Кобо Абэ

Стена

Часть I

Преступление S. Кармы

Я проснулся.

По утрам я всегда просыпаюсь, и, следовательно, ничего необычного в этом не было. Но что же тогда было странным? Нечто странное все-таки было.

При этом я думал: как все это странно — ведь странно уже одно то, что я никак не могу сообразить, что кажется мне странным... И даже почистив зубы и умываясь, я по-прежнему испытывал странное ощущение, которое к тому же возрастало. Попробовал (правда, и сам не ясно сознавая, почему решил попробовать именно это) широко зевнуть. И тогда странное ощущение сконцентрировалось в области груди — мне показалось, что грудь стала пустой.

Это, наверное, оттого, что пусто в животе, подумал я и отправился в закусочную (собственно, я бы все равно пошел туда, даже если бы со мной ничего не случилось), где съел две полные миски супа и полтора ломтя хлеба. Я специально пишу о том, сколько съел, чтобы показать, что обычно я никогда столько не съедал.

Однако, пока я ел, странное ощущение все росло, пустота в груди захватывала новые и новые области, и я решил больше не есть. Теперь причина другая, подумал я, — слишком сильно набил живот.

Я подошел к кассе, и девушка протянула мне кредитную книгу. Собираясь расписаться в ней, я почему-то заколебался. Полагая, что это связано с моим непонятным состоянием, я посмотрел в бескрайнюю даль, расстилающуюся за окном, пытаясь увидеть в стекле свое отражение.

Держа в руке карандаш, я неожиданно обнаружил, что попал в затруднительное положение, будучи не в состоянии расписаться. Я никак не мог вспомнить свое имя. Это и было причиной моего затруднения. Но меня это не особенно обеспокоило. Я знал, что в достойных полного доверия книгах об ученых (причем, это вовсе не были книги, в которых их ругали) описываются случаи, когда ученые, погруженные в свои исследования, постоянно забывали свое имя, и поэтому я, сохраняя полное спокойствие, не спеша вынул из кармана бумажник, чтобы достать визитную карточку. Но там, к моему огорчению, не оказалось ни одной. Порывшись, я обнаружил удостоверение личности. Но — это было уже совсем странно — из него исчезло мое имя. В полной панике я вытащил лежавшее в записной книжке письмо от папы. Но с конверта исчез мой адрес. Я распахнул пиджак и глянул на внутренний карман, где было вышито мое имя. Вышивка тоже исчезла.

Волнуясь все сильнее, я, в надежде все-таки где-то обнаружить свое имя, стал тщательно обшаривать карманы пиджака и брюк, внимательно разглядывать каждый клочок бумаги, который вытаскивал оттуда, — на некоторых исчезла как раз та часть, где раньше было мое имя, на других его вообще никогда не было.

Я разволновался и спросил девушку, как меня зовут. Она знала меня в лицо и должна была помнить. Девушка лишь виновато улыбалась — имени моего она так и не смогла вспомнить. Делать нечего — пришлось расплатиться наличными.

Вернувшись домой, я тщательно обследовал ящики письменного стола. Коробочка с только что отпечатанными визитными карточками была пуста. На всех книгах исчезла моя печать. Пропало имя с бирки на зонтике, с подкладки шляпы, с уголков носовых платков — в общем, отовсюду, где оно прежде было обозначено.

В стекле двери отражалось мое лицо. Оно было необыкновенно испуганным, и я понял, что должен как следует обдумать создавшееся положение. Но вскоре я прекратил свои размышления, поняв лишь, что это странное событие, по-видимому, связано с ощущением пустоты в груди, — кроме этого, я ничего придумать не мог. Время решает и не такие загадки. И когда находишь на них ответ, оказывается, что проблема и выеденного яйца не стоит, так что, я уверен, не стоит выеденного яйца и то, что случилось со мной, убеждал я себя.

Послышался гудок бумажной фабрики, — значит, половина восьмого, время отправляться на службу, но тут, собираясь выйти из дому, я обнаружил, что пропал портфель. В нем лежало несколько весьма важных документов, к тому же он был сделан из прочной бычьей кожи и я потратил на него трехмесячное жалованье; обеспокоившись, я стал самым тщательным образом обыскивать комнату, — странно, запропаститься в ней ему просто некуда, не иначе проделка ловкого вора, решил я. Нужно немедленно идти в полицию. Я вышел из дому, но тут же отказался от своей мысли. Я вспомнил, что у меня нет имени. А без него заявить о краже было невозможно. Не исключено, что мое имя украл тот же самый вор, подумал я. Но в таком случае это действительно чрезвычайно искусный жулик. Сначала я восхитился его проделкой, потом обозлился и, наконец, в полной растерянности, не зная, что предпринять, пошел на службу.

В часы пик улица выглядела буйствующей незнакомкой. Я сразу же ощутил свою полную незащищенность и с необыкновенной остротой осознал, что у меня нет имени. Мне впервые пришлось идти по улице, не имея имени, и одна мысль об этом лишала меня уверенности в себе, делала беспомощным. Мне даже показалось, что ощущение пустоты в груди стало еще сильнее.

На службу я пришел немного позже, чем обычно. Первое, что я сделал, появившись в проходной, — внимательно обследовал табельную доску. Табель с моим именем висел в третьем ряду вторым слева:

S. КАРМА

S. Карма... повторил я про себя. Вроде бы не мое имя, но в то же время как будто и мое. Но сколько я ни повторял его, чувство покоя, чувство радости от сознания, что вспомнил, наконец, забытое, не приходило. Я начал даже думать, не ошибка ли вообще считать это имя моим. Но поскольку оно, несомненно, было моим, я начал думать по-другому: считать, что я — это я, ошибка. Я покрутил головой, стараясь вытряхнуть из нее все, что мешало мне обдумать случившееся, но из этого ничего не вышло. Наоборот, ощущение пустоты в груди только усилилось, и я решил больше не думать о том, что произошло.

По привычке я протянул руку, чтобы перевернуть табель, но с удивлением обнаружил, что он уже перевернут, однако это вполне кто-то мог сделать случайно — произошла обыкновенная ошибка, — и я, успокоив себя тем, что лично ко мне это не имеет ни малейшего отношения, даже не прикоснувшись к табелю, поспешно взбежал на второй этаж, в комнату номер три, где стоял мой рабочий стол.

Дверь была широко распахнута. Мой стол расположен так, что виден с порога. Сердце мчалось на десять шагов впереди моего тела, и поэтому, когда я, внезапно охваченный странным, непонятным чувством, замер у двери, оно уже преспокойно сидело в кресле у стола.

Я был потрясен — в моем кресле сидел мой двойник.

Сердце же его попросту не заметило. Я решил, что у меня галлюцинация. Но тут сердце в панике примчалось назад, и я, поняв, что это не галлюцинация, так растерялся, что весь покрылся гусиной кожей и непроизвольно притаился в узком промежутке между дверью и загораживающей ее одностворчатой ширмой.

Оттуда было очень удобно, находясь совсем рядом, наблюдать за моим вторым «я». Мой двойник диктовал машинистке Ёко доклад об огнестойких строениях из бетонного кирпича. Портфель стоял рядом со столом. Левой рукой мой двойник листал документы, правой нежно поглаживал Ёко по коленке.

Глубоко упрятанная во мне робость вдруг прорвалась наружу, и я почувствовал, что мое лицо стало пунцовым.

В самом деле, за столом сидел я. Но, так же как тогда, когда я увидел свой перевернутый табель, я подумал: признать, что это я, равносильно признанию: я — это не я.

— Что вы здесь делаете?! — услышал я у самого уха.

Меня грубо окликнул посыльный. Весь сжавшись, я оглянулся — он с таким высокомерием не узнавал меня, что я растерялся и, униженно кланяясь, ответил:

— Я к Карме-сан[1]...

Произносить свое собственное имя в такой ситуации было невыразимо стыдно. Посыльный, не удостаивая меня взглядом, бросил свысока:

— Если у вас к нему дело, Карма-сан вон тот, который диктует машинистке.

Кажется, двойник услышал наш разговор. Вздрогнув, он обернулся и зло посмотрел на меня — наши взгляды встретились. И я мгновенно понял, кем на самом деле был двойник. Моей визитной карточкой.

Я не ошибся — именно визитной карточкой, ее невозможно было спутать ни с чем. Самой настоящей визитной карточкой, и ничем иным.

Я закрывал попеременно правый и левый глаз и понял причину двойственности изображения. Правый глаз видел точную мою копию, будто это я отражался в зеркале, а левый — обыкновенный листок бумаги:

СТРАХОВАЯ КОМПАНИЯ

ОТДЕЛ ДОКУМЕНТАЦИИ. S. КАРМА

Я совершенно отчетливо помню, как напечатал себе эти визитные карточки. Заказал их в типографии нашего профсоюза и заплатил целых сто двадцать иен, разорившись на ватман высшего качества. Мне принесла их Ёко, и я в знак благодарности угостил ее кофе со сливками.

Только я подумал об этом, как визитная карточка передала бумаги той самой Ёко и, что-то прошептав ей на ухо, порывисто вскочила с кресла. Но поскольку это была всего-навсего визитная карточка, левым глазом я увидел, что она просто соскользнула на пол.

— Если хотите поговорить, выйдем отсюда, — сказала визитная карточка, величественно проплывая мимо меня.

Я мельком глянул на Ёко, но она, поглощенная печатанием, не обратила на меня никакого внимания. А сослуживцы раз-другой малоприветливо посмотрели в мою сторону, взгляды их были случайными и не заключали в себе какого-то особого смысла — фактически сослуживцы тоже не обратили на меня никакого внимания. Странно, неужели они не понимают, что имеют дело с обычной визитной карточкой, но странно также и то, что они не узнают меня, подумал я.

Визитная карточка дошла до конца коридора, где была кладовая, и, резко повернувшись, грубо набросилась на меня:

— Зачем пожаловал? Эта территория всегда принадлежала мне. И тебе нечего было совать сюда свой нос. Если нас увидит некто, питающий к тебе личный интерес, сразу же проникнет в суть наших отношений. И неприятностей не оберешься. В самом деле, что тебе здесь нужно? Проваливай отсюда, и побыстрей. Это же позор — быть связанным с таким человеком, как ты, я от стыда готов сквозь землю провалиться.

Я чувствовал, как слова, которые следовало сказать в ответ, погрузились на дно моей пустой груди и ни за что не хотят всплывать. Те несколько секунд, пока мы изо всех сил старались проникнуть в мысли друг друга, царило молчание. И все это время мой мятущийся разум действовал как ему заблагорассудится, вне всякой связи с чувствами, которые я испытывал, совершая отчаянные прыжки, точно в казачьем танце, но выразить ничего не мог. Наконец, когда я подумал: но это же комично — правым и левым глазом видеть столь разное, — визитная карточка неожиданно завопила:

— Дурак!

Я непроизвольно протянул руку и схватил ее. В своем воображении я уже отчетливо видел жалкие обрывки разорванной визитной карточки и даже позволил себе представить такую проделку: я провожу внизу жирную черту и пишу под ней: «Итого одна иена двадцать сэнов[2]».

Однако она проявила упорство, которое я и предположить в ней не мог: неожиданно превратившись в обычную визитную карточку — каким глазом ни посмотри, — легко проскользнула у меня между пальцами. Я вытянул руки, изо всех сил пытаясь прижать ее к стене. Но она, подло насмехаясь надо мной, провалилась сквозь щель в двери. Кладовая всегда была заперта, а ключ находился у посыльного. Прекрасно зная это, я, тем не менее, кипя злостью, стал бешено дергать ручку двери, безжалостно колотить в нее, но тут меня кто-то окликнул, и я оказался в крепких руках посыльного.

— Что это такое, что вы делаете?! — испуганно закричал он и с такой силой обхватил меня, что я с трудом прохрипел:

— Карма-сан...

— Вы, наверное, шутите. Это же кладовая. — Он даже не пытался скрыть свою враждебность.

Я не ответил ни слова, а злость перешла в чувство стыда, потом — позора. Молча размахивая руками, я чуть ли не бегом покинул учреждение. Непроизвольно прижал руки к груди. И почувствовал, что ощущение пустоты усилилось.

И все-таки в глубине души я не терял надежды. После работы визитная карточка обязательно должна вернуться домой. Но поскольку она, несомненно, «в некотором роде я», значит, придет сюда, в эту комнату, — другого выхода у нее нет. «Вернулась, ну так слушай же. Я должен выразить решительный протест. Ты опозорила меня своим дурацким поведением. То, что ты сделала, относится к поступкам, которые следует пресекать самым решительным образом».

Последние слова пришлись мне особенно по душе — они прозвучали весьма убедительно. И если бы я тогда не перепугался, случайно стукнув себя в грудь, то, отдавшись воображению самых разнообразных сцен, придумыванию самых разнообразных фраз, потерял бы, конечно, голову в своем воинственном возбуждении. (Стыдно, но, видимо, моему характеру присущи и такие черты.)

Но в порыве гнева я ударил себя в грудь, и неожиданно раздавшийся необычный звук заставил меня опомниться. Звук, точно я стукнул по пустому бочонку, — невозможно было представить себе, что его издала грудь человека. Резкий, сухой звук, но вместе с тем едва уловимый, будто трескаются пересохшие губы. Распахнув рубаху, я стал выстукивать себя, как это делает врач, осматривая больного. Какой-то неестественный звук. Мне стало невыносимо грустно, я сел на кровать и, наклонив голову, стал старательно ощупывать грудь. Значит, мне не просто казалось, что в грудной клетке пустота, она и в самом деле была абсолютно ничем не заполнена. Я потерял в себе всякую уверенность и стал сомневаться даже в том, что визитная карточка обязательно вернется домой, а ведь раньше нисколько не сомневался в этом. Более того, мне пришла в голову мысль, что если я и дальше буду пребывать в таком смятении, то когда визитная карточка вернется, не она, а именно я буду изгнан из дому. К ней можно, разумеется, применить силу: порвать один или даже сразу два кусочка ватмана ничего не стоит, но в таком случае я потеряю свое имя, и тогда все пропало. И как это ни парадоксально, закон на стороне визитной карточки. Никто ведь моего имени не крал, оно само от меня сбежало...

В мясной лавке напротив, стоявшей в некотором отдалении от дороги, начали жарить картофельные котлеты с мясной начинкой. Значит, уже двенадцать часов. Но аппетита не было. Мне стало грустно, и я решил показаться врачу. Если в грудной клетке у меня действительно образовалась пустота, врач, возможно, установит, почему это произошло. И тогда, не исключено, удастся выяснить, по какой причине от меня сбежало имя. В памяти всплыла больница с желтой крышей, рядом с зоопарком. На голубом автобусе одна остановка — даже пешком не более десяти минут.

В просвете между росшими вдоль дорожки платанами показалась высокая крыша больницы. В конце аллеи перед пустым холстом неподвижно сидел художник лет пятидесяти. У его ног устроился на корточках маленький бродяжка, он давил вшей.

В больнице царила мертвая тишина. В узком окошечке приемного отделения появились вытянутые губы, произнесшие:

— Имя?

Мне показалось, что только это и было произнесено, больше ничего я не расслышал, поскольку губы говорившего находились на уровне моей груди.

— Имя? А зачем оно вам? — удивился я, но совсем не рассердился.

Губы вытянулись еще больше.

— Карточку нужно заполнить.

— Карточку?

— Да, карточку.

Мне уже как-то приходилось слышать подобные слова, подумал я.

— Совершенно необходимо?

— Да, конечно.

Ничего не поделаешь, придется назвать свое имя, решил я. Честно говоря, я собирался сразу же назвать его. Но обнаружил, что забыл. Надеясь вспомнить в ходе разговора, я все время повторял одни и те же вопросы, но в конце концов убедился, что из этого ничего не выходит. Однако, все же подумал: даже если карточка действительно столь необходима, она все равно никакого юридического значения не имеет, и, следовательно, имя служит лишь неким условным различительным знаком. Поэтому нет никаких препятствий к тому, чтобы воспользоваться вымышленным. И я брякнул наобум:

— Картэ...

— Как? — Губы снова вытянулись.

Тьфу ты, подумал я и поспешно поправился:

— Нет, Артэ.

Но тут же решил, что и это имя звучит странно, и снова поправился. Теперь я говорил уже совсем другим тоном, чуть ли не заискивающе, и сам сознавал это:

— Нет, не Артэ, Арма, именно Арма. — Я опять-таки назвал похожее имя.

Губы вытянулись до предела. Они выглядели клювом дикой утки. И, вне всякого сомнения, выражали явное неудовольствие. В глубине души я тоже испытывал недовольство собой и поэтому решил поправиться еще раз:

— Ой, опять перепутал. У меня другое имя. На самом деле меня зовут Акума[3].

— Акума?.. И вправду Акума, ха-ха-ха... — Все еще звучал смех, будто обладатель губ читал имя по бумажке, а сами губы вытянулись (может быть, не только губы, но и вся голова — я не понял), и вслед за этим появились выпученные глаза. Возникло впечатление, точно на меня в упор уставилась золотая рыбка из аквариума. Но, присмотревшись, я обнаружил, что это человеческие глаза. Я тоже понимал — трудно найти более глупое имя, чем Акума. И уже подумал было: может, сделать еще одну поправку, но потом решил, что это ничего не даст, да к тому же лучше уж пусть он посмеется надо мной — странное, мол, имя, — чем поймет, что у меня вообще нет никакого имени, и поэтому я ограничился лишь тем, что ответил «да».

Глаза спрятались, и мне протянули карточку номер пятнадцать со словами:

— Возьмите, пожалуйста.

Устроившись в приемной на диване с продавленными пружинами, я стал ждать.

У дивана стоял столик. На нем — пепельница и испанский иллюстрированный журнал. Закурив, я положил журнал на колени. Не зная испанского, я рассматривал иллюстрации и с пятого на десятое разбирал подписи к ним. В журнале была фотография демонстрантов, окруженных отрядом полиции. Фотография женщины, плакавшей над убитым мужчиной. Потом — репродукция скелета Сальвадора Дали и рядом — фотография очаровательной балерины, танцующей умирающего лебедя. На другой странице — фотография боя быков и, опять-таки рядом с ней, — реклама коньяка. Рядом с рекламой корсета — скульптура Реймона Лагейге. Страницы, где шел сплошной текст, я пролистывал. И так дошел до двадцать третьей.

Мои глаза, точно увиденное притянуло их к себе, замерли в неподвижности. Всю страницу целиком занимал пейзаж безжизненной пустынной равнины, тянущейся до горизонта между песчаными холмами. Холмы поросли редким кустарником, в небе — тяжелые многослойные тучи. Ни живой души. Ни зверей, ни птиц, даже вороны ни одной не видно. Сухая, похожая на тонкие металлические спицы трава, покрывающая равнину, такая короткая и редкая, что сквозь нее просвечивает земля. И там, откуда растет трава, песок, нанесенный ветром, образует мелкие складки.

Очарованный пейзажем, я непроизвольно вздохнул, глубоко и облегченно. По моей спине пробежала жалкая дрожь — странно, я ведь никогда в жизни не был в Испании и видеть этот пейзаж не мог, но, тем не менее, меня не оставляла мысль, что мне он почему-то очень знаком. Казалось, будто в самых дальних уголках памяти приоткрылось окошечко, через которое я и увидел эту картину.

В какой-то момент я и в самом деле оказался посреди этой дикой пустыни. На меня бешено мчались грозно клубящиеся тучи. Струящийся песок прямо на глазах засыпал ботинки. Слева от меня высился песчаный холм, у его подножия вился песчаный вихрь. Началось переселение изголодавшихся полевых мышей. Присев на корточки, я обследовал песок. Он сыпался у меня между пальцами, не оставляя никаких ощущений. На обращенную к небу ладонь упала капля. Это была моя слеза.

Поспешно вытерев глаза, я обнаружил себя на диване в приемной. Вздохнул и снова посмотрел на картину. Что произошло? Пейзаж исчез бесследно. Сверкала лишь белая блестящая бумага. Неужели я видел сон?

Нет, не может быть. На странице была напечатана только цифра двадцать три, а вся она осталась пустой — такой верстки журнала невозможно себе представить.

Это со мной, несомненно, что-то случилось. Напрягшись, я неотрывно смотрел на чистую страницу, пытаясь понять, что же все-таки со мной случилось.

В эту минуту дверь прямо передо мной бесшумно отворилась, и в ярком свете возникла крупная фигура доктора. Он был освещен сзади и поэтому выглядел черным силуэтом. Я поспешно отложил журнал, боясь, как бы он чего-нибудь не заметил. Во рту черного силуэта сверкнул золотой зуб.

— Уважаемый номер пятнадцатый, прошу вас.

Услыхав это, я непроизвольно усмехнулся. Впервые за весь сегодняшний день, с утра, когда я проснулся, и до настоящего момента, я испытал счастье. Номер пятнадцатый — действительно, можно ли вообразить менее нейтральное обращение, когда окликают человека. Как хорошо, если бы все люди повыбрасывали свои визитные карточки и называли друг друга по номерам.

Меня обеспокоило лишь то, что и в чистом, светлом кабинете фигура доктора выглядела темной тенью, но мне он все равно нравился, и это обстоятельство потому не казалось таким уж устрашающим.

— На что жалуетесь?

— В груди что-то странное...

— О-о. — Доктор глубокомысленно взялся рукой за подбородок и посмотрел в сторону. — В грудной клетке что-то странное. Так и запишите.

За одностворчатой ширмой угадывался человек с рыбьими глазами. Наверное, он заполняет карточку.

— И в связи с этим?

— И в связи с этим... — Я начал подробно рассказывать обо всем, что случилось со мной сегодня, но доктор недовольным тоном перебил меня:

— Вы так непоследовательно излагаете, что я ничего понять не могу. Лучше я буду задавать вопросы, а вы — по порядку отвечать на них. Итак. Жар?

— Нету.

— Хм. Жара как будто нет. Так и запишите. Кашель?

— Нету.

— Нету. Так и запишите. Головная боль?

— Нету.

— Нету. Так и запишите. Живот болит?

— Нет, не болит.

— Хм. Не болит. Не забудьте и это записать. Ну а как аппетит?

— Не особенно хороший.

— Не особенно хороший! Это очень важно. Записали? И это всё?

— Нет, честно говоря...

— Короче.

— Так вот, одним словом, в груди что-то странное.

— Удивительно. — Доктор склонил набок голову и глубоко задумался.

— Я бы хотел, чтобы вы меня осмотрели...

— Да, разумеется, так и сделаем. Другого способа нет.

Доктор, сидя на стуле, суетливо перебирая ногами и производя массу лишних телодвижений, вынул из кармана стетоскоп и, упершись указательным пальцем правой руки мне в грудь, стал водить им из стороны в сторону. Я поспешно стянул рубашку. Большим пальцем левой руки он прижал стетоскоп к моей груди. Между бровями доктора, сердито уставившегося на стетоскоп, пролегли резкие морщины. Они все больше углублялись. Глаза превратились в узкие щелочки, и он, поспешно отдернув руку со стетоскопом, откашлялся и заявил с раздражением:

— Никаких отклонений не обнаружено.

Рыбий Глаз спросил:

— Отклонений нет?

— Нет, никаких отклонений не обнаружено. Запишите именно так, как я сказал.

После этого доктор положил левую руку мне на грудь и стал выстукивать. Стукнув первый раз, он наклонил голову. Потом после каждого удара крутил головой из стороны в сторону. Кажется, он тоже удивлялся звуку, будто грудная клетка была пустой.

— Все же трудно утверждать, что никаких отклонений не обнаружено.

— Сэнсэй[4], может быть, измерим манометром давление в грудной клетке? — сказал Рыбий Глаз.

— Что такое? — вылупил глаза доктор, но тут же тихо ответил: — Вы правы, давайте попробуем.

Они вдвоем с трудом отыскали на полке запыленный манометр. Рыбий Глаз сдул с него пыль, отчего доктор закашлялся. На длинной резиновой трубке к манометру была присоединена чуть ли не десятисантиметровая игла для инъекций. Рыбий Глаз протер мне спиртом грудь. Колени у меня дрожали. Доктор с силой воткнул в грудь иглу.

Ртутный столбик резко пошел вниз.

— Сто тридцать, — объявил Рыбий Глаз, глядя на показания прибора.

— Ужасно, давление ниже атмосферного! — простонал доктор.

— Я с самого утра ощущаю, что в груди у меня пустота, — пояснил я.

— С самого утра, говорите? Почему же вы сразу не сказали об этом?

Доктор казался ужасно рассерженным. А я, также ужасно смущенный, не в силах был ничего ответить.

— Вы обязаны были с самого начала сказать мне об этом, — проворчал доктор и, надев на голову рефлектор, стал внимательно смотреть в мои глаза.

— О-о, — сказал он, продолжая осмотр теперь уже через увеличительное стекло. — В вашей грудной клетке действительно пустота. — И, не меняя позы, обратился к Рыбьему Глазу: — Образовалась пустота, огромная каверна... Нет, я ошибся. Виден какой-то пейзаж. Нечто, напоминающее обширную песчаную пустыню! Нет-нет, писать не нужно. Мы, врачи, не можем допустить существования фактов, противоречащих науке. Дурацкое положение. Пренебрегать духом реализма — значит нарушить общественный порядок. Это можете не записывать.

— Возможно, имеет смысл сделать рентгеноскопию?

— Блестящая идея. Пойдемте.

В рентгеновском кабинете горела красная лампа.

— Обнажите грудь, прижмитесь к стеклу и вдохните...

Щелкнул выключатель, лампа погасла, стало совершенно темно. Трансформатор застрекотал, как сверчок.

— Ой-ой... — раздался голос доктора.

— Ай-яй!.. — завопил Рыбий Глаз.

— Трудно утверждать, что никаких отклонений не обнаружено, — сказал доктор.

— Вы совершенно правы, — ответил Рыбий Глаз. — Этот пейзаж кажется мне знакомым...

— Мне тоже, — сказал доктор, понизив голос.

— О-о, вспомнил! — воскликнул Рыбий Глаз, ударив в ладоши. — Это пейзаж... да-да, я не ошибаюсь, из иллюстрированного журнала, который лежит в приемной.

— Это противоречит науке! Но каким же образом?..

— Я вот что думаю: поскольку из-за какой-то случайности давление в грудной клетке так резко упало, пейзаж оказался поглощенным — такого не могло произойти?

— Послушайте! — закричал доктор, хватая меня за руку. — У вас-то у самого есть по этому поводу какие-нибудь соображения?

Я понял, что попал в безвыходное положение, и, махнув на всё рукой, ответил:

— Очень виноват перед вами. Я как раз собирался просить у вас прощения. Все было именно так. Никакого злого умысла у меня не было, но пока я рассматривал пейзаж, он вдруг исчез. Значит, и в самом деле поглотил. Но непреднамеренно...

— Непреднамеренно... Хм, возможно. Хорошо еще, что дело ограничилось всего лишь фотографией, а вдруг таким же манером вы начнете поглощать все, что вам приглянется, — представляете, к каким это приведет серьезным неприятностям?

Доктор включил красную лампу, а Рыбий Глаз, кипя злобой, вплотную подступил ко мне. Но доктор, уже совсем другим тоном, стал нерешительно увещевать его:

— Оставьте, оставьте! Больного иногда приходится и укорять, ничего не поделаешь. Мы должны постараться, чтобы никто не пронюхал, что здесь произошло. Уважаемый номер пятнадцатый достоин сожаления, но, хочет он того или нет, чтобы и у нас не возникли неприятности, необходимо побыстрее избавиться от него.

Они вдвоем подскочили ко мне, крепко взяли под руки, подтащили к окну и с силой толкнули в спину. Я полетел головой вниз на бетонированную дорожку — от боли и ослепительного света по щекам потекли слезы. Рыбий Глаз выкинул мой пиджак и с треском захлопнул окно. Я стряхнул с пиджака пыль и поднялся на ноги; ощущение пустоты еще усилилось, тоска превратила окружающий меня пейзаж в блеклый и невыразительный.

Тот же самый художник в конце платановой аллеи сидел неподвижно в прежней позе. И устроившийся у его ног маленький бродяжка, так же как и тогда, давил вшей. Проходя мимо, я повернулся в их сторону и увидел, что холст остался в неприкосновенности. Я не удержался от вопроса:

— Почему вы не рисуете?

— Жду, разве не ясно? — резко ответил художник, продолжая смотреть прямо перед собой.

— Чего же вы ждете?

— Чего жду? Знать бы, чего ждешь, не было бы нужды ждать.

Верно, подумал я, продолжая путь.

Я повернул в сторону, куда указывала стрелка с надписью «Зоопарк», только потому, что хотел посмотреть на зверей, — никакой другой причины не было. Я думал, что, увидев животных, подобно мне лишенных имени, я утешусь в своем горе. И еще я подумал, что времени у меня сколько угодно и куда его девать — не знаю.

В зоопарке было полным-полно школьников. От зверей шел тяжелый дух. Я решил идти, строго придерживаясь порядка номеров на указателях. Вокруг всех клеток, за исключением тех, где содержались птицы, на проволочных мусорных ящиках, скамейках, на которых были прикреплены рекламные щиты фармацевтических фирм, громоздились дети, размахивавшие коробками с едой. Особенно многолюдно было у клетки со львом, хотя он скрылся в логове и не показывался. Но никто не переходил к другой клетке: а вдруг, не успеешь отойти, лев тут же и выйдет! Эта мысль заставила и меня стоять у пустой клетки. Вдруг появился лев.

Он потянулся и зевнул, широко раскрыв пасть, — дети были в восторге. Лев посмотрел по сторонам и облизнулся.

— Нет, нас ему ни за что не съесть, — галдели ребятишки, с интересом разглядывая зверя, а тот с не меньшим интересом разглядывал детей.

Неожиданно наши со львом взгляды встретились. Он содрогнулся всем телом. Я почему-то затаил дыхание. Лев медленно направился в мою сторону. Он уперся мордой в прутья клетки и, слегка прищурившись, пристально смотрел на меня. Потом, не отрывая глаз, улегся, положив морду на лапы.

— Дяденька, вы укротитель? — удивленно сказал стоявший рядом со мной мальчуган.

В страшном смятении я попятился назад и по непонятному мне побуждению, хотя лев печально и даже ласково смотрел на меня, чуть ли не бегом бросился прочь от клетки. Возможно, это не было робостью или беспокойством, — сродни им стыд и раскаяние, что, казалось, оставшись за моей спиной, провожали меня взглядом.

Медведь, слон, бегемот не вызывали особого интереса, но около зебры, волка и жирафа творилось примерно то же, что у клетки со львом, и я, уже напуганный, низко опустив голову, быстро прошел мимо. Меня охватило непонятное волнение. Наконец я добрался до последней клетки.

Это была клетка с верблюдом.

Двугорбый верблюд, грязный и облезлый, подогнув колени, лежал в углу клетки и меланхолично грыз деревяшку. Это был самый дальний конец зоопарка, клетка как бы спряталась в небольшой рощице за уборной, и посетителей здесь почти не было. К тому же они, видимо, вдоволь насмотрелись на животных, и у них не возникло желания остановиться еще и у клетки с верблюдом. Трое озорников, с невинным видом пройдя мимо меня, вдруг забросали клетку камнями и стремглав кинулись прочь, а я, притаившись, остался в одиночестве.

Около клетки стояла скамейка, покрытая толстым слоем пыли. Я внезапно почувствовал усталость и, смахнув пыль, сел. И тут случилось то же, что и у клетки со львом.

Верблюд вскочил на ноги, вытянул в мою сторону шею и, иронически скривив губы, рассмеялся. Если бы глаза его не были такими голубыми и прекрасными, у меня, наверное, остался бы неприятный осадок от смеха. У верблюда были действительно прекрасные глаза. Огромные и чистые, как драгоценные камни.

Некоторое время мы с верблюдом неотрывно смотрели друг на друга. Но на этот раз, к своему удивлению, я не испытывал никакого смятения. Наоборот, меня охватила несказанная радость, раскрепощенность. Может быть, потому что никто нас не видел.

Неожиданно за моей спиной послышались шаги. Я непроизвольно вскочил на ноги. Сердце заколотилось от дурного предчувствия. Ко мне приближался маленький, сгорбленный старичок в форменной куртке со стоячим воротником, под мышкой у него была метла. Даже не взглянув на меня, он прошел мимо и скрылся в уборной. Я снова сел на скамейку и, закурив, с облегчением воззрился на верблюда.

Как приятно владеть тайной, с радостью подумал я.

Однако, по непонятной ассоциации эта радостная мысль сменилась воспоминанием о том, что случилось со мной в больнице. Мозг начали пронзать шипы безобразных подозрений, взращенных на почве этой радости. Может быть, животные учуяли бескрайнюю пустынную равнину, расстилающуюся в моей груди, подумал я и стал мысленно перечислять животных, проявивших ко мне особый интерес. Лев, зебра, волк и, наконец, этот верблюд — все они обитают на пустынных равнинах. Радость тут же сменилась тревогой. Я почувствовал себя обманутым.

Вдруг верблюд исчез, и в моем мозгу явственно возникла картина: это я поглотил его.

Я поспешно отвел глаза от клетки, но, решив, что этого недостаточно, плотно прикрыл их. И сразу же понял, что моя радость была продиктована неукротимым желанием грудной клетки, давление в которой упало ниже атмосферного, поглотить верблюда. Мне приходилось преодолевать немыслимое внутреннее сопротивление, прилагать неимоверные усилия, чтобы заставить себя не смотреть на верблюда.

Пустота стала буквально разрывать мою грудь изнутри. Давление в ней — ниже атмосферного — никак не влияло на мое самочувствие, и единственным желанием было что-то поглотить, чтобы заполнить пустоту, о чем говорил доктор. Но мог ли я допустить, чтобы в моей груди, хотя она и представляла собой всего лишь пустыню, безобразно хозяйничали дикие животные? «А почему, собственно, не допустить?» — шептал мне кто-то на ухо. Но я, решительно качая головой, продолжал противиться этому искушению. Я хотел до конца остаться самим собой.

— Вот он! — раздался громкий голос, и четыре крепкие руки схватили меня с двух сторон.

Двое верзил в зеленых костюмах, и у каждого на груди перевернутые на обратную сторону значки. Стоявший за ними помощник доктора Рыбий Глаз насмешливо произнес:

— Да, не повезло. Нахальный тип. Сидел и замышлял, наверное, новое преступление.

Один из верзил, крепко вцепившись в мою руку, сказал:

— Пошли.

— Разве я что-нибудь сделал? — спросил я.

— Всякому ясно — можно подумать, что его не поймали на месте преступления, — сказал второй верзила и изо всех сил двинул меня в бок.

Точно из-под земли вынырнул старик с метлой и куда-то повел нас. С двух сторон меня держали верзилы, а сзади шел Рыбий Глаз и беспрерывно бил по спине. Я пытался сделать вид, что мне все это безразлично, но обмануть окружающих не удалось — слишком уж живописной была наша группа. Шумным кольцом нас окружили дети, готовые идти за нами куда угодно.

— А вон тот — укротитель, — послышался голос мальчишки, который стоял тогда у клетки со львом.

— Ловкач. Никакой он не укротитель, жулик обыкновенный, — сказал его приятель.

— Верно, а сыщики схватили его.

Я обернулся и заорал на них — они бросились врассыпную. И уже издали, спрятавшись за скамейками и указателями, укрывшись между клетками, неотрывно наблюдали за нами. Пытаясь показать всем, что никакой я не преступник, я приосанился и, зажав в зубах сигарету, обратился к верзиле, который был слева:

— Спички не найдется?

Но тот ничего не ответил и, слегка сжав мою руку, дал понять, что нужно поторапливаться. Пристыженный, я опустил голову.

К моим ногам ветер подогнал рекламный листок: «Приглашение к путешествию. Вечер, на котором будет прочитана лекция и показан фильм о крае света».

В следующее же мгновение ветер снова скрутил листок, и он улетел прочь. Но текст его произвел на меня глубокое впечатление.

— Пришли, — сказал старик, и мы остановились у двери в задней стене огромной клетки за зданием аквариума. На клетке висела табличка «Белый медведь».

Выбирая из связки нужный ключ, старик сказал, дружелюбно улыбаясь:

— Белый медведь сдох от катара кишечника, и сейчас клетка свободна, можно ее использовать.

Выстроившись в ряд, мы двинулись вперед — я между верзилами, старик возглавлял шествие, а замыкал его Рыбий Глаз. В бетонной скале у задней стены клетки был вход в огромную пещеру. Мы вошли в нее в том же порядке. В ней стоял запах мокрого зверя — даже дыхание перехватило. Пещера шла под уклон. Стены были покрыты каплями воды и сверкали, точно их смазали маслом, проход постепенно сужался так, что в конце концов нам пришлось протискиваться боком. Потолок опускался все ниже, и верзилы вынуждены были согнуться в три погибели. Со стороны входа свет сюда уже не доходил, наступила полная тьма. Иногда под ногами попадалось что-то скользкое, и, чтобы не упасть, мы хватались за стены, и всякий раз руки пачкались в какой-то слизи. Пещера тянулась бесконечно.

Находящемуся снаружи происходившее здесь показалось бы невообразимым, но тут, в пещере, раздавались размеренные, спокойные шаги верзил, и я без всякого волнения думал о том, что события не будут развиваться непредвиденно, и, хотя предвидеть, что произойдет, был не в состоянии, все равно особого страха не испытывал.

Шум шагов смолк, я тоже поспешно остановился. Откуда-то просочился тусклый свет. Верзила, стоявший впереди, сказал:

— Осторожно, сейчас начнем спускаться по лестнице. — Он взял меня за руку. — Здесь, здесь, вот она, лестница, будьте внимательны.

Приставная лестница уходила в бесконечную даль. Внизу виднелся свет, но я старался не смотреть туда — у меня кружилась голова. Смотреть вверх я тоже не мог — стоило поднять голову, как в глаза сыпалась грязь с ботинок опускающихся за мной мужчин. Я уже совсем выбился из сил, руки занемели, — передохнуть бы, подумал я, но как раз в этот момент вокруг стало светло — мы дошли до низа. И оказались в помещении с низким потолком, без окон, но с дверью. Столы были составлены в виде буквы «П» — наверное, зал заседаний. Света вполне достаточно, но откуда он шел, определить я не мог. Видимо, этот зал и был целью нашего путешествия, лица спутников выглядели успокоенными.

Меня поставили в самом конце П-образно сдвинутых столов, верзилы принесли стулья и уселись по обеим сторонам. Я набрался смелости и обратился к верзиле справа:

— Кто вы такие?

— Мы — частная полиция.

Странное название, подумал я. У меня было такое чувство, будто я когда-то уже слышал о ней, и в то же время казалось, что слышу впервые, и я задал ему следующий вопрос:

— Что здесь сейчас начнется?

Верзила, однако, ничего не ответил, а сидевший по другую сторону заявил:

— Когда начнется, сразу же поймете, а сейчас лучше помалкивайте. Все, что выходит за рамки необходимости, не является необходимым. В таком месте, как это, до тех пор пока не дано официальное разрешение, любые разговоры запрещены.

Возмутившись, я решительно заявил:

— Кто дал вам право определять, что является необходимым и что таковым не является?

Я стремился любыми способами доказать, что я свободный человек, но ответа от них так и не дождался. Распахнулась дверь, издав звук, будто конь заскрежетал зубами. Верзилы вскочили и застыли в неподвижности.

Все вошедшие были мне знакомы. Первыми появились люди с лицами, которые можно было назвать мозаичными, — я вспомнил, чей это нос, чьи глаза, чьи губы, чья форма головы, но восстановить в памяти лица в целом был не в состоянии. Люди были одеты в зеленое, и я сообразил, что именно они имеют непосредственное отношение к происходящему.

Их было пятеро, не считая тех двоих, которые сидели по обе стороны от меня. Еще одной их особенностью являлось то, что все они были в очках. Двое — в золотых, двое — в очках без оправы и один — в металлических. Почему-то я сразу же догадался, что в золотых очках — юристы, в очках без оправы — философы, в металлических — математик.

Среди появившихся вслед за ними, кроме тех, кого я знал, — девушки из закусочной, куда я постоянно ходил, машинистки Ёко, Черного Доктора, начальника моего учреждения, художника, сидевшего на платановой аллее, бродяжки, — были и такие, которых я когда-то видел, но никак не мог вспомнить, кто они. Кажется, уже собрались все, кто был мне знаком. Среди них мелькали даже лица покойных сестры и матери. Зал заполнился до отказа. Но продолжали прибывать все новые и новые люди, и старику с метлой в конце концов пришлось захлопнуть перед их носом дверь. Некоторое время слышались возмущенные голоса не попавших в зал — рвали дверь, колотили в нее, но потом все смолкло.

Пятеро в зеленом сели в центре стола, остальные, отталкивая друг друга, с боем заняли места по обеим сторонам от них. Большинству мест за столом не досталось, и они расположились вокруг него — слышно было, как кто-то встает на цыпочки, чтобы через головы передних видеть, что происходит, кто-то кричит, чтобы сняли шапку, — в общем, воцарилась атмосфера обычного сборища.

Занявший место на правой стороне стола Рыбий Глаз встал и обратился к присутствующим:

— Прошу тишины! Я назначен ответственным за регламент и за ведение протокола.

— Записывайте всё. Но то, что противоречит науке, можете не записывать, — провозгласил доктор, сидевший на противоположном конце стола.

Рыбий Глаз торжественно приосанился и сказал:

— Я просил бы вас проявлять ко мне уважение как к ответственному за регламент.

Раздались аплодисменты. Доктор замолчал и потупился. Если они не сговорились заранее, позиция Рыбьего Глаза заслуживает полного доверия, подумал я, и появилась некоторая надежда, что события будут развиваться благоприятно для меня.

Затем Рыбий Глаз повернулся к сидевшим в центре стола:

— Представляю председателя и членов суда.

Пятеро в зеленом разом поднялись и поклонились — кто из них председатель, я так и не понял.

— Переходим к выборам председателя.

В зале начался ропот, послышались выкрики: «Кончайте канитель, давайте побыстрее к делу!» — и Рыбий Глаз поспешно провозгласил:

— Итак, немедленно приступаем к обсуждению инцидента. Обвиняемый... — теперь голос у него был совершенно иной, — схвачен на месте преступления. Вопрос, естественно, ставится так: виновен обвиняемый или невиновен.

Пятеро в зеленом закричали хором:

— Начинайте вызов свидетелей!

— Первый свидетель... — Рыбий Глаз склонил голову набок и ненадолго задумался, — ассистент доктора. Если вы здесь, встаньте и отвечайте на вопросы. — Тут Рыбий Глаз пришел вдруг в замешательство. — Да, конечно же, ведь ассистент доктора — я. Следовательно, я и есть первый свидетель.

Присутствующие захихикали, но тут же взяли себя в руки, стараясь не расхохотаться в голос. Один из членов суда, юрист, сказал:

— Я обращаюсь к вам с вопросом: виновен обвиняемый или невиновен?

— Считаю его виновным, — ответил Рыбий Глаз.

— Расскажите о том, что произошло.

— Я имею сообщить следующее. Я наблюдал за обвиняемым всего лишь в течение трех часов, но даже за это короткое время он совершил два преступления. Первое — похитил иллюстрацию из журнала, который лежал в приемной больницы.

— Следовательно, можно говорить о преступлении, именуемом хищением?

— Совершенно верно.

— Не могли бы вы пояснить, к какому способу он прибег?

— Могу. Обвиняемый, воспользовавшись тем, что давление в его грудной клетке ниже атмосферного, поглотил иллюстрацию.

— Необычный способ. Есть ли еще свидетели, видевшие это?

— Разрешите вызвать в качестве второго свидетеля доктора.

— Доктор, подтверждаете ли вы факты, изложенные только что вашим ассистентом?

Доктор нехотя поднялся:

— Я не намерен давать показания по вопросу, противоречащему науке.

— Из каких соображений вы отказываетесь давать показания?

— Из принципиальных.

— Прекрасно, второй свидетель из принципиальных соображений отказался давать показания.

— Подождите! — Губы Рыбьего Глаза вдруг начали вытягиваться. — Каковы бы ни были принципиальные соображения, факты остаются фактами — это, как мне кажется, отрицать невозможно. И мне бы не хотелось, чтобы дешевым дуализмом, к которому прибегает принципиальный поборник науки, искажались факты.

— Однако, — сказал один из философов, — с точки зрения теории познания... — он засунул пальцы правой руки в левую ноздрю и, содрогнувшись всем телом, выдрал несколько волосков, а затем отер руку о пузырившиеся на коленях штаны, — такого понятия, как факт, не существует.

— И все-таки, — сказал другой философ, — с точки зрения диалектики... — он закрыл глаза и, казалось, видит сон, — согласно аксиоматической гипотетике, существование такого понятия, как факт, возможно.

— Да здравствует аксиома, да здравствует аксиома, да здравствует аксиома! — неожиданно насмешливо провозгласил математик, хлопая в ладоши, но его крепко взяли под локти до сих пор не произнесшие ни слова юристы, и он тут же умолк.

— Однако факты всегда факты... — заявил Рыбий Глаз, но его прервал первый юрист:

— Решение суда должно быть предельно аргументированным. Итак, первый свидетель, расскажите о следующем преступлении обвиняемого.

— Второе его преступление я видел собственными глазами. Обвиняемый украл верблюда.

— Пытался украсть или украл?

— Украл.

— Есть ли другие свидетели, которые видели это?

— Два частных полицейских и садовник.

— В таком случае в качестве третьего свидетеля вызываются частные полицейские.

Двое верзил, сидевшие по обе стороны от меня, вскочили, щелкнув каблуками, и сделали шаг вперед.

— Свидетели, признаете вы обвиняемого виновным или признаете его невиновным?

Оба в один голос заявили:

— Виновен.

— Расскажите о том, что произошло.

— Обвиняемый украл верблюда.

— Прекрасно. В качестве четвертого свидетеля вызывается садовник.

— Слушаюсь. — Стоявший у двери старик с метлой выпрямился и расправил плечи.

— Подойдите сюда. Подтверждаете ли вы показания двух предыдущих свидетелей?

— Полностью подтверждаю. Я собственными глазами видел, как этот подлец, обвиняемый, примерно около часа стоял у самой клетки, точно прилип к ней.

— Теперь я спрашиваю у вас троих: каким способом он совершил воровство?

Трое свидетелей удивленно переглянулись, но ничего не ответили. Юрист повысил голос:

— Свидетели отказались дать показания. В чем причина?

Трое свидетелей по-прежнему молчали и лишь все ниже опускали головы. Наконец Рыбий Глаз, у которого еще больше вытянулись губы, не выдержал и крикнул:

— Чего здесь говорить, все и так ясно — поглотил верблюда, ведь давление у него в грудной клетке ниже атмосферного!

— Ясно? Что значит «ясно»?.. Все-таки объясните, как он мог это сделать.

— Нет ничего проще. Обвиняемый сам признался мне и доктору, что обладает способностью естественно поглощать объект, на который он пристально смотрит в течение некоторого времени.

— Неужели обвиняемый в самом деле сделал подобное признание?! — воскликнул математик.

— Не смотрите на меня! — крикнул мне один из философов.

— Я не хочу, чтобы он и меня поглотил! — завопил другой философ.

Юрист, который до сих пор не произнес ни слова, побледнел как мертвец, в зале началась страшная паника. Каждый пытался спрятаться за спину соседа, тех, кто послабее, выталкивали вперед, были даже такие, кто от страха лишился чувств. Все это выглядело невероятно комично, но я почему-то был не в силах рассмеяться. Во вспыхнувшей панике лишь первый юрист, казалось, сохранил самообладание и резко отдал приказ стоявшим с двух сторон от меня верзилам:

— Обвиняемый опасен! Немедленно завяжите ему глаза!

Мне тут же завязали глаза, и в зале снова воцарилось спокойствие. Но еще какое-то время до меня отовсюду доносились тяжелое дыхание и вздохи.

— Итак, я снова спрашиваю первого свидетеля... — Голос юриста немного дрожал. — С какой целью обвиняемый совершал свои преступления?

— Верблюд — ценное домашнее животное. — Голос Рыбьего Глаза звучал то ли отрешенно, то ли победоносно, но совершенно спокойно.

— Ну а зачем ему понадобилась иллюстрация из журнала?

— Конечно для того, чтобы пасти верблюда.

— То есть как это — «пасти»?

— Это была фотография пустыни.

— Вот оно что! Значит, это заранее обдуманное преступление.

— Вы абсолютно правы. Он всё рассчитал точно.

У меня были завязаны глаза, и я не видел, что происходит, но, наверное, все погрузились в размышление — некоторое время в зале господствовала тишина.

Я услышал покашливание и голос юриста:

— Других свидетелей нет?

— Почему же, есть.

— Пятый свидетель, прошу вас.

— Я здесь, — послышался голос.

— Кто вы?

— Машинистка Ёко.

— Что вы хотите засвидетельствовать?

— Этот господин — Карма-сан, — ответила Ёко, сильно закашлявшись.

Поднялся шум. Но больше всех был потрясен я. Я интуитивно почувствовал, что проблема вот-вот решится. Но в чем ее суть, конечно, не понимал.

— В таком случае ответьте: виновен обвиняемый или невиновен?

— Невиновен, конечно, разве не ясно? — сердито ответила Ёко.

Шум усилился.

— Странно.

— Ничего странного. Иначе зачем вы меня вызвали? Есть такой закон, который позволяет без всяких оснований отвергать показания свидетеля?

— Вы правы. Но если одни будут утверждать, что обвиняемый виновен, а другие — что он невиновен, это приведет к ненужному усложнению нашей процедуры. Должно быть решено однозначно — виновен или невиновен... Во всяком случае, инцидент носит экстраординарный характер.

— Это совершенно естественно. В противном случае не было бы никакой необходимости в этом суде, — ответила Ёко.

Ее позиция показалась мне смелой, и я подумал: когда суд закончится и я смогу выйти отсюда, обязательно скажу Ёко, как тронут ее поведением.

— Все же, по моему мнению, — сказал один из философов сонным голосом, — это не совсем так. Не будь суда, не станет и обвиняемого. Не станет обвиняемого, окажется невозможным и преступление. Окажется невозможным преступление, и тогда, даже если появится человек, желающий что-то украсть, он не сможет этого сделать. Следовательно, именно для того, чтобы люди, желающие украсть, свободно могли это сделать, и возникает необходимость в суде.

Раздались аплодисменты. Они были, правда, совсем жиденькие, несмелые, но философ преисполнился самодовольства и заговорил уже не сонным, а бодрым, решительным голосом:

— Таким образом, тот факт, что суд происходит, следует рассматривать как доказательство желания подсудимого, чтобы его признали виновным.

— Что за дурацкая логика! — возмутилась Ёко.

— Издавна известно, что логика — дурацкая штука. И сейчас нет нужды попусту тратить время, изрекая очевидную истину. Свидетельские показания священны, — заявил один из философов, шмыгая носом. — Но даже если обвиняемый и пожелает, чтобы его признали виновным, мы не можем тут же согласиться с ним и заявить: да, виновен. В противном случае, наступление логики будет означать отступление разумного решения вопроса, или, другими словами, наступление своеволия обвиняемого будет означать отступление свидетелей, поэтому в суде, где неукоснительно уважаются свидетельские показания, обвиняемый совсем не обязательно признается виновным, даже если он жаждет этого.

Наконец все это стало невыносимым, и я закричал:

— Я не имею ни малейшего желания, чтобы меня признали виновным!

— Зачем говорить то, чего вы не думаете, — послышался знакомый мне голос. Ужасно плохая дикция — будто у говорившего не было зубов. Может быть, он принадлежал юристу, который до сих пор молчал. — Лживыми показаниями поставить себя в невыгодное положение и этим добиться, чтобы признали виновным, — нас такой уловкой не обманешь.

Возмущенный до глубины души, я так растерялся, что не нашел, что ответить, но тут заговорил другой юрист, и я вовсе лишился возможности продолжить свою мысль.

— Итак, опираясь на принятое нами решение, продолжим допрос свидетеля. Прошу вас.

— Чего тут продолжать? Я считаю весь этот суд дурацкой затеей, — сказала Ёко, но Рыбий Глаз, который, к моему большому удивлению, все это время молчал, ударил кулаком по столу и завопил:

— Поведение свидетельницы — оскорбление суда, граничащее с преступлением! Следует подвергнуть ее перекрестному допросу!

— Да, проведем перекрестный допрос, — сказал юрист. — Я вас спрашиваю: поскольку вы настаиваете на невиновности обвиняемого, не объясните ли причину, позволяющую вам утверждать это?

— Да ее и объяснять-то нечего. Он — Карма-сан.

— Но, согласитесь, довод ваш весьма странный. Какая связь между тем, что обвиняемый — Карма, и тем, что он невиновен? Прошу вас, справьтесь, пожалуйста, в словаре.

— Но ведь Карма — имя существительное собственное. В словаре его не найдешь.

— Замолчите вы наконец, я не к вам обращаюсь!

Послышался шорох перелистываемых страниц — прошло несколько секунд, наполненных ожиданием. Я верил и не верил в то, что Карма — имя, и поэтому с огромным нетерпением ждал результата.

— Нашел. «Карма» на санскрите означает «преступное деяние», — ответил один из философов.

— Таким образом, слова свидетеля противоречат сказанному в словаре. Следовательно, они должны быть расценены как преступное лжесвидетельство.

Я собирался возразить, но голова шла кругом, и я так ничего и не сказал.

— То, что я говорила, — чистая правда! — возмутилась Ёко.

— Но в словаре же ясно написано, — печально сказал юрист.

— Такой словарь не заслуживает доверия!

— Слишком эмоциональное заявление, но его сделала женщина, отнесемся к ней снисходительно.

Раздались аплодисменты. Теперь уже гораздо громче, чем раньше. Откашлявшись, юрист продолжал:

— Если существуют факты, заслуживающие большего доверия, чем словарь, мы с удовольствием послушаем ваше заявление. Прошу вас.

— Может быть, мои слова раздосадуют вас, — с видом неподдельного раскаяния сказала Ёко, — но если я промолчу, это раздосадует вас еще больше, поэтому я и буду говорить. Я — машинистка в отделе документации страховой компании N. Карма-сан работает вместе со мной. Сегодня он с самого утра диктовал мне доклад об огнестойких строениях из бетонного кирпича, а я печатала. В полдень пообедал, сидя рядом с моим столом, а потом играл в шахматы с управляющим.

— Минутку. Ваши слова должны быть подтверждены показаниями управляющего.

— Нет, — перебил Рыбий Глаз, — управляющий является свидетелем, нарушать же установленный порядок мне представляется неуместным.

— Кто дает показания шестым?

— Художник и бродяжка.

— Художник и бродяжка, подойдите к месту свидетелей.

— Куда? Здесь нет никакого места свидетелей, — раздался за моей спиной растерянный голос художника.

— Место свидетелей — это я так сказал, для проформы. Оно может толковаться как нечто неосязаемое.

— Теперь понятно.

— В общем, такое толкование вполне мыслимо. И хватит утруждать нас подобными пустяками. Переходите быстрее к даче свидетельских показаний.

— Что я должен свидетельствовать?

— Как вы сказали? У этого свидетеля совсем нет памяти. Удивительно, моментально забыть то, что мы сию минуту обсуждали. Я полагаю, такого свидетеля опасно допускать к даче показаний, пока не будет проведено освидетельствование его психики.

— Поступайте как знаете.

— Хотя вы и говорите, что мы можем поступать как знаем, мы не собираемся вас освидетельствовать. Но обязанность есть обязанность. Я полагаю, что свидетель должен давать показания, не раздражаясь.

— Вот я вас и спрашиваю: что я должен свидетельствовать?

— Что, говорите?.. — Юрист закашлялся в третий раз и умолк. — Что, говорите? Да, видите ли... — Потом, вспылив, закричал: — Много лишнего болтаете, может, и кто вы такой забыли?!

— Играл обвиняемый после обеда в шахматы с управляющим или нет? — поспешно сказал Рыбий Глаз тихим голосом.

— Совершенно верно, именно это мы хотим услышать, — заявил юрист, сам удивляясь своим словам.

— Откуда же мне это знать? — сказал художник.

— Почем я знаю? — сказал бродяжка.

— Прошу не употреблять вульгарных слов. Объясните, почему не знаете.

— Я сидел под платанами и ждал.

— Чего?

— Ну что привязались! Я уже кому-то все это объяснял: знать бы, чего ждешь, не было бы нужды ждать.

— Дальше.

— Больше нечего сказать.

— Странно, почему нечего?

— Больше нечего — никуда не денешься.

— Вот как. В таком случае, нужно считать, что дача свидетельских показаний окончена. Ответственный за регламент, не пора ли вызвать седьмого свидетеля?

— Сию минуту. Седьмой свидетель, прошу вас.

— Слушаюсь, — почтительно откликнулся управляющий.

— Я бы хотел просить вас дать показания, — сказал юрист. — Прежде всего ответьте на вопрос: виновен обвиняемый или невиновен?

— Не знаю. Могу лишь подтвердить, что во время обеденного перерыва играл с Кармой-кун[5] в шахматы.

— Прекрасно. Слова пятого свидетеля удостоверены. Пятый свидетель, прошу вас продолжать.

— Мне даже подумать стыдно, что вы можете полагать, будто я собираюсь здесь серьезно с вами разговаривать. На ваши вопросы я отвечаю только потому — я уже говорила об этом, — чтобы не раздосадовать вас своим молчанием, — сказала Ёко таким тоном, что стало ясно: происходящее в зале для нее непереносимо. — Закончив игру в шахматы с управляющим, Карма-сан закурил и минут десять проговорил со мной.

— О чем вы разговаривали?

— О кинофильме.

— О каком кинофильме?

— «Глупый судья».

— Что такое?!

— Это название фильма.

— Хм, странное название. Но, к сожалению, я этого фильма не видел. Расскажите, пожалуйста, о чем он.

— Я считаю, что к показаниям свидетельницы фильм не имеет ни малейшего отношения, — возразил Рыбий Глаз.

— Ну что ж, согласен, продолжайте, прошу вас, — сказал юрист.

— Закончив разговор, Карма-сан стал диктовать мне работу, которую мы не завершили утром, а я печатала. На три часа было назначено профсоюзное собрание, и мы с Кармой-сан ушли. На собрании сидели рядом. В четыре часа я неожиданно получила повестку — меня вызывали сюда.

— Затем?

— Затем всё. Из сказанного ясно, что Карма-сан не может быть виновным.

— Почему же?

— Да хотя бы потому, что за все это время Карма-сан просто был не в состоянии совершить воровство. До чего же тупой судья!

— Грубиянка! Немедленно выставьте ее вон! — закричал юрист, вскочив с места.

Зал волновался и шумел — раздался треск отодвигаемых стульев, торопливый стук каблуков. В этом шуме тонули крики Ёко:

— Отстаньте! Не хватайте меня! Я имею право поступать так, как считаю нужным!

Шум разом смолк.

— Немедленно выставьте ее вон!

Но юриста уже никто не хотел слушать. Наверное, симпатии были на стороне Ёко. Да, теперь нужно будет по-новому взглянуть на Ёко, подумал я. Мне хотелось передать ей это мое чувство, и я обратил свои глаза, хотя они и были завязаны, в ту сторону, откуда слышался ее голос.

Раздался стон юриста:

— О-ой, грудь сжало. Дыхание перехватило. Кажется, я умираю.

— Не беспокойтесь, — сказал второй юрист. — Я вас заменю, так что можете спокойно умирать.

Раздался тяжелый грохот опрокидываемого стула, после чего первый юрист уже не произнес ни слова.

— Итак, — сказал юрист с плохой дикцией, который до этого почти не раскрывал рта, — мы продолжаем наш дегенеративный суд.

— Может быть, он хотел сказать — беспристрастный? — произнес Рыбий Глаз.

— Нет, наверное, справедливый, — возразил один из философов.

— Вряд ли. Он сказал деспотичный, — вмешался другой философ.

— А я бы хотел толковать это слово так, как оно произнесено, — дегенеративный, — сказал математик.

— Я имел в виду все, что вы назвали, — заметил юрист. Раздался восторженный шепот. Юрист преисполнился гордости и повторил: — Я имел в виду все, что вы назвали. — Но теперь восторженного шепота уже не последовало, и он, немного приуныв, сообщил: — В общем, продолжим суд. Ответственный за регламент, быстрее выносите решение о виновности обвиняемого...

— Разумеется, виновен, — поспешно перебил его один из философов. — Но такое решение выносит не ответственный за регламент, а мы. Да и время еще для этого не приспело.

— Не говоря уж о том, что Карма-сан невиновен. Его алиби полностью доказано, — сказала Ёко.

На нее тут же набросился Рыбий Глаз:

— Чепуха! Обвиняемый задержан на месте преступления. — И вдруг заговорил уже совсем другим тоном, с воодушевлением и пафосом, обращаясь не к кому-то одному, а ко всем собравшимся в зале: — Официально требую предоставить мне слово для заявления в качестве первого свидетеля, в качестве ответственного за регламент, в качестве ответственного за ведение протокола.

— Пожалуйста, — хором ответили заседатели.

— Согласно показаниям большинства свидетелей, можно считать установленными следующие факты. Во-первых, не исключена возможность, что машинистка Ёко является соучастницей обвиняемого; во-вторых, даже если имя обвиняемого не Карма, а обвиняемый и господин Карма имеют случайное сходство с кем-то третьим, — в общем, в любом случае обвиняемый не в состоянии избежать того, чтобы его признали виновным. В связи с этим я хотел бы заявить еще об одном факте, а именно: я свидетельствую, что обвиняемый подпадает под второй случай, и вместе с тем утверждаю, что пятый свидетель невиновен.

— Ваше заступничество неуместно.

— Прошу вас не делать выводов, пока не выслушаете меня до конца. Когда обвиняемый с целью совершения своего первого преступления пришел в больницу, я, находясь в приемном отделении, спросил, как его имя. В этом не было ничего удивительного, поскольку правилами предусмотрено заполнение карточки. Однако обвиняемый назвал подряд четыре имени. Картэ, Артэ, Арма и, наконец, Акума. Имени Карма он даже не упомянул. Правда, называя все эти имена, обвиняемый держался крайне неуверенно, и поэтому... — Конец фразы Рыбий Глаз как-то смазал и замолчал, но юрист нетерпеливо подстегнул его:

— И поэтому что произошло?

— И поэтому... — начал Рыбий Глаз, правда, теперь уже совсем другим, нерешительным голосом. — И поэтому все названные им имена, как я полагаю, являлись вымышленными, взятыми им с целью совершения всех его преступлений...

— Во всем сказанном вами невозможно обнаружить никаких доказательств того, что настоящее имя обвиняемого не Карма, — впервые высказал разумную мысль математик.

— Видимо, так, — совсем пал духом Рыбий Глаз.

Послышался голос вновь закашлявшегося юриста:

— Инцидент становится все более загадочным. В самом деле, Картэ, Артэ, Арма, Акума — все эти имена весьма сходны по звучанию с именем Карма. Не исключено, что первый свидетель просто ослышался, когда обвиняемый называл себя Карма.

— Нет, это совершенно невозможно. Во время войны я служил на наблюдательном пункте противовоздушной обороны. В своем слухе я абсолютно уверен.

— И все же, имя обвиняемого осталось невыясненным. Может быть, следует вызвать восьмого свидетеля?

— Но свидетелей всего семь, — будто извиняясь, сказал Рыбий Глаз.

— Да, ситуация осложняется. И поэтому ваш ответ, что количество свидетелей ограничено семью, нас не устраивает.

— Видите ли, тех, кого нет...

— Да что там — легче рожать, чем готовиться к родам, — рискнем. Ну что ж, попытаемся. — И закричал во все горло, да так, что чуть голос не сорвал: — Восьмой свидетель!

Воцарившееся молчание гремело громче только что раздавшегося крика.

— Хм, кто-то, кажется, ответил?

— Да, — сказал один из философов.

— Нет, — сказал другой философ.

— Не пойму, кто из вас прав. Надо спросить у самого восьмого свидетеля. Восьмой свидетель, если это вы отозвались, скажите «да», если не отозвались, скажите «нет», но теперь постарайтесь произнести это отчетливее.

— Да, — ответил кто-то еле слышно. Это был слабый, скорее всего, девичий голос. И принадлежал он, я все-таки вспомнил, девушке из закусочной.

— О-о, — раздалось со всех сторон.

— Видите, попытка удалась! — радостно воскликнул юрист. — Задаю вам первый вопрос: знаком ли вам обвиняемый?

— Да.

— Следовательно, вы как свидетель вызваны в суд правильно?

— Да.

— Вот так-то, пытаться всегда следует.

— Да.

— Это не вопрос. Свидетель обязан лишь давать показания. Как имя обвиняемого?

— ...

— Неужели не знаете?

Вместо ответа девушка тихо разрыдалась. Юрист растерянно сказал:

— Не нужно плакать, не нужно плакать.

Однако девушка из закусочной продолжала лить слезы, и математик сердито сказал:

— Если вы не перестанете плакать, мы выведем вас из зала суда! Вас вызвали в качестве свидетеля, и было бы странно, если бы вы не знали имени обвиняемого, согласны?

Девушка всхлипнула в последний раз и сказала дрожащим голосом:

— Обвиняемый... — Тут она снова горько разрыдалась. Верно, потому, что ей пришлось употребить непривычное для нее слово «обвиняемый», злорадствовал я.

— Я же предупреждал, что плакать нельзя! — снова закричал математик. — Так что же обвиняемый?

— Обвиняемый сегодня утром пришел в закусочную и ел хлеб.

— Затем?

— Обвиняемый съел хлеб.

— Своровал его! — пронзительным голосом завопил юрист.

— Нет, — пожала плечами девушка, — аккуратно расплатился и ушел.

— Глупости какие-то, — разочарованно сказал юрист.

— Но до этого...

— Если что-то было до этого, почему же вы сразу не сказали? Значит, все-таки своровал! — радостно воскликнул юрист.

— Нет. — Девушка говорила в нос.

— Так что же тогда случилось?

— Обвиняемый подошел к кассе, чтобы расписаться в кредитной книге.

— Хотел сплутовать, наверное?

— Нет, все постоянные посетители это делают.

— Хм, и что, в таком случае, произошло?

— Он начал рыться в карманах.

— Неужели пистолет?

— То, что искал, он так и не нашел и спросил у меня.

— Что спросил?

— Свое имя.

— Имя?

— Да, но я его тоже не знала.

— Я тоже не знаю. Действительно, странный случай. Что все это значит?

— Я... — Голос девушки дрожал от волнения. — Я думаю, обвиняемый где-то, наверное, потерял свое имя.

Зал содрогнулся от оглушительного хохота. Плач девушки достиг самой высокой ноты — он был похож на звон проводов, пронзающий рев бури. А смех не смолкал и становился все громче и громче.

Я воспринимал его уже не как смех, а как нечто, напоминающее шум в ушах после бессонной ночи. Голова пылала, — казалось, из пор вот-вот брызнет кровь. Я чувствовал, как под моими ногами ходит пол. Какой позор!

— Ничего смешного! — закричал первый юрист, который был уже мертв. — Видите, что вы натворили, — мне пришлось ожить! Понимаете, до какой степени важно то, что здесь происходит?

От этих слов безудержный смех вдруг растаял в мгновение ока, как кусочек сахара, брошенный в горячий чай. И слышались лишь тихие, приглушенные рыдания девушки — точно легкая замутненность от растаявшего сахара.

— Можно с полным основанием предполагать, что обвиняемый где-то потерял или утратил свое имя, — необычайно громко прозвучал в наступившей тишине голос юриста.

— Тогда поведение обвиняемого, называвшего одно имя за другим, можно считать вполне мотивированным, — со злостью сказал Рыбий Глаз.

— Я тоже так думаю, — сказал второй юрист.

— Согласен, — произнес один из философов сонным голосом. — Первый свидетель заявил, что обвиняемый был задержан на месте преступления; пятый свидетель заявил, что обвиняемый — Карма, и, следовательно, он имеет алиби; восьмой свидетель утверждает, что обвиняемый потерял имя. На первый взгляд эти показания как будто противоречивы, но фактически они не противоречат друг другу. О них можно говорить как о вполне логичных. С точки зрения диалектики противоречие между первым и пятым показаниями устранено восьмым.

Кто-то зааплодировал. Но всего лишь один человек.

— Вот именно, — сказал второй философ. — Таким образом, обвиняемый виновен, виновен и в то же время невиновен, невиновен. Согласно теории познания, проблема, с которой мы столкнулись, носит, видимо, субъективный характер.

— Нет, — хрипло сказал математик. — Математика и только математика. Прибегнув к аксиоме, вернем проблему в русло реальности!

— Поэтому, — поспешно перебил его второй юрист, — я хочу рассмотреть ее еще более реалистично, то есть — юридически. Обвиняемый утратил свое имя и теперь имени не имеет, мы же не можем применять закон к человеку, у которого нет имени. Отсюда вывод — мне представляется, что мы не имеем права судить обвиняемого.

В двух противоположных концах зала возникло необычайное волнение. В одном выражали радость, в другом — неодобрение. Крики в обоих концах все усиливались, потом начали сближаться, сошлись вплотную и наконец, слившись воедино, захватили весь зал. Я почему-то совсем успокоился.

Однако моя радость из-за последовавшего за этим заявления первого юриста исчезла без следа, окрасилась, точно лакмусовая бумага, совсем в другой цвет.

— Минутку, суд еще не закончился. Дело в том, что закон действительно запрещает нам судить обвиняемого, лишенного имени, но и обвиняемый в таком случае не может настаивать на своем законном праве. Закон и право взаимосвязаны и имеют силу, лишь когда у обвиняемого есть имя. Следовательно, нам не остается ничего иного, как сохранить статус-кво и продолжить суд. Мы обязаны вести его бесконечно, до тех пор, пока обвиняемый не отыщет своего имени.

— Я не могу этого вынести! — пронзительно закричал кто-то. Это была Ёко. — Мне и в страшном сне бы не приснилось, что возможен такой идиотский суд. Серьезно воспринимать происходящее — значит самому превратиться в идиота. Карма-сан, пошли отсюда, пусть здесь остаются эти выжившие из ума старики и сумасшедшие судьи.

Каким огромным утешением был для моего исстрадавшегося сердца этот призыв! Если бы я мог до конца верить, что мое имя Карма, я бы с готовностью, не рассуждая, последовал за Ёко. В полной растерянности, ничего не видя, я лишь протянул руки в ту сторону, откуда слышался ее голос, и задрожал от охватившей меня печали.

— Как, эта женщина еще здесь?! — изумленно воскликнул первый юрист, и тут же раздался стук — как при падении на пол чего-то тяжелого. Может быть, он снова умер. Но в зале сохранялась тишина, на стук никто не отреагировал.

— Ну так как, Карма-сан? Пошли?

Я не ответил на спокойный, невозмутимый призыв Ёко. Мое сердце, наполнившееся любовью к ней, возвещало, что я не настолько чист, чтобы игнорировать суд и покинуть его, и вместе с тем не имело мужества предать драгоценное доверие Ёко. К тому же, я неожиданно подумал, что слова, сказанные визитной карточкой: «Некто, питающий к тебе личный интерес, проникнет в суть наших отношений» — адресованы Ёко. Мучимый раскаянием и стыдом, я, чуть ли не извиняясь, сказал:

— Как же я пойду, когда у меня повязка на глазах?

— Ну так снимите ее, — с необыкновенной легкостью ответила Ёко.

Вот тут-то все и началось. Я уже собрался было сдернуть повязку, как вдруг зал наполнился страшными криками.

— Быстрей! — кричали одни.

— Больно! — кричали другие.

— Невыносимо! — кричали третьи.

Все эти крики, сопровождаемые топотом, то растягивались, то сжимались, то искривлялись. Сталкиваясь, раскалывались. Грохот опрокидываемых столов, треск ломающихся стульев.

— Откройте! Откройте! — раздавались истошные вопли и одновременно удары в дверь — в нее колотили руками и ногами. Наконец послышался грохот — дверь рухнула. Слившись в бурный поток, топот извергался наружу. Мощная, неудержимая лавина, из которой выплескивались крики, постепенно растаяла вдали. В зале какое-то время стояло лишь эхо, но вот исчезло и оно, остались только тишина и я сам, будто погруженные в вязкий сироп.

Вытянув вперед руки, я стоял в растерянности и вдруг услышал у самого уха:

— И вправду страшные люди. Что ни говори, они не в своем уме. Но все-таки ушли. Пойдем и мы, Карма-сан. Как вы себя чувствуете? Устали, наверное. Что за народ — не поймешь их. Давайте я сниму вам повязку с глаз.

Я в панике завертел головой. Мне не хотелось, чтобы она увидела слезы, которые текли у меня по щекам. Я стал сам развязывать узел, медленно, не торопясь, чтобы выиграть время.

— Ой, какие у вас красные глаза!

— Это оттого, что повязка слишком тугая.

Некоторое время все вокруг было как в тумане, и я ничего не мог рассмотреть. Наконец, глаза привыкли, и я увидел бесконечно прекрасное лицо Ёко, которая заглядывала мне в глаза. В зале было пусто, в нем остались лишь мы двое.

— Пошли, — громко сказала Ёко.

Сжав ее руку, лежавшую на моей руке, я неотрывно смотрел на девушку. Вдруг я вспомнил, как моя визитная карточка, диктуя Ёко, поглаживала ее по колену. И почувствовал, что краснею. Лицо Ёко тоже залилось румянцем. Я был твердо уверен, что если и существует на свете человек, которого я люблю, так это только Ёко.

— Пошли, — повторила она, продолжая держать меня за руку.

Голос ее немного дрожал, но, может быть, мне это показалось. Проглотив слюну, я кивнул. Взявшись за руки, мы направились к выломанной двери.

— Суд продолжается!

Мы со страхом обернулись. Голос принадлежал первому юристу. Но самого его не было видно.

— Обвиняемый убегает! — Это был голос второго юриста. Его тоже не было видно.

— Нет, обвиняемый не в состоянии убежать. За этой выбитой дверью суд все равно будет следовать за ним, куда бы он ни скрылся. — Это говорил один из философов. Хотя и его не было видно, стало ясно, что все члены суда остались в зале.

— Пока обвиняемый находится на этом свете, суд будет следовать за ним повсюду, — сонным голосом провозгласил философ.

Мне казалось, что голоса слышатся со стороны стола.

— Мы фиксируем определенную аксиому. А именно: поскольку обвиняемый будет существовать в некоем пространстве, в том же пространстве будет существовать и суд. — Эти слова принадлежали, несомненно, математику.

— Не волнуйтесь. Они, наверное, и сами не понимают, что говорят.

Ёко подбадривала меня, а я испытывал невыносимую тревогу, но должен был терпеть ради Ёко и, взяв себя в руки, теперь уже повел ее за собой. Мы нырнули в дверь.

Нам вдогонку слышался крик первого юриста:

— Надзиратели! Не оставляйте обвиняемого без надзора!

И тут же над столом появились лица тех самых двух частных полицейских в зеленом, но, встретившись со мной взглядом, мгновенно скрылись.

Мы, точно сговорившись, помчались по темному туннелю.

Я не имел ни малейшего представления, как мы из него выберемся. Вдруг совершенно неожиданно мы обнаружили, что бежим по зоопарку, жадно ловя ртом воздух. Пораженные, мы остановились и обернулись назад — там росла огромная акация с большущим дуплом, вокруг нее с громким жужжанием летали два шершня.

В это время раздался звонок — зоопарк закрывался. Наступил вечер. Детей уже не было, и в неправдоподобной тишине играли в пятнашки лишь обертки от конфет и опавшая листва.

Мы вышли к клетке с жирафом. Мне хотелось быстрее пройти мимо, но Ёко остановилась возле нее. У меня душа ушла в пятки, я отвернулся и попытался спрятаться за спину Ёко.

Но жираф все же заметил меня. Вытянув длинную шею, он — точно плыл по воздуху — приблизился ко мне. В панике я схватил Ёко за руку:

— Поторопимся, а то закроют.

Но Ёко не двинулась с места.

— Ничего страшного, служебный вход всегда открыт, — сказала она. — Какой приветливый жираф. Очень приятное животное.

— Боюсь жирафов, — сказал я, чувствуя себя неловко.

— Ну что за странный человек, — засмеялась Ёко. Она, казалось, и не собирается отходить от клетки.

Я готов был пойти на любое вранье, лишь бы увести ее отсюда.

— Нам уже машут флажком, дают знак, что закрываются.

Но Ёко оставалась невозмутимой.

— Да нет, это флажок на прокатной лодке.

Ёко рвала траву и совала в клетку, гладила жирафа — я всерьез забеспокоился.

— Можем в ближайшее воскресенье снова прийти сюда.

Только после моих слов Ёко наконец отошла от клетки.

— Ближайшее воскресенье завтра. Согласна.

Смеясь, она быстро двинулась вперед. Я страшно поразился и раскаялся. Если бы я знал, что она с такой легкостью отойдет, я бы не сказал ей ни слова.

Мы вышли из зоопарка, асфальтированная дорога между двумя полосами по бокам казалась белоснежной.

Мы пошли медленнее.

— Ну и измучились же мы, — сказала Ёко.

Я кивнул, но мысленно покачал головой: «Нет, я не устал, но если до завтрашнего дня мне не удастся договориться с визитной карточкой, эти минуты станут для меня последней прогулкой приговоренного к смертной казни. Чтобы объяснить, почему я не смогу прийти в зоопарк, мне придется откровенно рассказать тебе обо всем».

— Там и лев, наверное, есть? — сказала Ёко. — Предвкушаю, какое удовольствие я получу. После окончания школы я впервые попаду туда. В котором часу мы встретимся? У ворот зоопарка в десять, а?

Я согласно кивнул, но в глубине души решил другое: «В десять... Но если бы ты знала всю правду, что тогда? Наверняка посмеялась бы надо мной».

Неожиданно я с нежностью подумал о настоящем. Я подумал даже: чтобы не быть погребенным под чужими следами, надо запечатлевать буквально каждый свой шаг. Увидев на плече Ёко муху, я подумал, что навсегда сохраню ее в своей памяти. Увидев, как блеснуло окно в лучах заходящего солнца, решил, что и через десять лет не забуду этого блеска. Увидев гусеницу, висящую на паутинке, протянутой между ветвями платана, подумал, что эта гусеница станет вехой моих воспоминаний.

Художник с платановой аллеи, с холстом под мышкой, быстрыми шагами обогнал нас. Вслед за ним, горделиво уперев руки в бока, шел бродяжка. Я поспешил опустить голову и сделал вид, что не знаю ни художника, ни бродяжку.

Переглядываясь, мы некоторое время стояли у моего дома.

— Что ты думаешь о сегодняшнем суде? — спросил я.

— Думаю, обычное дело, — ответила Ёко.

— Ты смелая, прекрасная, очаровательная, — сказал я и глубоко вздохнул.

Ёко повела плечами и засмеялась.

Я растерянно отвел глаза. Вдруг пустота в моей груди со страшной силой начала чего-то требовать.

В той стороне, куда я отвел глаза, неподвижно стояли те самые двое верзил в зеленом и смотрели на меня. Встретившись со мной взглядом, они поспешно спрятались за домом.

— Видела? — тихо спросил я, скосив глаза в сторону.

— Конечно видела, — ответила Ёко так громко, что я даже удивился. И уже обычным голосом продолжала: — Лучше всего не обращать на них никакого внимания. Если не иметь с ними дела, то это все равно что их нет вовсе. Я почему-то оказалась способной к самопостижению. И уверена, что суд над вами существует лишь в воображении тех, кто на нем присутствовал. Ну ладно, до завтра. Значит, в десять. — Последние слова она произнесла голосом влюбленной.

Мне пришлось приложить неимоверные усилия, чтобы заставить себя не смотреть вслед удаляющейся Ёко. Ощущение пустоты в груди мучило меня куда сильнее, чем тогда, у клетки с верблюдом. Однако совесть решительно сопротивлялась. Сможет ли Ёко одна прожить в той пустыне? Предположим, я буду ежедневно поглощать для нее пищу, но ведь человек жив не одной пищей. Точно скользя по маслу, я добрался, наконец, до дому.

Визитная карточка еще не вернулась.

Забыв зажечь свет в полутемной комнате, я терпеливо ждал ее возвращения. Все, что произошло со мной за сегодняшний день, сломило мой дух, у меня теперь и в мыслях не было выражать визитной карточке свое решительное неудовольствие. Наоборот, мне бы хотелось помириться с ней. Мне бы хотелось поразмыслить о причинах, которые привели к случившемуся. Но я так и не смог ничего понять, и мне оставалось одно — утешать себя тем, что это всего лишь глупая проделка визитной карточки. В конце концов я дал полную волю своему воображению, построившему эту заманчивую картину.

Вот вернется визитная карточка, думал я, и скажет: это я подшутила над тобой — и весело рассмеется. А я в ответ: ну и удивила же ты меня — и тоже рассмеюсь. После этого имя вернется к своему владельцу, ощущение пустоты в груди исчезнет, и все встанет на свои места. Я облегченно вздохнул и зажег свет.

Однако визитная карточка не возвращалась.

Устав от ожиданий, я выглянул в окно. И увидел, как верзилы в зеленом, которые до этого стояли у ворот, где нестерпимо ярко светил уличный фонарь, и смотрели на мое окно, поспешно спрятались за ворота. Я быстро захлопнул окно, задернул штору — меня охватила ужасная тревога.

Может быть, визитная карточка не вернулась из-за того, что ее караулят эти типы, подумал я. Я нервно шагал из угла в угол, не в силах найти способ избавиться от них. Студент, живущий в соседней комнате, стал стучать в стену и причитать жалобным голосом:

— Простите, потише, если можно. Я к экзаменам готовлюсь.

Не раздеваясь, я повалился на кровать.

Немного подремав, глянул на часы — они показывали одиннадцать. Визитная карточка еще не вернулась.

Съев немного соленых бобов и попив воды, я вдруг захотел спать. Разделся и теперь уже по-настоящему улегся в постель.

Ночь была тихой. Из-под кровати доносился гудок паровоза, проходившего километрах в четырех от моего дома. Из цветочной вазы был слышен далекий лай собаки. Но главное — под окном беспрерывно, точно биение пульса, раздавался тяжелый топот двух человек, методично вышагивающих навстречу друг другу.

Вдруг топот одного из них прекратился, торопливые, крадущиеся шаги послышались в коридоре и затихли у моей двери. Я испуганно сел. Шаги тут же поспешно удалились. Под окном снова вышагивали двое.

Спать расхотелось, меня начали мучить кошмары, им не было конца. Волнуясь все сильнее, я в сердцах винил в случившемся визитную карточку. Потом вспомнил, как в зале суда все мои знакомые, боясь, что я их увижу, бросились от меня врассыпную. Неужели до тех пор, пока визитная карточка не вернется и я не стану прежним, никто из них так и не подойдет ко мне, когда с моих глаз сорвана повязка? Одиночество, когда отнята свобода, равносильно одиночеству в одиночной камере. Правда, у меня есть Ёко, подумал я. Но и это меня не успокоило. Лишь охватил стыд.

Все это время я не спал, но ощущения мои постепенно притуплялись: сначала я перестал чувствовать ноги, потом застыло в неподвижности все тело. Зрение же, слух, сознание, как ни странно, обострились, точно освободились от оков.

Сколько прошло времени? Руки не двигались, и поэтому я не мог посмотреть на часы. Вдруг я услышал, как напольные часы в квартире управляющего пробили час и тут же — четыре часа. Не успел я прийти в себя от удивления, как часы пробили два раза, а через какое-то время стали бить снова — теперь уже безостановочно, и только на тридцать первом ударе бой прекратился. Мне стало не по себе, даже затошнило.

В дверь тихо заскреблись. В щели над ней появилась визитная карточка. Мне казалось, я вскрикнул, но на самом деле горло и губы онемели так, что я не мог издать ни звука. Некоторое время визитная карточка смотрела из щели, изучая, что делается в комнате, потом спорхнула на пол и громко сказала:

— Вставайте, вставайте, вставайте все! Революция!

И тут началось нечто невообразимое. Брошенный мною пиджак вдруг поднялся, будто живой. За ним поднялись брюки. Из обувного ящика выскочили ботинки и зашагали, словно их надел человек-невидимка. Со стола огромной бабочкой взвились вверх очки. Со стены змеей сполз галстук. С той же стены свалилась шляпа, как обычно падают шляпы. Из кармана пиджака стрекозой вылетела авторучка. Точно мотылек выпорхнула записная книжка, ударилась о лампочку и поспешно опустилась на пол.

— Все сюда! — крикнула визитная карточка.

Мои вещи послушно собрались вокруг нее. Хорошо, что я лежал на боку и мог в непосредственной близости видеть происходящее.

— Прежде всего прилепим к стене манифест, — сказала визитная карточка.

На стене появилась листовка. Это был тот самый рекламный листок, который ветер подогнал к моим ногам в зоопарке, когда меня вели на суд: «Приглашение к путешествию. Вечер, на котором будет прочитана лекция и показан фильм о крае света».

Визитная карточка в панике закричала:

— Наоборот!

И тут же листовка перевернулась другой стороной:

ОТ МЕРТВЫХ ОДУШЕВЛЕННЫХ —

К ЖИВЫМ НЕОДУШЕВЛЕННЫМ!

— Мы должны бороться, — сказала визитная карточка, и все вещи вокруг меня зааплодировали. Как им удалось аплодировать, не имея рук, я так и не понял. — Ближайшая цель нашей атаки следующая, — продолжала визитная карточка. — Мы начнем ее сегодня в десять часов утра. Именно в это время противник планирует соблазнить машинистку Ёко у главного входа в зоопарк. Мы должны приложить все усилия, чтобы воспрепятствовать этому. Наша непрекращающаяся борьба уже превратила противника в вечного обвиняемого. Если мы и в дальнейшем не ослабим наших усилий, победа будет за нами и противник полностью лишится права на существование.

— Правильно. Слишком долго мы пребывали в рабстве. И дальше терпеть этого не намерены. Нас используют только в кино, а когда ухаживают за девушками — игнорируют. Мы имеем право смотреть. И хотим, чтобы нам дали возможность видеть всё! — закричали очки.

— Я ни разу в жизни не наедалась досыта. И сколько бы ни скрипела, меня грубо встряхивают и заставляют работать до изнеможения. Меня безжалостно эксплуатируют. Я хочу, чтобы все написанное мной принадлежало мне! — закричала авторучка.

— Мы взбешены, — холодно заявили часы. — Мы хотим указывать свое время — время, когда сходятся полдень и полночь, то есть только двенадцать часов. А нас вынуждают показывать этим грязным типам ненавистное нам время — три часа, семь часов... Мы клянемся, что с нынешнего дня будем указывать лишь двенадцать часов.

— Правильно, моя материальная сущность втоптана в грязь, — прохрипел галстук, — для меня это ужасно, а виноваты в моих бедах люди. Проклятие, вы представляете себе, что значит вечно обвивать чью-то шею?

Окружающие меня вещи загалдели в страшном возбуждении.

— Пусть этим гнусным типам мы приносим пользу, но для нас эти самые типы — бесполезный хлам.

— Они безжалостно эксплуатируют нас... А мы должны беспрекословно подчиняться!

— Правильно, возродим нашу материальную сущность.

— У нас отнято право на существование. От мертвых одушевленных — к живым неодушевленным!

— Споем революционную песню! — чуть не плача от восторга, закричала визитная карточка.

Но никто не запел.

— В чем дело?

Шляпа сказала тихим голосом:

— У нас еще нет революционной песни.

— Глупости, — раздраженно заявила визитная карточка. — Вспоминайте, вспоминайте поскорей!

Вид у нее был такой угрожающий, что шляпа растерянно начала петь жалобным голосом, будто дула в горлышко бутылки:

В пару погибла я

И стала круглой,

Но не пампушкою с начинкой —

Внутри пуста.

— Какая же это революционная песня! — раздражаясь все больше, завопила визитная карточка.

Стоявшая чуть поодаль записная книжка возразила:

— Послушай, ты наш предводитель, и тебе не к лицу такая нервозность. У нас и в самом деле до сих пор нет революционной песни. Ну ничего, сейчас я сымпровизирую...

— Сымпровизируешь? Прекрасно, — с важностью сказала визитная карточка, резко меняя тон. — Твое предложение меня бесконечно радует. Мне всегда были свойственны рационализм и способность проникать в суть происходящего.

Став в позу и раскинув обложку наподобие крыльев, записная книжка пропела:

Набат, возвести полдень.

Пусть лопнут барабанные перепонки

У спящих подлецов.

И если у тебя спросят,

Почему ты, набат, бьешь так громко,

Ответь: хочу, чтоб меня спросили об этом.

Посмеемся над подлецами,

Которые видят сны наяву.

Посмеемся над подлецами, которые

В своих отвратительных снах жалуются на бессонницу.

Посмеемся вместе с набатом.

Визитная карточка схватилась за живот и разразилась смехом, но вдруг, точно испугавшись чего-то, сказала недовольным тоном:

— Хм, все-таки в этой песне есть какой-то контрреволюционный привкус.

— Ничего подобного, — ответила раздраженно записная книжка. — Еще ни разу в жизни я не слышала столь революционной песни.

— Нет, чистая контрреволюция.

— Чушь.

— Подождите, друзья, — вмешался в перепалку галстук. — Мне кажется, у вас есть все основания упрекать друг друга. Но вы оба заблуждаетесь. Придется мне спеть революционную песню — другого выхода нет.

Я длинный,

Длинный, хоть не змея.

Почему? — потому что не змея.

— Это еще что такое? — рассердилась визитная карточка. — Песня записной книжки и та революционнее.

— Конечно, гораздо революционнее.

— Да нет, не такая уж она революционная.

— Нет, именно революционная.

Это началась перепалка между визитной карточкой и записной книжкой, а галстук трясся, зажатый ими с двух сторон, и наконец сел на пол:

— Я действительно втоптан в грязь...

Тут в разговор вмешались ботинки:

— Друзья, я считаю, что среди единомышленников не должно быть споров. Если вы согласитесь выслушать мое мнение, я скажу: из всех песен, которые были спеты, самая лучшая — первая.

— Ну вот, значит, у нас все-таки есть революционная песня, — сказала визитная карточка торжествующе.

— Быть не может. Ну что ж, давайте тогда споем ее, — предложили одновременно записная книжка и галстук.

— Странно, — промолвили очки.

— Честно говоря, мы совсем не умеем петь, — стыдливо заметили ботинки.

— Это не революционная позиция, — заявила авторучка.

— Нет-нет, мы говорим это не из ложной скромности, действительно не умеем, — смущенно сказали ботинки.

— Ничего похвального в этом нет, — недовольно проворчала авторучка.

— В таком случае, выходит, у нас с самого начала была революционная песня? — удивились брюки.

— Возможно, я запамятовал, и такая песня действительно была, — неуверенно проговорил пиджак.

— Теперь уж вовсе ничего непонятно, — сказали очки.

— Безусловно была. В противном случае я бы не пришла в такое волнение, — возмутилась визитная карточка.

— Безусловно не было. В противном случае я бы не смогла сымпровизировать свою прекрасную революционную песню, — ответила ей записная книжка.

— Но поскольку никто не в состоянии привести веские доказательства, весьма сомнительно, что такая песня все же была, — сказали ботинки.

Визитную карточку слова ботинок удивили, и она учинила им настоящий допрос:

— Как же так, вы только что говорили, что была.

— Нет, — спокойно заявили ботинки. — Мы не утверждали, что была. Мы лишь говорили, хорошо бы иметь ее, а не то, что она была.

— Это другое дело. Такая постановка вопроса теоретична. Я очень люблю все теоретичное. Стоит мне услышать такое выражение, как меня сразу же охватывают возвышенные чувства. — Визитная карточка вдруг прониклась миролюбием. — Но существуют некоторые трудности. Чтобы понять сущность подобной теории, потребуется определенное время.

— Мы тоже так думаем, — радостно согласились ботинки. — Потому-то мы и решили высказаться. Революционную песню нельзя петь, прежде чем будет принято решение по основному вопросу. Мы считаем, ее следует петь только после революции.

— Это прекрасно, — сказала авторучка. — Может быть, после революции стоит создать комитет, который утвердит уже существующую революционную песню?

— А если организовать комиссию по разысканию первой революционной песни? — предложила шляпа торжественно.

— Я согласна, если сразу же после этого будет созвана конференция, которая подтвердит, что самой выдающейся революционной песней является та, которая сочинена нашим товарищем записной книжкой, — сказала записная книжка.

— Мне представляется, что это не совсем так. Я длинный, но, хотя и длинный, змеей... — скорбно начал галстук, но его перебила визитная карточка:

— Прекрати! Тут нет никакой проблемы. И я предупреждаю: хватит прикрываться болтовней, что тебя втоптали в грязь. — После этого угрожающего заявления она продолжала: — Я принадлежу к радикалам и всегда была против того, чтобы революционная песня пелась до завершения революции.

— Мы единодушны — это прекрасно, — обрадовался пиджак.

— О-о, рассветает, — заметили брюки.

Действительно, матовые стекла в окнах побелели, будто их запорошило снегом.

— Давайте же побыстрее приступим к нашей военной операции, — сказали ботинки.

— Операция проста, — самоуверенно изрекла визитная карточка, и вещи плотным кольцом окружили ее. — Прежде всего, друзья, всеми способами препятствуйте тому, чтобы противник покинул эту комнату. Поднимите всеобщую забастовку. В средствах не стесняйтесь. Я же отправлюсь в зоопарк и соблазню машинистку Ёко.

— А нет ли в этом некоей несправедливости? — усомнились очки.

— Никакой несправедливости нет. Я лишила противника имени, благодаря мне противник потерял свое имя. Имеем ли мы право уважать человека, который потерял свое имя, потерял право предстать перед судом? Не имеем! — задала себе вопрос визитная карточка и сама же на него ответила.

— Да нет же, я говорю не о нашем противнике. По правде говоря, в общем, нам самим хочется соблазнить Ёко.

— Что за глупости. В создавшейся обстановке подобные эмоции недопустимы. Важно, чтобы каждый из вас мог с предельной полнотой проявить свои способности.

— Я такими возможностями обладаю, — сказала шляпа.

— В таких делах я абсолютно уверен в себе, — со вздохом произнес галстук.

— Мы уже давно любим Ёко, и вот... — проворчали брюки.

— Хватит болтать глупости! — сердито закричала визитная карточка. — Нужны доказательства. Не имея доказательств, нечего разглагольствовать. Начнем с того, что Ёко симпатизирует мне.

— Ну уж, — сказала авторучка. — Но все же, после завершения революции, может быть, стоит учредить комитет по оценке способности соблазнять.

Именно тогда это и произошло. Петух торговца соевым творогом сдавленным голосом, напоминающим вдовьи рыдания, возвестил время. Визитная карточка, увидев, что среди окружавших ее вещей возникла паника, закричала:

— Что случилось? Сохраняйте спокойствие. К нам это не относится. Отбросьте суеверия. Нас вряд ли можно причислить к нечистой силе, чего же нам бояться петушиного крика. Нам могли бы подать знак научного свойства... — Но в голосе ее сквозила тревога.

И тут вдруг раздался пронзительный гудок воскресного дополнительного поезда из Токио, отходившего в четыре двадцать.

В мгновение ока вещи, окружавшие визитную карточку, разлетелись в разные стороны. Записная книжка и авторучка поспешно забрались в карман пиджака, сам пиджак и брюки легли на прежнее место, так что я мог дотянуться до них рукой; очки вспорхнули на стол, галстук пополз вверх по стене. А вот шляпе никак не удавалось добраться до крюка. Несколько раз она пыталась подскочить — и падала, поднималась и снова падала. Ботинкам тоже не повезло: они попытались забраться в обувной ящик, но открыть его не смогли. И тогда шляпа и ботинки, подлетев к окну, начали кружить около него, точно оводы. Визитная карточка сначала помогла шляпе, а потом открыла обувной ящик и впустила в него ботинки.

Я приподнялся на кровати и, даже не ожидая от себя такой прыти, бросился вперед, стараясь схватить визитную карточку, но та, трепыхаясь, выскользнула наружу через щель над дверью.

К счастью, дверь не была заперта. Я стремглав выскочил в коридор. И тут же с кем-то столкнулся. Удар был так силен, что стоявший за дверью человек отлетел к противоположной стене и плюхнулся на пол, но сразу вскочил и со всех ног помчался к парадному. Это был верзила в зеленом.

— Прекратите! — закричали из какой-то квартиры.

Я не мог представить себе, куда сбежала визитная карточка. Некоторое время постоял, поглаживая ушибленную руку, но когда в квартире, где жил железнодорожный служащий, которому приходилось рано вставать, зажегся свет и послышался перезвон — там мыли посуду, — махнув на все рукой, вернулся к себе.

На стене по-прежнему красовалась листовка — забыли ее, что ли? В какой-то момент она снова перевернулась обратной стороной, где было написано: «Приглашаем к путешествию...» Но только я протянул руку, чтобы сорвать ее, как она исчезла.

Я несмело поднял с пола пиджак. Ничего необычного я в нем не обнаружил. Слегка встряхнул — ничего особенного, тряхнул посильнее. А потом начал размахивать им изо всех сил. Из кармана выпала авторучка, и я остановился.

Ничего странного не было и в очках. Сколько я ни ломал голову, так и не мог понять, как им удалось летать по воздуху.

Немного успокоившись, я сел на кровать и широко зевнул, прикрыв лицо руками, и надолго остался в такой позе, а когда поднял голову, на улице было уже совсем светло. Доев оставшиеся со вчерашнего вечера соленые бобы и попив воды, я почувствовал невыразимую тоску. Произошло слишком много удивительного. Такое явно не по мне, подумал я. Я поставил на электрическую плитку чайник и, закрыв глаза, подумал, как бы мне хотелось поскорее встретиться с Ёко. Но при этом подумал и другое: как было бы хорошо, если бы время остановилось и ничего необычного больше не происходило. Раньше я считал, что разум делает человека несвободным. Но, столкнувшись с тем, с чем мне пришлось столкнуться, вынужден был пересмотреть эту точку зрения. В таких ситуациях разум становится бессилен, исчезает свобода, различие между необходимостью и случайностью. Время стеной заслоняло от меня цель. Пусть, как утверждает Ёко, все, что произошло, существует лишь в воображении, но если не только в моем, а в воображении всех, значит, это реальность. И что же, в таком случае, останется от реальности, если вычесть из нее существующее лишь в воображении?

Думая об этом, я все стремительнее летел в темную, бескрайнюю пустоту. Но что удивительно — мне это не казалось странным. Поморгав, я убедился, что не потерял сознание, а ведь если человек падает со скоростью, превышающей определенную скорость падения, он должен потерять сознание, — значит, я могу с полным основанием предполагать, что пока события развиваются нормально. Все это время я шагал по той самой испанской пустыне, которая была поглощена моей грудной клеткой. Я уверенно шагал по песку и, упорно взбираясь на холм, неотступно размышлял о проблеме необходимости и случайности.

Воздух был таким сухим, что заснуть здесь было невозможно, небо сверкало, как фарфоровая чаша. На горизонте собрались огромные тучи, скоро они набухнут и прольются дождем над моей головой. На холме дул сильный ветер, а я был в пижаме и босиком, и песчинки вонзались в голое тело. Я сел на песок, повернувшись спиной к ветру и обхватив руками колени. Разве это естественно, что я сижу здесь, сердито ворчал я и в то же время убеждал себя: то, что я здесь, вполне естественно — и при этом неотступно размышлял о том, должен ли я каким-то способом спасти Ёко, заключенную в сфере необходимости и случайности. «Спасти» — подчеркивая это слово, я одновременно думал о том, что оно лишено смысла, спасать нужно было меня, и единственное, что я мог сделать для Ёко, — пролить ради нее слезу.

— И все же, — громко сказал я, резко поднимаясь, — я не имею права отдать Ёко в руки врага.

Однако слово «враг» оставило у меня неприятный осадок, и я, поморщившись, высказал свою мысль другими словами:

— Такое не укладывается в моем сознании, — возможно, вы именно так и думаете, я же так думать не могу. До сих пор никакой вражды я к вам не испытывал.

Не зная, что предпринять, я продолжал сидеть на песке. Опустив голову на руки, обнимавшие колени, я пытался успокоить возбужденное время.

Вдруг рядом со мной раздался необычный звук, который я не в состоянии описать словами. Подняв голову, я увидел сверкающий белизной металлический шар, из обращенной вверх трубки вырывался белый пар, — меня всего затрясло.

Это был обыкновенный электрический чайник, в какой-то момент я снова оказался в своей комнате.

Я и не предполагал, что чай может быть таким вкусным. Печаль делает чай вкуснее. Значит, я действительно преисполнен печали. Доказательством служило то, что я не мог удержаться, чтобы не хлюпать носом, когда скрипач из кабаре, живущий на втором этаже, начал играть на скрипке. Скрипач был туберкулезным юношей двадцати восьми лет, в отместку кабаре он, когда бывал в своей комнате, играл лишь Баха и Брамса, выводя этим из себя соседей.

Хлюпая носом, я поджаривал на сковороде муку.

Мука уже подрумянилась, когда кто-то постучал в дверь. Я, не отвечая, злобно смотрел на дверь: не знал, по какой причине, но чувствовал, что причина все-таки есть.

Однако, этот кто-то, не дожидаясь ответа, преспокойно открыл дверь и вошел в мою комнату. Им оказался папа, живший в деревне.

Увидев папу, я с радостью подумал: а ведь в комнате сразу стало как-то светлее. В папе я увидел своего спасителя. И сказал бодрым голосом:

— Папа, я оказался в тяжелом положении.

Папа молча кивнул и, подвинув стул, сел — он был мрачен и смотрел в пол.

— Значит, ты всё знаешь, папа?

Папа снова молча кивнул, он сидел неподвижно — видимо, о чем-то неотступно думал. Я встревожился.

— Что же мне делать, папа?

Папа медленно поднял голову, посмотрел на меня и проговорил с расстановкой:

— Что это такое?

Мука на сковороде сгорела дочерна, и от нее шел дым. Я поспешно выключил плиту.

— Мой завтрак.

Папе, видимо, было совершенно безразлично, что я собираюсь есть поджаренную муку, и он, даже не кивнув в ответ, сказал вдруг очень странную вещь:

— Как ты думаешь, где ты сейчас?

— В своей комнате.

Папа продолжал:

— Сколько будет три плюс пять?

Я хотел тут же ответить: «Восемь», но внезапно передумал и посмотрел на папу. Я подумал, что у него, наверное, есть серьезная причина спрашивать меня о столь очевидной истине.

— Неужели ты не знаешь, сколько будет три плюс пять? — Между бровями папы пролегла глубокая складка. Я изо всех сил старался понять, что он от меня хочет. Мысленно возвратился к тому, что произошло за прошедшие два дня: с множеством гораздо более удивительных вещей, чем если бы три плюс пять равнялось десяти, я столкнулся настолько просто и естественно, что мне показалось: а не наоборот ли, не будет ли выглядеть странным столь обычное 3 + 5 = 8?

— Так и не знаешь? — снова спросил папа.

Моя мысль вяло растеклась, как клей в воде. Я ответил поспешно:

— Восемь. — Но, считая, что этого недостаточно, тут же добавил: — Но вполне возможно, и десять. В общем, все равно.

Глаза папы сверкнули:

— Ты в самом деле думаешь, все равно?

Теперь я совсем запутался и не знал, что ответить. Не понимая истинных намерений папы, я удивился, почему он так раздражен. Папа уныло опустил голову и снова уставился в пол. В этом было такое неприкрытое позерство, что мне стало противно.

— Что ты думаешь, папа, о случившемся со мной?

— Думаю, что это большое несчастье, — невыразительно ответил папа, не поднимая головы.

— Что же мне делать?

— Наблюдать за происходящим — ничего другого не остается.

Через некоторое время он решительно поднялся и заявил:

— Мне пора уходить.

Я удивился, подумав, каким он стал капризным.

— Как же так? Ты ведь только что пришел.

Папа покачал головой и направился к двери.

— Мне так хотелось посоветоваться с тобой.

— Я тоже предполагал сделать для тебя все, что в моих силах.

Не оборачиваясь, он взялся за ручку двери.

— Папа! — закричал я непроизвольно громко. — Папа, я не знаю, что мне делать. Я действительно хотел посоветоваться с тобой обо всем. Может быть, стоит дать в газету объявление об утере имени?..

Разумеется, у меня и в мыслях такого не было. Я сказал первую попавшуюся ложь, которая пришла мне на ум, чтобы заставить папу остаться. Как ни странно, моя выдумка имела успех — он поспешно обернулся:

— Ты в самом деле собираешься это сделать?

— Не знаю, это всего лишь один из моих планов. Глупый, конечно.

— Да, глупый. Но почему глупый, как ты думаешь? — Между бровями папы снова пролегла вопросительная морщина.

— Наверное, потому, что, поскольку утерявший не имеет имени, он не может дать такое объявление.

— Значит, ты все же понимаешь, почему глупо? — тихо сказал папа, продолжая хмуриться.

Я невольно начал сомневаться, в своем ли он уме.

— Папа, побудь еще хоть немного. Ты моя единственная опора, папа.

— Вот как? Ну что ж, побуду еще минут десять.

— Почему ты так торопишься?

— Не нужно без конца сомневаться в действиях любого и каждого. Верь своему папе, — сказал он, словно отвергал все сказанное мной, и, отпустив ручку двери, стал кружить по комнате.

— Папа, я ни в чем не виноват.

Он молча остановился у окна. Кого-то увидев, кивнул головой. Выглянув из-за его плеча, я заметил, как верзилы в зеленом поспешно прячутся за воротами.

— Папа, ты знаком с этими людьми?

— Хорошие ребята.

Сказав это, папа зашагал по комнате. Пристально следя за тем, как он задумчиво, глядя себе под ноги и заложив руки за спину, вышагивает из угла в угол, я вдруг заподозрил ужасное. Настоящий ли это папа?

— Папа, то, что произошло со мной, случается часто?

— Да, иногда случается. Лучше об этом не думать.

— Не может же человек обеспечить себя запасным именем, правда?

— Верно. О таком я еще ни разу в жизни не слыхал. — Папа снова направился к двери. — Пора уходить. Может быть, у нас дома где-нибудь завалялось запасное имя, приду — поищу.

— Неужели, папа, ты говоришь это всерьез? Или просто решил поиздеваться надо мной? Имя ведь не рубаха и не ботинки. Почему, папа, ты не хочешь поговорить со мной серьезно?

— Ты действительно так думаешь? — Глаза папы сверкнули.

— Если бы все было так просто, как ты только что представил, я бы смог, мне кажется, где-нибудь украсть для себя новое имя.

— Может быть, лучше не красть, а одолжить у кого-нибудь, кому оно в данный момент не нужно.

— Правильно. Но это немыслимо. Дело обстоит гораздо серьезнее. У меня нет никаких надежд восстановить взаимопонимание с именем.

— Взаимопонимание с именем?.. — Папа чуть усмехнулся и, покачав головой, взглянул на часы. — Десять минут прошло.

Вслед за ним я тоже посмотрел на часы. Они остановились ровно на двенадцати.

— Папа, который теперь час?

— Половина десятого.

— Половина десятого?! Ужасно. Неужели уже так поздно?

— Время идет как оно должно идти.

Я попытался тут же подвести часы, но они словно заржавели — стрелки не двигались. Вспомнив ночной бой часов, я начал — ну что за черт, не поддается! — судорожно крутить головку, пока она не отломилась.

Я был так взбешен, что набросился с руганью на папу.

— Если уже половина десятого, я тебя больше не задерживаю.

— Ты куда-то спешишь?

— У меня дела.

Когда я, сняв пижаму, стал одеваться, случилось странное происшествие. Брюки, точно живые, вырывались из рук, скручивались, неожиданно взмывали вверх, и я никак не мог их надеть. Так же вел себя и пиджак. Он то обмякал, то натягивался — просунуть руку в рукав не удавалось.

— Папа, помоги. Прошу тебя. Мне обязательно нужно кое-куда пойти.

Однако папа, состроив кислую мину, отрицательно покачал головой.

— Папа, ты совсем не хочешь подумать обо мне — точно чужой.

Он молча повернул ручку двери.

— Папа, помоги!

Но он, открыв дверь, уже делал первый шаг в коридор.

— Папа!

Дверь тихо затворилась.

— Папа!

Ушел.

— Это не настоящий папа, — сказал я вслух и бессильно опустился на кровать.

На втором этаже начали играть веселую мелодию Баха. Но в исполнении скрипача из кабаре любое музыкальное произведение постепенно утрачивало живость, становилось невыразимо грустным, меланхоличным. Заткнув уши, я зарыл голову в подушку. Но Бах все равно неотступно преследовал меня, назойливо звучал между кончиками пальцев, в носу, между зубами.

Мозг пронзила мысль: Ёко с нетерпением ждет меня у ворот зоопарка. Я поспешно вскочил и снова начал сражаться с брюками и пиджаком. Их упорное сопротивление вызывало отвратительное чувство, сходное с тем, которое возникает, когда у тебя жар, или ты в бредовом сне, или никак не можешь справиться со слипшимся, мокрым целлофаном. Сопротивление брюк и пиджака постепенно переросло в настоящий мятеж. Они теперь не ускользали от меня, как раньше, а обвивались вокруг моих рук и ног. В какой-то момент я стал помышлять лишь о том, как оторвать их от себя, и напрочь забыл о своем желании переодеться. Вдруг я обнаружил, что меня окружили и атакуют не только брюки и пиджак, но и все прочие мои вещи. Вокруг шеи обвивался галстук. Перед глазами, мешая смотреть, прыгали очки. Пытались сделать подножку и больно били по ногам ботинки. Кто-то колол меня в спину, щекотал под мышками — не иначе как проделки авторучки, а шляпа хватала за волосы и уши. Записная книжка, точно взбесившись, носилась вокруг меня в такт мелодии Баха, стараясь изловчиться, чтобы напасть.

У меня не было возможности стереть с лица то ли пот, застилавший глаза, то ли слезы, лившиеся из глаз, и я, задыхаясь, позволил тяжелой, вязкой слизи, скопившейся в горле, стекать с моих губ. Сколько времени так продолжалось — не знаю, но в конце концов, обессилев, я потерял сознание и остался лежать, распластавшись на полу. Когда пришел в себя, солнце клонилось к западу.

Припав ртом к водопроводному крану, я пил до тех пор, пока не почувствовал тяжесть в желудке. Посмотрел на часы — они по-прежнему показывали двенадцать. Я уже готов был грохнуть их об пол, но передумал, робко поднял брюки. Неожиданно они покорно последовали за моей рукой, я всунул в штанину правую ногу — все шло прекрасно. Без всяких происшествий продел и левую. Приободрившись, попробовал надеть пиджак — и это удалось неправдоподобно легко. Положил очки в карман — ничего не случилось. Ну что ж, это уже хорошо. От галстука отказался — если произойдет нечто непредвиденное, мне это может стоить жизни. Отказался и от шляпы — чтобы свести к минимуму опасность опозориться. Наконец, ботинки. Только бы и это сошло благополучно — я весь напрягся, но ничего страшного не случилось, наоборот, все оказалось слишком просто — будто ботинки только того и ждали, чтобы я их надел.

Слишком поздно, теперь уже выходить нет смысла, подумал я, но заставить себя остаться дома не мог. Ничего хорошего меня не ждет, это точно, думал я, осторожно шагая по темному, как соевая пастила, коридору.

Воскресный день служащих... Улицы — точно по ним гонятся за убегающим воскресеньем. Они наводнены нетерпеливыми взглядами смертельно уставших семей. Нет ни одного удовлетворенного воскресеньем, понурившиеся отцы являют собой полную растерянность, готовые расплакаться дети в синих костюмчиках чуть ли не отрывают руки недовольным матерям. С той минуты, как я вышел из дому, рядом со мной беспрерывно маячили зеленые костюмы, но я, не обращая на них внимания, шел все быстрее и наконец побежал, продираясь сквозь людской поток.

Около кассы, хотя зоопарк должен был закрыться, выстроилась очередь родителей с детьми, еле сдерживающими себя, чтобы не пролезть через забор, — ведь сегодня воскресенье. Ёко, конечно, нигде не было видно. После некоторых колебаний я пристроился в хвост очереди.

В зоопарке была страшная толчея. Нужно торопиться, нужно торопиться, подгонял я себя, но, не представляя, зачем нужно торопиться, лишь бесцельно бродил в толпе.

Трудно было предположить, что визитная карточка и Ёко до сих пор в зоопарке. Ну а вдруг? Да и никакой другой цели у меня не было, вот я и не мог заставить себя уйти. Несколько раз начинала кружиться голова, и я вынужден был останавливаться. С утра я ничего не ел и, видя, как дети набивают рот рисовыми колобками, почувствовал себя несчастным.

Пестрый людской поток постепенно редел. Мусорные ящики, указатели, скамейки выцветали, точно выброшенные на берег сухие ракушки. Я уселся на вытоптанном газоне, обхватив руками колени.

Вдруг прямо перед собой я увидел скамейку. На ней, тесно прижавшись друг к другу, сидели молодые мужчина и женщина. Это были визитная карточка и Ёко. Странно, совершенно необъяснимо, как визитной карточке, обыкновенному кусочку бумаги, удавалось казаться человеком. Собрав нервы в кулак, я весь сосредоточился на этом крохотном пространстве — все остальное, будто став прозрачным, уплыло из моего поля зрения — и, тихо подкравшись, услышал их разговор.

— И все же, — говорила Ёко, — люди, возможно, скажут о нас, что мы совершили падение, что в наших отношениях есть нечто неестественное.

Я был потрясен. Из слов Ёко выходило, что она не причисляет себя к людям, — странно, почему она так говорит? Неужели даже Ёко, соблазненная визитной карточкой, стала моим врагом? Нет, Ёко, безусловно, человек — это видно невооруженным глазом. В таком случае, неужели она не понимает, сколь комично то, что она говорит? Грусть сродни страху заволокла мое сердце, покрыла его ледяной коркой. Как трудно не дать словам сорваться с губ — у меня было чувство, будто я откусил себе язык. Немного переждав, я осторожно, стараясь подражать кошке, шаг за шагом приблизился к ним почти вплотную и на этот раз услышал голос визитной карточки:

— Я все равно не теряю надежды. Неужели мнение людей так много значит для тебя?

— Как прекрасно то, что вы говорите, — ответила Ёко.

— Видишь ли, эту проблему следует рассматривать философски. — Визитная карточка лопалась от гордости.

— Поскольку говорите это вы, значит, так оно и есть на самом деле... — Это действительно сказала Ёко, причем каким-то отвратительным тоном.

Я почувствовал, как почва уходит у меня из-под ног.

Немного помолчав, визитная карточка стала объяснять свою философию:

— Видишь ли, человек творит добро одним тем, что не жаждет делать зло, — нет, иначе: творит зло одним тем, что не жаждет делать добро... может быть, так? Все равно, и так и эдак подходит, — когда речь идет о подобных пустяках, никакой разницы нет. Эти отвратительные людишки будут говорить о нашем падении, о ненормальности наших отношений — в общем, все, что есть на свете дурного, будут приписывать нам. Но нас не проведешь. Все это для них не более чем предлог, чтобы избежать ответственности за свою неполноценность. Рай для бездельников, мир, где уничтожена грань между необходимостью и случайностью, — жалкие потуги подлецов прикрыть все это перекладыванием ответственности на нас. Добропорядочные мужчины, добропорядочные женщины поглощены одним — ожиданием Страшного суда. В годы войны слабаки, не способные на сопротивление, жаждали одного — потери рассудка. Голодающие, встав утром, проклинают наступающий день и тоскуют по вечной ночи. Стоящие на краю гибели верят в демонов. Лишенные жизненных сил чахоточники слагают легенды о дьяволах... Ну что за идиоты! Превратив в реальность эти жалкие мечты, мы отдаем их подлецам, заставить их сказать «да» — вот в чем наше возмездие.

— О-о! — послышался удивленный возглас Ёко. — Философия — одно это слово способно вызвать волнение.

Визитная карточка смущенно, что ей совсем не было свойственно, ответила:

— Правильно, философия в некотором роде — поэзия.

Как раз в эту минуту я, сделав еще один шаг, оказался прямо за спиной визитной карточки. Готовый броситься на нее, я затаил дыхание и подался вперед. И тут моя одежда стала точно жестяной, и я, не в состоянии разогнуться, застыл в согнутом положении.

Как я и ожидал, визитная карточка обернулась. Вызывающе улыбаясь, она толкнула Ёко коленом — мол, пошли. Они встали, посмотрели на меня и, переглянувшись, рассмеялись. Моя поза действительно была комичной. Я изо всех сил старался сохранить достоинство, но, скрюченный в три погибели, не мог даже пошевелиться. От сознания своего позора я покрылся потом, но все же нацепил на лицо маску безразличия.

— Человек-утка, а? — сказала Ёко.

От этих слов поясницу сковало еще больше.

— Точно, надо его в клетку посадить.

Они оба расхохотались.

— Ёко! — единственное, что я смог с трудом произнести, и выкрикнул это слово, точно обнимая Ёко.

— Фу, как противно! Откуда этот человек-утка знает мое имя?

Словно увертываясь от моего крика, Ёко укрылась за визитной карточкой. Но на самом деле она, по-моему, нисколько не испугалась, наоборот, смотрела на меня с интересом. Из каждой поры моего тела сочилось молчаливое осуждение, и я, собрав в своем взгляде все презрение, излил его на Ёко.

Однако, присмотревшись как следует, я обнаружил свою ошибку. Это была не Ёко. Я принял за Ёко манекен.

Однако и платьем, и голосом — вылитая Ёко, я глазам своим не верил. И имена совпадали, так что это не была простая галлюцинация, я даже подумал, не серьезное ли метафизическое расстройство этому причиной. Возможно, подобно тому как основания, подтверждающие, что я есть я, оказываются поколебленными, стоит мне столкнуться лицом к лицу с визитной карточкой, поколебленными оказываются и основания, подтверждающие, что Ёко есть Ёко, поскольку она рядом с визитной карточкой. Ёко = Ёко; Ёко — Ёко = 0; Ёко + Ёко = 2 Ёко; Ёко × Ёко = ?.. Я пытался делать расчеты, мысленно строя самые разные уравнения и стирая их. Нет, все равно это не Ёко, а манекен, — несомненно.

Этот манекен я видел не впервые. Он был хорошо известен мне. Лет десять назад, еще школьником, я утром и вечером по дороге в школу и домой с замиранием сердца рассматривал его в витрине специального магазина манекенов на боковой улочке в районе Г. Женщина-манекен в струящемся мягкими складками от плеч к пышной груди прозрачном шелке казалась мне очаровательной, и, честно говоря, в глубине души я был влюблен в нее. Я думаю, это была моя первая любовь.

Где известная величина, где неизвестная величина — уравнения, которые я непрерывно строил в своем мозгу, смешались.

В конце концов имя Ёко утратило свое реальное значение и стало восприниматься мной как некий символ.

— Что за невоспитанный человек-утка. Уставился на нас, а имени своего не называет. Интересно, кто он такой? — подленько улыбаясь, сказала визитная карточка.

Если бы я мог сказать, кто я, проблемы бы не было. Я уже открыл рот, чтобы ответить: «Хотя тебе это прекрасно известно...», но силы оставили меня, и я в изнеможении закрыл глаза. Полились слезы, в ноздри, казалось, залетели мошки.

— Да, интересно, — расхохоталась Ёко-манекен беззаботно, как играют в молодой листве солнечные лучи.

Я с необыкновенной остротой ощутил нелепость своей позы — точно повис в воздухе. И хотя понимал, что это не та Ёко, мне все равно представлялось, будто настоящая Ёко издевается над моими слезами.

Раздался звонок — зоопарк закрывался.

— Пошли, — сказала визитная карточка.

— Да, — ответила Ёко-манекен, и они легкой походкой, прижимаясь друг к другу, удалились.

Когда они ушли так далеко, что разглядеть их стало невозможно, моя задубевшая одежда вдруг стала прежней, и я как подкошенный повалился на землю.

Все вокруг выглядело тусклым, будто было залито водой. Перед моими глазами что-то мелькало, словно пролетали светлячки. Мне казалось, что я куда-то плыву, как бревно в речном потоке.

Когда я пришел в себя, была уже ночь. Я шел вдоль канала по тихой улице, освещенной фонарями. Повернув за угол, я оказался на боковой улочке в районе Г. — передо мной была витрина магазина, где когда-то стоял тот самый манекен.

Витрина была пуста. Она выглядела мертвой и унылой. У дверей, рядом с вывеской, был выставлен все тот же манекен мужчины, которого я, тогдашний школьник, воображал своим соперником.

Искоса глядя на неприятно поразившую меня пустую витрину, я уже прошел было мимо, но манекен вдруг явно по-военному шагнул вперед, преградив мне путь, и дружелюбно улыбнулся:

— Где Ёко, вам, я надеюсь, известно?

— Ёко? — переспросил я.

— Неизвестно? Быть не может. Это же ваша знакомая еще с детства, которая всегда здесь стояла. Скажите, пожалуйста, прошу вас. Я имею право знать.

— Ёко... — начал я туманно. — Честно говоря, я сам ее разыскиваю.

Манекен зло посмотрел мне прямо в глаза и сказал укоризненно:

— Но где она была, вам, наверное, известно? Я деловой человек и знаю принцип: ты мне — я тебе. Если вы мне скажете, где она, я вас тоже отблагодарю — у меня для вас кое-что приготовлено. Может быть, у вас остались неприятные воспоминания об этой ветренице? — И, немного запнувшись: — Или вы не решаетесь сказать? Возможно, мне следовало бы постыдиться говорить все это, но я просто не могу молчать. Скажите, пожалуйста. Вы не раскаетесь, верьте мне. Я убежден, что вы будете удовлетворены тем, что я приготовил для вас. Вам необходим сейчас правильный совет. Прошу вас, скажите, пожалуйста: где Ёко?

Меньше всего я рассчитывал на его благодарность, но он так настойчиво просил, что я подумал: не такое уж это дело, чтобы скрывать его.

— Да, совсем недавно я встретил ее в зоопарке...

Манекен стал допытываться:

— С кем? Наверное, с вашей визитной карточкой?

— Да.

— Благодарю вас. Я так и предполагал.

— Ну а чем буду вознагражден я? — спросил я, не проявляя особой заинтересованности. На лице манекена появилась приветливая улыбка, но тут же сменилась прежним недовольством. — Собираетесь пригласить меня в закусочную?

— Нет. Я не такой скупердяй, чтобы отделаться закусочной. Ну так слушайте же. — И уже другим тоном: — В настоящее время вы являетесь обвиняемым.

Я вздрогнул. Он держал себя так развязно, что я подумал: нет, никогда не смогу с ним подружиться.

— Откуда вам это известно?

— Известно. Мы здесь теперь только о вас и говорим. — И продолжал, задумчиво посмотрев на меня исподлобья: — К тому же, я в хороших отношениях с некоторыми, кто связан с судебными кругами, от них я и получил самые достоверные сведения о вас.

Даже если манекен лишь делает вид, что душевно относится ко мне, из этого все равно можно извлечь для себя какую-то пользу, подумал я.

— В таком случае, может быть...

Не успел я закончить фразу, как манекен прочел мою мысль:

— Да, вы совершенно правы. Хотя это выглядит иначе, но суд над вами сейчас продолжается и здесь. Если пожелаете, я могу попросить судей прийти сюда.

— Ну что вы, они больше всего боятся, что я их увижу, и вряд ли появятся здесь.

— Почему же, ненадолго придут.

— Нет, не нужно. Я им не особенно симпатизирую.

— Как знаете, против вашей воли ничего делать не стану. Но не будем говорить об этом слишком громко, — сказал манекен, приблизив лицо к самому моему уху. — Имейте в виду: все ваши действия, вплоть до самых незначительных, находятся под строжайшим надзором, о них докладывают, составляют подробные отчеты...

Я весь сжался от такой близости, но, преодолевая себя, спросил:

— Есть ли какой-либо способ выйти из создавшегося положения?

— Да, так вот слушайте. Это один из самых последних докладов. Требования со стороны прокурора, кажется, становятся для вас все более неблагоприятными.

— Разве на том суде был и прокурор?

— Разумеется, был. Каждый из членов суда по совместительству выполняет его роль. Согласно обвинительной речи, все раскрытые преступления, а следовательно, и все судебные процессы, ведущиеся в настоящее время, имеют к вам прямое отношение. Дело в том, что виновным во всех преступлениях названы вы, и поэтому во всех судебных делах значится ваше имя.

— Полнейший абсурд!

— Ш-ш, не говорите так громко. Никакого абсурда тут нет. Вы спросите почему? Потому что вы оказались без имени — вот в чем дело. И у вас нет никаких оснований, которые позволили бы отклонить обвинение. Так что ваше будущее весьма проблематично, и пока вы не вернете свое имя, останетесь в неопределенном положении — ни виновный, ни безвинный, — суд над вами будет продолжаться до бесконечности. Все до одного преступления, которые совершатся в этот период, будут инкриминироваться вам, так что, если вы не вернете свое имя, смертного приговора вам все равно не избежать.

— Удивительная логика. Все произошло потому, что у меня нет имени, и если мне только удастся вернуть его, а оно у меня не запятнано никакими преступлениями...

— Вы хотите сказать, что невиновны? Не стройте, пожалуйста, иллюзий. Начать с того, что вы не тот человек, который способен вернуть свое имя. Это ясно. Теперь рассмотрим проблему с того момента, как с вами произошли известные события. Итак, я имею все основания утверждать, что в обозримом будущем вам не удастся избежать смертного приговора. В связи с этим в ходе продолжающегося вечно суда вы, как опасный преступник, окажетесь под неусыпным надзором и тем самым доставите массу хлопот судьям. Мало того...

Он говорил так, будто наслаждался моим несчастьем, и я не на шутку разозлился.

— Выкладывайте побыстрее свои доводы.

— Не хотите меня спокойно выслушать — ваше дело, мне все равно. Прекратим разговор.

Я приуныл:

— Я этого не говорил. Продолжайте, пожалуйста.

Манекен с удовольствием откашлялся, слюна попала мне в ухо, но его лицо было так близко, что я даже не мог добраться до уха рукой и вынужден был терпеть, не стирая ее.

— Ну что ж, выполняю ваше желание. — Манекен для пущей важности еще больше понизил голос. — Дело в том, что речь идет не просто о строгости надзора за вами, — сам судебный процесс неблагоприятно отразится на вашей судьбе еще и потому, что на весь период, пока он будет длиться, то есть на вечные времена, вы лишитесь охраны со стороны закона. Видите ли, права человека тоже непосредственно связаны с его именем. Теперь, если вы разрешите, я бы хотел сказать вот что: мыслимо ли каким-либо образом избежать этого двойного бедствия?

Манекен замолчал, и я должен был понимающе кивнуть:

— Действительно, дело чрезвычайно серьезное.

— Совершенно верно. Чрезвычайно серьезное. Но формулировать его можно предельно просто. Помните последние слова членов суда, произнесенные ими, когда закончился суд в зоопарке?

— Да, они сказали, что суд будет следовать за мной везде, куда бы я ни скрылся.

— Yes, однако no[6]. Вы забыли очень важную деталь. В их словах содержалось еще одно весьма серьезное условие: «везде на этом свете». Важно как раз то, что это будет происходить с вами на этом свете. Понимаете? Следовательно, чтобы убежать от суда, вы должны бежать на край света.

— На край света?..

— Ш-ш, тише! Да, бежать на край света. Вам следует отправиться в путешествие.

— Край света... Я уже несколько раз видел такие листовки.

— Правильно. Край света — это вроде современной моды.

— Неужели есть и другие люди, оказавшиеся в таком же положении, как и я?

— Пожалуй, но поскольку отличить их от вас почти невозможно, то вполне мыслимо утверждение, что такая судьба постигла вас одного. Ну ладно, для долгих разговоров времени нет, отправляйтесь.

— Хорошо. Я и сам думал: как бы мне сбежать от своего позора.

— Сделайте это обязательно. В этом единственный смысл вашего существования. Давайте на этом и закончим. Вот вам билет на лекцию и кинофильм о крае света, которые состоятся сегодня вечером. Вы извлечете для себя немалую пользу.

С этими словами манекен быстро сунул мне в руку плотную карточку и, поспешно вернувшись на свое место, застыл в прежнем положении. Я поднес карточку к свету витрины — текст был тот же самый, который я видел на листовке, но место и время указаны не были.

— Я хотел бы спросить...

Однако манекен и бровью не повел, подступиться к нему было невозможно. У меня возникло неприятное чувство: не иначе как он посмеялся надо мной, — и я решил было порвать карточку и выбросить, но потом в сердцах сунул ее в карман. Выкинуть ее — пользы никакой, а вред вполне возможен.

Выглянула луна, на улице посветлело, мерцала черная вода в канале. Вниз по каналу бесшумно плыл черный пароход, издавая запах ацетилена. Детским голосом мяукала кошка.

Вдоль противоположного берега канала шла улица, пропахшая поджаренным хлебом. Почувствовав неожиданную пустоту в желудке, я по мосту перешел на другую сторону. И оказался на узкой сырой улочке, утонувшей в звуках пластинок, напоминавших скрежет трущихся между собой фарфоровых черепков; висели вывески из подсвеченного изнутри цветного стекла; у входов в заведения стояли расплывшиеся женщины.

СПЕЦИАЛЬНАЯ ЗАКУСОЧНАЯ «ГОЛУБЬ»

КАБАРЕ «РОНДО»

ЛА КУМПАРСИТА

— У вас билет с собой? — деликатно окликнула меня женщина в черном платье — это была Ёко-манекен.

От неожиданности я смутился, словно ребенок, и стал податливым и послушным. Непроизвольно опустив руку в карман и зажав карточку, я спросил:

— Какой билет?

— Вот тебе на, разве вы не получили только что билет от манекена?

— А-а, этот?

— Ну да.

Ёко-манекен, кокетливо сложив губки, кивнула и толкнула обитую сукном дверь. Пол был ниже уровня земли, и воздух в сыром помещении, освещенном лампами дневного света, казался пропитанным влагой. Картонная банановая пальма колебалась, как трава на дне моря. Точно прилипшие друг к другу утопленники, колебались до отказа набившие зал мужчины и женщины. В простых до примитивности ритмах колебались пять-шесть джазистов.

— Заходите, пожалуйста. — Ёко-манекен опередила меня и повела между столиками — словно поплыла.

В конце зала была лестница. Поднявшись по ней, мы оказались в темном коридоре, терявшемся в бесконечной дали. Я решил, что меня ведут в специальный кабинет. Вспомнив вдруг, что произошло со мной днем, я забеспокоился и схватил Ёко-манекен за руку.

— Потом, — сказала она строгим голосом и быстро пошла вперед.

Этим все и кончилось — я пытался догнать ее, но мне это никак не удавалось, нас все время разделяли несколько шагов.

Мы поднялись еще по одной лестнице, коридор поворачивал то вправо, то влево. В нем становилось все темнее, и Ёко-манекен исчезла во тьме, светлым пятнышком мелькал лишь ее затылок. Я совсем забыл, что меня куда-то ведут, и думал только о том, чтобы не отстать от светлого пятнышка.

Вдруг оно оказалось перед самыми моими глазами, и одновременно раздался отвратительный скрежет двери.

— Сюда, — услышал я голос, и меня изо всех сил толкнули в спину. Еле удержавшись на ногах, я влетел в комнату, расположенную ниже уровня коридора. Это было огромное помещение, пропитанное запахом пыли, откуда-то проникал тусклый свет. Под ногами носились полчища крыс. Я оглянулся — и дверь, и Ёко-манекен исчезли. Там, где они только что стояли, теперь высилась серая, грубо оштукатуренная стена.

Я осмотрелся — выхода нигде не было. Лишь голые стены без окон, а впереди небольшое возвышение, напоминавшее сцену. В углу валялись три сломанных стула, а рядом лежали части какого-то аппарата, завернутые в брезент. Я было двинулся вперед, чтобы лучше рассмотреть комнату, но поднялась такая страшная пыль — она точно снежным сугробом покрывала пол, — что я чуть не задохнулся.

Тут брезент вдруг приподнялся, и оттуда вылез горбун.

— Ваш билет, — прохрипел он и, не глядя на меня, протянул руку в мою сторону. Длинную, чуть ли не до пола, руку. Я дал ему карточку (по-прежнему очень послушно), он внимательно осмотрел ее со всех сторон и, как бы отказываясь от дальнейшего изучения, спрятал во внутренний карман пиджака, потом, что-то ворча себе под нос, вытащил откуда-то во много раз сложенный кусок материи.

Это было перепачканное белое полотно.

Горбун развернул его и, чтобы расправить, стал размахивать им из стороны в сторону, я поспешно зажал рот. И пока он, волоча за собой полотно, не поднялся на сцену и не прикрепил его к стене, я так и стоял с зажатым ртом, не в силах от пыли вздохнуть полной грудью.

Затем горбун вприпрыжку побежал туда, где лежали части аппарата, присел, начал вытаскивать какие-то детали, соединять их между собой, — видимо, собирал какой-то прибор. Он действовал так неловко и неумело, что невозможно было определить, что за аппарат он собирает.

— Ну что вы стоите сложа руки, помогите. — Он сказал это так язвительно, что я совсем растерялся и стал без разбора перебирать какие-то непонятные детали, вертеть их туда-сюда, класть друг на друга, но, пока я все это делал, аппарат сам собой собрался и превратился в нечто похожее на кинопроектор. — Привинтите патрон.

Я сделал это, и подготовка аппарата была закончена. На белом полотне над сценой появился сноп света. Стало ясно, что это был кинопроектор.

Некоторое время на полотне воспроизводились со страшным треском неясные пляшущие изображения, но вдруг появились выложенные из цветов слова:

КРАЙ СВЕТА

Это было название фильма. Вслед за ним я увидел пейзаж — ту самую песчаную равнину, раскинувшуюся в моей груди бесплодную пустыню. У меня закружилась голова, словно я глянул на дно водопада, и в страхе я обхватил руками живот.

Горбун начал петь — бессвязно, мотив примитивный, раздражающе казенный голос. Видимо, это пение было частью фильма, и ему, хочешь не хочешь, приходится петь, подумал я.

Видимо, это так, — если ты глянешь туда,

То, несомненно, увидишь дно водопада.

Философ говорит:

— О-о, он слишком огромен,

Слишком огромен, но здесь он не так уж велик.

Математик говорит:

— В самом деле, он чудовище дифференциального уравнения.

Юрист говорит:

— Именно так, мы идеальная стена.

Суд больше не нужен, поспим.

Преступник, иди, иди на край света.

Но иди осторожно,

Будь еще более одиноким, чем Робинзон Крузо.

Почему? Потому что там нет

Не только людей.

Но это лучше, чем смерть, так что молчи.

Здесь господствует смерть, перечеркнувшая смерть.

Но именно поэтому ты и должен идти.

Тот, у кого в груди край света,

Должен идти на край света.

— Ну как? — спросил горбун, оборачиваясь ко мне. — Это приглашение к путешествию. Слова и музыка мои.

Изо всех сил стараясь преодолеть головокружение, я ответил:

— Мне кажется, прекрасно.

Горбун сказал резким, злым голосом:

— Не надо подлизываться!

Я смутился и попытался сосредоточить свое внимание на экране. Немного странный фильм, подумал я. Сколько уже времени прошло, а кадр не меняется. Если бы кинопроектор так ужасно не трещал, я бы подумал, что это эпидиаскоп. Но я только что слышал песню горбуна и теперь терпеливо ждал, что же наконец произойдет в этом фильме, но прошло пять, десять минут, и я, согласно существующему в психологии закону кривой внимания, потерял к фильму всякий интерес.

Нет, подумал я, все-таки должно же в фильме что-то произойти, и не смог удержаться, чтобы не спросить — по возможности тихо:

— В чем дело? Что-нибудь испортилось?

Горбун даже не пошевелился.

— Ну что ж, благодарю за любезное внимание. — И тут же другим, резким голосом: — Болтовня ничего не смыслящего человека не может вывести меня из равновесия!

Про себя я твердо решил, что не скажу больше ни слова. Но прошло еще пять, десять минут, и я, глядя на застывший кадр, снова не смог удержаться, чтобы не спросить:

— Когда же, наконец, все это кончится?

Горбун ответил равнодушно:

— Как правило, после подобного вопроса фильм длится еще тридцать минут.

Сраженный его словами, я наклонился вперед, стараясь подавить зевоту, и тут увидел у себя под ногами огромную крысу, которая, взобравшись на мой ботинок, собиралась вонзить в него зубы. Я подскочил. Но, подскочив, вдруг обнаружил, что сделал это как-то странно. Не по своей воле — подпрыгнули сами ботинки.

Однако как следует обдумать случившееся времени не было. Звук был слишком громким, и я забеспокоился, как будет реагировать на него горбун. Но он оставался совершенно безучастным.

Интересное открытие, подумал я. Не исключено, что горбун — прекрасный специалист, превосходно разбирающийся в технике, — все звуки аппарата ему хорошо известны. Я тут же решил провести эксперимент. Громко застучал каблуками, следя за реакцией горбуна, и убедился в том, что и на этот раз никакой реакции не последовало.

Я встал и сделал несколько шагов. Потом, осмелев, начал ходить по комнате — мол, не обязан смотреть этот фильм, — в общем, попытался вернуть себе право критически относиться к происходящему. Однако настроить себя на такой лад я никак не мог. Не знаю почему, но все кончилось тем, что я снова уставился на пейзаж, изображенный на экране.

— Тридцать минут прошло, — облегченно вздохнул горбун.

Я тоже вздохнул с облегчением. Аппарат умолк. Падавший на экран свет, который теперь не проходил сквозь отснятую пленку, был девственно-чистый и яркий.

Я и опомниться не успел, как горбун взобрался на сцену и встал посередине. Кинопроектор на этот раз великолепно выполнял роль софита. Наклонив голову, чтобы слепящий свет не бил в глаза, горбун сказал безжизненным голосом:

— Начинаю лекцию. — И бросил на меня злобный взгляд. — Аплодисменты... Слышишь, аплодисменты!

Делать нечего, я зааплодировал, на душе у меня было мерзко.

— Еще, еще, — подстегивал меня горбун.

Пока я, стесняясь самого себя, без конца повторял эти дурацкие аплодисменты, мне удалось сообразить, зачем я должен аплодировать. По мере того как я аплодировал, спина горбуна распрямлялась и он рос на глазах.

Я непроизвольно стал аплодировать слабее, и горбун в волнении закричал:

— Нельзя этого делать, ни в коем случае не прекращайте!

Я про себя ответил ему: «Говори, говори, а я вот захочу и не стану аплодировать», но все же решил проявить великодушие, а когда вспомнил тон, каким горбун произнес: «Тридцать минут прошло», сказал себе: «Да, горбун тоже не принадлежит самому себе».

И зааплодировал еще активнее, причем мои аплодисменты не были менее естественными, чем раньше.

Горбун все рос и рос.

— Хватит, — сказал он. От горба не осталось и следа, он превратился в огромного двухметрового верзилу, даже голос у него стал другой, громкий и низкий.

— Итак, уважаемые слушатели, — начал выросший горбун, — идя навстречу вашему общему пожеланию, я хочу кратко высказать свою точку зрения по поводу края света. Вы имели возможность оценить только что просмотренный вами фильм, полный глубокого смысла. Но я весьма горд тем, что имею возможность с полной уверенностью утверждать: мой рассказ послужит вам наукой, имеющей еще более глубокий смысл. — Он закинул руки за спину и, может быть, для того, чтобы полностью уничтожить впечатление о себе как о недавнем горбуне, непомерно выпятил грудь. — То, о чем я хочу рассказать, относится к очень давним временам, иначе говоря, произошло задолго до того, как вы появились на свет. Тогда еще полагали, что Земля плоская, как доска, и покоится на четырех белых слонах. Край света толковался, естественно, как предельно удаленный район, проходящий по периметру плоской Земли. Однако сейчас, когда Земля воспринимается как шар, как вы все прекрасно знаете, положение изменилось коренным образом. Понятие края света приобрело значение прямо противоположное тому, которое содержится в этих словах. Дело в том, что, поскольку Земля — шар, край света, теснимый со всех сторон, в результате сократился до точки. Вы меня понимаете? Точнее говоря, край света для человека, думающего об этом, превратился в нечто, находящееся от него в непосредственной близости. Другими словами, для каждого собственная комната — край света, а стены — ограничивающий его горизонт. Современному путешественнику, современному Колумбу не нужен корабль, да-да, не нужен! Тот, кто собирается сегодня в путешествие, может отправиться в собственную комнату и неотрывно смотреть на стены.

Он умолк и скорчил гримасу. Но оттуда, где я находился, разобрать выражение его лица было невозможно. Читая свою лекцию, горбун все больше и больше выпячивал грудь, и в конце концов лицо его скрылось за ней — вот почему я не увидел выражения лица. Разумеется, поза, которую он принял, была дурацкой. Но меня это не особенно волновало. Слова горбуна меня несказанно обрадовали. Ведь теперь, когда меня охватила безысходная тоска от слов манекена, стоявшего у вывески магазина, — он сказал, что я должен немедленно отправиться на край света, — оказывается, что этот самый край света находится в моей комнате.

— Однако, — продолжал горбун, — необходимо обратить внимание на одну деталь, а именно — на чрезвычайно важное свойство, которое приобрел сейчас край света благодаря тому, что Земля — шар. Я говорю о полюсах. Вам ясно? Точнее, о связи между Северным и Южным полюсами. Край света, естественно, должен рассматриваться как диалектическое единство двух полюсов. Конкретно, комната каждого из вас может превратиться в истинный край света только путем обнаружения противостоящего ему полюса. Теперь можно сделать следующие выводы, имеющие философский смысл, а именно: тот, кто отправляется на край света, не просто беглец с этого света, одновременно он посланец, на которого возложена важнейшая миссия — связать два полюса... Или, другими словами, посланец, который сам себя посылает в качестве послания к самому себе!

Горбун напрягся и еще больше откинулся назад, отчего выгнулся сильнее, чем прежде, голова его почти касалась пола — ну точно акробат. Если бы существовало такое слово, его, думаю, можно было бы назвать брюхогорбуном.

— Итак, — повысил голос брюхогорбун, — в заключение я сообщу вам конкретный способ совершить путешествие на край света. Несмотря на то что край света приобрел новое свойство — наличие двух полюсов, — отправление на край света по-прежнему начинается с того, что путешественник неотрывно смотрит на стены своей комнаты, пока не обнаружит на них указание маршрута... Вам следует глубоко уяснить это положение, оно послужит точным ориентиром, необходимым для того, чтобы отправиться в путешествие. Разрешите на этом закончить.

Вместо того чтобы поклониться, изогнувшийся назад брюхогорбун округлился еще больше и стал похож на круглый хлеб.

И этот круглохлеб откатился на край сцены с резким криком:

— Кинопроектор, начали! Сцена комнаты! — Вытянутой откуда-то изнутри рукой он указал на экран. Аппарат тут же послушно заработал, и на экране появилась комната.

Не может быть, подумал я сначала. Но, присмотревшись, понял, что не ошибся, — это и в самом деле была моя комната. В первое мгновение я не узнал ее, потому что был уверен: моя комната на экране ни в коем случае не появится.

Круглохлеб с душераздирающими интонациями стал декламировать:

Если это не твоя комната,

То лучше мне умереть, наевшись цветных карандашей.

Цветных карандашей по сто двадцать иен дюжина.

Съев половину, я добуду письменное свидетельство, что это правда.

И лучше уж мне умереть, съев все по кусочкам без остатка.

Если это не твоя комната,

То лучше мне умереть, воткнув себе в горло тысячу рыбьих костей,

Костей трех морских карасей, по сто иен за карася.

Лучше я умру, выпив все помои,

Которые лакала до этого кошка.

Но это точно твоя комната,

И поэтому мне лучше не есть цветных карандашей,

Не заглатывать кости морских карасей.

Четыреста двадцать иен останутся в кармане,

Но ты не будешь в убытке.

Хотя это точно твоя комната,

Я вовсе не собираюсь требовать с тебя четыреста двадцать иен.

Ты подумаешь, возможно, как это странно.

Но, поразмыслив, убедишься, что это не так.

И никакой благодарности от тебя я не требую.

Круглохлеб, декламируя, и не помышлял о том, чтобы разогнуться, наоборот, он превратился теперь в круглый ком, отдельные части его тела совершенно исчезли, слившись воедино. В тот момент, когда он произносил последнюю фразу, от него прежнего остался лишь голос.

Разумеется, раньше я даже не представлял себе, что с человеком может произойти подобное, но особенно не удивился. Более того, подумал, что с человеком, декламирующим столь бессмысленные стихи, такое вполне может случиться.

Моя комната, проецируемая на экране, так же как и та пустынная равнина, нисколько не меняясь, тянулась до бесконечности. Я вдруг ощутил непереносимую слабость и присел на корточки.

Голос, оставшийся одним лишь голосом, дикторским тоном провозгласил:

— Итак, вечер, на котором вы сегодня насладились лекцией и фильмом, подошел к кульминационной точке. Мне бы хотелось завершить сегодняшний вечер драматическим выходом на сцену главного героя фильма. — И уже обычным тоном: — Давай, приятель, быстрее заходи в свою комнату.

Считая, что слова о моем появлении в фильме не более чем выдумка, я все же с интересом посмотрел на экран. Однако никаких признаков моего появления там не было, и секунд через тридцать голос, оставшийся одним лишь голосом, завопил:

— Послушай, ну чего ты прохлаждаешься! Намерен отправиться в путешествие, так поторапливайся же! Кинопроектору надоело ждать. Если главного героя не окажется в том месте, где ему следует быть, фильм завершить не удастся, а для нас основное — завершить его. — Теперь он говорил неуверенно, и я подумал: существовать, будучи только голосом, дело, видимо, совсем не легкое, и, если так пойдет дальше, голос тоже исчезнет. Голос, оставшийся одним лишь голосом, еще больше рассердился: — Послушай, ты и вправду поторапливайся, разве можно заставлять кинопроектор так долго ждать? Я ведь тебе всё объяснил самым подробным образом, будь поактивнее. Слышишь, что я тебе говорю?! Почему не отвечаешь?! Слышишь, что говорю?! Чего ты расселся, как последний лентяй, в чем дело?!

По его окрикам было ясно, что он изо всех сил пытается принудить меня, и тогда я вдруг успокоился и почему-то встал, но, подумав, что он воспримет это как издевательство, снова сел.

— Что ты то вскакиваешь, то садишься, — я вижу, тебе хочется поиздеваться надо мной!

— Мне?

— Разумеется!

В полном смятении я снова встал. Я прикидывал и так и эдак, однако не мог собраться с духом, чтобы войти в кадр, но наконец, точно меня тащили силой, неуверенно поднялся на сцену. (Возможно, повторюсь, но все же хочу сказать: я был простодушен до глупости.)

На экране, заполнив его целиком, колебалась моя тень. По мере того как я приближался к нему, тень сжималась и с поразительной четкостью сокрушила меня самого. Не зная, что делать дальше, я остановился в нерешительности. (Сколь простодушным я ни был, противиться научному самоанализу не мог.) Я, конечно, знал о человеке, лишившемся тени, но ни разу в жизни не слыхал о человеке, превратившемся в тень.

Неожиданно по бокам сцены раздался стремительный топот ног. Это были неизвестно откуда появившиеся верзилы в зеленом. Не успел я прийти в себя от изумления, как они набросились на меня с двух сторон и стали изо всех сил толкать в спину. Головой вперед я влетел в экран.

Таким образом я — теперь я должен, по-видимому, называть себя «он» — проник сквозь экран, вошел в кадр и повалился на пол своей комнаты. Глянув на экран, сквозь который проник, с обратной стороны, он увидел стену с окном, выходящим на улицу, за которым медленно всплывала покрытая кровавым потом луна.

Был ли это сон? Или он на самом деле превратился в тень? На каком-то далеком заводе загудел гудок и тут же умолк. Пространство странно искривилось. Вой испуганной собачонки еще больше изогнул это искривление. Ввинченный в искривленное пространство, он поспешно вскочил на ноги. Подвигавшись и помахав руками, убедился, что тело его никаких изменений не претерпело.

Послышался шум товарного поезда — звук глубокой ночи. А в доме стояла мертвая тишина, словно его погрузили в воду.

Он внимательно осмотрел комнату. Потом с неожиданной силой воскликнул: «Стена!» — и также неожиданно заплакал. «Стена!» — повторил он тихо, и стена перед его глазами, подобно туману, стала медленно заполнять его грудь. Это вызвало у него глубокое волнение, похожее на ностальгию.

Он продолжал жадно смотреть на стену. На службе смотреть на стену было его привычным занятием, но так он смотрел на нее впервые. Стена, точно утешение, тянулась перед его глазами до бесконечности.

Стена, ей поклонялись еще в древности, подумал он. В дальнейшем ее считали прародительницей духа позитивизма и духа скептицизма. Перед его глазами всплыло стихотворение, и он начал декламировать:

Стена!

Славлю твое великое назначение.

Чтобы рождать людей, ты порождена людьми,

Чтобы быть порожденной людьми, ты рождаешь людей.

Ты разлучила людей с природой.

Я взываю к тебе:

Ты людская гипотеза.

Неожиданно стена исчезла — из материальной превратилась в метафизическую. Чуть не плача, он умолял стену возникнуть вновь. И она вернулась. Но теперь у нее был совсем другой, мрачный облик. Она выглядела влажной и вспухшей. Это была физиономия совершенно другой стены, вобравшей в себя, подобно промокательной бумаге, жизнь всех предшествующих обитателей этой комнаты. Вдруг он увидел, что между ним и стеной возникло мрачное проклятие. Стена уже была не утешением, а невыносимым бременем. Это была не охраняющая людей стена свободы, а стена оков, тянущаяся от самой тюрьмы.

— Именно ты виновен в том, что теперь главное мое назначение — быть тюрьмой и крепостью, — сказала стена.

И все же он не мог оторвать от нее взгляда. Наоборот, завороженный ее мрачностью, он пытался пристальнее вглядеться в нее. Чем дольше идет путешественник, тем сильнее завораживает его горизонт. И подобно тому как путешественнику, который беспрерывно видит горизонт, начинает казаться, что тот рождается в его собственных глазах, так и стена в какой-то момент была поглощена его нутром.

— Возродись, превратив свое нутро в обыкновенный камень, которого никто никуда не позовет. — Говоря это, стена становилась все прозрачнее, пока не исчезла совсем.

Он все еще смотрел на стену... и увидел горизонт. Вокруг потемнело, мертвенно-бледная луна прошла зенит и катилась вниз. Скрестив ноги, он сидел на песчаном холме.

Потом он встал и, с удовольствием ощущая сопротивление влажного песка, спустился с холма и направился к горизонту. Он шел долго, пока холм не скрылся из виду. Он все шел и шел, не останавливаясь, и вдруг в свете луны увидел что-то движущееся.

Приблизился — это что-то, пробив землю, тянется вверх. Наверное, проросло дерево, подумал он и опустился рядом. Но тут же увидел — не растение, а большой прямоугольный ящик. Но, присмотревшись, понял, что это не ящик, а стена.

Стена росла, словно ее выталкивало подземным давлением или, наоборот, всасывало надземной пустотой.

Вскоре на равнине, простиравшейся насколько хватало глаз, она уже высилась устремленной вверх башней.

Обойдя башню, он увидел в ее задней стене большую дверь, выкрашенную черной краской. Открыл — за дверью была слабо освещенная каменная лестница, ведущая в подземелье. Оттуда доносились веселый смех, музыка, запах фруктов. Они точно манили его, и он спустился вниз.

Путь ему преградила еще одна дверь, — не успел он взяться за ручку, как она тут же отворилась. Видимо, кто-то знал о его приходе и открыл ее изнутри. Но, как ни странно, за дверью никого не оказалось.

Он попал в небольшой бар. На стене висел женский портрет — соединенные вместе левая и правая половины Ёко-машинистки и Ёко-манекена. Одна половина была грустной, другая — веселой, улыбающейся. Перед портретом стоял проигрыватель, из которого лилась музыка. Пластинка пела:

И в минуты радости, и в минуты грусти

Я смеюсь,

Ненавижу сантименты.

Потанцуем...

Он остановился у стойки, и тут с полки сорвалось что-то сверкающее и подлетело чуть ли не к самому его лицу. Он в страхе отпрянул назад, но сверкающий предмет задержался у его лица и опустился вниз, на стойку. Это был стакан. Следом, словно мчась за ним вдогонку, прилетела бутылка сакэ. Она поднялась над стаканом, наклонилась и наполнила его до краев. На бутылке было написано: «Слезы хамелеона».

Он поднес стакан ко рту и немного отпил — к выпивке он не был особенно привычен. Осмотревшись по сторонам, увидел, что к стене — напротив той, где висел портрет Ёко, — была прилеплена листовка:

ЭКСТРЕННОЕ СООБЩЕНИЕ СУДА (№ 6)

Сейчас, в... часов дня, согласно донесению агента частной полиции, обвиняемый решился, наконец, бежать на край света и с этой целью поглотил стену комнаты. В результате на поглощенной им до этого безлюдной равнине возникла стена, которая начала поразительно быстро расти. Среди общественности раздаются голоса о необходимости, отвлекаясь от установления виновности или невиновности обвиняемого, создать научно-исследовательскую группу для изучения растущей стены. В связи с этим юрист, представляющий судебную сторону, заявил следующее: «Поскольку обвиняемый лишился имени, на него не распространяется закон о защите прав человека, и суд не имеет оснований выступить против создания исследовательской группы».

После того как он трижды прочел листовку, за стойкой зазвенел звонок. Это был телефон. Никто не подходил, пришлось взять трубку ему. Не успел он поднести ее к уху, как кто-то сразу же заговорил. Этот кто-то, несомненно, знал заранее, что подойдет к телефону именно он.

— Алло, надеюсь, вы прочли экстренное сообщение суда номер шесть. Я профессор Урбан, последователь Корбюзье, убежденный урбанист, избранный заместителем руководителя группы изучения растущей стены, созданной Черным Доктором. Растущая стена — живая стена! О-о, это же поэзия нашей современности. И она высится на безлюдной равнине на краю света. Мы, урбанисты, можем о таком только мечтать! Я в ужасной ажиотации. Слышите, как дрожит мой голос? Алло, да, совершенно верно, я взволнован. Честно говоря, я по характеру человек довольно сухой. Похвастаться мне особенно нечем. Однако я профессор университета точных наук. Да, совершенно верно, о-о, я чувствую, как вы дрожите. Думаю, именно это следует назвать волнением от преодоления нравственных устоев. Теперь, алло, о нашей исследовательской группе — согласие соответствующих инстанций наконец получено, наша группа отправляется в путь немедленно. К тому же и у вас тоже как будто всё в порядке, так что перспективы исследовательской группы поистине радужные. Нет, нет, все хорошо, хочется, чтобы и вы порадовались вместе с нами. Долго ждать себя мы не заставим. До встречи.

Профессор Урбан резко оборвал разговор, ему же ответить было нечего, и он уныло держал в руке трубку, забыв опустить ее на рычаг.

— Быть в задумчивости все равно что отдыхать. Положите же, наконец, трубку. Потанцуем и забудем обо всем. — За его спиной стояла Ёко, соединенная из двух половин — машинистки и манекена.

— О-о, это вы обе... А я перепугался. Думал, портрет со мной разговаривает.

— Хватит врать. Ведь вы только что так внимательно на меня смотрели. И к тому же, что значит «вы обе», странно. Я одна.

В самом деле, не успела она закончить, как та часть, которая была машинисткой, исчезла и возникла целиком Ёко-манекен.

— Ну так как? Потанцуем?

— Нет, но мне бы хотелось спросить тебя кое о чем. Не сесть ли нам вон на те стулья?

— Странно, почему вы хотите сесть именно на те? Мест, как видите, сколько угодно.

— Но разве те не свободны?

— Неужели они кажутся вам свободными? Ох и юморист же вы! Ну конечно, вспомнила наконец. Вы человек-утка из зоопарка, верно?

Он неожиданно разозлился и на этот вопрос ей не ответил.

— Разумеется, свободные, сколько ни смотри — свободные.

— Ну и самомнение же у вас, постыдитесь. Посмотрите внимательней, они все заняты — ни одного не осталось.

Он насильно потащил ее к стульям, размышляя о том, что вкладывать мысли человека в голову манекена — пустое занятие, но то, что увидел, поразило его.

— И верно, заняты. Ошибся, значит.

— Действительно, ошиблись. Но я рада, что теперь у нас с вами полное согласие. Я терпеть не могу сентиментальных.

— Почему ты считаешь меня сентиментальным?

— Разве не сентиментальный человек тот, который уверен, что есть места, когда их нет?

— Не согласен, — начал он, но поспешно поправился: — Правильно. Да, я все-таки хотел кое-что спросить...

— Что же? — повернулась она к нему. — Я и сама толком ничего не знаю. Загадки не по мне.

— Но ведь я тебя еще ни о чем не спрашивал. К тому же, никакая это не загадка, и ты должна знать.

— Думаю, что не знаю. Загадывать загадки — ваша слабость.

Отвечать ей нет смысла, подумал он, лучше спрошу то, о чем хотел спросить.

— Где Ёко? Ты, наверное, знаешь?

Она решительно парировала:

— Ах вот оно что. Я — Ёко.

— Нет, не ты. Я имею в виду другую Ёко, которая совсем недавно была твоей половиной.

Неожиданно выражение лица Ёко-манекена, пристально смотревшей на него, застыло.

— Вы мне задали странный вопрос. Почему это?

— Почему? Ёко моя возлюбленная. Единственная, кого я смог полюбить. Хочу хоть в последний разок взглянуть на нее.

— Это правда? Если в самом деле правда, то лучше я ничего не буду отвечать.

— Почему?

— Ах, опять это ваше «почему». Сами должны бы понять.

Ёко-манекен потупилась, всем своим видом показывая, как ужасно она огорчена. Тоска ее была безысходной, она так и стояла, не поднимая головы. Он непроизвольно взял ее за подбородок, и Ёко-манекен вдруг превратилась в настоящую Ёко.

— О-о, Ёко... А ведь я даже не представлял себе, что ты и есть Ёко-тян[7]. Все у меня идет вкривь и вкось.

Он радостно обнял Ёко и прижал к груди, но она отстранилась и, печально глядя на него широко открытыми огромными глазами, глубоко вздохнула и покачала головой. Ее поведение он воспринял как более решительный отказ, чем любые слова. Каждое движение ее головы означает, что я исчезаю, думал он. Но в действительности он не исчез и, не в силах вынести этой муки, бросился к двери.

— Стой! — раздался пронзительный голос, но это кричала не Ёко, а Черный Доктор, вбежавший, запыхавшись, в другую дверь, не в ту, из которой собирался выскочить он. — К чему такая нервозность. — Черный Доктор взялся правой рукой за висевший на левом боку, точно шпага, огромный ланцет и, немного отдышавшись, продолжал: — Группа изучения растущей стены прибыла. И приступает к работе немедленно. Я — руководитель группы. — Он учтиво поклонился: мол, прошу любить и жаловать, и приказал: — Входите.

Тут же вошел мужчина, осторожно неся в руках огромный точильный камень...

— Папа! — непроизвольно закричал он.

Это и в самом деле был папа. Но папа свирепо глянул на него:

— Никакой я не папа. Не следует смешивать общественное и личное. Я заместитель руководителя группы, профессор Урбан, убежденный урбанист.

Не выказывая ни малейшего удивления, доктор спросил:

— Все ли готово?

Папа, назвавший себя профессором Урбаном, ответил:

— Готово. Но для верности, может быть, устроим перекличку?

Доктор сказал:

— Вы правы, уверенность необходима.

— Итак, — профессор Урбан (не лучше ли называть его папой?) вынул из кармана записную книжку и стал читать громким голосом: — Черный Доктор, руководитель группы... Присутствует. Профессор Урбан, заместитель руководителя... Это я, присутствует совершенно точно. Двое. Всё в порядке.

— Немыслимо даже представить себе, что может быть не всё в порядке. Математическая точность — какая это прекрасная штука!

Неотрывно глядя друг другу в глаза, они с серьезным видом покивали головами.

— Итак, — сказал доктор, — немедленно приступаем к работе.

Профессор Урбан опустил на пол точильный камень и поплевал на него. Доктор потер его рукой и вдруг с отвращением воскликнул:

— Фу, какая грязь, это уж слишком!

Профессор Урбан покраснел и поспешно перевернул точильный камень, беспрерывно повторяя тихим голосом:

— Совершенно верно, совершенно верно.

Видя все это, он также покраснел и подумал: «Хорошо, все-таки, что это не папа, а профессор Урбан».

— Стоп! — воскликнул доктор и загарцевал на точильном камне (так велик был этот камень). Потом уже сам оплевал весь камень. — Моя слюна обладает дезинфицирующим свойством.

Они переглянулись и, покивав друг другу, заулыбались, заулыбавшись, снова покивали. Профессор Урбан крепко ухватился за точильный камень, а доктор начал точить на нем свой огромный ланцет. Профессор Урбан громко считал:

— Раз, два, три... сто. — Потом снова: — Раз, два, три...

Вдруг он почувствовал, как все его тело застыло. Вернее, тело будто гипсом сковали брюки, пиджак, ботинки. Правда, на этот раз он не превратился в человека-утку, как тогда, в зоопарке, потому что стоял не согнувшись, а во весь рост.

— Итак, — сказал доктор.

— Итак, — повторил вслед за ним профессор Урбан.

Они разом поднялись и, взяв на изготовку огромный, остро наточенный сверкающий ланцет, медленно и осторожно, словно пробираясь сквозь джунгли, подошли к нему вплотную.

— Вы вон туда не ляжете? — обратился к нему доктор, указывая на пол.

— Вон туда. Вы поняли? — вмешался профессор Урбан.

Он, естественно, пошел, куда ему указали, остановиться никак не мог. Ботинки и одежда двигались сами по себе — он ничего не мог поделать.

Вопреки воле у самых ног доктора и профессора Урбана он повалился навзничь. Уже одно это было невыносимо, но мало того — брюки и пиджак сами соскользнули с него. И тут же брюки и ботинки крепко ухватили его за щиколотки, пиджак — за запястья, так что он был не в силах пошевельнуться. От одного сознания своего позора — точно в стеклянном ящике он выставлен на всеобщее обозрение, тем более, что все это происходит на глазах у Ёко, — все его тело густо покрылось воображаемой чешуей.

— Когда я вскрою грудную клетку... — сказал доктор, нацеливаясь ланцетом.

— Я обследую ее внутренность, — продолжил его слова профессор Урбан, вытаскивая из кармана бинокль.

— Папа! — невольно закричал он и попытался встать.

— Не двигайтесь, — сказал доктор.

— Итак, — сказал профессор Урбан, и, поглядев друг на друга, они перемигнулись.

Над его обнаженной грудью доктор занес ланцет. Профессор Урбан приложил к глазам бинокль, собираясь заглянуть внутрь.

Сердце, издав громкий булькающий звук, заработало вхолостую, и ему показалось, что оно остановилось. Привлеченный чем-то, он чуть скосил глаза в сторону и увидел лицо Ёко. Она снова была составлена из двух половин — Ёко-машинистки и Ёко-манекена. Половина, которой была Ёко-манекен, с интересом наблюдала, куда опустится ланцет. Половина же, которой была настоящая Ёко, заливаясь слезами, сочувственно смотрела на него.

Перед глазами замелькал ланцет. Он закрыл их, да так сильно, что все лицо сморщилось — будто этими морщинами он хотел еще плотнее прикрыть глаза.

Вот тогда-то это и случилось... Задумчивым, прекрасным голосом запела Ёко, — несомненно, та ее половина, которая была настоящей Ёко:

В раковине на грустном морском берегу

Я искала тебя,

А ты в тот день искал раковину во мне.

Несчастная я,

Несчастный ты.

— О-о, какая грустная песня, — послышался тяжелый вздох доктора.

Ланцет все не опускался. Он приоткрыл глаза — доктор, зажав ланцет под мышкой, потупившись, стоял во весь рост, всем своим видом являя покорность.

Вслед за тем раздался тот же голос, но уже другого тона, — это, несомненно, та половина, которой была Ёко-манекен:

Но все же выслушай меня.

Мой возлюбленный говорил:

«Не делать добро — значит творить зло».

А человек-утка поет;

Личинка говорит, что не хочет стать бабочкой,

Кря-кря, кря-кря,

Ну что ж, потанцуем, возлюбленный мой.

— Хи-хи-хи, — не в силах сдержаться, захохотал профессор Урбан. Опустив бинокль, он отер свободной рукой слезы. — Хи-хи, какая веселая песня, тут уж ничего не скажешь.

— Совсем не веселая. Я не понимаю, о чем она, — рассердившись, сказал доктор.

— Не могу в это поверить. А вот я, хи-хи, предыдущую песню, хи-хи, не понял, — возразил со смехом профессор Урбан.

— Нет, наоборот, — сказал доктор.

— Нет, не наоборот, — не сдавался профессор Урбан.

— В таком случае, — сказал доктор, — пусть нам споют еще раз.

— Прекрасно. Веселую песню можно слушать сколько угодно, — поддакнул профессор Урбан.

— Нет, давайте предыдущую, — возразил доктор.

— Последнюю, последнюю! — закричал профессор Урбан.

Обе Ёко запели вместе. Но добиться того, чтобы два звука выходили из их рта одновременно, они, видимо, не могли и поэтому пели попеременно две не связанные между собой песни, — понять, что они поют, было невозможно:

Грустного морского берега, добро пожаловать... а...

Любимое непонимание. Помощь, шарик, день прекрасный...

Смотри радостно по сторонам...

Грустно, — ...нусь...

Для, покапризничай, плачешь, ...ил...

Утренняя прогулка ...сь, любила, ушла ...сь...

Иду, потанцуем, несчастная я...

Да, потанцуем, несчастный ...ем ...бе...

— Ну разве не веселая?! — громко воскликнул профессор Урбан. Но тут же почему-то нахмурился, а не рассмеялся громким голосом.

— В главном песня все же меланхолическая, — сказал доктор. Лицо его выражало неудовлетворенность.

На этом спор между доктором и профессором Урбаном прекратился, и они уставились друг на друга. Потом воскликнули одновременно:

— Я перед вами очень виноват, нет мне оправдания!

Затем они поклонились друг другу, и на этот раз доктор, не в силах сдержаться, рассмеялся, а профессор Урбан задумчиво потупился.

Повезло ему или, может быть, не повезло?

Пока все это продолжалось, он постепенно успокоился и придумал способ выйти из критического положения, в котором оказался.

Точно уловив момент, когда доктор перестал смеяться, он торопливо заговорил:

— Доктор и папа... нет, не папа, профессор Урбан, если ваша цель — изучить растущую стену, то предлагаю вам оставить столь обременительное дело, которым вы сейчас заняты, давайте я вас отведу прямо к растущей стене. С помощью ланцета удастся резко изменить давление в грудной клетке, и в результате стена разрушится. Улавливаете мою идею?

Прикусив нижнюю губу, доктор и профессор Урбан уставились друг на друга.

— В его словах есть резон, — тихо сказал доктор.

— Действительно, все продумано, — сказал профессор Урбан чуть громче.

— Научно обоснованное логическое построение, даже если оно исходит от противника, должно быть принято, — произнес доктор очень громко.

Профессор закивал так энергично, что у него затрещали шейные позвонки.

— Ну что ж, ведите нас, — в один голос сказали оба.

— Прошу вас, друзья, отпустите меня, — обратился он к своим вещам.

— Как же нам поступить? — недоумевал пиджак.

— Следует поразмыслить, — сказали брюки.

— Да, необходимо подумать, — согласились ботинки.

— Но как же в таком случае я смогу проводить их? — растерялся он.

— Что ты там бормочешь себе под нос? — с подозрением спросил доктор.

— Не обращайте внимания, любой эксперт остается глухим, когда дело касается существа проблемы, — сказали брюки.

— Послушай, — резко заявили ботинки, — эти эксперты ни друзья нам, ни враги. Так что не нужно так явно демонстрировать свою враждебность.

— Однако, — сказал пиджак, — я думаю, можно смело его отпустить.

— Пожалуй, — подтвердили ботинки. — Не мешало бы нам выпить по маленькой, а?

— Хорошо бы, — сказали брюки. — К тому же, здесь и наша Ёко.

— Прекрасно, — заявили они в один голос. — Давайте учредим, как мы раньше планировали, комитет по оценке способности соблазнять.

Вещи все враз отпустили его и полетели к стойке. Почувствовав себя свободным, он поднялся. Сознавая, сколь неприлично представать босым и полуголым перед Ёко, доктором и профессором Урбаном, он, тем не менее, не находил в себе силы снова затевать борьбу со своими вещами.

— Ведите нас побыстрей, — схватил его за руку доктор.

— Куда идти? — ущипнул его за шею профессор Урбан.

— Вот в эту дверь. Выйдете, подниметесь по лестнице — и сразу же стена.

— Прощайте, — донесся до него печальный голос Ёко.

Он обернулся, но еще до того, как она попала в его поле зрения, его грубо вытолкали за дверь:

— Быстрее!

Больше он никогда в жизни Ёко не видел.

— Куда же нам теперь идти?

— Действительно, куда?

Его все подгоняли, а он стоял и стоял в полной растерянности. Лестница, по которой он недавно спустился сюда, куда-то исчезла, и, выйдя из двери, они оказались в его комнате.

— Странно. Куда исчезла лестница?.. Ничего не понимаю, — надулся доктор.

— Наша исследовательская группа оказалась одураченной, — задыхаясь, сказал профессор Урбан.

— Тьфу, пропасть, забыл точильный камень и ланцет! — закричал доктор.

— Но дверь уже не открывается, — чуть не плача сказал профессор Урбан.

— Что же делать? — Запустив пальцы в волосы, доктор принялся чесать затылок.

Профессор Урбан молча закрыл лицо руками и присел на корточки.

— Научный... точный... логичный, — срывалось время от времени с их губ.

— Всё в порядке! — вскочил вдруг профессор Урбан.

— Что же за открытие вы сделали? — Доктор беспокойно заглянул в лицо профессора.

— Открытие! Открытие! — захлопал в ладоши профессор Урбан.

— Какое открытие? — нетерпеливо спросил доктор.

— Дело в том, — профессор расплылся в самодовольной улыбке, — видите ли... в настоящее время я вижу лишь один-единственный путь, позволяющий нам выйти из затруднительного положения, в котором мы оказались. Согласны?

— Путь! — закричал доктор, тоже хлопая в ладоши.

— Совершенно верно, путь!

Взгляды их внезапно встретились. И тут же улыбка с лиц исчезла.

— Да, но какой путь? — тихо сказал доктор.

Профессор Урбан, не говоря ни слова, опять закрыл лицо руками. Некоторое время он молчал.

— На этот раз всё в порядке! — Доктор вскинул руки к потолку.

Профессор Урбан поспешно вскочил на ноги.

— О-о, не иначе это божья милость. Слава Иисусу! — закричал доктор, профессор Урбан в панике заткнул уши пальцами.

— Прекратите, пожалуйста, доктор. Не теряйте хладнокровия. Вы же материалист. Бог, милость — стыдно слушать.

— Нет, Урбан-сан, — сказал доктор уже другим тоном. — Если вы меня выслушаете, то, несомненно, испытаете то же, что испытал я. Наука имеет свои пределы, и в них существует лишенный противоречий мир веры.

— Доктор!

— Слушайте же. Так вот, здесь и пролегает путь, указанный нам богом. Вам, наверное, известны слова Священного Писания: «Легче верблюду пройти сквозь игольное ушко, чем богатому войти в Царство Божие». Понятно?

— Вон оно что... Вроде бы понятно, но вроде бы и непонятно...

— До чего ж тупой! Слова эти свидетельствуют о том, что верблюд способен пролезть в любое, самое крохотное отверстие, будь то даже игольное ушко.

— Вот как? Да, вы, пожалуй, правы. Что же получается: если пролезть сквозь игольное ушко легче, чем богатому попасть в рай, значит, нет на свете ничего проще?

— Совершенно верно, сейчас вы всё поймете. Тут-то я вспомнил об обвиняемом, о факте кражи им верблюда. О том, что он пытался поглотить этого верблюда.

— А-а!.. — завопил профессор Урбан. — Что вы говорите, что вы говорите, бог... Доктор, я тоже считаю, пределы науки, а-а...

На некоторое время они замерли, обнявшись, положив голову друг другу на грудь и обливаясь слезами восторга.

— Итак, — поднял голову доктор.

— Итак, — профессор Урбан снял руки с его плеч.

— Добудем поскорее верблюда.

— Так и сделаем.

— С помощью радиотелефона?

— Да, с помощью радиотелефона.

Они посмотрели друг на друга затуманенными от слез глазами и счастливо рассмеялись.

Профессор Урбан вынул из кармана портативный радиотелефон.

— Алло, государственный зоопарк? Алло, говорят из группы изучения растущей стены, алло, да, совершенно верно. Прошу вас немедленно прислать одного верблюда, да, одного, как можно быстрее, как можно быстрее, говорю, да, совершенно верно. Сию секунду, о-о, весьма признателен, простите за беспокойство. Да, благодарю вас. Мне нужен только один, очень прошу вас. Да, да... Отключаюсь.

И в ту же секунду кто-то постучал. Дверь отворилась, и просунулась морда верблюда. Он радостно заревел оттого, что его ждут с таким нетерпением.

— О-о, уже прибыл. Вот что значит радиотелефон, — сказал доктор.

— Ничего подобного, просто учуял во мне пустыню, — неожиданно выпалил он.

— Прекратите. Исследуемый обязан молчать, — сказал доктор.

— Голому вообще лучше не раскрывать рта на людях, — сказал профессор Урбан.

— Поспешим.

— Конечно.

— Прошу вас...

— Нет-нет, вы первый.

— В таком случае, разыграем.

— Согласен.

Переминаясь с ноги на ногу, они энергично восклицали:

— Ну и хитрец!

— Что это значит, Урбан-сан?!

— Вот это да, давайте еще раз!

— Ух ты!

— Что же это такое, доктор, вы просто поддались мне!

— Почему же? Потерпеть поражение — не такая уж радость!

— Что вы хотите этим сказать?

— Побежденный обязан с помощью лупы наблюдать за действиями победителя и по радиотелефону подробно докладывать обо всем научному обществу.

— Хм, это несправедливо. Я считаю, что такие обязанности должен выполнять победитель.

— Не надо скромничать. Я буду вполне удовлетворен, пребывая в арьергарде.

— Ничего подобного. Это я буду вполне удовлетворен, пребывая во втором эшелоне.

— Пусть же на вас снизойдет милость божья...

— Может быть, разыграете еще разок? — вмешался он, ему надоело слушать их препирательства.

— Не вмешивайтесь! — завопили они в один голос.

— Ну, доктор, победивший на этот раз...

— Поедет на верблюде.

— Согласен.

В конце концов на верблюда пришлось залезть профессору Урбану. Он сделал это с большим трудом, дрожа всем телом и проворчав недовольно:

— Надо бы жизнь застраховать.

— Чтобы верблюду легче было войти, вам следует лечь на пол.

Повинуясь доктору, он лег ничком на пол, а профессор Урбан вместе с верблюдом на глазах стали уменьшаться.

— Как это оказалось легко — совсем как предрекал бог. — Не успел доктор произнести это, как верблюд вошел в глаз исследуемого.

С помощью рефлектора и лупы доктор следил за происходящим и, поднеся к губам радиотелефон, вел репортаж о ходе экспедиции профессора Урбана:

— Выдающийся член нашей группы изучения растущей стены профессор Урбан, личность еще более замечательная, чем Тартарен[8], восседая на спине двугорбого верблюда, сделал сейчас первый шаг на пути к краю света. Профессор Урбан, все больше удаляясь, движется вперед, в сторону растущей стены. Время от времени к нам поворачивается его бледное лицо... Нет, он бледен совсем не от страха. От напряжения, огромного напряжения. Ширина плеч триста микрон... Но они не кажутся узкими. Можно считать, что они относительно широкие. Вот профессор Урбан подъезжает к огромной реке. Это река слез в просторечии. Медицинский термин — слезная железа. Это река, отделяющая край света. О-о, половодье. Наводнение! «Эй, послушай, перестань плакать. — Простите, это не репортаж. Я обратился к исследуемому. — Я серьезно тебе говорю, и верблюд и профессор Урбан утонут. Я же сказал, плакать нельзя...» Ну вот, профессор Урбан — это уже репортаж — профессор Урбан мчится вперед, борясь с волнами. То вправо, то влево — отчаянная скачка... Да, кажется, ему удалось определить направление. Он скачет, снова скачет! Он нашел дорогу, нашел. Вот она, цель скачки профессора Урбана... А-а, понял. Судно, ковчег, на нем развевается флаг. Какая-то надпись... Так-так, Ноев ковчег! Кто-то стоит... Призрак. Но он стоит в ковчеге. Кто бы это мог быть? Ну конечно, призрак Ноя. Он направляется к профессору Урбану и машет ему рукой. Нет, он его не приглашает. Наоборот, говорит, чтобы тот не поднимался в ковчег. Он показывает знаками, что суденышко утлое и количество пассажиров должно быть строго ограничено. Бесстыдный Ной, позор ему! Но смотрите, молодец наш Урбан! Профессор Урбан, не обращая ни малейшего внимания на отказ Ноя, взбирается вместе с верблюдом в ковчег. В отчаянии Ной рвет на себе волосы. Так ему и надо!. Ковчег рассыпается. Рассыпается. Что за утлое суденышко! И пассажиры-призраки тоже рассыпались в прах — от них осталось одно зловоние. О-о, какая огромная волна... А за ней сплошные черные водовороты... Ковчег исчез, Ной тоже исчез, и верблюд исчез... Наш профессор Урбан... Даже если Ной погиб — не страшно. А вот наш друг профессор Урбан... Урбан, сам выбравший себе эту тяжелую долю... О-о, он плывет, изо всех сил борясь с водоворотами. Плывет. Держись, Урбан! Удастся ли ему преодолеть новый потоп без Ноева ковчега? Это великое испытание ответит нам на вопрос, одержит ли материалист победу или потерпит поражение. Боже... Нет, это всего лишь ирония. О-о, совершенно верно, еще одна милость! «Послушай, послушай. — Это не репортаж. — Послушай, нос, нос, ну что же ты, возьми платок и высморкайся. Ну же, поскорей». Кха-кха! Вы только что слышали, как исследуемый сморкается. Победа... Успех! Наш профессор Урбан невредим. Он в носовом платке вместе с его содержимым... Профессор поднимается и вылезает из мокрого платка. Вот он передо мной, профессор Урбан, бледный, весь в вязкой слизи, он обтирается и прямо на глазах растет, принимая прежний вид взрослого человека. О-о, какое счастье! На этом я заканчиваю репортаж. Всего хорошего.

Доктор облегченно вздохнул. Он глядел на смертельно бледного профессора Урбана, и лицо его становилось все бледнее. Они оба молча смотрели друг на друга и кивали головами.

— Хм, — произнес доктор.

— Хм, — произнес профессор Урбан.

— Как вы думаете? — спросил доктор.

— Хм... — Профессор Урбан отвернулся и потупился. И вдруг оба, точно сговорившись, открыли рот:

— Я... — Они растерянно умолкли.

Спустя некоторое время оба одновременно произнесли:

— Знаю по горькому опыту.

Точно освобожденные этими словами, перебивая друг друга — кто что сказал, понять было невозможно, — они заговорили:

— Опасно.

— Злонамеренные козни.

— Пределы науки.

— Воля божья...

— Бессмысленно.

— Плата за пользование верблюдом.

— Страхование жизни.

— Растущая стена.

— Трудно согласиться.

— Пошли.

— Да, возвращаемся.

— В наш дом!

— В наш дом! — И, взявшись под руку, даже не обернувшись, ушли.

Оставшись один, он приподнялся на локте, помогая уставшему телу подняться. Внутри он ощущал нечто необъяснимое. Казалось, будто его распирает что-то твердое.

Он сразу же подумал, что виной этому стена, растущая в пустыне, раскинувшейся в его груди. Нет сомнения — стена становится все больше, захватывает все нутро.

Подняв голову, он увидел свое отражение в окне. Отражался уже не человек, а толстенная четырехугольная плоскость, из которой противоестественно торчали руки, ноги, голова.

Вскоре руки, ноги, голова растянулись, точно шкурка зайца на кухонной доске, а потом все его тело превратилось в обычную стену.

Бескрайняя пустыня.

И в ней я — стена, бесшумно уходящая в бесконечность.

1951 г.

Часть II

Барсук с Вавилонской башни

1. Я мечтаю и строю планы

Расскажу о себе.

Я нищий поэт.

Часто, сидя на скамейке в парке Р., я мечтаю и строю планы. Я размышляю не только о стихах, но и о самых разных научных открытиях. Решать математические проблемы не менее приятно, чем писать стихи. Но самое приятное, сидя на скамейке, смотреть на снующие мимо женские ножки. Женские ножки — это трепетность плавного изгиба. И даже после того, как женщина исчезает, остается уравнение этой трепетности. Я, навалившись всей тяжестью на спинку скамейки, с головой погружаюсь в решение этого уравнения. Из уравнения рождаются разные мечты и планы.

Я размышляю, например, о голове горгоны Медузы. Мне представляется несообразным, что увидевшие ее превращаются в камень. Если бы это и в самом деле происходило, то не было бы ни одного живого человека, видевшего Медузу, и, следовательно, никто бы не знал о ее существовании. Но, хорошенько поразмыслив, можно решить и эту загадку. Превращение в камень увидевших голову горгоны Медузы имеет какие-то особые причины, и если их устранить, то удастся не превратиться в камень. Исходя из этого, я пришел к такому выводу. Горгона Медуза — поразительная красавица, соперничавшая красотой с Афродитой, в наказание за что волосы ее были превращены в змей, — этот факт, несомненно, доказывает, что она действительно была воплощением красоты. Человек, с восхищением смотрящий на ее удивительную красоту, под действием кристаллизации любви, о которой говорил Стендаль, превращается в камень. Следовательно, тому, у кого сердце настолько холодное, что его неспособна взволновать даже красота Горгоны Медузы, не грозит опасность превратиться в камень. Видимо, именно таким был Персей. Я думал, что и мне хочется стать подобным ему. Именно человек, обладающий действительно холодным сердцем, способный остро ощущать все происходящее, но в то же время спокойно к нему относиться, обладает качествами, необходимыми поэту. «Холодное сердце, холодное сердце...» — без конца повторяя эти слова, я проверял их действенность. С тех пор эта фраза превращалась в заклинание всякий раз, когда я смотрел на женские ножки или шел по улице. Произнося это заклинание, я, казалось, еще лучше понимал, что означают для меня женские ножки.

2. Появился странный зверь, который, схватив зубами мою тень, убежал

Это случилось утром, как раз в то время, когда в парке не было ни души. Раскрыв блокнот, я пробегал глазами записанные мной вчера мечты и планы. Все они ассоциировались с женскими ножками, дарившими мне огромное вдохновение. В первой записи на вопрос: «Можно ли прикрыть прямоугольник ограниченным количеством отличающихся по величине квадратов?» — был дан ответ, оговоренный условием, что это невозможно в случае, если количество квадратов не превышает тридцати восьми. Я вспомнил стройные ножки девушки, появившиеся за мгновение до того, как я оставил выкладки.

В следующей высказывалось несколько идей относительно «автоматической вычислительной машины, использующей бинарную систему[9]», пришедших мне в голову благодаря карточным фокусам. Тут появились ноги торговки в плотно обтягивающих темно-синих хлопчатобумажных носках.

Были в блокноте и такие записи: «Съедобные крысы», «Стереомикрофотография», «Жидкая линза», «Вариатор времени», «Виселица для повешения вниз головой», «Таблица расчета человека».

В конце было записано стихотворение:

По непроглядно-черному небу

Летит одиноко книга.

Но у меня еще не было ни одной законченной книги. Все они существовали лишь в моих мечтах и планах. Поэтому свой блокнот я назвал шкурой непойманного барсука.

В этот момент все и случилось. Подняв неожиданно глаза, я увидел странное животное. Для кошки — шерсть слишком густая, для собаки — хвост слишком толстый, не лиса это, не волк, не барсук, и уж конечно не крыса и не тигр, какое-то неведомое животное. Чем объяснять, лучше взглянуть на сделанный мною набросок.

Животное сидело в зарослях акации и неотрывно смотрело на меня. Хотя я и бросил на него неприязненный взгляд, оно не только не отвело глаз, но, напротив, еще пристальнее уставилось на меня своими огромными глазищами, что меня даже обеспокоило. У меня и в мыслях не было, что это хищник, способный сожрать человека, но я подумал: может быть, это какой-то зверь, сбежавший из зоопарка и питающий злобу ко всем людям. «Пошел вон», — повторял я тихо, пытаясь прогнать его, но он не собирался уходить, а встал и начал приближаться ко мне. Я растерялся. Но, судя по всему, у него не было намерения причинить мне вред, и я решил посмотреть, как он будет вести себя дальше. На всякий случай, чтобы подготовиться к худшему, я раскрыл в кармане нож, каким пользуются военные моряки.

Зверь приближался с невинным видом. Ровно в пяти шагах от меня, дойдя до тени моей головы, вытянутой косыми лучами утреннего солнца, он вдруг повел себя агрессивно. Оскалившись, он вцепился клыками в землю. Схватил что-то и зажал в зубах. Это была моя тень. Схватив мою тень, он вырвал ее из земли. Может быть, мне это показалось, но я явственно услышал жалобный вопль тени и увидел, как она скорчилась, моля о спасении. Я помчался за уносимой тенью. Но зверю сразу же удалось увернуться, и он скрылся среди деревьев. Дикий зверь бегает так быстро, что гнаться за ним бессмысленно.

Я стоял, ошеломленный...

Нет, так рассказывая об этой сцене, я искажаю правду. Лучше вообразите случившееся сами. Какое-то время я стоял растерянный, чувствуя полную опустошенность, будто у меня вырезали половину мозга.

3. Что произошло до моего возвращения домой.

Став прозрачным, я мчался по улицам.

В действие вступает полиция

Раздался звук приближающихся шагов. Послышались молодые голоса мужчины и женщины.

Я в панике спрятался за деревом. И стал обдумывать случившееся. По зрелом размышлении я пришел к выводу, что мне еще повезло. Что бы я делал, если бы вместо тени лишился уха, носа или лица! Это бы каждому бросилось в глаза. Я же лишился всего лишь тени. И если не буду выходить на солнце, никто этого не заметит. Зачем вообще нужна тень? Разве что в детской игре, когда топчут тени друг друга, но я ведь уже взрослый. Так что тень мне ни к чему.

Мужчина и женщина — видимо, пара влюбленных. Они были глубоко погружены в мысли друг друга. Наверное, только что сбежали из своей конторы. Десять часов утра — самое подходящее время для влюбленных, — соединившись, они излучали яркое сияние.

«Холодное сердце, холодное сердце...» — повторяя эти слова, я рассматривал ножки женщины. Надеясь при этом, что так мне, возможно, удастся забыть об украденной тени.

Женские ножки всегда позволяли мне одним прыжком проникнуть в душу женщины: вселяли в меня уверенность (жизнь) благодаря чувству первичного слияния с ней. Красивые ножки красивы, безобразные — безобразны — таково было мое (жизненное) уравнение. Каковы же ее ножки? Пожалуй, коротковаты, подумал я, проникать в них мне не захотелось. Они значили для меня меньше даже, чем камешки, которыми усыпана дорога. Я бессознательно неотрывно смотрел на длинную тень этих двух обнявшихся людей, словно пытаясь уцепиться за нее.

Мой взгляд и взгляд женщины встретились. Она резко передернула плечами, вздохнула, вздох где-то глубоко в горле превратился в крик, она сильно побледнела и упала на плечо мужчины. Мужчина тут же вскинул голову и посмотрел на меня. Он тоже закричал и вместе с женщиной сел на землю.

Я не ждал такого, и поэтому мое потрясение не уступало их. Не понимая, что могло так потрясти во мне, я, словно спасаясь от их крика, вытянул перед собой руку и увидел, что она прозрачная. В растерянности я посмотрел на другую руку, она тоже была прозрачной, будто ее не существовало вовсе. Я сложил вместе обе невидимые руки и стал пристально смотреть на них. Они были прозрачнее стекла, сквозь них был виден весь расстилавшийся передо мной пейзаж. Еще раз посмотрел на них, сложив вместе, и почувствовал, как в этих невидимых руках разрастается ужас.

Я закатал рукава — не только кисти, руки целиком были прозрачными. Расстегнул рубашку — грудь тоже была прозрачной. Задрал штаны — ноги тоже были прозрачными. Лица я не видел, но не сомневался, что и оно прозрачное.

Я стал человеком-невидимкой!

Ничего удивительного — я же лишился тени. И поскольку тени у меня не стало, совершенно естественно, исчезло и тело, являющееся источником тени. Я решил было обдумать, что произойдет, если поменять местами причину и следствие, но на такого рода мысли не было времени. Могло ли вселить в меня сладкий покой то, что унесли всего лишь никому не нужную тень? Но ведь вместе с тенью похитили и ее источник. Теперь меня не скроет ни отсутствие солнца, ни ночь. Вдруг я закричал. Это был неожиданно долгий крик, какой издавала, наверное, обезьяна в первобытном девственном лесу.

Мой крик привел в чувство влюбленных, и они, обгоняя друг друга, бросились наутек.

Я тут же снял с себя всё и остался обнаженным. Теперь меня уже никто не увидит.

Беспокоило лишь одно — как унести снятую одежду. Что подумают люди, увидев, как по воздуху летит свернутая комом одежда. Но, в то же время, и бросать ее не хотелось. Все-таки хороший летний костюм. Торопясь и не особенно раздумывая, я решил исходить из сложившегося положения — не так страшен черт, как его малюют: быстро свернул в узел ботинки и одежду, сунул его под мышку и побежал по узким улочкам и переулкам.

Только что кончился час пик. К счастью, даже в центре города в это время, как ни странно, попадались места, где не было ни души. Я знал этот район как свои пять пальцев. И хорошо представлял себе, на какой улице, скорее всего, никого не встречу. Однако это могло продолжаться очень недолго. Надо спешить. Но как ни торопись, чтобы добежать до дому, потребуется еще минут тридцать.

Я стремительно мчался по ущелью между утесами высоченных зданий. Исступленно бежал по заводской улице вдоль канала. Оставил позади улицу Р., одолел улицу W.

Однако, добежав до угла, откуда можно было пересечь улицу S., я столкнулся с толпой озорничавших мальчишек. Я поспешно бросил сверток с одеждой на землю и стал ждать, пока они минуют меня. Они уже совсем было прошли, но вдруг заметили сверток. Один из них протянул руку, чтобы поднять его. Я поспешно немного отодвинул сверток. Удивленный, мальчишка попятился назад.

— Смотри, одежка сама двигается.

— Двигается? Что ты мелешь!

Еще один мальчишка протянул руку с другой стороны. Мне ничего не оставалось, как снова отодвинуть сверток.

Мальчишки, в замешательстве отойдя на приличное расстояние, окружили сверток с одеждой. Один, самый отважный, приблизился к нему. Я схватил сверток и стал размахивать им.

Как же они перепугались! Вдруг один из них, удивленно вскрикнув, ткнул пальцем прямо мне в лицо. В самом деле, прямо в лицо. И сразу же мальчишки, охваченные страхом, с громкими криками, как сумасшедшие бросились бежать.

Что случилось? Может быть, на моем лице осталось что-то не исчезнувшее?

В полном недоумении я заспешил по улице — колебания, нерешительность в данном случае были неуместны.

Я добрался до угла, где начинался район L.

Здесь была табачная лавка, в которой я обычно покупал сигареты. Я посмотрел на свое лицо, отражавшееся в витрине. И чуть было не вскрикнул. Глаза — именно они не исчезли с моего лица и так напугали мальчишек. Одни глаза на прозрачном лице, как экспонат музея естествознания, плавали в воздухе.

Открылась дверь во внутреннюю часть дома, и вышла девушка. Она была влюблена в меня и в субботние вечера приходила ко мне учиться стихосложению, до поздней ночи я учил ее писать самые разные стихи. А в качестве вознаграждения любовался ее ножками. К счастью, они были красивыми и очень мне нравились.

Однажды наши взгляды встретились. Тело девушки окаменело в напряжении. И лишь чуть покачивалось вправо и влево. А потом в глазах появилась счастливая улыбка. Я вспомнил, что она всегда была готова совершить безумие, и поспешил расстаться с ней.

Отсюда до моего дома, если бы по дороге мне ничего не помешало, можно было добраться за минуту.

Но, к сожалению, шли дорожные работы и вся улица была усыпана острой галькой, идти по которой босиком было малоприятно. С трудом пройдя примерно половину пути, я столкнулся с женщиной, которая вела на поводке собаку.

Какая досада. Оглядываясь по сторонам, чтобы найти подворотню, где можно было бы укрыться, я вдруг увидел сзади себя тех самых мальчишек, они вели с собой полицейских — какой ужас!

Я решил бросить одежду — не до нее — и бежать. Но собака меня учуяла. Размахивая свертком с одеждой, я подобрал камень и бросил его в собаку. Женщина потеряла сознание.

Полицейские увидели, где я, и пронзительно засвистели.

Я припустил, не обращая внимания на то, что острые камни ранили мне ноги. Собака оказалась трусливой и лишь лаяла, не особенно приближаясь ко мне. Она недолго бежала за мной и вскоре вернулась к потерявшей сознание хозяйке. Я добежал до дальнего конца своего дома, повернул в переулок, перелез через забор и вошел в дом с черного хода. К счастью, я добрался до своей квартиры, никого не встретив.

Снаружи доносились трели свистков, — похоже, отряд полиции пополнялся. Но найти меня будет, видимо, трудно. На след их могли навести лишь мои глаза, подобные двум шмелям.

Я был уверен, что мне удастся спрятаться, и поэтому не испытывал никакого страха. Но когда мое невидимое тело распростерлось на кровати, из плавающих в воздухе глаз неудержимым потоком полились слезы. Я позволил им свободно литься, подумав: хорошо бы, глаза вытекли. Когда слезы высохли, вроде бы ушли и полицейские, — во всяком случае, снаружи стало тихо.

4. Размышления о тени.

Ангелы, работающие на токарном станке

Постепенно квартира меня успокоила. Вместо исчезнувших очертаний моего тела роль кожи выполняли стены.

Успокоившись, я стал логически размышлять о случившемся, истолковывать его и, уяснив свое положение, начал думать о том, что необходимо выработать план решения возникшей проблемы.

Прежде всего нужно установить, что это за зверь. Больше всего поражало меня то, что на свете существует животное, способное пожирать тени. Самостоятельное расследование было мне не под силу, и я решил посоветоваться с какими-нибудь известными зоологами. Но в каком я окажусь положении, если они будут отрицать возможность существования подобного животного? Такое вполне может случиться. Ведь это действительно необычное животное. Не исключено, что они меня просто высмеют. Дело в том, что тень есть результат, вызванный материей, но не сама материя, и утверждение, что ее пожирают, противоречит законам материального мира, а ученым согласиться с этим весьма трудно. Но разве нельзя утверждать, что факты более материальны, чем сами законы? Совершенно верно, перед вами действительно жертва этого животного. Тут не поспоришь. И если они не признают этого, я готов выступить против всего Зоологического общества. Нужно будет потребовать, чтобы название этого животного было включено в зоологический атлас (название дам, разумеется, я сам; придется немедленно отправиться в библиотеку и как следует порыться в латинском словаре), и заставить пересмотреть существующие ныне основные положения зоологии.

Однако, возможно, это проблема не только зоологии. Не является ли происшедшее фактом, означающим переворот в представлениях о материи? Не вносит ли перемены в причинно-следственные связи, присущие материи?

Неожиданно я подумал: а что, если я испытал на себе новые законы Вселенной? А что, если я открыл некую космическую логику?!

Но лишь в какое-то мгновение я вознесся ввысь, словно завоеватель, и стал смотреть на расстилавшуюся у моих ног панораму, как почувствовал, что мое сердце, громко забившись и застыв, превратилось в земной шар.

Оказавшись неспособным нарисовать в воображении свой героический облик, я приуныл. Просто вспомнил, что я человек-невидимка.

Нужно что-то делать, подумал я. Интересно, куда подевался тогда тот зверь? Возможно, он прячется где-нибудь в зарослях парка или, может быть, убежал из него. Во всяком случае, он в этом огромном городе, и скоро кто-нибудь его, несомненно, поймает, и люди заговорят о нем. Беспокоило меня лишь одно — ограничился ли он тем, что схватил мою тень и убежал, или же сожрал ее. Если только схватил и убежал и при этом не спрятал ее где-нибудь, то, как только его поймают, тень наверняка можно будет найти. А вот если сожрал... Постой, тут тоже могут возникнуть две проблемы. Первая — в случае, если моя тень осталась у него во внутренностях и не переварилась, вторая — в случае, если она переварилась. Серьезные трудности вызовет второй вариант... Ну что ж, даже в этом случае решение найти можно. Проведя зоологическое и физиологическое исследование животного, удастся выяснить момент начала переваривания тени и, пустив процесс в обратном направлении, синтезировать или экстрагировать ее. Да, это открытие. Возможно, даже превосходящее открытие законов Вселенной. Если будут выяснены строение, состав, свойства тени, то люди смогут без труда освобождаться от нее и, когда им заблагорассудится, становиться прозрачными, а потом снова возвращаться в изначальное состояние. Возможность возвращения в изначальное состояние приведет к тому, что прозрачность не будет рассматриваться как неудобство. Наоборот, вызовет интерес. Станет даже чем-то приятным.

Однако я заметил, что в своих построениях обхожу одну мысль. Далеко не всегда то, что отнято, удается вернуть в изначальное состояние. Разве человек в силах соединить куски разбитого стекла или фарфора? Меня вновь охватило страшное беспокойство. Выходит, что тень нельзя будет ни склеить, ни спаять, ни сшить. Но я сразу же успокоился, сообразив, что решение лежит на поверхности. Все очень просто. Логически рассуждая, легко понять, почему куски разбитого стекла соединить не удается. Потому что невозможно проникнуть в то место, где действуют силы притяжения между молекулами. Следовательно, путем нагревания нужное место должно быть расширено, что позволит соединить разрозненные части. Тень же можно нагревать сколько угодно. Но даже если нагревать ее нельзя, удастся, несомненно, найти какой-то другой физический или химический способ.

Разумеется, следует досконально продумать возможность того, что полученная этим способом тень окажется не такой, какой она была изначально. Следовательно, тело, перекроенное несколько видоизмененной тенью, будет, не исключено, чем-то отличаться от прежнего. Но если удастся теоретически выяснить связь между телом и тенью, мне думается, можно будет создать тело, отвечающее желанию человека... Эта мысль увлекла меня до самозабвения. Изумительно! Если такое окажется возможным, мировая мода перестанет быть лишь стилем одежды, но станет и стилем тела. Я создам огромную фабрику. И буду на ней производить тела в соответствии со вкусами заказчиков. Отрезав тень клиента и видоизменив ее на трансформационной машине, я перекрою его тело. Все люди на земле станут прекрасными, как ангелы. Удивительная мечта. К тому же проблема этим не ограничится. Когда тело человека можно будет изменять, изменится и связанный с этим весь спектр отношений между людьми. Следовательно, исчезнет такое понятие, как право собственности, исчезнет такое понятие, как индивид. Разве такой мир не удивителен? Полная свобода. Полный и к тому же постоянный передел. Люди-ангелы общества всеобщего равенства!

Вдруг перед моим мысленным взором возникла сцена, как на моей фабрике ангелы Фра Анджелико[10] с нимбами вокруг головы, распевая песни, работают на токарных станках. Дух захватило от переполнившего меня счастья.

Вернувшись на землю, я решил тут же приступить к изучению тени. Я подумал, что постижение сущности тени позволит решить проблему на основе законов синтеза, не принимая в расчет то животное. К тому же, только что испытанная мною радость не способствовала желанию касаться малоприятного. В качестве объекта исследования я взял сначала тень стола. И решил попытаться оторвать ее от него. Я использовал все мыслимые способы — соскабливал, смывал, стирал, отдирал. Возможно, мои действия покажутся нелепыми, но, вопреки ожиданиям, именно таким способом и можно обнаружить оплошность, совершенную человеком. Я был уверен в этом. Но потерпел полный провал. Лишь пальцы покраснели и вспухли... Нет, это неправда. Мои пальцы были прозрачными, и я не мог видеть, что они покраснели и вспухли. Но если бы не были прозрачными, я бы, думаю, убедился в этом. И в том, что все ногти содрал.

Я совсем пал духом. Презирая себя за то, что мной овладела необоримая вера в алхимию, я убедился, что для того, чтобы сорвать тень, необходим какой-то оригинальный, соответствующий сущности тени метод. В конце концов я понял, что не остается ничего другого, как вернуться к исходной точке и поймать того зверя, который воплотил этот метод на практике.

Неожиданно для себя я стал нервничать. Как поймать этого зверя, как связаться с людьми, которые могли бы его поймать?..

В это время с лестничной площадки послышался громкий, разносившийся по всему зданию крик управляющей домом:

— Послушайте, где-то здесь, поблизости, скрывается человек-невидимка. Видны только его глаза. Внизу в карауле стоят двое полицейских. В случае чего сразу же обращайтесь к ним.

Тут же распахнулось несколько дверей, управляющую окружили галдящие жильцы и с интересом стали расспрашивать о человеке-невидимке, то есть обо мне.

А что, если я плюну на всё и откроюсь?

«Хочу сообщить, что человек-невидимка — действительно я. По таким-то и таким-то обстоятельствам произошло то, что вам известно. Вы знаете меня уже не один год, и вы прекрасно понимаете, что я не тот человек, который способен устроить дебош. Происшедшее — результат обыкновенного недоразумения и несогласованности. Выступите в качестве моих свидетелей и помогите поймать напавшего на меня зверя».

Да, возможно, это самый лучший способ. Минута позора, но зато я смогу создать мир ангелов. Преисполненный решимости, я взялся за ручку двери. Но тут раздались три выстрела, послышался топот бегущих людей и снова разнесся громкий голос управляющей:

— Полицейский увидел летящего шмеля и по ошибке принял его за глаз человека-невидимки. Ошибка не ошибка, но для нас спокойнее, если полицейские будут стрелять. Пока его не застрелят, покоя нам не будет, работа валится из рук. Ужасно, ужасно...

У меня не хватило духу выйти из комнаты. Я даже стал бояться своего невидимого тела. Да, я чудовищное существо. Существо, способное вселять страх, больший, чем химеры собора Парижской Богоматери, чем одноглазый послушник, чем человек-мебель Дали. Не успев услышать мой призыв, люди лишатся чувств, обезумев от увиденного. Нет, выходить к ним не годится. Нужно придумать какой-то другой способ.

Сильно нервничая, я подошел к окну. На улице, у перекрестка, стояли двое полицейских, один из них держал в зубах сигарету, другой чиркал спичкой, пытаясь дать ему прикурить. Но она никак не загоралась. Полицейские уже теряли терпение.

Когда я это увидел, у меня стало еще тяжелее на душе. Мной овладел постыдный животный страх, когда я подумал о том, что мой величайший, я бы даже сказал, космический опыт находится в руках этих примитивных людей! Я вспомнил о преследованиях, которым подвергалось множество поэтов и пророков, о чем повествует история. Люди отгораживаются от правды прочной стеной.

Наконец я решился и надел наушники детекторного приемника. Думаю, меня бы высмеяли — детекторный приемник в наше время, но поэты почему-то испытывают привязанность к таким старомодным вещам, очарованы ими, даже забывая при этом о только что появившихся феноменальных новейших достижениях. Именно в этом причина того, что истинные поэты до сих пор не расстаются с детекторными приемниками.

По радио исполняли «Призраки» Маратова. В детекторном приемнике низкие звуки полностью исчезали, и мне это напоминало всхлипывания покойной матери после приступа истерии. Вскоре музыка прекратилась и стали передавать экстренные новости, которых я ждал с нетерпением.

«Передаем экстренные новости. Передаем экстренные новости. Как мы уже сообщали, появление человека-невидимки стало главной темой разговоров в нашем городе, передаем мнение специалистов в самых разных областях, к которым обратились представители властей. Начнем со слов доктора наук N., профессора государственного университета, президента Всемирного биологического общества. По его мнению, чрезвычайно велика вероятность того, что человек-невидимка является пришельцем с Марса или Юпитера. Однако на нынешнем этапе делать по этому поводу более подробное официальное заявление еще рано. Следующее мнение доктора наук U., авторитета в области социальной гигиены. Он считает, что человека-невидимки в действительности не существует и можно предположить, что речь, скорее всего, идет о психической болезни, вызванной инфекцией, которую следует назвать маниакальным помешательством. И наконец, точка зрения министра иностранных дел, согласно которой обобщение самых разнообразных сообщений в целом подтверждает, что это агрессия со стороны государства S. Еще несколько месяцев назад было получено сообщение, что в государстве S. завершено создание людей-невидимок. Весьма запутанные тяжкие преступления, число которых в последнее время значительно возросло, основываясь на этом предположении, могут быть, видимо, раскрыты. Власти особенно внимательно отнеслись к мнению господина N. и начали всестороннее расследование, они надеются, что жители города будут сотрудничать с ними, и обращают их внимание на необходимость постоянно держать дверь на замке и немедленно сообщать, если произойдет что-либо экстраординарное.

Сообщаем о только что поступивших новостях. В шестнадцать часов сорок минут на складе боеприпасов в районе S. произошел взрыв огромной силы. Ущерб пока неизвестен, но, по всей вероятности, взрыв захватил большой радиус. В настоящее время сформирован специальный отряд из двухсот человек, который приступил к охране места взрыва. Согласно тому же источнику, не исключено, что это заранее спланированная преступная акция, совершенная человеком-невидимкой. На этом мы заканчиваем передачу экстренных новостей. Продолжаем трансляцию «Призраков» Маратова».

Голос диктора умолк, и снова раздались всхлипывания.

О-о, какое же у них бедное воображение! Таковы мыслительные рамки людей, находящихся на службе у общества. Насколько все эти рассуждения мельче моей мечты перекроить человеческое тело. Могут ли эти люди надеяться на сотрудничество и понимание?

Испытывая чувство полной безысходности, я захотел умереть — это не гипербола. Я могу рассчитывать только на себя. Удастся ли мне в этом бескрайнем мире найти то животное? Придя в отчаяние, я выключил радиоприемник, швырнул его на пол и, хотя ноги были изранены, стал неистово топтать его, чтобы больше никогда не слушать.

Картина того, как ангелы работают на токарном станке, превратилась в картину преследования ангелов.

5. Сон

Весь город объят огнем.

Пламя — нечто багряное, принявшее форму цветов и кристалликов инея, — вспухая нарывами, появлялось из окон и щелей в стенах домов, из носов, ртов, глаз бесцельно бродивших по улицам опустошенных людей и двигалось, дрожа и колыхаясь.

Над всем этим в бесчисленном множестве летал я. Каждый в левой руке держал факел, в правой — меч, у них было обличье демонов, и они вопили: х-ха, х-ха, х-ха, х-ха.

Однако, это был не я, а мои двойники.

Настоящий я летал между ними, превратившись в петицию. В ней были подробно изложены все обстоятельства случившегося и моя точка зрения по поводу этого. Но почему-то петиция представляла собой чистый лист бумаги.

Один из моих двойников заметил меня. И стал писать на мне: «Смертная казнь». Он писал и писал. И я весь стал черным от этих слов — «смертная казнь».

Тут появляется вдруг тот самый зверь и сжирает меня.

6. Ухмыляющийся непойманный барсук.

Летящий по небу гроб

Я проснулся весь в поту.

Я не знал, который час, но была еще ночь. Стояла необычная, пугающая тишина. За окнами светила луна. Было полнолуние, но округлость луны была не простой округлостью, а какой-то пугающей.

Пугало все.

Встав с постели в полной тьме, я бессознательно прошептал:

— У меня лишь один путь — бесконечно скитаться в поисках зверя.

Неожиданно меня охватило непереносимое чувство одиночества, я ходил по комнате, повторяя: «Умереть, умереть, умереть», — сознание того, что я потерял тело, мучительно сковало мое сердце, я готов был расплакаться, но слезы почему-то не полились, вместо этого я громко чихнул.

Я взял с полки телескоп. Каждый поэт имеет небольшой, кустарно изготовленный телескоп. Это лучший прибор для успокоения сердца. Какое поразительное удовольствие с его помощью смотреть на звезды, наблюдать за движением облаков, но главное — рассматривать бегущие по улицам женские ножки. Удивительная, ни с чем не сравнимая радость и в то же время наслаждение, как Персей, надевший шапку-невидимку, следовать за ничего не подозревающей женщиной и наблюдать, точно прикасаешься к ней руками, откровенные позы, которые она принимает. Но даже когда такого объекта для наблюдения нет, можно, забыв о времени, рассматривать щели в заборе, увядшую траву на обочине дороги, пляшущие на ветру обрывки бумаги. Испытывать радостное чувство свободы от превращения в человека, ограничившего свою жизнь наблюдением, и одновременно собирать, сидя на скамейке в парке, шкуры непойманных барсуков стало моей повседневной привычкой, от которой я не мог отказаться.

Я, несомненно, вспомнил эту привычку ощущать радость оттого, что тело твое как будто исчезло, безотчетно спасаясь от страха, вызванного чувством утраты тела.

Были видны звезды.

Постепенно страх и грусть начали таять. Я продолжал неотрывно смотреть на небо. Вдруг я увидел, как между звездами что-то летит в мою сторону. Для кометы чересчур быстро, для метеорита слишком медленно. Вскоре я понял, что летящее по небу к звездам не имеет никакого отношения и движется не очень высоко над землей.

Оно летело прямо на меня. Это был ящик. Прямоугольный ящик, величиной с повозку. На нем кто-то сидел.

Когда ящик приблизился, я с удивлением обнаружил, что на нем летит тот самый зверь. Он сидел на ящике верхом, как на лошади, и, глядя прямо на меня, ухмылялся. Его висящая клочьями грива развевалась на ветру, он был похож на злого духа преисподней. Особенно странное чувство вызвала у меня его ухмылка. Алиса была поражена, увидев улыбающегося кота; Дарвин доказал, что звери могут улыбаться. Так что в этом не было ничего удивительного, но все равно ухмылка его была мне не по душе.

Сердце бешено заколотилось, дыхание сперло. Успокоение оттого, что появился зверь, надежда поймать его и одновременно страх, что он вдруг свернет в сторону и куда-то улетит, — именно это явилось причиной моего волнения. Может быть, я был парализован испытанным потрясением, но не почувствовал ничего удивительного в буквально сказочном событии — летит ящик, а на нем сидит странное животное. И самозабвенно надеялся, что ящик никуда не свернет и прилетит прямо ко мне.

Вскоре я увидел надпись на ящике:

K. ANTEN'S COFFEE[11]

Кофе? Кофе для меня?

Я удивился. О чем говорит эта надпись? Кофе в нем слишком много. На глазок фунтов пятьсот, по нынешним ценам четыреста тысяч иен — ужас. Что я буду с ним делать? Может быть, кофе — вознаграждение за тень, которую сожрал зверь? Нет, это уж слишком. Даже если этот кофе собран со всего мира, все равно кофе есть кофе, и не более того. Кто-то сказал, что на чашку чаю можно променять весь мир, ну что ж, прекрасно, пусть меняют этот кофе на весь мир, но не на мое тело. Мне нисколько не хочется участвовать в такой сделке. Но, подумал я, брезгливо морщиться было бы неправильно. Нужно вести себя так, будто с радостью принимаешь подарок. Может быть, тогда удастся усыпить настороженность зверя и поймать его. Но в следующее же мгновение я обнаружил, что прочел надпись на ящике неправильно. Две последние буквы были не «ee», a «in». Следовательно:

K. ANTEN'S COFFIN[12]

Я возмутился и, потеряв самообладание, закричал:

— Скотина! Ладно бы кофе, но ты приехал ко мне на катафалке! Любое оскорбление должно иметь какие-то пределы. Зачем пожаловал? Для кого этот гроб? Хватит меня дурачить.

И одновременно в глубине души зародилась мысль: выражение «тонкая тень» означает, что смерть приближается. Если же тени нет совсем, значит, человек умер. Следовательно, я все равно что умер. Вот почему этот зверь прибыл за мной на гробе. Положение дурацкое, но все логично.

— Абсолютно логично.

Это явно произнес зверь, восседавший на ящике. Ящик подлетел совсем близко, остановился и парил в воздухе. Удивляло, что зверь говорит, но еще более странным оказалось то, что, хотя между ящиком и мной расстояние было столь невелико, что удавалось свободно переговариваться, стоило оторваться от телескопа, как ящик превращался в точку далеко в небе.

— Я хочу знать, кто ты, — неожиданно произнес я.

— Я вскормленный тобой непойманный барсук, — спокойно сказал зверь, — я вскормлен твоей тенью, стал самостоятельным. Теперь вот обрел речь, пальцы стали длинными, и я могу брать ими что угодно. Безмерно тебе благодарен. Я в самом деле очень рад. Хочу верно служить тебе. Обещаю исполнять все твои желания.

— Я желаю, чтобы ты вернул мне тень, а сам исчез, — ответил я зло.

— Чепуха, — засмеялся непойманный барсук, — х-ха, х-ха, х-ха, ты желаешь сесть в гроб и отправиться к Вавилонской башне.

Его смех был точно таким, как у моих двойников, которых я видел во сне. Мне это показалось дурным знаком. Хотя сам я смеюсь именно так, но раньше почему-то этого не замечал.

— Чепуха то, что говоришь ты. Не понимаю, что ты мне собираешься доказать. Изволь вернуть тень.

— Не говори глупостей, поехали. Все мои действия и слова реализуют твои заветные желания. Мои слова принадлежат тебе гораздо больше, чем твои собственные ощущения. Верь мне. Ты в самом деле хочешь отправиться к Вавилонской башне. Может быть, ты этого не знаешь, но все события, случившиеся сейчас с тобой, есть полное воплощение в жизнь твоих мечтаний. Можно сказать, твои усилия кристаллизовались. Ты породил, а потом и воспитал меня. В твоем блокноте записано мое имя, что и стало таблицей моего роста. В конце концов я обрел самостоятельность и независимость и могу предпринимать действия по собственной воле. Я съел твою тень, переварил ее и стал тобой больше, чем ты сам. Теперь здесь существую я. У меня есть тело, есть тень. Я твоя воля, твои действия, твои желания, смысл твоего существования.

— Это игра слов!

— Совершенно верно, но ты же сам хотел игру слов превратить в реальность.

— Не занимайся софистикой. Я действительно с головой погрузился в игру слов. Но я и представить себе не мог, что на меня такое обрушится. Я ничего не знал. Понимаешь, я действительно ничего не знал.

— Странно. Сейчас-то зачем об этом говорить. Я считаю, что ты нисколько не должен сожалеть о случившемся. Разве не прекрасно стать невидимым? Какой смысл люди обычно вкладывают в слова «человек не имеет тени»? Разве не то, что речь идет о человеке, обладающем светлым, чистым характером?

— Но это же обыкновенная метафора. — Придя в полную растерянность, я пытался поднять свой дух, приободрить себя, но охватившая меня тревога оказалась столь сильной, что тон, которым я произнес это, был льстивым. — Если бы действительно не было тени...

— Именно это и есть самое желанное. Речь идет о том, чтобы быть абсолютно, сверхъестественно светлым, подобно ангелу.

— Но ведь существует и такое выражение: «слабая тень».

— Ну что ты говоришь! Это вульгарное выражение порождено предвзятостью. Когда человека называют грязным, он отвечает, что жизнь не менее грязна, — психология та же. Создавать из этого проблему не стоит. То же говорил и философ Эзоп. Лишившись хвоста, лиса из его басни вертелась перед своим приятелем и спрашивала: «Как прекрасно, когда у лисы нет хвоста, как это ей идет, правда?» Приятель сказал ей на это: «Если бы ты не осталась без хвоста, то, наверное, не говорила бы так...»

— На стороне какой же лисы стоишь ты, приведя эту басню?

— Разумеется, на стороне лисы, лишившейся хвоста.

— Нет, я так не думаю.

— Ну что ж, прибегну к такому софизму: я — определенная идея. Материализовавшаяся идея. Я не могу становиться каждым персонажем случайно появляющихся у тебя мыслей. Если ты настаиваешь, я могу дать другое объяснение. Так вот, что значит выражение «поэт прозрачен»? Разве нельзя назвать его фигуральным, означающим, что поэт чист? Например, Рильке[13] или Валери[14]... Ведь все критики в один голос говорили о том, что они прозрачны. Но этого мало, существуют и другие доказательства, что ты сам хотел стать прозрачным. Было же такое, что ты возжелал стать Персеем. Тем самым Персеем, который надел шапку-невидимку и, став прозрачным, отправился уничтожать Медузу. Ты горделиво отправился уничтожать Медузу. А Медуза — это Вавилонская башня, она ждет, когда ты ее уничтожишь. Что еще ты рассматривал в свой телескоп? Став невидимым, ты хотел приближаться к женщинам, верно? Ты хотел рассматривать одиноких, бессильных перед тобой обнаженных женщин. И таких доказательств, что ты хотел стать невидимым, существует бесчисленное множество. Это первое свидетельство твоего горячего желания, чтобы у меня появился аппетит на твою тень. Твое страстное желание — вот что меня взрастило. Ты во что бы то ни стало должен отправиться к Вавилонской башне. Ты — герой Вавилонской башни. Я обязан проводить тебя туда. Ну, поехали.

— Но ведь нет никаких конкретных доказательств того, что я хочу этого. В том страшном сне я ощущал себя нелогично крохотным, от испытанного страха даже голос мой стал едва слышным.

— Нет конкретных доказательств, говоришь? Х-ха, х-ха, странно, разве не является конкретным доказательством тот факт, что я прибыл сюда? Если же говорить о тебе, то твоя мысль об отсутствии доказательств сама по себе и есть одно из неопровержимейших доказательств. Именно это, содержание и ход нашей беседы, обязательно должно быть рассчитано с помощью твоего изобретения: таблица расчета человека.

— Да какое это изобретение!

— Не шути, разве оно не записано самым аккуратным образом на шкуре непойманного барсука? Твое изобретение незамедлительно было принято на Вавилонской башне, применяется там на практике и приносит огромную пользу. Благодаря ему я сразу же стал расти и получил даже награду за заслуги. Разумеется, мне ее вручили от твоего имени. Если сомневаешься, после прибытия на Вавилонскую башню я могу проводить тебя в хранилище документов. Там находятся все твои жизненные записи, которые ты, не сознавая того, делал в Вавилонской башне. Более того, и содержание нашего сегодняшнего разговора тоже. Самым подробным образом записано то, что ты будешь говорить, что будешь делать всю свою дальнейшую жизнь.

Я пришел в замешательство и взволнованно спросил:

— Значит, в конце концов я получу назад свою тень?

— Ничего подобного. Х-ха, х-ха, х-ха...

— Разве ты не собираешься отправиться со мной на Вавилонскую башню?

— Отправлюсь. Отправлюсь, конечно. Ты все еще капризничаешь, но рано или поздно мы отправимся туда. Никуда не денешься, ты же сам этого хочешь. Ты сейчас являешься выдающимся деятелем Вавилонской башни. Понимаю твою обеспокоенность. Это совершенно естественно. Твои желания лучше всех знаю я. Жить ты должен не в этом мире. Из того, что произошло с тобой сегодня, ты мог это прекрасно понять. Итак, твой великий сон, то есть противоречия между моим существованием и твоим телесным существованием, будет встречен с непониманием, ошибочным толкованием, враждебностью, страхом. Тебе это известно? Если ты и дальше будешь жить в этом мире, на тебя возложат ответственность за то, что случится в обществе. Прикрываясь твоим существованием, то есть появлением человека-невидимки, правые постараются сфабриковать версию об агрессии государства S. и совершить государственный переворот. Таков будет конкретный результат твоих мечтаний и планов. Разве это тот мир, в котором ты должен жить? В обмен на него — Вавилонская башня, где сон — реальность. Там твои мечты и планы — конкретное богатство. Любой твой сон осуществляется. Тебе обязательно следует отправиться туда.

Я крепко сжал руку непойманного барсука, пальцы на которой были похожи на человеческие или, по меньшей мере, на обезьяньи, и несколько раз стукнул ею по гробу:

— Выходит, тени мне не видать, да?

— Ну и надоедливый же ты.

— Я сделал великое открытие, касающееся тени. Потому-то я так настойчиво добиваюсь ее возвращения. Мне необходимо проанализировать ее.

— Знаю. Но это единственный твой план, не принятый на Вавилонской башне. Ты спросишь — почему? Потому что он отрицает мое рождение и, следовательно, перечеркивает смысл твоего собственного существования. Это самоубийственный план. Чтобы себя реализовать, нужно себя убить. Печально, но это так.

— Я хочу, чтобы у меня было тело. Жизнь свою я менять не намерен.

— Как же ты глуп! Познай себя. Ты должен отдать все силы, чтобы познать, что все это не ложные желания. Ну, решайся же.

Тон его был уверенным и безапелляционным. Я заколебался. Голова была как в тумане, состояние у меня было такое, что положиться на свое решение я не мог.

— Можно я минутки три подумаю?

— Пожалуйста, — приветливо, чего я не ожидал от него, ответил непойманный барсук. — Я догадывался, что ты мне так ответишь. Я с самого начала знал, в каком порядке все будет происходить: подумав три минуты, ты согласишься. Ответ может быть только положительным, поэтому твоим размышлениям я мешать не буду, с радостью жду ответа. Но через три минуты ты сможешь задать мне только один вопрос. О том, не идет ли все происходящее, как тебе представляется, в обратной последовательности. Вопрос трудный, и я отвечу на него прямо сейчас. Какая разница, до или после. С неприятным нужно покончить как можно скорее. Да, этот вопрос, думаю, небеспочвен. Результат всегда предшествует причине. Ты, видимо, думаешь именно так. Например, тень, являющаяся результатом существования тела, уходит первой, а уже потом исчезает тело. Тело, которое должно исчезнуть в гробу, сначала перестает существовать, а уже потом оказывается в гробу. В соответствии с такой последовательностью неизбежен результат, когда настоятельно требуемой конкретизацией заветного желания в конечном итоге будет смерть. Не является ли в таком случае Вавилонская башня обыкновенным кладбищем? Таким вопросом ты, безусловно, можешь задаться. Это так, если говорить о причинно-следственных отношениях. Это же было и в твоем изобретении: вариатор времени. Вспомни. Благодаря твоему изобретению время может теперь течь в обратном направлении. Следовательно, время становится управляемым, ты изобрел чрезвычайно удобный прибор, позволяющий по собственному усмотрению манипулировать временем. Вдумайся. Зачем потребовалась техника, заставляющая время идти назад с момента, когда ты лишился тени? Для того, чтобы принести тебе смерть? Ничего подобного. Ведь в этом случае, если бы все было оставлено как есть, естественная связь между причиной и следствием убила бы тебя. Наш замысел состоял в том, чтобы, следуя положительной причинно-следственной связи, перескочить через смерть, а потом, следуя отрицательной причинно-следственной связи, оставить то, что составляет смерть, в вакууме, — другими словами, приостановив смерть, уничтожить смертельную функцию смерти. Приостановленная смерть перестает быть смертью. Вот почему мое рождение, иначе говоря, то, что ты накормил меня тенью, было неизбежно связано с целью во имя вечности. Понял? Представляешь, как тщательно, рационально были спроектированы и конкретизированы твои мечты и планы? Мне бы не хотелось говорить, что все делается вопреки твоей воле. Ты должен гордиться грандиозностью своей мечты. Ну вот, прошло три минуты, не будем больше откладывать. Говори, что ты надумал? Таков порядок. Х-ха, х-ха, х-ха...

Решающей причиной моих колебаний было то, что мной владело гнездившееся в сердце сомнение, еще не оформившееся в вопрос.

Обессиленный, я оторвался от телескопа. Я слишком долго смотрел в него, отчего в глазах появилась резь — наверное, они опухли. Я прикрыл их рукой, но стоило отнять руку, как глаза перестали видеть, оттого что фокус хрусталика сбился. Через некоторое время зрение восстановилось, но в бескрайнем ночном небе лишь мерцали звезды, а гроба и непойманного барсука нигде не было видно. Вдали можно было разглядеть какую-то черную точку, но, может быть, я желаемое выдавал за действительное. Под окном те самые полицейские, привалившись от усталости к ограде, крепко сжимали в руках пистолеты, оглядываясь по сторонам налитыми кровью глазами. Завыла сирена пожарной машины, будто кошка, в кромешной ночной тьме вцепившаяся в забор. Окна домов, точно в испуге, спрятались за черными шторами; сигналы радио, передававшего, видимо, экстренное сообщение, сочились сквозь щели между ними на окаменевшую улицу.

Чем больше я думал, тем больше голова моя, казалось, отдалялась от моих раздумий. В изнеможении я прислушивался лишь к каким-то звукам в голове, напоминавшим шуршание насекомых в мусорном ящике. Это было какое-то страшное состояние прострации. Увидев падение в ночной тьме четвертого метеорита, я почему-то понял, что обещанные мною три минуты прошли.

Я снова прильнул к телескопу. И увидел гроб и зверя, находившихся теперь значительно ближе, чем раньше.

— Ну как? — спросил непойманный барсук со своей противной ухмылкой. — Ты, наверное, понял, что, кроме твоих собственных желаний, никаких других твоих желаний существовать не может?

Хотя я ничего не ответил, он, посчитав это само собой разумеющимся, сказал:

— Как я понимаю, ты согласен и мы можем отправляться.

— Я еще ничего не сказал.

— Хорошо. Меня устраивает и такая форма. Проблемой для нас является лишь сущность. То, что ты сказал yes, — факт неопровержимый.

Что за факт, о котором он говорит?.. Я хотел спросить, но сразу же поспешно замолчал. У меня уже не было душевных сил выносить его бесцеремонные вопросы и ответы, переругиваться с ним, и, кроме того, как это ни странно, мне начало казаться, что я в самом деле ответил yes. Собеседник, поняв мое состояние, сказал:

— Ну что ж, все прекрасно. — После этих слов он, точно фокусник, вытащил откуда-то лист бумаги. — Тебе известно, что это?

Это была моя петиция, которую я видел во сне. Я невольно кивнул.

— Это незаполненный мандат. Всем касающимся тебя поручено заниматься мне.

— Я кивнул не для подтверждения твоих слов, просто видел эту бумагу во сне, смысл ее действительно был такой.

— На ней было написано «Смертная казнь», помнишь? Это одно и то же. Такие-то дела... — Непойманный барсук свернул бумагу и затолкал в рот. — Проглотил. Х-ха, х-ха, х-ха, это одно и то же. Мы же сюрреалисты. Ну, поехали!

Гроб стал мягко скользить вниз и подлетел прямо к окну.

— Садись.

Я почувствовал, что моя воля теперь уже ни на что не годна. Я ощутил, что моим телом, точно я стал лунатиком или роботом, управляют слова моего собеседника. И поскольку это случилось, в интересах моего духовного здоровья стало желательным в конце концов согласиться с тем, чтобы отправиться на Вавилонскую башню.

Я отошел от телескопа. Чтобы сесть на гроб. Однако для невооруженного глаза гроб по-прежнему казался затерявшейся среди звезд черной точкой. Я поспешно снова прильнул к телескопу:

— Как я на него сяду?

— Как хочешь, — сказал непойманный барсук неприветливо. — Разве ты не понимаешь, что нельзя отрываться от телескопа? Нужно садиться, глядя в него.

— Значит то, что я вижу тебя там, только видимость, а физически...

— Ты говоришь «физически». А как ты сам представляешь себя физически? Ты прозрачен, преломление лучей равно нулю, к тому же состоишь из органических веществ и являешься поэтом. Учитывая все это, тебе нечего стыдиться того, что ты прозрачен.

— Я принимаю всю твою философию. Но она мне ничего не дает. Стоит мне совершить малейшую ошибку, и я сразу же буду схвачен полицейскими внизу.

— Ты, наверное, вспоминаешь незаполненный мандат. Твой довод сводится к тому, что коммунисты назовут меня человеком низкого происхождения. Дай мне свою руку, смотри в линзы, и мы доберемся до гроба.

Я действительно коснулся руки непойманного барсука и, ведомый ею, ухватился за гроб.

— Давай садись, не отрывайся от окуляров... Верить мне — значит верить самому себе.

Крепко держась одной рукой за телескоп, другой вцепившись в гроб, я с помощью непойманного барсука взобрался на него.

В то же мгновение снизу послышались пронзительные крики, раздались выстрелы и свистки. У самого моего уха, чуть царапнув его, пролетела пуля, я от неожиданности выпустил из рук телескоп.

— Х-ха, х-ха, х-ха, всё в порядке.

Шум внизу вдруг отдалился, превратившись в тихое шуршание. Я посмотрел вниз — город был очень далеко, примерно на таком же расстоянии, как гроб, когда я смотрел на него невооруженным глазом.

— Полетели!

Гроб качался, ветер бил в лицо, я понял, что лечу по небу. Город уже поглотила тьма, верх и низ можно было определить лишь по положению звезд и луны.

— Ты помнишь последнее стихотворение, которое записал в блокноте? — спросил непойманный барсук доверительным тоном. — «По непроглядно-черному небу летит одиноко книга» — такое было стихотворение. Разве не абсолютно то же самое делаем мы сейчас? Стихотворение оказалось пророческим. Мы книги. Некие звезды, противостоящие земному шару. Увидишь, если все пойдет как я говорю, твои планы очень скоро претворятся в жизнь.

7. Чтобы проникнуть в Вавилонскую башню, необходимо базироваться на методе сюрреализма

Гроб летел со все возрастающей скоростью. Видимо, я еще не освободился полностью от законов физики, — от ставшего непереносимым перепада внутреннего и внешнего давления остановилось дыхание. В течение нескольких десятков секунд мое тело, казалось, разрывается на куски, и, когда это состояние достигло апогея, скорость начала постепенно снижаться.

— Вавилонская башня, — радостно сказал непойманный барсук.

Рядом с ярко-красной луной, мелькавшей в разрывах туч, в иссиня-черное небо вонзалась огромная башня, будто колонна, на которой покоился небесный свод.

Гроб еще больше сбросил скорость и кругами, почти впритирку к башне, начал снижаться.

Наконец стал виден мир, в котором мы оказались. Была светлая ночь, земля сверкала. По мере приближения к ней послышался вой множества животных, похожих на собак, но каких-то взлохмаченных и невзрачных. Когда мы приблизились еще больше, в вое можно было разобрать: х-ха, х-ха, х-ха... Это дружно хохотали десятки тысяч непойманных барсуков.

Показалась поверхность земли. Это была ровная, тянущаяся бесконечно, насколько хватало глаз, пустошь, где взгляду не за что было зацепиться. Вавилонская башня, как могучее дерево, росла в центре.

— Бродящие вокруг Вавилонской башни, — сказал непойманный барсук, — все до одного мои приятели. Люди, все без исключения, ждут встречи с непойманными барсуками. Все они взращиваются именно здесь. Поэтому их число равно числу жителей земного шара. Среди них есть большие, маленькие, в общем самые разные, но это не связано с их возрастом, а зависит лишь от величины и характера мечты людей. Восьмидесятилетний барсук может выглядеть как ребенок, а десятилетний — взрослым барсуком. А иногда бывает и так, что взрослый снова превращается в маленького или, наоборот, эмбрион в течение нескольких часов становится взрослым. Интересно, правда? Мир, определяемый величиной и характером мечты. Далее, когда мечты накопятся, достигнут определенного объема и созреют в виде барсуков, они, как это видно из моего случая, выходят в мир людей и добиваются возможности поглотить тени тех, кто является их хозяевами. Они обретают независимость, и их помещают в башню. Это величайшее свершение, огромная честь. Когда ты окажешься внизу, всё сразу же поймешь, а увидев барсуков известных тебе людей, не сможешь удержаться от смеха.

Однако ничего подобного я пока не увидел. Единственное, что я понял: барсуки копошатся, сбившись в кучу так плотно, что между ними руку не просунешь.

Когда гроб опустился почти до земли, непойманные барсуки расхохотались (или завыли), потом умолкли и освободили для него узенький проход.

На мне сосредоточились многочисленные вопрошающие взгляды. Хотя я и считал, что, по идее, мне нечего стыдиться ни своей странной судьбы, ни своего прозрачного тела, поднять голову и встретиться с ними глазами у меня не хватало смелости.

— Завидуешь? — весело спросил мой непойманный барсук. — Знаешь, кто вон тот малыш?

Робко посмотрев в указанную сторону, я увидел действительно жалкого малыша, который ковылял, награждаемый пинками товарищей. Казалось, он только что появился из утробы матери — на его шершавой красной коже беспорядочно росли младенческие волоски. Увидев его морду, я чуть не вскрикнул от удивления. Это было, несомненно, лицо управляющей домом, где я жил.

— Ну как, весело? Барсуки людей, связанных с тобой, собрались поблизости.

Осмелев, я стал оглядываться по сторонам. В самом деле, каждое из лиц смутно напоминало мне кого-то. Вдруг я увидел какие-то странные существа. Их было двое, они стояли рядом, тихо кряхтя, то раздуваясь, то сжимаясь наполовину, а иногда вообще становясь невидимыми.

— Это полицейские, которые выслеживали тебя. За твою поимку была обещана денежная награда, от мечты о ней они раздуваются, а от страха съеживаются. Забавно.

Следующее существо, на котором остановился мой глаз, было большим, но неправдоподобно худым и с длиннющей шеей. Видимо страдая дистрофией, оно еле держалось на ногах и дрожало всем телом. Лицо его было, без сомнения, лицом поэта Н. Я вспомнил, что единственной мечтой этого человека было получение гонорара. Заметив, что я смотрю на него, непойманный барсук Н. стыдливо опустил голову и потихоньку ретировался.

Я сделал еще множество подобных открытий, но здесь вряд ли стоит упоминать о них, поскольку может быть затронута репутация людей. Хочу лишь заметить, что в конце концов я забыл о своих бедах и от души смеялся над увиденным.

Смех приободрил меня, и непойманный барсук, хлопнув меня по плечу, сказал:

— Давай войдем внутрь.

Я откликнулся на его предложение с большой охотой.

Гроб летел низко, заставляя барсуков разбегаться по сторонам, и пристал к стене башни. Однако входа нигде не было видно.

— Вот сюда... — подтолкнул меня непойманный барсук, но передо мной была обычная стена.

— Тут никакого входа нет.

— Здесь как раз нужное место. Если снаружи его легко можно будет обнаружить, никчемные голодные духи набегут в башню, куда потом от них денешься? Нужно строго следить за тем, чтобы вход не был виден, еще и во имя поддержания величия башни.

Он плотнее прижал меня к стене.

— Что я должен делать?

— Пролезай. На первый взгляд невозможно, но, используя наш метод, удастся. Метод сюрреализма. Посмотри сюда.

Он указал мне пальцем на одно место в каменной стене, где ничего не было видно, и в тот момент, когда я, не раздумывая, почти вплотную приблизился к этому месту, чтобы лучше рассмотреть, непойманный барсук неожиданно вскочил мне на спину и стукнул меня головой об стену. Из глаз у меня посыпались искры.

— Х-ха, х-ха, х-ха, х-ха, х-ха...

Громкие раскаты смеха все удалялись и удалялись, стена, к которой я прилип, закачалась, земля вздыбилась и подняла меня, башня перевернулась, и в то же мгновение я потерял сознание.

Когда сознание вернулось ко мне, я был уже внутри башни.

Я находился в огромной комнате, залитой голубым светом, казалось, сверкает каждая капелька воздуха. Посреди комнаты стояла кровать, на ней лежал я.

Комната была плотно окружена камнями, они громоздились, создавая выступы и впадины, а вход и всякие хитрые приспособления были, видимо, где-то спрятаны.

Непойманный барсук, опершись передними лапами о кровать, с противной ухмылкой смотрел на меня:

— Наконец-то пришел в себя. Все хорошо, что хорошо кончается. Не нужно сердиться. Я благополучно доставил тебя в башню.

— Благополучно?!

— Хватит, успокойся. Порядок есть порядок, никуда не денешься. Я же предупреждал. Таков метод сюрреализма. Вход в башню — это мрак сознания каждого человека, пытающегося в нее проникнуть. Путь туда — мир тайных мыслей. Однако, прежде чем обнаружить этот путь, потребуется многое. Только истинный, выдающийся гений после великих трудов в конце концов попадает в башню. Благодаря открытиям профессора Фрейда и исследованиям Бретона-сэнсэя[15] этот путь, рассчитанный на широкие массы, был обнаружен. Можно сказать, то, что раньше было случайным, сейчас стало осознанным. Это прекрасно. Мы тоже, потеряв ориентиры, следуя за Шамиссо-кун[16], счастье отделения тела от тени рассматриваем как несчастье и нередко погружаемся в отчаяние. Это счастье, которое не могло родиться в прошлом веке.

Потирая невидимой рукой невидимый лоб, я сказал:

— Но я набил себе огромную шишку. Еще хорошо, место удачное, а то бы богу душу отдал.

— Все хорошо. Шишка совсем не видна, так что не беспокойся. Кстати, сколько будет три плюс пять?

— Зачем ты задаешь мне такой вопрос?!

— Разозлился? Тогда я спокоен. С головой твоей все в порядке. Если бы с ней что-нибудь произошло, я бы полечил. Ты читал, наверное, в газетах о новом методе лечения сумасшедших, именуемом лоботомией. В голове, в определенном месте, проделывается отверстие, в него вставляют нож и поворачивают. Символично, правда? Мне бы очень хотелось посмотреть на это.

— Хватит говорить чепуху. Тебе самому нужно было бы подвергнуться этой самой лоботомии.

— Это дело очень тонкое. Но все равно я не оставляю мысли когда-нибудь сделать такую операцию.

— Сделать такую операцию?! Но ты же должен знать, как ее делать.

— Конечно знаю. Я наизусть выучил все газетные статьи.

Мне бы не хотелось объяснять, почему я промолчал. Встав с кровати и немного подумав, я решил задать самый важный для меня вопрос из всех, которые можно было задать:

— Кстати, что я теперь должен делать?

8. Церемония вхождения в башню.

Речь Бретона-сэнсэя

Непойманный барсук ответил торжественно:

— Разумеется, в соответствии с твоим желанием ты начинаешь восхождение к Раю — абсолютной свободе, но до того, как это произойдет, ты должен совершить многое. Прежде всего, пройти церемонию вхождения в башню. В присутствии поколений героев Вавилонской башни нас поздравят с вхождением в нее. На этой церемонии нас официально признают членами башни, и мы сможем участвовать в ее жизни.

— Ты говоришь «герои», кто же входит в их число?

— Видишь ли, это самые разные люди. Есть даже такие, которые тебя очень удивят. Но есть и те, кого ты совсем не знаешь. Причем среди тех, с кем ты незнаком, встречаются люди чрезвычайно важные. Истинные герои, такие, как, например, ты, считаются в мире, где ты обитаешь, бездарями.

— Кого из этих людей я знаю?

— Начиная с Данте в древности и кончая такими выдающимися деятелями искусств, как ты сам...

— Данте, как известно, умер.

— По преданию. На самом же деле пропал без вести. При таких же обстоятельствах, с которыми столкнулся ты, он неожиданно исчез. Доказательством может служить то, что именно Данте является председателем Комитета по проведению церемонии вхождения в башню.

— Значит, я встречусь с самим Данте?

— Разумеется.

— Здóрово.

— С Бретоном-сэнсэем мы тоже встретимся. Для нас сэнсэй должен выступить с большой речью.

— Но ведь Бретон еще жив.

— Да. Но только сэнсэй занимает особое положение. Он выполняет специальную миссию посланца Вавилонской башни и поэтому часто посещает низменный земной мир. Его считают живым. Он является самым великим философом башни, человеком, давшим первое современное толкование феномена Вавилонской башни. Он владеет не известной остальным людям тайной выхода из башни и входа в нее. Из других людей, которых ты знаешь, твои товарищи Y., S., N. — кто-то из них погиб на войне, кто-то покончил жизнь самоубийством.

— S. тоже?

— Все они примут участие в церемонии.

— Но ведь они прозрачны и, следовательно, невидимы.

— Видимые, невидимые — все это глупости, которые не должны тебя беспокоить, об этом сегодня Бретон-сэнсэй подробно расскажет. Важнее...

Не закончив, он умолк и, поводя острыми ушками, сказал:

— Кажется, церемония начинается.

Тут же из одной из многочисленных впадин появился совсем как мой, но в два раза больший представительный непойманный барсук и, с той же ухмылкой подойдя ко мне, сказал:

— Поздравляю, Антен-кун, церемония вхождения в башню начинается.

— Благодарю вас.

Два непойманных барсука обменялись рукопожатием на европейский манер, потом поклонились друг другу по-восточному, демонстрируя взаимное расположение, но меня они полностью игнорировали, отчего я забеспокоился. Конечно, новый барсук меня, скорее всего, не видел, но, вместе с тем, от меня не укрылось, что он скользил взглядом по моему лицу и при этом вид у него был растерянный.

Мой непойманный барсук, слегка толкнув меня локтем, сказал:

— Данте.

Представляя себе Данте-человека, я увидел, что он печален, щеки запали. Печаль его так бросалась в глаза еще и потому, что он был прозрачен и не испытывал необходимости скрывать выражение лица.

Осмотревшись, я обнаружил, что из-за всех выступов, из всех впадин выходят большие и маленькие непойманные барсуки. Все они одинаково ухмылялись. Комната была уже битком набита, оставалось лишь небольшое свободное пространство вокруг стоявшей посредине кровати. Мы оказались вплотную прижаты к ней.

Мой непойманный барсук, снова тихонько толкнув меня локтем, прошептал:

— Смотри, знаменитый Хиссолини-кун[17]. Политики не любят становиться членами башни. Он один из немногих, являющихся исключением. Политики в башне получили прозвище «барсуки-дистрофики». Барсук Хиссолини-кун вначале был похож на высохшую мумию крысенка, но потом, когда Хиссолини-кун потерял рассудок, стал неправдоподобно быстро расти. Это, конечно, исключение, но, потеряв рассудок, тот же политик обязан сойти со сцены — вот в чем дело. Рядом с ним профессор Ницше, — сомневаюсь, что без его рекомендации удалось бы вступить в башню...

Лица барсука Ницше и барсука Хиссолини были закрыты огромными усами, и как следует разглядеть их было невозможно. Мой барсук, указав пальцем в другую сторону, прошептал:

— Вон тот барсук элегантного молодого человека — Дуцзы Чуня[18]. Ему с большим трудом удалось вступить в башню — только после второго испытания. Вспоминая о блужданиях Дуцзы Чуня и Данте в Аду, с благодарностью думаешь о Бретоне. О-о, барсук Дуцзы Чунь просто пьян. Смотри, как он качается. Наверное, его опять представляли великому поэту Ли Бо. А вот и Бретон-сэнсэй. Как он прекрасен! Какие глаза, какой блестящий черный нос, какой прекрасной формы серебристые усы, какие огромные клыки, а посмотри на хвост — из него можно сделать штук десять кистей по тысяче иен каждая...

Мой барсук, увлекшись до самозабвения, стал многословен и сыпал похвалы, из которых трудно было понять, почему все это столь прекрасно, но я еще до этого поразился, увидев барсука-чудовище, у которого было одно туловище, но семь голов и хвостов.

— Посмотри, кто это?

— Тише! Нельзя так кричать. Это семь умников Такэбаяси[19]. Не такие уж большие негодяи. — Сказав это, он снова привлек мое внимание к Бретону: — Им могут позавидовать разве что юнцы из музея, насколько интереснее всей этой чепухи шкура Бретона-сэнсэя. Представь себе, какими глазами смотрит на нее жена, как переливается шерсть на шее. Любой мужчина в мире просто стушуется, не в силах соперничать с ним. Та же королева Елизавета наверняка отвергла бы герцога Эдинбургского, тот же Росселини[20] вряд ли смог бы удержать Ингрид Бергман. Если бы я был мужчиной, живущим в низменном земном мире, для всех мужчин, имеющих любовниц, обязательно организовал бы движение сюрреалистического истребления. Х-ха, х-ха, х-ха...

Барсук Данте торжественно поднял руку и прекратил этим шепот моего барсука.

— Итак, начинаем церемонию.

Длившийся какое-то время шум, оттого что усаживались удобнее и откашливались, умолк, и в наступившей тишине барсук Данте быстро встал на кровати на задние лапы, поджав передние, как собака, просящая подачки, и, внимательно осмотрев присутствующих, медленно заговорил тихим голосом:

— Объявляю открытой блистательную церемонию по случаю вступления в башню Антена-кун. Председателем является Генеральный секретарь Центрального комитета башни его превосходительство Данте. Начнем с приветствия его превосходительства Данте. Хочу заявить, что именно выступающий сейчас и является его превосходительством Данте. Антен-кун, поздравляю тебя. Ты благополучно вошел в башню. Поскольку ты поглотил незаполненный мандат и тем самым признал все правила башни, я до минимума сокращаю бюрократические формальности. Договор и присяга уже подписаны доверенным лицом. Башня официально признаёт твое вхождение в нее. Однако глаза являются пуповиной, еще связывающей тебя с низменным земным миром. Мы бы хотели скорейшего решения этой проблемы. Тебе самому прекрасно известно, что глаза — огромная опасность, угрожающая нашему существованию. Мы бы просили, чтобы ты сам, по собственной воле, согласился как можно скорее сдать пуповину — глаза — в банк и, освободившись от этой тяжести, воспарил в небеса; взамен ты получишь бумажные глаза, что позволит тебе вести жизнь свободного гражданина. На этом я свое выступление заканчиваю, но мне хотелось бы, пользуясь случаем, сказать еще вот о чем. Как тебе известно, я — Данте. Что собой представляет Данте? Он является выдающимся, бессмертным, знаменитым, великим поэтом. Вся моя жизнь — это жизнь гения, избранного во имя объединения вечных, вселенских истин. Повторяю, я Данте. Однако таким я стал благодаря любимой мной чистой, невинной Беатриче. Изгнанный из Флоренции на долгих девятнадцать лет, я хранил для себя эту шкуру непойманного барсука. Я прошел Ад, Чистилище и наконец, получив эту изумительную шкуру, прибыл в Вавилонскую башню, но к тому времени — о-о! — Беатриче уже не было. Почему? Я печален. Послушай элегию Данте:

Женщина, тебе трудно войти в башню.

Ты слишком большая реалистка

И поэтому в башню попасть не можешь.

По этой причине в башне очень мало женщин,

И на всех мужчин их не хватает.

Вот он, реализм колдовской женщины!

Женщина...

— Председатель, — перебил Данте чей-то голос. Это был барсук Ницше. — Хватит плакаться. Сбрось личину. Гений, гений — так легко ты повторяешь эти слова, а разве можешь утверждать, что я не гений? И все эти лицемерные разговоры о женщине. Сказал ли ты, что представляет собой женщина духовно? Идя к женщинам, не забывай плети — так говорил Заратустра. Но если речь идет о сексе, тут разговор особый. Во всяком случае, мы можем совершать превращение. Такова привилегия барсуков. Если кому-то нужна женщина, любой может для него стать ею. Дуцзы Чунь, ведь твоим излюбленным занятием было становиться женщиной. Да и сам я, уступая домоганиям Хиссолини, становлюсь иногда женщиной. И это святой Ницше, подобный пребывающему в гордом одиночестве льву! Хочу изменить тему и, тоже воспользовавшись случаем, коротко сказать вот о чем. Я действительно неоднократно беседовал с Хиссолини о том, не следует ли начать подготовительную работу, чтобы обеспечить вхождение в башню Клемана-кун[21]. Говорят, что в последнее время его сильно критиковали и потому его непойманный барсук стал огромным. К тому же, этот тип Хиссолини вступил в однополую любовь с Клеманом-кун. Х-ха, х-ха.

— Веселая компания, — прошептал мой барсук, я же вместо ответа заскрежетал зубами.

— Это вопрос чрезвычайной важности, — сказал барсук Данте. — Необходимо провести отдельное совещание. Я имею в виду Клемана-кун. Что же касается женщин... — В его голосе проскальзывали хвастливые нотки.

— Председатель, — прервал Данте на этот раз барсук Бретон, — следовало бы провести отдельное совещание и по поводу женщин. Вопрос о женщинах значительно важнее, чем вы думаете. Подобное непонимание недопустимо. Но мое выступление еще впереди, — кроме того, следовало бы ускорить ход церемонии.

— Хм, — недовольно пробурчал барсук Данте, — при желании можно поступить и таким образом. А сейчас выслушаем специальную лекцию великого Ли Бо «Встречая нашего друга с Востока». Великий Ли Бо здесь?

— Ли-сэнсэй перепил, — сладеньким голоском, весь извиваясь, ответил барсук Дуцзы Чунь. — Я выяснил содержание лекции, чтобы прочесть ее вместо него. Это стихотворение. Разрешите?

— Читай, — чванливо сказал барсук Данте.

Дуцзы Чунь, конфузясь, начал читать:

Меня спрашивают, что значит жить в Вавилонской башне,

Сердце разрывается между смехом и несмехом,

Цветы персика, струящиеся воды — все уходит,

Для людей вселенной это совсем неплохо.

— Хм, хм, это всё? Да, не лучшая замена твоему учителю. Может быть, перейдем к фундаментальному докладу Бретона-кун? Перенесемся от восточной древности к сюрреализму?

Осуждающе покачивая головой, барсук Данте слез с кровати, а барсук Бретон, превратившись в модель самолета и покружив над головами барсуков, опустился на кровать и сразу же снова стал барсуком. В комнате раздался гром аплодисментов.

— Господа, — начал Бретон свое выступление. И, почесывая задней лапой за ухом, будто его одолели блохи, продолжил: — Приветствуя появление в наших рядах нового героя Антена-кун, мы все, как один, не можем в очередной раз не признать с радостью и гордостью грандиозность значения Вавилонской башни. Деяния, совершенные Антеном-кун для Вавилонской башни: съедобные крысы, вариатор времени, виселица для повешения вниз головой, таблица расчета человека и другие, — представляют собой выдающиеся изобретения, превосходящие или уж во всяком случае не уступающие таким, как прибор для контролирования снов профессора Фрейда, устройство для растворения идей Хиссолини-кун, банк глаз Яхве[22]. Жизнь башни поднялась еще на одну ступень, и в связи с этим, я думаю, есть необходимость снова подтвердить правильность теории сюрреализма. Как раз сейчас я закончил «Десятый манифест сюрреализма»[23] и жду возможности опубликовать его. Как мне представляется, в ознаменование сегодняшнего дня в аспекте его характера самое подходящее время обнародовать манифест. Раньше, во «Втором манифесте», я писал о множестве Вавилонских башен, писал о непроходимости серебряных стен, покрытых серым веществом, писал о необходимости сомневаться в культе человека, но сейчас положение изменилось. Вавилонская башня осталась одна, проход через стены стал возможным, вместо людей существуют непойманные барсуки. «Второй манифест» переписывался уже много раз, и в конце концов потребовался «Десятый манифест», что и предопределило его рождение.

Барсук Бретон взмахнул длинной гривой, вынул спрятанный между ушами сложенный лист бумаги и начал читать. Это был знаменитый «Десятый манифест». Я думаю, излагать его здесь вряд ли необходимо. Для тех, кто прочел, это было бы повторением, а те, кто еще не ознакомился, могут купить его в издательстве «Суйё сёбо».

Мне стало тошно. Доклад барсука Бретона, который все время чесал ногой за ухом или вдруг начинал выгрызать блох на спине, а потом, словно опомнившись, продолжал чтение, проникая в мои уши, превращался в какой-то медицинский порошок, и я скрежетал зубами от тоски. У меня был такой мрачный вид, что мой барсук толкнул меня локтем в бок.

Если бы я не страшился барсучьих когтей и клыков, я бы, несомненно, не удержался от того, чтобы поднять крик. Я был уверен, что могу решительно заявить о полной глупости церемонии вхождения в башню. Но в то же время я понимал, что у меня нет никаких оснований для такой уверенности. Я понимал, что должен либо уничтожить все это, либо порвать с барсуком — ничего другого не оставалось.

Когда доклад барсука Бретона закончился, поднялся барсук Данте, коротко объявивший собрание закрытым, на этом невыносимая церемония закончилась. Барсуки со своими обычными ухмылками, помахивая хвостами, покинули помещение. Мы снова остались вдвоем. Мне ничего не приходило в голову, и я повторил тот же вопрос, который задал в конце прошлой главы:

— Кстати, что я теперь должен делать?

9. Банк глаз

— Разумеется, — сказал непойманный барсук, напрягши передние лапы, передернув плечами и потягиваясь, — мы должны завершить все, что возложено на нас как на членов башни. Как сказал Данте, ты являешься пуповиной, связывающей с низменным земным миром, поэтому мне необходимо полностью стереть твой облик. Мои слова не должны пугать тебя. Мое существование есть ты сам в большей степени, чем ты таковым являешься, поэтому это есть и мое упрочение. Сейчас мы пойдем с тобой в банк глаз, и ты положишь туда свои глаза. А в качестве процентов будут выпущены бумажные глаза. Благодаря этому я смогу покупать съедобных жареных мышей, хлеб, покрывать расходы на исследования — в будущем я намерен профессионально исследовать уравнение женских ножек. Они то же самое, что бумажные деньги в низменном земном мире. Благодаря тому что ты освободишься от глаз, являющихся в тебе единственным балластом, с материалистической точки зрения для тебя наступит нечто равносильное антисуществованию, и без всяких усилий, легко, подобно пару, ты сможешь подняться в Рай. Ты станешь чем-то подобным чистому сознанию — разве не в этом состоит абсолютная свобода? Так ты станешь прозрачным поэтом, который будет вечно петь песни. Это и есть духовность.

— Но ведь Валери говорил: «Разве ты будешь способен петь, когда превратишься в пар?»

— Ответить на это довольно просто. Какое же у него бедное воображение — подобный вопрос сам по себе бессмыслен. Тебе известно, что сказал на пороге смерти его ученик Жид-сэнсэй? «Мой взгляд уже не привлекает материя». Таким образом, он отдал пальму первенства воображению и тем самым выразил желание отправиться в Вавилонскую башню.

— В таком случае, какая разница между Вавилонской башней и кладбищем?!

— Если прибегнуть к несообразному сравнению, никакой разницы нет. Но существует ли необходимость сравнивать? Сравнение по своей сущности зиждется на возможности выбора. А у тебя возможности выбора уже нет... Давай оставим пустые разговоры. После встречи с управляющим банка глаз Яхве и его детальных объяснений ты, возможно, согласишься, что именно в этом и состоит твое истинное желание.

— Противно! — закричал я так громко, что даже сам удивился.

— Противно, говоришь? — Непойманный барсук, растянув рот в улыбке, оголил огромные клыки и посмотрел с таким видом, будто был готов в любую минуту наброситься на меня. — Может быть, я ослышался? Ты вряд ли мог употребить слово «противно», правда? А если употребил, это означает, что ты болен раздвоением личности, выражающимся в том, что в глубине души подумал «no», а произнес «yes», и, следовательно, должен быть подвергнут лоботомии.

Мне стало страшно. Я понял, что протестовать впрямую было бы ошибкой. Внешне демонстрируя согласие следовать его указаниям, я найду щель, чтобы ускользнуть. Решив это, я сказал:

— Конечно. Я не сказал «противно».

— Разумеется, этого не было. Такого не могло произойти. Пора отправляться.

Зайдя за огромный выступ в углу комнаты, мы спустились по каменной лестнице и пошли по темному коридору. По дороге нам встречались повороты, перекрестки, и каждый раз непойманный барсук останавливался, наклонял голову, чесал задней лапой за ухом и думал. Я спрашивал обеспокоено:

— Ты знаешь, куда идти?

— Инстинкт подскажет.

После каждого такого невразумительного ответа мы снова двигались вперед.

Наконец мы подошли к огромным железным воротам, на которых были выгравированы слова: «Банк глаз». Перед воротами на маленьком черном ящике сидел жалкий старичок в лохмотьях.

— О-о, Яхве-сан! — воскликнул мой барсук.

Старик повернулся к нам, и на его лице появилась грустная улыбка. У него было прозрачно-желтое лицо мумии. Но меня охватило чувство нежности к нему. Это был первый человек, которого я увидел после того, как попал в башню.

— Я занимаюсь депонированием глаз. — Голос тоже был прозрачно-печальным.

— Очень прошу вас, — извинительным тоном сказал мой барсук, — сначала объясните, пожалуйста, всё, чтобы убедить его. Речь идет о духе депонирования глаз в любимой башне. А я пока прилягу и подожду.

Сказав это, он тут же поднял заднюю лапу и помочился на стену, после чего лег, положил голову на передние лапы и заснул.

Яхве встал и, все так же печально улыбаясь, тихо покачал головой:

— Антен-кун, тебе известно что-либо о банке глаз?

— Ничего не известно, но почему-то я боюсь его.

— Ты, наверное, обратил внимание на то, что барсуки в башне, собравшись вокруг тебя, все до одного одинаково улыбались? Я тоже, как видишь, улыбаюсь. Знаешь почему?

— Не знаю.

— Потому что и для барсуков, и для меня глаза пагубны. Взгляды людей, подобно крепчайшей серной кислоте, сжигают нас. Страшные глаза, озабоченные глаза, противные глаза, приятные глаза, печальные глаза — все они действуют по-особому. Я всегда боялся людских глаз. Объявив во всеуслышание, что каждый, кто увидит Яхве, должен умереть, я пытался избежать взглядов людей, но теперь людей этим не проведешь. Я бежал в Рай. Однако люди в мире, где господствует низменное сознание, объединившись, воздвигли Вавилонскую башню и приблизились ко мне. Тогда я бежал из Рая и, переодевшись, стал скитаться. В конце концов мне удалось открыть способ преодоления пагубности глаз. На первый взгляд — ничего особенного, на самом же деле — великое открытие. Как говорил Джемс[24], не чувства формируют выражение лица, а выражение лица формирует чувства. Считается, что улыбка — это смех в зачаточном состоянии, но это неправильно. Для объяснения я бы хотел, чтобы ты вообразил себе некий треугольник, вершинами которого будут смех, грусть и страх. Назовем его треугольником выражения. Свяжем его центр с каждой из вершин и попытаемся проследить изменение выражения лица в зависимости от направления каждого из этих отрезков прямой. Грусть переходит в рыдания, страх — в скованность, а потом в невыразительность, смех — в хихиканье. Здесь только следует обратить внимание на то, что невыразительность — тоже выражение лица, представляющее собой некоторую скованность, а хихиканье, каким бы небольшим оно ни было, в улыбку не превратится. Тогда что же такое улыбка? Улыбка — это центр треугольника выражений, то есть полная невыразительность. Все выражения освобождаются, устремляясь к улыбке. Именно улыбка означает полную невыразительность. Никто не в состоянии прочесть выражение лица человека, прикрытого улыбкой. Вспомни загадочную улыбку знаменитой Моны Лизы. Или подумай об улыбке слуги, стоящего перед хозяином. Улыбка — это стальная стена против любого взгляда. Обретя силу благодаря своему открытию, я снова вернулся в Рай.

Но как раз в это время в низменном земном мире началась революция. Движение непойманных барсуков за независимость. Они попытались захватить Вавилонскую башню, являвшуюся единственным связующим звеном между низменным земным миром и Раем, и установить там свою диктатуру. И одни лишь глаза оказались для них камнем преткновения, справиться с ними они не смогли, беспорядки не прекращались.

Люди уже перестали бояться меня, за что я их возненавидел и решил помогать барсукам. Тогда-то я и обучил их теории улыбки. Для того чтобы облегчить улыбку и сделать ее всеобщей, я попытался провести ее научный анализ. Как говорит выдающийся авторитет в области антихудожественности Идель, полагать, что улыбка — вещь чрезвычайно трудная, значит путать ее со смехом. Я исследовал анатомическое различие смеха и улыбки и раздал барсукам свою брошюру, посвященную этому. Итак, смех возникает благодаря сильному сокращению мускулюс зигоматикус майор, вызывающему одновременное действие ближайших мышц выражения лица, улыбка же возникает лишь от легкого сокращения мускулюс зигоматикус минор. Говоря конкретно, смех возникает только в районе рта, в противовес этому улыбка сопровождается поднятием нижнего века. Кроме того, я изобрел специальное зеркало, после небольшой тренировки любой сможет полностью овладеть улыбкой. Зеркало сделано из глазного хрусталика, благодаря чему стало возможным, чтобы лицо отражалось, даже когда выражение его остается прозрачным. Однако при полном владении улыбкой зеркало теряет проникающую способность, и лицо в нем не отражается. То есть в нем ничего не видно, что очень удобно.

В этот момент мой барсук, который должен был спать, вскочил на ноги и грозно заорал:

— Яхве-сан, что вы говорите?! Прекратите эту отвратительную болтовню! Не кажется ли вам, что нужно поскорей перейти к делу, ради которого мы здесь?

— О-о, прошу прощения, — старик Яхве пришел в сильное замешательство, — я думал, что вы спите, и позволил себе по-стариковски немножко похвастаться.

— А вы не слышали выражения «барсучий сон», что значит «притворяться спящим»?

— Нет, никогда не слышал. — И, обернувшись ко мне, продолжил неожиданно строго: — Как я только что говорил, нужно сделать так, чтобы глаз не было. Тебе глаза тоже ни к чему, так что побыстрей сдавай их в банк глаз. Освободишься от этой никчемной вещи, а твой приятель барсук глаза, доставляющие одни неприятности, превратит в удобные облигации, которые позволят в случае необходимости использовать раздельно избыточный взгляд и душу. Молодое поколение слишком дорожит своими незрелыми глазами — они бесполезное сокровище. Девушки древнего Волкоса, согласно преданию, имели один глаз на троих, учиться у них нужно. Это, так сказать, первобытная форма банка глаз. Малое количество фосфора необходимо для человека, большое же — страшный яд для него. То же относится и к глазам. Кстати, твои глаза были 0,8 диоптрий. Следовательно, твой барсук сможет получить годовые дивиденды в пятикратном размере. Понятно? Ну что ж, приступим. Беспокоиться нечего. Я беру на себя всю полноту ответственности за их сохранность. Сейчас в этом хранилище, — он указал пальцем на стальную дверь, — находятся глаза сорока миллиардов человек. Правила хранения глаз представляют собой самое выдающееся изобретение, содержащееся в моем проекте закона о банке. Их можно высушивать, оставляя живыми. Известно ли тебе слово «абкурулат»? Это арабское слово, которое употребляют, когда речь идет о хамелеоне — отце холода. Его так называют потому, что после лесных пожаров, например, часто не сгорают лишь глаза хамелеона, они холоднее жидкого кислорода. Именно поэтому хамелеон может смотреть прямо на солнце, разлагать в организме солнечные лучи и благодаря этому свободно менять цвет кожи. Опираясь на этот факт, я придумал заполнять человеческие глаза хамелеоновой водой, а именно — раствором марганцовокислого калия, подвергать затем воздействию огня и делать сухие глаза, остающиеся живыми. Лишь недалекие люди могут думать, что хамелеоновая вода может эффективно использоваться только как полоскание.

Старик Яхве сделал глазами знак моему барсуку и, открыв ящик, вынул из него большущий нож и испаритель. Потом достал спиртовую горелку и бутыль с хамелеоновой водой.

— Все готово.

Сказав это, он сдвинул камень в стене и нажал спрятанную за ним кнопку, потолок исчез, и разверзлась черная пустота.

— Как только я возьму твои глаза, ты вознесешься на небо. Ты, так сказать, дым или пар, а это труба, ведущая в Рай. Посмотри, тебе ничто не помешает достичь Рая. Бесконечность. Как все прекрасно!

Говоря это, старик Яхве на ощупь взял меня за локоть, а мой барсук, со своим «х-ха, х-ха, х-ха», тут же подскочил ко мне сзади и схватил за руки. Старик Яхве поставил у моих рук испаритель и приготовился вонзить свой нож. Я перепугался и закричал так громко, что даже покрылся пóтом.

— Прекрати! — сказал старик Яхве, изменившись в лице. — Я старик. В этом году мне исполняется четыре тысячи восемьсот двенадцать лет. Сердце у меня стало совсем слабым. Постыдился бы так кричать!

— Правильно, — недовольно сказал барсук. — С головой у тебя неладно, сам не знаешь, чего хочешь. Разве можно так волновать Яхве-сан, знай свое место! Теперь уж ничего не поделаешь. Начнем, пожалуй, с той самой виселицы для повешения вниз головой. Сначала крепко свяжем ноги у щиколоток, подтянем вверх, а когда кровь прильет к голове, набросим на шею веревку с грузом, и глаза сами собой вылезут из орбит, так что их удаление особого труда не потребует.

— Не хочу! — Мой голос был сух, горяч, прерывист. — Ни за что не хочу!

— Зачем так громко кричать? — смущенно сказал старик Яхве, а барсук заявил:

— Как ни печально, он все-таки тронулся. Может быть, до того как начать работу, сделаем лоботомию?

Собрав последние силы, я взмолился:

— Прошу вас, не мучьте меня! Отпустите. Помогите мне.

— Именно ради этого все и делается, — сказал барсук. — Разве мы не стремимся к тому, чтобы удовлетворить твои заветные желания, сделать тебя счастливым? Ты должен это понимать.

Барсуку вторил старик Яхве:

— Мечты, в осуществление которых не можешь поверить, сбываются особенно скоро, поэтому, впадая в панику, оказываешься не в состоянии понять, что к чему. Антен-сан, я провожу тебя в комнату наблюдения низменного земного мира, и ты немного развлечешься, согласен? А когда ты развлечешься, может быть, удастся убедить тебя.

— Очень прошу сделать это! — закричал я.

Немного поворчав, барсук в конце концов заявил:

— Поскольку он еще не введен в таблицу расчета человека, я не могу согласиться с этим, но если всю ответственность берет на себя Яхве-сан, можно попробовать. Может быть, за это придется потом отведать плети Бретона-сэнсэя.

С досадой барсук, выставив клыки, злобно посмотрел на меня и повел за собой.

10. Комната наблюдения низменного земного мира.

Вариатор времени.

Музей изобразительных искусств

Лабиринт, в полном смысле слова лабиринт. Мы прошли множество комнат, миновали коридоры, поднимались по лестницам — различить все эти помещения было совершенно невозможно. Становилось то темно, то светло, то холодно, то жарко, мы шли уже довольно долго, но, как ни странно, не встретили ни одного барсука. Я спросил почему, и мой барсук, издевательски засмеявшись своим обычным «х-ха, х-ха, х-ха», сказал:

— Разве кто-нибудь думает о тебе с теплом? Ведь болтливый Яхве-сан говорил тебе, что для барсуков глаза — яд. Стоит им только учуять твой запах, как все они бегут от тебя без оглядки.

Вскоре мы подошли к комнатке чуть больше трех квадратных метров с низким потолком.

— Это и есть комната наблюдения низменного земного мира. Но нужно принести из моей лаборатории вариатор времени, давай сходим вместе.

В лаборатории было темно, и я ничего увидеть не смог. Непойманный барсук вышел оттуда, прижимая к боку маленькую стеклянную коробку. Примерно наполовину она была наполнена водой, где плавало нечто белое величиной с кулак, похожее на деревянную ложку.

Посредине комнаты наблюдения стояла каменная скамья, на которую меня усадил барсук. Прямо передо мной висел экран из сверкающего металла. Барсук открыл крышку коробки; взявшись за отросток белой ложки, вытащил ее оттуда, вставил в отверстие у края экрана и стал пальцами заталкивать вглубь, вертеть, поглаживать.

— Это вариатор времени. Он представляет собой белое живое существо, выращенное особым способом из сперматозоида, извлеченного из твоей спермы. Правильно оперируя им, можно искривлять время, растягивать его, сокращать, но время не существует как нечто универсальное, оно возникает в связи с чем-то. Поэтому, оперируя прибором, нужно связать этот отросток с тем самым «чем-то». Экран и есть прибор наблюдения низменного земного мира, — присоединив к нему отросток, можно увидеть картину того или иного места в соответствующее время. Это...

В самом деле, на экране стали появляться яркие, буквально осязаемые картины. Казалось, я смотрел из окна своей комнаты на улицу. Но действительно ли это те самые картины, которые я привык тогда видеть? Они были где-то далеко, будто это путешествие по чужой стране, привидевшееся мне во сне, будто это воспоминания, которые не удавалось мысленно сформулировать, будто это миражи, всплывающие, когда накуришься марихуаны. Где-то очень далеко. Это были картины, будто я, возродившись, снова стал ребенком, гуляющим в солнечный июньский день... О-о, вон стоят и разговаривают хозяин велосипедного магазина и жена мясника, а там смотрит на небо и радостно хохочет парализованный сын почтальона, которого вынесли и посадили под дерево у дороги... старик, пропускающий велосипедиста, портной из первой квартиры. За ним — сверкающий белой краской новый автомобиль молочника. О-о, моя улица, мои дома, люди, мои любимые!

— Это, — сказал барсук, — картина того, что будет завтра в десять часов утра. Никаких новых инцидентов с человеком-невидимкой больше не случится, государственный переворот, предпринятый правыми силами, провалился, и люди в это мирное, тихое утро наслаждаются будничным счастьем. Жалкие обыватели. А их барсуки рыскают по диким, бесплодным полям, становятся дистрофиками, калеками, дрожат от холода и голода...

Я непроизвольно вцепился обеими руками в камень, на котором сидел. Пальцы впились в него. Нет, камень впился в пальцы. Я подумал: как было бы хорошо, если бы я сошел с ума и мой разум рассыпался на кусочки. Отчаяние, овладевшее всем моим телом, неожиданно с огромной скоростью прилило к сердцу и застыло там, превратившись в отчаянную ненависть. Сердце, как только что отремонтированный насос, стало громко биться с силой, до сих пор неведомой ему, жилы налились кровью — вот-вот я мог взорваться от неимоверного внутреннего давления. Угасающий разум из последних сил искал выход. Напрягши глаза, которые у меня пытались отобрать, я неотрывно смотрел в вариатор времени.

А что, если удастся привязать этот отросток к себе и вернуть время к тому моменту, когда непойманный барсук еще не успел сожрать мою тень?!.

В то же мгновение я с силой и скоростью, которых не ждал от себя, бросился на барсука, повалил и вперил в него взгляд. Захваченный врасплох, барсук вытаращил глаза, ухмылка с его лица исчезла. Он прижал уши, на морде появилось выражение страха. Все же барсук изо всех сил старался улыбнуться.

Вспомнив научную теорию старика Яхве относительно улыбки, я быстро схватил его мускулюс зигоматикус минор и растянул в обе стороны. Теперь, хотя он мог смеяться, улыбаться был уже не в состоянии. Возможно, это принесло свои плоды, — во всяком случае, пока я неотрывно смотрел на барсука, сопротивление его постепенно слабело, он тихо фыркнул, и по выражению его глаз я понял, что у него есть какая-то просьба. По-прежнему не отрывая от барсука взгляда, я увидел, что шерсть его потеряла лоск, он весь как-то сжался и находился в полной прострации.

Даже после того как я выпустил его из рук и встал, он лишь жалко смотрел на меня, не пытаясь подняться. Я взял одной рукой отросток вариатора времени, а другой — податливую выпуклость белого живого существа.

— Послушай, — строго сказал я, — как вернуть время назад?

— Ничего особенного делать не надо, — ответил барсук хриплым голосом. — Конкретных правил не существует. Все делается в зависимости от места и времени, интуитивно. Вырабатывается определенный автоматизм...

Он попытался улыбнуться, но я прикрикнул, чтобы он не делал этого, и стал поглаживать, вертеть, перебирать пальцами выпуклость вариатора времени. Однако результата, на который я рассчитывал, не последовало, я только раздражался, как это бывает, когда во сне пытаешься пролезть в дырку диаметром с мизинец.

— Давай я попробую, — предложил барсук, но я, ничего не ответив, продолжал манипулировать, сосредоточив на кончиках пальцев всю свою нервную энергию.

Вдруг раздался пронзительный рев барсука. Отражаясь от стен, он звучал барабанным боем. Я обернулся, но барсук исчез.

В ответ на рев моего барсука со всех сторон стал доноситься вой барсуков. Ревела вся башня.

С вариатором времени в руках я покинул комнату наблюдения. Голоса переговаривающихся барсуков постепенно приобрели некую организованность, они, вероятно, решили окружить меня. Я побежал, избрав, как мне казалось, самую неподходящую дорогу.

Я несся, отдав ногам все свои силы. Спотыкаясь, падая, я мчался по лестницам, стенам, коридорам, парапетам, откосам. Барсуки, чуть ли не вплотную ко мне, бежали справа, слева, сзади, спереди. Без конца следовали друг за другом одинаковые ухабины, я крутился в похожих друг на друга местах, у меня появилось ощущение, что я сам превратился в часть окружающего меня каменного мешка.

Неожиданно передо мной возник огромный зал, посредине была винтовая лестница, которая поднималась к высокому растрескавшемуся потолку. Рядом с лестницей стояла табличка:

МУЗЕЙ ИЗОБРАЗИТЕЛЬНЫХ ИСКУССТВ

ВАВИЛОНСКОЙ БАШНИ

Взбежав вверх по лестнице, я оказался в небольшой комнате, где почти вплотную друг к другу стояли скульптуры. Все они представляли собой женские ноги. Лес прекрасных женских ног от бедра заставил меня, затаив дыхание, любоваться ими, забыв о телах, которым они принадлежали. Ноги стояли на каменных постаментах в разных ракурсах. У самой близкой ко мне группы висела табличка: «Первобытное искусство» — изваяние из камня, изрытого черными дырами, округлые ноги были сплошь покрыты рисунками рыб и птиц. Следующая группа принадлежала к крито-микенскому искусству и ассоциировалась с совершенными колоннами. Далее шла Греция, причем сплошь состоявшая из ног Венеры Милосской. Затем — Ренессанс, не знаю даже, что о нем сказать. Потом — романтическое направление в искусстве, ноги были в чулках. За ним следовал поразивший меня натурализм, на ум приходило одно — ноги отрезаны у живых людей и покрыты парафином. Место среза казалось живым мясом, были видны даже кровеносные сосуды и куски тазовой кости. Ужасным было то, что на внутренней стороне ляжки виднелись струйки крови и волосы лобка. Следующим оказался абстракционизм. Здесь были представлены поделки из проволоки, заводные изделия из жести, именуемые «обже», — на выставках такие предметы можно часто увидеть; среди них были лишь произведения, которые сами по себе представляли интерес, даже не будучи женскими ногами. Последним оказался сюрреализм, представленный в специальной комнате, увидеть эти работы отсюда было невозможно.

Барсуки толпились внизу. Я оглядывался по сторонам в поисках места, где бы мог скрыться. И вошел в комнату сюрреализма. От удивления у меня перехватило дыхание.

Маленькая комната, ни одной скульптуры, на стенах было написано множество уравнений, и под каждым из них виднелись дыры самых разнообразных форм. Каждая из этих дыр, независимо от размера и формы, казалось, могла укрыть меня.

По доносившимся снизу звукам я чувствовал, что барсуки собираются подняться по винтовой лестнице.

Делать было нечего, и я решил укрыться в одной из дыр. Стал поспешно смотреть, какую из них выбрать. Почти все были неглубокими, оканчиваясь тупиком. Лишь в двух-трех увидеть конец было невозможно. Я хотел выбрать самую глубокую, а если удастся — беспредельно огромную дыру, пытаясь истолковать написанные над ними уравнения, но все они были безумно сложными и разобраться в них времени уже не оставалось. Я решился, выбрал самое непонятное:

и залез в дыру.

Стены дыры были покрыты чем-то похожим на слизь, местами они уходили в сторону, то расширялись, то сужались настолько, что приходилось ползти на четвереньках. Я оказался у перекрестка, откуда можно было двинуться вверх, вниз, влево или вправо. Раздумывать времени не было, и я по наитию пошел по одной из дорог. Воздух становился все более тяжелым и липким, какая-то органическая теплая вонь ударила в нос, залепила рот и глаза.

Я оказался в помещении, напоминавшем горшок. Воздух здесь был наполнен мягким светом, словно сверкающее облако. Я положил коробку и стал прислушиваться, чтобы понять, что происходит. Звуки претерпевали здесь сложную рефракцию и интерференцию[25], поэтому понять, что это за звуки и откуда они идут, было невозможно, но стало ясно, что эти непонятные звуки всё приближаются и приближаются ко мне. Я взял вариатор времени и, понимая, что просто так убежать невозможно и единственное, что мне остается, — положиться на этот прибор, решил попробовать воспользоваться им еще раз.

Увидев, что жидкость вылилась, а белое живое существо судорожно билось на дне сухой коробки, я поспешно схватил его за отросток, а другой рукой взял тело. Страх укрепил мою волю, пальцы дрожали, точно по ним шел ток. Сердце кричало: «Прошу, прошу, прошу», мозговые извилины чертили рисунок: «Верни время». Звуки подступили ко мне вплотную, кто-то схватил меня за пальцы, и в темноте я увидел сверкающие глаза барсука. И тогда я решил раздавить то, что было в моих руках.

Издав стон, оно погибло. В то же мгновение сзади на меня налетело, точно порыв ветра, яркое сияние. Вместе со сверкающим лучом света я понесся в глубь дыры.

11. Я швыряю камни в непойманного барсука

Я снова сидел на скамейке в парке Р. и, положив на колени блокнот, пробегал его глазами. У моих ног примостилась большая черная тень.

Подняв голову, я увидел сидевшего под акацией непойманного барсука, который пристально смотрел на меня. Это было то же самое утро, и все происходило, как тогда. Через некоторое время барсук тихо поднялся и с ухмылкой подошел ко мне.

Я стремительно вскочил на ноги, свернул блокнот и швырнул в него. Потом стал хватать камни и тоже швырять. Я пришел в страшное возбуждение и даже после того, как барсук, схватив зубами блокнот, убежал, не мог остановиться и все швырял и швырял камни. Тут я вдруг почувствовал, что смертельно проголодался. Поскольку я перестал быть поэтом, чувство голода было совершенно естественным.

1951 г.

Часть III

Красный кокон

Красный кокон

Начало смеркаться. Время, когда все люди спешат на свои насесты, а мне возвращаться некуда. Я медленно иду по узкой щели между домами. Иду, десятки тысяч раз задавая один и тот же вопрос: на улице выстроилось так много домов, почему же среди них нет ни одного, который был бы моим?..

Пока я мочился у телеграфного столба, меня время от времени касался конец веревки, даже захотелось накинуть ее на шею. Веревка, искоса злобно глядя на меня, казалось, говорила: «Поспи, браток». Я и сам очень хочу поспать. Но никак не могу. Не браток я этой веревке и к тому же никак не могу найти достаточно убедительную причину, почему нет моего дома.

За днем всегда следует ночь. Когда наступает ночь, нужно спать. Чтобы спать, необходим дом. В таком случае, почему же нет моего дома?

Неожиданно вспоминаю. Возможно, это мое огромное заблуждение. Не дома нет, просто я забыл, где он. Вполне допустимо. Например... я останавливаюсь у первого попавшегося дома, мимо которого иду... может быть, это мой дом? По сравнению с другими домами у него нет каких-либо особых примет, подтверждающих такую вероятность, то же самое можно сказать о любом доме, но, вместе с тем, не существует никаких доказательств, опровергающих, что это мой дом. Соберу все свое мужество и постучусь.

К счастью, в приоткрытом окне показалось милое лицо улыбающейся женщины. Ветер надежды пронесся рядом с сердцем, и оно затрепетало на нем, как развевающийся флаг. Я улыбнулся и по-джентльменски поклонился.

— Простите, хочу вас спросить, не был ли этот дом моим?

Лицо женщины мгновенно посуровело.

— Собственно, кто вы такой?

Пытаясь объяснить, я вдруг понял, что нахожусь в тупике. Как объяснить, кто я? Как объяснить женщине, что вопрос сейчас совсем не в этом? Я пришел в отчаяние, не зная, что предпринять.

— Во всяком случае, если вы считаете, что этот дом не мой, я хотел бы получить от вас доказательства.

— Хм... — Лицо женщины стало испуганным. Она посчитала меня безумным.

— Если нет доказательств, этот дом можно считать моим.

— Но это мой дом.

— Из чего вы исходите, утверждая это? Вы говорите, что этот дом ваш, потому что он ваш, но он вполне может быть и моим.

Вместо ответа женщина сделала непроницаемое лицо и захлопнула окно. Вот она, подлинная суть ее улыбающегося лица. Странная логика, согласно которой принадлежность той или иной вещи другому является причиной того, что она мне не принадлежит, представляет собой обычную подмену понятий.

Но почему... почему все вокруг меня является чьим-то, но не моим? Да нет, было бы хорошо, если бы из того, что не является моим, хотя бы одно было ничьим. Иногда меня посещают галлюцинации. Мне кажется, что какая-нибудь железобетонная труба на строительном участке или складе — мой дом. Но оказывается, все они уже кому-то принадлежат и, поскольку уже чьи-то, исчезают оттуда, не считаясь с моей волей и моими интересами. Или превращаются в нечто, явно не являющееся моим домом.

А как скамейка в парке? Это было бы, конечно, прекрасно. Если бы она и в самом деле была моим домом, если бы он с дубинкой не приходил и не гнал меня. Действительно, скамейки здесь принадлежат всем, а не кому-то одному. Но он говорит:

— Давай поднимайся. Скамейка принадлежит всем, а не кому-то одному. Тем более, тебе. Пошел, да побыстрей. Нравится тебе это или нет, по закону можешь поселиться только в подвале. Если устроишься еще где-нибудь, неважно где, одно это уже будет преступлением.

Неужели мне уготована судьба Агасфера[26]?

Начало смеркаться. Я все иду и иду.

Дома... Не исчезающие, не видоизменяющиеся, не двигающиеся по земле дома. А между ними не имеющая своего лица, растрескивающаяся улица... В дождливые дни ворсистая, как щетка, в снежные — во всю ширину прорезанная колеями, в ветреные дни — текущая лентой улица. Я все иду и иду. Я не могу понять, почему нет моего дома, и поэтому не накидываю себе веревку на шею.

Ой, кто это? Кто вцепился мне в ногу? Если та самая веревка, чтобы повеситься, не нужно суетиться, нервничать, — но нет, это не веревка. Липнущая шелковая нить. Хватаю ее и тяну за конец, вылезающий из разорванного ботинка, она тянется и тянется. Какая-то странная нить. Побуждаемый любопытством, я продолжаю тянуть, и тут происходит нечто удивительное. Тело мое стало клониться, пришлось удерживать его под прямым углом к земле. Неужели склонилась земная ось и направление силы тяготения стало иным?

Издав тихий звук, ботинок сполз с ноги и упал на землю, тогда я сразу же понял, что произошло. Не земная ось склонилась, а моя нога стала короче. По мере того как я тянул нить, нога все более укорачивалась. Моя нога распустилась, подобно тому как бегут петли на протертых локтях вязаного жакета. Моя нога была из нитей, похожих на нити люфы, а теперь я ее распустил.

Я был не в силах сделать и шага. Оказавшись в безвыходном положении, я замер на месте, а в руках, тоже оказавшихся в безвыходном положении, начала сама по себе двигаться нога, превратившаяся в шелковую нить. Тогда я пополз, а потом, не руками, а извиваясь как змея, стал тянуть нить и наматывать ее на тело. Когда левая нога была полностью распущена, нить естественным образом перешла на правую. Обмотав все мое тело, нить превратилась в подобие мешка, но я все равно продолжал разматывание, распуская свое тело от бедер к груди, от груди к плечам, и, по мере того как я это делал, мешок становился все более плотным изнутри. В конце концов я исчез.

Остался лишь огромный, пустой внутри кокон.

Прекрасно, теперь я, наконец, смогу поспать. Вечернее солнце окрасило кокон в красный цвет. Кокон этот и стал моим настоящим домом, обитать в котором никто не сможет мне воспрепятствовать. Но хотя дом у меня появился, не стало меня, того, кто должен поселиться в нем.

Внутри кокона время остановилось. Снаружи уже стемнело, а в коконе постоянно были сумерки, изнутри лучилось красное сияние, подобное пылающей вечерней заре. Эта бросающаяся в глаза особенность не могла остаться для него незамеченной. Он увидел меня, превратившегося в кокон, на железнодорожном переезде, у самых рельсов. Сначала он разозлился, потом, сообразив, что это удивительная находка, спрятал кокон в карман. Некоторое время кокон перекатывался в его кармане, а потом он положил его в ящик игрушек своего сына.

Потоп

Один бедный, но искренний философ для изучения законов Вселенной вынес на плоскую крышу своего дома телескоп и стал изучать движение небесных тел. Не от скуки, поскольку и не предполагал, что сможет увидеть что-нибудь, кроме ничего не говорящих ему метеоритов и звезд на своих обычных местах, он без всякого умысла направил телескоп на землю. У самого носа он увидел перевернутую улицу, по которой вверх ногами шел такой же перевернутый рабочий. Мысленно вращая улицу и рабочего в обратном направлении, философ придал им нормальное положение и, поворачивая телескоп, следовал за идущим рабочим. Линза большого диаметра позволяла видеть даже содержимое его крохотной головки. Дело в том, что он как раз возвращался с завода, где работал в ночную смену, и в голове у него не было ничего, кроме усталости.

Однако терпеливый философ, не отрываясь от телескопа, продолжал следовать за ним. И тут упорство его было вознаграждено — неожиданно с рабочим произошли невероятные перемены.

Его тело вдруг утратило четкие очертания, оно стало плавиться начиная с ног, странно сжиматься, превратилось в густую слизь, в которой плавали одежда, шапка, ботинки, и кончилось тем, что, став обычной жидкостью, тело разлилось по земле.

Растворившийся рабочий начал течь вниз по улице, заполняя впадины. Потом стал течь вверх. Движение растворившегося рабочего, противоречащее законам гидродинамики, так поразило философа, что он чуть было не выпустил из рук телескоп. Продолжая течь, жидкость столкнулась с оградой у обочины дороги и, подобно живому существу, заключенному в оболочку, стала взбираться на нее, преодолела изгородь и пропала из поля зрения. Философ, оторвавшись от телескопа, тяжело вздохнул. На следующий день он предсказал миру наступление великого потопа.

Действительно, по всему миру началось превращение в жидкость рабочих и бедняков. Особенно знаменательным стало коллективное превращение в жидкость. На огромных заводах станки неожиданно останавливались, все рабочие разом растворялись, превращались в огромное скопление жидкости, которая небольшой речкой лилась из-под дверей, поднималась по стенам, низвергалась через окна. Иногда все происходило в обратном порядке: после того как рабочие растворялись, на обезлюдевших заводах станки продолжали беспорядочно работать, в конце концов выходя из строя. В газетах без конца появлялись сообщения о случаях бегства заключенных путем растворения, была даже заметка о небольшом наводнении в одной деревне в связи с тем, что все крестьяне превратились в жидкость.

Превращение людей в жидкость не ограничивалось такого рода феноменологическими аномалиями, оно повлекло за собой беспорядки в самых разных областях. В связи с тем, что преступники растворялись, количество всех видов преступлений стремительно возросло, общественная безопасность была под угрозой. Полиция в условиях абсолютной секретности мобилизовала физиков, поручив им провести необходимые исследования. Однако жидкость, полностью игнорируя законы гидродинамики, приводила физиков в смятение, все их усилия были напрасны. Трогая жидкость руками, они убеждались, что она ничем не отличается от воды, но временами она демонстрировала, подобно ртути, огромное поверхностное натяжение и могла сохранять, как амеба, собственные очертания, поэтому, как уже говорилось, была способна не только взбираться снизу вверх, но и, смешавшись с жидкостью других людей или любой другой природной жидкостью, по какому-то непонятному побуждению снова выделяться из нее в прежнем количестве. Временами же, наоборот, демонстрировала чрезвычайно слабое поверхностное натяжение, подобно спирту. В таких случаях у нее появлялась необыкновенно сильная способность к осмосу — проникновению в твердые тела. Например, на одну и ту же бумагу — скорее всего, в зависимости от того, на что она шла, — эта жидкость временами никак не реагировала, временами же обретала способность растворять ее, будто представляла собой химическое вещество.

Растворившиеся люди могли превращаться и в лед, и в пар. Точка замерзания и точка испарения были самыми различными. Поэтому случалось, что ехавшие по толстому льду сани вместе с лошадью неожиданно проваливались, конькобежец, бежавший на соревнованиях первым, вдруг исчезал. В разгар лета неожиданно замерзал бассейн и в лед оказывались вмерзшими плавающие в нем девушки. Превратившиеся в жидкость люди взбирались на горы, вливались в реки, преодолевали моря, испаряясь, превращались в облака, став дождем, проливались на землю, благодаря чему они распространялись по всему миру, и невозможно было предвидеть, когда, где и что произойдет.

Проводить химические опыты стало почти невозможно. Котлы паровозов из-за проникновения в них людей, превратившихся в жидкость, приходили в негодность. Сколько их ни нагревали, давление не повышалось, а потом неожиданно так подскакивало, что они взрывались. Невообразимый ущерб был нанесен рыбам и растениям, непосредственно связанным с водой. Ни одна биология не могла предсказать начавшиеся изменения и вымирание. Можно было услышать, как поет катящееся по земле яблоко, как петардой взрываются колоски риса. Но самым серьезным во всем случившемся было то, что растворившиеся люди выступали в первую очередь против богатых, еще не превратившихся в жидкость.

Были даже такие случаи: однажды утром владелец одного крупного завода, едва поднеся ко рту чашку кофе, утонул в нем, другой утонул в стакане виски; произошло, например, и такое ужасное событие, когда богача поглотила одна-единственная капля глазного лекарства. Трудно поверить, но все это чистая правда.

Когда появились такие сообщения, многие богатые стали буквально страдать водобоязнью. Один высокопоставленный правительственный чиновник признался: «Когда я пью воду, глядя на нее в стакане, мне уже кажется, что это не вода. Может быть, думаю я, это какой-то жидкий минерал, какое-то вещество, которое нанесет мне вред, поскольку переварить его невозможно, и, выпив эту воду, я обязательно заболею — мне это причиняет ужасные мучения».

Даже если при этом не возникает спазм пищевода, все равно подобное явление безусловно можно назвать водобоязнью. Повсюду наблюдались такие, например, случаи, когда пожилые супруги от одного взгляда на воду теряли сознание. Однако вакцина от бешенства была абсолютно неэффективной.

По всему миру, от края и до края, невидимые голоса, перебивая друг друга, извещали о надвигающемся потопе. Вместе с тем, вначале газеты опровергали подобные слухи, мотивируя это так:

1. В текущем году повсеместно в мире количество осадков ниже, чем в обычные годы.

2. Сообщаемое повышение уровня воды в реках не выходит за рамки сезонных изменений в обычные годы.

3. Никаких других качественных изменений в климатических условиях не наблюдается.

Это было правдой. Но было правдой и то, что потоп уже начался. Такое противоречие вызвало всеобщую тревогу. То, что это не обычное наводнение, стало ясно каждому. Через некоторое время и газеты не могли не признать факта наступления потопа. Но все равно, сохраняя оптимистический тон, они продолжали повторять, что случившееся объясняется необычными явлениями, происшедшими с небесными телами, носит временный характер и в самом скором будущем закончится естественным путем. Однако потоп день ото дня набирал мощь, огромное количество деревень и небольших городов оказались под водой, множество равнин и невысоких холмов накрыли люди, превратившиеся в жидкость. Занимающие высокое общественное положение и богачи наперегонки бежали в горные местности. Они понимали, что подобные действия для спасения от превратившихся в жидкость людей, преодолевающих заборы, бессмысленны, но ничего другого предпринять не могли.

Наконец монархи и правители признали остроту возникшей обстановки. Чтобы спасти человечество от гибели из-за потопа, они опубликовали заявление о необходимости мобилизовать все доступные духовные и материальные средства и немедленно приступить к сооружению колоссальной плотины. Сотни тысяч рабочих были согнаны на этот каторжный труд. Тогда и газеты сразу же изменили позицию и, присоединившись к заявлению, заговорили о долге и справедливости. Однако уже почти все, даже сами монархи и правители, понимали, что это просто заявление ради заявления. Ведь такое средство, как плотина, призванная преградить путь людям, превратившимся в жидкость, не более чем ньютоновская механика, противопоставленная квантовой механике, и оно не только не окажется эффективным, но и приведет к тому, что воздвигающие плотину рабочие, находясь на внутренней ее стороне, сами превратятся в жидкость. Четвертые полосы газет были заполнены статьями о гражданах, пропавших без вести. Но газеты, верные своей сущности, касались не потопа, являющегося причиной этого явления, а лишь результатов происходящего. Они изо всех сил затыкали себе рот, ни за что не хотели упоминать противоречивого характера потопа, его существенных причин.

Нашелся ученый, заявивший, что необходимо с помощью атомной энергии испарить покрывшую земной шар жидкость. Правительства сразу же выразили согласие и заявили о том, что не пожалеют сил для всестороннего содействия реализации этой идеи.

Однако, когда приступили к ее реальному осуществлению, столкнулись с массой трудностей, более того — поняли, что она неосуществима. В результате превращения людей в жидкость в геометрической прогрессии пополнение рабочих рук не успевало за этим процессом, причем превращение в жидкость распространилось и на ученых. Заводы, выпускающие детали машин, разрушались или оказывались под водой, поэтому возникла необходимость перестраивать их или создавать новые, и даже предположить было невозможно, когда удастся приступить к сооружению установок вожделенной атомной энергетики.

Тревога и горе обрушились на мир. Из-за нехватки настоящей воды все превратились в мумии, каждый вздох давался с огромным трудом и сопровождался сухим шуршанием.

Лишь один человек был спокоен и наслаждался происходящим. Жизнерадостный и лукавый Ной. Имея опыт прошлого Всемирного потопа, Ной не потерял голову, не растерялся, а спокойно приступил к сооружению ковчега. Понимая, что будущее человечества отдано в руки его семьи, он смог погрузиться в религиозный экстаз.

Когда через какое-то время потоп подошел к самому его дому, Ной взял в ковчег свою семью и домашний скот. Превратившиеся в жидкость люди попытались было пробраться в него, но Ной громко прикрикнул на них:

— Эй, вам известно, чье это судно? Я Ной. А это Ноев ковчег. Не забывайтесь! Давайте убирайтесь отсюда!

Однако предположение Ноя, что жидкость, уже не являющаяся людьми, поймет его, явно было поспешным, он просчитался. У жидкости были только проблемы жидкости. В мгновение ока ковчег был заполнен жидкостью, все живое в нем захлебнулось. Безлюдный ковчег плыл, подгоняемый ветром.

Так от второго Всемирного потопа погибло человечество. Но все же если попытаться заглянуть за углы улиц, посмотреть, что прячется в тени деревьев утихших под водой городов и деревень, то удастся увидеть, что начинает кристаллизоваться сверкающая материя. Вокруг невидимых сердец превратившихся в перенасыщенную жидкость людей.

Волшебный мелок

На окраине города, рядом с уборной многоквартирного дома, обшарпанного от дождей и кухонного пара, жил бедный художник Аргон-кун.

Комнатка три метра на три была для него слишком маленькой, но казалась огромной, потому что в ней не было ничего, кроме стоявшего у стены стула. Он продал и проел всё: и стол, и книжную полку, и даже ящик с красками, и мольберт. Остались лишь стул и Аргон-кун. Но удастся ли им остаться здесь навсегда?

Приближалось время ужина. Что-то нос у меня стал очень чувствительным, подумал Аргон-кун. Могу смесь самых разных запахов различать по отдаленности и по цвету. Yellow-ochre[27] свинины, жарящейся в мясной лавке на улице, по которой ходит трамвай. Emerald-green[28] ветерка, дующего у фруктовой лавки. Волнующий chrome-yellow[29], доносящийся из хлебной лавки. Печальный cerulean-blue[30] рыбы, возможно, макрели, которую жарит внизу хозяйка дома.

Как это часто бывало, Аргон-кун с утра еще ничего не ел.

Бледное лицо, морщины на лбу, двигающийся вверх и вниз кадык, сутулая спина, впалый живот, трясущиеся колени. Аргон-кун, засунув руки в карманы, трижды зевнул, отчего изо рта его неприятно запахло.

Он случайно нащупал в кармане обломок какой-то палочки. Ой, что это? Красный мелок. Аргон-кун никак не мог припомнить, откуда он взялся. Крутя его между пальцами, он еще раз зевнул.

— О-о, поесть бы чего.

Невзначай, без всякого умысла Аргон-кун начал рисовать мелком на стене. Сначала яблоко. Огромное, одним этим яблоком вполне можно было наесться. Чтобы сразу же его съесть, рядом он нарисовал фруктовый нож. Проглотив слюну, изобразил хлеб, навеянный ему запахом, доносившимся из коридора и окна. Огромные, как бейсбольные перчатки, сдобная булочка с джемом и слоеный рогалик с маслом, потом — буханка хлеба величиной с голову взрослого человека. Перед его глазами возникали соблазнительные подробности: аппетитный излом, растрескавшаяся корочка, пьянящий аромат дрожжей. Сбоку от хлеба — кусок масла размером с черепицу. Может, нарисовать еще и кофе? Горячий, чтобы пар от него шел. В шутку он нарисовал огромную чашку. А на блюдце — три куска сахара, каждый — величиной со спичечный коробок.

— О-о, черт возьми, — скрипя зубами, он обхватил руками голову. — Съесть бы хоть что-нибудь!

Сознание Аргона-кун все больше погружалось во мрак; выбившись из сил от беготни по раскинувшимся за окном хлебным и пирожным джунглям, консервным горам, молочным морям, сахарным берегам, мясным и сырным садам... он уснул.

Когда он проснулся от звука падения на пол чего-то тяжелого и последовавшего за ним звона разбитой посуды, солнце зашло и была уже полная тьма. Что случилось? Посмотрев в ту сторону, откуда послышались звуки, он, обомлев, затаил дыхание. Там валялась разбитая огромная чашка. Рядом с ней — пролитый кофе, от которого еще шел пар. А вблизи — яблоко, хлеб, масло, куски сахара, ложка, нож и, к счастью, не разбившаяся тарелка. Нарисованная мелком на стене картинка исчезла.

— Вот это да!.. — воскликнул Аргон-кун, окончательно проснувшись от забурлившей в жилах крови, и стал крадучись подбираться к увиденному. Неправда, неправда, такого быть не может. Но нет, вроде бы правда. Разве мог обмануть его завораживающий запах кофе? Или осязание, когда он пробежал пальцами по корочке хлеба? Решившись, он лизнул его. Аргон-кун, ты и после этого не веришь? Нет, вижу, что правда. Верю. Хотя страшно, страшно верить.

Но как бы ни было страшно — правда. Буду есть.

У яблока — вкус яблока (сорт называется снежным). У хлеба — хлеба (американская мука). Масло — чистое масло (содержимое соответствует написанному на обертке, не маргарин). Сахар похож на сахар (сладкий). В общем, все имеет вкус настоящих продуктов. Нож блестит, в нем отражается лицо.

Не успев оглянуться, Аргон-кун съел все подчистую и облегченно вздохнул. Но почему облегченно? Вспомнив о причине случившегося, он вдруг забеспокоился. Взяв тот самый мелок, он стал внимательно его рассматривать. Но сколько ни смотрел, понять ничего не мог. Может быть, чтобы удостовериться, стоит попробовать еще раз? Если опять получится, можно будет утверждать, что происшедшее — неопровержимый факт. Он решил изобразить что-нибудь другое, но, нервничая, снова нарисовал яблоко. Не успел он закончить, как оно отделилось от стены и упало на пол. Действительно, все было правдой. Эта реальность может быть воссоздана.

Неожиданно по телу разлилась радость. Кончики нервов, прорвав кожу, устремились в просторы Вселенной и зашелестели, как опадающие листья. Напряжение сразу же прошло, он сел на пол и засмеялся, задыхаясь, как вынутая из воды золотая рыбка.

Законы Вселенной изменились. Судьба изменилась, несчастья кончились. Век сытости, мир превращения мечты в реальность...

— Боги, как я хочу спать! Нарисую-ка я кровать.

Теперь мелок стал драгоценным, как сама жизнь, но кровать, когда ты наешься, совершенно необходима, да и мелка на нее уйдет немного, так что скупиться особенно нечего. Впервые в жизни можно с наслаждением поспать. Один глаз заснул сразу же, а второй никак не мог отдаться сну из-за опасения не испытать завтра удовольствия, которое выпало на его долю сегодня. Но через какое-то время заснул и этот глаз. Оба глаза всю ночь видели какие-то пестрые сны.

На следующее утро пробуждение было таким.

Снилось, будто он летит с моста, преследуемый диким зверем. Упал с кровати... нет. Когда он проснулся, кровати просто не было. В комнате по-прежнему стоял лишь тот самый один-единственный стул. Но как же тогда быть с тем, что произошло вчера вечером? Аргон-кун боязливо бросил взгляд на стену и удивленно склонил голову набок.

На ней — нарисованные красным мелком чашка (разбитая), ложка и нож, яблочная кожура и, наконец, бумажная обертка от масла. Внизу — кровать, с которой ему пришлось падать.

Таким образом, на стену в виде картины вернулось лишь то из нарисованного вчера, что не было съедено. Он в самом деле испытывал боль оттого, что упал с кровати. Проведя рукой по смятой во сне простыне, лежавшей на изображенной на стене кровати, он почувствовал странное тепло, контрастировавшее с остальными ее холодными частями.

Потерев пальцами лезвие ножа, Аргон-кун убедился, что он нарисован мелком, — нож без труда стерся, лишь запачкав пальцы. Попробовал нарисовать новое яблоко. Но оно не только не упало на пол, как настоящее, но вообще не отрывалось, будто это был кусок приклеенной к стене бумаги, а когда Аргон-кун стал соскребать его, размазалось по стене.

Радость была недолгой. Все закончилось и возвратилось к тому, что было раньше. Неужели это так? Печаль вернулась увеличенной пятикратно. И голод охватил пятикратный. Скорее всего, в животе съеденное снова превратилось в кусочки стены и крошки мела.

Выпив чуть ли не литр воды из подставленных под кран ладоней, он вышел на подернутую предрассветной дымкой пустынную улицу. Склонившись над водосточной канавой, по которой текла вода из кухни закусочной, находившейся метрах в ста, он опустил руку в грязнущую, как деготь, воду и вытащил что-то. Это была корзинка из металлической сетки. Сполоснув ее в протекавшей неподалеку речушке, Аргон-кун увидел, что в ней еще осталась какая-то еда. Особенно его приободрило то, что примерно половину корзинки занимало нечто похожее на рис. От старика, жившего в их доме, он недавно слышал, что если такую корзинку устанавливать в сточной канаве, то за день можно обеспечить себя едой. Этот старик с месяц назад так поправил свои дела, что мог даже покупать конопляную соломку, и сточную канаву закусочной передал ему. Вспоминая вчерашнее угощение, он понимал, какая это грязная, вонючая и вообще отвратительная еда. Но поскольку она не была связана ни с каким волшебством и ею всегда можно было набить живот, она была для Аргона-кун не только важна, но просто незаменима, и пренебрегать ею было невозможно. Еда эта была настолько отвратительной, что он вынужден был силой заставлять себя проглатывать ее, но приходилось есть. Дерьмо — вот что такое теперешняя его жизнь.

Незадолго до полудня он вышел на улицу и направился к приятелю, служившему в банке. Когда Аргон-кун появился у его стола, тот, грустно улыбнувшись, сказал:

— Сегодня моя очередь?

Аргон-кун кивнул с отсутствующим выражением лица, получил, как обычно, половину завтрака в коробочке и, не поднимая головы, механически вышел наружу.

Следующую половину дня Аргон-кун размышлял.

Когда он, с мелком в руке сев на стул, предался мечтаниям о волшебстве, надежда его начала выкристаллизовываться, концентрируясь вокруг непреодолимого, страстного желания, и, по мере приближения к вчерашнему вечернему времени, предчувствие, что мелок снова проявит волшебство, переросло почти в уверенность.

Откуда-то громкое радио сообщило время — пять часов. Он поднялся и нарисовал на стене хлеб, масло, баночку сардин и еще чашку кофе. Не забыл нарисовать под ней стол. Чтобы она не разбилась, как вчера. И начал ждать.

Вскоре тьма стала подниматься из дальних углов комнаты вверх по стенам. Решив посмотреть, в каком состоянии находится волшебство, он зажег свет. И убедился, что, как и вчера, электрический свет не нанес волшебству вреда.

Солнце село. Будто это обман зрения, картина на стене стала терять очертания. Словно между стеной и глазами поднимался туман. Она побледнела, туман все сгущался. Когда через какое-то время туман стал таким густым, что его можно было, казалось, брать руками, художника ждал успех — содержание картины материализовалось.

Кофе, должно быть, очень вкусный, от него поднимался пар. Поджаренный хлеб был еще горячим. Ой, забыл о консервном ноже. Аргон-кун рисовал, придерживая его левой рукой, чтобы он не упал, и нож появился оттуда, где он кончил его рисовать. В буквальном смысле слова он воплотил нарисованное.

Он обо что-то споткнулся. Снова появилась вчерашняя кровать. На ней — ручка ножа (лезвие он вчера стер), бумажная обертка от масла и разбитая чашка.

Наевшись, Аргон-кун лег на кровать. Что будет дальше? Ясно, что на солнечном свету волшебство теряет свою силу. Завтра снова придется предаваться горьким думам. Нельзя ли придумать какую-нибудь хитрость, чтобы выйти из положения? Великолепная мысль, подумал он, нужно завесить окно, чтобы в комнате была постоянная тьма.

Чтобы реализовать план, необходимо хотя бы немного денег. Нужно купить то, что защитит от солнечных лучей и не позволит тем самым лишиться из-за них материализованного. Но нарисовать деньги было нелегко. Напрягшись, Аргон-кун представил себе полный бумажник... Раскрыв его, он убедился, что все прошло как нельзя лучше — бумажник был набит деньгами.

Деньги, которые днем исчезнут, подобно золоту листвы, но он был спокоен — они не оставят никаких следов, как листья деревьев. Но все же из осторожности выбрал улицу подальше, куда и направился. Там он купил два толстых шерстяных одеяла, пять листов черной бархатной бумаги, кусок плотного фетра, коробку гвоздей, четыре длинные деревянные планки, а по пути купил еще попавшуюся ему на глаза в букинистической лавке поваренную книгу. На оставшиеся деньги выпил кофе. Он был нисколько не лучше того, который Аргон-кун нарисовал на стене. Это почему-то вселило в него гордость. Напоследок он купил газету.

Он начал с того, что вбил в притолоку гвозди и повесил на них два листа бархатной бумаги и одеяло, остальным он завесил окно, укрепив материал планками. От ощущения безопасности и охватившего его в то же время чувства вечности сознание Аргона-кун ушло куда-то далеко, он повалился на кровать и тут же уснул.

Недолгий сон нисколько не ослабил радости, не нейтрализовал ее. Проснувшись, он ощутил в своем теле заведенную стальную пружину и готов был прыгать от радости. Новый день, новое время... Он без колебаний ждал окутанное туманом, сверкающим золотыми блестками, завтра и еще многие и многие неисчислимые завтра. На лице Аргона-кун появилась счастливая улыбка, свидетельствовавшая о переполнявших его чувствах. Он был полон надежд, что с этого момента ему уже ничто не помешает, он все сможет делать своими собственными руками, имея колоссальные возможности. Блестящее время. Но почему же в глубине души притаилась грусть? Может быть, за миг до сотворения Вселенной Бог испытывал именно такую грусть? И среди мышц, рождавших улыбку, было несколько крохотных, сжавшихся от страха.

Аргон-кун нарисовал огромные стенные часы. Дрожащей рукой установил стрелки точно на двенадцати и решил с этого времени вести отсчет своей новой судьбы.

Трудно дышится, подумал он, и на стене, выходящей в коридор, нарисовал окно. Ой, что случилось, почему окно так и осталось на рисунке, не превратившись в настоящее? Сначала это поставило его в тупик, но вскоре он сообразил, что добиться материализации окна не удастся, потому что оно не соприкасается с наружной стороной и, в связи с этим, не имеет необходимых условий, чтобы существовать как окно. А если нарисовать то, что за окном? Какой выбрать пейзаж? Может быть, горы, подобные Альпам, или море, подобное омывающему Неаполь? Неплох и сельский пейзаж. Интересна и сибирская тайга... Перед его мысленным взором проносились красивейшие пейзажи, которые он видел на открытках и в путеводителях. Но, понимая, что из них он должен выбрать один, Аргон-кун не знал, на что решиться. Было бы разумно сначала доставить себе удовольствие, подумал он и, нарисовав виски и сыр, стал неторопливо размышлять, отхлебывая маленькими глотками виски и закусывая сыром.

Однако чем больше он размышлял, тем труднее становился для него выбор. «Да, пожалуй, не так легко его сделать. Эта работа посложнее всех композиций, которые я создавал до сих пор, и дело не в людях, я их уже рисовал. Всё как следует прикинув, поймешь, что ограничиться рисованием лишь таких радующих глаз вещей, как море, горы, речушки, фруктовые сады, не годится. Нарисую я, к примеру, горы. Но они сразу же перестанут быть только горами, которые я изобразил. Что находится за ними? Город? Море? Пустыня? Какие люди там живут? Какие животные обитают? Я буду рисовать, не зная всего этого. Это не бездумная работа, которая совершается лишь ради того, чтобы сделать окно окном. Она связана с сотворением Мира. Моя кисть предопределит этот Мир. Можно ли полагаться в таком деле на случайность? Необходимо избежать любой неосторожности при изображении того, что находится снаружи, за окном. Я должен нарисовать картину, в которой не будет людей, изображавшихся мной когда-либо».

Аргон-кун погрузился в размышления.

Всю первую неделю он целыми днями думал о том, каким должен быть на его картине этот бескрайний Мир. В комнате снова появился натянутый холст и плавал запах скипидара. Стопкой лежали десятки набросков. Но чем больше он думал, тем больше возникало проблем, решить которые было ему не под силу. Наконец Аргон-кун решился отдать себя на волю случая, но он понимал, что это неправильно, ведь тогда потеряет всякий смысл то, что в его руках оказалась возможность сотворения совершенно нового Мира. Даже если верно отобразить неизбежные частные факты и ограничиться этим, то взаимная их противоречивость в конце концов снова вернет его в прошлый Мир и, не исключено, опять заставит голодать. К тому же, и мелок не бесконечен. Нужно изменить Мир в целом.

Следующую неделю он пил и объедался.

Третья неделя прошла в отчаянии, близком к помешательству. Холсты вновь покрылись пылью, запах краски стал еле уловимым.

Началась четвертая неделя. Наконец Аргон-кун принял решение. Оно было продиктовано отчаянием. Ждать дальше он уже просто не мог. Чтобы избежать ответственности за изображение пейзажа за окном, он попытался пойти на страшную авантюру — во всем отдаться воле случая. Он решил нарисовать на стене дверь и, исходя из того, что окажется снаружи, определить вид из окна. Даже если все это окончится полным провалом, например, пейзаж останется таким, каким он разворачивался перед его домом, все равно это намного предпочтительнее, чем брать на себя ответственность. Будь что будет, лучше бежать от всего этого.

Аргон-кун после долгого перерыва снова надел пиджак. Поскольку он совершал обряд решения, каким быть Миру, пиджак не следовало рассматривать как неподобающую случаю напыщенность. Негнущимися пальцами он начал рисовать мелком судьбы. Вот она, дверь... Дыхание перехватило. И не случайно. Ведь увидеть неизвестное, скрытое за дверью, возможно, величайшая надежда, которой живет человек. Вознаграждением может оказаться поджидающая его там смерть.

Он берется за ручку. Отступив на шаг, открывает дверь.

Глаза заряжены динамитом. И он взрывается... Чуть переждав, Аргон-кун со страхом открывает глаза — перед ним сверкающая на полуденном солнце пугающая бескрайняя равнина. Куда ни бросишь взгляд, виден лишь горизонт, тени нет нигде. На небе ни облачка — от этого оно выглядит чуть ли не черным. Взметая вверх тучи песка, дует горячий, сухой ветер. Выходит, горизонт, проведенный ради того, чтобы определить композицию, сам превратился в пейзаж. Интересно. О-о...

Итак, мелок не пришел ни к какому решению. Теперь опять всё нужно начинать сначала. Придется нарисовать горы, воду, облака, растения, нарисовать птиц и зверей, рыб и отдать все это пейзажу. Что означает вновь сотворить Мир. Придя в полное уныние, Аргон-кун упал на кровать. Он плакал, не в силах унять слезы.

В его кармане лежало что-то хрустящее. Это была газета, которую он купил в первый вечер и забыл о ней. На первой полосе был огромный заголовок: «Перевалило за тридцать восемь градусов». На второй — еще бóльших размеров фотография Мисс Японии. Под ней — мелко набранные заголовки: «Волнения в общественной организации по трудоустройству в районе N.», «Массовые увольнения на заводе U.».

Аргон-кун внимательно изучил полуобнаженную Мисс Японию. Какая ужасная тоска по родному дому. Какое удивительное тело. Оно выглядит прозрачным как стекло. О многом, написанном в газете, он уже просто забыл. Ладно, оставим все это. Пришло время, когда Мир должен начинаться с Адама и Евы. Вот-вот, совершенно верно, нарисую-ка я Еву, Еву!

Не прошло и получаса, как перед Аргоном-кун стояла обнаженная Ева. Она с испугом оглядывалась по сторонам.

— Ой, кто вы? Что случилось со мной? О-о, я же голая.

— Я Адам. А вы — Ева. — Аргон-кун сконфуженно покраснел.

— Вы говорите, я Ева? Потому, мол, и голая? Тогда почему же вы одеты? Одетый Адам — это как-то странно. — И тут же изменила тон: — Обманщик! Никакая я не Ева. Я Мисс Япония.

— Говорю же — Ева. В самом деле Ева.

— Называть Адамом человека, который одет и живет в такой замызганной комнатенке, — ни за что не поверю! Отдайте мое платье, да побыстрей. Странно. Как я здесь оказалась? Я ведь должна выступать на конкурсе моделей.

— Не падайте духом. Вы ошибаетесь, вот и всё. Вы в самом деле Ева.

— Ну и назойливый же! Хорошо, где же тогда древо познания? Вы хотите сказать, что это сады Эдема? Не смешите меня. Немедленно верните мое платье.

— Я все-таки прошу вас, выслушайте меня. Сядьте вон там. Но будем делать всё по порядку... Кстати, вы что-нибудь поедите?

— Конечно поем. Но сначала отдайте поскорей платье. Мое тело стоит достаточно дорого.

— Чего бы вам хотелось? Выберите из этой поваренной книги все, что вы любите.

— Ух ты, здорово! Вы правду говорите? Хоть и живете в такой замызганной комнатенке, а, наверное, страшно богаты. Теперь я смотрю на вас другими глазами. Может быть, вы и в самом деле Адам. Чем вы занимаетесь? Грабежами?

— Ни в коем случае. Я Адам. Адам, по совместительству художник, по совместительству проектировщик Мира.

— Не понимаю.

— Я и сам не понимаю. Потому-то и испытываю полное отчаяние.

Ева, увидев еду, которую Аргон-кун, не прерывая разговора, быстро нарисовал на стене, воскликнула:

— Вот это здорово! Правда здорово. Настоящие сады Эдема. Я вам верю. Этот мелок может вот так дать все, что пожелаешь? Просто в голове не укладывается! Ладно, согласна, буду Евой. Стать Евой совсем неплохо. Мы обязательно будем богачами.

— Моя Ева, послушайте, что я вам скажу. — Грустным голосом Аргон-кун рассказал обо всем, что произошло, и в заключение добавил: — Вот причина того, почему я с вашей помощью должен спроектировать Мир. Деньги не проблема. Мы должны всё начать сначала.

Мисс Япония с растерянным видом промолвила:

— Вы говорите, деньги не проблема? Ничего не понимаю. Ничего не понимаю. Решительно не понимаю.

— Коль скоро вы так говорите, посмотрите на пейзаж за этой дверью.

Заглянув в приоткрытую Аргоном-кун дверь, она закричала:

— Ой как противно! — И тут же с грохотом захлопнув ее, сердито посмотрела на Аргона-кун. — Может быть, эта дверь... — она показала пальцем на настоящую дверь, завешенную одеялом, — она, должно быть, другая.

— Не прикасайтесь к ней! Ее нельзя трогать. Прежний мир заставит исчезнуть всё. И эту еду, и стол, и кровать, и даже вас. Вы Ева нового Мира. Мы должны стать отцом и матерью этого нового Мира.

— Ой как противно! Я решительная сторонница ограничения рождаемости. Рожать так обременительно! К тому же, никуда я не исчезну.

— Исчезнете, конечно.

— Нет, не исчезну. О себе лучше всех знаю я сама. Я есть я. Что за странный человек, исчезну, говорит.

— Моя Ева, ты еще ничего не знаешь. Если мы не перестроим Мир, нас ждет голод.

— О-о, я вижу, вы перешли со мной на ты, это невежливо. Значит, я буду голодать? Меня это пугает. Мое тело стоит дорого.

— Да нет, твое тело стоит не больше, чем мой мелок. Если мы не завоюем Мира, твое существование станет пустой фантазией. Ничем.

— Тарабарщина какая-то. Хватит болтать. Отдайте побыстрей мое платье. Я ухожу. Мое пребывание здесь во всех отношениях странно. И делать мне здесь нечего. Вы ловкач, ничего не скажешь. Побыстрей. Менеджер ждет меня не дождется. Иногда я все же буду приходить к вам, чтобы становиться Евой. Если, конечно, вы будете давать мне с помощью мелка то, что я захочу.

— Нельзя! Не делай этого.

Пораженная неожиданно резким тоном Аргона-кун, Ева посмотрела на него. Неотрывно глядя друг на друга, они молчали. Через некоторое время Ева сказала мягко:

— Хорошо, я могу остаться здесь навсегда. Но при одном условии, и я хочу, чтобы вы выслушали его, хорошо?

— Какое условие? Если ты в самом деле собираешься остаться здесь навсегда, я готов выслушать, что ты хочешь.

— Я хочу получить половину мелка.

— Он тебе ни к чему. Ты, наверное, и рисовать не умеешь. Для чего он тебе тогда?

— Нет, я умею рисовать. Была раньше дизайнером. Я решительно выступаю за равноправие женщин.

На какой-то миг Аргон-кун задумчиво склонил голову, потом выпрямился и сказал вполне откровенно:

— Хорошо. Я тебе доверяю.

Он аккуратно переломил мелок пополам и половину отдал Еве. Взяв его, она тут же подошла к стене и начала что-то рисовать.

Пистолет.

— Прекрати. Что ты собираешься с ним делать?

— Смерть... создаю смерть. При создании Мира важны противоположности.

— Этого делать нельзя. Иначе конец всему. Прекрати! Это самая ненужная вещь.

Но было уже поздно. Рука Евы сжимала маленький пистолет. Она подняла его и навела прямо в грудь Аргона-кун.

— Двинетесь — выстрелю. Глупый Адам, разве вы не знаете, что клятва — начало обмана? Вы сами заставили меня пойти на ложь.

— Что еще ты собираешься рисовать?!

— Молоток, чтобы сломать дверь.

— Нельзя!

— Двинешься — выстрелю.

Аргон-кун подскочил к Еве, и тут же раздался выстрел. Он прижал руки к груди, колени подогнулись, и он повалился на кровать. Странно, но крови не было.

— О, глупый Адам.

Ева засмеялась. Потом, взмахнув молотком, ударила по двери.

Снаружи проник свет. Не особенно яркий, но настоящий свет. Свет, источаемый солнцем. Фигура Евы в мгновение ока растаяла как туман. Исчезли и стол, и кровать, и французская еда. Все, что было в комнате, за исключением Аргона-кун, валявшейся на полу поваренной книги и стула, вернулось на картину, нарисованную на стене.

Аргон-кун встал, покачиваясь. Рана на груди затянулась. Однако что-то еще более сильное, чем сама смерть, влечет, понуждает его. Стена. Его зовет стена. Тело человека, который в течение четырех недель ел лишь то, что было нарисовано на стене, возвращается на нее фрагментом картины. Сопротивление невозможно. Аргон-кун, пошатываясь, направился к стене. И она поглотила его, словно уложив на Еву.

Когда сбежались жильцы дома, услышавшие выстрел и грохот разбиваемой двери, Аргон-кун уже полностью был поглощен стеной и превратился в картину. Кроме стула и поваренной книги люди увидели лишь разрисованную стену. Глядя на Аргона-кун, лежащего на Еве, кто-то сказал:

— Наверное, наш художник здорово изголодался по женщине.

Другой заметил:

— Аргон-кун нарисован прямо как живой, правда?

— Разве можно так себя вести?! Дверь расколотил. Да еще и стену разрисовал. Даром ему это не пройдет. Куда он, интересно, скрылся, этот никчемный марака? — заявила кипящая негодованием управляющая домом, но никто ее не поддержал.

Когда все ушли, из стены послышался шепот:

— С помощью мелка изменить Мир невозможно.

На стене выступила капля влаги. Как раз в том месте, где на картине были глаза Аргона-кун.

Дело

Великий Плиний[31] говорил: «Случайность — вот наш Бог». Я тоже верю в этого бога. Именно дело и есть доказательство веры. Благодаря духу дела человек способен соединить в одно целое разбитую богом на случайные осколки судьбу, которой можно гордиться, превратить в радость повседневные горести. Деловой человек — патер, совершающий жертвоприношение. Деловой человек, покровительствуемый Богом, достиг положения господина Мира.

Я и раньше претендовал на то, чтобы быть выдающимся патером. Рассматривать успех дела как доказательство преданности богу есть самая верная позиция, которую должен занять благочестивый патер. Как вы знаете, мое дело — обработка мясных продуктов. Сырьем служат крысы, а выпускать огромное количество продукции я смог, скорее всего, потому, что был в этом деле первым. Разве мой эксперимент нельзя считать выдающимся, достойным гордости, особенно когда речь идет о нашей нищей стране? С точки зрения биохимии крысиный белок представляет собой продукт, значительно более подходящий для питания человека, чем белок, содержащийся в говядине или свинине, не говоря уже о рыбе. Мало того, скорость размножения крыс и легкость выращивания их поразительны, из чего следует, что улучшение породы не представляет никакого труда. Вы, хочу надеяться, помните наделавшие недавно много шума сообщения в газетах о появлении в городе Т. огромной крысы, — так вот, речь шла о созданной в лаборатории нашего завода свинокрысе вида №82, которая убежала из клетки, — вот и все, что произошло, не более того. Длина ее составляла сорок четыре сантиметра. В настоящее время гиперкрысы и свинокрысы вида №110 благодаря проводящемуся синтезу цетила и ферменту сукцинатоксидазы, служащему для наращивания мышечных тканей, будут достигать в длину шестидесяти сантиметров.

Что вы говорите? Грязные?.. Ничего подобного. Разве могут остаться бактерии в сосисках, которые с помощью современного оборудования подвергнуты в процессе производства воздействию высоких температур и большого давления? Такое можно утверждать только по невежеству. Остается лишь вопрос предвзятости. Но предвзятость... Что значит предвзятость? Она может объясняться одним — беспокойством, проистекающим от незнания. Если людям ничего не рассказывать, они ничего и не заметят. Таким образом, если содержимое сосисок из крысиного мяса заключить в облатку секретности и молчания, они будут совершенно безвредны. То же можно сказать не только о сосисках из крысиного мяса, но и о многом другом. Подобные секретность и молчание должны стать долгом, законом для любого делового человека. Разве не достаточно, говоря о сосисках, ограничиться тем, что они являются продуктом питания? Все, что сверх того, — ненужные для широких масс сведения, которые могут привести к напрасному их расстройству. Надевать личину морали и есть мораль — это слова нашего бога. Сейчас наш завод в день выбрасывает на рынок две тысячи килограммов крысиного мяса, и с каждым днем количество его возрастает. Я сам ем его три раза в день и ни разу не заболел — разве это не является лучшим свидетельством?

Правда, здесь возникла одна проблема. Однажды случилось вот что. На сотрудника, занимавшегося выращиванием крыс, напали свинокрысы и сожрали его. Возможно, из-за изменившегося расположения пятен на солнце крысы стали удивительно агрессивными, они сломали клетки и атаковали даже мой дом. К счастью, с божьей помощью, я остался невредим, но жена, дети и несколько человек прислуги испытали на себе крысиные клыки. Результат вам известен из недавних сообщений в газетах. Как и следовало ожидать, происшедшее меня очень взволновало, и я глубоко задумался. Некоторые утверждали, что случившееся — небесная кара, но это не более чем злобные инсинуации противников, попытавшихся воспользоваться обрушившимся на меня несчастьем. Что такое небесная кара? Наоборот, я радовался шансу, позволившему мне выявить тех, кто по сути своей был шпионом, и тут же поувольнял их. У патера внезапно рождаются высокие, всеобъемлющие и, к тому же, мерзостные идеи. Отбросив колебания, я погрузился на несколько дней в глубокое раздумье. Людям известно, что приносят такого рода глубокие раздумья. Я пришел к заключению, что постигшая меня небесная кара — перст божий.

Я вернул себе бодрость и снова стал тем, кем был изначально, — деловым человеком. Я начал с того, что приказал преданному мне сотруднику превратить в сосиски уже лежавших в гробах шестерых человек, и прежде всего — жену. Как я и предполагал, дегустация, на которую были приглашены представители всех заинтересованных кругов, прошла с огромным успехом. Пять крупнейших торговых компаний обратились ко мне с просьбой заключить с ними специальное соглашение на поставку. Даже столь выдающийся гастроном из числа приглашенных, как, например, супруга министра имярек, заявила, что обязательно хотела бы сделать такой подарок своему мужу. (Она, разумеется, ничего не знала о сырье. И не она одна — никто из присутствующих не догадывался. Но это не явилось помехой. Повторюсь: надевать личину морали и есть мораль.)

Я думаю, вы достаточно прозорливы, чтобы сообразить, каким стало мое новое дело. Все произошло как вы, видимо, догадываетесь: в получении белка я перешел от крысиного мяса к более богатому им, значительно легче добываемому и, к тому же, более вкусному человечьему. Именно это обстоятельство заставило меня теперь самому назначить себя избранным богом великим епископом. Существует ли на свете другое дело, которое было бы более масштабным (завод — весь земной шар) и рациональным (мир страдает сейчас от перенаселения)?!

Не теряя времени, я обратился с ходатайством к министру, в чьей юрисдикции находится этот вопрос, дать указание, чтобы всех умерших в нашей стране до крематория пропускали через мой завод, на что он дал согласие, оговорив материальные условия. При этом произошел неприятный инцидент. Он высказал личное требование, чтобы выпускаемая нами продукция на самом видном месте имела заводскую марку. Его план был весьма прозрачен: чтобы даже по ошибке никто не взял в рот наших сосисок из человечины. Но я сдержал гнев. Любой министр не более чем слуга делового человека. Жалкая личность, я решил не обращать на него внимания.

Возможно, вы считаете это новое дело аморальным? Я убежден, что, скорее всего, это не так, но для верности хочу сказать вам, что, кроме морали, толковавшейся случайным богом, может существовать и другая мораль. Человек, находясь под этим богом, всегда был слабым существом, у которого следовало отнимать всё. Поэтому отнимать у человека — значит следовать воле бога, стоять на стороне бога, и это совсем не означает, что ты предаешь своих братьев-людей. Дело в том, что человек, у которого отнимают, не претерпевает никаких изменений, — наоборот, он застывает в своем исконном существовании. К тому же, отнять — в нашем случае не более чем пустая фантазия, касающаяся суверенитета души, и в довершение всего мертвое тело, являющееся материей, по существу, следуя воле бога, должно отниматься бесплатно, в то время как мы оплачиваем это, а значит, именно то дело, которым я занимаюсь, не только не противоречит морали, но, наоборот, его можно назвать делом социально значимым. Далее, благодаря организованному мной параллельно движению, узаконенная свобода абортов мало того что просто увеличила удовольствие, получаемое мужчиной и женщиной, но еще и принесла революционные перемены в мораль секса, сделав возможным получать также и материальные выгоды. Нужно сказать еще и о серьезных успехах в возможности снабжать гурманов такими изысканными деликатесами, как продукты из зародышей.

Итак, я подробно рассказал о том, чем занимаюсь, теперь пора перейти к главной теме. Мое новое дело впоследствии значительно разрослось и прогрессировало, что в конце концов привело к нехватке сырья. Возникла необходимость расширять сферу его получения. Имея в виду именно это, я позволил бы себе просить вас обсудить сказанное мной.

Для расширения сферы получения сырья в настоящее время остался один неиспользованный источник — убийство... Я говорю без околичностей, и, думаю, вы признаете без всяких оговорок, что другого способа получать белок живых людей нет. Я считаю, что эта наиболее сложная и в то же время наиболее интересная область моего нового дела окажется в сфере вашей компетенции — компетенции тех, кто изучает философию, кто обладает духом холодного рационализма, кто является автором детективных романов, — неужели вы думаете, моя идея глупа, тем более что осуществить ее одному человеку не под силу? Мне кажется, я даже слышу ваши голоса, отвергающие мою идею.

Каннибализм отброшен человечеством, но мы уже дискутировали по поводу того, что этот обычай не только не безнравствен, но представляет собой некую величественную церемонию, соответствующую естественным законам. Возможно, вы помните о нашей дискуссии. Мы пришли к следующему заключению. Вы, господа, признали добродетельную сущность каннибализма. Каннибализм богомолов поднимает совокупление с бессмысленной платы жизнью к величию смерти; каннибализм волков и крыс объясняется полной любви заботой о товарище, вызванной стремлением не длить его страданий, чистоплотностью, вызванной желанием не загрязнять Землю разлагающимися трупами, духом рационализма, направленным на регулирование числа живых существ. Действия людоедских племен представляют собой проявление религиозного поклонения поедаемому, вожделения к нему. Но решающим является то, что учение Христа не считает грехом, когда убийство живого существа совершается с непосредственной целью съесть его. Таким образом, согласно этому учению, не считается грехом, если убийство не является средством, а непосредственно вызвано голодом. Конечно, человек может сказать, что убийство выступает как простое утверждение негативного и его трудно назвать добродетелью. Но оно базируется на суровых законах религии. Разве в естественных законах, являющихся общими законами человечества, не признается правомерность убийства в целях необходимой обороны, разве даже война не рассматривается как духовное здоровье? А если так, то убийство во имя удовлетворения аппетита следует считать актом справедливым и добродетельным. Прекрасно то, что этому учит бог-случай. Справедливость на стороне тех, кто, опираясь на дух рационализма, отнимает.

В самое ближайшее время я собираюсь обратиться к министру с прошением узаконить убийство с целью использовать его для производства пищи. Конкретное его содержание, и в первую очередь средства убийства, предложено, в основном, мной. Посетив недавно в Америке в целях ознакомления завод по убою свиней, я сделал открытие, что на нем почти ни к чему не прикасается рука человека, все делается автоматически, с помощью агрегатов, из которых на последнем этапе выходят сосиски. Мне кажется, это открытие имеет огромное значение. Прежде всего, это эффективно, к тому же гуманно, и, кроме того, благодаря механизации процесса освобождаются рабочие и, таким образом, возрастает количество людей, которых можно использовать в качестве сырья. Увиденный мной агрегат я назвал «Утопия». Я собираюсь у входа в него повесить табличку «Утопия», красиво декорировать его, широко распропагандировать и таким способом по их собственной воле, автоматически завлечь в этот агрегат людей, тех людей, которые ни на что другое, кроме как пойти в пищу, не годны. Особенно важна пропаганда. Для этого нужно мобилизовать философов всей страны. Для декорирования необходимы художники и психологи. Я возлагаю большие надежды на ваше величайшее искусство, на то, что вы сможете возглавить все это.

Далее, я не могу утверждать, что не высказывается мнение о необходимости выдавать денежное вознаграждение тем, кто войдет в «Утопию», и считаю нужным отмести такой обывательский взгляд. Нельзя давать ни сэна, напротив, следует отнимать. За вход в «Утопию» нужно взимать плату. Это не только удвоит наши доходы, но, наоборот, психологически будет стимулировать стремление желающих войти в нее. Мы выступим с таким призывом: «Это «Утопия»! Что заставляет вас колебаться? Что? Нет, говорите, денег? Заработайте и приходите. Станьте продавцом выпускаемых нами сосисок. Вы способны к труду! Несколько месяцев серьезных усилий — и вы сможете распорядиться своей жизнью. «Утопия» — не временное предприятие. Вам стоит лишь войти в нее, и всё, — даже еще оставаясь живым, вы уже ничего не сможете сделать... Ведь выйдете вы из «Утопии» в виде сосисок».

Хотел бы добавить следующее. Разумеется, существует еще множество конкретных вопросов. Первым делом, до того как будет составлено прошение, я бы хотел заручиться вашими мудрыми советами и вашим сотрудничеством в связи с затронутыми мной вопросами. Желательно, чтобы вы посетили меня в самое ближайшее время. Буду сердечно приветствовать вас. Чтобы привлечь вас, хочу сообщить, что в меню обеда предполагается включить начиненные маслом и специями, вымоченные в меду и зажаренные целиком шестимесячные зародыши (они наиболее вкусны; грызть хрящики — это что-то особенное).

Господин «Он в нем»

1950 г.

Примечания

1

Сан — слово, присоединяемое к имени при вежливом обращении.

2

Сэн — 1/100 иены.

3

Акума — злой дух, дьявол.

4

Сэнсэй — вежливое обращение к уважаемому человеку.

5

Кун — суффикс, присоединяемый к имени при фамильярном обращении.

6

Да, нет (англ.).

7

Тян — суффикс, уменьшительный от «сан». Присоединяется к именам девушек и детей.

8

Тартарен — герой трилогии Альфонса Доде (1840—1897) «Необычайные приключения Тартарена из Тараскона».

9

Бинарная система — система счисления, называемая также двоичной, которая построена на записи чисел с использованием двух цифр: 0 и 1.

10

Фра Анджелико (1400—1455) — итальянский живописец эпохи раннего Возрождения.

11

Кофе К. Антена (англ.).

12

Гроб К. Антена (англ.).

13

Рильке, Райнер Мария (1875—1946) — австрийский поэт.

14

Валери, Поль (1871—1945) — французский поэт, испытал влияние символистов.

15

Бретон, Андре (1896—1966) — французский поэт, автор «Манифеста сюрреализма».

16

Шамиссо, Адельберт фон (1781—1838) — немецкий писатель и ученый-натуралист. Повесть-сказка «Необычайная история Петера Шлемиля», рассказывающая о человеке, продавшем свою тень дьяволу, принесла автору всемирную известность.

17

Хиссолини — Автор имеет в виду Муссолини.

18

Дуцзы Чунь — Под этим именем создан иронический образ китайского поэта Ду Фу (712—770). Дружба с поэтом Ли Бо (701—761) определила его творческую судьбу.

19

Семь умников Такэбаяси — Японский писатель Мусоан Такэбаяси (1880—1962) вместе с друзьями выпускал журнал «Сити нин» («Семеро»), который шутливо называли «Семь умников».

20

Росселини, Роберто (1906—1977) — итальянский кинорежиссер, который был женат на шведской актрисе Ингрид Бергман (1915—1982).

21

Клеман — Скорее всего, автор имеет в виду французского кинорежиссера Рене Клемана, снимавшего фильмы о французском Сопротивлении.

22

Яхве — в иудаизме одно из имен бога.

23

«Десятый манифест сюрреализма» — Существует лишь один манифест, написанный в 1924 г. Андре Бретоном.

24

Джемс (Джеймс), Уильям (1848—1910) — американский философ, один из основателей прагматизма.

25

Рефракция звука — изменение направления распространения звука в неоднородной среде; интерференция звука — взаимное усиление или ослабление звуковых волн.

26

Агасфер — Вечный жид, осужденный богом на вечные скитания. Образ Агасфера привлекал внимание многих писателей. Широко известен роман французского писателя Эжена Сю (1804—1857) «Агасфер». Первый перевод в России, вышедший в 1844 г., был озаглавлен «Вечный жид».

27

Коричневато-желтый (англ.).

28

Изумрудно-зеленый (англ.).

29

Золотисто-желтый (англ.).

30

Небесно-голубой (англ.).

31

Плиний — Имеется в виду римский писатель и оратор Плиний Младший (ок. 114 — ок. 62 г. до н.э.).

Content

Кобо Абэ
Стена

Часть I Преступление S. Кармы

Часть II Барсук с Вавилонской башни

1. Я мечтаю и строю планы

2. Появился странный зверь, который, схватив зубами мою тень, убежал

3. Что произошло до моего возвращения домой. Став прозрачным, я мчался по улицам. В действие вступает полиция

4. Размышления о тени. Ангелы, работающие на токарном станке

5. Сон

6. Ухмыляющийся непойманный барсук. Летящий по небу гроб

7. Чтобы проникнуть в Вавилонскую башню, необходимо базироваться на методе сюрреализма

8. Церемония вхождения в башню. Речь Бретона-сэнсэя

9. Банк глаз

10. Комната наблюдения низменного земного мира. Вариатор времени. Музей изобразительных искусств

11. Я швыряю камни в непойманного барсука

Часть III Красный кокон

Красный кокон

Потоп

Волшебный мелок

Дело

Примечания