост-Индская компания будет развиваться таким образом, что станет первой современной многонациональной корпорацией – предшественницей Coca-Cola, Google и ExxonMobil.

Людям не обязательно было быть богатыми или иметь хорошие связи, чтобы инвестировать в VOC. «Все жители этих земель могут приобрести акции данной компании», – говорится в ее уставе. Это соответствовало духу времени. Голландцы освободились от господства Испании всего несколько десятилетий назад и образовали республику. Это не было похоже на демократию в современном смысле, но власть в Нидерландах была гораздо более широко рассредоточена, чем в монархиях того времени. Огромный круг людей инвестировал в VOC – более 1000 человек только в Амстердаме, включая горничную одного из директоров компании, которая внесла свою зарплату за десять месяцев.

В то время компании во всем мире могли создаваться только с явного согласия правительства и с предопределенным им сроком существования. Правительство выдало VOC хартию на двадцать один год. Инвесторам предоставили возможность обналичить свою долю через десять лет, но этот срок некоторым казалось долго ждать. Поэтому в Амстердаме директора VOC добавили одну строку на первую страницу реестра компаний, книги, в которой они записывали инвестиции: «Передача может быть осуществлена через бухгалтера данной палаты». Другими словами, если вы хотели вернуть свои деньги до истечения десяти лет, вы могли продать свою долю в компании любому, кто захочет ее купить. Эта строчка оказала огромное влияние – не только на VOC, но и на всю историю денег.

Люди начали продавать свои акции еще до отплытия первого корабля. Это было не особенно удобно; чтобы совершить продажу, покупатель и продавец должны были отправиться в офис компании, где бухгалтер должен был зафиксировать сделку в реестре. Но были акционеры, которым срочно требовались деньги, и не акционеры, которые были готовы отказаться от денег сейчас ради возможности получить больше денег позже. Люди, которые хотели найти покупателей или продавцов, шли на мост, через который переходили капитаны кораблей, чтобы доставить почту по возвращении из-за границы. Это делало его идеальным местом для получения новостей о движении рынка раньше, чем о них узнают в городе. В течение нескольких лет на мосту собиралось так много торговцев, что они блокировали движение. Поэтому город ввел в эксплуатацию новое здание, только для торговли, – внутренний двор длиной 61 метр и шириной 35 метров, окруженный крытой галереей, выложенной голубым камнем. Это была первая в мире фондовая биржа.

Экономия – это перемещение ресурсов из настоящего в будущее; финансирование – это перемещение ресурсов из будущего обратно в настоящее.

За пять дней до ее открытия город принял новое постановление, в котором говорилось, что бирже будет разрешено работать только несколько часов в день – с 11 утра до полудня и вечером за час до заката (тридцать минут зимой). Ограниченность времени кажется проблемой, но у этого правила была веская причина. Если бы биржа была открыта весь день, покупатели и продавцы сновали бы туда-сюда весь день. Разница между ценой, которую предлагали покупатели, и ценой, которую просили продавцы, могла бы стать значительной. Людям пришлось бы либо заключать сделки, которые они не хотели заключать, либо вообще обходиться без торговли. Это то, что экономисты называют «узким рынком». Ограниченные часы работы площадки заставляли всех потенциальных покупателей и продавцов появляться одновременно – они превращали биржу в «широкий рынок», где сотни или даже тысячи людей приходили торговать одновременно. Это облегчало покупателям и продавцам поиск друг друга и достижение соглашения о цене, которую оба считали справедливой. Это заставило рынок работать лучше.

По мере того как устав VOC обновлялся и обновлялся, фондовая биржа становилась институтом. Местный купец-поэт по имени Джозеф де ла Вега написал книгу о фондовом рынке Амстердама. Это была первая книга, когда-либо написанная о фондовом рынке, и у нее было идеальное название для произведения о рынке: «Путаница путаниц».

Книга полна странных отступлений от классической мифологии до библейских аналогий. Но описания фондовой биржи шокирующе знакомы:

«Участник биржи протягивает руку, а другой пожимает ее, и таким образом осуществляется продажа акций по фиксированной цене, что подтверждается вторым рукопожатием. За этим следуют крики, за криками – оскорбления, за оскорблениями – хамство и еще больше оскорблений, криков, толчков и рукопожатий, пока дело не будет закончено…»

Почти сразу после того, как люди начали торговать акциями, они стали придумывать сложные вариации, позволявшие делать новые виды ставок. Один из видов ставок, в частности, появился почти сразу: шорт (краткосрочная позиция. – Прим. ред.), который позволяет инвестору получать прибыль, когда цена акций падает. Люди в Амстердаме ненавидели шорты, как и люди во всем мире продолжают ненавидеть их сегодня.

История шортов

История первой короткой акции в мировой истории объясняет ненависть, а также и то, почему короткая продажа является социально полезной и сильно недооцененной.

Исаак ле Мэр был голландским торговцем, основателем VOC и единственным крупнейшим акционером в Амстердаме. Через несколько лет после начала работы компании ле Мэр поссорился с другими директорами. Подробности неясны, но, похоже, он финансировал часть экспедиции и компания не вернула причитающиеся ему деньги. Ле Мэр, возможно, завысил свои расходы, чтобы обмануть компанию. Был судебный процесс; директора заморозили акции ле Мэра. Тот покинул Амстердам, укрылся в сельской местности и вынашивал план мести.

Чтобы вернуться к VOC, ле Мэр применил метод, который долгое время использовали местные торговцы зерном. Два человека соглашаются на продажу по определенной цене в установленное время в будущем. Так, например, один торговец может пообещать купить бушель пшеницы за 100 гульденов через год с сегодняшнего дня. Это называется фьючерсным контрактом, и сегодня люди зарабатывают на них триллионы долларов.

Действуя тайно через команду сообщников, ле Мэр начал заключать фьючерсные контракты на акции VOC. В октябре 1608 года торговец, работавший с ле Мэром, заключил сделку с продавцом алмазов из Амстердама. Торговец ле Мэра согласился продать скупщику алмазов долю акций VOC за 145 гульденов в течение одного года. Это означало, что если бы акции торговались ниже 145 гульденов, когда наступал срок действия контракта, ле Мэр мог купить требуемую долю на открытом рынке, развернуться и немедленно продать ее торговцу алмазами с прибылью. И чем ниже цена акций, тем больше прибыль ле Мэра. Ле Мэр совершил множество подобных сделок, в конце концов заключив контракты на большее количество акций, чем у него было на самом деле. Если цена акций сильно упадет, он разбогатеет. Если она сильно вырастет, он будет уничтожен.

Поэтому ле Мэр начал пытаться снизить цену акций. Его сообщники в Амстердаме распространяли слухи о проблемах с VOC. Компания тратит слишком много денег. Корабли тонут и попадают в плен к врагу. Прибыль оказалась не такой высокой, как все думали. Конечно же, цена акций VOC начала падать.

Директора компании не знали о роли ле Мэра в происходившем, но они были в курсе, что кто-то сделал ставку на падение цен на акции. Они ужасались слухам о компании и понимали, что цена падает. VOC была источником как национальной гордости, так и международной власти для голландцев. Ради национальных интересов (и больших личных состояний, которые директора вложили в акции VOC) они решили положить конец атаке на компанию.

Директора обратились к законодателям. Они заявили о существовании «грязной схемы» по снижению цен на акции и предположили, что за всем этим могут стоять иностранные шпионы. «У общего врага есть сообщники среди важных продавцов», – писали они. На случай, если «грязной схемы», внедренной общим врагом, окажется недостаточно, чтобы привлечь внимание законодателей, директора добавили, что жертвами стали «многие вдовы и сироты», которые владели акциями VOC.

В ситуации, когда на весах правосудия, с одной стороны, находились вражеские шпионы (люди, делающие ставки против VOC), а с другой – вдовы и сироты (акционеры), голландское законодательство сделало то, что сделало бы любое законодательство в истории мира. Своими действиями оно показало, что находится на стороне вдов и сирот. В феврале 1610 года законодатели запретили инвесторам обещать продавать в будущем любые акции, которыми они не владели в настоящее время. Иными словами, они сделали схему ле Мэра незаконной.

Цена акций VOC начала расти почти сразу. Несколько партнеров ле Мэра обанкротились. Ле Мэр потерял кучу денег. Его план провалился. Для директоров это была история со счастливым концом.

Но! Что, если команда ле Мэра говорила правду о VOC? Что, если бы была веская причина для падения цены на акции?

Когда правительство пыталось решить, что делать с людьми, делающими ставки против VOC, группа дилеров (в которую, возможно, входили партнеры ле Мэра) утверждала, что цена акций падает, потому что бизнес ведется не очень хорошо. «Всем хорошо известно и ясно, что отправляется гораздо больше кораблей, чем необходимо», – писали они. Ле Мэр написал письмо высокопоставленному правительственному чиновнику, где он подсчитал стоимость всех кораблей VOC, которые сели на мель и исчезли. А те корабли, которые все-таки возвращались, привозили слишком много мускатного ореха и недостаточно других вещей. Весь этот мускатный орех лежал непроданным на складах и портился. Люди, делающие ставки против акций, по словам ле Мэра, были просто инвесторами, «которые занимаются покупкой и продажей акций… на основе новостей и информации, которые они ежедневно узнают». Директора, по словам ле Мэра, купили «большую часть акций по очень высокой цене». Они пытались запретить шорты не для того, чтобы защитить вдов и сирот. Они делали это, чтобы обогатиться.

Сегодня, если цена акций внезапно начинает падать, генеральный директор компании обычно выступает на телевидении и говорит, что люди, делающие ставки против акций, распространяют слухи. В нашу компанию вложены пенсионные накопления людей! Подумайте о вдовах и сиротах! Все хотят, чтобы рынок рос; люди, ставящие на падение акций, кажутся плохими.

Но смысл фондового рынка не в росте. Его суть в том, чтобы найти правильную цену на акции – цену, которая наилучшим образом отражает всю имеющуюся информацию о деятельности компании и состоянии дел в мире. Очевидно, что фондовые рынки иногда с треском проваливают эту задачу. Но чем больше инвесторов на рынке – и, что особенно важно, чем больше информации они предоставляют на рынке, – тем лучше рынок будет находить правильную цену. Возможность получать прибыль, когда цена акций падает, стимулирует инвесторов искоренять мошенничество и доводить до общественности плохие новости, которые в противном случае могли бы остаться незамеченными. Это хорошо.

Исаак ле Мэр продолжал спорить с властями из-за денег, которые, как он утверждал, ему были должны. Ему так и не вернули их. Он умер в маленьком городке у моря и был похоронен под надгробной плитой с такой эпитафией:

Здесь покоится Исаак ле Мэр, купец, который в результате своей деятельности во всех частях света, по милости Божьей, познал такое изобилие, что за тридцать лет потерял (спаси его честь) более 150 000 флоринов.

Возможно, это единственное надгробие на земле, хвастающее тем, сколько денег потерял покойный. Кроме того, здесь, похоже, опечатка. В письме, написанном перед смертью, ле Мэр упомянул о потере 1 600 000 флоринов. В его эпитафии не хватает одного нуля.

Глава 6

Джон Ло печатает деньги

Даже в процветающем Амстердаме была своя версия денежной проблемы. В данном случае она заключалась не в нехватке монет, как в Британии. Здесь было слишком много разных видов монет.

Торговцы и купцы со всей Европы вели дела в Амстердаме. Они часто использовали письменные обещания заплатить, которые были чем-то вроде чеков, датированных задним числом, и назывались переводными векселями. Но когда приходило время оплатить счет – заплатить настоящим серебром и золотом, – все шло наперекосяк. У всех этих иностранных торговцев были монеты из разных стран, королевств и городов-государств, поэтому городское правительство Амстердама присвоило официальные значения почти 1000 видам разных монет. Существовали и подделки, а некоторые монеты были срезаны и весили не так много, как должны были. Иногда торговцам приходилось спорить из-за каждой монеты. Это было удобно для менял и жуликов, но тяготило честных торговцев, которые просто хотели вести бизнес, не беспокоясь о каждой монете.

Поэтому в 1609 году, всего через несколько лет после создания VOC, город Амстердам основал государственный банк – банк, принадлежащий не менялам или инвесторам, а самому городу. Целью банка было не получение прибыли, а решение денежной проблемы Амстердама. Вместе с банком появился новый закон, который гласил, что если у вас есть переводные векселя, подлежащие оплате в Амстердаме, вы должны пойти в банк, чтобы расплатиться.

Торговцы открывали счета в банке. Когда приходил счет, они могли оплатить его (или получить оплату), просто переведя деньги с банковского счета (или на свой счет), изменив номера в бухгалтерских книгах банка. Им больше не нужно было беспокоиться о всех этих разных монетах или подделках. Счет в банке – номер в бухгалтерской книге банка – был их деньгами. И это работало лучше, чем монеты.

Когда Джон Ло играл в азартные игры в Европе, он видел, как Амстердам богатеет, потому что у него есть банк, создающий надежные деньги для всех, фондовый рынок, где каждый может инвестировать, и колонии на другом конце света (как и многих его европейских современников, Ло, по-видимому, не беспокоили зверства, совершенные колонизаторами). В какой-то момент у Джона Ло появилось видение. Он перестанет скитаться по Европе. Он вернется в Шотландию – не как игрок или осужденный убийца, а как герой, принесший экономическую революцию.

К тому времени, когда Ло вернулся в Шотландию, ему было чуть за тридцать и он набродился по Европе около десяти лет. Он вернулся домой и начал убеждать своих соотечественников в том, что они портят себе жизнь шаткой финансовой системой, в которой никогда не хватает денег. В 1705 году он опубликовал 120-страничную брошюру под названием «Деньги и торговля, рассмотренные в связи с предложением об обеспечении нации деньгами» (его тетя выступила издателем).

Он указывал на голландцев и говорил, что есть все причины, по которым у них должна быть паршивая страна.

Их естественными недостатками являются небольшая территория, бесплодная почва… отсутствие шахт; долгие зимы; грязный воздух… опасное побережье; неудобный вход в реки; море, одну сторону которого нужно защищать, а с другой опасаться могущественных соседей…

Но, несмотря на все это, голландцы процветали, потому что решили денежную проблему.

…они стали богатым и могущественным народом.

Шотландия, продолжал Ло, находилась в совершенно противоположной ситуации.

Шотландия по своей природе имеет много преимуществ для торговли: большая территория; простая оборона; много людей; чистый воздух; шахты… безопасное побережье; реки с удобным входом; моря и реки изобилуют рыбой…

Шотландии просто нужно было решить свою денежную проблему.

Шотландии нужно было создать больше денег. Создание денег удешевит для людей заимствования и инвестиции, а также создаст рабочие места для безработных. Сегодня это бесспорная основа денежно-кредитной политики; тогда же это было в диковинку. Чтобы создать больше, продолжал он, Шотландии необходимо преодолеть свои устаревшие идеи и создать государственный банк, подобный тому, что был в Амстердаме. Но Шотландия должна пойти дальше. Новый банк, утверждал Ло, должен печатать бумажные деньги, обеспеченные не серебром или золотом, а землей. Таким образом, у Шотландии может быть больше денег даже без большего количества золота или серебра.

Парламент Шотландии вынес на обсуждение вопрос, стоит ли прислушиваться к совету Ло. Глава одной из партий назвал идеи Ло «уловкой для порабощения нации». Граф из оппозиционной партии защищал эти идеи. Глава партии вызвал графа на дуэль (куда же без дуэли). Мужчины встретились на окраине города, последовали извинения, из пистолетов выстрелили в воздух. Дуэль закончилась, и никто не пострадал, но Ло лишился шанса изменить Шотландию. Вскоре после этого стало ясно, что Шотландия и Англия вот-вот объединятся в Великобританию, и Джону Ло, все еще разыскиваемому в Англии за убийство, снова пришлось обратиться в бегство.

Опять он бродил по Европе. Но на этот раз, вместо того чтобы просто играть в азартные игры, он мечтал решить денежные проблемы целой нации – подошла бы любая. Он поделился своими идеями с австрийским императором, но тот не клюнул (хотя Ло, по-видимому, преуспел за игорными столами Вены). Он пытался и не смог уговорить герцога Савойского на создание Туринского банка. В 1714 году Ло переехал в Париж, где привлек внимание местных чиновников. Начальник полиции предупредил министра иностранных дел:

Шотландец по имени Ло, игрок по профессии и подозреваемый в злых намерениях по отношению к королю, с шиком появляется в Париже и даже купил впечатляющий дом… однако никто не знает об источниках его дохода, не считая удачи в азартных играх, а это вся его профессия.

Но в Париже Ло наконец вздохнул спокойно. На полях письма министр иностранных дел написал о Ло: «Он не является подозреваемым. Его можно оставить в покое».

К этому времени у Ло была гражданская жена (которая никогда официально не разводилась со своим первым мужем и не выходила замуж за Ло, но что тут скажешь, это Франция) и двое детей. Он был очень богат (большую часть своих денег он хранил в Амстердамском банке) и купил особняк на фешенебельной площади в Париже, где сегодня стоит отель «Ритц». У него была коллекция картин итальянских мастеров и то, что подозрительный начальник полиции описал как «многочисленную свиту слуг».

Возможно, самое главное в том, что Ло подружился с герцогом Орлеанским, распутным французским дворянином, который вот-вот должен был стать очень важной персоной. Хобби герцога включало работу в домашней химической лаборатории, сочинение опер и ночное времяпрепровождение с дворянами, оперными певицами и актрисами, которые напивались, спали друг с другом и «кричали мерзкие вещи во весь голос». Великий момент для герцога настал в сентябре 1715 года, когда умер король Людовик XIV.

Наследнику, Людовику XV, было пять лет. Герцог Орлеанский был назначен регентом, что означало, что он будет править Францией до тех пор, пока мальчик-король не достигнет совершеннолетия.

Он взял на себя правление страной-банкротом. Предыдущий король – то есть французское правительство – занимало везде, где могло, в основном для финансирования бесконечной серии войн. Он заставлял людей сдавать серебряные монеты, чтобы заново их отчеканить за определенную плату. Люди отвечали тем, что копили монеты или контрабандой вывозили их из страны в более безопасное место, например в Амстердам. В какой-то момент король так отчаялся, что переплавил свою серебряную мебель на монеты. Затем он занял еще немного, пообещав своим кредиторам, что они смогут долгие годы забирать все налоговые поступления страны.

Все во Франции, у кого были деньги, давали взаймы правительству. Когда правительство не расплачивалось с ними, они не могли выплачивать свои собственные долги. К концу правления Людовика XIV экономика полностью рухнула. «Нехватка кредитов была повсеместной, торговля была разрушена, потребление сократилось вдвое, обработка земель заброшена, люди несчастны», – писал министр.

Ло было сорок четыре года. Он уже десять лет проталкивал свои идеи о деньгах. Наконец-то ему с его приятелем в качестве регента выпал большой шанс.

Это деньги, если все верят, что это деньги

За те двадцать лет, что Джон Ло был в бегах, Англия, бывшее финансовое захолустье, опередила все остальные страны Европы, решив проблему, с которой всегда сталкивался король Франции и на самом деле каждый король и каждое правительство: как собрать деньги.

Правительства делали тогда то, что делают сейчас, – они облагали людей налогами и брали взаймы. Но европейские монархии, как правило, действовали по ситуации. В один год король устроит большую разовую лотерею (как налог, но веселее!). В следующий, может быть, продаст несколько аннуитетов и займет у богатых. Может, он вернет им деньги, а может, и нет.

В 1694 году англичане попытались решить проблему государственных денег по-новому. Они только что пережили революцию, в ходе которой парламент потребовал ограничить власть монарха. Теперь парламент и недавно пришедшие к власти король с королевой вооружились новыми денежными технологиями, которые начали набирать обороты, – банки, акции и бумажные деньги – и создали новый вид банка. Они называли его Банком Англии.

Первое, что сделал банк, – продал акции, чтобы привлечь 1,2 миллиона фунтов стерлингов от инвесторов. Эти люди не вкладывали деньги в банк. Они покупали акции в качестве инвестиций, точно так же, как сегодня вы можете купить акции Банка Америки или Wells Fargo на Нью-Йоркской фондовой бирже.

Как и в случае с Голландской Ост-Индской компанией (VOC), которой к тому моменту было почти сто лет, любой, кто хотел, мог инвестировать. А инвестировать хотели все. Купцы, фермеры, моряки и викарии – все участвовали в этом. Король и королева заработали 10 000 фунтов стерлингов, что было максимально допустимой суммой. Одиннадцать дней спустя после начала приема инвестиций банк собрал 1,2 миллиона фунтов стерлингов. Последним инвестором была некая Джудит Ширли из Сассекса, которая вложила 75 фунтов стерлингов.

Банк, в свою очередь, ссудил эти 1,2 миллиона фунтов королю, который пообещал выплачивать 8 % годовых. И дело было не только в том, что король сказал, что он справится. Тот же акт парламента, на основе которого был создал банк, ввел специальный новый налог на доставку, который правительство по закону обязано было использовать для выплаты процентов по кредиту.

Банковская ссуда королю была выдана не золотыми и серебряными монетами. Банк выдал королю бумажные банкноты, которые можно было обменять в банке на золото и серебро. Король использовал деньги для финансирования войны.

Банк Англии пользовался большим успехом. Он создал для обычных людей новый, более безопасный способ торговаться деньгами сейчас за возможность получить больше денег потом. Через банк они могли одалживать средства правительству обычным, предсказуемым образом, а закон обещал, что им вернут деньги. И поскольку банк давал взаймы больше денег, чем было в его хранилищах, он создавал больше денег для Англии в целом. Причем это был более стабильный и надежный способ по сравнению с несколькими случайными кузнецами, выдающими людям квитанции.

К 1715 году Джон Ло создал план, как взять за основу то, чего добился Банк Англии, и продвинуть идею намного дальше.

Когда Джон закрывал глаза, он ясно видел всю финансовую систему, связывающую воедино все популярные реалии последних лет – банк, фондовую биржу, торговую компанию, новый способ получения денег правительством. В письме герцогу Орлеанскому, который теперь правил Францией в качестве регента, Ло описал эту систему со свойственной ему скромностью:

Но банк – не единственная и не самая моя великая идея. Я проделаю работу, которая поразит Европу изменениями, что произойдут в пользу Франции. Они будут значительнее изменений, вызванных открытием Индии или появлением кредитов. Благодаря этой работе Ваше Королевское Высочество сможет высвободить королевство из печального положения, в которое то попало, и сделать его более величественным, чем когда-либо…

Ло убедил регента позволить ему открыть полноценный банк во Франции. У него было громкое название – Banque générale (Генеральный банк), – но он был настолько мал, что размещался в доме Ло. Как и Банк Англии, банк Ло собирал деньги путем продажи акций инвесторам. Отличие от Банка Англии было в том, что почти никто не хотел вкладываться. Влиятельные лица Франции высмеивали маленький банк Ло. Один писатель назвал его «видением… над которым только можно посмеяться; все считают, что он долго не протянет». И Джон Ло, и институт банка казались странными, чужеродными и в целом не заслуживающими доверия.

Но Ло верил в банк. Он так сильно верил, что выкупил четверть его акций. Что, вероятно, еще важнее, старый собутыльник Ло герцог Орлеанский, правивший Францией, тоже в него верил. Летом 1716 года он отправил сундуки, полные золота, из Королевского монетного двора в Banque générale и сделал так, чтобы об этом все знали. Парижский журнал описал «недавний приказ монетного двора отправить миллион в банк мистера Ло, который поддерживает регент и который в действительности является его банком под именем этого англичанина. Все считают, что банк восстановится, поскольку в него вкладываются королевские средства».

Запомните первые пять слов последнего предложения: «Все считают, что банк восстановится». Это суть банковского дела (и, если уж на то пошло, денег). Если все считают, что банк восстановится, он почти наверняка восстановится. Если люди думают, что банк, наоборот, разорится, он разорится – даже если с финансами все в порядке.

Большой вклад герцога обеспечил выживание банка Ло. Банк совершил прорыв в следующем, 1717 году, когда регент выпустил новый указ, обязывающий всех жителей Парижа и окрестностей использовать бумажные банкноты банка для оплаты налогов.

Если все считают, что банк восстановится, он почти наверняка восстановится. Если люди думают, что банк, наоборот, разорится, он разорится – даже если с финансами все в порядке.

Довольно хорошее рабочее определение денег: это то, чем вы платите налоги. В мире, где множество вещей соревнуются за звание денег – переводные векселя, серебряные и золотые монеты, банкноты частных банков, – победит то, что правительство принимает в уплату налогов. Это и станет деньгами. Вот что произошло в Париже в 1717 году. Когда регент заставил людей использовать бумагу для уплаты налогов, бумага Джона Ло стала деньгами. Теперь он был готов играть по-крупному.

Глава 7

Изобретение миллионеров

К началу XVIII века корабли Нидерландов, Англии, Испании и Португалии плавали по всему миру уже сотни лет, грабя, мародерствуя, загружая пряности и становясь все богаче. В XVII веке Франция стала снаряжать экспедиции в Северную Америку и смогла отхватить себе большой кусок сегодняшней Канады и почти половину континентальных Соединенных Штатов – территорию, сосредоточенную у реки Миссисипи (французы, конечно, не спрашивали коренных американцев, которые жили там тысячелетиями).

Примерно в то же время, когда регент заставил всех парижан платить налоги банкнотами Ло, он согласился выдать разрешение на учреждение его второго предприятия. Официально оно называлось «Компания запада», но все называли его Миссисипской компанией. Французское правительство предоставило компании монополию на всю торговлю во Франции и вдоль реки Миссисипи. Она должна была стать Голландской Ост-Индской компанией (VOC), только лучше.

Ло пообещал, что Миссисипская компания поможет регенту погасить все долги, в которые влез предыдущий король.

Долг был в форме облигаций: богатые французы одалживали королю деньги, а в обмен получали обещание короля вернуть заем под 4 % годовых. Но уплата процентов стала обременительной, поэтому Ло позволил французским инвесторам обменять их облигации на акции Миссисипской компании. Затем компания собирала бы долг с короля, но более длительный период и с меньшим процентом. Это уменьшило бы платежи процентов для правительства и одновременно обеспечило бы поток доходов в компанию Ло.

Ло сделал деловое предложение богатым держателям облигаций. Что вы предпочтете, спросил он, ненадежные 4 % от не внушающего доверия мальчика-короля или все богатства в Новом мире?

Французы выбрали 4 %. Как и в случае с банком Ло, почти никто не хотел иметь долю в его торговой компании. Итак, Ло и герцог Орлеанский снова вложили свои собственные деньги.

Однако понемногу что-то начало происходить. Весной 1718 года работавший на компанию колонист основал новую столицу вблизи устья реки Миссисипи. Чтобы польстить регенту, он назвал ее Новым Орлеаном.

Тем временем во Франции настойчивость Ло наконец стала приносить плоды. Люди обнаружили, что им нравятся бумажные деньги Ло – ими было проще пользоваться, чем золотом или серебром. В течение нескольких лет у банка появились несколько филиалов по стране, что позволило людям переводить деньги из города в город путем обращения в местный банк и запроса на перевод. Предоставляя ссуды и создавая деньги, банк Ло, казалось, поддерживает французскую экономику. Во Франции возродилась традиционная деятельность по выращиванию и производству продуктов.

Речь шла о миллионах

В декабре 1718 года банк Ло стал называться Banque Royale – Королевским банком. Теперь его полностью контролировал король (то есть приятель Ло герцог Орлеанский). Новый устав предписывал, что банк может напечатать столько бумажных денег, сколько позволит король. Он также официально связывал владение банком и Миссисипской компанией. Больше напечатанных денег – больше объем торговли, следовательно, больше прибыли у вовлеченных лиц. Банк и компания, как предполагалось, поддерживали бы друг друга, и вся Франция (включая, конечно, Джона Ло) стала бы богаче.

Все происходило стремительно. В следующие несколько месяцев Ло провел слияние Миссисипской компании с другими французскими компаниями, которые якобы специализировались на торговле с Азией и Африкой, но, по сути, мало что делали. Ло также получил право на торговлю табаком во Франции («Они называют это волшебным растением, потому что человек, начавший его потреблять, уже не может бросить», – говорила принцесса Палатина).

Чтобы заплатить за эти приобретения, Ло планировал продать новые акции Миссисипской компании. Люди видели, что предприятие развивается, также у них были деньги – деньги, которые печатал банк Ло. Всем захотелось приобрести акции. Здесь Ло сделал гениальный шаг. Он сказал: «Вы не можете купить новые акции, если вы не владеете старыми». Итак, все ринулись скупать старые акции, и их цена резко начала расти.

Несколько недель спустя компания приобрела права на все доходы Королевского монетного двора в течение следующих девяти лет. Ло спонсировал этот ход другим выпуском акций – и, чтобы их купить на этот раз, вам нужно было иметь акции обоих предыдущих выпусков. Стоимость акций стала еще выше.

К августу 1719 года акции торговались более чем за 3000 ливров каждая, по сравнению с около 500 несколько месяцев назад. Примерно в это время Ло сделал самый важный шаг. Он предложил королю занять достаточно денег для полной выплаты государственного долга Франции. По сути, он хотел объединить займы короля: собрать их вместе и снизить процентную ставку. Король – в лице регента – принял его предложение. Чтобы собрать деньги, Ло продал еще больше акций.

Люди знали, что цена только увеличится, когда акции появятся на открытом рынке, поэтому они шли прямиком к Ло в надежде купить акции лично у него. «Ло постоянно осаждали просители и льстецы; люди выбивали его дверь, забирались к нему домой через окна в саду и вваливались в его кабинет по дымоходу, – писал дворянин того времени. – Речь шла о миллионах». Для обозначения людей, которые разбогатели на акциях Миссисипской компании, изобрели слово «миллионер».

Ло продолжал захватывать бизнес французского государства. В итоге, что было неизбежно, регент предоставил Ло право собирать налоги от имени короля. Французы платили специальные налоги на каждую мелочь, которую они покупали. Закон заменил их единым подоходным налогом, который был более эффективным и менее обременительным для бедных. «Люди танцевали и прыгали по улице, как будто они обезумели от радости, – писал Даниэль Дефо из Парижа той осенью. – Теперь они не платят ни одного гроша налогов за дерево, уголь, сено, овес, масло, вино, пиво, хлеб, карты, мыло, скот, рыбу – словом, ни за что».

Франция ликовала. Деньги были повсюду. В сельской местности фермеры начали выращивать урожай на земле, которая была оставлена под пар. В Париже ремесленники продавали больше кружев, тарелок и одежды, чем когда-либо. Правительство нанимало рабочих для строительства дорог и мостов. Французские солдаты воевали с Испанией – они всегда с кем-то воевали, но на этот раз правительство могло заплатить им, не переплавляя королевское серебро.

Джон Ло все в большей степени становился лицом французской экономики. Он собирал налоги для правительства и получал от него выплаты по государственному долгу. Он обладал монополией на всю торговлю Франции за пределами Европы. И он буквально мог печатать деньги.

Акции Миссисипской компании продолжали расти в цене. Сотни тысяч людей со всех уголков Европы приезжали в Париж, чтобы войти в долю. Они толпились у здания компании, надеясь услышать последние новости, а также купить и продать акции. Толпы не давали проехать экипажам, поэтому власти города перекрыли дорогу для транспорта и поставили железные ворота на обеих ее концах. Каждый день в 7 утра звонили в колокол, били в барабан, открывали ворота, и все бросались покупать и продавать акции. Служащий посольства Великобритании писал, что на улице «с самого утра до позднего вечера толпятся принцы и принцессы, герцоги, пэры и герцогини – словом, вся аристократия Франции. Они продают поместья и закладывают драгоценности, чтобы купить акции Миссисипской компании». Лакей Ло (парень, который сидит на задней части экипажа) так разбогател на акциях компании, что бросил свою работу и нанял двух лакеев – одного для себя, другого для Ло. В начале декабря количество акций достигло 10 000.

Акции компании, которые Ло купил, когда они никому не были нужны, сделали его, беглеца, обвиненного в Англии в убийстве, самой богатой некоролевской особой в Европе. Он купил десяток поместий, несколько особняков в Париже, мешок бриллиантов и 45 000 книг.

В январе 1720 года Ло был назначен генеральным контролером финансов всей Франции, это вторая по значимости должность в стране после регента. Эта работа давала Джону Ло очень высокий статус, который прекрасно сочетался со всем этим богатством. Правительство благодарило его за «важные услуги, которые он оказал Государству, включая учреждение Королевского банка, чью полезность они так ценят; различные договоренности, которых они достигли при выплате государственных долгов; увеличение государственных доходов и улучшение качества жизни народа».

Реальная экономика против Миссисипского пузыря

Доля в Миссисипской компании, так же как доля в Apple, GM и любой другой корпорации сегодня, дает ее владельцу бессрочное право на часть всех будущих доходов компании. Рост цены акций Миссисипской компании в 1719—1720-х годах был основан на обещании крупных доходов в будущем. Это казалось достаточно правдоподобным. Испанцы обнаружили гору, полную серебра, в Южной Америке, а голландцы разбогатели, взяв под контроль отдаленные острова, богатые корицей и гвоздикой. Во Франции ходили слухи об изобилии территории Миссисипи: изумрудная гора, крупные залежи серебра, сотни процветающих домов, появляющихся в Новом Орлеане.

Но на самом деле там не было ни изумрудов, ни серебра. К 1719 году французские поселенцы построили всего четыре дома в Новом Орлеане. Но Ло, похоже, считал, что там есть потенциал для чего-то великого. Компания купила десятки кораблей, и Ло вложил свои деньги, чтобы отправить поселенцев к западу от Миссисипи, где сейчас находится Арканзас, для выращивания табака и поиска серебра. Большинство из них погибли от болезней и голода, что обычно случалось с прибывавшими сюда европейцами. Люди из Европы стекались в Париж, чтобы разбогатеть на торговле акциями Миссисипской компании; они не стекались в район Миссисипи. Поэтому Ло протолкнул новые законы о пересылке дезертиров, проституток и преступников в Америку, и в 1719 году корабли невольных поселенцев начали пересекать Атлантику. Это был шаг отчаяния; все шло плохо.

В марте 1720 года Джон Ло сделал шокирующее объявление, которое в итоге разрушит весь его проект. Он сказал, что Миссисипская компания купит или продаст неограниченное количество своих акций по фиксированной цене в 9000 ливров, чуть ниже той цены, по которой акции торговались на открытом рынке. По всей вероятности, он хотел остановить рост цен и стабилизировать рынок. Это закончилось тем, что многие люди продали свои акции обратно компании. А банк (теперь им владела компания) печатал больше бумажных денег для покупки всех акций.

У экономистов есть странный термин: «реальная экономика». Грубо говоря, это вся экономическая деятельность, происходящая за рамками финансов. Плотник, который строит вам дом, работает в реальной экономике. Банкир, который одалживает вам деньги на покупку дома, – нет. Когда экономика хорошо функционирует, реальная экономика и финансы поддерживают друг друга. Банкир выдает вам ссуду, чтобы вы могли купить дом, который построил плотник. Все выигрывают (в теории).

Но бывают времена, когда между реальной экономикой и финансами нет связи. Иногда финансы отстают от реальной экономики. Недостаточно денег или займов, и никто не хочет ни во что вкладывать. Такой была Франция до Джона Ло (Великая депрессия – классический пример из современной эпохи).

А бывают времена, когда финансы несутся впереди реальной экономики. Имеется слишком много денег; слишком просто взять ссуду, и все хотят инвестировать. Люди начинают покупать не ради будущего потока доходов от своих инвестиций, а потому, что они считают, что смогут продать акции дороже через день или месяц. С этим столкнулась Франция в 1720 году – и для реальной экономики это оборачивалось проблемой. Все эти парящие вокруг новые деньги завышали цену основных продуктов, таких как пшеница, свечи, молоко. С осени 1719 года по осень 1720 года цены выросли почти в два раза.

Ло знал, что ему нужно изъять деньги из обращения, чтобы привести финансовую экономику в соответствие с реальной. Он верил в бумажные деньги – он повторял эту мантру пятнадцать лет. И Ло думал, что сможет стабилизировать экономику и наконец разорвать cвязь между ценным металлом и деньгами, если он заставит людей отказаться от золота и серебра в качестве денег.

В первые месяцы 1720 года он объявил владение большим количеством золотых или серебряных монет незаконным. Сразу же у всех появилась куча новых золотых и серебряных украшений. Поэтому Ло запретил изготовление любых золотых предметов больше одной унции, за исключением крестов и церемониальных чаш. Это немедленно вызвало вспышку набожности в Париже; в моду вошли большие золотые кресты. Ло запретил и их.

По мере того как ювелиры богатели, Ло начинал терять хватку. Он протолкнул ряд мер, требующих использования бумажных денег при совершении крупных покупок. Затем он сказал, что к концу года люди больше не смогут обменивать свои банкноты на золото и серебро. Останутся только бумажные деньги.

В мае 1720 года Ло пошел дальше. Он объявил, что стоимость бумажных денег будет постепенно уменьшена вдвое. В этот момент Франция вышла из себя. Люди бесчинствовали три дня. Банк закрылся. Жители бросали в окна камни.

Неделю спустя регент отменил этот указ Ло. Но это уже не имело значения. Система находилась в состоянии свободного падения. Люди заполоняли улицы Парижа не для того, чтобы торговать акциями Миссисипи, а чтобы обменять свои бумажные деньги на серебро. У банка, конечно же, не было достаточно серебра. Фермеры перестали принимать бумажные деньги.

Ло уволили, затем снова приняли, потом опять уволили. Повторяя историю, случившуюся в Китае сотнями лет ранее, регент полностью отказался от бумажных денег и банков. Правительство вернулось к серебряным и золотым монетам и залезло в новые долги, чтобы возместить убытки людям, потерявшим деньги на акциях Миссисипи и бумажных банкнотах. Все происходило так, будто Ло никогда и не существовало.

Ло поместили под домашний арест. Толпы нападали на его дом и экипаж. Его единственным выбором было бежать из Франции, как он бежал из Англии двадцать пять лет назад. В декабре он взял напрокат экипаж и отправился в Брюссель, где остался под вымышленным именем. Это было не особенно важно, т. к. каждый все равно знал, кем он был. Ло отправился в театр, и, самое странное, ему устроили овации стоя. Он вернулся в Англию, где встал на колени перед судьями, и его помиловали за убийство франта Уилсона в результате дуэли, произошедшей десятилетия назад.

Ло продолжал писать герцогу Орлеанскому, прося разрешения вернуться. Он все еще верил в свою систему; он сказал, что может все исправить. Герцог мог в конце концов согласиться, но он умер от сердечного приступа в 1723 году в возрасте сорока девяти лет. В этот момент он был со своей любовницей.

В конце концов Ло поселился в Венеции со своим сыном. Его гражданская жена и дочь все еще находились во Франции; он больше никогда их не увидит. Большая часть денег Ло застряла во Франции, поэтому он снова жил азартными играми. Он выиграл достаточно, чтобы выжить, но не разбогател; кредиторы преследовали его, пока он не умер в марте 1729 года, незадолго до своего пятидесятивосьмилетия.

Для функционирования современных денег – с наличием банков, фондовой биржи, центробанка – необходимо напряжение. Инвесторы и банкиры, общественные деятели и государственные служащие – все должны спорить, что кто делает и когда.

В конце 1720 года, когда французская экономика сходила с рельс, голландский художник опубликовал серию карикатур о том, что происходило во Франции. На моей любимой карикатуре изображены три человека, заливающие золотые монеты в горло Ло на людной улице. Ло сидит на корточках со спущенными штанами, из его пятой точки показывается листок бумаги. Человек из толпы хватает бумажку.

Авторское право: коллекция Granger

Примерно так в большей или меньшей степени стали представлять то, что французы называют Системой Джона Ло, а англичане – Миссисипским пузырем. Ло забрал все деньги и в ответ испражнился на Францию. Он затеял крупное мошенничество, и в конце концов его раскрыли.

Я не придерживаюсь такого взгляда. В 1716 году, когда Джон Ло впервые продвигал свой банк, герцог Орлеанский обратился к одному из своих ближайших советников герцогу Сен-Симону, чтобы узнать, что он об этом думает. Сен-Симон сказал, что идеи Ло имеют смысл. Бумажные деньги могли быть полезны для Франции. Но, сказал Сен-Симон, есть проблема. В отличие от Нидерландов, бывших республикой, или Великобритании, в которой был могущественный парламент, Франция была абсолютной монархией. Король мог делать что захочет. Неизбежно король или работающие на него люди заиграются силой банка, станут печатать слишком много денег, и система рухнет.

Для функционирования современных денег – с наличием банков, фондовой биржи, центробанка – необходимо напряжение. Инвесторы и банкиры, общественные деятели и государственные служащие – все должны спорить, что кто делает и когда. Зачастую люди полагают, что подобные публичные дискуссии свидетельствуют о том, что система разрушена: либо правительство чересчур вмешивается в дела финансистов, либо банкиры «забалтывают» общественность и остаются безнаказанными. Но сами по себе эти обсуждения если не достаточны для работы системы, то, по крайней мере, необходимы. Именно давление между людьми с разными интересами – кредиторами и заемщиками, инвесторами и рабочими – обеспечивает стабильность денег. Историки экономики утверждают, что Банк Англии и бумажные деньги стали популярны в значительной степени потому, что парламент только что обрел власть по отношению к королю. Люди с большей готовностью одалживали деньги правительству, считая, что парламент будет держать короля в узде.

По существу, в Системе Джона Ло не было недостатков; чего нельзя сказать о ее авторе. Он потерпел неудачу, потому что жаждал слишком большой власти, – и он ее получил в ситуации, когда структура власти во Франции не подразумевала оппозицию. А без обсуждения и критики нет способа достичь необходимого баланса.

«Открытие национального банка в абсолютной монархии будет фатально, – сказал Сен-Симон как раз перед тем, как Ло основал свой банк, – в то время как в свободной стране это может быть мудрым и выгодным предприятием».

Часть III

Больше денег

Кажется, что деньги – это ограниченный ресурс. Их, казалось бы, так много вокруг, но если кто-то получает больше, другой должен получать меньше. В большинстве случаев в разные времена так обычно и было. Но спустя десятилетия после смерти Джона Ло что-то изменилось – вероятно, навсегда или, по крайней мере, надолго.

Теперь у каждого может быть больше денег. Глава 8 в общих чертах раскрывает историю этой трансформации. Глава 9 представляет собой более наглядное, но менее оптимистичное заключение: только то, что у каждого может быть больше денег, не значит, что у всех будет больше денег.

Глава 8

У каждого может быть больше денег

Большую часть истории человечества мир был погружен во мрак. Стоимость освещения была так высока, что, когда садилось солнце, люди укладывались спать в своей лачуге или хижине и дожидались рассвета.

История о том, как мы перешли от необходимости ложиться спать с темнотой до возможности получать столько света, сколько захотим, одним нажатием на переключатель, объясняет поразительное количество вещей о мире.

Например, почему большинству людей на земле больше не приходится постоянно переживать из-за голодной смерти. Притом что подавляющее число людей – это не фермеры-бедняки, а в основном мир населяют люди, которые зарабатывают себе на жизнь, будучи личными тренерами, профессионалами по подбору персонала или сантехниками. Это объясняет изменение климата, а также почему количество денег в мире не ограничено, почему заработок одного человека не значит потерю для другого, почему у каждого может быть больше денег.

К концу XX века Билл Нордхаус, экономист из Йеля, стал одержим развитием освещения. Он знал, что общество всегда в нем нуждалось. И Нордхаус пришел к выводу, что, если он действительно поймет экономику искусственного света, он узнает, как измерять историю материального прогресса.

Нордхаус намеревался ответить на вопрос: как изменилась стоимость искусственного света за все время, скажем, за 4000 лет? Для экономистов цена – центр мира. Здесь абстракция, т. е. деньги, соприкасается с реальностью.

Нордхаус решил начать свое исследование с Древнего Вавилона (города в Месопотамии, в этом же регионе счетоводы изобрели письмо). Чтобы понять, сколько вавилоняне платили за свет, он купил масляную лампу в древнем стиле. Жители Вавилона использовали для ламп кунжутное масло, что довольно удобно. Так что Нордхаус купил немного такого масла в продуктовом магазине и одолжил измеритель освещенности у парня из хозяйственного отдела в Йеле. Затем он поставил лампу на обеденный стол, зажег ее и измерил, сколько света она давала и насколько хватало четверти чашки кунжутного масла.

В работах другого ученого Нордхаус выяснил, сколько получали люди в Древнем Вавилоне и сколько стоило кунжутное масло. Затем он произвел некоторые подсчеты, позволившие ему получить стоимость искусственного света, сопоставимую на протяжении всей истории человечества. В итоге Нордхаус смог ответить на вопрос: «Если бы вы были обычным рабочим в Древнем Вавилоне и тратили весь дневной заработок на свет, как долго вы бы могли освещать маленькую комнату с мощностью современной 60-ваттной лампочки накаливания?»

Десять минут! День работы приравнивался к десяти минутам света!

В Древнем Вавилоне для выращивания кунжута требовалось много часов людского труда. В результате кунжутное масло – а главное, свет, который вы получали от его горения, – было очень дорогим.

Со временем люди по всему миру стали получать свет самыми разными способами. На Карибах и в некоторых частях Азии местные жители делали лампы со светлячками.

Авторское право: Quoctrung Bui

В некоторых регионах Великобритании люди брали мертвых буревестников, вставляли им в горло фитили и превращали их в свечи.

Но на протяжении тысяч лет искусственный свет был дорогим и мир оставался в темноте. Это может звучать романтично – лунный свет, звезды! – но для многих людей темнота была по большей части ужасна. Это отнюдь не прекрасная тайна, которую вам бы хотелось раскрыть. Темнота – это нечто опасное. Ловушка, в которую легко попасть. В Париже в одно время был закон, обязывающий всех отдавать свои ключи на ночь магистрату, идти домой и запираться там.

К 1700-м годам стал распространяться новый источник энергии для получения света: китовый жир. Это было очень, очень плохо для китов. Но для людей это значило более дешевый и лучший свет. Когда Нордхаус проводил расчеты по Европе, вот что он обнаружил.02

Ситуация для людей, несомненно, улучшалась (а для китов трагически ухудшалась). Теперь дневной заработок приравнивался не к 10 минутам, а к целому часу света. Но для этого перехода потребовалось 4000 лет!

Авторское право: Quoctrung Bui

В 1700-х годах жизнь на земле все еще больше напоминала Древний Вавилон, чем современный мир. Люди путешествовали старыми способами – пешком, на лошади или корабле. Большинство все еще были фермерами-бедняками, жившими в лачугах и пытающимися вырастить достаточно пищи, чтобы не умереть с голоду.

Затем, с приходом XIX века, все стало меняться. Если взглянуть на историю, существовало как будто две разных экономических вселенных: одна до XIX века и вторая после него. Это время называется промышленной революцией, начавшейся с получения паровой энергии и производства ткани в Великобритании и распространившейся до производства всего и везде. На самом деле неясно, почему именно в этот момент так много изменилось. При этом существует пара вещей, имеющих критическое значение для истории света.

Авторское право: Quoctrung Bui

Одна из них – это практическое применение науки. Важный прорыв заключался не в том, что Земля вращается вокруг Солнца, и не в том, как меняется сила притяжения в зависимости от расстояния между двумя объектами; прорыв состоял в открытии системы для новых открытий – научного метода. При этом не для всех этих открытий находилось практическое применение, а только у некоторых.

Примерно в середине XIX века ученый Абрахам Геснер (физик, который также изучал геологию) открыл новый метод превращения смолы или масла в топливо, которое он назвал керосином. То был исключительный прорыв, керосин был лучше всех источников энергии для света, что использовались до него. Он оказался ярче, чище и гораздо дешевле.03

С керосином, понял Нордхаус, суточная зарплата обеспечивала европейского рабочего пятью часами света. Примерно за пятьдесят лет количество света, который человек мог купить, увеличилось в пять раз – грубо говоря, на ту же величину, что за предшествующие 400 лет.

Роль лампочки

Томас Эдисон и лампочка сыграли огромную роль в истории освещения. Частично это рассказ о науке и технологии. Но это не все. Также это рассказ о деньгах.

В 1870-х многие люди пытались использовать электричество для получения света. Изобретатели в Соединенных Штатах и Франции работали над технологией под названием дуговые лампы – это были большие, сверхъяркие лампы на высоких столбах. Они нашли применение для освещения фабрик, а также в качестве уличных фонарей. Однако дуговые лампы были слишком большими и слишком яркими для использования в жилых домах и конторах.

Впервые Эдисон отправился посмотреть на дуговые лампы в начале сентября 1978 года и сразу же решил, что может сделать лучше. Но «сделать лучше» – понять, как изобрести лампочку, какой мы знаем ее сегодня, – было бы дорого. Все эти истории об Эдисоне, годами проводящего тысячи экспериментов для получения лампочки, не совсем точны в одном важном отношении – он был не один. К тому времени неподалеку от его дома в Менло-Парке была организована целая изобретательская фабрика, где он платил секретарям, механикам, машинистам и кузнецам, помогавшим ему с изобретением.

Эдисон был богат и знаменит – он уже создал проигрыватель! – но все равно изобретение лампочки в одиночку было ему не по средствам. Он писал своему адвокату: «Все, что я хочу в настоящий момент, это деньги для быстрого развития света».

К счастью для Эдисона, тогда перспективный изобретатель мог быстро собрать много денег у многих людей: он мог создать компанию. Раньше их основывали правительства, чтобы продвигать империализм. Теперь же они были для всех.

16 октября, всего через полтора месяца, как Эдисон увидел дуговые лампы, была создана Edison Electric Light Company. Впоследствии она преобразовалась в General Electric – GE. Как и многие создаваемые тогда (и сейчас) компании, это было общество с ограниченной ответственностью (ООО). Это означало, что инвесторы могли вкладывать деньги в компанию и получать гарантии, что в случае банкротства они проиграют только деньги, которые они вложили, а не какое-либо личное имущество. Сегодня это кажется настолько очевидным, что даже упоминание об этом сбивает с толку; конечно, вы не можете потерять больше, чем вложили. Но долгое время, если вы инвестировали в бизнес и это предприятие оказывалось должно людям деньги, вы попадались на крючок. Люди, которым оно задолжало, могли, скажем, конфисковать ваш дом, чтобы возместить долги бизнеса, в который вы инвестировали. Статус корпорации и ограниченной ответственности помогали людям вроде Эдисона находить инвесторов.

Спустя несколько недель после создания Edison Electric Light Company инвесторы вложили в нее $50 000 (около $1 миллиона по сегодняшним меркам), обеспечив Эдисона деньгами, необходимыми для оплаты работы его команды. Эти инвесторы надеялись обогатиться на другой финансовой инновации, существенной для распространения изобретений того времени: патентах. Смысл патента – который основатели Америки считали настолько важными, что вписали его в Конституцию, – в финансовом поощрении людей создавать новые идеи и делиться ими с миром. Патент – это временная, предоставляемая правительством монополия на новые идеи. Так что если у вас есть новая идея, за которую захотят заплатить много людей, вы можете заработать много денег. Инвесторам в компании Edison Electric Light обещали долю доходов от всех полученных Эдисоном патентов, связанных с электричеством или лампочкой.

Если взглянуть на историю, существовало как будто две разных экономических вселенных: одна до XIX века и вторая после него. Это время называется промышленной революцией.

Всего год спустя после основания компании Эдисон получил американский патент № 223 898 на электрическую лампочку. Он был не единственным, кто работал над ней, до сих пор ведутся споры о том, кто что изобрел и когда. Но Эдисон в дальнейшем получил еще десятки патентов на лампочки и способы создания электросети для их питания.

Несколько лет спустя Эдисон начал создавать первую электросеть – не просто первую, а первую в истории мира – в Нью-Йорке. Для этого ему требовались деньги, и он основал другую компанию для сбора средств. В сентябре 1882 года, всего четыре года спустя после того, как Эдисон увидел дуговые лампы и решил, что может сделать лучше, кто-то щелкнул выключателем на новой электростанции, и внезапно в домах и офисах Нижнего Манхэттена зажглись лампочки. Это было как в сказке. Но Эдисона не было на той электростанции. Он был в нескольких кварталах оттуда, буквально на Уолл-стрит, с Д.П. Морганом и кучкой других банкиров, чтобы засвидетельствовать этот переломный момент. Деньги не меньше, чем наука, заставили лампочки гореть.

Это не было сказкой. Первые электростанции работали на угле, загрязняя город. Несколько десятилетий спустя Эдисон построил огромную электростанцию на востоке Манхэттена. В какой-то момент городское управление здравоохранения стало отправлять туда инспекторов. «Когда видели, что люди из управления здравоохранения пытаются фотографировать дымовые трубы, – сообщала New York Times, – на крышу компании отправляли рабочих, приказывавших остановить подачу угля, когда появлялись фотографы».

Однако со временем энергия – и с ней свет – становилась чище (и чище). На дневную зарплату можно было купить все больше не только света, но и всего остального. Изобретение двигателя внутреннего сгорания привело к появлению тракторов, которые значительно увеличили продуктивность фермеров. Внезапно, впервые в истории человечества, большинству людей не нужно было тратить свою жизнь на то, чтобы вырастить (убить или найти) пищу. Так продолжалось десятилетие за десятилетием на протяжении всего XX века. Все вещи становились гораздо дешевле.

Авторское право: Quoctrung Bui

Билл Нордхаус, экономист из Йеля, провел это исследование по эволюции освещения в конце XX века. К тому времени дневного заработка обычного рабочего хватало вот насколько долго освещения:

Авторское право: Quoctrung Bui

Здесь нам нужно приблизить картинку.

Продолжаем. Приблизим еще немного…

Умопомрачительные масштабы непрерывных улучшений в течение нескольких столетий привели к тому, что за день работы можно купить в 20 000 раз больше света, чем всего двести лет назад. Это произошло благодаря тому, что люди придумали эффективные способы получения большего количества продукта за каждый час работы. Это касается не только света; сейчас мы можем производить значительно больше еды, одежды и всего другого, чем наши дедушки и бабушки. Мы работаем меньше, а получаем больше.

Но у роста продуктивности есть и недостатки. Последствия для окружающей среды оказываются разрушительными.

Однако это сделало всех богаче. На практике это значит, что у каждого стало больше денег, чем могли себе представить его предки.

Глава 9

Но на самом деле может ли у каждого быть больше денег?

Когда вы заменяете масляные лампы электрическими лампочками, людям больше не приходится жить в темноте. Когда вы запускаете машины, позволяющие получать пряжу дешевле, люди могут позволить себе больше одной рубашки или одного платья. Но для парня, который зажигал бензиновые уличные фонари, или девушки, которая пряла пряжу у себя дома, эти инновации становились катастрофой.

Мы восхваляем людей, которые создают новые рабочие места, но в конечном счете мы становимся богаче, уничтожая рабочие места – придумывая, как выполнять тот же объем работы с меньшим числом людей. Это не парадоксально (потому что мы нашли решение этой проблемы, которое мы рассмотрим позже), но для людей, оказавшихся в центре уничтожения, это беда.

Мы живем во времена, когда это напряжение особенно велико – когда, как выразился венчурный капиталист Марк Андриссен, программное обеспечение пожирает мир. Kayak и Expedia упростили покупку авиабилетов, избавившись от туристических агентов. Грузовики, которыми управляют компьютеры вместо людей, сделают перемещение товаров по стране дешевле. В результате мы сможем приобретать продукты по меньшей цене. Итак, мы сможем покупать больше вещей или покупать то же количество вещей и экономить деньги. Грузовики без водителей сделают наше общество богаче. Но они не улучшат жизнь водителей грузовиков.

И все это уже происходило раньше. Может, не все. Речь не о компьютерах, грузовиках без водителей и турагентах. Я говорю о машинах, занимающих рабочие места людей, что приводит к массовым беспорядкам – именно это происходило в начале XIX века в Англии. И сходство между тем, что происходит тогда и сейчас, просто поражает. В прошлый раз это ничем хорошим не закончилось. Спросите луддитов.

Сочувствие к луддитам

История первых луддитов может поведать куда больше, чем предполагает современное значение этого слова. Луддиты не выступали против новых технологий потому, что ненавидели изменения; они были квалифицированными специалистами, видевшими, что машины отнимают у них работу, и решившими дать отпор.

Это происходило в Англии в начале XIX века – в разгар индустриальной революции, толчок которой дало производство тканей. В то время сукно было очень дорогим и труднопроизводимым; большинство людей могли позволить только один или два комплекта вещей. Производство ткани состояло из многочисленных специализированных шагов, и им в основном занимались искусные ремесленники, работавшие на дому или в небольших цехах. Женщины брали немытую шерсть и ткали из нее пряжу. Мужчины делали из нее грубую ткань на ручном ткацком станке. Затем другие люди, называвшиеся стригальщиками, срезали с ткани пух огромными восемнадцатикилограммовыми ножницами.

Многие люди, умевшие изготавливать ткань, жили богато по меркам того времени и обладали свободой работать на себя. Ткачи заходили в паб с пятифунтовой банкнотой, торчавшей из шляпы, – демонстративное потребление сотни лет назад до того, как был придуман этот термин. У ремесленников даже была традиция, «святой понедельник», заключавшаяся в том, чтобы напиться в воскресенье и устроить себе выходной в понедельник.

Тот факт, что работа хорошо оплачивалась, отчасти сулил ей уничтожение. Если вы рабочий, большая зарплата – это хорошо. Но если вы торговец тканью, вынужденный платить всем этим прядильщикам, ткачам и стригальщикам, в какой-то момент вы начинаете задумываться о более дешевом способе производства. И в это время в Англии люди начали создавать новые машины, которые делали все эти вещи. Кто-то изобрел станок для прядения шерсти. Другой человек придумал станок, превращавший эту шерсть в ткань с помощью меньшего количества рабочих. А третий нашел способ срезания пуха с ткани без стригальщиков и их восемнадцатикилограммовых ножниц.

Так же как в Кремниевой долине сегодня, в Англии всюду кипела деятельность. Люди становились богатыми, люди заключали сделки. Один из примеров – чулки. Тогда они были большими (обратите внимание на лодыжки людей того времени). Согласно легенде, рабочий по имени Роупер из сельской Англии смастерил «грубый и несовершенный» прототип станка для изготовления эластичных чулок. Затем местный фермер, решивший попробовать себя в чулочном деле, продал лошадь за £5 и на эти деньги купил права на станок Роупера. Фермер умер в богатстве; неизвестно, что по поводу этой сделки думал Роупер.

Действительно, впервые в истории технологические изменения для рабочих происходили в столь крупном масштабе и так стремительно. Сегодня нам представляется, что изменения постоянны и что некоторые профессии – кузнецы, телефонистки, туристические агенты – просто исчезнут. Но тогда мир был другим. Вещи значительно не менялись от поколения к поколению. Раньше британский закон даже запрещал новые машины, угрожавшие рабочим потерей мест. Однако британское правительство сделало выбор в пользу новых машин. Квалифицированным рабочим того времени это казалось плохим решением.

Мы восхваляем людей, которые создают новые рабочие места, но в конечном счете мы становимся богаче, уничтожая рабочие места – придумывая, как выполнять тот же объем работы с меньшим числом людей.

Суконщики сочли, что смогут убедить страну изменить свой выбор, начав своего рода подпольную войну против машин. В 1811 году в газетах, на стенах рынков и в почтовых ящиках владельцев машин стали появляться загадочные письма. Вот одно из них (кстати, стригальные машины – это устройства, заменившие стригальщиков с гигантскими ножницами):

Владельцу стригальной машины мистеру Смиту в Хилл Энде, Йоркшир

Сэр,

до нас дошли сведения, что вы являетесь владельцем этих отвратительных стригальных машин. Мои люди изъявили желание, чтобы я написал вам и честно предупредил о необходимости отказа от них… Если они не будут выведены из эксплуатации к концу следующей недели, я отправлю одного из моих лейтенантов минимум с 300 солдатами, чтобы уничтожить машины. Кроме того, обратите внимание, если вы заставите нас зайти настолько далеко, мы усугубим ваше горе, сжегши ваши здания дотла, и, если у вас хватит наглости стрелять по моим людям, у них есть приказ убить вас и сжечь ваш дом…

Генерал армии

исправителей несправедливости

Нед Лудд…

Говорят, что Эдвард Недд Лудд, лидер повстанцев, предводитель луддитов, прятался в Шервудском лесу в Ноттингемшире, как Робин Гуд. У них есть еще нечто общее – оба этих персонажа вымышлены. За несколько десятилетий до этого чулочник с таким именем сошел с ума и разбил оборудование для изготовления чулок. Так, по крайней мере, рассказывал один редактор газеты. Но генерал Лудд, лидер армии исправителей несправедливости, был вымышленным персонажем – кто-то придумал его, и миф распространился.

Люди и раньше писали разгневанные письма, временами нападая на фабрики. Но каким-то образом назначение несуществующего генерала все изменило. Появление вымышленного Неда Лудда представило происходящее в грандиозном масштабе. Речь шла не о нескольких рассерженных работниках. Возникла тайная армия, «бойцов» которой люди стали называть луддитами, распространившая свое влияние по Северной Англии.

Луддизм не был культом, сопротивляющимся техническому прогрессу. Луддиты также не были прототипами хиппи, возвращающимися из городов в деревни. Они просто хотели избавиться от машин, которые забирали у них работу. В Ноттингемшире весной 1811 года они начали применять силу. Почти каждую ночь, неделя за неделей, банды вооруженных вязальщиков выходили на улицу с топорами и кузнечными молотами, врывались на фабрики и вдребезги разбивали деревянные машины, использовавшиеся для вязания чулок.

За несколько месяцев Нед Лудд стал фольклорным явлением. Когда владелец фабрики шел по улице, дети дразнили его: «Я Нед Лудд!», «Нет, я Нед Лудд!». Один государственный служащий получил письмо от человека, назвавшегося адвокатом Неда Лудда и выдвинувшего ему обвинения в Суде Лудда. Люди пели о Лудде в пабах.

Довольно петь старые рифмы о Робине Гуде,

Его подвигу я дивлюсь мало.

Я буду петь о свершениях генерала Лудда,

Ныне – героя Ноттингемшира.

Лудд сжег хлопчатобумажную фабрику, он уничтожал машины для резки шерсти. Нападения исчислялись десятками, и их число росло.

С момента революции во Франции прошло всего несколько десятилетий, и власти Британии были в ужасе. В 1821 году Парламент внес законопроект о наказании людей, уничтожающих станки, смертью. Лорд Байрон, поэт, также имел малоизвестную карьеру в Парламенте. Его первая речь касалась этого законопроекта. Действия луддитов, сказал Байрон,

…явились результатом самого беспрецедентного бедствия… ничто, кроме абсолютной нужды, не могло повергнуть большую, некогда честную и трудолюбивую группу лиц в совершение бесчинств настолько опасных для них самих, их семей и общества…

Эти люди хотели копать, но лопата была в чужих руках; им не было стыдно умолять, но никто не услышал их. Их лишили средств к существованию; другие рабочие места заняты; и их бесчинства, которые мы, несомненно, осуждаем, вряд ли могут вызвать удивление.

Оставив в стороне ощутимую несправедливость и определенную неэффективность законопроекта, я хочу спросить: неужели в ваших законах недостаточно смертных казней? Неужели на уголовном кодексе так мало крови, что нужно пролить больше, чтобы люди вознеслись на небеса и свидетельствовали против вас?.. Это ли способ решения для голодающего и отчаявшегося народа?

Да, решила Палата лордов. Смерть путем повешения стала способом решения для голодающего и отчаявшегося народа. Законопроект был принят Парламентом как чрезвычайная мера. Однако нападения становились все масштабнее.

В ночь на 11 апреля около сотни луддитов собрались на поле вблизи городка Хаддерсфилд на севере Англии. Многие из них были стригальщиками – рабочими с тяжелыми ножницами, срезавшими лишние волокна и пух с шерстяной ткани. Эти люди собирались напасть на фабрику на окраине города. По дороге к ним присоединялись другие недовольные; в итоге их набралось около 150 человек. В качестве оружия они брали все, что могли найти, – пистолеты, молотки, топоры. У некоторых были только камни. Они не преследовали владельца фабрики Уильяма Картрайта. Они собирались уничтожить его станки, лишившие их работы.

Картрайт только начал использовать стригальные машины, заменявшие стригальщиков. За месяц до этого луддиты уничтожили вагон новых машин, направляющийся на фабрику Картрайта, и фабрикант был готов к прямой атаке.

Он стал спать на фабрике вместе с четырьмя солдатами и пятью рабочими. Солдаты размещались на верхнем этаже, где они могли прятаться за каменными укрытиями и стрелять по нападающим. Картрайт усилил дверь фабрики железными клепками и засовами. Он поставил бочку с серной кислотой на верх лестницы, чтобы вылить ее на атакующих, которые войдут через дверь. Ворота снаружи фабричного двора патрулировали два охранника.

Сразу после полуночи луддиты вступили на территорию фабрики. Они схватили охранников и прорвались через ворота, используя топоры. В помещении фабрики начала лаять собака. Картрайт проснулся и разбудил солдат, которые стали стрелять со второго этажа. Луддиты с молотками и топорами попытались сломать дверь, но у них ничего не вышло. Они отступали и снова нападали. Они выбили окна, но не тронули никого, кто был внутри. Два луддита были убиты солдатами.

В конце концов луддиты отступили. Борьба была окончена, луддиты проиграли.

Сотни людей пришли на похороны одного из луддитов (другого похоронили втайне во избежание народного траура). В этот район были отправлены войска, но долгое время суда над бунтовщиками не было. В течение нескольких месяцев никто не выдал, кто участвовал в нападении на фабрику. В других городах атаки продолжались. Одного владельца фабрики, сказавшего, что он хочет «проехать по седло в крови луддитов», застрелили прямо на улице.

В итоге правительство стало арестовывать людей. Около 60 луддитов бросили в тюрьму замка. Последовало быстрое судебное разбирательство, четырнадцать луддитов приговорили к смерти, включая восемь человек, напавших на фабрику Картрайта. Эшафот соорудили в два раза выше обычного, чтобы больше людей видели, как вешают приговоренных луддитов.

Нед Лудд еще какое-то время возникал то там, то тут. Но, в сущности, то был конец восстания луддитов. В последний раз мы слышим о них в пророческом письме 1817 года, предвещающем близкую грандиозную кульминацию: «Будут брошены последние кости, и командовать будут либо луддиты, либо военные».

Грандиозной кульминации не последовало. Командовать стали военные. Луддиты исчезли. Через несколько десятилетий уже никто не прял, не ткал и не резал ткань вручную. Время, когда суконщики устраивали «святые понедельники» и по пути в паб затыкали за шляпу пятифунтовые купюры, прошло.

Возникает соблазн прокричать луддитам в прошлое: «Поверьте мне. Машины будут справляться с работой лучше. У ваших потомков будет достаточно еды и обувь на ногах, они смогут брать отпуска, и до восемнадцати лет им особо не придется работать. Все станут богаче. У всех будет больше денег».

Но для луддитов ситуация не стала лучше. Не улучшилась она и для их детей. Вплоть до второй половины XIX века, пока Англия строила первую современную промышленную экономику на земле и продуктивность зашкаливала, средняя зарплата рабочих практически не менялась. Владельцы фабрик богатели. Рабочие, умевшие строить фабрики или чинить оборудование, также преуспевали. Но это было тяжелым временем для искусного ремесленника, работу которого могла выполнять машина. Луддиты, которые разрушали машины, не обманывали себя. У них не было права голосовать или формировать союзы, поэтому они преследовали свой личный экономический интерес, уничтожая машины. Один историк назвал это «коллективной сделкой при помощи мятежа».

Мы живем в середине второго века машин. Сегодня это компьютеры и программное обеспечение, а не ткацкие станки. Однако происходят похожие вещи, что частично связано с техническим прогрессом.

Традиционный ответ экономиста: эти проблемы временны. Технологии значат, что в длительной перспективе у каждого может быть больше денег. Но луддиты, среди прочего, научили нас тому, что «длительная перспектива» может быть слишком длительной.

Часть IV

Современные деньги

Мир, в котором набирала обороты продуктивность и в котором обманули луддитов, был также миром, где появился международный золотой стандарт. Это было не случайно.

Родился мир, в котором мы сегодня живем, – мир, где ничем не подкрепленные деньги печатает правительство. Мир, когда золотой стандарт чуть не уничтожил глобальную экономику. И это тоже не было случайностью.

Глава 10

Золотой стандарт: история любви

Золото – это металл. Его атом состоит из 79 протонов. По одной из версий, золото образуется при столкновении нейтронных звезд (а согласно гипотезе Солнечная система и образовалась из остатков такого взрыва). Оно существовало миллиарды лет до рождения первого человека и будет существовать миллиарды лет после исчезновения человечества. Золото – это не фикция, оно не субъективно, не выдумано.

Потому-то и появилась мечта о золоте как о денежном эквиваленте: естественные, объективные, вечные деньги, неподвластные человеческой глупости и спекуляциям государства. В XIX веке, когда вера в свободные рынки распространялась по Западу, политики, банкиры и интеллектуалы влюбились в золотой стандарт. Они мечтали о золоте в качестве денег, естественно перетекающих по миру, как вода.

Ничем хорошим это не закончилось.

Начнем с Дэвида Юма, шотландского скептика в отношении всех и вся, атеиста во времена, когда неверие считалось неслыханным, философа и историка, который верно понимал поразительное количество вещей о мире. Его теоретическая модель функционирования денег поразила умы людей, правивших миром и любивших золотой стандарт. Юма называли «великим безбожником» за его религиозные взгляды, но он сформировал господствующие взгляды на деньги, сохранявшиеся многие поколения.

Вот как страны размышляли о деньгах и богатстве, когда Юм появился на сцене: золото (и серебро) – это богатство. Если мы хотим, чтобы наша страна была богата, мы должны собрать как можно больше золота. Это можно сделать с помощью положительного торгового баланса – мы должны продавать больше товаров другим странам, чем они нам. Таким образом в страну поступит золота больше, чем покинет. Наша куча денег будет расти. Мы станем богаче. Для этого мы должны ограничить импорт с помощью квот или высоких налогов (тарифов). Эти доводы звучат знакомо, поскольку некоторые современные политики именно таким образом рассуждают о торговле.

Все это неверно, говорил Юм.

Он представил мысленный эксперимент, чтобы изложить свою позицию. Скажем, за ночь из Великобритании исчезает четыре пятых всего золота и серебра. Пуф! Что происходит дальше? Фермеры продолжают выращивать пшеницу. Рабочие все так же ткут ткань и добывают уголь. И теперь, поскольку золота и серебра стало меньше, каждый их кусочек – каждая монета – становится в четыре раза ценнее. Если раньше для покупки бушеля пшеницы или выплаты недельных зарплат требовалось четыре серебряных монеты, теперь нужна только одна.

В Британии на самом деле ничего не изменилось в относительном выражении – за недельную зарплату все еще можно купить бушель пшеницы. Однако в остальном мире вещи из Англии внезапно кажутся очень дешевыми. Испанцы и французы спешат купить британскую пшеницу. Теперь пшеница утекает из Британии, а серебро накапливается. «За какое короткое время, – писал Юм, – это способно вернуть деньги, которые мы потеряли, и поднять нас на уровень соседних стран?»

В XIX веке политики, банкиры и интеллектуалы влюбились в золотой стандарт. Они мечтали о золоте в качестве денег, естественно перетекающих по миру, как вода.

Ничем хорошим это не закончилось.

Верно и обратное. Если бы количество золота и серебра в Британии внезапно увеличилось в четыре раза, цены выросли бы. Британские потребители поспешили бы покупать более дешевые товары из Франции и Испании. Золото и серебро потекли бы обратно из Британии.

Что бы ни случилось, цены и торговля автоматически возвращаются в равновесие, которое Юм назвал «естественным порядком вещей». Пытаться накопить серебро и золото в одной стране, сказал Юм, так же глупо, как пытаться сделать одну сторону океана выше другой. «Вся вода, где бы она ни находилась, всегда остается на одном уровне».

Вместо попыток копить золото, сказал Юм, страны должны создавать условия для того, чтобы люди работали на совесть и создавали ценные вещи. Тарифы и квоты, писал Юм, «не служат никакой цели, кроме как сдерживать промышленность и лишать нас и наших соседей общих благ искусства и природы».

Юм изложил свои аргументы в книге под названием «Политические дискурсы». Она была неимоверно популярной. Помимо всего прочего, Юм, похоже, повлиял, что довольно необычно, на своего лучшего друга Адама Смита, который назвал его работу о деньгах и торговле «гениальной». В 1776 году Смит опубликовал «Исследование о природе и причинах богатства народов»[2]. Это было рождение современной экономики. Кроме того, это была книга в духе Юма. Нация не становится богаче, устанавливая тарифы, чтобы «увеличить… количество золота и серебра», писал Смит. «В каждой стране всегда должен поддерживаться интерес большого числа людей покупать все, что они хотят, у тех, кто продает это дешевле всего».

Аргумент Смита в пользу свободной торговли – это именно то, что хотели услышать торговцы и банкиры, которые разбогатели на торговле. В течение десятилетий после выхода книги Смита они подталкивали Великобританию снижать или отменять многие из установленных тарифов, чтобы остановить политику накапливания золота и серебра.

Примерно в то же время Британия совершила еще одно ключевое изменение, которое помогло взглядам Смита на свободную торговлю захватить большую часть мира и придало идеям Юма о деньгах больший вес, чем когда-либо. Парламент изменил определение денег и, сам того не желая, создал международный золотой стандарт.

Аргументы против золота

Британия, как и многие другие страны, долгое время пыталась создать валюту, привязанную как к золоту, так и к серебру. И, как и многим странам, ей никогда не удавалось правильно установить стоимость золотых и серебряных монет. В Британии официальная стоимость серебряных монет была ниже, чем их стоимость в качестве необработанного металла, поэтому, как и во времена Джона Ло, люди продолжали переплавлять серебряные монеты в куски серебра и продавать их в Европе в качестве металлолома.

В 1816 году Парламент сдался. Парламентарии объявили, что британский фунт стерлингов отныне будет определяться как 123 грана золота, и никак иначе (гран – это древняя единица веса, основанная на зернышке пшеницы; в тройской унции содержится 480 зерен). Никто еще не знал об этом, но так началась эра международного золотого стандарта.

В то время Британия обладала самой успешной в мире экономикой и Лондон был центром финансовой вселенной. Многие страны тогда уже долгое время стремились определить правильное соотношение между золотом и серебром для своих денег. Так, одна за другой, страны отказались от серебра. К концу 1800-х годов все крупные экономики мира фактически перешли на золотой стандарт. В Соединенных Штатах из года в год за 20,67 доллара вы получали унцию золота, а за унцию золота вы получали 20,67 доллара. Это было столь же просто и постоянно, как тот факт, что час равен шестидесяти минутам, а шестьдесят минут равны часу.

Переход всех крупных экономик мира на золотой стандарт решил множество экономических проблем. Это упростило международную торговлю. Поскольку валюта каждой страны всегда конвертировалась в золото по одному и тому же курсу, относительная стоимость различных валют оставалась неизменной (за 4,87 доллара вы всегда покупали 1 фунт стерлингов). По сути, международный золотой стандарт был подобен единой международной валюте. Наряду с новыми технологиями, такими как пароходы, железные дороги и телеграф, золотой стандарт способствовал первой крупной волне глобализации. Люди в таких странах, как Соединенные Штаты и Аргентина, стали богаче, продавая товары в Европу, а люди в Европе стали богаче, инвестируя в такие страны, как Соединенные Штаты и Аргентина. Снизились тарифы, особенно в Великобритании. Золото утекало и притекало, как вода. Мечты Смита и Юма сбылись. Что могло пойти не так?

Во второй половине XIX века, когда страны одна за другой присоединялись к международному золотому стандарту, мировая экономика росла быстрее, чем мировой запас золота. Количество вещей, которые люди хотели купить, увеличивалось быстрее, чем количество золота, доступного для покупки вещей. В результате спрос на золото вырос и оно подорожало. При модели золотого стандарта, когда золото дорожает, цена всего остального падает.

В мысленном эксперименте Юма, где золото неожиданно исчезает, а цены на все падают, ничего не меняется внутри страны, потому что относительные цены остаются прежними. Заработная плата рабочих падает точно так же, как и цена товаров, поэтому каждый может купить прежнее количество вещей. Но Юм в своем мысленном, слишком прекрасном для реальности эксперименте, по большому счету, упустил важную функцию денег: долговой инструмент.

Если сегодня я займу 1000 долларов, а завтра моя зарплата и цена всего, что я покупаю, сократятся вдвое, мне придется туго. Теперь мне нужно будет работать в два раза больше, чтобы ежемесячно выплачивать долги! С другой стороны, если у меня нет долгов и есть 1000 долларов в банке, я окажусь в шоколаде, когда цены будут падать: теперь я смогу купить в два раза больше вещей, чем вчера. Снижение цен плохо для должников и хорошо для кредиторов.

После того как в 1873 году Соединенные Штаты перешли от смешанного стандарта, золотого и серебряного, к золотому, цены падали в течение двадцати лет. Это было очень хорошо для богатых людей, на чьи деньги можно было купить все больше и больше вещей. Это было очень плохо для бедных людей, которые задолжали деньги и должны были работать все больше и больше, чтобы просто иметь возможность вносить те же ежемесячные платежи. В результате разгорелась борьба по поводу того, что в Америке должно считаться деньгами.

Фермеры, которые часто занимают деньги для покупки земли, были обмануты принципом золотого стандарта и падающими ценами, которые пришли с ним. Некоторые поддерживали партию гринбекеров, которая призывала правительство изъять (зеленые) бумажные деньги, не обеспеченные драгоценным металлом; это движение свернулось во время Гражданской войны. Но это была радикальная позиция (бумага, которую нельзя было обменять на золото или серебро, все еще казалась абсурдом), хотя она так и не стала популярной.

Поэтому фермеры начали призывать Соединенные Штаты вернуться к прежним временам, когда правительство было готово обменять деньги на золото или серебро. В том мире любой мог принести необработанное серебро или золото на монетный двор США и получить взамен монеты. Добавление серебра в список обмена означало бы просто-напросто, что денег стало больше. Это бы привело к росту цен, что облегчило бы фермерам выплату долгов.

Вот что всегда происходит с деньгами: что бы ни было деньгами в данный момент, оно начинает казаться естественной формой, которую должны принимать деньги, а все остальное кажется безответственным безумием. Эта недальновидность достигла своего апогея вместе с идеей золотого стандарта. После двадцати лет следования золотому стандарту люди уверовали, что это единственный естественный способ существования денег. Так живет каждая цивилизованная страна. Кому придет в голову что-то менять?

К 1890-м годам почти все республиканцы и большинство демократов согласились с тем, что Соединенные Штаты должны придерживаться золотого стандарта, и просьбы фермеров в основном оставались без внимания.

Все изменилось – по крайней мере, для демократов – 9 июля 1896 года, когда их партия собралась в Чикаго, чтобы выбрать кандидата в президенты. Поздно утром тридцатишестилетний бывший конгрессмен по имени Уильям Дженнингс Брайан встал со своего места и поднялся на сцену. Он собирался произнести самую знаменитую речь в истории президентской кампании и развернуть дискуссию о значении денег.

Брайан был известен как оратор – он перемещался по стране, получая деньги за выступления, – и выглядел он соответствующе. «Его рослая, широкоплечая фигура радует взор, – писала одна газета. – Выражение его лица с сильными чертами читается издалека». Еще одна вещь о Брайане, которая не была обычной, учитывая, что он собирался говорить для 20 000 человек на арене размером больше футбольного поля без микрофона: у него был очень громкий голос. Его жена однажды сказала, что сидела в гостиничном номере и прекрасно слышала своего мужа, который разговаривал в трех кварталах от отеля.

В тот день в Чикаго, столкнувшись с расколом в партии, Брайан обращался непосредственно к оппонентам: демократам, выступающим за сохранение золотого стандарта в Америке.

Когда вы приходите к нам и говорите, что мы нарушим ваши деловые интересы, мы отвечаем, что своими действиями вы нарушили наши деловые интересы. Мы говорим вам, что вы слишком ограничили в своем применении определение бизнесмена. Человек, который работает за зарплату, в такой же степени бизнесмен, как и его работодатель…. Фермер, который выходит утром из дома и трудится весь день… такой же бизнесмен, как и человек, который идет на торговую биржу и делает ставки на стоимость зерна. Шахтеры, которые спускаются на 300 метров под землю… и извлекают из ее недр драгоценные металлы… такие же бизнесмены, как и те немногие финансовые магнаты, которые прячут в хранилищах деньги мира. Мы пришли, чтобы выступить от имени этого более широкого класса бизнесменов.

В своих мемуарах Брайан вспоминает, что идея о том, что золотой стандарт на самом деле вреден для бизнеса – если вы определяете бизнес в широком смысле, – была самым важным аргументом его речи. Но никто не помнит эту часть, потому что речь на самом деле не была аргументирована. Это было нечто среднее между объявлением войны и проповедью. И по мере того, как Брайан переходил от роли политического спорщика к роли воинственного проповедника, целевая аудитория менялась. Он прекратил попытки убедить сторонников золотого стандарта и начал сплачивать сильверитов.

Мы сражаемся, защищая наши дома, наши семьи и потомство. Мы подавали прошения, но они были отвергнуты. Мы просили, но наши просьбы никто не услышал. Мы умоляли, но они насмехались, когда пришла беда. Больше мы не просим, не умоляем и не подаем прошений. Мы бросаем им вызов!..

Если они осмелятся выйти в открытое поле и защищать золотой стандарт как благо, мы будем сражаться с ними до конца, имея за своей спиной производственников страны и мира… мы ответим на их требования о золотом стандарте, сказав: «Вы не должны сдавливать чело труда этим терновым венцом. Вы не должны распинать человечество на золотом кресте!»

Произнеся последнюю фразу, Брайан отступил от трибуны, вытянул руки, как будто был на кресте, и несколько секунд простоял молча. Это был смелый ход, и было неясно, как его воспримет аудитория.

Как оказалось, очень хорошо. Когда Брайан спустился со сцены в толпу, один репортер написал: «Все, казалось, тут же сошли с ума». Люди кричали, размахивали зонтиками и подбрасывали шляпы. Два оркестра начали играть две разные песни. Старики плакали. Фермер стукнул кулаком по стулу и закричал: «Боже мой! Боже мой! Боже мой!» Толпа подняла Брайана на плечи и понесла по полю, где проходило выступление. Делегации из десятков южных и западных штатов бросились со своими знаменами, чтобы встать рядом с делегацией Брайана из Небраски. На следующий день они избрали его кандидатом в президенты от демократической партии.

Уильяма Маккинли это не впечатлило. Маккинли был кандидатом от республиканцев, и его фишкой в том году были речи с крыльца своего дома в Огайо. На следующий день после выдвижения Брайана, через два дня после его речи о «золотом кресте», Маккинли встал на стул на своем крыльце и произнес собственную речь перед группой республиканцев:

Мои сограждане, недавние события возложили на патриотический народ этой страны ответственность и долг, большие, чем когда-либо со времен Гражданской войны. Тогда это была борьба за сохранение государственности Соединенных Штатов. Сейчас идет борьба за сохранение финансовой чести правительства…

В наших принципах поддержка честного доллара, незапятнанной национальной веры… Мы придерживаемся этой позиции и представляем ее на трезвый и внимательный суд американского народа.

Как и Брайан, Маккинли больше продавал мораль, чем какой-либо конкретный экономический аргумент. Но вместо морали угнетения Брайана (золотом) и спасения (серебром) мораль Маккинли включала такие понятия, как «ответственность», «долг» и «честь». Любой человек «трезвого и внимательного суждения» отдал бы предпочтение «честному доллару», привязанному к золоту, – в неясную противоположность нечестному доллару серебра.

Логика представленной морали гласила, что если золотой стандарт и вызвал падение цен и нанес ущерб заемщикам, его использование стало во благо для вкладчиков – это сделало их деньги более ценными. Это вознаградило добродетельную бережливость и наказало бездельников, которые жили не по средствам и вынуждены были занимать, чтобы прокормиться.

Все помнят речь Брайана о золотом кресте. Никто не помнит речи Маккинли о трезвом и взвешенном суждении. Но каким-то образом Брайан проиграл выборы, а Маккинли выиграл. Американцы проголосовали за сдержанную Америку преодоления и успеха Маккинли, а не за библейскую Америку ужаса и освобождения Брайана.

В тот год в Клондайке были обнаружены новые месторождения золота. Примерно в то же время люди разрабатывали лучшие способы извлечения золота из руды. Теперь предложение золота росло быстрее, чем мировая экономика, и цены начали расти. При золотом стандарте мировое предложение основной формы денег определяется не экономическими потребностями или политическими требованиями. Вопрос лишь в том, сколько золота добывают шахтеры в этом году. Если много, денег будет намного больше и цены вырастут. Если немного, цены упадут. Это странный способ управлять валютой.

В 1900 году Маккинли подписал Закон о золотом стандарте, придавший официальный статус тому, что было верно для целого поколения: Америка была нацией золотого стандарта. Когда Маккинли баллотировался на переизбрание в том году (снова против Брайана), на одном из его предвыборных плакатов он был изображен стоящим на золотой монете, а рядом были написаны слова «коммерция» и «цивилизация». Тонко! Маккинли – и золотой стандарт – снова победили.

Иллюзия денег

Ирвинг Фишер был экономистом Йельского университета, фанатом здорового питания, сторонником запрещения продажи спиртных напитков и гуру фитнеса, который забил свой особняк в Нью-Хейвене тренажерами. Он стал соавтором книги под названием «Как жить: правила здорового образа жизни, основанные на современной науке», которая разошлась тиражом в полмиллиона экземпляров. Гонорары от книги Фишер передал организации, которую он основал, Институту продления жизни.

Он изобрел систему картотеки для организации всех своих проектов, запатентовал ее, создал компанию под названием Index Visible для продажи картотеки, объединил свою компанию с более крупной и сколотил состояние. Фишер был сторонником евгеники, которая была широко популярна в то время, но сегодня считается отвратительной и аморальной. В разное время он также предлагал тринадцатимесячный календарь, упрощенную систему правописания и новую систему составления карт. Все это говорит о том, что он хотел не только понять мир, но и изменить его.

Во время президентской кампании 1896 года Фишер был молодым профессором и, как почти каждый экономист в Америке, проводил кампанию против Брайана. Он разделял моральное негодование группы, выступающей за золото, но у него также были более разумные причины верить в золотой стандарт.

Через месяц после выдвижения Брайана Фишер опубликовал книгу под названием «Признательность и интерес». Он утверждал, что, когда люди ожидают роста цен, кредиторы требуют более высоких процентных ставок для компенсации; когда люди ожидают падения цен, процентные ставки снижаются (так, например, если я хочу одолжить вам деньги на год под 5 % и предполагаю, что инфляция составит 2 %, я назначу ставку 7 %. Если я думаю, что цены упадут на 1 %, я буду взимать 4 %).

В результате реальные проценты, которые платят люди, – проценты после учета ожидаемой инфляции или дефляции, – не меняются с ростом или падением цен. Другими словами, Фишер предположил, что неуклонное падение цен при золотом стандарте на самом деле не имеет значения. Все те фермеры, которые жаловались на свои долги, платили бы более высокие процентные ставки, если бы цены росли, а не падали. В конце концов, сумма, которую они должны были отработать, чтобы выплатить свои долги, была бы одинаковой независимо от того, было ли серебро деньгами или нет.

Но в последующие годы Фишер более внимательно изучил этот вопрос. Затем он сделал то, что известные экономисты (и, если уж на то пошло, все люди) почти никогда не делают: он признал свою неправоту.

Фишер увидел, что в реальном мире, в отличие от его моделей, процентные ставки не растут и не снижаются в соответствии с ожидаемой инфляцией и дефляцией. Как он позже писал, в 1896 году он «не пришел к пониманию ни зла нестабильных денег, ни того, насколько невозможно деловым людям защититься от них лишь с помощью предвидения».

Фишер стал одержим выяснением, как изменения в стоимости доллара могут испортить жизнь людей, и поиском способов решения этой проблемы. В своей картотечной компании он применил свои экономические теории, связав заработную плату сотрудников с инфляцией и дефляцией. Когда цены росли, росла зарплата; когда цены падали, падала зарплата. Заработная плата сотрудников с поправкой на инфляцию оставалась прежней (повышения обрабатывались отдельно). Звучит разумно!

«До тех пор, пока стоимость жизни повышалась, сотрудники Index Visible приветствовали растущее содержимое своих конвертов с зарплатой, соответствующей высокой стоимости жизни, – писал Фишер. – Они думали, что их заработная плата растет, хотя им четко объяснили, что их реальная зарплата стоит на месте. Но как только стоимость жизни снизилась, они возмутились «сокращением заработной платы».

Фишер написал книгу под названием «Иллюзия денег» о такого рода ментальных ошибках. Мы думаем, что доллар сегодня – это то же самое, что доллар год назад. Это не так; это иллюзия.

Если бы я купил дом за 100 000 долларов в 1975 году и продал его за 400 000 долларов в 2020 году, это могло бы показаться неожиданной удачей, но на самом деле я потерял деньги на сделке – на 400 000 долларов в 2020 году купить можно меньше, чем на 100 000 долларов в 1975 году.

Фильмом с самыми большими кассовыми сборами в США были не «Звездные войны: Пробуждение силы», принесшие более 900 миллионов долларов в 2015 и 2016 годах, а «Унесенные ветром», собравшие 200 миллионов долларов в 1939 году (потому что на 200 миллионов долларов в 1939 году можно было купить гораздо больше, чем на 900 миллионов долларов в 2016 году).

Если мне снизят зарплату на 1 %, а цены упадут на 2 %, в действительности это будет значить прибавку. На мою новую зарплату можно купить больше вещей, чем на старую.

Но, конечно, никто так не считает.

Иллюзия денег была особенно сильна при золотом стандарте. На самом деле идея золотого стандарта в некотором смысле была построена на денежной иллюзии. Весь его смысл заключался в том, что стоимость доллара не меняется, верно? Доллар – это одно и то же количество золота, из года в год. Этот аргумент сводил Фишера с ума:

«Наш доллар теперь просто фиксированный вес золота – единица веса, маскирующаяся под единицу стоимости. Что хорошего нам дает уверенность в том, что наш доллар весит так же, как и всегда? Помогает ли этот факт нам хотя бы в какой-то мере превозмогать высокую стоимость прожиточного минимума? Что мы действительно хотим знать, так это то, покупает ли доллар столько же, сколько всегда».

«Мы упорно цепляемся за блаженное предположение, что наш доллар никогда не меняется, – писал Фишер. – Похоже, как сказал Барнум (Финеас Тейлор Барнум, крупнейшая фигура американского шоу-бизнеса XIX века. – Прим. ред.), нам нравится не только быть обманутыми, но и обманывать самих себя».

Фишер понял, что даже когда люди смотрят сквозь иллюзию денег, доллар подвержен колебаниям стоимости, которые никто не может предсказать.

Эти неожиданные колебания, когда цены росли или падали по всем направлениям, произвольно перемещали огромные суммы денег между кредиторами и заемщиками. Это было не только несправедливо, но и ужасно для экономики. Любой идеально хороший бизнес – самая хорошо управляемая ферма, самый честный банк, самая эффективная фабрика – может обанкротиться, просто если ему не повезет и он окажется не на той стороне инфляции или дефляции. Для Фишера доллар, который непредсказуемо менялся в цене из года в год, был таким же абсурдным, как минута, которая менялась бы по длительности из года в год.

Решение, по мнению Фишера, было очевидным: пересмотреть значение денег. Вместо того чтобы определять доллар как фиксированное количество золота, определите его как фиксированную потребительскую корзину. «Нам нужен доллар, на который мы всегда будем покупать одно и то же количество хлеба, масла, говядины, бекона, бобов, сахара, одежды, топлива и других необходимых вещей, на которые мы его тратим», – писал он. Идея Фишера была блестящей – и очень близкой к тому, как работает доллар сегодня.

Но перейти от золотого доллара к новому, стабильному доллару Фишера оказалось непросто. Как он писал намного позже, если бы он просто вышел и предложил разорвать связь доллара с золотом, его бы «заставили замолчать криками неодобрения». Поэтому Фишер предложил чрезмерно сложную, неосуществимую идею, которая включала в себя частое изменение золотого содержания доллара, чтобы цена всего остального оставалась прежней. Если бы цены выросли, правительство пересмотрело бы «наполненность» доллара, с тем чтобы он стоил немного меньше в золотом пересчете. Это бы приводило к снижению цен. И наоборот. Это был своего рода ложный золотой стандарт.

В своем духе, Фишер распространял эту идею повсюду, где только мог. Кроме того, он тщательно отслеживал эту деятельность: «99 обращений, помимо 37 писем в прессу, 161 специальная статья, а также 9 свидетельств на слушаниях, проведенных правительственными органами, 12 циркуляров, отпечатанных в частной типографии, а также 13 книг, посвященных этой теме». Он создал «Лигу стабильных денег», чтобы продвигать свою политику. В канун нового, 1920 года Фишер и несколько других истинно верующих в стабильные деньги отправились к Монументу Вашингтона, где, как он написал, «мы встретили Новый год, посвятив себя новому движению».

В то время люди не говорили об инфляции так, как мы говорим сегодня. Они говорили о высокой стоимости жизни, но обычно в прикладной, а не абстрактной манере. Они размышляли о повышении цен на конкретные товары, но не о каком-то совокупном, поддающемся количественной оценке уровне цен. Поэтому Фишер потратил годы на анализ различных методов расчета индексов цен. Он даже основал компанию по продаже индексов газетам, которые начали печатать их каждую неделю.

И он сделал гениальный пропагандистский ход. Фишер знал, что люди считают доллар стабильным, а цены изменчивыми; он хотел убедить их, что повсеместные изменения цен означают изменение стоимости самого доллара. Поэтому вместо публикации «индекса цен» он начал публиковать «индекс покупательной способности денег». Вместо утверждения «цены выросли на прошлой неделе» Фишер своим индексом говорил «покупательная способность доллара упала». В математическом смысле это другой способ сказать то же самое. Но этот сдвиг был необходим.

«Я пришел к пониманию, что люди не могут быть заинтересованы в стабилизации доллара, пока не увидят его нестабильности, – писал Фишер. – Индекс покупательной способности доллара давал возможность нескольким миллионам человек утром каждого понедельника читать о еженедельном изменении курса доллара». Фишер понял, что если он хочет привлечь людей к своему движению, сначала ему нужно изменить их отношение к деньгам.

Во время бума 1920-х годов Фишер продал свою компанию по расчету индексов за целое состояние, затем вложил его в бурно развивающийся фондовый рынок и наблюдал, как оно растет. Он тратил деньги на свои главные страсти, включая 20 000 долларов в год на пропаганду идеи стабильных денег и зарплату личному тренеру и врачу на полной ставке. Врач изобрел разновидность волейбола, которую Фишер назвал «боевым мячом». Фишер «построил цементный корт за розовым садом, где он управлял… представителями своего персонала, изможденными утренними и дневными тренировками», – писал его сын.

Фишер был счастливым бойцом. Он верил, что он и другие ученые бьются над решением мировых проблем. И он был уверен, что новые технологии того времени – радио, массовое производство потребительских товаров – и новое, лучшее управление оправдывают бурный рост фондового рынка.

В своей речи 15 октября 1929 года Фишер сказал, что рынок достиг «постоянно высокого плато». Его заявление на следующий день опубликовала на главной полосе New York Times: «ФИШЕР СЧИТАЕТ ЦЕНУ АКЦИЙ ПОСТОЯННО ВЫСОКОЙ». Фишер как нельзя лучше выбрал время. Две недели спустя рынок рухнул.

В той мере, в какой сегодня помнят Фишера, он прославился поразительной ошибкой в отношении фондового рынка. Но насчет денег он был прав. Крах фондового рынка в 1929 году был, очевидно, ужасен. Но одного этого было недостаточно, чтобы вызвать Великую депрессию. То, что превратило крах во всемирную катастрофу, было золотым стандартом и глубокой нестабильностью, которая сопровождала его.

Честно говоря, не только золотой стандарт разрушил мир. Этому способствовали могущественные институты, находившиеся в центре денег и считавшие себя хранителями золотого стандарта: центральные банки. В Соединенных Штатах это означало Федеральную резервную систему.

Глава 11

Просто не называйте это центральным банком

Сегодня Федеральная резервная система (Федеральный резерв, ФРС) – один из самых могущественных институтов в мире. Она может создавать триллионы долларов из ничего, оказывая влияние почти на всех, кто пользуется деньгами в любом уголке земли.

Но когда в 1929 году рынок акций обвалился, Федеральному резерву было меньше двадцати лет. Это был странный центральный банк, который сначала никто не хотел даже так называть, потому что Америка потратила уже сто лет на склоки по поводу того, нужен ли ей вообще центральный банк.

История этой борьбы отражает попытку понять, как делать деньги в условиях демократии. Что должно делать правительство, а что необходимо оставить свободному рынку? Кто получает прибыль и за кого можно поручиться? И, вероятно, самое главное: кто должен печатать деньги?

Эта история начинается за век до основания Федерального резерва, когда второй по влиятельности человек в Америке (банкир) вступил в войну с самым влиятельным человеком в Америке (президентом) из-за центрального банка, причем никто точно не знал, что такое центральный банк.

Банкира звали Николас Биддл. Он вырос в Филадельфии. Биддл был вундеркиндом и в 1801 году стал первым студентом, окончившим Принстон в возрасте пятнадцати лет. Как и многие люди, окончившие университет и не знавшие, чем заняться, он стал адвокатом и ненавидел свою работу. Биддл писал в одном из писем, что его жизнь свелась к «защите безнадежных дел о пороке и несчастье, чтобы потом умереть в краю, где я рос». В качестве подработки он вел литературный журнал и редактировал издания Льюиса и Кларка, известных исследователей.

Когда Биддлу было двадцать четыре года, его избрали членом законодательного собрания штата Пенсильвания. Споры о банках и деньгах были традиционным американским досугом в начале XIX века (тогда бейсбол еще не придумали), и Биддл погрузился в самую гущу событий.

Идея печатания денег правительством была настолько нелепа, что об этом не могло быть и речи. Во время Американской революции Континентальный конгресс напечатал бумажные деньги для ведения войны, затем напечатал еще немного, и еще. Так что вскоре они ничего уже не стоили. Стандартным источником бумажных денег были частные банки, которым правительство предоставляло право заниматься банковской деятельностью. Каждый банк печатал свои собственные бумажные деньги, которые можно было обменять по запросу в банке на серебро или золото. Все были с этим согласны.

Борьба – вечная американская борьба за власть и деньги – была бы окончена, если бы Конгресс разрешил создание единого национального банка. Конечно, это было бы удобно. Банк бы печатал бумажные деньги для использования людьми по всей стране, а государство могло бы использовать банк для удобного перемещения денег из штата в штат. Но единый национальный банк также значил бы огромную концентрацию власти в частных руках. В связи с этим велись дебаты, должна ли Конституция разрешить его создание (Джеймс Мэдисон, отец Конституции, неоднократно высказывался по этому поводу).

Конгресс в итоге создал национальный банк, а двадцать лет спустя прикрыл его, потом создал второй национальный банк. Вполне логично его назвали Вторым банком Соединенных Штатов. История Второго банка началась не самым лучшим образом – команда его работников украла деньги. Также политика банка частично стала причиной масштабного финансового кризиса в 1819 году. Тогда президент Монро назначил Николаса Биддла директором банка. Четыре года спустя коллеги-директора Биддла выбрали его президентом банка.

Трудно переоценить, какой властью обладал президент банка. Представьте, если бы сегодня председатель Федерального резерва также был бы президентом JPMorgan Chase – корпорации крупнее Apple, Google и ExxonMobil, вместе взятых. Таким был пост президента Второго банка США. Это была вторая самая важная по влиятельности должность в Америке. К счастью, Биддл хорошо справлялся со своей задачей.

К тому времени, как он стал президентом банка, в стране действовало примерно 250 банков, контролируемых штатами, – по сути, государственных банков. Все они предоставляли кредиты и выпускали свои бумажные деньги. Как и банки во все времена, иногда они теряли контроль – начинали одалживать все больше денег все более рискованным заемщикам. Когда банк выдавал слишком много денег или часть его займов оставалась непогашенной, могло случиться так, что он больше не мог обменивать выпущенные им бумажные деньги на золото. Конечно, это было плохо для людей, хранивших в нем бумажные деньги, но в общем смысле это также отрицательно сказывалось на местной экономике. Когда ценность доллара становилась неясной, когда кредиты замораживались, ведение бизнеса затруднялось.

Биддл наделил Второй банк США новой ролью. Он стал регулировать банки, принадлежащие конкретным штатам, и в целом всю банковскую систему в попытке предотвратить резкие колебания в кредитовании со стороны государственных банков. Он заявил Конгрессу, что считает обязанностью Банка «удерживать государственные банки в надлежащих рамках, чтобы заставить их строить бизнес в соответствии с возможностями».

Государство до сих пор принимало государственные банкноты для оплаты таких вещей, как таможенные пошлины и приобретение земли (в то время еще не было подоходного налога). Выступая банкиром федерального правительства, Банк позволял людям вносить эти платежи в своих филиалах. Аккумулирование государственных банкнот позволяло Банку подчинять себе любой государственный банк путем требования выдать взамен банкнот золото или серебро или передать выданные банками займы.

Биддл также использовал Банк для сдерживания колебаний в международной торговле, накапливая золото по мере его поступления в страну и рассредоточивая его по государственным банкам в периоды, когда ценный металл утекал из страны и банкам становилось все труднее его находить.

Проект был очевидно успешен. Люди стали больше доверять банкам, в США наконец-то появилась цельная финансовая система. Эпоха была процветающей и стабильной.

Сегодня идея использовать некий «главный» банк для регулирования деятельности других банков и потока денег в экономике очевидна. В США и в других странах есть центральные банки, которые выполняют эту задачу. Но эта идея не очевидна в теории, и она не была очевидна в 1820-е. Банк Англии существовал больше столетия, но люди до сих пор спорили о его функциях. Был ли он просто частным банком? Были ли у него какие-то обязательства перед народом?

Термина «центральный банк» еще не существовало, но Биддл опережал свое время. Один современный историк назвал его «первым в мире самоосознанным центральным банкиром» – первым человеком, руководившим центральным банком с убежденностью, что он несет ответственность не только перед деньгами акционеров, но и перед деньгами народа.

Президент, который ненавидел банки

В 1828-м, когда Биддл находился на вершине своей власти, президентом был избран Эндрю Джексон. Он был прямой противоположностью Николаса Биддла.

Джексон ушел на Войну за независимость США в тринадцать лет, осиротел в пятнадцать и впоследствии стал колонистом и генералом. Биддл редактировал литературный журнал; Джексон убил человека на дуэли. Первый прославился памятной речью; второй – победой над британцами в Битве за Новый Орлеан на войне 1812 года. Биддл редактировал издания Льюиса и Кларка; Джексон снискал добрую – для своего времени – славу и дурную для нашего за уничтожение коренных американцев. Биддл научился контролировать бумажные деньги народа; Джексон – ненавидеть бумажные деньги.

К тому времени, когда Джексону исполнилось восемнадцать, он владел землей в Теннесси и магазином совместно со своим шурином. В командировке в Филадельфию он продал часть земли в кредит торговцу, затем использовал кредит для покупки товаров для магазина (грубо говоря, взял именной чек у торговца, затем подтвердил его для покупки товаров). Торговец плохо разбирался в деньгах, и Джексон оказался в затруднительном положении. Ему пришлось продать магазин, чтобы откупиться от кредиторов. После этого Джексону разонравились долги, банки или бумажные деньги. Он считал, что деньги – это серебряные или золотые монеты, а все другое – схема, состряпанная банкирами, чтобы обворовывать простых людей.

Джексона избрали президентом в 1828 году. В 1829 году во время визита вежливости Биддла в Белый дом Джексон сказал ему: «Мне твой банк не нравится больше, чем все другие».

Это могла быть неправда. У Джексона был образ человека из народа в противоположность элите с Восточного побережья и осмотрительности федеральной власти. Как раз воплощением всех этих не жалуемых президентом качеств и был Банк США: федеральное правительство предоставляло особые привилегии богатым банкирам, использовавшим их, чтобы стать еще богаче. Джексону было ясно, что столь сильная концентрация власти в частной компании недемократична – по его словам, «опасна для наших свобод».

В то время компании создавались со специального разрешения законодателей, лицензии имели ограниченный срок действия; если законодателям не нравилась компания, они могли уничтожить ее, не продлив лицензию. У Банка США была двадцатилетняя лицензия, истекавшая в 1836 году. Биддл хотел продлить ее до переизбрания Джексона; Конгресс встал на сторону Биддла и принял законопроект о новой лицензии Банка. Биддл появился в Палате представителей, а потом устроил вечеринку, чтобы отпраздновать это событие.

«Они торжествовали бурно, произносили тосты, выступали с речами и праздновали победу, – писал позднее генеральный прокурор Роджер Тони, – прилагая все силы к тому, чтобы их радость была достаточно шумной, чтобы ее услышали на улицах, и достаточно публичной, чтобы она достигла ушей президента. А насладившись своим триумфом, мистер Биддл покинул Вашингтон, не соизволив нанести президенту обычный визит вежливости. Это считалось его победой – или, скорее, определенным предвестником низложения генерала Джексона». Другими словами, по версии Тони, этой вечеринкой Биддл показывал Джексону средний палец.

Джексон был жестким политиком, и он ответил в типичной для себя манере. После той демонстративной вечеринки он сказал вице-президенту: «Банк, мистер Ван Бюрен, пытается менять убить. Но это я убью его».

Несколько дней спустя Джексон наложил на законопроект о продлении лицензии вето. Он пользовался достаточной поддержкой в Конгрессе, чтобы продлевать его: лицензия Банка так и не будет обновлена. Джексон победил, Биддл проиграл. В США не будет центрального банка более семидесяти лет.

Когда срок действия лицензии Банка США истек, Биддл получил лицензию от законодателей Пенсильвании и превратил учреждение в Банк Пенсильвании США («Пенсильвании» звучит как последняя печальная нота). Он мечтал о возвращении – о получении новой федеральной лицензии. Вместо этого банк в 1841 году разорился. Пребывавший в отчаянии Биддл умер три года спустя.

Когда Джексон в 1832 году наложил вето на повторную лицензию Банка, он передал эту новость Конгрессу, сопроводив ее посланием, частично написанным Тони, его генеральным прокурором. В послании Банк критиковался как опасная концентрация власти в частных руках. Это был разумный довод! То была глубокая концентрация власти, и, хотя Биддл был хорошим банкиром, думающим о народе, его преемник мог оказаться злодеем.

Джексон также называл Банк инструментом богачей.

«Достойно сожаления, что богатые и наделенные властью слишком часто подчиняют правительственные акты своим корыстным целям, – говорилось в послании к вето. – Когда законы призваны делать богатых богаче, а могущественных – более могущественными, скромные члены общества – фермеры, механики и рабочие, – у которых нет ни времени, ни средств обеспечить себе подобные привилегии, имеют право жаловаться на несправедливость действий своего правительства».

Но вето Джексона отрицательно сказалось не только на богатых или банкирах в целом. Оно стало ударом по Банку Соединенных Штатов и его богатым инвесторам – а также неожиданной удачей для государственных банков и их богатых инвесторов. Теперь, без Банка Соединенных Штатов, который сдерживал их, государственные банки могли дать себе волю, выдавая все больше займов и печатая больше бумажных денег, чем когда-либо.

Страна, в которой 8370 видов денег

В 1840—1850-х во многих уголках Америки всякий, кто хотел печатать деньги, занимался этим. Неудивительно, что желающих было много.

До этого времени, если вы хотели основать банк, вам нужно было специальное разрешение от законодательных органов штата. Зачастую это означало подкуп половины законодателей в штате (и подкуп больше половины для точного получения лицензии). Следовали скандалы.

В 1837 году, вскоре после того, как Второй банк перестал быть национальным и Соединенные Штаты оказались без национальной бумажной валюты, штаты стали принимать законы, позволяющие любому, кто следовал определенным правилам, основать банк и печатать свои собственные банкноты.

По правилам, чтобы печатать деньги, банк должен был приобрести облигации и разместить их в государственном банковском регулятивном органе (во многих штатах это должны были быть государственные облигации, но некоторые из них разрешали банкам использовать облигации железнодорожных компаний или даже ипотечные кредиты). На каждый доллар облигаций, размещенных банком, он мог напечатать доллар бумажных денег, которые затем можно было ссудить своим клиентам. Любой мог войти в банк и обменять бумажные деньги на серебряные или золотые монеты. Если банк разорялся, государственный регулятивный орган мог продать размещенные банком облигации и использовать полученные средства для выкупа бумажных денег, напечатанных банком.

Это была так называемая нерегулируемая банковская деятельность, и, что малоудивительно, она не всегда работала. Иногда облигации падали в цене настолько, что даже когда их продавали, для выкупа бумажных денег оказывалось недостаточно золота или серебра. А иногда банки просто игнорировали правила.

Штаты пытались поддерживать устойчивость банков требованием к минимальному золотому и серебряному резерву, а также проведением проверок. В ответ мичиганские банкиры ставили на дорогах шпионов. Последние оповещали местного банкира о приближении инспектора, чтобы тот смог наскрести немного золота до проведения проверки. «Золото и серебро перемещались по стране с волшебной скоростью, – писал в 1838 году государственный банковский комиссар с необычной склонностью к поэтичности. – Звон металла был слышен в глуши леса; но, как и с ветром, никто не знал, как он здесь оказался и куда направляется». Некоторые банки показывали инспекторам коробки, якобы полные золотых монет. На самом деле в них были насыпаны гвозди, лишь сверху присыпанные золотом.

Но были и добросовестные банки. Причем их было большинство. Однако банкноты, печатавшиеся сомнительными банками, выглядели такими же настоящими, как банкноты честных банков. В США было много банкнот – в одно время Chicago Tribune сообщала о 8370 разных видах бумажных денег в обращении. Это вызывало ежедневную путаницу.

Клиент заходит в магазин и хочет купить мешок муки. Он дает владельцу магазина клочок бумаги, скажем, с изображением Санта-Клауса и названием банка, находящегося в сотнях миль в Уопане, Висконсин, который (при всем уважении) звучит как выдуманное название города. На банкноте с Санта-Клаусом значится $2. Как владельцу магазина узнать, не обманывают ли его?

Он достает Thompson’s Bank Note Reporter – удобное периодическое издание с указанием всех банков в Америке, изображениями их банкнот и отметкой о надежности банка в плане обмена денег на золото или серебро.

Владелец магазина открывает журнал на разделе «Висконсин», находит Банк Уопана – банк настоящий – с кратким описанием двухдолларовой купюры банка: «2 доллара, Санта-Клаус, упряжка с северными оленями, домики и т. д.». Это настоящие деньги!

В Reporter также говорится, чтобы владелец магазина сделал 1 %-й дисконт на купюру (другими словами, оценил эту $2-ю банкноту в $1.98). Дисконты менялись от города к городу – чем дальше от банка-эмитента, тем больше скидка с учетом стоимости возврата купюры в банк для обмена. И, конечно же, при наличии признаков скорого банкротства банка дисконт мог стать очень большим.

Thompson’s Bank Note Reporter также опубликовал руководство по выявлению подделок (мир с тысячами разных видов денег – это сбывшаяся мечта фальшивомонетчика) и приложение с описанием всех зарубежных монет, циркулировавших наряду с американскими деньгами.

Это был мир, где правительство установило несколько правил и самоустранилось – мир, где существовал свободный рынок самих денег. Это было сделано намеренно. «Люди… требовали, чтобы право заниматься деньгами было таким же свободным в своем осуществлении, как право обращения с пшеницей или тюками хлопка», – писал один суд, поддерживающий свободное банковское право Нью-Йорка. Это был мир, о котором мечтали соратники Джексона.

Вот как выглядел путь из Кентукки в Вирджинию в этом мире согласно журналам путешественника:

Направлялся на родину с деньгами Кентукки… в Мейсвилле захотел получить деньги Вирджинии; не смог их достать. В Уилинге обменял $50 банкноту Кентукки на банкноты Северо-Западного банка Вирджинии; добрался до Фредериктауна, где не действуют ни деньги Кентукки, ни деньги Вирджинии; заплатил $5 банкнотой Уилингтона за завтрак и обед; на сдачу получил две $1 банкноты Пенсильванского банка, $1 Железной дороги «Балтимор и Огайо» и мелкие купюры Good Intent (ничего не стоящие бумажные деньги); в 100 ярдах от дверей таверны отказываются принимать любые банкноты, кроме денег Железной дороги «Балтимор и Огайо».

Наконец, пишет наш герой, он пересек границу Вирджинии – где ему пришлось потратить два дня, обсуждая обмен паршивых денег из Вирджинии на нужные ему деньги. На сделке он теряет 10 %.

Нерегулируемая банковская деятельность похожа на кошмар – нечестные банки, куча разных купюр с разной ценностью, подделки, отсутствие центрального банка, контролировавшего бы систему. И, конечно, иногда это и был кошмар.

Правда, в 1970-х, по мере того как вера в свободные рынки и скептицизм в отношении государственного вмешательства начали набирать обороты, историки экономики стали пересматривать отношение к эпохе свободной банковской деятельности. Вместо того чтобы полагаться на рассказы (того же часто цитируемого незадачливого путешественника, следовавшего из Кентукки в Вирджинию), они попытались изучить данные – общее количество банков, количество банкротств банков и во сколько обычно людям обходился обмен денег. Как оказалось, нерегулируемая банковская деятельность была не так уж плоха!

Путешественники обычно теряли 1–2 % при обмене бумажных денег, примерно ту же сумму, что я оплачиваю в качестве комиссии сегодня, когда не могу попасть в свой банк и пользуюсь банкоматом другого банка. Историки также выяснили, что в то время было не так уж много недобросовестных банков.

И невероятное распространение бумажных денег, выпущенных банками через западную границу, сыграло свою роль. Это означало, что поселенцы могли занимать бумажные деньги на покупку семян, скота и оборудования, необходимого для ведения бизнеса. Как писал экономист Джон Кеннет Гэлбрейт, «анархия служила границе гораздо лучше, чем более упорядоченная система, державшая кредиты в ежовых рукавицах».

Когда разразилась Гражданская война и федеральному правительству понадобились деньги, министр финансов Авраама Линкольна протолкнул через Конгресс новые законы, которые создали своего рода свободную банковскую систему для нации. Теперь любой, кто соблюдал определенные правила, мог создать национальный банк. Важно отметить, что в целях финансирования войны бумажные деньги национальных банков должны были быть обеспечены государственными облигациями США. Чтобы существовать, национальные банки должны были одалживать деньги Союзу (федерация 24 северных штатов. – Прим. ред.). (Конфедерация печатала свои собственные деньги, которые обесценились, когда Юг проиграл войну.)

Последний банковский законопроект был подписан президентом Линкольном 3 марта 1865 года – «за день до его второй инаугурации, за месяц до падения Ричмонда, за шесть недель до его убийства», – писал историк экономики Брей Хэммонд. Законопроект вводил 10 %-й налог на бумажные деньги, выпущенные банками штатов. Его цель состояла в том, чтобы в конечном итоге вытеснить такие банкноты, оставив только единые бумажные деньги, выпущенные национальными банками. План сработал, как и было задумано, и вскоре все деньги, напечатанные банками штатов, исчезли.

Уничтожение мира с тысячами различных видов денег, выпущенных банками штатов, и создание мира с одним видом бумажных денег – едиными банкнотами, выпущенными национальными банками, – было составляющей этого сдвига. Деньги – это часть того, что делает страну страной.

Гражданская война была поворотным моментом, когда люди в отношении Соединенных Штатов стали говорить вместо «они» – «она»; когда США превратились из группы разных штатов в единую страну. Уничтожение мира с тысячами различных видов денег, выпущенных банками штатов, и создание мира с одним видом бумажных денег – едиными банкнотами, выпущенными национальными банками, – было составляющей этого сдвига. Деньги – это часть того, что делает страну страной.

Приступы паники

Бумажные деньги, напечатанные новыми национальными банками, циркулировали по всей стране по номинальной стоимости. Пока все шло хорошо. Но поскольку деньги должны были быть обеспечены государственными облигациями, количество денег в обращении было ограничено количеством денег, которые занимало правительство. Каждую осень, когда фермерам нужны были деньги для найма людей для сбора урожая, а покупателям – для покупки урожая, возникала нехватка денег и процентные ставки резко росли.

С деньгами в Америке была и другая проблема, менее распространенная, но более серьезная: массовые финансовые кризисы. Примерно каждые 10 лет срабатывал триггер – крупный банк терпел крах или лопался экономический пузырь – и все спешили превратить деньги на своем банковском счете в бумажные деньги или бумажные деньги в золото. И, как всегда, даже жизнеспособным банкам не хватало денег, чтобы выдержать набег. Экономика рушилась. Миллионы людей теряли работу. Вполне оправданно, что кризисы сопровождались паникой.

Европейцы начинали понимать, что центральный банк – банк с предоставленной правительством монополией на печатание бумажных денег и обязательством управлять национальными деньгами – может сократить количество и сгладить остроту приступов паники. Ключевым действием для центрального банка было кредитование надежных заемщиков, когда все находились в панике.

«Они должны давать взаймы торговцам, мелким банкирам, этому человеку и тому человеку», – писал Уолтер Баджот, редактор журнала Economist в XIX веке. Если люди знают, что центральный банк будет давать кредиты, чтобы сохранить их банк завтра, они не будут поспешно снимать свои деньги сегодня. И если они не кинутся снимать свои деньги сегодня, то не будет ни паники, ни финансового кризиса.

Но Америка все еще жила в тени Эндрю Джексона. Люди ненавидели идею центрального банка, который, по их мнению, являлся инструментом элит на Уолл-стрит, или элит в Вашингтоне, или и тех и других и в любом случае был призван грабить бедных, отдавать награбленное богатым. То есть представлять общую угрозу демократии.

А осенью 1907 года медный магнат, контролировавший небольшой нью-йоркский банк, столкнулся с финансовыми проблемами, и набеги на его банк быстро распространились на другие нью-йоркские банки. Это была самая страшная финансовая паника со времен Эндрю Джексона. Все закончилось только после того, как Дж. П. Морган, самый влиятельный банкир в стране, запер группу других банкиров в своей частной библиотеке и сказал им, что не откроет дверь, пока они не договорятся о плане спасения друг друга. Он раскладывал пасьянс и курил сигары, пока они не разобрались.

Банкиры действительно разработали план, и он действительно остановил панику, но не успел спасти реальную экономику – выросли вдвое и безработица, и банкротства. Это было следствием того, что в 1907 году считалось идеей центрального банка в Америке.

Однако паника не убедила американцев в том, что им нужен центральный банк. Вместо этого, писал один банкир, большинство людей возлагают вину за эти трудности на «эгоистичное и безрассудное руководство корпораций», «чрезмерную спекуляцию», «жадность банков» или «коварную практику Уолл-стрит».

Конечно, банки жадные! Конечно, корпорации эгоистичны, а Уолл-стрит коварна! Обвинять в финансовом кризисе эти качества – все равно что обвинять воду в том, что она мокрая. Один экономист XXI века заметил, что если бы жадность Уолл-стрит вызывала финансовые кризисы, у нас бы каждую неделю случался кризис. Важный вопрос того времени – и действительно вопрос, которым мы всегда должны задаваться, – как мы можем создать денежную систему, которая направляет эту жадность, эгоизм и коварство на общественно полезные цели и ограничивает потенциальный вред, присущий финансам?

Паника 1907 года действительно заставила некоторых людей задуматься над этими вопросами – в частности, влиятельного сенатора по имени Нельсон Олдрич, который был известен как «Босс». Он начал изучать банковское дело и возглавил валютную комиссию, которая отправилась в турне по Европе, чтобы посмотреть, как там делают деньги.

К 1910 году Олдрич был убежден, что Америке нужен центральный банк или, по крайней мере, его подобие. Но он также знал, что американцы на это не пойдут. Поэтому он сделал то, что сделал бы любой разумный сенатор. Олдрич собрал группу влиятельных банкиров, чтобы тайно спланировать создание центрального банка, который все согласились не называть центральным банком.

Сенатор и группа банкиров скрываются на частном острове для тайного планирования центрального банка

Ноябрьской ночью 1910 года группа известных людей один за другим входит в частный вагон в хвосте поезда в Хобокене, штат Нью-Джерси. Среди них были сенатор Олдрич, три самых влиятельных банкира Америки и экономист из Гарварда, работавший на министра финансов.

Их поездка была тайной. Олдрич велел мужчинам приходить одним, в темноте, одетыми как охотники на уток (с винтовками) и использовать только имена, чтобы скрыть свои личности. «Когда я подошел к этому вагону, – писал один из банкиров десятилетия спустя, – жалюзи были опущены и только тонкие нити янтарного света вырисовывали форму окон. Оказавшись в частном вагоне, мы соблюдали табу на фамилии. Мы обращались друг к другу Бен, Пол, Нельсон, Эйб». Поезд отправился на юг. Один из банкиров договорился, чтобы группа остановилась в модном охотничьем клубе на побережье Джорджии, который пустовал в ноябре. Его название было мечтой теоретика заговора: «Остров Джекилла». В течение следующей недели или около того группа разработает план по изменению природы денег в Америке.

Поскольку они считали, что Америке нужен центральный банк, и знали, что американцы опасаются как централизации, так и банков в целом, группа заговорщиков придумала классический американский компромисс: создать сеть не совсем центральных банков, разбросанных по всей стране. Кроме того, они не собирались называть их центральными банками. Их собирались назвать резервными ассоциациями. Они будут объединены в Резервную ассоциацию Соединенных Штатов. Резервные ассоциации, как и центральные банки в Европе, будут контролироваться частными банкирами, а не правительственными чиновниками. И они смогут печатать долларовые купюры и выдавать кредиты местным банкам. Заговорщики оплатили расходы, и Олдрич обнародовал план, не объясняя, что он был тайно состряпан кучкой банкиров.

План тем не менее выглядел как состряпанный кучкой банкиров. Конгресс обсуждал этот вопрос. Олдрич удалился от дел. Демократы – партия Джексона, угробившая Банк Соединенных Штатов, – завоевали власть в Конгрессе. «Призрак Эндрю Джексона преследовал меня днем и витал над моей постелью ночью», – написал конгрессмен-демократ, который протолкнул законопроект через Палату представителей.

Демократы не желали жить с кучей центральных банков, контролируемых частными банкирами. Таким образом, вопреки плану заговорщиков, региональные резервные ассоциации – теперь переименованные в Федеральные резервные банки – попадали под контроль совета управляющих в Вашингтоне, члены которого назначаются президентом.

Америка придерживалась золотого стандарта, и Конгресс ограничил способность Резервных банков печатать бумажные деньги. Банки могли выпускать только 10 долларов в бумажной форме на каждые 4 доллара золота, которое у них было в хранилище. И, наконец, что важно, банкноты Федеральной резервной системы становились «обязательствами Соединенных Штатов» – не частными деньгами, выпущенными частными банками, а государственными деньгами, выпущенными новым, странным гибридом государственного и частного центрального банка, который на самом деле представлял собой двенадцать различных банков и своего рода центральный банк.

Это была фантазия, придуманная комитетом комитетов, призрак центрального банка, и если это кажется одновременно хорошей идеей и неразберихой, то так оно и было. В течение следующих двадцати лет ФРС обеспечивала страну деньгами для повседневного обращения и сглаживала сезонные денежные кризисы.

Затем, во время кризиса, последовавшего за крахом фондового рынка в 1929 году, фрагментированная ФРС поспособствовала превращению обычного экономического спада в худшую экономическую катастрофу XX века.

Глава 12

Деньги мертвы. Да здравствуют деньги

В основе золотого стандарта лежало простое правило: любой, кто хотел, мог войти в Федеральный резервный банк и обменять бумажные доллары на золото – по одной унции на каждые 20,67 доллара. К 1933 году это правило стало проблемой для ФРС.

Страна находилась в эпицентре самой страшной банковской паники в своей истории. Люди бежали не только в свои банки, чтобы превратить банковские депозиты в бумажные доллары; они бежали в ФРС, чтобы превратить бумажные доллары в золото. В начале марта паника охватила Нью-Йорк, который, как и сейчас, был центром банковского дела в Америке. У подразделения ФРС в Нью-Йорке вот-вот должно было закончиться золото.

Поэтому около часа ночи 4 марта 1933 года глава ФРС Нью-Йорка оказался в квартире губернатора Нью-Йорка на Парк-авеню. Он хотел, чтобы губернатор объявил банковские каникулы – странный эвфемизм, напоминающий название дешевого туристического пакета, который на самом деле означает закрытие всех банков в штате, чтобы люди не могли снимать свои деньги. Губернатор неохотно согласился. В 2.30 утра он подписал приказ о закрытии всех банков штата на три дня.

В то утро так происходило по всей стране. Губернатор Иллинойса закрыл все банки в своем штате. На рассвете его примеру последовал губернатор Пенсильвании (и сказал, подписывая приказ, что у него в кармане всего 95 центов). Массачусетс и Нью-Джерси закрыли свои банки позже в то же утро. Десятки штатов закрыли свои банки в последующие недели. Не было ни банкоматов, ни кредитных карт. Так что с закрытыми банками у большинства людей в Америке не было возможности получить деньги. В тот день, в самый разгар худшего момента в истории денег в Америке, когда люди говорили о революции и конце капитализма, а на улицах Вашингтона, округ Колумбия, стояли вооруженные солдаты, Франклин Делано Рузвельт принял присягу президента Соединенных Штатов.

В течение нескольких месяцев Рузвельт игнорировал советы ближайших советников и некоторых из самых выдающихся экономистов в стране, что привело к разрушению самой идеи денег, как она существовала до этого, и созданию денег, которыми мы пользуемся до сих пор.

Как нехватка денег сама по себе вызвала Великую депрессию

Сегодня банковские депозиты в Соединенных Штатах и большинстве других стран застрахованы правительством. Так было не всегда: когда банк выходил из бизнеса, вкладчики не всегда возвращали свои деньги. Поэтому, когда люди даже немного нервничали по поводу своего банка, они спешили забрать свои деньги. Это было совершенно разумно. Но когда люди начинают массово и поспешно забирать свои деньги, ни один банк не может выжить. Деньги вкладчиков в банке на самом деле никогда там не находятся; они выдаются заемщикам. Когда в 1940-х годах в социологии ввели термин «самоисполняющееся пророчество», самым первым примером такового было появление жизнеспособного банка.

Банкротство банка в соседнем городе – одна из вероятных причин, которая заставит вкладчиков занервничать. Таким образом, даже в спокойные времена банковская система США была похожа на гигантскую конструкцию домино, где все с тревогой озирались по сторонам, не шатаются ли фишки. В 1800-х и начале 1900‐х годов каждые десять-двадцать лет по всей стране происходили массовые случаи банковской паники.

Федеральная резервная система была создана отчасти для того, чтобы предотвратить это; она имела полномочия выдавать кредиты надежным банкам, находившимся под угрозой банкротства. Кредиты от ФРС позволили бы банкам выплатить все деньги, которых требовали вкладчики, и не допустить, чтобы несколько отдельных неудач превратились в общенациональную панику.

Когда в 1929 году рухнул фондовый рынок, ФРС Нью-Йорка сделала именно то, что должна была сделать: она накачала банки Нью-Йорка дешевыми кредитами. И это сработало! Кредиты предотвратили волну банкротств банков, что еще больше ухудшило бы ситуацию.

Тем не менее в 1930 году безработица продолжала расти, а расходы и цены – падать. Глава ФРС Нью-Йорка предложил облегчить получение кредитов для банков в попытке снова запустить экономику.

Хотя механика сегодня иная, ФРС по-прежнему действует по тому же основному принципу: когда состояние экономики начинает ухудшаться, ФРС вбрасывает деньги и делает займы дешевле. Так должникам становится проще держаться на плаву, и это побуждает предприятия занимать деньги для инвестиций и найма людей.

Но в 1930 году большинство чиновников в Федеральных резервных банках, разбросанных по всей стране, не хотели вмешиваться в ситуацию. Чикагская ФРС была обеспокоена тем, что вбрасывание большего количества денег в систему будет стимулировать спекулятивные игры трейдеров, а не продуктивные инвестиции предприятий. Глава ФРС Далласа предостерег от «вмешательства в экономические тенденции искусственными методами».

Таким образом, ФРС бездействовала, а тем временем падение цен и рост безработицы затрудняли для людей и предприятий выплату их долгов. Это вызвало еще больше банкротств банков. Благодаря пугающему волшебству частичного банковского резервирования банки в 1920-х годах выдали много кредитов и превратили относительно небольшое количество золота и бумажных банкнот в крупную сумму денег в виде банковских депозитов. В 1930 году это волшебство работало в обратном направлении. По мере того как люди забирали из банков свои деньги и банки закрывались, количество денег в обращении начало снижаться.

В то же время люди тратили меньше, потому что они боялись будущего и хотели сэкономить все, что могли (кроме того, если вы думаете, что цены упадут, имеет смысл подождать, чтобы купить вещи в будущем дешевле). Сочетание меньшего количества денег в обращении и меньших расходов привело к падению цен. А оно еще больше ухудшило положение должников, это означало, что еще больше людей не смогли погасить свои кредиты, что привело к банкротству еще большего числа банков. Это означало, что в обращении стало еще меньше денег. И так далее.

Это называется дефляционной спиралью. Это не было естественным ходом вещей. Это не было необходимой коррекцией предыдущего всплеска спекуляций. Это была глубокая, полностью предотвратимая экономическая катастрофа, вызванная самими деньгами. Это было то, что должна была предотвратить ФРС. Вместо этого она собиралась еще больше усугубить ситуацию.

Золотые наручники

Международный золотой стандарт связал мировые экономики воедино. Было хорошо, когда они совместно росли, но в начале 30‐х годов золотой стандарт тянул большую часть Европы и Северной Америки на дно. Банки рухнули на обоих континентах. Центром финансовой вселенной был Лондон, и, когда люди запаниковали, они стали обменивать свои британские фунты на золото. К осени 1931 года в Банке Англии – том самом банке, который был основан сразу после осуждения Джона Ло за убийство и который к настоящему времени стал самым важным центральным банком в мире, – почти не оставалось золота. Поэтому Банк Англии сделал нечто немыслимое и единственное, что он мог сделать: он перестал выдавать людям золото в обмен на бумажные деньги.

Люди, у которых были деньги в Соединенных Штатах, смотрели на это и думали: «Черт возьми!» Британия изобрела золотой стандарт и она же отказалась от него. Соединенные Штаты скоро последуют за ней. Поэтому люди тоже начали обменивать свои доллары на золото. В течение пяти недель после того, как Британия отказалась от золотого стандарта, люди обменяли 750 миллионов долларов на золото из Федеральной резервной системы.

ФРС знала, как бороться с этой утечкой золота: она повысила процентные ставки. Чем выше процентные ставки, тем выше стимул для людей держать свои деньги на процентных банковских счетах, а не превращать свои банковские депозиты в золото. Более высокие процентные ставки сработали. Люди перестали обменивать доллары на золото.

Но повышение процентных ставок также имело непреднамеренные (но вполне предсказуемые) последствия: фермеры и предприятия теперь должны были платить более высокие проценты по своим долгам, из-за чего многие разорились. Это, в свою очередь, еще больше усугубило безработицу и привело к еще большему падению цен.

Повышение процентных ставок было полной противоположностью тому, что должна была сделать ФРС. Сегодня ФРС повышает процентные ставки, когда беспокоится о перегреве экономики – когда почти у всех есть работа, а цены растут все быстрее и быстрее. Она снижает ставки, когда экономика слаба. Повысив процентные ставки осенью 1931 года, ФРС наступила на горло стране, которая уже лежала на земле после двухлетних избиений. Председатель ФРС сказал, что повышение ставок было обусловлено «всеми известными правилами», то есть ФРС сделала именно то, что требовал золотой стандарт.

Десятилетия спустя экономисты Милтон Фридман и Анна Шварц проанализировали историю денег в Америке. Они показали, что политика ФРС по сокращению количества денег и повышению процентных ставок – то есть следование правилам золотого стандарта – превратила то, что было бы неприятным, но обычным спадом, в катаклизм. ФРС и управляемый ею золотой стандарт вызвали Великую депрессию.

Сегодня некоторые люди относятся к золотому стандарту с ностальгией. Политики иногда все еще упоминают о возвращении к нему. Но люди, которые знают, о чем говорят, понимают, что это будет катастрофой. В 2012 году в ходе опроса десятков американских экономистов, представлявших весь политический спектр, спросили о золотом стандарте. Тридцать девять экономистов выступили против возвращения к золотому стандарту. Ни один из них не поддержал его. Среди сегодняшних экономистов золотой стандарт не является спорным вопросом. Почти все они считают, что это ужасная идея.

Но по мере развития Депрессии связь между золотым стандартом и распространяющейся катастрофой все еще оставалась неясной. Люди думали, что они страдают от неизбежных последствий бума 1920-х годов и краха 1929 года. Они считали, что это не имеет никакого отношения к краху самих денег. На президентских выборах 1932 года – после трех лет падения цен и роста безработицы, после периода, когда все мужчины в шляпах стояли в очереди за хлебом, а женщины растили тощих детей в картонных домах в трущобах, – президент Гувер все еще выступал на стороне золотого стандарта.

«Отказ от золотого стандарта в Соединенных Штатах означает хаос, – сказал он в своей предвыборной речи. – Весь человеческий опыт демонстрирует, что, ступив однажды на этот путь, с него нельзя свернуть и что моральная целостность правительства будет принесена в жертву, потому что в конечном счете и валюта, и облигации должны стать бесполезными».

Его оппонент, Франклин Рузвельт, пообещал «надежные деньги» – эта фраза традиционно ассоциировалась с золотым стандартом. Но Рузвельт так и не пояснил, что именно он имел в виду. Рузвельт одержал внушительную победу на выборах в разгар величайшего денежного кризиса в американской истории, так и не сказав никому, что, по его мнению, страна должна делать с деньгами. Насколько мы можем судить, он на самом деле не знал.

Но знаете, кто знал? Ирвинг, чертов, Фишер. Он подпрыгивал от нетерпения, выкрикивая ответ, вот уже двадцать лет. Основная проблема заключалась в том, что стоимость денег была нестабильной и в результате цены падали. Падение цен было основной причиной спекулятивного накопления, дефолтов и банкротств банков. Решение состояло в том, чтобы заставить цены снова начать расти. Но Фишер знал, что для этого американцам необходимо изменить свое отношение к деньгам как таковым.

«Конец западной цивилизации»

Фишер больше не был одинок в своих взглядах. Самый известный экономист в Англии, Джон Мейнард Кейнс, находился под его влиянием. А в Соединенных Штатах на стороне Фишера было несколько бизнесменов и относительно неизвестный экономист по сельскому хозяйству Джордж Уоррен. Осенью 1932 года эта команда создала скромно названный Комитет нации по восстановлению цен и покупательной способности, который был преемником Ассоциации стабильных денег Фишера. «Комитет, – писал историк Артур Шлезингер-младший, – придал своего рода псевдореспектабельность движению инфляции».

Действительно псевдо. Уоррен был экономистом из Корнелла, он изучал сельское хозяйство и потратил годы, пытаясь выяснить, как заставить кур нести больше яиц. Когда в 20-х годах цены на продукты и мясо начали падать, Уоррен стал одержим выявлением связи между ценами на золото и товарными ценами. Он потратил годы на сбор и анализ многовековых данных. В конце концов Фишер убедил его в том, что единственный выход из Депрессии – это повышение цен, а единственный способ повысить цены – нарушить столетний принцип золотого стандарта.

Уоррен был лично знаком с Рузвельтом. Рузвельт, когда был губернатором, советовался с ним по поводу деревьев в своем поместье в северной части штата Нью-Йорк и сельского хозяйства в целом. После выборов Уоррен и Фишер переписывались с Рузвельтом и встречались с его главными помощниками, чтобы изложить свои взгляды на деньги.

На следующий день после инаугурации Рузвельта Уоррен сел в небольшой частный самолет (той же модели, на которой Линдберг летал через Атлантику шесть лет назад) и полетел в Вашингтон, чтобы попытаться лично встретиться с президентом.

За несколько недель, предшествовавших этому моменту, ситуация из плохой превратилась в безумную. Теперь, вдобавок ко всем человеческим страданиям из-за Депрессии – безработице, голоду и бездомности, – по всей стране прокатилась волна банкротств, более страшная, чем когда-либо прежде. Когда банки рухнули, а штаты объявили банковские каникулы, сами деньги начали исчезать.

Люди импровизировали. Более ста городов напечатали бумажные долговые расписки, которые распространялись в качестве временных денег. Детройтский универмаг вел натуральный обмен с фермерами – платье за три бочки сельди, три пары обуви за свинью весом в два центнера. Продавец билетов на боксерские матчи в Мэдисон-сквер-Гарден менял билеты на «шляпы, обувь, сигары, расчески, мыло, зубила, чайники, мешки с картошкой и бальзам для ног».

Знаменитая фраза, которую Рузвельт произнес в день своей инаугурации, была, пожалуй, идеальным ответом на крупнейшие набеги на банки в американской истории: «Единственное, чего мы должны бояться, – это самого страха». В разгар масштабных набегов на банки – канонического самоисполняющегося пророчества – сам страх является главной проблемой.

Уоррен встретился с Рузвельтом в Белом доме в 10.30 вечера следующего дня. Несколько часов спустя, сидя в своем кабинете и покуривая сигарету в мундштуке из слоновой кости, Рузвельт подписал документ, который временно закрыл все банки в Америке. Это был его второй шаг в должности президента. Уоррен был в восторге.

Журналисты предположили, что Рузвельт только что избавил Америку от золотого стандарта. Уилла Вудина, министра финансов Рузвельта, это не устраивало. «Нелепо и неправильно говорить, что мы отошли от золотого стандарта, – сказал Вудин. – Мы определенно придерживаемся золотого стандарта. Золото просто нельзя получить в течение нескольких дней». Точка зрения Вудина для репортеров звучала так: «Америка действительно, действительно придерживается золотого стандарта и не могла бы больше его придерживаться, даже если бы попыталась, но Америка, строго говоря, еще больше придерживается золотого стандарта, чем когда-либо».

В марте 1933 года Фишер и Уоррен все еще были аутсайдерами. Ведущие экономисты и банкиры страны, а также советники самого Рузвельта все еще были почти единодушны в своем убеждении, что Соединенным Штатам необходимо придерживаться золотого стандарта. Вудин хотел прояснить это. Но Рузвельт не был уверен. Через три дня после того, как он закрыл все банки в Америке и перекрыл поставки золота в страну, он провел свою первую пресс-конференцию, неофициально заявив журналистам: «Пока никто не спрашивает меня, перестали ли мы придерживаться золотого стандарта или основы в виде золота, все в порядке».

На той неделе, когда банки все еще были закрыты, Конгресс поспешил принять чрезвычайный закон о банковской деятельности. В нем было прописано, как чиновники будут решать, какие банки могут вновь открыться. Он также давал правительству право заставить всех американцев продать свое золото правительству.

В следующие выходные Рузвельт выступил со своим первым обращением по национальному радио. Это был момент глубокой, даже экзистенциальной опасности для страны. Люди всерьез обсуждали крах капитализма, а американские фермеры открыто бунтовали из-за падения цен. Но Рузвельт ни о чем таком не говорил. Вместо этого новый президент сказал: «Я хочу несколько минут поговорить с народом Соединенных Штатов о банковской деятельности». А затем – посреди всего этого безумия – он преподал стране урок по основам функционирования банков и денег.

«Прежде всего, позвольте мне констатировать простой факт, что, когда вы вкладываете деньги в банк, он не кладет их в депозитное хранилище… банк вкладывает ваши деньги в работу, чтобы колеса промышленности и сельского хозяйства продолжали крутиться… общая сумма всей валюты в стране составляет лишь небольшую часть от общей суммы депозитов во всех банках…

Детройтский универмаг вел натуральный обмен с фермерами – платье за три бочки сельди, три пары обуви за свинью весом в два центнера.

Что же тогда произошло в последние дни февраля и первые дни марта? Утратившая доверие большая часть нашего населения поспешила превратить банковские депозиты в валюту или золото – напор был настолько велик, что самые надежные банки не могли получить достаточно валюты для удовлетворения спроса».

Федеральные чиновники, сказал Рузвельт, теперь проверяют каждый банк в стране. Банки, которые окажутся надежными – подавляющее большинство банков, – снова откроются. Больше всего на свете Рузвельт хотел разорвать порочный круг страха, провоцирующий набеги на банки один за другим. «В конце концов, – сказал он, – в перестройке нашей финансовой системы есть элемент более важный, чем валюта, более важный, чем золото, и это доверие народа… Давайте объединимся, чтобы изгнать страх. Вместе мы победим».

Рузвельт понимал, что деньги – это деньги, потому что мы верим, что это деньги. Когда люди потеряли доверие к своим банкам, они перестали думать о своих вкладах как о деньгах, поэтому они изъяли их в виде бумажных банкнот. Когда они потеряли доверие к бумаге, они превратили ее в золото. Эти изменения были значительными. С каждым новым шагом – от вкладов к бумаге, от бумаги к золоту – Америка скатывалась назад в мир с меньшим количеством денег, которые работали все хуже. Именно этот спад Рузвельт пытался повернуть вспять.

На следующий день банки начали открываться. И снова люди выстроились в очередь у их дверей. Но на этот раз они пришли не для того, чтобы снимать деньги. Они собирались их вкладывать. Это был набег на банк наоборот! Банковские каникулы и беседа у камина сработали. Как только люди доверились банкам, они снова обратили свою бумагу в банковские вклады, потому что они снова поверили, что банковские вклады – это деньги.

Банковские каникулы постепенно заканчивались, так как банки один за другим снова открывались. Но многие люди все еще были напуганы, цены все еще были занижены, а кредитование все еще было слабым. Несколько недель спустя Рузвельт сбросил еще одну бомбу. Он издал указ № 6102:

Все лица обязаны сдать не позднее 1 мая 1933 года… любому банку – члену Федеральной резервной системы все золотые монеты, золотые слитки и золотые сертификаты, в настоящее время принадлежащие им… Тот, кто умышленно нарушает какое-либо положение настоящего Указа, или настоящих правил, или любого правила, постановления или лицензии, выданных в соответствии с ними, может быть оштрафован на сумму до 10 000 долларов США или… заключен в тюрьму на срок до десяти лет или к нему будут применены обе меры сразу…

Рузвельт, как и Джон Ло до него, объявил владение золотом незаконным. Вы можете попасть в тюрьму, сказал президент, только за то, что держите несколько сотен долларов в золотых монетах в ящике стола (люди все еще могли владеть драгоценностями и символическим количеством монет). Только представьте себе сегодняшнюю реакцию, если бы президент объявил, что все американцы должны сдать свое золото. Тем не менее на фоне того, насколько безумной была весна 1933 года, это был не самый важный момент месяца. Он произошел несколько недель спустя.

В то время в Конгрессе обсуждался Закон о сельском хозяйстве. Сенатор из Оклахомы продвигал радикальную поправку, которая давала бы президенту право – впервые за сто лет – изменять стоимость доллара в пересчете на золото. Это, конечно, было неслыханно. Доллар всегда определялся как фиксированное количество золота. Это была незыблемая истина золотого стандарта, основа, на которой построена вся система.

Но 18 апреля Рузвельт собрал своих ближайших экономических советников и шокировал их, заявив, что собирается поддержать поправку. При его согласии она почти наверняка станет законом. «Поздравьте меня, – сказал Рузвельт. – Мы отказались от золотого стандарта».

Затем, как выразился один советник, «в комнате начался сущий ад». Один банкир в статусе советника заявил Рузвельту, что тот ведет страну к «неконтролируемой инфляции и полному хаосу». Директор по бюджету согласился. Двое мужчин «сражались против новшества как тигры, яростно спорили», пытаясь убедить Рузвельта изменить свое мнение. Президент отшучивался. Он вытащил из кармана десятидолларовую купюру. «Откуда мне знать, что эта бумажка имеет какую-то цену? – спросил он. – Только тот факт, что я так думаю, делает ее ценной». Они спорили до полуночи. Президент, оставшись при своем мнении, отправился спать. «Что ж, – сказал директор по бюджету, когда советники вышли из Белого дома, – это конец западной цивилизации».

«Теперь я один из самых счастливых людей в мире, – написал Фишер своей жене на следующий день после того, как услышал эту новость. – Я счастлив, что нам удалось вернуть процветание, счастлив, что принял участие в работе, которая перевесила чашу весов, и заложил для этих перемен фундамент много лет назад. Я чувствую, что эта неделя знаменует собой кульминацию работы всей моей жизни. Даже если бы я сейчас умер, я бы чувствовал: то, в чем мне довелось участвовать, было настолько ценным, насколько любой человек может только мечтать».

Подход Рузвельта к деньгам был случайной манипуляцией плохо информированного человека и противоречил тому, что, по мнению большинства умных, благонамеренных, хорошо информированных людей, президент должен был делать. Тем не менее он сработал. Не прекрасно, не идеально. Но определенно сработал.

Весна 1933 года была дном Депрессии – худшим моментом в худшей экономической катастрофе в американской истории. Но после того, как Рузвельт закрыл банки, конфисковал у всех золото и отказался от золотого стандарта, все начало меняться. Цены начали расти. Это наконец облегчило бремя должников. Уровень безработицы начал снижаться. Доходы и фондовый рынок начали расти. Рост был медленным и неравномерным, было еще много проблем, и Соединенные Штаты полностью не восстановятся вплоть до Второй мировой войны. И все же тенденция была очевидна.

Десятилетия спустя, когда историки экономики оглянулись назад, не только на Соединенные Штаты, но и на Великобританию, Францию, Германию и Японию, они увидели безошибочную взаимосвязь. Во всех странах экономика начала улучшаться после того, как правительство отказалось от золотого стандарта. И экономисты пришли к выводу о существовании причинно-следственной связи. Золотой стандарт запер страны в порочном экономическом круге. Уничтожение связи денег с золотом разорвало этот круг.

Мир потом еще десятилетиями следовал принципам псевдозолотого стандарта; правительства все еще могли менять доллары на золото (по курсу 35 долларов за унцию, установленному Рузвельтом в 1934 году), но не обычные люди. Наконец в 1971 году Соединенные Штаты полностью разорвали связь с золотом. Задачей Федеральной резервной системы стало управление стоимостью доллара – в пересчете не на золото, а на то, что покупают обычные американцы. Другими словами, Америка (и другие страны) наконец-то начала думать о деньгах так, как призывал Ирвинг Фишер.

Но самый важный момент настал в 1933 году. Осенью Рузвельт написал гарвардскому экономисту, близкому советнику, который настаивал на том, чтобы президент немедленно вернулся к золотому стандарту: «Вы ставите прежний искусственный золотой стандарт выше человеческих страданий и вопиющих потребностей вашей собственной страны». Главное слово в этом предложении не «страдания» и не «вопиющие», а «искусственный».

Верующие в золотой стандарт наделили его могуществом природного явления. Они не столько аргументировали свою позицию, сколько просто принимали как данность тот факт, что золото как деньги – это естественный порядок вещей и что любая другая политика не только неразумна, но и неестественна и, следовательно, обречена на провал.

Рузвельт признал, что в золотом стандарте нет ничего естественного – он такой же искусственный, как и любое другое денежное устройство. Золотой стандарт был выбором, который сделали люди. Великий гений Рузвельта состоял в том, чтобы просто сказать: мы можем выбрать что-то другое.

Часть V

Деньги XXI века

История денег – это история банков, правительств и обычных людей, выясняющих, кто и что должен делать. Как оказалось, это также относится к настоящему денег, включая историю теневой банковской системы, появление евро и, неизбежно, биткоина.

Глава 13

Как двое парней на коленке изобрели новый вид денег

Вот стандартная история финансового кризиса 2008 года:

1. Сомнительные кредиторы выдавали немыслимые ипотечные кредиты заемщикам сомнительной платежеспособности, покупавшим дома по завышенным ценам.

2. Затем немыслимые ипотечные кредиты были поделены на ломтики и по частям проданы инвесторам.

3. Когда цены на жилье начали падать, заемщики с сомнительной платежеспособностью не смогли погасить немыслимые ипотечные кредиты.

4. Инвесторы, купившие кучу немыслимых ипотечных кредитов, разорились, потащив за собой экономику.

Эта история правдива и драматична. Но она неполна. Это лишь часть истории кризиса. Одних только немыслимых ипотечных кредитов было бы недостаточно, чтобы взорвать всю экономику. Есть еще одна часть истории, о которой почти никогда не рассказывают.

Другая часть – это история о самих деньгах, новом виде денег, которые начали просачиваться через новый вид банковской системы, о которой никто не знал, что это банковская система. Этот новый вид денег привел к стремительному росту финансов в конце XX и начале XXI века. Кроме того, он поспособствовал тому, что относительно небольшой сегмент ипотечного рынка США взорвал мировую экономику. С этим новым видом денег есть фундаментальная проблема, которую никто полностью не решил, и, если ситуация не изменится, она может снова взорвать мир.

В этой главе я расскажу об этой части истории.

Двое парней

«Меня всегда привлекали деньги», – признавался Брюс Бент. Он начал сдавать пустые бутылки из-под содовой и класть вырученные деньги в банк, будучи восьмилетним ребенком на послевоенном Лонг-Айленде. Он пытался устроиться разносчиком газет, но математика никогда не была его коньком («доставка газет была паршивой работой: работаешь много, получаешь мало»). Поэтому он устроился на работу в продуктовый магазин («в 14 лет я зарабатывал 70 долларов в неделю. Потрясающая сумма»).

После школы он стал почтальоном, как и его отец. Затем Бент провел шесть месяцев в морской пехоте в запасе, окончил Университет Сент-Джона и, как многие люди, которых привлекают деньги, нашел работу в финансовой сфере. «Я пошел на Уолл-стрит и прислуживал управляющим партнерам», – вспоминал он.

Несколько лет спустя он получил работу в инвестиционном отделе страховой компании. Бент приступил в тот же день, что и человек, который должен был стать его боссом, Гарри Браун. Последний был выпускником Гарварда, внуком федерального судьи и, по сути, парнем, совсем не похожим на Бента.

Они встретились в свой первый день в офисе босса Гарри (начальника начальника Бента). Через несколько минут – то есть через несколько минут после их встречи – Гарри посмотрел на Брюса и сказал главному боссу:

– Он мне не нравится. Я не хочу, чтобы он работал в моем отделе.

– Почему?

– Он умник из Нью-Йорка, и я не хочу, чтобы он работал в моем отделе.

– Ну так разберись с этим.

В конце концов Бенту и Брауну понравилось работать друг с другом. Несколько лет спустя они уволились, чтобы основать собственную компанию: Brown and Bent. Они думали, что будут сопоставлять страховые компании, у которых были деньги для инвестиций, с компаниями, которые хотели занимать. Но дела шли медленно.

У Бента была жена, двое детей и две ипотеки. Он купил велосипед в благотворительном магазине, чтобы экономить на поездках на автобусе. Бент ехал на велосипеде до поезда, на поезде ехал на работу и садился напротив Брауна в офисе, где они перекидывались идеями. «Мы пытались найти что-то, что приносило бы доход», – вспоминал Бент.

После нескольких лет жалкого существования Бент и Браун увидели возможность. Федеральные правила, введенные в действие в 1933 году, ограничивали процентные ставки по банковским сберегательным счетам и запрещали банкам выплачивать какие-либо проценты по текущим счетам. Но люди, у которых было много денег и которые были готовы вложить их на несколько недель или месяцев, могли получить больший процент от открытия сберегательных счетов на сумму не менее 100 000 долларов или покупки краткосрочных государственных облигаций, известных как казначейские векселя (или трежерис (Treasury).

Бент и Браун решили выяснить, как инвесторы, которые не хотели «связывать» свои деньги на сберегательных счетах или не могли делать такие большие – не менее 100 000 долларов – инвестиции, могли получить более высокие процентные ставки, соотносимые с доходностью трежерис и крупных сберегательных счетов. Однажды днем у Бента появилась идея. «Я посмотрел на Брауна и сказал: “Почему бы не создать взаимный фонд?” – рассказывает Бент. – Он сказал, что ничего не знает о взаимных фондах. Я ответил: “Я тоже ничего не знаю о взаимных фондах, но думаю, что это сработает”».

Взаимные фонды – это пулы денег, которые обычно инвестируются в акции или облигации. Если у вас есть пенсионный счет, существует очень большая вероятность, что вы являетесь инвестором в одном или нескольких взаимных фондах. Когда инвесторы покупают акции во взаимном фонде, они фактически покупают долю собственности во всех акциях или облигациях (или в обоих инструментах), которыми владеет фонд. Стоимость этой «доли» во взаимном фонде растет и падает каждый день, синхронно со стоимостью акций и облигаций в фонде.

Браун и Бент хотели создать взаимный фонд, механизм которого для вкладчиков был бы похож на депозит в банке, а не на инвестиции в акции или облигации. Они хотели, чтобы у него были все удобства текущего счета, но при этом более высокая процентная ставка для вкладчиков. Поэтому они внесли несколько изменений в модель взаимного фонда.

Инвесторы будут покупать акции в своем фонде. Затем фонд будет ссужать совокупные средства инвесторов правительству в форме покупки его казначейских векселей и банкам, размещая эти деньги в виде больших сберегательных счетов. Это виделось как краткосрочные, сверхбезопасные инвестиции. На самом деле настолько безопасные, что цена акций взаимного фонда не должна была колебаться каждый день, как в фондах, владеющих акциями или высокорисковыми облигациями. Браун и Бент решили установить цену на уровне 1 доллар за акцию. И они могли использовать такую систему вложений, которая позволила бы им в отсутствие какой-либо катастрофы также сохранять цену на уровне 1 доллара за акцию. Как деньги в банке!

Они хотели назвать свой фонд «Сберегательным фондом», но Комиссия по ценным бумагам и биржам (SEC), которая регулирует взаимные фонды, не позволила им этого сделать. Поэтому они назвали его «Резервным фондом» – название такое же скучное, как и вид деятельности, к которому они стремились.

Фонд был открыт для бизнеса в 1972 году. К концу 1973 года они управляли 100 миллионами долларов. В течение нескольких лет появилось множество конкурирующих фондов. Этот новый вид фонда стал называться фондом денежного рынка. Довольно скоро вкладчики получили возможность выписывать чеки на свой фонд денежного рынка, то есть использовать свои деньги в фонде для покупки вещей. Как деньги в банке!

Крупные банки входят в долю

Корпорации, имеющие свободные деньги, стали вкладывать сотни миллионов долларов в фонды денежного рынка. К 1982 году, 10 лет спустя после возникновения у Бента и Брауна идеи в их крошечном офисе, в денежных фондах находилось более $200 миллиардов, и с каждым годом суммы росли.

Неожиданно в фондах стало столько денег, что они не знали, что с ними делать. Бент и Браун продолжали инвестировать во вклады крупных банков и государственный долг, но другие управляющие фондами стали искать новые возможности. Некоторые фонды стали покупать так называемые «коммерческие бумаги», что, по сути, являлось предоставлением краткосрочных кредитов надежным, стабильным компаниям. В 1980-е фонды денежного рынка стали крупнейшими покупателями коммерческих бумаг.

Теперь большие потоки денег перемещались из банков в денежные фонды. Но Citibank, один из крупнейших банков страны, придумал, как и банку попасть в большой поток денег. С помощью сложных правовых и финансовых маневров Citi изобрел так называемые «коммерческие бумаги, обеспеченные активами». Это был новый способ ссуживания из фондов денежного рынка денег компаниям, недостаточно надежным для выпуска коммерческих бумаг.

Вскоре за Citi последовали другие банки. К началу 90-х миллиарды долларов потекли в коммерческие бумаги, обеспеченные активами, и банки продавали их все больше с каждым месяцем.

Бент, который все это запустил, считал коммерческие бумаги слишком рискованными для фондов денежного рынка. «Иметь дело с коммерческими бумагами – значит предать анафеме идею денежного фонда, – сказал он репортеру в 2001 году. – Люди обесчестили идею, завалив фонды мусором в погоне за прибылью».

Резервный фонд Бента до сих пор инвестировал только в гарантированный государством долг и депозитные сертификаты банков старого образца. «Мы считаем эту стратегию скорее предусмотрительной, чем простенькой», – сказал Wall Street Journal сын Бента, который в тот момент был президентом семейного бизнеса.

Через несколько лет семья Бентов полностью откажется от этого мировоззрения в самое неподходящее для этого время.

Денежный бум

Беспрецедентный финансовый бум ознаменовал последние десятилетия XX века. И многие богатые люди, корпорации, пенсионные фонды и правительства столкнулись с приятной проблемой. У них было столько денег, что они не знали, что с ними делать.

Они не хотели инвестировать эти деньги. Они хотели положить их на свой текущий счет. Эти деньги понадобились бы им для выплаты зарплат на следующей неделе или оплаты пенсионных чеков на следующий месяц и т. д. Поскольку предел государственного страхования по текущим счетам составлял $100 000, было неясно, куда девать свалившиеся в результате бума деньги. Как правило, в таких случаях покупали очень краткосрочные бумаги государственного долга, но в тот период денег было так много, что казначейских векселей просто не хватало.

Многие инвестировали в фонды денежного рынка; а некоторые создавали что-то вроде таких фондов и вкладывались в себя же. Фонды денежного рынка, имея больше денег, чем они могли мечтать, стали ссужать огромные суммы инвестиционным банкам на Уолл-стрит (инвестиционные банки, несмотря на название, не похожи на обычные банки; они не занимаются приемом средств на вклады и не выдают кредиты, также на них не распространяются государственные гарантии, как в случае обычных банков). Все эти деньги в невинном поиске безопасного дома на краткий срок надули в начале XXI века огромный финансовый пузырь.

Наступили нулевые. Разразился жилищный бум. Не отвечающие требованиям платежеспособности заемщики берут невероятно большие ипотечные кредиты на дома по завышенной стоимости. Но в этой версии рассказа мы начинаем на шаг раньше. Мы смотрим, откуда взялись деньги, которые ссужаются непроверенным покупателям домов по завышенной стоимости. Вероятно, вы уже догадались: взаимные фонды денежного рынка! Пенсионные фонды и корпорации, которым нужно было куда-то пристроить свои деньги! Этот новый тип денег, колоссальными объемами поступавших через взаимные фонды денежного рынка, обеспеченные активами коммерческие бумаги и инвестиционные банки, надули грандиозный пузырь.

В конце 2006 года цены на дома перестали расти, и корпоративные казначеи с фондами денежного рынка занервничали. Поэтому они стали просить инвестиционные банки вернуть деньги, которые те одалживали (через коммерческие бумаги, обеспеченные активами) для инвестирования в ипотечные кредиты. В некоторых случаях инвесторы не могли выплатить деньги. Когда это начало происходить, все больше людей стали просить вернуть их деньги.

Многим это казалось небольшим сбоем в ограниченном сегменте финансового мира. Но для Пола Маккалли это выглядело совсем иначе и вызывало серьезную тревогу.

Теневая банковская система

Маккалли был экономистом, работавшим в гигантской инвестиционной компании PIMCO. Он с осторожностью взирал на мир фондов денежного рынка и коммерческих бумаг, обеспеченных активами, утверждая, что «это не просто кучка загадочных инвестиционных инструментов. Это целая банковская система, которую никто не считает таковой».

Банк одалживает деньги у вкладчиков, которые в любое время могут попросить их обратно. Затем банк разворачивается и предоставляет долгосрочные кредиты. Фундаментально суть банковского бизнеса в том, что банки одалживают на короткие сроки, а кредитуют на длинные. Рынки фондов денежного рынка и коммерческих бумаг, обеспеченных активами, делали то же самое: брали деньги, которые в любую минуту могли потребовать обратно инвесторы, разворачивались и ссужали их. В тени регулируемой банковской системы возникла новая система квазибанков. И это создало проблему.

«То, что происходит, очень просто, – обратился Маккалли к залу, полному центральных банкиров, летом 2007 года. – У нас функционирует теневая банковская система». Тогда впервые был использован этот термин для описания новой вселенной.

Все считали, что мы решили проблему набегов на банки во время Депрессии. Правительство стало гарантировать сохранность денег, вложенных гражданами в банк, поэтому они больше не бежали в банк при малейшем признаке волнений. ФРС была готова кредитовать надежные банки, которые переживали временный кризис. За банковским счетом каждого человека стояло правительство. Наши деньги были в безопасности.

Однако никто даже не успел понять, что возникла параллельная банковская структура. Она была масштабной и глобальной. Структура позволяла хеджевым фондам и инвестиционным банкам занимать все больше денег, делать все более высокие ставки. Теневая банковская система обеспечила большими деньгами людей, покупающих дома в Соединенных Штатах. Она несла на себе весь риск традиционной банковской системы – вероятность набега, который мог разрушить целую экономику, – без какой-либо страховочной сетки.

«Краткосрочные долговые расписки, выдаваемые теневыми банками… называются эквивалентами денежных средств, – писал позже Морган Рикс, трейдер и профессор права. – Корпоративные казначеи и другие предприниматели называют их просто денежными средствами». Другими словами, теневые банки создавали реальные деньги.

К 2007 году теневая банковская система стала крупнее традиционной. И вкладчики в теневых банках – корпорации, фонды денежного рынка и пенсионные фонды с триллионами долларов – стали просить свои деньги обратно. Так начался самый массовый в истории набег на банки.

Первый удар пришелся на Bear Stearns. Это был небольшой инвестиционный банк со слабостью к рискам, который занимал огромные суммы у фондов денежного рынка и покупал на них облигации с ипотечным покрытием. В марте 2008 года фонды решили, что риск одалживания денег банку Bear больше того не стоит. Управляющий крупнейшего в Америке фонда денежного рынка Fidelity и так ссудил Bear почти $10 миллиардов. Они потребовали, чтобы им вернули все до пенни в течение недели.

Это тот момент в набеге на банк, когда все вкладчики выстроились у его дверей, чтобы снять свои деньги. Это тот момент, когда служащий британского флота сказал, что эти купюры уже не деньги. Но на этот раз вместо 5000 людей со вкладами на сумму несколько тысяч долларов каждый в очереди было 50 финансовых институтов со вкладами на сумму сотни миллионов каждый. Bear занимал деньги и покупал на них миллиарды долларов в облигациях с ипотечным покрытием. Теперь никто не хотел покупать эти облигации. Вкладчики Bear Stearns – включая фонды денежного рынка – хотели вернуть свои деньги, а у Bear Stearns их не было.

Bear Stearns не был коммерческим банком. В нем не было вкладов обычных людей, также не предполагалось, что он сможет занимать средства у ФРС. Но ФРС сослалась на правовую норму о том, что она может одалживать средства любому, кто окажется в «необычных и исключительных обстоятельствах», и выдала $13 миллиардов Bear. ФРС следовала совету Уолтера Баджота, прозвучавшему в XIX веке, «давать взаймы торговцам, мелким банкирам», «этому человеку и тому человеку». Центральный банк заливал деньгами набег на теневой банк, выступая как кредитор в последней инстанции.

Ссуда позволила Bear открыться в пятницу. В те выходные, скорее поневоле, чем по собственному желанию, JP Morgan немедленно приобрел Bear Stearns. В рамках сделки ФРС согласилась приобрести у Bear Stearns ипотечные облигации на сумму $30 миллиардов. И тогда Bear Stearns прекратил свое существование. В конце концов, облигации были в порядке. ФРС наконец вернула свои деньги, даже с процентами.

Несколько месяцев спустя набег случился на другой инвестиционный банк, Lehman Brothers. Lehman был как Bear Stearns, только крупнее. Компания владела огромным количеством «мусорных» облигаций с ипотечным покрытием. Она назанимала очень, очень много денег. В сентябре 2008 года практически каждый, кто хранил свои деньги в Lehman, решил забрать их. У Lehman денег не было. У него была кучка облигаций с ипотечным покрытием, которые никто не хотел покупать. В понедельник утром 15 сентября Lehman объявил себя банкротом.

Брюс Бент обрушивает доллар

За три дня до объявления Lehman о своем банкротстве где-то на самых последних страницах Wall Street Journal была опубликована небольшая статья о неясностях в сфере регулирования сектора фондов денежного рынка. В ней цитировались слова Брюса Бента, основоположника фондов денежного рынка, о том, что некоторые управляющие фондов денежного рынка идут на слишком большой риск. «Не стоит забывать, что цель денежного фонда – обеспечить инвестору крепкий сон», – сказал он.

Бенту нравилась эта тема, и он не упускал случая пройтись по ней. В ежегодном отчете Резервного фонда, вышедшем несколькими месяцами ранее, он писал:

Прошел год, как… [высокорисковый] кризис пошатнул основу наших рынков, что заставило инвесторов засомневаться в надежности своих денежных фондов. Отлично! Мы очень надеемся, что рынки в целом наконец-то осознали ту самую изначальную концепцию, на которой был основан Резервный фонд, а именно неуклонную дисциплину, направленную на защиту вашего капитала…

Но люди, читавшие между строк, заметили в подробностях отчета нечто удивительное. Резервный фонд больше не был «скорее предусмотрительным, чем простеньким» фондом, сводящим свою деятельность к инвестированию в скучные банковские депозиты и гарантируемые государством облигации. Теперь фирма брала деньги инвесторов и покупала коммерческие бумаги стоимостью десятки миллиардов долларов – а это более рискованные инвестиции, которых, как однажды подчеркнул Бент, фонды денежного рынка должны избегать.

Утром понедельника 15 сентября 2008 года Резервный фонд Бента (теперь формально называемый «Резервный первичный фонд») владел коммерческими бумагами стоимостью $785 миллионов, выпущенными Lehman Brothers. Другими словами, Lehman Brothers, который только что объявил себя банкротом, должны были Резервному фонду $785 миллионов. Это составляло менее 1 % от общей суммы денег в фонде. Что за мелочь! Даже если Первичному фонду не удастся получить у Lehman никаких денег – а он точно что-то вернет, – с остальными 99 % фонда ничего не случится. Если бы Резервный фонд был обычным взаимным фондом, это событие бы замолчали. Взаимные фонды постоянно теряют или получают 1 %.

Но Резервный фонд не был обычным взаимным фондом. Он был фондом денежного рынка. Несмотря на стандартные предупреждения о том, что теоретически фонд мог потерять деньги, люди не считали свои деньги в фонде инвестициями. Они считали их своими деньгами. Вы вкладываете доллар – получаете доллар обратно, когда захотите. Если фонд терял 1 % своей стоимости, инвесторы не могли получить свои деньги в полном размере. Для фонда денежного рынка эта катастрофа носит название «обвал доллара».

Грамотные институциональные инвесторы, понимавшие, что им грозит, поспешили изъять свои деньги из Резервного фонда. К полудню, спустя какие-то часы после объявления банкротства Lehman, вкладчики затребовали обратно $10 миллиардов – в 10 раз больше, чем в обычное утро. Как и у банка, в Фонде не было наличности. У него была лишь куча облигаций и коммерческих бумаг, которые нужно было продать для получения «живых» денег. Итак, в 10.10 утра банк, через который происходили выплаты Резервного фонда, перестал выдавать вкладчикам их деньги.

В последующие несколько часов инвесторы попытались получить еще $8 миллиардов, но Резервный фонд продавал активы недостаточно быстро, чтобы у него появились «живые» деньги. Набег на теневой банк скрывали от широкой публики, но он был зафиксирован во внутренних переговорах управляющих фондом в тот день (позднее их предали гласности в судебных протоколах).

– У нас долг около восьми, – голос одного из управляющих (он в явном шоке. Речь идет о миллиардах долларов).

Минуту спустя:

– Сколько мы собрали?

– Мы собрали около миллиона. Это все, что мы смогли…

– О боже мой.

– Да.

– Что ж, это очень плохо.

В это утро Lehman стал банкротом. Крупнейший финансовый кризис за 70 лет. Повсюду люди требуют вернуть им деньги. Все теневые банки одновременно пытаются продать свои активы. Но никто не покупает!

И эти два парня, разговаривавшие по телефону, своими глазами видели, как разворачивается набег на банк. Гигантские компании, хранившие свои деньги в Резервном фонде, звонят и просят вернуть средства. Одной из них была ADP, занимающаяся управлением человеческими ресурсами для других предприятий.

– Чертовы ADP только что запросили 213, – говорит один парень по телефону. Он имеет в виду $213 миллионов.

– Ничего не выйдет, – отвечает другой.

Это та стадия набега, когда кассир закрывает окно и уходит, в то время как вкладчики лихорадочно требуют своих денег.

– Эти клиенты не получат своих денег сегодня вечером.

– Это будет смертельным ударом.

Весь тот день и последующее утро вторника Бенты пытались занять деньги. Они пробовали продать часть своей фирмы. Но ничего не вышло. Им не удалось найти деньги. Во вторник днем фонд объявил: «Стоимость долговых ценных бумаг, выпущенных Lehman Brothers Holdings, Inc… и принадлежащих Первичному фонду, оценивается в ноль долларов с 16.00 по нью-йоркскому времени сегодняшнего дня. В результате СЧА [стоимость чистых активов] Первичного фонда, действующая по состоянию на 16.00, составляет 0,97 доллара на акцию». Резервный первичный фонд обвалил доллар.

По мере распространения новостей инвесторы начали выводить сотни миллиардов долларов из других фондов денежного рынка. Для погашения требований фонды были вынуждены продавать свои активы, в том числе коммерческие бумаги. Но никто не хотел их покупать. Никто не хотел давать ссуды, даже добросовестным заемщикам.

«Внезапно у GE, Caterpillar и Boeing возникли проблемы с заимствованием денег для расчета заработной платы и выплат поставщикам… Все бегут от всех форм коммерческих бумаг, – рассказал мне юрист, работавший в ФРС Нью-Йорка. – Один из наших старших экономистов сказал: “Ну, это нерациональное поведение”. Я побежал в ванную из-за рвотных позывов».

Теневые деньги – это настоящие деньги

В пятницу, через три дня после того, как Резервный фонд обвалил доллар, президент Джордж Буш-младший выступил с речью в Розовом саду у Белого дома. «Министерство финансов США работает над тем, чтобы восстановить доверие к ключевому элементу американской финансовой системы: взаимным фондам денежного рынка», – сказал президент. Затем он добавил, что правительство намерено распространить на фонды денежного рынка систему страхования.

В 1930-х правительство поставило забор вокруг банковских счетов обычных людей и сказало: «Итак, то, что внутри этого забора, больше не является ссудой банку, которую вам, как вкладчику, могут вернуть, а могут нет. Ваш банковский вклад – это ваши деньги. Правительство будет страховать деньги внутри забора, чтобы вы всегда могли вернуть свои деньги. И мы будем строго контролировать банки, заставляя их оплачивать вашу страховку, чтобы обезопасить эти деньги».

Теперь президент Буш, по сути, признавал, что деньги – те, чью сохранность пообещало правительство, – перепрыгнули через забор. Доллары, которые люди вкладывали в фонды денежного рынка, больше не были инвестициями, которые им могли вернуть или не вернуть. Теперь это деньги, гарантированные Соединенными Штатами. Почти как деньги в банке или золотая монета, запертая в сундуке, которую охраняет вооруженный солдат. «Вы сможете снять каждый доллар, который вы вложите в застрахованный фонд», – сказал президент.

Следующее предложение президента была скучным, но невероятно важным: «Федеральный резерв также предпринимает меры по предоставлению дополнительной ликвидности взаимным фондам денежного рынка, что позволит уменьшить давление на наши финансовые рынки». Это была вторая половина денежной сделки, ранее доступная только банкам: использование ФРС как кредитора в последней инстанции. Теперь президент говорил, что ФРС готова давать ссуды под залог коммерческих бумаг фондов денежного рынка, которые никто не хотел покупать.

Два дня спустя Morgan Stanley и Goldman Sachs – два последних независимых инвестиционных банка – стали банковскими холдинговыми компаниями. Это значило, что теперь они могли пользоваться теми же займами ФРС как кредитора последней инстанции, что и классические банки. В последующие месяцы Citibank и Банк Америки, ушедшие в теневой сектор, вложив сотни миллиардов долларов в обеспеченные активами коммерческие бумаги, спасались государственными займами и поручительствами на сотни миллиардов долларов.

Теневая банковская система и создаваемые ею деньги смогли извлечь всю выгоду из системы безопасности за десятилетия, ничего за это не заплатив. Теневые деньги стали настоящими.

Фонды денежного рынка выжили, но не Резервный фонд. Его закрыли, а вкладчики получили 99 центов за доллар.

Деньги и следующий кризис

В 2009 году Group of Thirty – до абсурдности элитная организация, среди 30 участников которой были экономисты – лауреаты Нобелевской премии, люди, управляющие всеми крупнейшими центральными банками в мире и главы нескольких крупнейших банков планеты, – предложила свою версию будущего для фондов денежного рынка. Если он ходит как утка, плавает как утка и крякает как утка, мы должны регулировать его как утку.

«Взаимные фонды денежного рынка, желающие и дальше предлагать банковские услуги, – говорилось в отчете группы, – необходимо реорганизовать в специализированные банки с соответствующими экономическими нормативами…» Если денежные фонды не хотят, чтобы их регулировали как банки, они должны запретить людям выписывать чеки на их счета и перестать показывать постоянное значение 1 доллар за акцию – в общем, они должны перестать работать как банки, хранившие деньги людей.

Компании, работавшие как взаимные фонды денежного рынка, хотели действовать как банки, но без банковского регулирования. «Существенное изменение природы фондов денежного рынка (и сопутствующее уничтожение продукта, который был так успешен как для вкладчиков, так и для денежного рынка США) заходит слишком далеко и создаст новые риски», – несколько месяцев спустя написала отраслевая группа (слова «так успешен» были верхом самоуверенности в 2009 году, спустя меньше года после набега на денежные фонды).

Государственная страховка, выпущенная во время кризиса, прекратила свое действие, как только миновал кризис. Затем люди годами спорили, что делать с денежными фондами. В итоге были приняты новые правила, но отрасль получила большую часть того, что хотела.

Теневая банковская система и создаваемые ею деньги смогли извлечь всю выгоду из системы безопасности за десятилетия, ничего за это не заплатив. Теневые деньги стали настоящими.

Фонды, которые работали только с крупными инвесторами, такими как компании и фонды целевого финансирования, должны сообщать о ежедневных колебаниях своей стоимости вплоть до пенни. Но фонды для обычных вкладчиков до сих пор пользуются теми же методами учета, показывающими постоянную, один доллар, стоимость акции для инвесторов. Люди до сих пор могут выписывать чеки на свои счета. Фонды денежного рынка не регулируются как банки, но большинство людей считают деньги в денежном фонде деньгами в банке.

Весной 2020 года, когда мир охватила пандемия коронавируса, люди снова ринулись снимать миллиарды долларов из фондов денежного рынка. И правительство США снова ринулось защищать фонды. «Очень обидно, что мы так и не решили этот вопрос с регулированием, – сказала Шейла Бэйр, бывшая сотрудница регулятивного органа. – Вмешались лоббисты отрасли и уговорили регулирующие органы на полумеры. И мы снова в том же положении».

Один из важнейших уроков паники 2008 года: приглядывайте за деньгами. Но не в прямом смысле – куда это они направляются. Отслеживайте теневые деньги – смотрите туда, где создаются новые типы квазиденег. Направьте взгляд туда, где люди получают займы, которые таковыми не кажутся, – они кажутся деньгами в банке, которые можно в любой момент снять по полной стоимости.

Чем сейчас являются клочок бумаги от кузнеца образца 1690 года, вклад в банке от 1930 года или баланс фонда денежного рынка 2007 года? Когда каждый, у кого это есть, решит обменять его на наличные, мир вмиг окажется очень неприятным местом.

Глава 14

Краткая история евро (и почему доллар лучше)

Мы вспоминаем о падении Берлинской стены с ноткой ностальгии. Это был момент сладкой иллюзии – период между распадом Советского Союза и нападением на Всемирный торговый центр и Пентагон, – когда хорошие парни победили, плохие проиграли, Германия снова стала единой страной, и все шло хорошо.

Но в это же время соседи Германии были в ужасе. Французы, британцы и Советы опасались, что это воссоединение может возродить агрессивную, завоевательски настроенную Германию, уничтожавшую Европу менее 50 лет назад.

«Помогите мне предотвратить объединение Германии, – говорил Михаил Горбачев Франсуа Миттерану, президенту Франции, когда пала стена. – В противном случае на мое место встанет солдат; в противном случае вы понесете ответственность за войну». Когда позже Миттеран встретился с Маргарет Тэтчер, она достала карту с территориями Восточной Европы, которые перешли от Германии к Польше после Второй мировой войны. «Они все это заберут и прихватят Чехословакию», – размышляла она.

Но Миттеран не хотел отталкивать Германию; он изо всех сил желал заключить ее в крепкие европейские объятия. И он хотел использовать для этого деньги. Миттеран вознамерился создать новый тип денег, управляемых не одной страной, но группой из европейских держав. Это была радикальная идея, но он считал ее единственной надеждой Европы избежать экономического доминирования со стороны Германии. «Без единой валюты, – сказал Миттеран Тэтчер, – мы все – вы и мы – уже подчиняемся воле немцев».

История о том, как кучка стран отказалась от своих денег и согласилась на единую валюту, не только о деньгах. Она о том, что значит быть страной. В ее сердце лежит вопрос: «Что теряет страна, когда отказывается от контроля над своими деньгами?»

Безумный эксперимент, который люди не хотели признавать безумным экспериментом

Не прошло и месяца после падения Стены, как Миттеран предложил сделку Гельмуту Колю, немецкому канцлеру. Если Германия согласится на общую валюту, Франция поддержит воссоединение. Если нет, она будет против – и Великобритания с Советским Союзом согласятся с ней, взяв в кольцо Германию, как это было перед Первой мировой войной. «Мы вернемся к положению 1913 года», – сказал Миттеран Колю.

Отказ от собственной валюты – важный шаг для любой страны. Для Германии это было практически невообразимо. На десятилетия спустя после Второй мировой войны немцы отказались от идей национализма (по ясным причинам!) и сосредоточились на создании сильной экономики и, самое главное, стабильных денег. Они перестроили страну на основе своей валюты, немецкой марки. «Немецкая марка – это наш флаг, – сказал Коль Миттерану. – Это важная часть национальной гордости; по сути, у нас больше ничего нет».

Европейцы десятилетиями вели разговоры о введении общей валюты, но не добились большого прогресса. Карл Отто Пёль, глава Bundesbank, немецкого центрального банка, сказал, что Европе потребуется сотня лет, чтобы прийти к единой валюте. Когда его назначили в комитет по созданию общей валюты он, чтобы показать свое пренебрежение, читал газету посреди заседаний. Это было недостойно, но у него была на то причина: в отношении французов и немцев к деньгам были глубокие, казалось бы непримиримые противоречия. Внезапное решение пользоваться одними и теми же деньгами было бы страннее внезапного решения начать говорить на одном языке. Почти то же самое, что обладать одинаковой культурой. Как вообще такое возможно?

Французы считали деньги инструментом, который избирательная власть использовала для достижения своих целей. Центральный банк Франции, Banque de France, подчинялся приказам французских политиков. Последние часто стимулировали экономику, вбрасывая больше денег и снижая процентные ставки, даже если это означало высокую инфляцию.

Немцы, напротив, считали, что деньги нельзя доверять политикам. Соблазн правительства печатать все больше денег и усугублять инфляцию казался слишком велик. Немцы пережили гиперинфляцию 1920-х, когда стоимость марки падала с каждой минутой. Люди заходили в бар и заказывали две кружки пива сразу, потому что к тому времени, когда они допивали первую, стоимость второй уже была выше.

Немцы на своем опыте узнали, какой хрупкой может быть стоимость денег, и после войны перестроили свою экономику, сосредоточившись на защите этой ценности. Они были готовы переживать скорее рецессии, чем риск инфляции. Политики назначали технократов управлять центральным банком Bundesbank и затем предоставляли их самим себе. «Не все немцы верят в Бога, – сказал французский политик, – но они верят в Bundesbank».

Именно поэтому когда технократа, управляющего Bundesbank, отправили на какое-то собрание по обсуждению отказа от немецкой марки и принятия единой валюты с кучкой беспечных европейцев, которые ничего не знали о ценности денег, он читал газету.

И когда осенью 1989 года министр финансов Франции выступал с речью перед залом, полным немецких банкиров с главой Bundesbank в первом ряду, он сказал: «Нет технократии! Да демократии! У центральных банков нет полномочий вышестоящей инстанции!»

Через три дня после этой речи Берлинская стена пала. Президент Миттеран сказал канцлеру Колю, что Европа позволит Германии стать единой, если та позволит Европе иметь одну валюту. По большому счету, у Коля не было выбора: объединение Германии было тяжелым помимо забот о кучке враждебных соседей. Поэтому он пошел на сделку. Спустя месяц после падения Стены Коль пошел против желаний центрального банка Германии и многих своих соратников, согласившись отказаться от драгоценной валюты своей страны.

Пёль, глава Bundesbank, начал обсуждать условия сдачи немецкой марки. Он хотел, чтобы новую валюту контролировал европейский центральный банк под руководством технократов, чьей главной задачей была бы борьба с инфляцией (не стимулирование экономики) и которые бы не отвечали перед политиками. В идеале штаб-квартира банка находилась бы в Германии, на всякий случай. В сущности, он хотел сохранить немецкую марку, чтобы ею пользовались другие страны.

Ценность денег, объясняли Пёль и его коллеги в 1990 году, вскоре будет зависеть от действий каждой отдельной страны, пользующейся одной валютой. Чтобы система работала, все страны должны удерживать дефициты бюджетов и инфляцию на низком уровне. Но в конечном счете этого будет недостаточно. Единая валюта сработает только тогда, писали банкиры центрального банка Германии, когда страны согласятся на «всеобщий политический союз» – если они станут больше похожи на единую страну, Соединенные Державы Европы.

Европейцы согласились принять первую часть требований Пёля. Новую валюту будет контролировать независимый центральный банк, ответственный за борьбу с инфляцией, со штаб-квартирой в Германии. Граждане смогут свободно пересекать границы. Но при этом не будет единого, всеохватывающего европейского правительства, которое собирало бы налоги и перераспределяло деньги по еврозоне. Европейцы не были готовы к созданию Соединенных Держав Европы.

Итак, сотни миллионов людей были вовлечены в дикий эксперимент, который никто из находящихся у власти не считал диким экспериментом. Что происходит, когда двенадцать стран с крайне разными экономиками начинают пользоваться одним видом денег?

Евро – это чудо!

В канун нового, 2002 года, 10 000 людей собрались вокруг статуи – символа евро во Франкфурте у штаб-квартиры нового Европейского центрального банка. В полночь купюры и монеты евро стали законной валютой. Люди запускали фейерверки и выступали с речами. Печатание миллиардов купюр евро и замена десятков тысяч банкоматов были логистическим триумфом. К концу февраля люди перестали пользоваться лирами, франками, марками, песетами и драхмами. Впервые со времен падения Римской империи вся Восточная Европа пользовалась одним типом денег.

Мечта становилась явью. Не только в символическом смысле – с клочками бумаги, изображавшими сближающие мосты, – но и в экономическом. В течение долгого времени люди и правительства в сердце Западной Европы (Германия, Франция и Нидерланды) могли занимать деньги гораздо дешевле, чем те, кто находился на периферии (Португалия, Испания, Италия, Греция). У стран на периферии был опыт более высокого уровня инфляции и дефицитов бюджетов, поэтому кредиторы устанавливали более высокие процентные ставки для компенсации этого риска. Поскольку низкий уровень дефицитов и инфляции был условием вступления в зону евро, многие государства на периферии старались снизить уровень дефицитов и инфляции в 1990-х. Если им удавалось, они получали возможность занимать деньги все дешевле. Как только страны присоединялись к зоне евро, регуляторы Европейского банка начинали одинаково расценивать облигации всех стран еврозоны; по мнению официальных лиц, греческие облигации были столь же безрисковы, как немецкие.

Авторское право: Quoctrung Bui

К началу 2000-х, когда все стали пользоваться евро, процентные ставки сошлись в одной точке. Если построить график, появление евро кажется чудом.

Дело было не в том, что проценты по займам стали одинаковыми. Некоторые страны на периферии Европы догоняли центр в экономическом плане. Греция, Испания и Ирландия первые несколько лет нового века демонстрировали более чем средний экономический рост. Еврозона еще не была единой, интегрированной экономикой, но она шла верным курсом. По крайней мере, так в первое время казалось.

Евро – это ловушка!

В октябре 2009 года новый премьер-министр Греции предстал перед парламентом страны и сказал, что греческое правительство лгало относительно суммы денег, которую оно занимало и тратило. Дефицит бюджета страны составлял не 6 %, как говорило предыдущее правительство, а 12 %.

Авторское право: Quoctrung Bui

«Игра окончена», – спустя несколько дней сказал глава еврогруппы. Он говорил только о греках, фальсифицировавших экономические данные, но, оглядываясь назад, эта фраза также относится к куда более масштабной игре, подходившей к концу. Вы увидите это, если посмотрите на «чудесный» график процентных ставок в более длительной перспективе.

Внезапно все перестали считать, что выдача денег Греции – то же самое, что выдача денег Германии. Вскоре люди начали волноваться об Ирландии, Португалии и, в конечном счете, Испании и Италии.

Поднятие процентных ставок было потенциальной ловушкой. Чтобы выплачивать более высокие проценты, странам пришлось бы повышать налоги или сокращать расходы. Это привело бы к росту безработицы, которая и так была высокой. В свою очередь, доходы от налогов снизились бы, что затруднило бы выплату долга.

Существовал традиционный выход из этой ловушки: центральный банк печатал деньги и покупал государственные облигации на открытом рынке. Это приводило к снижению процентных ставок, что стимулировало предприятия занимать, инвестировать и нанимать больше рабочих, что, в свою очередь, означало бо́льшие доходы от налогов, облегчающие правительству выплату долга. Было и еще одно преимущество: более низкие процентные ставки оказывали влияние на снижение стоимости валюты, что удешевляло экспорт из страны для зарубежных покупателей. Излишняя приверженность данной политике могла привести к тому, что инфляция выйдет из-под контроля, но умеренная практика стимулировала бо́льшие траты, больший найм и больший экспорт. Это было идеальным решением финансового кризиса.

Но Греция (Испания, Португалия и Ирландия) отказалась от драхмы (песеты, эскудо и ирландского фунта). У них не было центральных банков для понижения процентных ставок. Они зашли в тупик.

Поэтому Греция попросила Евросоюз о выручке. В ответ Bild, самая популярная газета Германии, не стала цитировать политика, сказавшего несколько лет назад: «Общий рынок и евро сделают нас сильными». Вместо этого она перефразировала новое предложение от немецкого законодателя: «Продавайте свои острова, обанкротившиеся греки. И Акрополь тоже!»

Разворачивающаяся история принимала классическую форму. Странам нужна была помощь, потому что они были морально слабы – особенно Греция, которая испытывала наибольшие трудности. Странам на периферии необходимо было научиться дисциплине центральных стран.

У Греции были серьезные проблемы. Слишком многим государственным служащим платили слишком много за минимум работы. Вот один небольшой пример. По состоянию на 2010 год в одном ведомстве имелся штат сотрудников из 30 человек, включая водителя, директора на полную ставку, руководивших работами по осушению озера на северо-западе Афин. Все бы ничего, но озеро осушили еще в 1957 году.

Также почти никто в стране не платил налоги. Один пример: в Греции был налог на предметы роскоши, в том числе бассейны. В роскошном пригороде к северу от Афин только 324 гражданина должным образом платили налоги на свои бассейны. Налоговые работники посмотрели на фотографии этой области со спутника. Они насчитали 16 974 бассейна.

Такого рода детали даже вызывают нездоровое восхищение. А для любителей сенсаций из немецкой прессы испорченные греки стали идеальным противопоставлением работящим немцам, готовым нести любой крест ради сдерживания темпов инфляции.

Но в этой истории есть и нестыковки. Прежде всего, она ставит на одну доску Грецию, правительство которой заняло слишком много денег и лгало, с Испанией и Ирландией, где были реальные профициты бюджетов, а проблемы возникли из-за спекуляций в банковской сфере и недвижимости.

Что еще важнее, история упускает из виду, как Германия допустила (а на самом деле извлекла из этого выгоду) займы и траты в Греции и других странах Евросоюза, которые потом внезапно оказались в беде. Экономику Германии приводил в движение экспорт – главным образом экспорт в другие страны еврозоны. Но Германия не покупала столько же товаров у остальной Европы. Если бы у стран была разная валюта, этот дисбаланс повысил бы стоимость немецкой марки. Немецкий экспорт подорожал бы, и европейцы покупали бы меньше немецких товаров. Этого не произошло только из-за перехода на евро. Немецкие товары оставались дешевыми, потому что все пользовались одними деньгами.

Деньги от продажи всех этих товаров другим европейцам накапливались в Германии. Что с ними делали немцы? Ссужали их южным европейцам, чтобы они могли купить больше товаров из Германии! Зарплаты греческих государственных служащих, присматривающих за несуществующим озером, и испанских рабочих, строящих пустые жилые микрорайоны в Ла-Манча, выплачивались из немецких ссуд. Затем эти работники занимали еще больше немецких денег на покупку «Фольксвагенов» или, если они брали большой кредит, «Мерседесов».

Так же как с золотым стандартом сто лет назад, здесь возникает желание рассказать простую поучительную историю, на этот раз об осторожных жителях Северной Европы, бережливо накапливающих деньги, и расточительных заемщиках из Южной. Но, как и в случае золотого стандарта, эта прямолинейная мораль начинает трещать по швам, если внимательно присмотреться к тому, что происходило. Бережливцы и расточительные заемщики были двумя сторонами одной медали. «В конце концов, – писал журналист Financial Times Мартин Вулф, – займы были бы невозможны без ссуд. Глупо финансировать расточительность и потом жаловаться на последствия своего же выбора».

Это мои деньги, напечатаю еще, если захочу

Происходящее в эти годы в Европе во многом напоминает события в США на заре финансового кризиса. Тем не менее каким бы ужасным ни был спад в США, он оказался куда хуже в Европе. Ее экономика страдала сильнее более длительный период, уровень безработицы был выше, и, чтобы его снизить, потребовалось больше лет. Разница в результатах объясняет многое о работе денег и то, почему стране так важно контролировать свои деньги.

И в каком-то смысле США были как Южная Европа. И там и тут покупали и занимали у иностранного экспортера. Южные европейцы отправляли евро в Германию в обмен на автомобили и оборудование; США отправляли доллары в Китай в обмен на телевизоры и кроссовки. Китай ссужал много этих долларов обратно США (в основном в форме покупки казначейских облигаций), чтобы американцы могли купить больше товаров из Китая.

Но между США и Южной Европой есть важное отличие. Штаты занимали в долларах, валюте, которую Китай не контролировал. В результате, несмотря на то что США должны были Китаю триллион долларов (триллион!), перевес сил был на их стороне.

После финансового кризиса Федеральный резерв запустил серию чрезвычайных мер, создав триллионы новых долларов из ничего, что грозило ростом инфляции и обвалом доллара, по мнению некоторых критиков (впоследствии оказавшихся неправыми). Это также обесценило бы все казначейские облигации, которыми владел Китай. Но у китайцев не было слова в денежной политике США. В этом и есть прелесть займов в собственной валюте: это ваши деньги, вы можете напечатать еще, если захотите. Греция, Португалия, Ирландия и Испания лишились этой возможности, когда присоединились к евро.

И США, и Европа состояли из субъектов, чьи экономики были не похожи друг на друга. Как в Испании и Ирландии, во Флориде и Неваде произошел бум банковского кредитования, жилищного строительства и взлета цен на недвижимость, за чем последовали банковские кризисы, разорение сектора недвижимости и высокий уровень безработицы.

Но когда в 2010 году безработица в Неваде достигла почти 14 %, сотни миллионов долларов от федерального правительства автоматически потекли в штат в форме пособий по безработице и продовольственных талонов. Это были деньги налогоплательщиков со всей страны, включая Техас и Мэн, которые избежали бума и разорения. Тем не менее их жители не сетовали на расточительных невадцев. Газеты не писали передовицы с нападками на неэкономную культуру Невады и Аризоны.

Американцы думали об экономике как американцы, а не ньюйоркцы, орегонцы и т. д., и правильно делали. Они платили гораздо больше налогов федеральному правительству, чем правительству штата, и часто переезжали из штата в штат в поисках работы. Они опирались на каркас безопасности, главным образом финансируемый федеральным правительством, деньги, которые они копили в банке, страховала федеральная власть, а не штаты.

Всего этого не было в Европе. Несмотря на тот факт, что люди могли свободно перемещаться по еврозоне по работе, на деле европейцы пересекали границы государства куда реже, чем американцы границы штатов. Возраст, в котором рабочие могли претендовать на государственную пенсию, и размер этой пенсии отличались по странам (вот пример парадокса: греческие рабочие могли выйти на пенсию раньше и требовать более щедрую пенсию, чем немцы). В каждой стране было свое банковское регулирование и министерство финансов.

Европейцы – по крайней мере, те, кто верил в «еще более тесный союз», – всегда стремились создавать единую экономику с одинаковыми правилами для всех. Они знали: чтобы евро сработал, Европа должна стать как одна страна. «Это можно повторять снова и снова: политический союз – обязательная часть экономического и валютного союза, – несколькими годами ранее сказал канцлер Коль. – Недавняя история, причем не только Германии, учит нас, что идея поддержания в долгосрочной перспективе экономического и валютного союза без политического является ложной».

Европейцы игнорировали эту ложь годами. Теперь они столкнулись с ней лицом к лицу.

В 2010 году, когда уровень безработицы достиг 10 %, Европейский центральный банк (ЕЦБ) со штаб-квартирой во Франкфурте и с Бундесбанкской миссией поддерживать стабильность цен в еврозоне, не создал больше денег и не снизил процентные ставки для стимулирования предприятий занимать деньги и нанимать рабочих. Только в 2011 году банк наконец начал действовать. Но он сделал неверный шаг, точно так же, как ФРС в 1931 году. Он поднял процентные ставки! Это еще больше усугубило ситуацию.

ЕЦБ сотрудничал с Европейской комиссией и Международным валютным фондом, когда запустил серию мер по выводу из кризиса Греции, Португалии и Ирландии. Но получение денег обязывало правительства этих стран сократить расходы и поднять налоговые ставки, что только повысило уровень безработицы и навредило экономике.

Греция, Португалия и Ирландия – довольно маленькие страны. Было очевидно, что они могут практически вечно худо-бедно выживать на серии недостаточных спасательных ссуд, не потянув за собой остальную Европу. Но в 2011 году, поле того как ЕЦБ поднял процентные ставки, инвесторы не на шутку забеспокоились об Испании и Италии, которые были намного больше по размеру. Они стали требовать более высокие процентные ставки для ссуд испанскому и итальянскому правительствам, а это ставило правительства в более затруднительное экономическое положение. Если ставки начнут расти, Испании и Италии тоже может потребоваться финансовая помощь или их могут вынудить отказаться от евро и вернуться к своей прежней валюте, что приведет к экономическому хаосу.

Проблема с Грецией и Португалией была вопросом политической воли, чего нельзя сказать об Испании и Италии. Их общий государственный долг составлял более триллиона евро, гораздо больше, чем могли надежно гарантировать ЕС и МВФ. Для этого должна быть возможность буквально печатать деньги из воздуха.

К счастью для Европы, существовало способное на это учреждение: Европейский центральный банк. Решение заключалось в том, чтобы, по примеру Уолтера Баджота в XIX веке, призвать центральный банк выдавать ссуды во время паники. Поднятие процентных ставок оказалось бы самосбывающимся пророчеством, которое могло привести к экономическому краху. Европе нужен был центральный банк, готовый выступать кредитором в последней инстанции, чтобы предотвратить панику посредством скупки облигаций проблемных правительств.

Сделать все возможное

В 2011 году итальянский экономист Марио Драги занял пост главы ЕЦБ. Он осиротел в пятнадцать лет, заботился о своих младших братьях и сестрах, учился на степень доктора философии в Массачусетском технологическом институте вместе с Беном Бернанке и в течение десяти лет занимал должность министра финансов Италии, пережив одиннадцать правительств. У него были личные, интеллектуальные и политические навыки для этой работы.

Драги снизил процентные ставки на третий день работы в ЕЦБ и снова снизил их через месяц. Понижения помогли, но их было недостаточно. В июне 2012 года проценты по займам Испании подскочили до самого высокого уровня с тех пор, как страна присоединилась к евро. Проценты по займам Италии также росли.

«Будущее Европейского союза решится в ближайшие несколько дней, возможно в ближайшие часы», – сказал министр иностранных дел Испании. Он хотел, чтобы немцы испугались, поэтому добавил: «Если “Титаник” потонет, он заберет с собой всех, даже тех, кто путешествует в первом классе».

В следующем месяце Драги должен был выступить перед инвестиционными банкирами в Лондоне. В этом не было ничего особенного: он планировал визит, чтобы посмотреть церемонию открытия Олимпийских игр. «Никто не ожидал, что это будет событие большой важности», – сказал позже один из центральных банкиров. Незадолго до начала мероприятия Драги предупредил других участников: «Распоряжайтесь продолжительностью своих выступлений по своему усмотрению. Я не хочу много говорить».

Действительно, Драги сказал немного. Но за те несколько минут, что он говорил, он произнес три слова, которые изменили ход кризиса евро. Все помнят его три слова: «сделать все возможное».

«В рамках наших полномочий – сказал Драги, – ЕЦБ готов сделать все возможное, чтобы сохранить евро. – Пауза. – И поверьте мне, этого будет достаточно».

Так и было! Почти сразу же проценты по займам для Испании и Италии начали падать. И эта тенденция сохранялась. Вскоре после этого Драги расширил свое обещание. ЕЦБ объявил о новой программе, которая позволит ему скупать облигации правительств еврозоны в случае массовой распродажи. На самом деле ЕЦБ не нужна была эта программа, чтобы покупать облигации. Одного обещания было достаточно, чтобы положить конец панике. Проценты по займам продолжали падать. Кризис миновал.

В XXI веке стало совершенно ясно, что одна из самых важных вещей, которые делают центральные банки, – это обещания, в которые люди верят.

В XXI веке стало совершенно ясно, что одна из самых важных вещей, которые делают центральные банки, – это обещания, в которые люди верят. Обещание Драги «сделать все возможное» имело воздействие не потому, что за ним последовали какие-то смелые шаги; само заявление было смелым действием. Люди, которые делали ставки против евро, занижая цену испанских и итальянских облигаций, внезапно увидели, что они делают ставку против человека, который имел право печатать неограниченное количество евро, чтобы скупить эти облигации, и который теперь сказал, что готов это сделать. Пообещав спасти евро, Драги спас евро. Вот такой фокус! Деньги – это доверие. В современном мире, где центральные банки обладают абсолютной властью над деньгами, деньги – это доверие к центральным банкирам.

Марио Драги, намеренный спасти евро, – это счастливый конец. Несчастливый конец таков.

Новый вид денег, который родился из некоторого сочетания надежды (на объединенную Европу) и страха (перед объединенной Германией), отнял суверенитет демократических стран, в которых жили сотни миллионов людей. Их деньги, а следовательно, и их судьба, теперь находились в руках иностранных центральных банков.

Глава 15

Радикальная мечта о цифровых деньгах

Наличные деньги – прекрасная технология. Она позволяет мне подойти к незнакомцу, вручить ему несколько листков бумаги и уйти с охапкой вещей. Незнакомцу не нужно ничего обо мне знать. Мне не нужно ничего знать о нем. Никому ничего не нужно знать о нашем обмене. И нам не нужны никакие записи о сделке. Сама наличность – это свидетельство о сделке.

Большинство других видов денег так не работает. Деньги на моем текущем счете – это просто номер рядом с моим именем в цифровой бухгалтерской книге банка. Когда я что-то покупаю с помощью дебетовой карты или оплачиваю счет по телефону, в книгу добавляется новая запись. И новая запись в книге (вместе с соответствующей записью в книге предприятия, которое получает оплату) считается платежом. Независимо от того, что говорит мне банк, это не сугубо частная сделка. Может быть, никто о ней не узнает. Но не исключено, что по той или иной причине я окажусь в суде, вынуждаемый правительственным прокурором или недовольным партнером раскрыть чеки, которые я выписал, и онлайн-платежи, которые я провел. Почти наверняка несколько компаний – Amazon, Visa, Chase – собирают воедино подробности моей бухгалтерской книги, чтобы выяснить все, что нужно обо мне знать.

В начале 1980-х годов ученый-программист по имени Дэвид Чаум увидел, что рост дешевых, мощных сетевых компьютеров вот-вот вызовет огромный сдвиг от анонимных, неотслеживаемых наличных денег к отслеживаемым в бухгалтерских книгах деньгам. Он был в ужасе и думал, что все остальные должны испытывать те же чувства. «Закладывается фундамент для подотчетного общества, в котором компьютеры могут использоваться для определения образа жизни, привычек, местонахождения и связей людей на основе данных, собранных в ходе обычных потребительских транзакций, – написал он в поразительно пророческой статье, опубликованной в журнале Ассоциации вычислительной техники. – Некоторые из наших основных свобод могут оказаться под угрозой компьютеризации при нынешнем подходе».

Чаум был не просто какой-то хипповой Кассандрой, жалующейся на технологии. Я имею в виду, он, конечно, таким и был – носил хвостик, ездил на микроавтобусе «Фольксваген» и тусовался в Беркли. Но было в нем что-то еще. Он получил степень доктора компьютерных наук в Беркли и был мировым экспертом в области криптографии (изучение секретных кодов!) и безопасности. И после многих лет работы с технологиями он полагал, что изобрел новую систему, которая позволит людям жить в цифровом мире, не отказываясь от конфиденциальности. Он нашел способ избежать тирании бухгалтерских книг банков.

В технической статье «Системы транзакций, выводящие из строя Большого Брата» Чаум изложил совершенно новый способ существования в электронном мире – новый способ общения, самоидентификации и, самое главное, покупки вещей. Он изобрел цифровые деньги.

В последующие десятилетия некоторые из крупнейших корпораций на планете – Microsoft, Citibank – будут прислушиваться к Чауму. В то же время небольшая группа радикальных либертарианских программистов также заинтересовалась его идеями, которые, по их мнению, помогут создать онлайн-рай без государств.

Гигантские корпорации потратят миллионы долларов на создание собственных цифровых денег. Радикальные программисты будут работать бесплатно, часто в свободное время, и отдавать свой код любому, кому он понадобится. Корпорации в конечном счете потерпят неудачу; радикальные программисты добьются успеха.

Когда цифровые деньги были новым прорывом

В 1989 году, проведя около десяти лет в академических кругах, Дэвид Чаум решил найти способ сохранить приватность в электронном мире или хотя бы разбогатеть, пытаясь достичь этой цели. Он собрал патенты, которые накопил за предыдущее десятилетие («устройство, которое поможет в выполнении финансовой транзакции, но защитит ее детали от скрытой проверки»), и основал компанию под названием DigiCash.

За поколение до изобретения iPhone, в тот момент, когда большинство людей никогда не слышали об Интернете, Чаум представлял себе мир, в котором вы будете носить с собой маленький компьютер размером с кредитную карту. Вы бы переводили наличные со своего банковского счета на карту – это было бы то же самое, как снять бумажные деньги. В магазинах бы были считыватели карт, чтобы переводить наличные с вашего счета на их счет. Компьютер магазина связывался бы с компьютером банка, чтобы убедиться, что электронные деньги действительны. Но – и это самое умное – Чаум придумал систему, при которой банк мог бы проверять цифровые деньги, не зная личности человека, использующего их. Вы могли покупать вещи и не попадать в бухгалтерскую книгу Большого Брата. Это были цифровые, анонимные деньги.

В течение следующих нескольких лет все вдруг решили, что цифровые деньги – это следующий прорыв. «Станут ли электронные деньги реальностью? Неизбежно, – писал журнал Wired. – Материальная валюта была полезной вещью в течение нескольких тысячелетий или около того, но теперь она устарела».

«Наличные деньги вымирают, – писал журнал New York Times. – Итак, Bitbux, E-Cash, Netchex, Cybercash, Netbills и Digicash проходят через Управление по патентам и товарным знакам и выходят на рынок».

По слухам, Microsoft предложил Чауму миллионы долларов за интеграцию DigiCash в Windows. Чаум отказал компании. Citibank обратился к Чауму, а затем в течение многих лет работал над своей собственной электронной денежной системой. Это должна была быть новая цифровая валюта, выпущенная банком. Федеральное правительство тайно тестировало ее в течение нескольких лет, включая пилотную программу, в рамках которой правительственные чиновники использовали электронные деньги Citi для покупки десятков тысяч компьютеров Dell и собирали налоги с табачной компании – транзакции на сумму около 350 миллионов долларов.

Алан Гринспен, председатель ФРС со склонностью предупреждать о неумеренном контроле, предостерегал от излишнего регулирования цифровых денег. «Я особенно забочусь о том, чтобы мы не пытались чрезмерно препятствовать нашей новейшей инновации – электронным деньгам», – сказал он (намного позже, после финансового кризиса, Гринспен скажет, что он чрезмерно предостерегал от регулирования).

В 1994 году Тим Бернерс-Ли, изобретший Сеть, пригласил Чаума открыть «Первую международную конференцию по Всемирной паутине» в Женеве. К концу 1995 года компания DigiCash работала с банками в Соединенных Штатах, Швейцарии, Германии, Австралии и Японии.

Технология была внедрена. За ней стояли крупные финансовые институты. Все, что нужно было DigiCash, – это чтобы ею могли пользоваться люди.

Но что бы ни говорили обычные люди о конфиденциальности («Мы за!»), их действия по большей части продемонстрировали беспечность. Когда люди начали покупать вещи в Интернете, они не суетились по поводу скрытых цифровых денег. Они просто использовали свои кредитные карты. В высшей степени отслеживаемые, совершенно не секретные, влекущие большие комиссии. А также очень удобные.

Citibank никогда не распространял свою систему электронных денег для широкой публики. Обанкротился в 1997 году. О Bitbux, Netchex и Cybercash больше никто не слышал. «Электронные деньги, таким образом, оказались решением в поисках проблемы», – писал в 1998 году Economist под броским заголовком «Сдачи не надо!».

Но даже когда корпоративная версия цифровых денег вымирала, свободная группа либертарианских программистов использовала идеи Чаума в качестве основы гораздо более радикального видения. Они представляли себе цифровую наличность, которая не просто заменит бумажные деньги; она будет лучше. Они представляли себе новый вид цифровых денег, предоставляющий вам всю анонимность наличных денег, но без каких-либо ограничений в виде бумаги и монет, которые нужно перемещать с места на место в физическом мире. Они поняли, что цифровые деньги могут создать либертарианский рай без государств.

Техно-либертарианцы всего мира, объединяйтесь!

Тимоти Мэй был физиком и инженером, который ушел из Intel в 1986 году в возрасте тридцати четырех лет, купил дом в пригороде Санта-Круса и проводил дни, гуляя по пляжу и читая, как будто это была его работа. Он читал научную фантастику, философию, множество технических журналов, а как-то раз ему попалась книга Дэвида Чаума «Системы транзакций, выводящие из строя Большого Брата», и это изменило его жизнь.

Жизнь – и, возможно, историю денег – навсегда. Он подумал, что это и есть будущее.

Мэй был готов к тому, что его разум шокирует обещание Чаума цифровых денег. Будучи инженером, либертарианцем и поклонником научной фантастики, он понимал технические детали, личные ставки и потенциал для глубокой социальной трансформации. На самом деле его видение простиралось даже дальше, чем Чаума. Поэтому Мэй сделал то, что делает безработный человек, живущий один с котом по имени Ницше, когда обнаруживает вещь, которая изменит мир: он написал манифест.

«Призрак бродит по современному миру, – начал он с легко узнаваемой аллюзии, – призрак криптоанархии».

Взгляды Мэя были радикальными. Он не считал налоги слишком высокими. Он выступал против самой идеи налогов. Он выступал против демократии и возмущался «невежественными 95 %» общества. Подрыв веры в правительство США казался ему хорошей идеей. «Манифест криптоанархистов» – подкованный, грандиозный и немного насмешливый – был призывом к радикалам-единомышленникам.

Два человека могут обмениваться сообщениями, вести деловые переговоры и заключать электронные контракты, даже не зная настоящего имени или статуса юридического лица друг друга. Взаимодействие по сетям будет невозможно отследить.

Эти разработки полностью изменят характер государственного регулирования, [и] способность облагать налогом и контролировать экономические взаимодействия…

Государство, конечно, попытается замедлить или остановить распространение этой технологии, ссылаясь на соображения национальной безопасности, ее использование наркоторговцами и уклоняющимися от уплаты налогов, а также на опасения распада общества. Многие из этих опасений будут обоснованными; криптоанархия позволит свободно торговать национальными секретами и незаконными или крадеными материалами, но это не остановит ее распространение…

Как ни странно, манифест сработал.

Но не сразу. Когда Мэй раздавал ксерокопии на криптографическом мероприятии, которое Чаум проводил в Санта-Барбаре в 1988 году, никто, казалось, не проявил заинтересованности. Но в течение следующих нескольких лет сообщество либертарианских программистов начало объединяться вокруг Мэя и его манифеста.

В 1992 году они встретились в одном доме в Окленде. Дом только что купил математик по имени Эрик Хьюз, который вернулся из Голландии, где работал на Чаума. На собрании все сидели на полу, потому что Хьюз еще не купил мебель. Мэй открыл вечеринку, прочитав свой манифест. Народу это понравилось. Они играли в криптографическую игру и ели тайскую еду на ужин. Гости спали на полу.

Один из участников вечеринки, журналистка по имени Джуд Милхон, подумала, что группе нужно более цепляющее, менее пугающее название, чем «криптоанархисты». Она назвала их шифропанками. Как киберпанки, только с кодами – шифрами.

Шифропанки предлагали более широкую площадку, чем криптоанархисты. И, что крайне важно для нашей истории, они занимались не только философией. Они хотели написать код, который создаст деньги и изменит мир.

«Конфиденциальность в открытом обществе требует анонимных систем транзакций. До сих пор наличные деньги были основной такой системой», – писал Эрик Хьюз в 1992 году в еще одном манифесте (мы встретимся с ним позже). Манифест шифропанка был менее грандиозным и более целенаправленным, чем манифест Мэя. Это была не столько декларация для учебников истории, сколько призыв приступить к работе.

Мы, шифропанки, занимаемся созданием анонимных систем.

Мы защищаем нашу частную жизнь с помощью криптографии, анонимных систем пересылки почты, цифровых подписей и электронных денег…

Шифропанки пишут код. Наш код является бесплатным для всех пользователей по всему миру. Нам все равно, если вы не одобряете программное обеспечение, которое мы пишем. Мы знаем, что оно не может быть уничтожено и что широко рассредоточенная система не может быть закрыта…

Шифропанки активно занимаются тем, чтобы сделать сети более безопасными с точки зрения конфиденциальности. Давайте двигаться сообща.

Вперед.

Создать цифровые, анонимные деньги действительно сложно

То, что нужно шифропанкам там, на виртуальных баррикадах цифровой революции, было своего рода неотслеживаемой электронной наличностью, которая не заставляла их доверять такой корпорации, как DigiCash, не говоря уже о Microsoft или (боже упаси) Citibank. Что им было нужно, так это своего рода цифровые деньги, которые не требовали от них вообще никому доверять. Им нужно было доверять самим деньгам. Совсем как золоту.

Но такие деньги было действительно трудно создать. В случае с простыми бумажными деньгами это было также нелегко. На бумажной купюре Китая тысячелетней давности половина места была отведена под предупреждение о том, что подделка наказуема смертью. И сама эта купюра, вероятно, была подделкой! Цифровая наличность шифропанков не будет нести угрозы государственного насилия, чтобы отпугивать фальшивомонетчиков. И большинство обычных цифровых файлов могут быть подделаны любым, кто может нажать ctrl-c, ctrl-v.

Это была чрезвычайно сложная техническая проблема. И все же верные манифесту («шифропанки пишут код») шифропанки начали писать код.

Первый прорыв произошел через пять лет после первой встречи шифропанков благодаря британскому профессору по имени Адам Бэк. Он пытался решить проблему, которая сводила всех с ума в середине 90-х: спам по электронной почте.

Шифропанки использовали программное обеспечение, которое позволяло им анонимно отправлять электронную почту. Но это же программное обеспечение было лакомым кусочком для спамеров, использовавших его для отправки миллионов неблокируемых нежелательных писем. В 1997 году Бэк связался с шифропанками по электронной почте, чтобы поделиться написанной им программой, которая «в одночасье оставит спамеров без работы».

Несколькими годами ранее два специалиста в области информатики Синтия Дворк и Мони Наор опубликовали статью под названием «Ценообразование через обработку, или Борьба с нежелательной почтой». Основная идея состояла в том, чтобы компьютеры выполняли небольшую вычислительную работу перед отправкой электронного письма. Работа может занять несколько секунд – достаточно короткий срок, чтобы не иметь значения для обычных людей, но достаточно долгий, чтобы разрушить бизнес-модель спамеров, которые отправляли тысячи писем в минуту.

Бэк воплотил эту идею на практике, заставив компьютеры, отправляющие электронные письма, выполнять тип вычислений, называемый хэшем. В системе Бэка найти правильный хэш было сложно – компьютеру отправителя электронного письма пришлось проделывать большую работу. Но как только ответ был найден, другому компьютеру было легко проверить его правильность. Поэтому Бэк заставил компьютер отправителя выполнять тяжелую вычислительную работу и добавлять решение к исходящему письму. Затем компьютер получателя проверял правильность хэша. Бэк назвал программу hashcash. Версии hashcash были включены во множество программ для защиты от спама, в том числе выпущенные Microsoft.

Hashcash решил проблему номер один для создания цифровых денег: как помешать компьютерам создавать бесконечные суммы денег.

Дэвид Чаум впервые попытался решить эту проблему, полагаясь на центральное учреждение, такое как банк. Но мечта шифропанков заключалась во внедрении ограничителя в сами цифровые деньги, чтобы покупателям и продавцам не нужно было доверять какому-либо центральному учреждению. Предложение Бэка было элегантным решением. Любой, кто хотел получить hashcash, должен был проделать некоторую вычислительную работу. Стоимость электроэнергии для питания этого вычисления, какой бы крошечной она ни казалась, создавала ограничение.

Цифровые деньги Чаума были похожи на фиатную валюту (фиатные, или фидуциарные, – символические, бумажные, кредитные, необеспеченные деньги, номинальная стоимость которых устанавливается и гарантируется государством. – Прим. ред.), контролируемую центральным банком. Цифровые деньги Бэка были больше похожи – по своей идеологии – на золото, по крайней мере в одном отношении: точно так же, как любой, у кого есть ресурсы и желание, мог добывать золото, любой, у кого есть ресурсы и желание, мог создавать hashcash.

Но было также и существенное отличие hashcash от золота – это способ, с помощью которого он не работал бы в качестве цифровых денег, необходимых программистам, чтобы воплотить свои мечты о шифропанке в реальность. Каждая «почтовая марка» hashcash была настроена для конкретного получателя электронной почты и могла быть использована только один раз. Так что это не сработает как деньги.

Шифропанки столкнулись с тем, что казалось парадоксом. Чтобы создать цифровые деньги, они должны были помешать кому-то тратить одни и те же деньги дважды, или трижды, или сто раз. Классический способ добиться этого состоял в отслеживании баланса каждого человека в бухгалтерской книге. Они могли сделать бухгалтерскую книгу анонимной, чтобы защитить конфиденциальность пользователей, – так бы поступил Чаум. Но им все еще нужен был какой-то доверенный посредник, чтобы вести бухгалтерскую книгу, следить за всем.

В 1998 году программист по имени Вэй Дай предложил перевернутое решение. Возможно, нам не нужен единый центральный посредник для ведения бухгалтерской книги. Может быть, мы заставим всех вести бухгалтерскую книгу. Способ создания анонимных цифровых денег заключается в том, чтобы каждый все всегда знал – каждый баланс, каждый платеж, в каждый момент. «Каждый участник ведет (отдельную) базу данных о том, сколько денег принадлежит каждому псевдониму, – писал Дай. – Эти счета в совокупности определяют право собственности на деньги». Дай называл это b-деньгами.

Как и в случае hashcash, компьютеры будут генерировать b-деньги, решая головоломки. Когда компьютер, принадлежащий пользователю – назовем ее Алисой, – решал головоломку, он отправлял ответ всем в сети. Каждый проверял ответ и пополнял счет Алисы в бухгалтерской книге вновь созданными b-деньгами.

И если Алиса хочет заплатить кому-то – назовем его Бобом – пять долларов b-деньгами, она отправляет сообщение на компьютеры всех, кто использует b-деньги: «Я, Алиса, плачу Бобу пять долларов». Каждый компьютер сначала проверяет, есть ли у Алисы на счету хотя бы пять долларов. Если нет, ее сообщение будет проигнорировано. Если есть, то компьютер каждого вычтет пять долларов со счета Алисы и добавит пять долларов на счет Боба. Таким образом платеж произведен (для анонимности учетные записи людей указаны не на их собственные имена, а в кодах букв и цифр).

Это было прекрасно, но был один недостаток, очевидный для Дая с самого начала. Эта система была «непрактична, потому что она интенсивно использует синхронный и не поддающийся передаче анонимный канал вещания». Другими словами, все должны быть в сети все время, общаясь друг с другом каждое мгновение и без перерыва. В противном случае кто-то может пропустить транзакцию, отправленную по сети, и тогда бухгалтерские книги не совпадут, так что вы не сможете выяснить, у кого сколько денег.

Шифропанки обсуждали идею Дая. Некоторые из них поддержали ее. Один парень описал систему под названием bit gold; другой написал код для того, что он назвал «многоразовыми доказательствами работы», которые строились на основе hashcash.

Затем, в августе 2008 года, Вэй Дай получил электронное письмо от незнакомца. «Мне было очень интересно прочитать вашу страницу о b-деньгах, – начиналось оно. – Я готовлюсь выпустить документ, который превратит ваши идеи в полноценную рабочую систему. Адам Бэк (hashcash.org) заметил сходства и указал мне на ваш сайт».

Рабочим названием статьи, указанным в электронном письме Дая, было «Электронные деньги без доверенной третьей стороны». Два месяца спустя незнакомец опубликовал статью в Интернете с обновленным названием: «Биткоин: Одноранговая электронная денежная система».

Биткоин!

Незнакомца, который изобрел биткоин, почти наверняка звали не Сатоши Накамото, но это имя было на первой странице документации о биткоине, в электронном письме Вэй Даю, а также употреблялось в качестве имени создателя (или создателей) биткоина, которое использовалось для обсуждения биткоина в списках крипторассылки. Никто не знал ни тогда, ни на момент написания книги, кто такой (такие) Сатоши Накамото и кем он был (или были).

Сатоши Накамото мог быть шифропанком, живущим в подземном бункере в Новой Зеландии, или руководителем банка в Лондоне. Он может быть священником или преступником, а если это группа людей, они могут быть заговорщиками, замышляющими захватить мир. Но гений биткоина состоит в том, что совершенно не важно, кто такой Сатоши Накамото.

Было бы катастрофой, если бы генеральный директор банка страдал галлюцинациями или председатель Федеральной резервной системы был склонен к мошенничеству. Политика этих учреждений зависит от выбора, сделанного ответственными лицами. Суть биткоина в том, что никто за него не отвечает (вы можете сказать, что ответственность несут все, но это одно и то же). В классическом стиле шифропанка Сатоши, кто бы он ни был, не владеет патентами на биткоин. Полная кодовая база была опубликована в Интернете, чтобы все могли ее видеть, использовать и настраивать по своему усмотрению.

Деньги всегда и везде основаны на доверии. Современная валюта основана на доверии к правительству, которое ее выпускает. Биткоин также основан на доверии. Но магия биткоина заключается в том, что вам не нужно доверять правительству, банку или Сатоши Накамото; вы просто должны доверять коду.

А код для биткоина очень умный! Сатоши взял идеи из hashcash Бэка и b-денег Вэй Дая и добавил к ним несколько блестящих деталей, которые, казалось, сделали биткоин тем, о чем шифропанки мечтали в течение многих лет: анонимная денежная единица, которой покупатели и продавцы могут обмениваться через Интернет без какого-либо банка или технологической компании в качестве посредника. Сатоши изложил все это в той девятистраничной статье, которую опубликовал на Хеллоуин 2008 года.

Биткоин будет работать в бухгалтерской книге, которую ведут все. Если Алиса хочет дать Бобу пять биткоинов, она отправляет всем сообщение, как и в случае с b-деньгами, используя свой псевдонимный закрытый ключ, с информацией: «Дорогие мои, я даю Бобу пять биткоинов». Затем все в сети обновляют свою универсальную бухгалтерскую книгу и фиксируют биткоины на счете Боба.

Это практически система, которую придумал Вэй Дай – и отверг как непрактичную, потому что она требовала, чтобы все постоянно работали на своих компьютерах, были подключены друг к другу и регулярно обрабатывали эту гигантскую бухгалтерскую книгу. Зачем кому-то это нужно? Ответ Сатоши на этот вопрос, возможно, является самым важным нововведением в биткоине: чтобы эта модель работала, надо, чтобы компьютеры, которые были на связи, общались друг с другом и отслеживали бухгалтерскую книгу биткоинов, получали плату в недавно созданных биткоинах за выполнение этой работы.

Магия биткоина заключается в том, что вам не нужно доверять правительству, банку или Сатоши Накамото; вы просто должны доверять коду.

Это работает так:

• Каждая новая транзакция транслируется в сеть.

• Все компьютеры в сети записывают эти транзакции и в то же время пытаются решить вычислительную головоломку (идея решения головоломок восходит к hashcash Адама Бэка).

• Первый компьютер, решивший головоломку, отправляет решение вместе с записью самых последних транзакций в книге на все компьютеры в сети. Эта запись транзакций называется блоком.

• Компьютеры в сети проверяют правильность решения головоломки. Как только они понимают, что оно верно, они начинают все сначала, записывая новые транзакции в новый блок и пытаясь решить следующую вычислительную головоломку.

• Каждый блок транзакций связан с предыдущим блоком. Таким образом все транзакции в истории биткоина навсегда связаны друг с другом. В официальном документе Сатоши назвал это «цепочкой блоков». Вскоре она получит более короткое и более цепляющее название «блокчейн».

• В начале 2009 года Сатоши опубликовал исходный код биткоина. Любой желающий в любой точке мира мог загрузить код на свой компьютер и начать решать вычислительные головоломки, упаковывать блоки транзакций и получать биткоины.

Победитель, решивший головоломку, за каждый блок получал 50 биткоинов, которые в то время вообще ничего не стоили. Но, по крайней мере, вначале их было легко добыть. «Прежде всего, я сделал доказательство выполнения работы смехотворно простым, поэтому в течение некоторого времени типичный компьютер изначально сможет генерировать биткоины всего за несколько часов», – писал Сатоши в раннем электронном письме криптогруппе. Если бы к сети присоединилось больше людей, сложность возросла бы настолько, что независимо от того, сколько компьютеров в сети биткоин пытается решить проблемы, каждые 10 минут создавался бы новый блок транзакций.

Как и в случае с золотом, количество биткоинов, которое может когда-либо существовать в мире, было бы конечным – в общей сложности 21 миллион. Они будут выдаваться в соответствии со строгим графиком, записанным в коде. В течение первых четырех лет победитель получит 50 биткоинов за каждый блок. В течение последующих четырех лет размер приза снизится до 25 биткоинов за блок. Он будет уменьшаться вдвое каждые четыре года, вплоть до долей биткоинов, пока, наконец, в 2140 году не будет создана последняя доля 21-миллионного биткоина. «Когда процесс закончится, – писал Сатоши, – система может поддерживать транзакционные сборы, если потребуется». Сатоши уже смотрел на вещи в длительной перспективе.

Незадолго до того, как был обнародован код биткоина, Сатоши создал первый блок биткоина. Возможно, с немного большим драматизмом, чем это необходимо, он стал называться «блоком генезиса» с небольшим дополнительным текстом: заголовком с первой страницы лондонской Times от 3 января 2009 года. Было высказано предположение, что это свидетельствует о создании блока генезиса в эту дату или позже по тому же принципу, как жертву похищения фотографируют с сегодняшней газетой, чтобы доказать, что она все еще жива. Но выбор конкретно этого заголовка из этой конкретной газеты говорит несколько о большем, чем просто о дате:

00000070 00 00 00 00 00 00 FF FF FF FF 4D 04 FF FF 00 1D. . . yyyyM.yy..

00000080 01 04 45 54 68 65 20 54 69 6D 65 73 20 30 33 2F..EThe Times 03/

00000090 4A 61 6E 2F 32 30 30 39 20 43 68 61 6E 63 65 6C Jan/2009 Chancel

000000A0 6C 6F 72 20 6F 6E 20 62 72 69 6E 6B 20 6F 66 20 lor on brink of

000000B0 73 65 63 6F 6E 64 20 62 61 69 6C 6F 75 74 20 66 second bailout f

00000 °C0 6F 72 20 62 61 6E 6B 73 FF FF FF FF 01 00 F2 05 or banksyyyy..o.

000000D0 2A 01 00 00 00 43 41 04 67 8A FD B0 FE 55 48 27 *. . CA.gŠy°þtUH’

Биткоин был настоящим техническим прорывом. Он решал ряд проблем, которые двадцать лет досаждали действительно умным людям, и сделал реальностью цифровые деньги без доверенного посредника. При этом биткоин также выиграл от своего появления в разгар финансового кризиса, когда сотни миллионов людей, никогда особо не придававших значения деньгам, внезапно пришли к выводу, что они меньше доверяют посредникам.

«Ключевая проблема традиционной валюты заключается в доверии, необходимом для ее работы, – написал Сатоши на форуме в феврале 2009 года. – Чтобы сохранялась ценность валюты, необходимо доверие к центральным банкам, но в истории официальных валют полно примеров злоупотреблений этим доверием. Необходимо также доверять банкам, которые хранят наши деньги и переводят их в электронном виде; но они ссужают их до состояния кредитных пузырей, оставляя в резерве лишь незначительную часть. Нам приходится доверять им свою конфиденциальность, доверять им, чтобы они не позволили похитителям личных данных обнулить наши счета».

В тот момент, когда доверие находилось на низком уровне, биткоин, казалось, решал проблему доверия другим людям, необходимого для функционирования денег. Все, что вам нужно было сделать, – довериться коду. Но в конце концов биткоин покажет свою зависимость от честности людей, как и любой другой вид денег.

Сколько стоит один биткоин?

Когда у вас на руках новый вид денег и их нельзя обменять по фиксированной ставке на доллары, золото или что-то еще, сколько они стоят? Есть два очевидных ответа:

1. Сколько за них захотят заплатить люди.

2. Ничего.

Если вы педантичны, вы можете сказать, что второй пункт – это вариант первого, но в любом случае второй пункт описывает участь биткоина в течение продолжительного времени. В 2010 году, больше года после создания первых биткоинов, программист и один из первых последователей биткоина Гэвин Андресен создал сайт «bitcoin faucet» (кран с биткоинами), бесплатно выдававший людям по пять биткоинов только за то, что они зашли на сайт и настроили свой адрес для получения биткоинов. «Никаких уловок – я хочу, чтобы биткоин был успешным, поэтому я создал этот маленький сервис, чтобы подарить вам пару коинов для начала», – заявил Гэвин на своем сайте.

Примерно в то же время Лазло Ханеш из Джексонвилля, Флорида, решил, что кому-то пришло время сделать с биткоином то, что вы делаете с деньгами: что-нибудь купить. Поэтому он совершил очевидную вещь. В один из дней в 12.35 он опубликовал сообщение на главном форуме биткоина под темой «Пицца за биткоин?».

Я заплачу 10 000 биткоинов за пару пицц. Пожалуй, подойдут 2 большие пиццы, чтобы у меня осталось на завтра. Мне нравится, когда остается перекусить на потом. Вы можете испечь пиццу сами и принести к моему дому или заказать ее. Если вы заинтересованы, пожалуйста, дайте мне знать, и мы обсудим детали.

Спасибо,

Лазло

Несколько дней спустя 19-летний парень из Калифорнии связался с Лазло в онлайн-чате. Лазло отправил ему 10 000 биткоинов, а подросток позвонил в Papa John’s в Джексонвилле и заказал две пиццы на адрес Лазло (оплатил кредиткой). Сколько тогда стоил биткоин? Пицца стоимостью $30 ушла за 10 000 биткоинов, получается, каждый биткоин стоил треть цента. Что можно приравнять к нулю.

Очевидно, это был трюк, и тот факт, что первой покупкой на биткоины стала пицца, кажется сомнительным, но я хотел отдать должное Лазло. Это веселый трюк, он передает легкий дух биткоина, атмосферу надежды, дурачества и посвященности. Парни в AV club настраивали систему громкой связи, постукивали по микрофону и пели друг другу глупые песни в пустой комнате. «Эта штука работает?»

Настоящее шоу вот-вот должно было начаться. Скоро люди начнут покупать на биткоины вещи и на ясное небо набегут тучи. Это то, о чем мечтали шифропанки на протяжении 20 лет, – и их мечта сбылась благодаря энтузиасту из нового поколения.

Над биткоином сгущаются тучи

«Годами я чувствовал разочарование и подавленность от того, что казалось непреодолимым барьером между сегодняшним миром и миром, в котором я хотел жить», – написал человек, называющий себя Dread Pirate Roberts (Ужасный пират Робертс) в 2012 году. Это было типичное чувство для думающего человека двадцати с лишним лет, пытающегося найти свое место в мире, каким и был Dread Pirate – пока он не обнаружил свою цель: «Но в конце концов я нашел кое-что, во что я мог вложить всю свою душу. Что-то, что имело смысл, было простым, элегантным и последовательным во всех случаях».

То, что он обнаружил, было веткой, посвященной радикальному либертарианству, под названием анархо-капитализм, согласно которому рынок – это свобода, а государственность – тирания. Roberts решил, что благороднее всего бороться с тиранией путем ведения бизнеса на черном рынке.

Dread Pirate Roberts понял, что его целью в жизни было создать сайт, на котором люди могли бы покупать наркотики. И он быстро сообразил, что биткоин – анонимная цифровая валюта – идеально подходит для этого.

Он назвал сайт Silk Road («Шелковый путь»). Эта площадка находила покупателей и продавцов (они же дилеры) всего, что можно незаконно употребить: травка, экстази, опиоиды, психоделики, что угодно. Перечень ассортимента был похож на крейглист, только с наркотическим уклоном:

«5 граммов НЕРАЗРЕЗАННОГО кристаллического кокаина!!»

«ВЫСОКОКАЧЕСТВЕННЫЙ ГЕРОИН № 4 ALL ROCK».

По крайней мере в одном отношении деньги похожи на все остальное: когда спрос растет быстрее, чем предложение, цена увеличивается. Теперь, когда у людей появилась причина хотеть биткоин, его цена по отношению к доллару начала расти. К началу 2011 года вы могли обменять один доллар на один биткоин. После того как в июне сайт Gawker опубликовал первую историю о Silk Road, обменный курс подскочил до более чем 30 долларов за биткоин.

В 2013 году ФБР арестовало человека по имени Росс Ульбрихт, который, как им доложили, и был Dread Pirate Roberts, создателем Silk Road. Ульбрихта судили и признали виновным в незаконном обороте наркотиков и сговоре с целью отмывания денег. «Заявленная цель [Silk Road] состояла в том, чтобы выйти за рамки закона, – сказала судья при вынесении Ульбрихту приговора. – В мире, который вы создавали в течение времени, демократии не существовало». Она дала ему пожизненное заключение без права досрочного освобождения.

Анархо-капитализм, но без анархии

В 2013 году, всего через месяц после ареста Ульбрихта, Комитет Сената по внутренней безопасности провел слушания по биткоину. Все послушно цитировали все плохие вещи, которые люди делали с помощью биткоина. А потом, как ни странно, настроение в зале изменилось. Юрист Министерства юстиции засвидетельствовал существование «многочисленных законных применений биткоина». «Эти виртуальные валюты сами по себе не являются незаконными», – сказал он. Чиновница Министерства финансов, занимающаяся финансовыми преступлениями, в своих оценках также больше походила на мягкого венчурного капиталиста. «Инновации – очень важная часть нашей экономики», – сказала она. Washington Post назвал это «праздником любви».

Что происходит?

Кремниевая долина начала хвататься за биткоин как за новый прорыв. Стало меньше разговоров о том, чтобы положить конец тирании демократии, и больше о том, чтобы предложить более низкие комиссии за транзакции для онлайн-покупок. «Привлекательность нулевых транзакционных издержек действительно сильна и чрезвычайно разрушительна для крупной отрасли, индустрии платежей», – сказал венчурный капиталист в интервью Wall Street Journal в мае 2013 года («чрезвычайно разрушительна» и «крупная индустрия» на языке венчурного капитала означают, что здесь можно заработать кучу денег).

Этому подходу не хватало всемирно-исторического запала манифеста криптоанархистов, но он был очень интересен богатым людям, стремящимся стать еще богаче (заметим, более низкие транзакционные расходы были хороши для всех, кроме платежных компаний, которые взимают высокие комиссионные за транзакции). Миллионы долларов венчурного капитала начали поступать в стартапы, которые создавали биткоин-кошельки и биткоин-биржи, а также кнопки «Купить с помощью биткоина» для онлайн-продавцов.

Это был анархо-капитализм, но без анархии. Биткоин, как ни странно, стал чем-то нормальным. Когда стало ясно, что биткоин законен и не собирается исчезать, все больше людей начали обменивать на него доллары. Обменный курс биткоина взлетел до более чем 500 долларов примерно тогда, когда в Сенате состоялись знаковые слушания.

Люди начали создавать специальные компьютеры, оптимизированные для майнинга биткоинов – для борьбы с проблемами, за решение которых программное обеспечение биткоинов награждало новыми биткоинами. Затем они стали забивать гигантские склады стеллажами с этими компьютерами для майнинга. Компьютеры потребляли так много энергии, что майнеры начали искать места в мире, где энергия была дешевой, чтобы снизить затраты. В Исландии, Монголии и особенно в Китае возникли обширные майнинговые фермы.

Весь этот рост обернулся новой проблемой. На самом деле это старая задача, которая вновь стала актуальной. Сеть биткоинов могла обрабатывать только около пяти транзакций в секунду. Для сравнения, сеть Visa может обрабатывать 24 000 транзакций в секунду. Это была не та технология, которая вот-вот должна была представить новую мировую валюту.

Биткоин был, среди прочего, частью программного обеспечения – строками кода, написанными на языке программирования C++, которые любой человек в мире мог скачать и делать с ними все, что ему заблагорассудится. Как и все программное обеспечение, биткоин с течением времени нужно корректировать. И довольно простая настройка решила бы проблему ограничения транзакций, позволив каждому блоку включать больше операций.

Но, как и со многими другими хитростями, пришлось бы чем-то поступиться. Больший размер блока затруднит обычным людям загрузку и запуск программного обеспечения для биткоинов, что еще больше отдалит его от децентрализованного, уравнительного идеала и приведет к корпоративному, объединенному будущему. Стоил ли этот компромисс того?

Если бы биткоином управляла компания, генеральный директор провел бы несколько встреч, поговорил с клиентами, взвесил затраты и выгоды и решил, стоит ли осуществлять корректировку. Но биткоин не управляется компанией. Здесь нет генерального директора. Все дело в том, что никто за него не отвечает. Так кто же решает, какие изменения внести? Все!

Биткоин демократичен. Официальный блокчейн – это то, что сообщают большинство компьютерных процессоров, добывающих биткоины. Кроме того, любой, кто хочет, может взять код биткоина, настроить его и создать свою собственную, новую и улучшенную версию биткоина. Все это представляется хаотичным, и в некотором роде так оно и есть, и в этом был смысл биткоина с самого начала.

Борьба за увеличение лимита транзакций – что сделает сеть биткоинов более быстрой, но менее демократичной – стала известна как «гражданская война биткоина», и отчасти она была связана с тем, действительно ли биткоин будет функционировать как деньги и когда. В одном лагере были люди, считавшие, что самое главное в биткоине – это то, что его легко использовать для покупки вещей. Хорошая функция для денег! Это были люди, которые хотели увеличить размер блока.

Люди в другом лагере хотели убедиться, что любой, кто захочет, сможет загрузить и запустить программное обеспечение биткоина. Эти люди говорили о биткоине в большей степени как о золоте – редкая ценная вещь, с которой шутки плохи. И, по их словам, даже с небольшими блоками в конечном итоге будет найдено техническое решение проблемы транзакций (идея состояла в том, чтобы создать программное обеспечение, которое будет находиться как бы поверх основного уровня биткоина и уменьшать количество транзакций через основную систему).

Были саммиты, встречи и соглашения, затем изменения в соглашениях, и в конце концов все вроде как отказались соглашаться. Сторонники больших блоков запустили конкурирующую валюту bitcoin cash, которая позволяла совершать гораздо больше транзакций в секунду, чем биткоин. Приверженцы малых блоков зашли в тупик с биткоином. Все продолжали злиться друг на друга. Они так и не разобрались в проблеме.

За эти же годы люди запустили сотни альтернативных криптовалют. Все они работали на блокчейнах, но имели свои собственные настройки. Они обещали лучшую анонимность или стабильную стоимость по отношению к доллару. Они обещали совершенно новые виды бизнеса, построенные на основе блокчейна. У некоторых из этих валют появились масса последователей и объемы в миллиарды долларов. Большинство из них потерпели неудачу и стали известны как shitcoins.

В конце концов Facebook и китайское правительство начали разрабатывать свои собственные цифровые валюты. Другими словами, технология, изначально задуманная для того, чтобы «вывести Большого Брата из строя», теперь продвигалась компанией, построенной на сборе огромных объемов данных о миллиардах людей, и государством, известным слежкой за своими гражданами. Но по состоянию на начало 2020 года ни Facebook, ни Китай не запустили цифровую валюту.

Эта новая вселенная расширялась, но биткоин оставался в ее центре, гораздо более ценный, чем любая другая криптовалюта.

К началу 2020 года китайские майнеры развились настолько, что контролировали большую часть вычислительной мощности в сети биткоинов. И то, как был написан код для биткоина, дало им контроль над системой. Люди, которые управляли этими компьютерами в Китае, не были алгоритмами. Они были человеческими существами с чувствами и эго, и они могли управлять будущим биткоина.

«Раньше я думал, что биткоин – это просто “доверяй математике, доверяй коду”, – сказал мне Гэвин Андресен, программист и ранний проповедник биткоина. – Я изменил свое мнение. Есть община. Есть согласованность. Есть люди».

Андресен – первый человек, которому Сатоши передал код. Он раздал тысячи биткоинов, потому что очень верил в этот процесс, но в конце концов так устал от гражданской войны, что вообще покинул мир биткоинов (для справки, в гражданской войне биткоина Андресен верил в большие блоки).

Цена биткоина

Пока энтузиасты боролись за будущее биткоина, курс биткоина к доллару вырос, затем он вырос еще немного, а потом стал просто невообразимым. Немного позже он упал, но остался очень высоким. Даже после краха вы могли обменять один биткоин на тысячи долларов.

К этому, как правило, хорошо относились люди, полные энтузиазма в плане биткоина, не в последнюю очередь потому, что они уже обменяли доллары на биткоины и – несмотря на их веру в неизбежный крах доллара – были взволнованы будущей перспективой обмена своих биткоинов на куда большие доллары. Проще говоря, люди, которые рано купили биткоин, разбогатели и поэтому они хорошо относились к нему.

И все же! Для тех, кто хотел, чтобы биткоин был деньгами – чтобы обычные люди покупали на него вещи, потому что они заботятся о конфиденциальности, или потому что продавцу это дешевле, чем принимать кредитные карты, или что-то еще, – дикий рост стоимости биткоина был катастрофой.

Возьмите относительно нормальный год, такой как 2016-й, до безумного роста биткоина в 2017 году. Тогда обменный курс вырос более чем вдвое, до 952 биткоинов за доллар. Если бы мы жили в мире, где биткоин был бы действительно деньгами – где бы нам платили в биткоинах, где бы мы получали ипотечные кредиты в биткоинах и покупали продукты в биткоинах, – такой рост стоимости биткоина вызвал бы дефляцию гораздо худшую, чем во время Великой депрессии. Внезапно потребовалось бы вдвое больше работы, чтобы погасить студенческий кредит или ипотеку. Это бы разрушило экономику.

Или возьмем 2018 год, когда стоимость биткоина упала с примерно 13 000 долларов к доллару до примерно 4000. В мире, где люди использовали бы биткоин в качестве денег, это означало бы, что цены утроились за один год – уровень инфляции намного выше, чем в Соединенных Штатах со времен Войны за независимость.

Действительно, обычно люди даже не говорят об «обменном курсе» между биткоинами и долларами. Вместо этого они говорят о «цене биткоина». Также принято умножать цену одного биткоина на количество существующих биткоинов и называть результат «рыночной капитализацией биткоина». Никто так не говорит о деньгах.

По словам сторонников биткоина, рост цен свидетельствует о том, что биткоин стал «средством сохранения стоимости». Эта фраза описывает одно из традиционных качеств денег. Но средство сохранения стоимости означает вещь, которая более или менее сохраняет стабильную ценность с течением времени. Если сегодня на 100 долларов ваша семья купит продуктов на неделю, есть большой шанс, что через год она на эту сумму также купит продуктов примерно на неделю. Доллар является хорошим средством сохранения стоимости (теряет всего около 2 % своей стоимости каждый год).

На ту сумму в биткоинах, на которую вы сегодня покупаете продукты на неделю, через год вы сможете купить продукты только на один день. Или вы сможете на нее купить весь продуктовый магазин. Биткоин ни в коем случае не является хорошим средством сохранения стоимости.

Люди, которые говорят, что биткоин – это средство сохранения стоимости, имеют в виду – или, по крайней мере, это правдоподобно предположить, – что биткоин стал спекулятивной инвестицией. Биткоин – это вещь, которую люди покупают, потому что думают, что в будущем смогут продать его дороже, хотя и признают, что им, возможно, придется продавать его дешевле. В целом это не очень полезное качество денег.

История денег – это в значительной степени история того, как некоторые вещи становятся деньгами сами по себе, без четкого осознания людей. Банкноты, а затем банковские депозиты начинались как запись долга и постепенно превращались в полноценные деньги. Теневая банковская система развивалась десятилетиями, прежде чем кто-то додумался назвать ее таковой. Только в моменты кризиса – в те моменты, когда внезапно возникала угроза, что эта вещь не обратится в деньги, – все оглядывались и говорили: «Ну, я думаю, что банкноты, банковские депозиты и взаимные фонды денежного рынка теперь являются деньгами».

История электронных денег – полная тому противоположность. Кто-то – Дэвид Чаум, Сатоши Накамото – совершил очень умный технологический прорыв. Затем эти люди поднялись на вершину горы и провозгласили на весь мир: «Вот новый вид денег!» И тогда они на самом деле не стали деньгами. Или, по крайней мере, еще не стали.

Заключение

Будущее денег

Деньги – это выбор или набор вариантов. Но это вряд ли четко осознается. Создается ощущение, что дела обстоят так, как они и должны обстоять. Затем у кого-то случается озарение: «Мы делаем деньги неправильно. Вот лучший способ».

Все остальные спрашивают: «О чем ты говоришь? То, что у нас есть сейчас, – это реальные деньги. То, о чем ты говоришь, это просто какая-то сумасшедшая идея, которая взбрела тебе в голову!»

Обычно на этом все заканчивается. Но время от времени что-то происходит – финансовый кризис, крупный политический сдвиг, появляется какая-то новая технология или сочетание всего названного. И все вдруг начинают слушать этих странных людей со странными идеями о деньгах, и появляется что-то новое: бумажные деньги, обеспеченные золотом, или бумажные деньги, не обеспеченные ничем, или цифры на компьютере.

Есть много умных людей, которые считают нынешний способ денежного устройства нелепым, и они уверены, что у них есть лучший вариант. Их идеи полезны – не только сами по себе, но и как напоминание о том, что сегодняшний способ функционирования денег не является естественным или неизбежным. Мы знаем, что в будущем деньги будут совсем другими; мы просто не знаем, какими именно. Есть три варианта.

Мир без наличных денег

Из всех способов трансформации денег особенно легко представить себе следующий: бумажные деньги исчезнут. Когда вы можете использовать дебетовую карту для покупки жвачки, какой вообще смысл в бумажных деньгах?

Движение в этом направлении происходит уже давно. Практика отправки денег через мобильные устройства с помощью текстовых сообщений началась в Кении в 2007 году. К 2020 году единым китайским приложением для мобильных платежей Alipay воспользовался примерно 1 миллиард человек.

Но во многих странах мира, даже по мере распространения платежных приложений, происходит нечто странное. Год за годом количество обращающихся бумажных денег продолжает расти быстрее, чем экономика в целом.

К 2020 году на каждого жителя Соединенных Штатов, включая детей, приходилось более 5000 бумажных долларов (без учета наличных денег в банковских хранилищах; это просто деньги, находящиеся в обращении). Цифры аналогичны для еврозоны и Японии.

Где все эти деньги? Что люди с ними делают? Никто не знает! Это просто клочки бумаги в мире! Часть людей, несомненно, используют стодолларовые купюры в абсолютно законных и очень похвальных целях. Люди в развивающихся странах хранят свои сбережения в долларовых купюрах и бумажных евро, чтобы защитить себя от ненадежности местных валют и сомнительных банков. Кроме того, многие и многие предпочитают наличные деньги, чтобы уклоняться от уплаты налогов и торговать наркотиками, людьми и крадеными товарами.

Одна из причин обилия бумажных денег может заключаться в том, что почти вся наличность выпускается в крупных купюрах. Стодолларовых купюр больше, чем однодолларовых! Более сорока стодолларовых купюр приходится на каждого мужчину, женщину и ребенка в Америке. Более триллиона долларов сотнями. Очевидный факт заключается в том, что сотни (и другие крупные купюры) не особенно удобны для повседневной жизни, но идеально подходят для совершения преступлений и уклонения от уплаты налогов (что само по себе является преступлением).

Наличные деньги все меньше и меньше необходимы для повседневной (честной) жизни. Поскольку они облегчают деятельность преступников и точно не исчезнут сами по себе, должны ли правительства избавляться от них в целях борьбы с правонарушителями?

Эту необходимость самым убедительным образом объясняет Кен Рогофф, бывший главный экономист Международного валютного фонда, ныне работающий в Гарварде. Он выступает не за то, чтобы полностью избавиться от бумажных денег, но избавиться от крупных купюр и, возможно, в конечном итоге заменить мелкие купюры монетами. Идея состоит в том, чтобы обеспечить небольшие денежные операции, но сделать крупные очень неудобными, что фактически повысит стоимость использования наличных денег для совершения преступлений.

Рогофф также указывает на другое, менее очевидное преимущество избавления от бумажных денег: это может помочь странам быстрее оправиться от экономических кризисов, облегчив центральным банкам возможность устанавливать отрицательные процентные ставки.

Когда вы кладете деньги в банк, он выплачивает вам проценты и ваш счет с каждым месяцем немного растет. Если бы процентные ставки были отрицательными, ваш счет с каждым месяцем немного бы уменьшался. В таком случае вы практически платите банку за то, чтобы он хранил ваши деньги. Если бы начал разворачиваться такой сценарий, вы и многие другие люди решили бы пойти в банк и потребовать все свои деньги в крупных купюрах, а затем положить их в хранилище. Некоторые центральные банки в Европе установили ставки на уровне около нуля, но они боятся, что люди изымут свои деньги из банка, если ставки опустятся еще ниже. По сути, нижний предел процентных ставок равен нулю за вычетом затрат на хранение наличных денег в хранилище.

«Отрицательные ставки» звучат ужасно. Но в кризис они способны улучшить положение почти всех. В 2009 году, когда американские компании отчаянно сокращали расходы и увольняли сотни тысяч работников каждый месяц, было бы полезно, если бы ФРС смогла снизить процентные ставки значительно ниже нуля. Отрицательные ставки дали бы паникующим предприятиям стимул нанимать и инвестировать, а не увольнять и экономить. Но в 2009 году ФРС смогла снизить ключевую процентную ставку только до нуля. И поскольку этого было недостаточно, безработица оставалась высокой, расходы – низкими, а экономика находилась в застое.

В развитом мире есть одно место, где уже почти исчезли наличные деньги: Швеция. Когда я впервые услышал об этом, то предположил следующее: все люди в Швеции идеальны, и никто не совершает преступлений, поэтому им не нужны наличные деньги. Но на самом деле все как раз наоборот. В середине 2000-х годов произошла серия жестоких ограблений, в том числе такое: банда воров украла вертолет, посадила его на крышу денежного склада, проломила кувалдами дыру, проникла в хранилище и улетела с 39 миллионами крон (более 5 миллионов долларов). Полиция медлила из-за поддельных бомб, которые грабители заложили на полицейской вертолетной станции, и металлических шипов, установленных ими на дорогах. Несколько грабителей были пойманы и осуждены, но украденные деньги так и не вернули.

После этого использование наличных денег начало быстро сходить на нет. В 2010 году 39 % шведов заявили, что использовали наличные деньги при последней своей покупке; в 2018 году этот показатель снизился до 13 %. Около половины банковских отделений в стране перестали разрешать снятие наличных или открывать депозиты наличными. Банкам оказались не нужны ваши деньги. Вместо этого они поощряли людей использовать карты или платежное приложение под названием Swish. Это вызвало вежливую критику со стороны некоторых кругов. «Мы не против цифровизации, но мы считаем ее слишком стремительной», – сказал президент Шведской национальной ассоциации пенсионеров.

В 2019 году шведы приняли закон, требующий, чтобы отделения банков держали наличные деньги (теперь вам нужен закон, чтобы заставить банки держать наличные деньги!). А Riksbank – центральный банк, четыре века назад создавший первые государственные бумажные деньги в Европе, – пытался выяснить, как выпускать электронную крону, цифровую валюту, которую люди могли бы использовать через счета в центральном банке или через платежные карты.

Возможно, самое поразительное в исчезновении наличных денег заключается в том, что нам на самом деле все равно – вроде того, как это уже происходило с личными чековыми книжками. Если наличные деньги исчезнут, станет труднее совершать мелкие уклонения от уплаты налогов и экономика контроля будет вмешиваться в нашу жизнь больше, чем когда-либо. Правительству необходимо будет предоставить субсидированные дебетовые карты людям, у которых нет банковских счетов. Но уже сегодня большинство денег – это не бумага и не монеты. Это деньги, которые люди держат на своих банковских счетах. Основа денег сегодня – это не бумаги. Это банковские депозиты. Это номера, хранящиеся на банковских компьютерах. Вот чем были деньги на протяжении десятилетий и чем являются сейчас.

Наличные деньги могут исчезнуть, но основной способ создания и управления деньгами – с центральными банками, коммерческими и теневыми банками – останется неизменным. Гораздо бо́льшие перемены произошли бы в случае избавления от банков в том виде, в каком мы их знаем. Эту идею долгое время поддерживало множество действительно умных людей.

Мир без банков

Бо́льшая часть денег в мире не просто хранится в частных банках; она создается частными банками. Когда банки выдают кредиты, эти средства в конечном счете депонируются на чей-то банковский счет в виде большего количества денег.

В течение почти ста лет некоторые из самых умных экономистов в каждом поколении говорили, что это ужасный способ делать деньги. Все началось в 1930-х, когда группа самых известных экономистов Америки (включая нашего знакомца Ирвинга Фишера) признали, что способность банков создавать и уничтожать деньги является «главным незакрепленным болтом в нашей нынешней американской денежной и банковской системе». Они настаивали, что правительство должно прекратить банковскую деятельность в том виде, в каком мы ее знаем.

«Правительственный запрет на банки» звучит как мечта левых, ставшая явью. Но многие экономисты, которые привержены идее свободного рынка и опасаются вмешательства правительства, выступали за то, чтобы заставить частные банки отказаться от бизнеса по созданию денег. Милтон Фридман, чей крестовый поход за свободные рынки вдохновил Рональда Рейгана и Маргарет Тэтчер, предложил покончить с банковским делом в том виде, в каком мы его знаем. Джон Кокрейн, современный экономист из (консервативного) Института Гувера и (либертарианского) Института Катона, назвал банки «огромным коррумпированным капиталистическим кошмаром».

Банки – это частные компании, которые создают и уничтожают общественный ресурс – деньги. Поскольку последние так важны, правительство предлагает обширную, но разрозненную систему безопасности для банков. Центральные банки являются кредиторами последней инстанции. Государственные программы страхования гарантируют возврат депозитов. Регуляторы из нескольких ведомств пытаются обеспечить стабильность банков, но им это не всегда удается.

Когда банкам помогли после финансового кризиса 2008 года, люди выражали недовольство банками, которые были «слишком большими, чтобы обанкротиться». Их гнев оправдан, но проблема не в размерах банков и не в жадности банкиров, а в природе банковского дела, которая подвержена кризисам. И при любом крупном финансовом кризисе правительство должно делать выбор: финансово помочь банкам (независимо от того, большие они или маленькие) или позволить им обанкротиться и разрушить всю экономику.

Кокрейн, Фридман и Фишер делают шаг назад, смотрят на систему и говорят: «Подождите. Почему все должно быть именно так? Корень проблемы в том, что банки делают две совершенно разные вещи.

1. Они хранят наши деньги и облегчают для нас получение зарплаты и осуществление платежей.

2. Они выдают кредиты».

Поразительно простой аргумент трех указанных великих экономистов сводится к тому, чтобы разделить эти функции на отдельные предприятия. Вариации этой идеи обычно называются «100 %-ным резервным банковским обслуживанием», или «полным резервным банковским обслуживанием» (в отличие от нынешней банковской системы с частичным резервированием), или «узким банковским обслуживанием». Детали планов различаются, но вот как это выглядит в целом.

В этом новом мире одно предприятие – назовем его денежным складом – будет хранить наши деньги. Там будут держать наши чеки. Мы могли бы оплачивать счета с нашего счета, который бы там находился. Мы могли бы получать наличные в банкоматах денежного склада. Денежный склад будет хранить наши деньги на счете в Федеральной резервной системе. Мы могли бы платить небольшую плату за хранение наших денег на денежном складе. Справедливо. Это полезная услуга!

Другое предприятие – назовем его кредитором – будет выдавать кредиты. Деньги на эти кредиты будут поступать из денег инвесторов, и последние будут готовы потерять эти деньги, если кредиты не будут погашены. Уже есть взаимные фонды, которые работают подобным образом. Они берут деньги инвесторов и покупают корпоративные облигации, что является способом кредитования корпораций. Если корпорации не вернут деньги, инвесторы понесут убытки. В мире без банков у нас могло бы быть что-то вроде взаимных фондов, выдающих кредиты, чем раньше занимались банки.

В этом мире не существует такой вещи, как набег на банк. Если бы все, у кого были деньги на денежном складе, вдруг попросили бы их вернуть, склад сказал бы: «Хорошо, держите». И все бы получили свои деньги обратно.

Трудно переоценить, насколько значительными будут эти изменения. Нам больше не понадобится страхование вкладов. Нам больше не понадобится кредитор последней инстанции. Нам больше не понадобятся тысячи страниц правил, которые должны обеспечивать стабильность банков. Денежные склады и кредиторы не могут спровоцировать бум, создавая деньги; что еще более важно, они не могут обрушить экономику, обанкротившись и уничтожив деньги. Прекрасно.

Подумайте об этом серьезнее, и вы увидите две проблемы. Во-первых, всегда найдутся люди, которые захотят куда-то пристроить свои деньги и получить какие-то проценты, люди, которые захотят занять, и ищущие выгоды посредники. Люди вынуждены будут заново изобретать теневую банковскую систему. Это серьезная проблема, когда теневая банковская система становится большой, как это выяснилось в начале 2000-х годов, но она потенциально разрешима с помощью грамотного набора правил. В теории.

Вторая проблема более странная и интересная. Если бы все, что мы сделали, – это запретили банкам принимать депозиты и ссужать деньги, огромное количество денег исчезло бы. Если мы не позволим банкам создавать деньги, откуда они возьмутся? Короткий ответ заключается в том, что центральным банкам придется создавать гораздо больше денег. Власть денег переместится от частных банков к центральным.

В безумном 1933 году существовал момент, когда был возможен переход к миру банков с полным резервированием. Но вместо этого мы пришли к режиму, в котором мы все еще живем сегодня, – страхованию депозитов, современной Федеральной резервной системе и банкам, которые одновременно принимают депозиты и выдают кредиты. После кризиса 2008 года глава Банка Англии сказал: «Из всех многочисленных способов организации банковской деятельности худшим является тот, который мы имеем сегодня».

Но ответ Парламента Великобритании, как и Конгресса США, состоял в том, чтобы покрутить ручку настройки в той системе, как она есть, а не в том, чтобы фундаментально преобразовать ее. Интересы в пользу статус-кво, как обнаружили эти законодатели, колоссальны. Потребуется еще один крупный финансовый кризис, чтобы сделать шаг к банковской системе с полным резервированием – или, если уж на то пошло, к любому радикальному изменению в том, как мы делаем деньги, – и реальной политической возможности.

Мир, в котором правительство печатает деньги и раздает их всем, кто хочет получить работу

В начале 2019 года Александрия Окасио-Кортес, недавно избранная конгрессвумен, начала предлагать новые масштабные правительственные проекты, включая обещание работы от государства для любого гражданина, который захочет ее получить. Люди спрашивали ее, каким образом правительство будет оплачивать это. «Может быть, мы обложим налогом богатых, – предположила она. – Или, может быть, мы просто потратим деньги и не будем беспокоиться о дальнейшем». Она не сама это придумала; это странный новый способ представления о деньгах, который набирал популярность в течение десятилетий и внезапно оказался распространен повсюду (или, по крайней мере, везде, где собирались денежные теоретики-энтузиасты).

Это называется Современной денежной теорией, и хотя ее теоретические корни восходят к прошлому веку, мы можем начать отсчет этой истории с начала 1990-х годов, когда управляющий одного из хедж-фондов Уоррен Мослер прилетел в Рим, чтобы встретиться с министром финансов Италии. Мослер недавно обнаружил, что он может занять деньги (итальянские лиры) в итальянских банках, а затем развернуться и одолжить их итальянскому правительству под более высокую процентную ставку. Это была чистая, гарантированная прибыль – до тех пор, пока итальянское правительство не объявит дефолт по своим долгам. Поэтому он договорился о встрече с министром финансов, дабы убедиться, что этого не произойдет.

Мослер недавно пришел к выводу, что большинство людей в корне не понимают, как работают деньги. Они застопорились на идее золотого стандарта спустя десятилетия после того, как его отменили. Он указал, что, в отличие от мира золотого стандарта, стране, которая печатает свою собственную фиатную валюту и берет кредиты в этой валюте, никогда не придется объявлять дефолт. Она всегда может напечатать больше денег, чтобы оплатить свои долги.

Мослер знал, что печать большего количества денег иногда может привести к инфляции. Но это не всегда так. Он считал, что для понимания экономики важно не то, сколько денег печатает правительство, а то, что происходит в реальном мире. Неужели у всех, кто хочет работать, есть работа? Все ли фабрики и компании работают на полную мощность? Только если бы это было правдой, и правительство продолжало бы вкладывать больше денег в экономику и покупать больше товаров и услуг, оно действительно спровоцировало бы рост цен и создало инфляционное давление.

Но что, если экономика работает не на полную мощность? Что, если существует много людей, которые хотели бы получить работу, но не смогли ее найти, а компании и фабрики простаивали? В этом случае, когда правительство вложит больше денег в экономику и начнет покупать товары, это заставит предприятия нанимать больше работников. Мослер утверждал, что цены не начнут расти, пока экономика не достигнет полной занятости.

В отличие от большинства иностранных инвесторов, Мослер не пытался убедить министра финансов сократить расходы. Он хотел убедить министра, что Италия может просто напечатать деньги. Министр согласился. Мослер занял лиры в итальянских банках, затем развернулся и одолжил их итальянскому правительству. Оно позже вернуло деньги с процентами. Мослер заработал миллионы долларов для своего хедж-фонда.

В то время как в Соединенных Штатах Конгресс и президент повышали налоги для борьбы с дефицитом бюджета, Мослеру, как и многим богатым людям, не нравились более высокие налоги. Но в дополнение к этой неприязни теперь у него была глобальная теория о том, почему повышение налогов было не нужно. Инфляция была низкой; в Америке были безработные; вместо того чтобы повышать налоги, правительство могло просто тратить больше денег.

Как таковая идея о том, что правительство должно облагать налогом граждан, чтобы тратить деньги, противоречит сама себе, утверждал Мослер. Эти деньги, которые правительство собирает в виде налогов, – откуда они берутся? Каково происхождение доллара? Как объясняет Мослер, доллар появляется в мире, когда правительство США что-то покупает, а Казначейство США кладет доллары на банковский счет продавца. Вот как доллары в первую очередь появляются на свет. Когда правительство собирает налоги, оно просто забирает доллары, которые оно изначально создало для покупки вещей.

Он решил, что должен убедить влиятельных людей в том, что его новый взгляд на мир является правильным, а все остальные ошибались. Через своего старого босса он добился встречи с Дональдом Рамсфелдом (американский политик, дважды занимавший пост министра обороны – в 1975–1977 гг. и в 2001–2006 гг. – Прим. ред.), который работал на нескольких президентов. Мослер прилетел в Чикаго и, как ни странно, встретился с Рамсфелдом в парилке. Рамсфелд направил Мослера к Артуру Лафферу, экономисту, который больше всего известен тем, что выступал за снижение налогов. В итоге Мослер заплатил коллеге Лаффера 25 000 долларов за соавторство в написании статьи под названием «Экономика мягкой валюты».

«В разгар изобилия наши лидеры поощряют лишения, – начиналась статья. – Нам говорят, что мы не можем позволить себе нанять больше учителей, в то время как у многих из них нет работы. И нам говорят, что мы не можем позволить себе раздавать школьные обеды, в то время как излишки пищи выбрасывают». Главное послание статьи: перестаньте постоянно беспокоиться о дефиците. Правительство может печатать и тратить столько денег, сколько захочет, пока есть люди, которые ищут работу, и в экономике существуют неиспользуемые ресурсы.

Статью почти никто не прочел. Мослер провел десятилетия среди дикой природы (под дикой природой я подразумеваю Карибы, где он жил, в том числе и потому, чтобы избежать налогов). Он финансировал нескольких неизвестных экономистов, которые работали над аналогичными идеями и придумали название для этого взгляда на мир: современная денежная теория (Modern Monetary Theory), или сокращенно MMT.

В середине 90-х годов молодой экономист Стефани Келтон училась по одной из программ, финансируемых Мослером. Она интересовалась новым направлением, но была настроена скептически. Келтон хотела понять, как на самом деле работают государственные расходы. Не в теории, а что происходит на самом деле. Она провела месяцы, изучая запутанные подробности – читая руководства ФРС, разговаривая с людьми, чья работа заключалась в том, чтобы переводить деньги на правительственные счета в Министерстве финансов и с них. Откуда берутся деньги? Куда они уходят? Ее вывод: правительство создает доллары – вводит в обращение новые деньги, – покупая вещи. Оно выводит деньги из обращения путем налогообложения или займов.

Для Келтон и ее коллег последствия этой работы оказались колоссальными. Они во всеуслышание заявляли, что мы можем беспокоиться о дефицитах гораздо меньше и гораздо реже. С таким изобилием, по их словам, правительство могло бы сделать гораздо больше. Возможно, самое главное, как утверждали они, правительство может и должно предложить работу любому американцу, который хочет ее получить. Если инфляция начнет расти, правительство может сбавить темпы, повысив налоги, чтобы вывести деньги из системы.

В 2015 году работа Стефани Келтон привлекла внимание президентской кампании Берни Сандерса. Он, похоже, не очень интересовался подробностями ММТ, но ему нравилась идея о том, что правительство может тратить много денег на такие вещи, как гарантия занятости. Келтон стала экономическим советником Сандерса и начала рассказывать журналистам о MMT. Теория стала еще популярнее, когда демократы получили большинство в Палате представителей два года спустя. В этот момент недавно избранная конгрессвумен и обратилась к MMT, предполагая, что, возможно, правительство могло бы начать делать гораздо больше вещей, не беспокоясь о том, как за это платить.

Но ни один политик, казалось, не был согласен с MMT до конца. Во-первых, это означало бы сказать, что правительство должно тратить намного больше денег. Во-вторых, нужно было бы признать, что, если слишком большие расходы действительно создают инфляцию, Конгресс должен повысить налоги, чтобы изъять деньги из системы и сбавить темпы.

Традиционные экономисты подвергли сомнению многие аргументы MMT. Многие люди не согласны с ее основными принципами. Но последний пункт – идея о том, что мы должны доверять Конгрессу в борьбе с инфляцией, – возможно, принять тяжелее всего. Ни по какой теоретической причине. Больше потому, что «серьезно? в самом деле?». Доверить Конгрессу повышать налоги, когда инфляция начнет расти? Да ладно.

То, как мы сейчас делаем деньги, недемократично. Политики назначают центральных банкиров для контроля над деньгами страны (или континента). Потом политики, по большому счету, оставляют центральных банкиров в покое. Если последние хотят создать триллионы долларов и спасти теневые банки в кризис, они могут это сделать. Если центральные банкиры хотят повысить процентные ставки для борьбы с инфляцией, они могут это сделать, даже если высокие ставки означают, что многие потеряют работу. Мы решили создать такой мир. Мы решили связать наши собственные демократические руки и позволить центральным банкам делать то, что они считают лучшим.

Стефани Келтон и сторонники ММТ говорят, что так быть не должно. Деньги могут быть более демократичными. Нам не нужно выбрасывать людей с работы, чтобы бороться с инфляцией. Но для этого нужно решить, что мы доверяем себе – доверяем избранным представителям – контролировать деньги.

Весной 2020 года, когда эта книга вышла в печать, пандемия уже ударила по экономике по всему миру. Гораздо усерднее, чем когда-либо прежде, центральные банки последовали совету Уолтера Баджота свободно кредитовать в условиях паники. В XXI веке это означает триллионы долларов, евро и иен, ссуженных официальным и теневым банкам и обычным предприятиям.

Было неясно, приведет ли пандемия к полномасштабному финансовому кризису, а тем более к изменениям механизмов работы денег. Но когда-нибудь – может быть, на следующей неделе, может быть, через десять лет – наступит еще один финансовый кризис. И еще один. Технологии изменятся, как и правительства. Представления людей о балансе между отдельными представителями и обществом, банками и правительствами, конфиденциальностью и удобством, стабильностью и ростом – все это изменится. Все это означает, что деньги изменятся. То, как мы сейчас делаем деньги, будет выглядеть так же странно для наших праправнуков, как мир, в котором банки печатают свои собственные бумажные деньги с изображением Санта-Клауса.

Благодарности

Слоун Харрис и Хизер Карпас, мои агенты в ICM, поручили мне написать эту книгу и вдохновили меня сделать ее хорошей. Пол Уитлатч приложил все усилия, чтобы Hachette купили книгу, Молли Вайзенфельд следила за написанием рукописи, а под конец Лорен Марино хорошенько меня встряхнула, что сделало книгу намного лучше.

Благодаря Planet Money я не только изучил экономику и деньги, я научился рассказывать истории. Я в огромном долгу перед всеми, с кем я работал на NPR, но вместе с тем я должен выделить одного человека. Это Дэвид Кестенбаум. Он был моим наставником, «служебной нянькой» в течение многих лет, пока рассказывались эти истории, и остается моим другом.

Брайант Урстдат помог мне с названием этой книги. Кит Ромер дал полезные замечания по моему черновику. Алекс Голдмарк постарался, чтобы я смог сделать перерыв в Planet Money для работы над книгой. Важную роль сыграли Бруклинская публичная библиотека, Нью-Йоркская публичная библиотека и библиотеки Колумбийского университета.

Мои родители научили меня думать и показали, что значит любить книги. Мои дочери снова преподают мне этот урок. Моя жена Александра Альтер читала первые черновики этой книги и давала мне мудрые рекомендации – и по этой книге, и по всему остальному.

Примечания

Несколько книг помогли мне расширить кругозор, чтобы я мог рассказать полноценную историю денег. Среди них A History of Money Глина Дэвиса; «Восхождение денег»[3] Ниала Фергюсона; Money Джона Кеннета Гэлбрейта и Money Changes Everything Уильяма Гетцмана. Изначально я познакомился с отрывками из этой книги, будучи репортером Planet Money. В процессе написания книги я уточнил и расширил все темы своих ранних репортажей.

Глава 1

Письмо мадемуазель Зели было опубликовано в качестве сноски в трактате Traictie de la Première Invention des Monnoies de Nicole Orseme за авторством М.Л. Волоски. Его перевел для меня Бенуа Хочедез. Письмо стало популярным (по крайней мере, среди увлекающихся темой денег) благодаря Джевонсу. Подробности потлача заимствованы у Дэвиса.

Цитата Кэролайн Хамфри о бартере взята из ее статьи Barter and Economic Disintegration, опубликованной в журнале Man. Дэвид Гребер рассказал о мифе бартера в книге «Долг. Первые 5000 лет истории»[4]. Нормы дарения подарков в традиционных культурах получили широкое обсуждение, среди которых особенно выделяется «Очерк о даре»[5] Марселя Мосса. Подробности о разных типах протоденег в разных культурах взяты из книги Пола Айнцига Primitive Money.

Идея того, что письмо развилось при появлении глиняных жетонов, вдавленных в глиняные шары, преимущественно принадлежит археологу Дениз Шмандт-Бессера и представлена широкой публике в ее книге How Writing Came About. Я беседовал с Робертом Энглундом, почетным профессором Калифорнийского университета, чтобы понять счет на глиняных табличках Месопотамии. Табличка «Абасага» описана в клинописных текстах, хранящихся в музее искусств Метрополитен.

В книге «Создатели, завоеватели и граждане»[6] Робина Уотерфилда представлены сведения о древнегреческой истории и появлении полисов. Археолог Николас Кахилл, возглавлявший раскопки бывшей столицы Лидии, рассказал мне о лидийцах, изобретших монеты. «Изобретение чеканки и монетизация Древней Греции»[7] Дэвида Шапса стало откровением, пролившим свет на то, как монеты преобразовали жизнь в Греции. Я беседовал с Шапсом, чтобы лучше понять несколько моментов в его книге, также ставшей источником цитат Аристотеля.

Глава 2

Историк Ричард фон Глан во время нашего с ним интервью рассказал мне о развитии обращения монет и бумажных денег в Сычуани. Также источником послужила его книга The Economic History of China.

Подробности изобретения бумаги Цай Лунем взяты из книги Марка Курлански Paper. Современные ученые указывают, что, как и в случае большинства изобретений, создание бумаги скорее не было озарением одного человека и что Цай использовал наработки других людей.

Предупреждение о подделке взято из работы фон Глана Re-examining the Authenticity of Song Paper Money Specimens, опубликованной в Journal of Song-Yuan Studies.

Подробности экономической революции в Китае описываются в книге Марка Элвина The Pattern of the Chinese Past. Цитата о ресторане заимствована из работы Николаса Кифера Economics and the Origin of the Restaurant, опубликованной в Cornell Hotel and Restaurant Administration Quarterly.

История монголов в Китае взята из книг Морриса Россаби «Золотой век империи монголов. Жизнь и эпоха»[8], Джека Уэзерфорда «Чингисхан и рождение современного мира»[9], фон Глана History, а также из бесед с фон Гланом и Россаби.

Книга Кеннета Померанца «Великое расхождение»[10] оказалась полезна в объяснении, почему Европа является намного богаче, чем Китай в современную эпоху. В книге The Chinese Market Economy, 1000–1500 Уильям Гуанглин Лю приводит подробный анализ экономического бума и величайшего экономического спада в Китае, а также детально описывает меняющиеся взгляды правителей на деньги и рынки, приведшие как к расцвету, так и к падению китайской экономики.

Глава 3

Помимо прочих работ, плохое качество монет в Англии XVII века обсуждается в книге Томаса Маколея «История Англии»[11], откуда взята цитата о пререканиях. Беседы с историками экономики Стивеном Куином и Джорджем Селгиным помогли мне понять становление частичного банковского резервирования от кузнецов. Также в этом плане были полезны работы Куина Goldsmith-Banking: Mutual Acceptance and Interbanker Clearing in Restoration London (опубликована в Explorations in Economic History) и Селгина Those Dishonest Goldsmiths из Financial History Review. Шведские медные деньги описываются в The Encyclopedia of Money Ларри Аллена и Money and Power Гуннара Веттерберга.

История первых банкиров Барселоны взята из книги «Деньги, банковский кредит и экономические циклы»[12] Хесуса Уэрты де Сото. Дэвис стал источником большей части информации о набегах на банки в Англии во времена, когда король Чарльз отказался выплачивать долг. Цитата о казначее военно-морского флота, беспокоящемся о том, что «банкноты уже больше деньги», взята из Книги протоколов Британского казначейства за январь 1672 года, которая доступна онлайн и цитируется в книге Дж. Кита Хорсфилда The Beginnings of Paper Money in England, опубликованной в «Журнале Европейской экономической истории».

Если вы хотите ознакомиться с биографией Джона Ло (а кто бы не хотел?), я рекомендую вам Millionaire: The Philanderer, Gambler, and Duelist Who Invented Modern Finance Джанет Глисон. Эту увлекательную и умную книгу легко читать, и из нее я взял несколько биографических подробностей жизни Ло, изложенных в главах 3–7. «Джон Ло: экономический теоретик и политик»[13] Антуана Мерфи также был важным источником сведений для данных глав, там представлены размышления Ло о деньгах и экономике. Фергюсон, Гэлбрейт и Дэвис также подробно обсуждают историю Ло.

Глава 4

История и математика, парадокс подсчета очков в игре подробно описаны Китом Девлином в книге The Unfinished Game.

The Emergence of Probability Иэна Хэкинга помогла мне понять радикальную трансформацию в развитии мысли, произошедшую с появлением теории вероятностей. Отсюда же взята информация о древних костяшках для игры. Книга Питера Бернстайна «Против богов»[14] содержит полезные сведения о Паскале и Галлее.

Работа Галлея называлась An Estimate of the Degrees of the Mortality of Mankind; drawn from curious Tables of the Births and Funerals at the City of Breslaw; with an Attempt to ascertain the Price of Annuities upon Lives. Она была опубликована в Философских трудах Королевского общества. Полезным руководством стала книга Джеймса Сиеки Edmond Halley’s Life Table and Its Uses, опубликованная в журнале юридической экономики.

Данные фонда страхования жизни Уоллеса и Уэбстера взяты из книги Early Actuarial Work in Eighteenth-Century Scotland Дж. Б. Доу, опубликованной в Трудах факультета актуариев. Прекрасно рассказал историю Уоллеса и Уэбстера Фергюсон.

Глава 5

Мэтт Левин пишет статьи для Bloomberg. Слова о том, что финансы не что иное, как путешествие во времени, взяты из его потрясающей рассылки Money Stuff.

Самым главным источником для данной главы послужила книга The World’s First Stock Exchange Лодевейка Петрама. В ней доходчиво изложена история VOC, амстердамской фондовой биржи, а также приведена работа Исаака ле Мэра. Также полезными оказались работы The Formative Years of the Modern Corporation: The Dutch East India Company VOC, 1602–1623 из журнала экономической истории за авторством Оскара Гелдерблома, Абе де Йонга, и Йоста Йонкера и Isaac Le Maire and the Share Trading of the Dutch East India Company Й.Г. ван Диллена в переводе Аши Маджитии издания Pioneers of Financial Economics, том 1.

Джозеф де ла Вега, автор Confusion of Confusions, родился в Испании. Изначально его книга была опубликована на родине под названием Confusion de Confusiones.

Глава 6

Детали работы Амстердамского государственного банка в основном взяты из Early Public Banks, рабочего документа Федерального резервного банка Чикаго, Уильяма Робердса и Франсуа Вельде, а также из моего интервью с Вельде.

Работа Money and Trade Considered Ло подробно обсуждается в его биографии, написанной Мерфи. Скитания по Европе и успех Ло во Франции описаны Глисон и Мерфи. «Мемуары герцога де Сен-Симона»[15], том 3, в переводе Люси Нортон стали прекрасным источником информации о распутном образе жизни герцога Орлеанского, а также триумфа Ло в парижском обществе.

Подробности создания Банка Англии взяты из книги Дэвида Кинастона Till Time’s Last Sand: A History of the Bank of England, 1694–2013. О вкладе регента в развитие банка Джона Ло говорилось в журнале Gazette de la Regence, как указано в работе Глисон.

Глава 7

Основными источниками для данной главы стали работы Глисон и Мерфи; John Law’s System, опубликованная Франсуа Вельде в American Economic Review; а также мое интервью с Вельде.

Цитата регента о табаке взята у Глисон. История просителей, вылезающих из дымохода Ло, описывается у Сен-Симона. Цитата Дефо – из John Law and the Mississippi Scheme, антологии работ Дефо о Ло.

Цитата от клерка в Британском посольстве, описывающая всеобщее безумие, взята у Мерфи, как и цитата французского правительства, выражающего благодарность Ло.

Пересылка преступников в колонию Миссисипи описывается в Louisiana and the Gulf South Frontier, 1500–1821 Ф. Тодда Смита. Информация об инфляции взята из работы Prices and Wages at Paris Under John Law’s System графа Дж. Гамильтона, опубликованной в Ежеквартальном журнале экономики. Цитата Сен-Симона взята из его мемуаров.

Основными источниками подробностей жизни Джона Ло после краха стали работы Глисон и Мерфи.

Глава 8

Работа Нордхауса по истории освещения называлась Do Real-Output and Real-Wage Measures Capture Reality? The History of Lighting Suggests Not. Она была опубликована в собрании сочинений The Economics of New Goods. В своей работе он не только проанализировал историю развития освещения, но и представил выводы о том, что экономисты недооценивали прогресс в технологии освещения и, как результат, занижали оценки того, как люди со временем становились богаче.

Многие детали исследования Нордхауса получены в ходе личного интервью. Некоторые цифры, составляющие доказательную базу главы, были рассчитаны Нордхаусом по моей просьбе (аналогичные цифры представлены в его работе, но в куда более сложной форме).

История о том, как люди поначалу прятались в домах на ночь, а потом создали искусственный свет, взята из книги Brilliant Джейн Брокс. Информация о Томасе Эдисоне заимствована из Brilliant и The Edison Papers, доступных онлайн благодаря Ратгерскому университету. Статья New York Times о санитарных инспекторах и дымовых трубах Эдисона цитируется в Brilliant, за ее основу взята более ранняя статья, опубликованная 17 января 1911 года.

Глава 9

Многие подробности движения луддитов взяты из книги The Making of the English Working Class Э. П. Томпсона. Также полезным источником стала книга Киркпатрика Сейла Rebels Against the Future.

Марк Андриссен опубликовал работу Why Software Is Eating the World в редакционном комментарии Wall Street Journal.

История о Роупере, продавшем свое изобретение за £5, описывается в The Strutts and the Arkwrights, 1758–1830 Р. С. Фиттона и Альфреда П. Уодсворта.

Цитаты из писем луддитов взяты из Writings of the Luddites в редакции Кевина Бинфилда. Я также брал у Бинфилда интервью, чтобы получить представление о той эпохе.

Данные о зарплате рабочих в то время, история о том, как высокие оклады послужили толчком к модернизации, и о том, в каком плачевном положении оказались рабочие послепромышленной революции, приводятся в книге «Британская промышленная революция в глобальной картине мира»[16] Роберта Аллена и в его же работе Engels’ Pause: Technical Change, Capital Accumulation, and Inequality in the British Industrial, опубликованной в Explorations in Economic History.

Эрик Хобсбаум назвал нападения луддитов «коллективной сделкой при помощи мятежа». Историк экономики Джоэль Мокир поделился полезными сведениями о луддитах в интервью.

Глава 10

Книга Political Discourses Юма была опубликована в 1752 году. Глава о торговле называется Of the Balance of Trade. Книга The Infidel and the Professor Денниса С. Расмуссена помогла мне понять работу Юма и в особенности его влияние на Адама Смита.

Непреднамеренное создание золотого стандарта в Британии описано у Дэвиса. Гэлбрейт хорошо рассказал о подъеме свободного движения сильверитов в США. Сведения об Уильяме Дженнингсе Брайане взяты из книги A Godly Hero: The Life of William Jennings Bryan Майкла Казина. Музыкальный критик Грейл Маркус использовал определения «волнение и успех» и «ужас и избавление» в книге Bob Dylan by Greil Marcus.

Речь Маккинли описывается в Playing to the Press in McKinley’s Front Porch Campaign Уильяма Харпина, опубликованной в Rhetoric Society Quarterly. Полный текст речи приводится в Indianapolis Journal под заголовком Money is the Issue.

Основными источниками информации об Ирвинге Фишере стали My Father, Irving Fisher Ирвинга Нортона Фишера и Irving Fisher: A Biography Роберта Лоринга Аллена. Не так давно Сильвия Назар провела масштабную работу по изучению жизни Фишера в своей прекрасной книге Grand Pursuit: The Story of Economic Genius. Я также опирался на собственные работы Фишера, особенно The Money Illusion, Stabilizing the Dollar, and Stable Money.

Информация по внутренним кассовым сборам взята с сайта Box Office Mojo. Расчеты инфляции были проведены с помощью калькулятора индекса потребительских цен (ИПЦ) Бюро статистики труда.

Глава 11

Работа Nicholas Biddle Томаса Гована является классической биографией Биддла и источником подробностей о его юности. Для описания работы Биддла в качестве управляющего Банком Соединенных Штатов я в основном опирался на The Second Bank of the United States Джейн Ноделл и свое интервью с Ноделл. Ричард Силла из Нью-Йоркского университета назвал Биддла «первым в мире самосознательным центральным банкиром» в интервью ФРС Миннеаполиса.

Подробности жизни Эндрю Джексона взяты из The Age of Jackson Артура Шлезингера-младшего, American Lion Джона Мичема и Andrew Jackson Х. У. Брэндса. Жалобы Тони на Биддла приводятся в его Bank War Manuscript.

Книга Banks and Politics in America: From the Revolution to the Civil War Брея Хэммонда стала главным источником для описания свободной банковской эпохи. Цитата о монетах, которые «перемещались по стране с волшебной скоростью», приводится в отчете руководителей банковского департамента Мичигана от 1839 года и встречается у Гэлбрейта.

Данные о количестве банкнот в обращении взяты из статьи Our Abominable Currency System, опубликованной в Chicago Tribune от 13 февраля 1863 года. В интервью Мэтью Яремски упоминает купюру с Санта-Клаусом в качестве прекрасного примера банкноты тех времен. Я нашел образец банкноты с Санта-Клаусом в 1859 Bank Note Descriptive List, Supplementary to Thompson’s Bank Note & Commercial Reporter Томпсона.

В деле Уорнера против Биэрса в 1840 году суд вынес вердикт о том, что право распоряжаться деньгами должно быть таким же свободным, как право распоряжаться пшеницей или хлопком. История о путешественнике, вынужденном постоянно менять деньги, взята из Letters of Lowndes. Одной из важных ранних работ по переосмыслению свободной банковской эпохи является The Free Banking Era: A Reexamination Хью Рокоффа, опубликованная в Journal of Money, Credit and Banking. В работе Do Economists Reach a Conclusion on Free Banking Episodes? Рокоффа и Игнасио Брионеса, опубликованной в Econ Journal Watch, приводится хороший обзор литературы. Цитата Баджота взята из его книги Lombard Street, до сих пор считающейся важным источником, описывающим принципы функционирования центральных банков в периоды кризиса.

Работа America’s Bank: The Epic Struggle to Create the Federal Reserve Роджера Ловенстайна содержит исчерпывающий отчет о создании ФРС и служит источником многих подробностей о ее зарождении.

Цитата о людях, осуждающих коварные практики Wall Street, взята из книги The Federal Reserve System: Its Origin and Growth Пола Варбурга. При этом Гэри Гордон написал, что если бы жадность Уолл-стрит приводила к кризисам, мы бы каждую неделю сталкивались с крахом.

История о тайной встрече в вагоне поезда представлена у Фрэнка А. Вандерлипа, президента National City Bank, описавшего свой опыт в Saturday Evening Post.

Подробности создания ФРС после возвращения банкиров с Острова Джекилла описываются у Ловенстайна.

Глава 12

Гениальная и проницательная книга «Повелители финансов»[17] Лиаквата Ахамеда более увлекательна, чем можно предположить в отношении работы, посвященной центральным банкирам и Великой депрессии.

Другим важным источником стала работа A Monetary History of the United States, 1867–1960 Милтона Фридмана и Анны Шварц, подробно описавших действия ФРС в этот период и изменивших преставления экономистов о Великой депрессии.

Термин «самоисполняющееся пророчество» впервые появился в одноименной статье Роберта К. Мертона, опубликованной в The Antioch Review. Опрос экономистов в 2012 году на тему золотого стандарта был проведен Форумом IGM в Школе бизнеса Бут Чикагского университета. Цитата Гувера «Отказ от золотого стандарта… значит хаос» взята из его предвыборной речи в Де-Мойне, Айова, 4 октября 1931 года.

Цитата Артура Шлезингера-младшего о псевдореспектабельности приводится по его книге The Coming of the New Deal, 1933–1935. Путешествие Уоррена, летевшего на маленьком самолете на встречу с Рузвельтом, описано в книге Money Makers Эрика Рошве. Подробности о бартере, распространившемся после исчезновения денег, взяты у Ахамеда.

Цитата Вудина заимствована из книги One Nation Under Gold Джеймса Ледбеттера. Слова Рузвельта взяты из официальной расшифровки его пресс-конференции от 8 марта 1933 года.

Первое упоминание о сцене «конец западной цивилизации», когда Рузвельт заявляет своим советникам, что отменяет в США золотой стандарт, можно найти в книге Рэймонда Моли After Seven Years. Также она описывается у Рошве. Письмо Ирвинга Фишера жене цитируется в My Father, Irving Fisher.

Данные по восстановлению цен, уровню безработицы и доходов в 1933 году представлены ФРС Сент-Луиса. Ключевой работой о том, как золотой стандарт вызвал глобальную депрессию и как важно было от него отказаться для развития экономики, является Golden Fetters Барри Эйхенгрина. The Gold Standard and the Great Depression Эйхенгрина и Питера Темина, опубликованная в Contemporary European History, представляет серьезный анализ того, как «восприятие золотого стандарта» превратило обычный спад экономики в Великую депрессию.

Письмо Рузвельта гарвардскому профессору цитируется у Шлезингера.

Глава 13

Идею о том, что набеги на теневые банки привели к финансовому кризису 2008 года, в основном развивал Гари Гортон, экономист из Йельского университета (он также работал на AIG, которой во время кризиса финансово помогало федеральное правительство). Хороший обзор содержится в книге Гортона Misunderstanding Financial Crises.

Сведения о жизни Брюса Бента и о создании им фонда денежного рынка почерпнуты в ходе интервью, которое я взял у него и его сына Брюса Бента II.

Некоторые подробности об изначальном росте Резервного фонда упоминаются в некрологе Wall Street Journal, посвященном Генри Брауну, Co-Inventor of Money-Market Account Helped Serve Small Investors’ Interest Стивена Миллера.

Данные по росту фондов денежного рынка и их роли в приобретении коммерческих бумаг заимствованы из книги The Road to Repeal of the Glass-Steagall Act Артура Уилмарта, опубликованной в Wake Forest Journal of Business and Intellectual Property Law, и книги The Evolution of the U.S. Commercial Paper Market Since 1980 Митчелла А. Поста, опубликованной в Вестнике ФРС. «Изобретение» Citi коммерческих бумаг, обеспеченных активами, описывается в The Growth of Shadow Banking Маттиаса Тимана.

Слова Бента о «мусоре», произнесенные в 2001 году, цитируются в статье Wall Street Journal от 2008 года A Money-Fund Manager’s Fateful Shift Стивена Стеклоу и Дии Гуллапали, проследившей переход Бента к коммерческим бумагам. Цитата Бента II скорее о предусмотрительности, чем об очевидности, взята из статьи в Wall Street Journal от 6 ноября 2000 года Money-Market Funds Suit Many Investors, But Proud Creator Frets About Extra Risk Бриджит О’Брайан.

Работы Золтана Пожара – прекрасный источник информации о появлении институциональных пулов денег. Например, его докладная записка Федеральному резервному банку Нью-Йорка Shadow Banking в соавторстве с Тобиасом Эйдрианом, Адамом Эшкрафтом и Хейли Боэски. Пожар также поделился со мной своими идеями во время интервью.

Маккалли придумал термин «теневая банковская система» на конференции ФРС в Джексон Хоул в 2007 году. Позже он описал этот момент в апрельской речи 2010 года под названием After the Crisis: Planning a New Financial Structure Learning from the Bank of Dad, расшифровку которой можно найти на сайте PIMCO.

Цитата Рикса приводится по его книге The Money Problem: Rethinking Financial Regulation. Также мы разговаривали с ним в ходе интервью.

Подробности краха Bear Stearns взяты из Отчета о расследовании финансового кризиса, опубликованного Комиссией по расследованию финансового кризиса. Банки Bear Stearns и Lehman занимали крупные суммы на рынке РЕПО.

Цитата Бента о крепком сне приводится в статье Wall Street Journal Father of Money Funds Raps His Creation Дэйзи Макси. Ежегодный отчет был опубликован 31 мая 2008 года.

Подробности произошедшего с Первичным фондом 15 сентября 2008 года описываются в иске Комиссии по ценным бумагам и биржам, поданном в 2009 году против Брюса Бента, Брюса Бента II, Резервного фонда и его материнской компании. Суд присяжных снял с Бентов обвинения в мошенничестве. Они вынесли решение о том, что Бент II должен нести ответственность по одному иску о халатности, а материнская компания – по ложным заявлениям. Прямые цитаты разговоров взяты из расшифровок телефонных звонков, которые были представлены суду в качестве свидетельств. Я также разговаривал с адвокатом, работавшим на ФРС Нью-Йорка во время кризиса.

Цитаты президента Буша взяты из официальной расшифровки его речи от 19 сентября 2008 года «Замечания по национальной экономике».

Отчет Группы тридцати назывался Financial Reform: A Framework for Financial Stability. Отраслевой отчет против фундаментальных изменений – Report of the Money Market Working Group Института инвестиционных компаний.

Цитата Шейлы Бэйр взята из статьи Wall Street Journal Why the Fed Had to Backstop Money-Market Funds, Again Пола Кирнена, Эндрю Акермана и Дэйва Майклза.

Глава 14

Книга The Euro Дэвида Марша представляет отличное описание происхождения евро. Это главный источник данной главы, включая сведения о ранних обменах мнениями между европейскими лидерами. Также важным источником послужила статья из немецкого журнала Der Spiegel Was the Deutsche Mark Sacrificed for Reunification?. Отто Пёль и его коллеги высказывались в пользу всеобъемлющего политического союза в Ежемесячном отчете немецкого Бундесбанка, октябрь 1990 года. Фейерверки во Франкфурте описываются в статье Los Angeles Times It’s Happy New Euro for a Continent Кэрол Дж. Уильямс.

Стремительный экономический рост в периферийной еврозоне был отмечен в Годовом отчете Европейской комиссии за 2007 год. Георгиос Папандреу – премьер-министр Греции, сообщивший о 12 %-м дефиците бюджета. Жан-Клод Юнкер был человеком, сказавшим, что «игра окончена», после обнародования статистики Греции.

Информация о государственных расходах и уклонении от налогов в Греции взята из Greece’s ‘Odious’ Debt Джейсона Манолопулоса. Рассуждение Мартина Вулфа о глупости финансирования расточительности появляется в его книге «Сдвиги и шоки»[18]. В книге A look back: what Eurozone ‘risk sharing’ actually meant Марчелло Миненна, опубликованная онлайн Financial Times, рассказано о том, как немецкий банк ссужал деньги Греции, Испании и другим странам ЕС. Данные положительного сальдо торгового баланса Германии относительно остальной еврозоны представлены в книге The German trade surplus may widen with the euro area recovery, опубликованной аналитическим центром Bruegel. Данные об уровне безработицы и экономическом росте содержатся в ФРС Сент-Луиса. Информация о федеральных и государственных заимствованиях взята из информационного бюллетеня Центральной налоговой службы. Пенсионный возраст в Греции и Германии обсуждался в статье Economist What Makes Germans So Very Cross About Greece?. Цитата Гельмута Коля о политическом союзе приводится в The Birth of the Euro Отмара Иссинга.

Высказывание о «Титанике» от испанского министра иностранных дел приводилось в статье Guardian Spain Issues Dramatic Messages of Impending Eurozone Doom Джайлса Тремлетта. Сведения о Марио Драги и его речи о том, чтобы «сделать все возможное», взяты из статьи Bloomberg News 3 Words and $3 Trillion: The Inside Story of How Mario Draghi Saved the Euro Яны Рэндоу и Алессандро Специале.

Глава 15

«Цифровое золото»[19] Натаниела Поппера и «Эпоха криптовалюты»[20] Пола Виньи и Майкла Дж. Кейси содержат полезные обзоры истории биткоина и криптовалюты. Книга This Machine Kills Secrets Энди Гринберга подробно рассказывает историю шифропанков.

Дэвид Чаум опубликовал Security Without Identification: Transaction Systems to Make Big Brother Obsolete в Communications of the ACM. Чаум рассказал мне о себе в интервью по телефону. Идеей патента, из текста которого я взял цитату, была «криптографическая идентификация, финансовая транзакция и идентификационное устройство».

Цитата The Wired взята из E-Money (That’s What I Want) Стивена Леви. Цитата New York Times Magazine – из Dead as a Dollar Джеймса Глика. Программа электронных денег Citibank и международное распространение DigiCash описываются в «Эпохе криптовалюты». Слова Гринспена приводятся по его речи от 1997 года Privacy in the Information Age.

Тимоти Мэй описал свое открытие работы Чаума и свою роль в создании движения шифропанков в интервью со мной. Некоторые сведения о шифропанках взяты из This Machine Kills Secrets и «Подпольный интернет»[21] Джейми Бартлетта.

Электронное письмо Бэка от 1997 года заархивировано на hashcash.org. Pricing via Processing, or Combatting Junk Mail было опубликовано в материалах конференции Крипто’92. Предложение Вэй Дая о b-деньгах заархивировано на weidai.com. Письмо от Сатоши Накамото Вэй Даю можно найти по адресу nakamotostudies.org. Оригинальная документация биткоина называется Bitcoin Whitepaper и доступна по адресу bitcoin.org, помимо прочих ресурсов. Сообщения Накамото от 2009 года: nakamotoinstitute.org. Пост Лазло о пицце находился (и до сих пор находится) на bitcointalk.org. Марк Моллой представил разговор с покупателем пиццы в статье Telegraph The inside story behind the famous 2010 bitcoin pizza purchase today worth $83m.

Цитаты Dread Pirate Roberts взяты из работы Collected Quotations of the Dread Pirate Roberts, Founder of Underground Drug Site Silk Road and Radical Libertarian, опубликованной в Forbes. Список наркотиков – с сайта Silk Road от 27 сентября 2013 года; жалоба подшита к делу «Соединенные Штаты против Росса Уильяма Ульбрихта, также известного как Dread Pirate Roberts». Сведения о приговоре Ульбрихта приводятся в сообщении The Wired Silk Road Creator Ross Ulbricht Sentenced to Life in Prison Энди Гринберга.

Слушания в Сенате проходили под названием Beyond Silk Road: Potential Risks, Threats, and Promises of Virtual Currencies. Заявление опубликовано на сайте комитета. Статья Washington Post This Senate hearing is a bitcoin lovefest написана Тимоти Б. Ли. Статья Wall Street Journal с цитатой венчурного капиталиста называется Bitcoin Startups Begin to Attract Real Cash, ее авторы Сара И. Нидлман и Спенсер И. Анте. Данные о пропускной способности транзакций Visa взяты с сайта Visa. Данные о китайских майнерах приводятся в статье Reuters China’s Bitcoin Miners Scoop Up Greater Production Power. Цитата Гэвина Андресена взята из моего интервью с ним. Обменный курс биткоина: coindesk.com.

Заключение

Кенийская система перевода денег по мобильному телефону называется M-Pesa. Данные Alipay приводятся в статье Reuters China’s Ant aims for $200 bln price tag in private share sales Джули Жу, Кейна Ву и Чжана Яна. Данные о сумме денег в обращении и в купюрах заимствованы у ФРС. Кен Рогофф приводит доводы в пользу избавления от крупных купюр в своей книге «Проклятие наличности»[22].

Кража денег в Швеции подробно описывается в статье Atavist Magazine Lifted Эвана Рэтлиффа. Статистика по снижению использования наличных в Швеции взята из отчета Riksbank Payments in Sweden 2019. Цитата представителя Шведской национальной ассоциации пенсионеров приводится в статье New York Times Лиз Олдерман.

Высказывание о главном незакрепленном болте прозвучало в отчете A Program for Monetary Reform, написанном Ирвингом Фишером и несколькими другими экономистами в 1939 году. Милтон Фридман обсуждает банковскую систему полного резервирования в Программе денежной стабильности. Цитата Джона Кокрейна взята из моего интервью с ним. Слова «худший тот, который мы имеем сегодня» были произнесены Мервином Кингом в его речи 2010 года Banking – from Bagehot to Basel, and Back Again.

Сведения о том, что Окасио-Кортес поддерживает MMT, представлены в статье Business Insider Alexandria Ocasio-Cortez says the theory that deficit spending is good for the economy should ‘absolutely’ be part of the conversation Элизы Релман. Стефани Келтон и Уоррен Мослер рассказали свои истории в ходе наших телефонных интервью. Идеи Мослера также описываются в Seven Deadly Innocent Frauds of Economic Policy.

Примечания

1

Уильям Джевонс «Деньги и механизм обмена». Челябинск: Социум, 2006.

2

Адам Смит «Исследование о природе и причинах богатства народов». Москва: Эксмо, 2016.

3

Ниал Фергюсон «Восхождение денег». Москва: Corpus, 2015.

4

Дэвид Гребер «Долг. Первые 5000 лет истории». Москва: Ад Маргинем, 2021.

5

Марсель Мосс «Очерк о даре». Москва: «Восточная литература» РАН, 1996.

6

Робин Уотерфилд «Создатели, завоеватели и граждане». Нью-Йорк: Издательство Оксфордского университета, 2018.

7

Дэвид Шапс «Изобретение чеканки и монетизация Древней Греции». Анн-Арбор: University of Michigan Press, 2004.

8

Моррис Россаби «Золотой век империи монголов. Жизнь и эпоха». Москва: АСТ, 2009.

9

Джек Уэзерфорд «Чингисхан и рождение современного мира». Москва: КоЛибри, 2020.

10

Кеннет Померанц «Великое расхождение». Москва: Дело, 2017.

11

Томас Маколей «История Англии». Санкт-Петербург – Москва: Издательство М. О. Вольфа, 1863–1868.

12

Хесус Уэрта де Сото «Деньги, банковский кредит и экономические циклы». Москва: Социум, 2012.

13

Антуан Мерфи «Джон Ло: экономический теоретик и политик». Оксфорд: Издательство Оксфордского университета, 1997.

14

Питер Бернстайн «Против богов». Москва: ООО Олимп-Бизнес, 2008.

15

Де Сен-Симон Луи. «Сен-Симон. Мемуары». Москва: Наука, Ладомир, 2016.

16

Роберт Аллен «Британская промышленная революция в глобальной картине мира». Москва: Издательство Института Гайдара, 2014.

17

Лиакват Ахамед «Повелители финансов». Москва: Альпина Паблишер, 2010.

18

Мартин Вулф «Сдвиги и шоки». Москва: Издательство Института Гайдара, Дело, 2016.

19

Натаниел Поппер «Цифровое золото». Москва: Вильямс, 2016.

20

Пол Винья, Майкл Кейси «Эпоха криптовалюты». Москва: Манн, Иванов и Фербер, 2018.

21

Джейми Бартлетт «Подпольный интернет». Москва: Эксмо, 2016.

22

Кеннет Рогофф «Проклятие наличности». Москва: Издательство Института Гайдара, Дело, 2018.

Content

Джейкоб Гольдштейн
Деньги: увлекательная история самого почитаемого и проклинаемого изобретения человечества

Вступление Деньги – это выдумка

Часть I Изобретение денег

Глава 1 Происхождение денег

Глава 2 Изобретение бумажных денег, экономическая революция и попытка обо всем этом забыть

Часть II Убийца, мальчик‐король и изобретение капитализма

Глава 3 Как кузнецы случайно заново изобрели банки (и посеяли панику в Британии)

Глава 4 Как стать богатым с высокой долей вероятности

Глава 5 Финансы как путешествие во времени: изобретение фондового рынка

Глава 6 Джон Ло печатает деньги

Глава 7 Изобретение миллионеров

Часть III Больше денег

Глава 8 У каждого может быть больше денег

Глава 9 Но на самом деле может ли у каждого быть больше денег?

Часть IV Современные деньги

Глава 10 Золотой стандарт: история любви

Глава 11 Просто не называйте это центральным банком

Глава 12 Деньги мертвы. Да здравствуют деньги

Часть V Деньги XXI века

Глава 13 Как двое парней на коленке изобрели новый вид денег

Глава 14 Краткая история евро (и почему доллар лучше)

Глава 15 Радикальная мечта о цифровых деньгах

Заключение Будущее денег

Благодарности

Примечания

Примечания