Роланд Р. Грин

Цвет её глаз. Сборник рассказов

Мороз по коже

I

“Доброе утро, мистер Боуман” – произносит незнакомый женский голос. Такой далёкий. Он мне снится? Где я? И кто такой мистер Боуман?

Я открываю глаза. Надо мной высокий серый потолок и такие же серые стены. Мои руки и ноги скованы тяжелыми, пристёгнутыми к поясу ремнями. Но зачем?

Женщина в белом халате стоит рядом. Видимо, медсестра. Я в больнице? Я спрашиваю её. Она отвечает, что это клиника “Корнхилл”. Я пытаюсь понять о чём она говорит, но у меня плохо получается. Мне трудно сосредоточиться на её словах.

Сегодня 24 июня 1957-го. Я узнал это от медсестры.

Я ничего не помню. Не помню даже своего имени. Мне страшно.

Я гляжу в окно, чтобы хоть немного успокоиться и привести мысли в порядок.

Женщина в белом халате сказала, что меня зовут Тревис. Тревис Боуман. Это имя мне ни о чем не говорит. Она могла солгать мне. Что ей стоило? С другой стороны, зачем ей лгать? Но даже если моё имя действительно Тревис, это не так уж важно. Я всё равно не знаю, кто такой Тревис Боуман. Я не помню ничего до сегодняшнего утра. Кто я? Откуда? Как я здесь оказался?

Ко мне в палату входит невысокий мужчина в засаленном белом халате и больших очках. Он говорит, что он мой лечащий врач, мистер Пирс. У него на рукаве темное пятно. Готов спорить на пять баксов, что это соус. Доктор Пирс неопрятен. Он мне не нравится.

Он говорит, что я нахожусь на лечении. В психиатрической клинике.

Он спрашивает меня, как я спал. Я отвечаю, что не помню. Кажется, неплохо. Только голова болит немного.

Он спрашивает, помню ли я своя имя.

Я отвечаю, что сестра назвала меня мистер Боуман.

Он спрашивает, что еще я помню.

Я попытаюсь напрячь память, вспомнить хоть что-нибудь. Перед глазами только белая пелена. Единственное, что я помню, это холод. Холод я запомнил отчетливо. Мороз, проходящий через всё тело, через мозг, через позвоночник. От одного воспоминания об этом холоде моя кожа покрывается пупырышками. Пальцы сжимаются. Мороз пробегает по коже, но это мгновенно проходит.

И еще помню лицо. Женское лицо. Очень красивое. Блондинка. Черты не совсем чёткие. Но в голове крутится имя. Нора. Может быть Нора Боуман?. Это имя кажется смутно знакомым. Я не знаю. Я не в чём не уверен. Я рассказываю доктору Пирсу об этом. Он делает какие-то пометки в своём блокноте.

Я спрашиваю его о причинах моей потери памяти. Он отвечает, что это эффект от лечения. Электро-конвульсивная терапия может повлечь за собой потерю памяти, что и произошло в моём случае. Он уверяет, что об этом не стоит беспокоиться. Память восстановится через несколько месяцев. Терапия поможет мне справиться с пережитым, избавиться от маниакально-депрессивного психоза и, возможно, даже вернёт ясный рассудок.

Я отвечаю, что в моей голове абсолютная пустота, так что ясности там предостаточно. Пирс снова что-то пишет в блокнот.

Я смотрю в окно. Там зелёная трава. Там стая воробьёв уселась на ветку молодого дуба. Птички переглядываются, что-то щебечут. Они абсолютно свободны. Они вольны улететь куда угодно. Как бы я хотел быть таким же как они. Лететь куда захочется. Мои руки скованы ремнями. Я не могу почесать себе нос. Это не приятно. Почему меня держат связанным? Разве я опасен? Что я сделал? Почему меня здесь держат. Я абсолютно уверен, что я не сумасшедший.

Я могу рассуждать совершенно нормально. В моей голове нет голосов. Я не считаю себя Наполеоном или Линкольном. Я не желаю бегать голым по коридору. Что же со мной не так? Я спрашиваю доктора Пирса, почему я здесь нахожусь.

Он говорит: “Когда вас доставили сюда, вы находились в крайней степени возбуждения. Ваше состояние оценивалось как тяжелое.”

Я спрашиваю: “А что сейчас?”

Он склоняет голову на бок и говорит, о том, что нам предстоит долгий путь к реабилитации.

Я хочу знать, почему я связан. Я спрашиваю об этом.

Пирс отвечает, что это для моего же блага. Я ему не верю.

Доктор Пирс задаёт мне какие-то вопросы. Я не слушаю. Я больше не хочу его видеть. Мне плохо. Меня тошнит. Я говорю, что плохо себя чувствую. Доктор Пирс уходит. Сестра в белом халате говорит мне, что обед через час.

Я смотрю в окно. Там пушистые облака лениво плывут по небу. Небо такое голубое и яркое. Совсем как в детстве. Как будто летние каникулы и я лежу на траве и смотрю на облака. Совсем как в детстве, только… решетки.

Проклятые решетки всё портят.

Решетки на окне. Ненавижу решетки и эти ремни. Ненавижу это место. Ненавижу этих людей. Какого чёрта они меня здесь держат?

II

Психиатрическая клиника "Корнхилл" – унылое место. Стены здесь выкрашены в гадкий бледно желтый оттенок.

Меня отвязали от койки. Я иду в столовую. Мои предплечья привязаны к туловищу, но в остальном я могу двигаться достаточно свободно.

В столовой воняет чем-то отвратным. Может они варят суп из крыс, которых ловят в подвале. Я бы не удивился, если так и было.

Я оглядываюсь вокруг в поисках чего-нибудь или кого-нибудь знакомого. Но не могу найти. Кажется, что я вижу это всё впервые. Я почти уверен в этом. Почти.

Меня окружают очень странные люди. Они все абсолютно разные, но все они похожи друг на друга.

О, да! Это видно без всяких диагнозов. Эти люди безумны. Каждый по-своему. Но все они одинаковые. Все они выглядят одновременно жалко и отвратительно. Они сутулые. Передвигаются тяжелой, шаркающей походкой. Лохматые, неопрятные, от них воняет потом. Кожа бледная, как побелка на потолке. Желтые глаза. Желтые зубы. От некоторых воняет мочой. У других течет слюна изо рта. Глаза ничего не выражают. Лица тоже. Абсолютная пустота.

Интересно, я выгляжу так же? Здесь нет ни одного зеркала. Я не могу на себя посмотреть. Наверное, в этом есть смысл.

Я не хочу здесь находиться. Не могу быть здесь. Всё здесь отвратительно.

Еда воняет блевотиной. Или мне так кажется. Я уже не знаю. Мне кажется, что всё здесь воняет блевотиной, мочой и клопами. Я не хочу есть.

Я хочу посмотреть в окно. В столовой нет окон. Какого чёрта в столовой нет окон?

Ко мне за стол подсаживается высокий мужчина. Я его не знаю. Незнакомец называет меня по имени.

Он говорит: “Тревис! Как дела приятель? Выглядишь дерьмово.”

Я отвечаю, что он и сам выглядит не лучше. Он смеется и качает головой. Затем понижает голос до шепота.

“Я достал то, что ты просил, но не всё. Пока только бумага. С ручкой напряг. Но возможно завтра смогу раздобыть карандаш.”

Передает мне несколько маленьких, сложенных вчетверо бумажных листков.

“Помнишь уговор? Если найдут, ты не знаешь откуда это взялось. Сдашь меня – пожалеешь.”

Я отвечаю ему, что не помню как его зовут, и мне насрать. Он криво улыбается и спрашивает: “Что, настолько хреново?”

Я говорю, что даже свое имя запомнить не могу. Теперь понятно, для чего мне понадобились бумага и карандаш. Записывать – хорошая идея, но что, если я не вспомню про свои записи? Просто забуду о спрятанных бумажках. Я поворачиваюсь к этому парню. Прошу об услуге. Я прошу, чтобы он каждый день напоминал мне о том, что я делаю. Он кивает. Полагаться на его обещание нельзя.

Я спрашиваю, знает ли он, почему я здесь. Он говорит, что мне не нужно об этом вспоминать. Я говорю, что я всё равно узнаю, так или иначе. Я прошу его сказать мне. Он молчит. Я не отвожу от него взгляд. Он вздыхает, и начинает:

“Говорят, что ты убил свою жену и двух дочерей. Девочки были совсем маленькими. Ты прикончил их ночью, пока они спали. Говорят, ты вызвал полицию, затем пытался повеситься, но копы успели приехать раньше, чем ты двинул коней.”

Я закрываю глаза. Я не могу это слушать. Я не могу поверить в это. Что это за бред? Я не хочу верить! Я не могу! Но эта женщина, её лицо. Это лицо является мне, как только я закрываю глаза.

Это всё не правда. Я не мог совершить такое. Боже, как страшно.

Сердце колотится в груди со страшной силой. В горле появился отвратительный ком. Он мешает дышать. Меня тошнит.

Чувство такое, словно только, что я потерял нечто очень важное. Словно безвозвратно утратил то, что было мне ужасно необходимо. Я не помню свою жену. Я не помню детей. Но несмотря на это я чувствую ужасную боль. Она сжимает сердце ледяными пальцами.

Я чувствую, как мороз пробегает по коже. Мне страшно. Меня всего трясёт. Мне плохо. Сильный спазм в желудке, от которого я падаю колени. Меня рвёт на пол. Всё тело сотрясает дрожь. Меня выворачивает наизнанку. Мне больно и очень противно.

III

Не помню как оказался в общей комнате. Предплечья всё ещё связаны ремнями. Стою перед окном и смотрю на траву во дворе. Трава такая зеленая. Она кажется очень мягкой и свежей. Я хочу прилечь на неё. Хочу снять рубашку, вытянуть ноги и растянуться под солнышком. Чёрт, я бы всё отдал за это. Хочу выйти на улицу. На окнах решетки. Как же я ненавижу эти решетки.

Медсестра раздает таблетки. Подходит ко мне. Кажется, я её знаю. Она была у меня утром. Спрашиваю её, могу ли я выйти на улицу. Говорит, что пока нет. Возможно, позже. Я говорю, что мне нужно выйти сейчас. Она просит меня принять таблетки. Говорит, что со временем мне станет лучше, и тогда я смогу выходить на улицу. Что за бред? Неужели они не понимают, что мне станет лучше как только я выйду на улицу? Выйду отсюда. Мне нужно выйти отсюда! Сейчас! Я не могу больше видеть эти проклятые решетки. Эти стены. Этих несчастных людей.

Сестра повторяет, что я должен принять лекарство. Я не хочу принимать никаких лекарств. По обеим сторонам от меня вырастают двое крепких парней в белых робах. Медбратья берут меня под руки. Сестра говорит, что я не должен сопротивляться. Лекарство нужно принять.

Я понимаю, что у меня нет выбора, открываю рот. Таблетка почти без вкуса. У меня появляется мысль спрятать её под язык. Не знаю, что это за препарат и хочу ли я его принимать. Сестра просит меня открыть рот и поднять язык. Они обращаются со мной словно с ребенком. Это унизительно.

Спрашиваю, что за таблетки. Сестра отвечает, успокоительное. Но разве мне нужно успокоительное? Мне кажется, что я веду себя нормально. Может я уже не понимаю, что такое “нормальное поведение”? Кто его знает. Мне страшно.

Скоро вечер. Солнце медленно клонится к горизонту. Тени деревьев становятся всё длиннее. Я стою у окна и размышляю. Я думаю о том, что каждый человек по-своему безумен, и это безумие дремлет где-то в глубине. Оно просто ждёт своего часа. Тебе стоит лишь переступить незаметную грань и ты соскальзываешь в него, словно в мягкую, вязкую трясину из которой уже не выбраться. Никогда.

Эти люди, что сидят тут со мной в общей комнате, эти душевнобольные, что окружают меня служат прекрасной тому иллюстрацией. От скуки я рассматриваю их. Изучаю. Словно они муравьи, а я пытливый энтомолог, который желает проникнуть в тайны природы. Я наблюдаю этих убогих, жалких существ и пытаюсь угадать, кто они. Кем были прежде. Были ли они нормальными людьми? У них была жизнь? У них были семьи? Любимые? Друзья? Увлечения? Теперь ничего не осталось. Только пустота, лишенная всякого смысла. Бесконечная пустота в их глазах.

Холодная пустота…

IV

Я чувствую себя странно. Может это из-за таблеток? Мне не хочется ничего делать. Сижу и смотрю в окно. Там пустота. Что-то происходит снаружи, за этими решетками, за этими стёклами, за этими стенами. Но мне это безразлично.

Мне ничего не интересно. Мои мысли словно потерялись где-то и не могут найтись. Они не могут сформироваться во что-то четкое, связное. Не могу размышлять. У меня не получается. Точно знаю, что не сплю. Но в то же время я словно во сне. Всё вокруг кажется нереальным. Неправильным. Меня немного тошнит.

Ко мне подходит женщина в белом халате. Медсестра. Кажется, я её знаю. А может нет. Я уже не уверен.

“Мистер Боуман.”

Её голос раздается в моей голове.

“Мистер Боуман, вам пора на процедуру. Нам нужно приготовить вас”.

Она берет меня под руку и ведет куда-то. Я иду с ней. Мне всё равно. Мы идём сквозь унылые серые помещения, сквозь длинные темные коридоры. Идём очень долго. Мне кажется – мы идём уже целую вечность. Прошли сотни коридоров. Все они смешались и слились в один бесконечный лабиринт, из которого мне никогда не выбраться. Может я должен жалеть себя? Бояться? Паниковать? Не знаю. Мне всё равно. Мои чувства пропали. Они, как и я, потерялись в этом лабиринте.

Вряд ли кто-то поможет мне. Ведь никто не знает о том, что происходит со мной. Я никому не нужен. Сейчас я не нужен даже себе самому. Мне всё безразлично.

Абсолютная пустота.

Мы всё еще идём? Я чувствую холод. Пальцы мерзнут. Я вхожу в белую комнату. Мне кажется, что стены здесь покрыты льдом. Но это не лёд. Это кафель. Холодный как лёд. Внезапно ко мне возвращаются чувства. Может быть не все, но страх точно вернулся. Он поднялся из глубины и вынырнул на поверхность одним могучим броском. Он мгновенно охватывает меня своими ледяными объятиями. Кожа покрывается пупырышками.

Мороз забирается под одежду. Хозяйничает там. Сковывает мои движения. Я не хочу идти дальше. Сестра тянет меня за руку, но я упираюсь.

“Идёмте, мистер Боуман,” – говорит она, а я не хочу идти.

Две пары крепких рук хватают меня и слегка приподнимают над полом. Я догадываюсь, что это санитары. Они несут меня в эту ледяную комнату, снимают с меня тяжелые ремни. Снимают с меня шерстяную кофту. Мое сердце бешено стучит. Я хочу уйти отсюда. Не знаю почему, но мне хочется сбежать. У меня очень плохое предчувствие. Мне страшно. Я дрожу.

Меня ведут в следующую комнату. Она наполнена электрическими приборами.

"Электро-конвульсивная терапия" – слова доктора Пирса мгновенно всплывают в памяти. В углу комнаты стоит большое деревянное кресло. Вокруг меня снуют люди в белых халатах. Я вижу доктора Пирса. Он кивает мне.

Спрашиваю, что происходит. Он отвечает, что волноваться не о чем. Он говорит, что сейчас мы проведём сеанс терапии и я смогу вернуться в свою палату.

Спрашиваю, могу ли я отказаться от терапии.

Доктор Пирс сообщает, что я дал письменное согласие на прохождение курса. Говорит, чтобы я успокоился.

Я отвечаю, что мне страшно и я не хочу терапии.

Доктор Пирс советует мне расслабиться.

Пусть засунет свои советы себе в задницу! Я пытаюсь уйти, но санитары чертовски здоровые парни. Они усаживают меня в кресло. Доктор Пирс смотрит на меня своими мышиными глазами, спрятанными за толстыми стёклами очков. Две медсестры быстро и умело пристёгивают меня к креслу. Одна из них молодая и красивая. Лицо кажется смутно знакомым. Стараюсь рассмотреть её.

Она наклоняется ко мне. Чёрт, как же она хороша! Её лицо, обрамленное светлыми локонами, словно ангельский лик. Идеальные черты. Само совершенство.

Она говорит “Меня зовут сестра Нора. Не бойтесь, мистер Боуман, процедура пройдет быстро”.

Я не ослышался. Нора. Каким же дураком я себя чувствую. Нора – это медсестра. Еще один демон в этом аду. Она улыбается мне. Она улыбается своими красивыми губами. Интересно как бы она улыбалась, если бы оказалась на моем месте. Если бы её белые руки и стройные ноги были скованы тяжелыми ремнями. Если бы в её рот затолкали эту резиновую дрянь. Если бы к её очаровательной головке подключили эти железки. Я ненавижу сестру Нору и её фальшивую улыбку. Ненавижу всех этих ублюдков. Я хочу сказать им… О, как же много я хочу сказать им, но сестра Нора вставляет мне в рот толстую резиновую болванку. Резина отвратительна на вкус и пахнет хлоркой. Мои виски смазывают чем-то холодным. Мне холодно. Страшно!

Я слышу голос сестры Норы: “Не бойтесь, мистер Боуман. Это закончится быстро”.

Она берет в руки стальные щипцы, с подключенными к ним электродами и подносит их к моей голове.

Ужас сковывает моё тело. Всё, чего я хочу – это сбежать отсюда.Сестра Нора прижимает электроды к моим вискам. Я замираю. Я ничего не чувствую.

Внезапно, мир словно исчезает. Он проваливается куда-то в небытие. Остаётся лишь боль. Она пронзает моё тело. Всё тело целиком. От головы до кончиков пальцев на ногах. Мне кажется, что я чувствую каждую мышцу. Каждый нерв.

Боль чудовищна. Я хочу закричать, но не могу. Моя челюсть сжимается со страшной силой. Наверное, я прокусил резину. Моё тело бьётся в конвульсиях, оно словно сошло с ума. Боль прожигает мозг. Боль так сильна, что я уже не понимаю, что происходит. Я чувствую только боль и отвратительный привкус металла во рту. Я не могу дышать. Затем всё прекращается. Но ненадолго. Делаю несколько резких вдохов.

Терапия продолжается. Всё что я могу – это выть и биться в судорогах.

Господь Милосердный, сжалься! Как же больно. Как холодно.

Боже, как холодно…

Я задыхаюсь. Я умираю. Меня поглощает тьма.

V

“Доброе утро, мистер Боуман” – произносит незнакомый женский голос. Он раздаётся откуда-то издалека. Словно из другой реальности.

“Мистер Боуман, вы проснулись?”

Где я? И кто такой мистер Боуман?

Я открываю глаза…

Покинутые

I

Термоядерная реакция – как же много скрыто в этом понятии. О ней знает каждый ребенок на Юэа. Она является неисчерпаемым источником энергии, без которого жители четвертой планеты, вот уже много столетий не представляли своей жизни.

Оммо-Атааю стоял у монитора, наблюдая термоядерную реакцию в действии. Одно дело получить обучающий курс через мультизагрузку, и совершенно другое – видеть, как твоя планета, твой родной дом, сгорает в ядерном огне.

Цепная реакция началась в 4.34 по местному экваториальному времени. И несмотря на все защитные меры, на все сдерживающие блоки, и отключения, она продолжалась, захватывая всю планету, километр за километром, материк за материком. Чудовищный выброс радиации уничтожил атмосферу, океаны испарялись прямо на глазах. Всего несколько часов понадобилось на то, чтобы цветущий мир превратился в пылающий красный шар. Яркие всполохи, распускались на поверхности планеты подобно сказочным цветам. Это могло бы показаться красивым, если бы не было столь чудовищно реальным.

Из глаз Оммо текли слезы, как и у всех, кто сейчас стоял рядом с ним. У них больше не было дома. Еще вчера все было обыденно, все было абсолютно нормально. Взрослые трудились на рабочих местах, дети играли и проходили подготовку к будущим профессиям. Молодежь веселилась и беззаботно проводила время в развлекательных центрах. Старики отдыхали на лавочках в парках, среди благоухающих цветов и синеющих на солнце деревьев. Никто и представить себе не мог, что восхода солнца они больше не увидят никогда.

В первые минуты катастрофы никто не мог понять, что происходит. Террористы, радикалы, или просто несчастный случай? А теперь… Какая разница? Теперь это уже не важно.

Корабли объединенного космического флота Юэа направлялись к третьей планете, чтобы найти там временное убежище. Эту планету, каждую ночь видневшуюся на небосклоне, в виде яркой точки, еще в древние времена называли Эо. Те немногие, кто успели эвакуироваться, теперь были на борту кораблей флота, вместе с экипажами наблюдая гибель своего мира. Несколько тысяч мужчин и женщин, и всего пара сотен детей, вот и все, что осталось от расы, еще вчера насчитывавшей миллиарды особей.

Как же хрупка оказалась жизнь. Словно тонкая льдинка, на поверхности воды.

Цепь объединенных между собой термоядерных энергоблоков, опутавшая всю планету, давала почти неограниченные возможности. У Акхиюэа было все, чего только можно было желать. Технологии развивались, медицина совершенствовалась. Уровень жизни взлетел до невероятных высот. Рождаемость повысилась. Да, так повысилась, что пришлось выращивать продукты на соседней планете! Это было настоящим чудом, что та оказалась пригодной для жизни, и Акхиюэа использовали это чудо себе на пользу. Единственной проблемой было то, что на Эо была совершенно другая по составу атмосфера, и низкая гравитация. К сожалению, Акхиюэа не могли дышать такой смесью газов, и долго находиться на поверхности планеты им было тяжело, но наука не стояла на месте!

Искусственный интеллект был запрещен к использованию, после ряда неприятных инцидентов, приведших к вооруженным столкновениям, и многочисленным жертвам среди мирного населения. Поэтому правительству пришлось пойти на "хитрость". Было принято решение использовать генную инженерию, ставшую такой же обыденностью, как термоядерный синтез.

Однако, эксперименты, проводившиеся на Эо, как и их результаты были строго засекречены. Широкой общественности, до поры до времени, совершенно необязательно было знать, каким образом удается выращивать богатые урожаи в таких тяжелейших условиях. Все видеоотчеты, отправляемые с Эо проходили строгую цензурную проверку. Так что никто и никогда не заподозрил бы, что на самом деле происходит на соседней планете. Если бы не конец света… Теперь этого было не скрыть. Хотя, это было уже не важно.

Оммо-Атааю, был сотрудником компании Юоаэ, которая собственно и занималась выращиванием продуктов на третьей планете. Теперь, от компании остались лишь фабрики по производству пищи, где трудились гибриды, да несколько обслуживающих кораблей на орбите. Сама компания, вместе со всем руководством, офисами и служащими сгинула в ядерном огне.

II

Гибриды, в создании которых сам Оммо принимал непосредственное участие, зарекомендовали себя превосходно. Созданные на базе местных животных, наиболее всего сходных по физическому и генетическому строению с самими Акхиюэа. В результате скрещивания получились весьма интересные существа, обладающие достаточно развитым интеллектом, и приспособленные к суровым местным условиям.

Они были похожи на чуть уменьшенные и слегка уродливые копии своих создателей. Словно, вышедшие из рук неумелого скульптора. Вроде бы такие же глаза, губы, уши, пальцы на руках и ногах. Строение скелета почти такое же, но что-то в этих существах сквозило чуждое, звериное. Совершенно не обладали они ни достоинством, ни изяществом, ни красотой, которыми так гордились Акхиюэа. Что ж, в конце концов, эти гибриды были созданы для работы, а не ради красоты. Неуклюжие создания. Эоки – такое название получили эти гибриды, в честь планеты, на которой были созданы.

Гибриды по своим повадкам больше походил на существ, из которых были получены базовые гены. Мощные, крупные, чернокожие животные, покрытые темной шерстью, были выбраны, потому что имели большую силу, выносливость, развитый интеллект и вполне спокойный нрав.

Оммо помнил каждый день проб и неудач, в течении пяти лет, которые предшествовали созданию первых удачных особей. Это был настоящий прорыв! Создать удачный гибрид Акхиюэа и инопланетного животного, это было что-то совершенно невообразимое! А когда, через несколько лет выяснилось, что Эоки способны к размножению, удивлению и радости ученых не было предела.

Оммо наблюдал за развитием малышей, поразительно напоминавших Акхиюэа. Он сам принимал участие в их обучении. Обучал речи, работе с вещами, и разными инструментами. Демонстрировал им видео и аудио файлы. Музыка очень понравилась Эокам. Они приходили в неописуемый восторг от тех же музыкальных произведений, которые нравились самому Оммо. Ученые не могли скрыть улыбок, когда наблюдали как маленькие эоки начинали ритмично двигаться в такт, и подпевать популярным песням, крутившимся по развлекательным каналам. Эоки оказались послушными и легко обучаемыми.

Малыши росли медленно. Почти так же медленно, как и сами Акхиюэа. Только к трём-четырём годам они учились говорить, и выполнять простейшие действия. А сколько же с ними было возни и мороки! Особенно с первой партией! Первая попытка всегда самая трудная. К огромному сожалению ученых, многие особи погибли, так и не достигнув зрелого возраста.

Оммо был счастлив, наблюдая за тем, как эоки учатся и развиваются. Некоторые особи имели талант к музыке, пению, или рисованию. Иные же были склонны к порядку и скрупулезности. Оммо предполагал, что возможно нечто подобное среди гибридов, но наблюдать все это воочию было поистине удивительным!

Память хранила особенно теплые моменты.

– Давай! Давай Мии! Умница! – подбадривал био-инженер свою подопечную.

– Стоит ли так надрываться Оммо? Она все равно не понимает, – улыбнулся ему коллега.

Группа ученых в белоснежных костюмах, наблюдала как скрюченное волосатое существо собирало головоломку, состоящую из разноцветных элементов разной формы и размера. Самка эока под номером 143 была довольна сообразительна, для своего возраста.

– Когда-нибудь мы научим их понимать наш язык.

– Ооо! Нам над этим еще работать и работать…

Оммо помнил её. Мии. Он сам принимал роды. Мии была одним из первых гибридов, родившихся естественным путем. Он помнил и других. Кай. Самый забавный и веселый малыш, из всей опытной группы.

Кай выучился играть на флейте. Лаасу имел склонность к музыке и всегда возил с собой инструменты. Кай оказался настолько талантливым учеником, что уже через несколько месяцев умел исполнять мелодии не хуже, чем сам Лаасу. Кай был веселым и добрым. Он умер, не дожив всего месяц до двенадцати лет. К сожалению гибриды были подвержены многим местным вирусам и бактериям. Даже тем, которые были безопасны для их животных-предков.

Для Оммо-Атааю все эти эоки, стали ему детьми, которых у него никогда не было. Он так и не успел создать семью, откладывая это на потом. Оммо собирался сделать карьеру ученого, хорошо заработать, а уже потом искать достойную половинку.

Может это и к лучшему, что он так и не успел завести семью? Горе от потери близких, отпечатавшееся на лицах спасшихся, не коснулось старого био-инженера. Его родители много лет назад покинули этот мир, и на Юэа его давно никто не ждал.

Благодаря генной инженерии, и достижениям медицины Акхиюэа жили очень долго. Их возраст мог достигать нескольких сотен лет. Оммо провел на Эо почти три века. На его глазах прожили свои жизни тысячи Эоков. Но он помнил почти каждого. Он знал их, как родных. Эоки были поистине удивительными существами. Оммо и его коллегам ужасно хотелось поделиться со всем научным сообществом, да и вообще со всем миром, своими потрясающими достижениями. Однако, компания, предусмотрительно заставляла подписывать договор о неразглашении всех, кто отправился на Эо.

Теперь, все это осталось в прошлом, и не имело значения. Те немногие, кто уцелел, после катастрофы, вряд ли станут всерьез возмущаться, узнав о гибридах. Теперь им было не этого.

Сейчас, первым делом нужно было встать на якорь на орбите, и начать заготавливать продукты, для долгого перелета. Единственным местом, где теперь могли найти приют оставшиеся в живых, была колония в далеком мире, на орбите одной из достигнутых звезд. Именно туда лежал теперь путь горстки выживших Акхиюэа.

III

Чернокожий юноша, по имени Мбоко стоял на холме, наблюдая за огнями удаляющихся челноков, высоко в небе. Резкие порывы ветра трепали его кучерявые волосы. Корабли улетали и больше не возвращались. Эти два, были последними. Неужели, Создатели покинули их?

Мбоко не понимал, чем люди могли прогневать Богов. Ему, было уже двенадцать, он был почти взрослым. Он знал, что Боги заботились обо всех людях, строили дома, давали инструменты, обучали словам. Боги были добры и щедры. Боги дали людям законы. Боги были для них всем. И что теперь? Мбоко даже представить себе не мог, что теперь начнется. Как они будут жить без Создателей.

В деревнях уже начались разные странные разговоры. Некоторые говорили о свободе. О том, что наконец-то, они смогут жить вольно, и не принадлежать никаким богам. О том, что теперь жизнь станет лучше.

Но Мбоко не был глупым. У Мбоко него были вопросы. Кто теперь будет следить за соблюдением закона и поддержанием порядка. Кто будет разрешать споры? Кто даст новые инструменты, когда те, что есть сейчас, придут в негодность? Кто построит новые дома, когда людям станет негде жить? У кого теперь получать знания? Кто защити от болезней и диких зверей?Все, что люди научились делать сами, не шло ни в какое сравнение с творениями Создателей.

Мбоко смотрел на уменьшающиеся огни, и по его щекам катились слезы. Кажется, жизнь изменилась навсегда, и уже никогда не станет прежней. Проснувшись завтра утром, люди будут предоставлены сами себе. И что тогда? Кто знает…

Мбоко всегда почитал, и всем сердцем любил Создателей, а сейчас чувствовал себя брошенным. Ненужным. Покинутым.

– Мбоко! Мбоко! Что ты там стоишь? – раздался голос, из-за холма. Это был младший брат. – Идем домой скорее! Отец зовет.

Юноша вытер слезу. Да, многие не смогли сдержать слез, когда поняли, что Боги покинули мир. Но никто не мог понять, в чем была причина такой жестокости. Чем люди так прогневали Великих? Почему оказались брошены? Создатели не сказали ничего.

– Ну и убирайтесь! – яростно крикнул Мбоко, глядя в небо. Резкий порыв ветра, словно воля Богов, толкнул его в грудь.

IV

Оммо-Атааю смотрел в монитор, наблюдая за уменьшающимся голубым шариком.

– Прощай Эо.. – шепотом произнес он.

– Что вы сказали? – спросила стоявшая рядом женщина в офицерской форме.

– Ничего…

Оммо скорбел. На его сердце, тяжелым грузом легли боль от потери родного дома, и чувство вины перед оставленными на планете разумными существами. Эоки останутся там, где их дом. Брать с собой кого-то из них было бессмысленно. В полете они не нужны, а на новой планете, от них не будет толку, ведь атмосфера сформирована специально для Акхиюэа. Истреблять гибридов, тоже никто не хотел. Смертей и так уже было слишком много.

Эоки послушно работали и собрали хороший урожай овощей и фруктов. Заготовили много мяса, из которого можно будет извлечь много питательных веществ. Они обеспечили своих создателей пищей на многие месяцы, которые требовались для перелета. Теперь они оставались на планете, как ненужный, отработавший материал.

Оммо было стыдно. Он испытывал такой сильный и беспомощный стыд впервые в своей жизни. У него даже был порыв остаться с эоками, но как ученый, привыкший мыслить рационально, он знал, что это будет бесполезной жертвой.

Флот направлялся на юго-восток галактики, к заветной звезде. Впереди ждала новая жизнь! В новом мире Акхиюэа начнут всё сначала! Если сумеют добраться…

Цвет её глаз

В Ринде говорят – кто видел дракона, (и остался жив) тот счастливец! Потому что взрослый дракон – это незабываемое зрелище. От рыка его дрожат горы. От крыльев поднимается буря. От дыхания закипает вода в реке и стынет кровь в жилах. Мощь и стать дракона трудно описать словами. Но вот драконица – это совсем другая история. Раз увидав драконицу уже не суждено будет вам встретить ничего прекраснее. Величественная и грациозная, несравненная в своей красоте ни с одним земным созданием.

Говорят – будто драконы любят лишь однажды, хотя откуда это известно, никто не вам не скажет.

А ещё в Ринде есть поговорка: “редкий, как драконья слеза” – так говорят о том, чего не бывает, или о том, что почти невозможно найти. И говорят так, ясное дело, не с проста. Действительно, мало кто в Ринде, будь то леший или водяной, гремлин или человек видал настоящие драконьи слёзы. Во-первых, потому, что дракон – само по себе явление довольно редкое, а во-вторых, дракон, если плачет, то делает это в одиночестве, и никак иначе. Да и случается пролиться драконьей слезе очень-очень редко.

***

Уже много лет каждый день он вспоминает о ней. И облик её всё более ускользает из его памяти. С каждым днём он всё отчаяннее жаждет вновь увидеть её, чтобы вспомнить цвет её глаз. О, Вечное Небо, как же он мог забыть?

Рано утром, глядя на восходящее солнце ему вспоминается, будто глаза её сияли словно отблески утренней росы. Он так любил ловить отражение зари в её зрачках. Она всегда просыпалась рано. Ему не нравилась эта её привычка, но когда она смотрела на него, заспанного и ворчащего своими нежными глазами, раздражение исчезало само собой.

Затем, поднимаясь в небо он чувствует ветер, и каждый раз слыша его шум, он вспоминает о ней. Он помнит, как она танцевала над облаками, как воздушный поток кружил её, наполняя прекрасные крылья. Там, в бескрайней синеве небес он видит отражение её глаз. Неужели они были такими же синими и ясными как это небо? Да, он уверен, что так и было.

Он пролетает над древним морем в волнах которого отражался когда-то блеск её чешуи. Он помнит это так отчётливо, словно было только на днях. Он ещё помнит её голос, её смех. Они мчались над зелёною водой, и он пытался догнать её, а она ускользала из его объятий. Такая грациозная. Такая стремительная. Конечно, он мог догнать её, но всегда поддавался, делал вид, будто едва мог угнаться. А она смеялась! Смеялась так звонко… и солнце блестело в её золотистых чешуйках, но как ни старалось – не могло оно сравниться с её ослепительной красотой. Он любовался её отражением в воде. О, Небо, как она была прекрасна. Её глаза были такими же зелёными и глубокими, как это море, а может ещё глубже и зеленее.

Он мчится над безмолвными горными вершинами, чувствует холод вечных льдов. Снег белеет и искрится под солнцем, так же как когда-то блестели её глаза. Они были такими же ослепительными и чистыми, как этот снег. О, как же он боялся порою взглянуть в них. Её взгляд был таким пронзительным и чистым, что иной раз он не смел возразить ей, даже если хотел. Конечно, он был больше и сильнее, но никогда не смог бы причинить ей вреда.

Он летает долго. Кружится в небе до тех пор, пока хватает сил. Глядит вокруг и видит всё, что когда-то дарило им радость. Всё, что напоминает о ней. Всё, в чём она осталась для него теперь. Боль сжимает его сердце холодными когтями, при каждом воспоминании, но он рад этой боли. Он так боится позабыть её. О, как же он боится! Память, это всё, что у него теперь осталось.

Он летит над знакомой долиной. Здесь они были вместе. Вдвоём встречали рассвет, пролетали над холмами, лесом, затем над морем, и потом долго ещё кружили над горами. Прежде он не всегда любил такие долгие прогулки. Бывало он жаловался ей, что устал, хочет перекусить и вздремнуть, но она была неугомонна. В ней было столько сил, что хватало на двоих. Она была так молода.

Она была смелой. Он помнит какой она была смелой. Она любила летать над городом, где жили люди. Тот город стоял на берегу моря. Он тысячу раз повторял ей, что с людьми шутки плохи. Люди, это ведь не гремлины. Они опасны, жестоки, коварны. Людям нужно всё на свете. Они из всего извлекают пользу. Даже из драконов. Люди изучают алхимию. Люди любят магию. Люди делают доспехи и готовят элексиры. Людям нужна драконья чешуя и драконья кость. Нужны драконьи зубы и драконий мозг. Им нужна драконья кровь, и лишь Небо знает, что ещё им нужно. Людям нужно всё на свете.

Он помнит, как отгрыз голову той колдунье. Хорошо помнит чёрные, как ночь глаза человеческой самки. Их он не забыл. Колдунья не испугалась, как остальные, видно надеялась одолеть его. Напрасно. Эта самка и её люди, они все как один погибли от его когтей и клыков, но прежде успели сделать своё дело. Люди выследили драконье логово, и пришли, когда драконица была одна. Она должна была принести яйцо. Совсем скоро у них мог появиться детёныш. Она была одна, а он улетел на охоту. Она не сумела выбраться из пещеры, а он был далеко.

Когда он вернулся она была уже мертва. Люди не могли забрать её тело целиком, и потому принялись делить его на части. Когда он увидел это, ярости его не было предела. Он никогда прежде не бывал столь свирепым. Он даже не думал, что может быть таким. В тот страшный день люди видели драконью ярость. Он убил их всех. Теперь он помнит тот день очень смутно, и каждый новый рассвет стирает из его памяти крупицу за крупицей.

Он выл всю ночь, а затем, на заре полетел в тот город на берегу моря, откуда пришли люди… Того города больше нет. Он каждый день пролетает над его руинами. Помнит, как она любила бывать здесь. Как стремительно она проносилась над башнями и крышами домов. Как смеялась и смотрела вниз на людей, которые с интересом изучали драконью пару, показывали пальцами в небо, что-то кричали. А он не обращал внимания на копошащихся внизу нелепых, бескрылых созданий. Теперь ни один человек не останется жив, повстречав его на своём пути. Он поклялся в ту ночь, и он сдержит клятву.

В темноте одинокой пещеры, когда он ложится, чтобы уснуть и набраться сил перед завтрашним полётом, из-под его прикрытого века скатывается слеза. И сон, как недолгое облегчение, успокаивает его до рассвета. Бывает, что она приходит к нему во сне. И тогда, он видит её глаза так, словно наяву, но на утро уже не может вспомнить их цвета.

Да, утром он снова поднимется в небо и будет летать долго-долго. Он будет помнить её до тех пор, пока бьётся его сердце.

Кара божья

Афанасий крепко любил август. Потому что в августе ни дня без охоты. Ходил на зверя Афанасий обыкновенно один, разве только пса с собою брал. Сын его уже больше года, как научился стрелять и выслеживать птицу не хуже отца, и теперь охотился сам.

“Чему его ещё здесь учить? Только мешать будем друг дружке, ” – справедливо рассудил Афанасий.

На болоте всегда есть дичь. Нужно только подождать. Старый охотник был терпелив. Он сидел в камышах и ждал. Ждал долго. Старый пёс, такой же терпеливый, сидевший подле него вдруг начал беспокойно принюхиваться. Зарычал.

Афанасий осторожно взвёл курок, приподнял ствол. В высокой траве послышался шорох, хлюпанье, затем чьё-то тяжелое дыхание. Охотник затаился, и положил руку псу на голову.

Прямо перед ними из высоких зарослей камыша вышел мужчина. Грязный, растрёпанный. На нём был старый изношенный тулуп и стоптанные, худые сапоги. Одежда заляпана бурыми пятнами: то ли грязь, то ли кровь – не понять. Всего один миг понадобился Афанасию, чтобы смекнуть, что перед ним был каторжник. Не старый ещё мужик. На вид годов не больше тридцати. Беглец затравленно озирался и с опаской глядел на ружье.

– Мил человек. Мил человек, слушай. – обратился беглый, – Не стреляй. Я тебе ничего плохого не сделаю.

– Конечно не сделаешь. – заверил его Афанасий, направляя дуло ружья в живот незнакомцу.

– Не стреляй, Христа ради. Отпусти. Я своей дорогой пойду. Добро?

– Стой, где стоишь. – приказал Афанасий, из-под густых бровей разглядывая беглеца.

– Бог с тобой, мил человек. Меня Иваном звать. Ты только не стреляй. Всё сделаю как скажешь. – глядя в глаза Афанасию вкрадчиво заговорил каторжник и сделал осторожный шаг вперёд. – Всё что скажешь. Не стреляй только. Я же не убийца какой. Вишь, за кражу срок дали. Меня мать…

Грохот выстрела оборвал речь беглеца. Стая уток взметнулась из камышовых зарослей. Эхо разнеслось по болоту. Иван со стоном упал, схватившись за живот.

– С-с-сучий сын… За что? – простонал он.

Пёс гавкнул, беспокойно глянул на хозяина и закружился на месте. Афанасий молча погладил пса по голове, присел рядом. Достал трубку, кисет, огниво. Набил табаком, закурил.

– Что ж ты делаешь? За что? – раненный истекал кровью и корчился от боли, а старый охотник глядел на него, курил и молчал. Затем, заговорил так спокойно, словно со старым знакомым завёл беседу:

“Был у меня сосед – Еким. Хороший мужик. Добрый. Ни разу не отказывал мне в помощи. Не сказать, чтоб мы уж очень дружили, но я его всё одно, уважал. Чай, сосед ведь. На десять верст, единственный хутор его, акромя нашего. А сердце у его было, что кроличий пух мягкое. И глаза, такие… как у ребенка. Иной раз, глянет, ласково так, и на душе теплеет.

Ну так вот, случилось, года четыре тому, пошел Еким на охоту. По уточку, да по куропатку. Да повстречал в перелеске двоих мужичков. Навроде тебя, оборванцев. Они ему значит: не губи, мол, братец. Пособи Христа ради! Все мы – божьи дети. Гнус на болотах заел. Вертухаи всю спину плетьми исполосовали. Срок тянуть уже никакой мочи нету!

Ну Еким – сердце мягкое. Сжалился над ими. К себе на хутор отвёл. Накормил. Харчей в дорогу дал. На беду, у него дома жинка была, да дочка малая…

Видать, что-то они там не поделили. Не надобно семи пядей во лбу, чтоб понять, чего этим скотам захотелось. А? По глазам твоим вижу, что и ты понял. Ну так вот. С соседом моим эти стервецы разделались, а затем баб…

В общем. Решили эти убогие терем екимов спалить, как дела свои гнусные кончили. Сын мой их увидал. Сразу ко мне побежал. Я за ружьё. Бегом к Екиму. По дороге молюсь, лишь бы успеть. Лишь бы живы были соседи.

Да только молитвами-то делу не поможешь. Да…”

Афанасий помолчал. Слышно было только, как скрипнули сжатые зубы. Трубка его едва дымила. Охотник поглядел на неё, и отложил в сторону. Затем продолжил.

“Прибёг я – глядь, они уж огонь развели. Лошадь с конюшни выводят, паскудники. Ну, прицелился я… Одного на месте убил. Второй успел ещё шагов двадцать пробечь.

Я в терем к соседу. Там всё в крови. Еким, чуть живой, над дочкою рыдает. Рассказал мне всё. Как есть рассказал. Под вечер только полицмейстер приехал. Справлялся: не видали ли мы беглых с каторги. Нас с Екимом потом в город на допрос таскали. Жену его и дочку мы схоронили. Царствие небесное. А Екимушка… Сердце у него шибко доброе было. Сердце-то… ”

Афанасий мрачно глянул на лежащего перед ним человека и указал на молодую березку неподалёку.

– Вон там тебя закопаю. Аки собаку. Хотя… Многовато чести такого как ты с собакою ровнять.

– Мил человек. Молю. Христом Богом заклинаю! Не губи! Ведь грех на душу! Ведь мы же…

Афанасий поднял ружье и причитания резко оборвались.

– Ты что ж, совсем осатанел? Не боишься кары Божьей? – в ужасе каторжник начал сучить ногами и руками, в отчаянной и бессмысленной попытке спастись.

– Кары божьей? Паскуда! – в ярости взревел Афанасий. – Я! И есть! Кара Божья!

Иван обречённо взглянул в темноту ружейного дула. И это было последнее, что он увидел.

от автора

Дорогой читатель, если Вам понравилась книга, пожалуйста поставьте оценку или напишите отзыв. За это автор будет Вам бесконечно признателен!

С наилучшими пожеланиями, Роланд Р. Грин

Content

Роланд Р. Грин
Цвет её глаз. Сборник рассказов

Мороз по коже

Покинутые

Цвет её глаз

Кара божья

от автора