Фантастический Калейдоскоп: Ктулху фхтагн! Том I

Авторы: Лещенко Александр, Букова Алдана, Шалункова Анастасия, Бородин Андрей, Каминский Андрей, Куприн Андрей, Темхагин Антон, Филипович Антон, Донников Арсений, Астанин Вадим, Вербицкий Вадим, Волков Влад, Шендеров Герман, Блэк Ева, Галактионова Екатерина, Вьюков Илья, Горенский Максим, Кабир Максим, Беляева Марина, Ямской Михаил, Скуратов Николай, Дремичев Роман, Лёвин Сергей, Нечаев Сергей, Погуляй Юрий, Табашников Юрий

Редактор-составитель Александр Лещенко

Соредактор Антон Филипович

Иллюстратор Ольга Краплак

Дизайнеры обложки Ольга Краплак, Александр Лещенко

Вёрстка Александр Лещенко

© Александр Лещенко, 2022

© Алдана Букова, 2022

© Анастасия Шалункова, 2022

© Андрей Бородин, 2022

© Андрей Каминский, 2022

© Андрей Куприн, 2022

© Антон Темхагин, 2022

© Антон Филипович, 2022

© Арсений Донников, 2022

© Вадим Астанин, 2022

© Вадим Вербицкий, 2022

© Влад Волков, 2022

© Герман Шендеров, 2022

© Ева Блэк, 2022

© Екатерина Галактионова, 2022

© Илья Вьюков, 2022

© Максим Горенский, 2022

© Максим Кабир, 2022

© Марина Беляева, 2022

© Михаил Ямской, 2022

© Николай Скуратов, 2022

© Роман Дремичев, 2022

© Сергей Лёвин, 2022

© Сергей Нечаев, 2022

© Юрий Погуляй, 2022

© Юрий Табашников, 2022

© Ольга Краплак, иллюстрации, 2022

ISBN 978-5-0056-5766-4 (т. 1)

ISBN 978-5-0056-5756-5

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Затворник из Провиденса и Ктулху фхтагн!

Александр Лещенко

– Для тех, кто не любит длинные вступления —

Будет очень много «бла-бла-бла» и целое сочинение на тему «Роль Говарда Филлипса Лавкрафта в жизни Александра Евгеньевича Лещенко». Всё это можно спокойно пропустить и сразу перейти к рассказам. Но тогда вы не узнаете, откуда растут щупальца у антологии «Ктулху фхтагн!».

– Знакомство с Затворником —

Я познакомился с творчеством Говарда Филлипса Лавкрафта, или как его называют поклонники – ГФЛ – в начале 21-го века. Знакомство было самым обычным и ничем непримечательным. Купил в книжном магазине его сборник.

Хотя, пока стоял, выбирал книги, на меня периодически подозрительно поглядывала продавщица: выглянет из-за стеллажа, посмотрит, опять спрячется. Странная какая-то. Наверное, я не все щупальца хорошо спрятал, одно где-то торчало.

Книга называлась «Тень из безвременья», серия «Классика литературы ужасов».

Я, конечно, о Лавкрафте, так или иначе, где-то что-то слышал. Но больше всего, конечно, смотрел кино по мотивам его творчества: фильмы ужасов «Реаниматор» с Джеффри Комбсом (рассказ ГФЛ «Герберт Уэст – реаниматор»); «Зловещие мертвецы» Сэма Рэйми (собственно, мертвецов там оживляет и делает зловещими заклятие из самой популярной запретной книги Лавкрафта «Некрономикон»); и другие. Но именно читать «Затворника из Провиденса» я начал с этого сборника.

Не могу сказать, что был впечатлён, но повесть «Тень над Инсмутом», а также рассказы «Герберт Уэст – воскреситель мертвых (реаниматор)», «Крысы в стенах» и «Натура (модель) Пикмена» понравились и запомнились. Особенно, «Тень над Инсмутом». О том, что я думаю о другой «Тени», которая «из безвременья», я лучше промолчу.

– Богохульные Книги —

Взяв Лавкрафта на заметку, я стал вылавливать в магазинах и на книжных развалах другие его сборники. Ох уж эти книжки, на обложках которых были использованы иллюстрации Бориса Валледжо! Да-да, это я про тебя бесстыдный и богохульный сборник «Затаившийся страх» от издательства «Техномарк» 1992-го года, где вампир обнимает прекрасную обнажённую женщину и царапает её ягодицу, пустив немного крови. Что поделать, в 90-е книги с голыми барышнями на обложке продавались лучше, чем без оных. В те «лихие и ужасные времена» никто не заботился о детской психике.

Кстати, на самом деле, я рекомендую этот сборник. Кроме того, что тут собраны весьма интересные рассказы, каждый из них – ага, каждый, какие же всё-таки ужасные были времена – предваряется небольшой иллюстрацией, и в конце каждого небольшая картинка в тему истории. А некоторые счастливчики так и вовсе получили большие иллюстрации на всю страницу.

Учитывая сумасшедшие тиражи 90-х, когда люди, конечно же, не читали, а только и делали, что занимались бандитизмом, проституцией и учились говорить слово «секс» правильно – говорите «с» твердо, не стесняйтесь – вполне возможно отыскать сборничек где-нибудь на книжном развале даже сейчас. Например, на том, что рядом с «Донской государственной публичной библиотекой» (ДГПБ) в городе Ростове-на-Дону. Тираж «Затаившего страха» был, держитесь за стулья, – 100000 (сто тысяч), что по меркам 90-х не так уж и много.

И раз уж я занялся рекомендациями, то не могу не упомянуть серию «Некрономикон – Миры Говарда Лавкрафта», от издательства «Эксмо». В ней издан, наверное, весь «Лавкрафт на русском». Но кроме самого творчества «дедушки Теобальда» здесь ещё и представлены «лавкрафтовские» антологии, составленные из рассказов других авторов.

Читать можно всё – ну разве что, лично мне не очень интересны романы – но я бы выделил следующие сборники и антологии: «Хребты Безумия», «Зов Ктулху», «Ужас в музее», «Комната с заколоченными ставнями» и «Мифы Ктулху». Именно на последнюю книгу я и ориентировался, составляя собственную «лавкрафтовскую» антологию.

– Топ Невыразимого Зла —

Что же до произведений самого Говарда Лавкрафта, то позвольте мне представить свой Топ лучших. Свой Топ Невыразимого Зла.

1) Тень над Инсмутом – 10

2) Показания Рэндольфа Картера – 10

3) Герберт Уэст – реаниматор – 10

4) Ужас Данвича – 10

5) Кошмар в Ред-Хуке – 9

6) Цвет из иных миров – 9

7) Крысы в стенах – 9

8) Тварь на Пороге – 9

9) Зов Ктулху – 8

10) Изгой – 8

11) Модель Пикмана – 8

12) Храм – 8

13) Притаившийся ужас – 8

14) Обитающий во мраке – 8

15) В склепе – 8

16) Страшный старик – 8

17) Дагон – 7

18) Картинка в старой книге – 7

19) Улица – 7

20) Заброшенный дом – 7

– Искусство Любви —

Пик моего – назовём его так – Первого Интереса к творчеству «Затворника из Провиденса» пришёлся где-то на 2003—2004 годы. К тому моменту в домашней библиотеке было где-то 5—6 его сборников и антологий. Конечно, там был не только один Лавкрафт, но и Лавкрафт + многочисленные соавторы, в основном, его самый известный «дописыватель» Август Дерлет.

К 2007-2008-му году интерес к творчеству ГФЛ стал спадать, но книги «Дедушки Теобальда» я всё равно продолжал исправно выискивать и покупать. Не знаю уже зачем. Про запас, наверное. В итоге их набралось штук 8—10.

К 2010-му году желание читать Лавкрафта пропало окончательно.

Но я вернулся к нему спустя 7 лет. Почему? Сейчас постараюсь ответить. Стал продвигать себя как автор, поучаствовал в отличном конкурсе «Чёртова Дюжина – 2016», там познакомился с таким необычным явлением, как «русский хоррор»; открыл для себя много интересных авторов, в том числе и Влада Женевского; купил его сборник «Запах»; в нём прочитал рассказ «Искусство любви». Да-да: игла в яйце, яйцо в утке, утка в зайце и далее по списку.

Прочитав рассказ, который, грубо говоря, является одной большой отсылкой к творчеству «Эксцентричного Писателя-Джентльмена из Новой Англии», я понял, как мало я знаю о Лавкрафте. Нет, какие-то отсылки я, конечно, заметил, но только часть. Например, самая большая отсылка прячется уже в названии рассказа. Это фамилия «Затворника из Провиденса», переведённая на русский язык. Lovecraft: 1) Love – любовь; 2) Craft – искусство/мастерство. Любовь + искусство = «Искусство любви».

Рассказ Женевского стал для меня своеобразным катализатором, запустившим мой Второй Интерес к творчеству «Дедушки Теобальда». Второй Интерес возник в 2017-ом, но на полную катушку он раскрутился только в 2018-ом (я назвал его «Годом Лавкрафта»), и завершился где-то в 2019-2020-ом годах.

Я перечитал все сборники и антологии, которые были на тот момент в моей библиотеке, обнаружил, что там есть две копии одного и того же сборника. А часть рассказов из одних книг почти полностью дублирует рассказы из других. Пришлось провести «книжную чистку» и в результате от 8—10 книг осталось четыре. В числе «зачищенных» оказался и мой самый первый сборник «Тень из безвременья»: переплёт полностью пришёл в негодность, и книга едва не развалилась. А вот сборник «Затаившийся страх» благополучно всё пережил: слава вампирам, голым женщинам и «лихим» 90-ым!

Перечитав всё, что было дома, я полез в Интернет и там раздобыл массу интересного и «лавкрафтовского», в том числе и упомянутую мной ранее отличную серию «Некрономикон – Миры Говарда Лавкрафта». Среди раздобытого был не только весь «русский Лавкрафт», но и «английский Лавкрафт». Я с удивлением открыл для себя не только новые рассказы, но и стихи, эссе, статьи, письма. Массу всего.

Посмотрел несколько документальных фильмов о ГФЛ – среди которых особенно хочется выделить «Лавкрафт: Страх неизведанного»; прочитал биографию писателя «Лавкрафт: Певец Бездны» за авторством Глеба Елисеева.

Я не знаю, как в этот период я не сошёл с ума, не организовал свой культ или секту, и не попробовал вызвать кого-нибудь из Древних.

И до сих пор в той же серии «Некрономикон – Миры Говарда Лавкрафта» осталось несколько сборников и антологий, которые я ещё пока не прочитал. Например, «Монстры Лавкрафта». Но я до него обязательно доберусь.

– По следам Лавкрафта или Мерзкий подражатель —

– I – Сказки дедушки Хазреда —

Второй Интерес к творчеству «Затворника из Провиденса» не прошёл бесследно. В конце 2020-го года на конкурсе микрорассказов «Астра-Блиц №75» было три темы, из которых я выбрал две «Что-то здесь не так» и «Новогоднее». Написал «новогодний рассказ, в котором было что-то не так». Назвал его «Сказки дедушки Хазреда». Если вкратце, то это новогодний утренник в стиле Лавкрафта.

Я не хотел ничего плохого, просто хотел повеселиться. А уже в следующем году «лавкрафтовские» рассказы стали попадаться мне то тут, то там – то ли они находили меня сами, то ли я притягивал их, как магнит.

– II – Что дальше? – Будущее серии «Фантастический Калейдоскоп» —

Во время работы над антологией «Фантастический Калейдоскоп: Генератор Страхов», Марина Румянцева, художница и один из авторов антологии, задала мне такой вопрос: «Что дальше?» Мы к тому времени закончили с обложкой, и Марина спрашивала насчёт иллюстраций. Но, ответив ей об иллюстрациях, я решил ответить на вопрос более глобально, что ли.

Я действительно задумался: «А что же дальше? Сделаем одну антологию – и всё? Что-то как-то мало». Поэтому я накрапал документик, который пафосно назвал – «Будущее». А там четвёртой книгой, как раз и значилась «лавкрафтовская» антология – цитата: «Четвёртую хочу сделать тематическую и посвятить её творчеству Говарда Лавкрафта».

– III – Пасть Дьявола —

После рассказа «Сказки дедушки Хазреда» я стал писать больше «лавкрафтовских» рассказов. Всё это привело к тому, что мой рассказ «Пасть Дьявола» занял первое место на конкурсе, который проводили сообщество «Городские сказки» и музыкальная группа «Лестница Эшера». Я не специально, так получилось. Рассказ был написал по мотивам песни «Один на один». Возможно, что именно после этого я окончательно принял решение делать «лавкрафтовскую» антологию.

– IV – Отбор «Ктулху жив!» —

Но утвердился в этом только после того, как познакомился с Вадимом Вербицким. Он прислал мне несколько рассказов, среди которых была и парочка «лавкрафтовских». Я обмолвился, что у меня в планах есть антология по мотивам творчества ГФЛ и его истории туда прекрасно подойдут. Он сказал, что хорошо. А потом заметил, что он нигде не видел отбора в антологию. Это не дословная цитата, но смысл был примерно такой.

Я что-то там ответил, а потом меня, как громом поразило. «Отбора». «В антологию». «Не видел». Я вот тоже нигде отбора в антологию по мотивам творчества Лавкрафта никогда не видел и решил сделать такой отбор. Так благодаря вопросу Марины Румянцевой и замечанию Вадима Вербицкого родился и успешно прошёл отбор «Ктулху жив!» Спасибо им, а также спасибо всем авторам, которые приняли участие в этом мероприятии.

Говоря о «спасибах» и благодарностях, хочется сказать про Ольгу Краплак – художницу. Она нарисовала богохульно-прекрасную обложку для антологии. Когда я написал техзадание для обложки, у меня были некоторые сомнения: я думал, что не получится органично совместить Ктулху и большую волну. Но Ольга отлично справилась, и всё получилось.

И, конечно, я не могу не упомянуть моего соредактора Антона Филиповича. Спасибо ему за всестороннюю помощь, в том числе и за вычитку этого многословного предисловия.

– Антология «Ктулху фхтагн!» —

– I – Итоги богомерзкого отбора —

Не буду утомлять всяческими подробностями отбора: было много рутины, но и она была волнительной. Сразу скажу, что результатами я доволен: думал, что придёт 20—30 рассказов, а пришло 113 рассказов от 71-го автора. Правда, можно посетовать на то, что историй, где фигурировали бы Ктулху и Дагон пришло мало – а ведь этим двум божествам я и хотел посвятить антологию. Но это всё ерунда! Я хотел собрать «лавкрафтовскую» антологию? Я её собрал. Я хотел, чтобы были «водные» рассказы? Я получил истории, где есть водная стихия.

В итоге, отобранных рассказов оказалось столько, что пришлось делать два тома антологии, которая, кстати, называется не «Ктулху жив!», а «Ктулху фхтагн!» Это название подсказал мне мой рассказ «Сказки дедушки Хазреда».

И раз мы заговорили об историях сборника, то к ним и перейдём.

– II – Топ культиста Ктулху —

Все выбранные рассказы для антологии мне по-своему понравились: где-то сюжет интересный, где-то неповторимая атмосфера, где-то просто хорошо сделано. Но есть и такие, которые понравились больше всего. Как я это определил? Зачастую, они сочетают в себе три перечисленных выше фактора: сюжет, атмосферу и исполнение. Но есть ещё два момента. Первый – прочитав их один раз, я неплохо запомнил сюжет. Второй – и главный – к этим рассказам хочется вернуться и перечитать их ещё раз.

1) В чреве Юггота

(Финал – моё почтение).

2) Глаз и капля

(Озеро, сводящее людей с ума).

3) Кладбищенская черемша

(Стёб над вегетарианцами и не только).

4) Крошка Лху и козявки

(Няшный Ктулху).

5) Остров демонов

(Скандинавская мифология + ГФЛ).

6) Полуночный канал: нулевая запись

(YouTube + ГФЛ).

7) Полюс

(Движуха – моё почтение).

8) Скульптор

(Баркер + ГФЛ = (нет, не любовь) Нечто отвратительное, но привлекательное).

9) Увидеть

(Если ты следишь за чем-то, то что-то начинает следить за тобой).

10) Царь медуз

(Отличная героиня).

11) Цветы из космоса

(Отличная стилизация).

12) Чёрный фараон

(Ньярлатхотеп раскрывается с неожиданной стороны).

– III – Как рассказ «Житие святой Паолы» помог рассказу «Похвали меня» —

Несмотря на то, что рассказ «Похвали меня» мне понравился, я сначала решил не брать его именно в «лавкрафтовскую» антологию, по определённым критериям он не вписывался. Я отправил его в папку «Не в тему, но интересно».

Однако потом, прочитав уже другой рассказ «Житие святой Паолы», который подходил для антологии, я вспомнил про «Похвали меня». Сюжеты обоих рассказов в чём-то похожи. И в одном, и в другом был монстр в пещере; и в одном, и в другом была маленькая девочка; и в обоих рассказах между ними происходил контакт. Только если в «Житие святой Паолы» повествование от третьего лица, и девочка монстра боится – акцент на героине; то в «Похвали меня» повествование от первого лица, и девочка ничего не боится – акцент на монстре (он историю и рассказывает).

Заметив это пересечение в сюжетах между рассказами (и та, и другая история, по сути, про страшного монстра в пещере), я решил, что будет забавно, если они окажутся в одной антологии. Где-то истории, скажем так, не совпадают во взглядах, но, в целом, неплохо друг друга дополняют. Вот так вот «Житие святой Паолы» если и не спас «Похвали меня», то уж точно помог ему.

И, между прочим, это не единственный раз, когда я замечал подобное пересечение между разными рассказами: что-то, что только упоминалось в одном, превращалось в полноценную сцену или даже в основной сюжет в другом.

Так в рассказе «Ловец человеков» упоминается некая болезнь – «мерячение» или «полярная истерия» – когда люди бросают свои дома, уходят в неизвестном направлении и гибнут. А в истории «Зов стихии» хотя действие и происходит не на севере, но все люди слышат какой-то странный шум, который сводит их с ума, и они бросают свои жилища и топятся в море.

История «Остров демонов» описывает некий культ, который поклоняется скандинавским морским богам. Одна из богинь напоминает гибрид человека и акулы. Тогда как в рассказе «Пасть Дьявола» есть целая секта «Акваморфов», они почитают гигантских человекоподобных акул.

Рассказы «Отверстия», «Тёмные, цветные, голодные…» и «Кунак-Сурут» затрагивают одну и ту же тему – смерть детей в семье. И хотя в некоторых местах истории похожи, всё-таки у каждого из авторов получился свой самобытный сюжет.

Есть и другие не столь явные пересечения между остальными произведениями.

– IV – Двойной дар дедушке Теобальду —

Пришлось помучаться, распределяя рассказы, как между томами, так и внутри каждого из них. Произведения отличаются друг от друга: по стилю, по сюжету, по размеру, по исполнению. Как мне кажется, я нашёл какой-то удачный баланс, и каждая книга вышла со своим настроением. Если «Том I» – бойкий, пробивной, рассказы в нём короче, больше повествования от первого лица; то «Том II» более спокойный, размеренный, истории в нём длиннее, преобладают рассказы от третьего лица.

Но в каждом из томов можно встретить как стилизации под «Лавкрафта», так и рассказы, вдохновлённые его творчеством. Есть и самостоятельные произведения, герои которых сталкиваются с неведомым. Богохульные книги, отвратительные монстры, мерзкие ритуалы, сумасшедшие культисты и много щупалец.

Ктулху фхтагн!

26 мая, 2022;

Ростов-на-Дону.

Полюс

Максим Кабир

Через без малого сто лет после открытия Беллинсгаузеном и Лазаревым континента Антарктида, и через шесть месяцев после прибытия экспедиции на Землю Виктории, Ульман увидел за естественной дамбой человека. Приближалась зима, и постепенно оттаивал океан; живность вернулась к шельфу. Прекратились бури, изводившие береговой пост. Бурые водоросли покрывали побережье бухты, а ледниковые языки сверкали под солнцем.

Вальенте, доктор и повар по совместительству, приступил к разделыванию тюленя. Зоолог Лангеланд присел на ящики, чтобы свериться с записями в журнале. Ульман, геолог и метеоролог, ушёл к склону Эребуса. Он и обнаружил еле плетущихся по плато собак и человека в санях.

Лангеланд и Вальенте, побросав дела, кинулись на помощь. Причалив к мысу весной, экипаж «Ньёрда» разделился. Трое остались в лагере, девятнадцать исследователей пошли вглубь континента, к могучим хребтам и к полюсу. Южная партия должна была вернуться не раньше апреля. Но что-то нарушило планы полярников.

Лангеланд изумлённо разглядывал выбившихся из сил собак и бездыханного человека. В исхудавшем бородаче он с трудом признал матроса Гринграсса; во время долгого плаванья Лангеланд и Гринграсс играли в шахматы. Матрос обладал прекрасным чувством юмора и был любимчиком офицеров.

Немые вопросы повисли в воздухе.

– Нужно отнести его на базу, – сказал Вальенте, чьи руки были испачканы в тюленьей крови.

Собаки, спасшие матроса, идти не захотели. Мужчины вынули товарища из саней и осторожно понесли. Гринграсс бессвязно бормотал.

Пока доктор осматривал матроса, Ульман и Лангеланд делились догадками. Почему Гринграсс возвратился один? Не могли же восемнадцать полярников сгинуть в снежной пустыне? Тревога нарастала. Из сборного домика вынырнул Вальенте.

– Как он?

– Будет жить. Ран нет, но он очень истощён.

– Он что-то сказал?

– Ничего осмысленного. Пусть отдохнёт.

Матрос лежал на койке доктора, у печи. Костлявая грудь вздымалась и опадала, сухие губы беззвучно шевелились. Пока друзья растапливали лёд и оборудовали пространство для дополнительного жильца, Лангеланд отправился за собаками.

Над оголившимися базальтовыми глыбами кружили огромные буревестники. Шумели волны, мутные от ледяных кристаллов. Хмурый Лангеланд перепрыгивал трещины в камнях. Он прихватил винтовку, на случай, если какого-то пса придётся пристрелить.

За холмом открывалось плато. Сперва Лангеланд решил, что вокруг саней собрались люди. Члены южной партии, догнавшие таки Гринграсса. Потом он сообразил – и хлопнул себя по лбу. Не люди, а пингвины, толкались возле саней.

– Разойтись! – скомандовал зоолог.

Пингвины одновременно повернули головы. Челюсть Лангеланда отвисла. Клювы и морды птиц были забрызганы багровым. Разодранные собаки лежали на снегу. Самец пингвина Адели погрузил морду в дымящиеся кишки издохшего пса и… ел?

– Эй вы!

Лангеланду не понравилось, как смотрят на него эти увальни. Было что-то неправильное в их изломанных позах, в остекленевших глазах. В том, насколько плохо выглядели птицы. Словно были… ну же, сформулируй!

– Нет! – замычал зоолог.

Ветер донёс удушливую вонь. Так пахли могильники, кладбища пингвинов. Под перьевым покровом торчали кости. У королевского пингвина слезла шкура и обнажился череп.

«Не дури!»

Забыв о псах, пингвины стали приближаться. Вразвалку, растопырив крылья, угрожающе клекоча. Лангеланд выстрелил. Туловище самца взорвалось под давлением скопившегося газа. Трупного газа!

«Они мертвы!» – осознал зоолог.

Два десятка мёртвых пингвинов пёрли к нему по плато.

Лангеланд кинулся прочь, зовя товарищей. Вскарабкался на холм и оттуда послал пулю. Гнилые мозги оросили снег. В лагере кричали.

«Это не по-настоящему!» – убеждал себя Лангеланд.

Летом из-за морской воды в супе он заболел и, терзаемый высокой температурой, видел в бреду родной Берген, сестру и маму. Разлагающиеся пингвины тоже галлюцинация! Обязаны ей быть!

Треск пальбы отрезвил. Друзья в опасности, а о своём рассудке он побеспокоится позже. Зоолог перескочил трещину в базальте. И очутился в совершенно новом кошмаре. Частично освежёванный поваром тюлень атаковал полярников. Он бил ластами и рисовал на земле алый след. Обрамлённая усами пасть исторгала похоронный рёв.

– Убейте его! – вопил Ульман, разбрызгивая слюну.

Хвост разбил в щепки ящик и разбросал коробки с сухарями. Извиваясь, как червь, мёртвый тюлень пополз на учёных. Вальенте вскинул ствол и всадил свинец между тусклых выпученных глаз. Зверь обмяк.

– Какого дьявола? – вскричал Лангеланд.

– Там, – прошептал Ульман, тыча пальцем в сторону воды.

По берегу ползли раздувшиеся туши. Крабоеды, морские леопарды, морщинистый и наполовину обглоданный морской слон.

Лангеланд подумал, что это Гринграсс приманил в их мир безумие.

– Очнитесь! – гаркнул Вальенте. – Стреляйте в этих тварей!

Лангеланд заставил себя действовать. Возвратившись в Европу, он обязательно отыщет декана своего факультета и швырнёт ему в физиономию диплом, но сейчас он обязан шевелиться! Он проделал слишком тяжёлый путь, полгода сражался со стихией, он не может сдаться каким-то тюленям!

С юга шли пингвины. От их хора раскалывалась голова. Просто, чтобы не слышать звуков, рождаемых мёртвыми голосовыми связками, полярники открыли огонь.

Свинец косил птиц. Разбрасывал жёлтый подкожный жир. Дырявил морды тюленей. Крабоеды, которым умилялись полярники, теперь превратились в кошмарных чудищ. Как долго лежали они во льдах? И почему восстали из вечного сна?

Пули сорвали макушку тюленя Росса. Тварь подползла вплотную к лагерю, и был виден её замороженный, кристаллизованный мозг. Лангеланд выстрелил в тёмную тюленью пасть. Повернулся, чтобы сбить с ног жирного пингвина, у которого вместо глаз зияли дыры. Враги падали, окольцовывая трупами клочок цивилизации посреди мёрзлого ада. Тень скользнула по крыше хижины.

«Только не это!» – успел подумать Лангеланд.

Полярная крачка рухнула сверху, как камень. Благо, её мышцы окоченели, координация нарушилась. Красный клюв не причинил зоологу вреда. Крачка плюхнулась на землю, и была растоптана сапогом. Буревестник оказался проворнее. Он спланировал на Вальенте, дезориентировал ударом крыла. Не давая человеку подняться, налетел поморник. Когти выдрали кусок щеки. Вальенте выстрелил, захлёбываясь кровью и разнёс поморника пополам.

– Док! – Лангеланд заслонил товарища.

Винтовка опустела. Пауза, потраченная на перезарядку, позволила пингвинам войти в лагерь. Они принесли с собой вонь тухлого сала и гуано. Ульман не стрелял: стоял столбом, таращась на убитого дважды тюленя. Что-то двигалось под шкурой.

– Ульман! Не спи!

Брюхо тюленя лопнуло, выбрасывая из желудка рыбу. Тюлений обед высвободился и бесновато запрыгал по камням. Полупереваренные клыкачи и серебрянки щёлкали зубами, норовили укусить Ульмана за стопу. Это стало последней каплей. Полярник упал на колени и заскулил.

Патроны кончились. Лангеланд ринулся в домик и выбежал обратно уже с ледорубом в руке. К тому моменту Вальенте был мёртв. Поморники склевали его лицо и разорвали глотку. Кровь лилась по земле, её лакала ездовая собака, приползшая в лагерь со своими пернатыми убийцами. У пса не было задних лап. Мёртвая рыба прыгала по багровым лужам.

Лангеланд застонал и врубился ледорубом в строй пингвинов. Сталь крошила черепа, вышибала заиндевевшие мозги. Ноги путались в кольцах кишок. Добравшись до Ульмана, Лангеланд схватил его за воротник и потащил в укрытие. Он был слишком увлечён пингвинами, чтобы заметить: у Ульмана нет ступней. Их сожрал морской леопард.

Из обрубков толчками лилась кровь.

– Мама, – прохрипел Ульман. – Маме скажи… я – всё…

Тюлени волочили к людям свои бесформенные туши. По ним лезли пингвины без крыльев и глаз. Некоторые были просто скелетами, чьи кости кое-как скрепляли сухожилия. Ульман обмяк в руках Лангеланда.

– Прости, – прошептал зоолог и кинулся наутёк.

Мертвечина тут же накрыла Ульмана смрадной волной. Снося защищающий от ветра штабель, в лагерь втиснулась небольшая касатка. Лангеланд не разглядел деталей. Он влетел в тамбур и захлопнул дверь перед щёлкающими клювами. Обессиленный, прислонился к стене. Шпунтовые сваи, брёвна, проволочные тросы и «гипсоновская» изоляция выдерживали полярные ветра, но выдержат ли они натиск дохлых тюленей? А если к восставшим против человека животным присоединятся клещи, комары и блохи, обитающие в этих проклятых Богом краях?

В домике отсутствовали окна, но Лангеланд слышал шорох сотен тел, бродящих снаружи. Он обвёл комнату осоловевшим взором. Граммофон с пластинками, сушащиеся на бельевой верёвке свитера, книги, вся эта нелепая попытка создать уют – у Лангеланда защипало в горле. Он боялся, что расплачется, как только посмотрит на фотографию мамы, висящую над кроватью, на фотографии над кроватями Ульмана и Вальенте.

– Они здесь?

Лангеланд вздрогнул. В пылу схватки он совсем забыл про Гринграсса. Матрос разлепил веки и таращился в потолок.

– Они? Кто они? Что ты знаешь? Что случилось с партией?

Гринграсс поморщился то ли от боли, то ли от шквала вопросов.

– Все мертвы.

– Нет…

– Мы нашли город. Там, во льдах, за хребтом…

– Город? – ошеломлённо переспросил Лангеланд.

– Ты не видел таких городов. Никто из смертных не видел. Барельефы, – Гринграсс облизал губы. Его язык покрывал белёсый налёт. Зубы почернели и шатались в дёснах. – Исполинские башни… колоссальные сооружения… Профессор сказал, существа, которые их возвели, обитали на нашей планете до динозавров. И они ещё там!

Лангеланд замотал головой.

– Ты бредишь, моряк.

– Брежу? – Гринграсс заскрипел. То был злобный смех. – Значит, это мой бред растерзал капитана, профессора и других бедолаг? Мой бред гнался за нами в буране? Оживил кости, схороненные во льдах? Наши пони умерли в дороге, но эти же невинные пони, восстав, убили унтер-офицера! За ними стоят кукловоды! За этим мёрзлым мясом стоят те, кто построил город с тысячью башен! – Гринграсс сипло закаркал.

– Ты безумен! – Лангеланд отшатнулся.

В дверь уверенно постучали. Что же это – безумие явилось на порог? Безумие колотит по дереву костями и черепами пингвинов?

– Они пришли, – Гринграсс повернул к зоологу ликующее лицо. Капли пота стекали в бороду по испещрённой язвами коже. – Открой им, человек!

Но дверь отворилась сама, впуская холод и ужас Антарктиды.

Не пингвины, а мёртвые полярники вошли в дом и вытащили кричащего Лангеланда наружу. Их руки были холодны, их оскаленные морды сковала броня льда. В ранах не таял снег. В пустых глазницах кишела тьма.

– Смотри! Смотри же! – взывал Гринграсс, которого несли рядом с Лангеландом.

По земле ползали рыбы и тюлени, безногий Ульман ползал, царапая о камни лицо. Пингвины отстранились, образовав коридор. Лангеланд молил Господа о метели, которая бы скрыла эту мерзость, но солнце светило в безоблачном небе, озаряя бухту.

По шельфу карабкались твари, которых Лангеланд не мог вообразить и в самом страшном кошмаре. Бурлящие и пузырящиеся массы протоплазмы, нечто слизкое, меняющее форму, нечто, пришедшее из докембрийской эпохи или, скорее, с беспредельно далёких звёзд, из безымянных галактик. Чёрная протоплазма струилась по отмели, цепляясь за валуны отростками. В кипящем студне вспыхивали мириады зелёных огоньков – глаза чудовищ.

Вонь окутала Лангеланда. Гринграсс хохотал, кривя окровавленный рот. Мертвые несли живых, как дар чёрным демонам. Слизь затопляла берег и поглощала покорных тюленей и птиц. Они сгорали в протоплазме. Неожиданно Гринграсс вырвался из когтей одеревеневших мертвецов, упал на лёд и побежал навстречу гибели. Щупальце обвило его и втянуло в чёрный кисель.

Трубный звук донёсся до слуха Лангеланда. Выдох, пение слизи, бурлящей на камнях.

– Текели-ли!

Процессия двигалась в ад. Ковыляли пингвины, хромали буревестники, ползли собаки и пони. Касатка стёсывала живот о породу. Полярники подняли ношу выше. Глядя перед собой, обессиленный Лангеланд вдруг осознал, что эта протоплазма мертва, как мертвы его конвоиры, что это лишь ещё одно животное, поднятое из могилы немыслимым зовом.

А настоящие кукловоды таятся у базальтовых гребней: Лангеланд увидел бочкообразные тела, прозрачные крылья, головы, похожие на медуз или на мясистые цветы. Чуть раскачиваясь, эти исполины наблюдали из тени. Непостижимо древние, истинные хозяева Антарктиды.

Щупальца скользнули по лицу зоолога, сдирая щёки, как кожуру с банана. Он не почувствовал боль. Он смотрел на тех, с головами медуз, пока кровь не залила глаза. И в новом красном мире, теряя ломти мяса и остатки разума, Лангеланд захохотал.

– Текели-ли! – пророкотал ветер.

Мёртвые пингвины ловили клювами капли крови и кланялись старым богам.

«Мистер Пибоди! Посоветовавшись с коллегами, мы приняли решение удовлетворить Вашу просьбу. Мискатоникский университет снабдит экспедицию всем необходимым оборудованием, а Фонд Н. Д. Пикмена спонсирует проект. И пусть Вам сопутствует удача там, в неизведанных уголках Земли».

Цветы из космоса

Екатерина Галактионова

Своего деда Зелофехада Мура я практически не знал. Мой отец женился против его воли, и о нашем семействе дед предпочитал не вспоминать. В первый раз я увидел его на поминках по дяде моего отца – Эбинезеру Муру. Зелофехад был крепким стариком с суровым лицом и заплетенными в тугую косицу седыми волосами. Он не обменялся с отцом и словом, а нас с матерью и младшей сестрой словно и вовсе не видел.

Спустя несколько лет после похорон в местечке, где жил дед, произошла какая-то неприятная история. Как я понял, деда обвиняли в колдовстве, но доказать ничего не смогли. Вскоре Зелофехад прислал отцу письмо, желая восстановить отношения. Однако мой бедный отец уже умирал от чахотки, и долгожданного примирения не случилось – дед приехал уже на похороны.

Я поразился разительной перемене в его внешности и повадке. Он сильно сдал и походил лишь на тень самого себя. Со слезами на глазах стоял он над гробом сына, а после траурной церемонии сразу уехал, и больше я его не видел. Зелофехад пережил моего отца на несколько лет. За все это время мы не получили от него ни строчки.

Тем удивительнее мне было получить письмо от душеприказчика Зелофехада, из которого я узнал, что унаследовал старый дедовский дом в Аркхэме. Родственники советовали мне не вступать в наследство, однако меня соблазняла близость Мискатоникского университета, в котором мне обещали место ассистента, и я решил взглянуть на дом и уже на месте принять решение.

Знойным июльским днем я доехал по пыльной дороге к самой окраине Аркхэма, где Мискатоник разливался по весне, затопляя прибрежные луга, из-за чего около дома образовывалось настоящее болото. Дом стоял в окружении заброшенного сада. Ветви деревьев давно никто не обрезал, и их разросшиеся кроны наполняли воздух зеленым шумом.

Я с интересом разглядывал неказистое двухэтажное здание, в котором причудливо переплетались элементы разных эпох. Первый этаж, добротный, деревянный, на прочном каменном фундаменте, принадлежал к строгому пилигримскому стилю. Над ним нависал второй, затемняя окна. Однако следующие хозяева попытались смягчить строгость пилигримов и пристроили шестиугольную островерхую башню и вычурное каменное крыльцо. Меня искренне позабавил этот необычный результат архитектурных экспериментов, и я сразу понял, что останусь здесь жить.

Обстановка внутри меня устроила: мебель была хоть и старая, но крепкая. Но больше всего меня поразила библиотека. Ей отводилась отдельная комната, и я с интересом изучал, какие авторы и идеи занимали ум моего деда, с которым человеческая гордыня и безжалостное время так и не дали мне познакомиться.

Там были труды Плутарха и Аристотеля, астрономические исследования Тихо Браге и Николая Коперника, «Книга о разнообразии мира» Марко Поло, собрание мифов и легенд разных народов мира. Однако я с отвращением обнаружил и такие книги, как «Malleus Maleficarum» и «Vitae sophistrarum» Евнапиуса, «Discurs des Sorciers» Буге, а также «Некрономикон» Абдула Альхазреда – целый шкаф был посвящен ведовству и магии. Я засомневался, были ли уж так беспочвенны обвинения в колдовстве, сделавшие Зелофехада отшельником и изгоем.

Из-за переезда у меня было достаточно своих забот. Электричество в доме работало с перебоями, водопровод барахлил. Второй этаж требовал ремонта – деревянная обшивка здесь довольно сильно обветшала, а вход в башню и вовсе был заколочен. Скромной зарплаты ассистента хватало с трудом, и чтобы покрыть расходы, я даже продал часть книг и ненужной мне мебели.

В Аркхэме меня поначалу приняли прохладно. Я надеялся расспросить жителей о Зелофехаде, но вскоре понял, что чем меньше задаю вопросов о деде, тем лучше ко мне относятся. Например, лавочник перестал меня чураться только после того, как я упомянул, что за всю жизнь ни разу не поговорил с Зелофехадом.

Местные столяры, которых я пытался нанять, отказывались идти в мой дом. Единственным, кто все-таки рискнул это сделать, был плотник Джон Морган. Пока он работал, еду ему носила приемная дочь – чернокожая и молчаливая Репентанс. Я не мог позволить себе кухарку, и за небольшую сумму мы договорились, чтобы Репентанс готовила и на меня.

Как-то раз я застал ее в библиотеке, она сидела на полу с книгой на коленях. Она была настолько погружена в чтение, что заметила мое присутствие, только когда я подошел к ней вплотную и позвал по имени. Репентанс испугалась, вскочила на ноги и принялась извиняться. Я заверил ее, что все в порядке, и даже позволил пользоваться библиотекой. Разве что попросил советоваться со мной насчет выбора книг, так как опасался, что некоторые издания в библиотеке Зелофехада не подходят молодой девушке.

Я рассказал Джону о нашем договоре и невзначай завел разговор относительно истории Репентанс. Нехотя и не сразу Джон поведал мне о своем друге Дюбуа, с которым они плечом к плечу сражались на Западном фронте. Он очень скучал по своей семье и переживал о беременной жене, но когда, наконец, вернулся домой, там было пусто. Его жена умерла в родах, младенец пережил ее ненадолго; два сына пропали, и никто не знал, где они.

Осталась лишь одиннадцатилетняя Репентанс. После смерти матери ее растила старая полубезумная бывшая рабыня, и девочка была настоящим дичком. Дюбуа удалось обучить ее правильно изъясняться на английском, но слова и заклинания, которые она порой произносила на непонятном языке, приводили его в ужас. Джон не стал вдаваться в подробности, но я понял, что старуха, вероятно, принадлежала к одному из культов Черного континента и обучала девочку ведовству. Однако висевший на шее Репентанс крест говорил о том, что бедняжку удалось вернуть на путь истинный.

Тем не менее, Дюбуа страдал от раны, полученной на фронте. Он понял, что скоро умрет, и взял с Джона клятву не бросать Репентанс, а вырастить ее как свою дочь, что Джон и сделал. Я сомневался, что у нее были подруги, а потому старался подобрать самые интересные книги, раз у нее не было другой отдушины.

Так я и зажил – утра проводил в Мискатоникском университете, а вечера – в компании Джона. При этом я не оставлял попыток разобраться в тайне деда и восстановить его доброе имя.

Первым источником информации для меня стал, разумеется, Джон Морган. Ему не хотелось говорить о Зелофехаде, однако потихоньку я сумел вытянуть из него, что несколько лет назад в городе начал пропадать скот. Сначала недосчитывались коз, потом коров – их разодранные туши находили в полях. Никто не мог понять, что за свирепое и сильное животное может вот так задрать взрослую корову, причем если на тушах оставались куски мяса, то кровь из них была выпита досуха. После этого начали пропадать младенцы и дети постарше – их тела находили в отдалении от города в таком же плачевном состоянии.

Кто-то пустил слух, что окна в башенке в доме Зелофехада по ночам светятся странным голубым светом, и горожане заподозрили деда в сговоре с нечистой силой. Обстановка накалялась, и от самосуда его спасло только то, что убийства внезапно прекратились. Пропал и странный свет из башни.

Немного погодя к деду наведалась полиция: исчез его ассистент, молодой Олби Хаас. Однако и Зелофехад, и жители города подтвердили, что видели, как он уезжает из Аркхэма на повозке. Хааса так и не нашли, а мой дед из сурового и уверенного в себе человека в одночасье превратился в дряхлого и слабого старца.

В глубине души я был уверен, что все обвинения ложны. Поэтому я собрал записи деда: все дневники и записные книжки, которые смог найти – и начал постепенно их разбирать, надеясь, что на страницах, испещренных размашистым почерком, смогу найти разгадку.

Я пытался заниматься этим в кабинете Зелофехада, однако там мне становилось не по себе. Я вздрагивал каждый раз, когда в окно билась ветка или начинал мигать электрический свет. В такие моменты мной овладевала смутная тревога, словно где-то поблизости таилась опасность. Поэтому я перенес дневники и тетради в свой собственный кабинет, который устроил на втором этаже.

Я начал с ранних записей. В дневниках постоянно встречались два имени – Обедайа Калхун и Олби Хаас. Калхун был профессором Нью-Йоркского университета и часто присоединялся к экспедициям и исследованиям деда. А Хаас, который начинал в том же университете ассистентом, стал личным секретарем Зелофехада. Честно говоря, я испытывал не самые лучшие чувства по отношению к Хаасу, который занял пустующее место моего отца. Я никак не мог отделаться от ощущения обиды и зависти, хотя и корил себя за это.

И все же я с большим интересом читал об экспедициях, которые предпринимали мой дед с Калхуном и Хаасом, как они посещали индейские племена, разговаривали с путешественниками, недавно вернувшимися из дальних странствий, планировали поездку в Полинезию. Хотя эти записи практически не проливали свет на будущую катастрофу, я не мог оторваться от описаний старинных артефактов, городов и людей.

Однако предмет записей постепенно менялся, и если поначалу из них можно было почерпнуть достаточно любопытные факты антропологического и этнографического характера, то вскоре дед начал писать о некоем тайном знании, выходе за границы привычного мира. Я с опасением и брезгливостью читал описания нечестивых ритуалов, медитаций и прочих богопротивных деяний. Каждая новая страница давалась мне все тяжелее. Я боялся прочитать исповедь о том, как Зелофехад встал на путь ведовства, но, к счастью, пока рациональность Муров брала свое.

Я завершил одну тетрадь и перешел к следующей. В ней Зелофехад с горечью описывал, что внезапная болезнь помешала ему отправиться в Полинезию вместе с Калхуном и Хаасом, а потому свободное время он употребил для написания некоего труда, на который возлагал большие надежды. Я несколько раз перерыл кабинет, но не нашел ничего похожего на монографию.

Тон записок изменился, когда Калхун и Хаас вернулись:

«Я абсолютно счастлив, как только может быть счастлив человек на пороге величайшего открытия. Все наши расчеты, выкладки и надежды оправдались. Обедайя не нашел того, что мы искали, на Гавайях, однако он догадался посетить соседний остров, Ниуэ. Теперь можно переходить к практической части нашего исследования. Я оборудовал в башне все так, как описывается у Альхазреда, и если он не лгал, то мы обретем источник неисчерпаемых знаний прямо здесь, в моем собственном доме».

Дальше несколько листов было вырвано. В башне! Я заволновался, так как Джон Морган как раз сегодня взялся расчищать вход в башню. Что, если он найдет там что-то запретное? Репутация нашей семьи стояла на кону. Я почему-то был настолько уверен в невиновности Зелофехада, что сама возможность того, что правы были горожане, выбила меня из колеи. Я вышел в коридор и попросил Джона прекратить работу:

– Видите ли, – сказал я в сильном волнении, – у меня болит голова, а к завтрашнему дню я должен подготовить план лекции. Шум мне ужасно мешает. Не могли бы вы вернуться завтра?

Джон Морган посмотрел на меня с совершенно нечитаемым выражением лица, так что я не понял, верит он мне или нет, и отправился домой. Я же испытывал сильное нервное возбуждение. В какой-то мере я тоже находился на пороге открытия: сегодня я узнаю, был ли мой дед колдуном.

Джон Морган оставлял свои инструменты в доме. Я взял топор и принялся рубить в щепки доски, которыми был заколочен вход. Джону оставалось убрать всего пару штакетин, так что справился я быстро. Тяжелая дверь башни была заперта. Я успел ознакомиться с содержимым ящиков стола в кабинете деда и точно знал, что ключей там нет. Поэтому я снова взялся за топор.

Рубить добротную тяжелую дверь было сложно, лезвие отскакивало от нее, как от листа железа, пока я не догадался все усилия направлять на замок и, орудуя обухом, сумел-таки пробиться внутрь. За это время успело стемнеть. Мне показалось, что как только я вошел в комнату, лягушки начали квакать втрое громче прежнего.

Окна башни были заколочены, и я зажег фонарь. Мои худшие опасения оправдались – это место напоминало языческое капище. Стены и пол были исписаны чудовищными знаками, которые не походили ни на один известный мне язык. В угол был сдвинут камень, видимо, когда-то стоявший по центру, так как за ним тянулись глубокие борозды. В неровном свете фонаря я различил на нем бурые подтеки и следы земли.

Я задыхался от волнения, отвращения и обуявшего меня страха, а потому с помощью топора сбил доски с окна и распахнул ставни. Порыв холодного ветра с болот привел меня в чувство, хотя башня тут же наполнилась лягушачьим кваканьем. Я сообразил, что мой дом стоит на отшибе, укрытый от любопытного взгляда. У меня была целая ночь до прихода Джона Моргана, чтобы придать башне менее подозрительный вид. Эта мысль ободрила меня.

Я выбрал несколько досок потолще и приставил к окну на манер ската. Не без труда я подтащил к ним камень. Причем, стоило мне сдвинуть его с места, как работа пошла гораздо быстрее. Мне казалось, что какая-то сила помогает мне толкать его. Обливаясь потом, я взвалил камень на импровизированный скат и сбросил вниз. Он ухнул с глухим звуком.

После этого я принёс в башню ведра с водой и принялся отмывать стены и пол от чудовищных письмен. Мне это частично удалось, хотя в некоторых местах знаки были процарапаны в полу. Доска, на которой лежал камень, треснула под его тяжестью и, когда я проходился там с тряпкой, то заметил углубление. Я выломал доску и обнаружил тайник.

Свет фонаря выхватил кости – останки каких-то мелких птиц и грызунов, а также засохшие растения. Я тщательно собрал всю эту мерзость и выбросил в компостную кучу. Камень же я оттащил к реке и столкнул в воду. Разумеется, утром мне предстояло объясняться с Джоном Морганом, но теперь, без чудовищного алтаря, башня словно сделалась безопаснее. Удовлетворенный, я улегся спать.

На следующий день я дождался Джона и едва начал объяснять, что самостоятельно проник в башню, как до нас донесся женский крик. Мы бросились на второй этаж и обнаружили в башне Репентанс. Она указывала рукой на полустертую надпись и что-то говорила на непонятном языке. Бедняжка была в ужасе. Морган прикрикнул на нее, грубо схватил за плечо и вытолкнул из башни. Она бросилась вниз по лестнице.

– Не понимаю, что на нее нашло, – сказал Джон, с любопытством озираясь.

Он посмотрел на вскрытый пол, царапины на дереве, но промолчал.

Он продолжал работу, я же, обескураженный, на время забросил дневники Зелофехада. Возможно, я так и не вернулся бы к ним, если бы не сны, которые начали мне сниться. Сначала это было просто голубое сияние, которое постепенно разгоралось где-то на границе сна и яви. Потом я вдруг увидел, как мой дед стоит на коленях в башне и, сверяясь с книгой, чертит на полу странные знаки. Все было настолько реальным, словно я стоял у него за спиной.

После этого я видел, как мой дед и еще двое, чьи лица были для меня неразличимы, устанавливали камень, приносили землю и высаживали на ней некие семена, как открывали круглое окно башни, чтобы на семена падал лунный свет, как убивали мелких животных и орошали капище их кровью.

Я видел, как одному из участников действа, самому младшему, становится дурно от нечестивых действий. Видел, как на камне расцветают голубые цветы, не похожие ни на одно знакомое мне растение. Их соцветия напоминали хищные пасти животного, а листья – тянущиеся к жертве щупальца. И лишь цвет их, ярко-голубой, казался хоть и чуждым, но болезненно прекрасным…

С детства мне говорили, что все сны приходят нам от лукавого, и я старался не придавать им значения. Однако не выдержал и вновь открыл дневники моего деда. На одной из страниц я увидел рисунок цветка, точно такого же, как в моем сне.

«7 сентября.

Цветы Юггота оказались реальностью. Мы делаем все, как указано в книге. Бедняга Олби не может видеть, как цветы пожирают крыс живьем. Однако мы с Обедайей терпеливо объясняем ему, что это небольшая цена за знания, которые мы получим. Мы начали видеть сны о голубом сиянии. Вчера я видел остров Ниуэ, как Обедайя договаривался с вождем местного племени. Я уточнил некоторые детали у Обедайи и Олби. Они очень удивились, потому что все так и было, а некоторых мелочей они и сами уже не помнили.

9 сентября.

Сегодня во сне голубой свет принял облик. Мой мудрый провожатый водил меня по садам Семирамиды. Я видел настоящее чудо света и узнал о каждом цветке, о каждой травинке в нем. Сколько времени понадобилось бы на такую обстоятельную лекцию в обычном ботаническом саду!? Я же помню из моего путешествия все. Обедайя провел сегодняшнюю ночь в Долине царей в Гизе. Олби меня беспокоит. Кажется, он не осознает всей важности обретенного нами дара.

12 сентября.

Олби сообщил, что в Аркхэме начали пропадать козы. Я не вижу никакой связи с тем, чем мы занимаемся в башне. Да, мы приносим в жертву цветам мелких птиц и крыс, да их аппетит растет. Но невозможно, чтобы они нападали сами.

20 сентября.

Нападения на скот продолжаются. Олби сказал, что цветы прокляты, и на нас также лежит проклятье. Я убеждал его, что он неправ, однако Обедайя спустился в мой кабинет в большом волнении – он нашел в башне козий череп, которого никто из нас туда не приносил.

25 сентября.

Которую ночь я прошу моего наставника объяснить, что происходит в Аркхэме. Он же показывает мне все новые чудеса. Сегодня во сне мне впервые удалось взять свое тело под контроль, и я спросил, почему он не отвечает на мой вопрос. Провожатый устремил на меня взгляд голубых глаз и спросил, доверяю ли я ему, верю ли, что он исполняет свою часть клятвы точно так же, как мы исполняем свою.

Я ответил утвердительно, а после словно провалился в голубое свечение и оказался в странном месте – или, точнее, состоянии – без пространства и времени. С высоты я смотрел на величественный голубой шар и не сразу понял, что вижу Землю. Провожатый рассказывал мне о планетах и светилах. Я верю ему. Я знаю: то, что происходит в Аркхэме, никак не связано с нашими изысканиями».

Далее Зелофехад подробно описывал свои сны, и я счел подобное чтение богопротивным. На всякий случай я сходил к компостной куче и с удивлением увидел, что там начали цвести те самые голубые цветы, что я видел во сне. Видимо, на выброшенной мною тряпке сохранились семена. Подойдя ближе, я обнаружил несколько свежих трупиков птиц и грызунов.

Разумеется, я знал о росянках и венериных мухоловках, но эти странные цветы нисколько не походили на хищников из царства растений. Будучи исследователем по натуре и по профессии, я решил остаться на ночь в саду и проследить за цветами.

С заходом солнца я расстелил на траве покрывало, развел костер и приготовился наблюдать. С болота раздавались крики козодоев. В свете костра вилась мошкара. Цветы никак не проявляли себя, хотя я несколько раз в час подходил к ним. Я чувствовал себя дураком, но решил не отступаться от своей затеи. Время от времени мои глаза закрывались, и я проваливался в дремоту, но тут же вскакивал и прохаживался.

Я жалел, что мне приходится вести свое исследование в одиночестве – у Зелофехада были Калхун и Хаас. О моих делах знал Джон Морган, но доверять ему полностью я не мог. После происшествия в башне Репентанс перестала приходить в библиотеку. Она лишь оставляла еду на кухне и тут же покидала дом. Мне было обидно – хотя мы практически не разговаривали, наша почти дружба оказалась для меня неожиданно важной.

Я улегся на покрывало и начал смотреть на звезды. Надо же, Зелофехад побывал там – или думает, что побывал – и видел Землю с удивительного ракурса. Я перевел взгляд на луну, которая вдруг вспыхнула голубым, и увидел ссору между Зелофехадом и Олби. Впервые я видел лицо молодого человека настолько четко. Сейчас его искажала гримаса не то злобы, не то страха. Во сне было тихо, и я не слышал, о чем они спорили, лишь в какой-то момент Олби бросился на деда…

Видение сменилось. Кажется, теперь я сам стал Олби Хаасом. Я бежал по траве, видел свои ноги в светлых штанах и щегольских ботинках, ощущал животный страх, словно на карту была поставлена моя жизнь или даже нечто большее. Я был уверен, что стоит мне забраться поглубже в болото, как моя жизнь будет спасена. Я сделал мощный рывок вперед, но ощутил на себе чью-то грубую хватку…

Следующий сон – я в подвале. Я уже не Олби, потому что мои руки точно не могут принадлежать молодому человеку, они старые, морщинистые… Я копаю яму в земляной стене подвала, а чуть дальше лежит большой мешок. И я знаю, что в этом мешке…

Впервые в жизни я проснулся с криком. Костер потух, солнце освещало розовым светом восток, а на сердце у меня было тяжело. Я вспомнил слова Моргана, что пропал Олби Хаас, и моего деда допрашивала полиция. Но ведь все видели, как Хаас уезжал из Аркхэма… Я подошел к компостной куче и вздрогнул – у ее подножия лежало тело большой водяной змеи. Труп был довольно сильно поеден, кое-где виднелись кости. И я не знал, произошло это из-за цветов или какое-то ночное животное устроило здесь пиршество.

Я вернулся в дом, но мои мысли постоянно возвращались к подвалу. Я решил отвлечься и поработать. Внизу хлопнула дверь – пришел Джон Морган. Прислушиваясь к мерному шуму его работы, я несколько успокоился.

Из-за чего я, собственно, переживал? В компостной куче мог поселиться какой-то зверь вроде росомахи или барсука. Мои странные сны уж конечно вызваны чтением дневников Зелофехада. А если старик действительно решил заняться колдовством – так недаром наша семья мало его поддерживала.

Я вспомнил, что одна из нужных мне книг осталась в университете. Но, кажется, я видел копию в библиотеке. Я спустился туда и с удивлением увидел Репентанс. Она сидела на своем обычном месте у окна и читала. Увидев меня, она поднялась:

– Добрый день, мистер Мур. Надеюсь, я вам не помешала.

– Нисколько, рад вас видеть. Хотите, я подберу вам еще несколько книг. Я нашел прекрасный роман Натаниэля Готорна…

– Благодарю вас.

Репентанс внимательно смотрела на меня, словно собиралась что-то сказать, но не решалась. Потом она все-таки сделала шаг вперед и произнесла шепотом:

– Боюсь, что вам грозит опасность. Все, что случилось при вашем деде, повторяется!

Предрассудки и страхи плохо образованной девушки лишь подчеркнули, насколько я сам заблуждался, поддавшись непонятному психозу. Я попытался объяснить, что все в порядке, и даже нашел ей книгу. Репентанс взяла том, коснувшись моей руки своею. А потом вдруг приникла ко мне всем телом и поцеловала. Я опешил и в первый момент замер, но вдруг над моим ухом лязгнули ножницы – и новая Далила, вероломно украв прядь моих волос, выбежала из библиотеки. Я еще долго стоял, привалившись спиной к книжному шкафу, сжимая в руке не понадобившийся роман.

Признаться, события в Аркхэме выбивали меня из колеи, и командировка в Бостон оказалась как нельзя кстати. Я провел там три дня, затем отправился проведать мать и сестру и вернулся совершенно другим человеком. Покинув город, я словно забыл о колдовских цветах, о дневниках Зелофехада и снах и не был готов к более чем холодному приему в Аркхэме.

Пока я отсутствовал, в городе пропало три козы, а Джон Морган упал в башне и повредил ногу. Он кое-как выбрался из дома и теперь лечился. Обескураженный, я первым делом проверил цветы на компостной куче. Они разрослись, а вокруг россыпью лежали скелетики лягушек, птиц и грызунов. А в первую же ночь после возвращения мне опять приснился голубой свет и Зелофехад, прячущий мешок в подвале дома. Я встал с больной головой и отправился в университет, стараясь ни о чем не думать. На следующую ночь сон продолжился – теперь я закладывал яму кирпичами.

Был только один способ узнать правду. Я взял лопату и отправился в подвал. Именно в том месте, что было указано мне во сне, я обнаружил кирпичную кладку, за ней была яма, а в ней – и в этом уже не оставалось сомнений – находился мешок с останками Олби Хааса.

Я не знал, что делать. Звать полицию? Уличать Зелофехада в убийстве? Я стоял и смотрел на останки, испытывая первобытный ужас. Как? Почему мой дед сделал это? Может быть, вернуть кирпичи на место и забыть все, как страшный сон? Я почувствовал, что мне словно не хватает воздуха и, шатаясь, поднялся наверх.

В этот момент раздался стук в дверь. Я вздрогнул, так как не ожидал посетителей. Мои руки, одежда и ботинки были в земле, что не могло не вызвать неудобных вопросов. Стук повторился. Медленно я подошел к двери и распахнул ее – на пороге стоял высокий худощавый человек с пронзительным взглядом светлых глаз.

– Мистер Джозеф Мур?

– Да.

– Я Обедайя Калхун. Возможно, вы обо мне слышали?

Я искренне обрадовался: Калхун был единственным человеком, способным пролить свет на темные дела, творившиеся в этом доме. И как я не догадался связаться с ним раньше? Увидев мое состояние, он прошел в подвал по оставленным мною земляным следам.

– Вы нашли тело? – отметил он. – Бедный Олби, он заслуживал лучшего…

– Что с ним произошло?

– Вы читали записи Зелофехада о наших экспериментах с цветами Юггота?

– Разумеется. И о снах, через которые вы получали тайные знания.

Обедайя криво усмехнулся:

– Боюсь, что чудесные знания, которые мы обрели, начали дурно на нас влиять. Мы теряли связь с реальностью. Бедняга Олби не выдержал и начал сходить с ума. Однажды в странном помрачении рассудка он набросился с ножом на вашего деда, а потом убежал на болота… Мы пытались его остановить, привести в чувства, но в борьбе Зелофехад случайно ранил нашего молодого друга. Рана оказалась смертельной… Едва ли стражи порядка поверили бы, что это была самозащита.

Зелофехад спрятал труп, а я переоделся в костюм Олби и уехал прочь из Аркхэма. Вернулся я на следующий день, тайно и в своей одежде, которую заранее взял с собой.

– Эти цветы – зло. От них нужно избавиться, – сказал я.

– Разумеется. Приведите себя в порядок, – распорядился Калхун, – а я позабочусь об Олби.

Я отправился к себе в комнату и долго смывал с рук землю, потом переоделся в чистую одежду. Калхун отправил меня в лавку, так как в доме не было никакой еды. Когда я вернулся, земля была убрана, а дверь в подвал плотно закрыта.

За обедом Калхун поведал, что решил навестить Аркхэм, как только узнал, что я вступил во владение домом. Он хотел приехать раньше, но неотложные дела задержали его в Нью-Йорке. Зато теперь он выкроил несколько недель, которые собирался провести здесь.

– Если вы позволите, я бы взглянул на записи Зелофехада. Все, что не касается цветов, разумеется. Некоторые исследования мы вели вместе, и я бы хотел посмотреть, что из этого можно опубликовать. Имя вашего деда должно остаться в истории – он был выдающимся человеком. Я ругаю себя за то, что привез эти проклятые цветы…

Я слушал и кивал. Калхун излучал спокойствие и уверенность. Я был счастлив, что впервые с момента моего переезда в Аркхэм могу с кем-то обсудить невероятные события, которые здесь происходили. В рассказах Калхуна дед представал совсем другим – увлеченным, азартным, человечным… именно таким, каким я так хотел его видеть.

Вечером я передал ему бумаги Зелофехада, оставив себе только дневники, и отправился спать. Впервые за много дней лягушачий хор не надрывался на болотах, а крики козодоев лишь навевали дремоту. Спал я прекрасно, а вот мой новый знакомый не ложился. Утром он сказал, что избавился от останков Олби и отказался сообщить, что с ними сделал:

– Если полиция их обнаружит, на них будут мои следы, а не ваши. Это меньшее, что я могу сделать, ведь вы вообще не связаны с этой историей.

Я же скосил проклятые цветы на компостной куче и сжег. После этого странные сны прекратились. Казалось, что в мой дом вернулось умиротворение. Я проведал Джона Моргана, который проворно скакал на костылях по своей небольшой лачуге, но о возвращении к работе еще не было и речи. Однако встречу омрачили слова Моргана о том, что в Аркхэме продолжает пропадать скот.

А через пару дней я обнаружил в газете заметку, в которой говорилось об исчезновении младшего ребенка крестьян Хэтфилдов. Я поделился своими подозрениями с Калхуном, который занял кабинет Зелофехада и даже ночевал там. Тот лишь отмахнулся – никто не доказал, что ритуалы с цветами как-то связаны с пропажей скота или детей. Я очень хотел с ним согласиться и постарался выбросить свои сомнения из головы.

С момента, как я уничтожил цветы, спать я начал действительно прекрасно и утром не помнил снов. Работа спорилась. Беседы с Обедайей оживляли вечера, а косые взгляды жителей Аркхэма я игнорировал. Я был доволен жизнью, пока, спустя пару недель после приезда Калхуна, не получил по почте книгу. Я заказывал ее в Бостоне, так как она была нужна для моей статьи, но совсем забыл об этом. Более того, статья была уже готова.

Я просмотрел рукопись и с удивлением понял, что уже знал все, что было в книге. Более того, я даже на нее сослался, верно указав страницы. Но как? Неужели я когда-то прочитал эту книгу и забыл об этом? Или действие проклятых цветов продолжалось? Я перечитал статью, работа над которой далась мне так легко, и только теперь заметил, что указал в ней труды авторов, книг которых не держал в руках. Мне стало нехорошо. Статья, которой я так гордился, теперь внушала ужас.

Я отправился пройтись и подумать. На одной из улочек мне встретилась Репентанс. Увидев меня, она остановилась как вкопанная. Я нахмурился, почему-то мне казалось, что на ее лице чего-то не хватает. В этот момент из-за угла дома резко выехала повозка. Лошадь понесла, и возница еле удерживал поводья. Он неловко взмахнул хлыстом и попал прямо по лицу Репентанс. Я бросился к ней, доставая платок. Из раны на щеке текла кровь, но почему-то теперь мне казалось, что все стало как надо. Я махнул головой, прогоняя наваждение.

– Вы в порядке?

– Я-то да. А вы, мистер Мур? Я так беспокоюсь за вас.

– Полноте, Репентанс, у меня все хорошо.

– Но как же все эти смерти? – горячо возразила она. – Вы тоже в опасности!

– О чем вы говорите?

Репентанс потупилась и вытащила из-за пазухи маленькую соломенную куколку, в которую были вплетены ленты, цветы, а также, судя по всему, мой отрезанный локон.

– Что это?

– Я пытаюсь защитить вас, пусть и ценой спасения своей души. Но у меня не хватает сил. То, что вы делаете – неправильно.

– Что я делаю?

– А где, по-вашему, я поранила щеку? – спросила Репентанс.

Я не понял ее вопроса:

– Только что неловкий возница задел вас по лицу и даже не посчитал нужным извиниться.

– Разве это не ночью случилось?

На секунду мне показалось, что привычные очертания улицы размылись, и я оказался в чудесном саду, залитом голубоватым сиянием. Мой провожатый вполголоса рассказывал о чудесных растениях, видеть которые раньше мне не приходилось. Я знал, что нахожусь в Йинских садах, обнесенных мощной каменной стеной, и что в стене этой нет ворот.

Каково же было мое удивление, когда среди кустов я заметил притаившуюся Репентанс. В руках у нее была соломенная куколка, не крошечная, как сейчас, а большая, около трех футов. Мой провожатый тоже ее заметил, потянул за ветку и отпустил. Ветка с шумом рассекла воздух и, удлинившись в размерах, как щупальце, ударила Репентанс по лицу.

Я моргнул – передо мной снова был Аркхэм и Репентанс, прижимавшая мой платок к окровавленной щеке. Не прощаясь, я бегом бросился домой, поднялся к себе в комнату и вытащил дневники Зелофехада. С замиранием сердца я читал о чувстве спокойствия и эйфории, которые он испытывал благодаря снам. Меня прошиб холодный пот. Я думал, что победил колдовские цветы, но они продолжали искушать меня без моего ведома. Перевернув несколько страниц, я заметил имя Олби Хааса:

«10 февраля.

Даже внеземных знаний мне недостаточно, чтобы понять, что происходит с Олби. Поначалу он меньше всего хотел проводить ритуал. Теперь же, когда Обедайя беспокоится из-за пропадающего скота, он только улыбается.

11 февраля.

Я спросил своего наставника еще раз. В ответ он повторил слова заклинания, которое мы использовали в ритуале. Когда я рассказал об этом Обедайе, Олби расхохотался:

– Наш наставник научил меня говорить на многих языках, я могу читать «Некрономикон» и другие книги. И я знаю, что было в заклинании. Нам соврали. Мы трое поклялись – на крови – стать слугами божества.

Из нас троих я один догадался, какой нужно задать вопрос. Пока он водил вас за нос, раздувая ваше самомнение, я служил ему, носил больших животных, чтобы утолить его голод. Я носил ему и младенцев, потому что он мне приказывал. А потом он сам смог добывать себе пропитание. Он возродился из цветов, и теперь воплощается – он материален, как я или вы. Скоро в нем будет достаточно силы, и тогда мы все послужим ему, ибо он – один из Древних, и он пожнет Землю, о шагг, о шагг!

Мы с Обедайей стояли, пораженные ужасом. Если это правда, то мы совершили огромную ошибку, доверившись цветам с Юггота.

12 февраля.

После вчерашнего Олби не встает с кровати, ему становится все хуже. Он то говорит на непонятном языке, то заходится истерическим смехом. Не знаю, наваждение это или явь, но порой в его глазах вспыхивает голубое сияние. Мы с Обедайей обыскали весь дом и нашли следы пребывания еще кого-то. Возможно, это проделки Олби. А возможно, это действительно наш воплотившийся наставник…

13 февраля.

Олби бредил всю ночь, мы с Обедайей дежурили у его постели. Когда мы спустились вниз утром, то прямо посередине гостиной лежала изуродованная и частично съеденная туша теленка. Наш мудрый проводник издевается над нами. Теперь, когда его власть упрочилась, когда от Олби, которого я любил как родного сына, осталась лишь оболочка, он явил нам свои богомерзкие деяния. В своей гордыне я мнил себя вознесшимся над остальными, теперь же я вижу глубину своего падения, а нечистый демон, введший нас в искушение, еще и потешается над нами.

Мы с Обедайей отправились в башню, но едва начали вырывать проклятые цветы из алтаря, как ворвался Олби. Он пытался остановить нас, но я крепко держал его, пока Обедайя продолжал свою работу.

Олби сумел вытащить из кармана нож и попытался ранить меня. Я отскочил, а он схватил несколько цветов и бросился вон из башни. Мы последовали за ним. Олби бежал к Мискатонику. Ему почти удалось достичь берега, но Обедайя в последний момент схватил беглеца. Я бросился на помощь, мне удалось перехватить нож…

Последнее, что я помню – это яркая голубая вспышка перед глазами, и нож вонзается в грудь несчастного Олби… – далее текст был вымаран во многих местах, и мне удалось разобрать лишь отдельные предложения. – Мы похоронили его вместе с цветами, которые он так отчаянно пытался защитить… Обедайя переоделся в его костюм… Я уничтожил алтарь. Снов больше нет… Проклятья нет… Надеюсь, что следующие поколения Муров, смогут вернуть доброе имя нашей семье, которое я замарал тяжкими грехами…»

На этом дневник заканчивался. Я чувствовал смятение. Почему Калхун решил скрыть от меня эти важные сведения? Почему лгал? Куда он отнес труп молодого Хааса? Уничтожил ли цветы, погребенные вместе с трупом? И самое главное – снятся ли ему сны о голубом сиянии? Я не понимал, чего добивается этот человек, которого я считал своим спасителем…

В задумчивости я листал дневник и вдруг нащупал бугорок за кожаной обложкой. В обложке был прорезан небольшой потайной карман, и я извлек из него сложенную вчетверо фотографию. На обороте я прочитал: «Обедайя Калхун, Зелофехад Мур и Олби Хаас, 1922 год». Я с интересом вглядывался в светлое лицо Олби, суровые глаза моего деда и расслабленную фигуру Обедайи – невысокого коренастого человека с аккуратной бородкой.

Я вздрогнул: Обедайя на фотографии выглядел совсем по-другому, чем человек, который жил под моей крышей. Но этот незнакомец столько знает про моего деда, ему известны трагические обстоятельства гибели Олби Хааса… Может ли это означать, что он и есть тот четвертый? Случайно высаженные мною цветы вернули его к жизни, и теперь эта тварь питается, упрочивая свое существование в нашем мире. Я вытащил из прикроватного ящика револьвер и отправился в кабинет Зелофехада. Он был там, сидел за столом моего деда и ждал меня. Глаза его горели голубым.

– Вы не Обедайя Калхун, – сказал я, направляя на него револьвер.

– Нет, но мы с вами обязательно его навестим.

– Я вас остановлю! – воскликнул я, взводя курок.

Незнакомец лишь усмехнулся:

– Ваш дед принес клятву служить мне. Я исполнил свою часть обещания, подарил ему знания, недоступные обычным смертным. И чем он отплатил? Но клятва на крови, а значит, его внук тоже сгодится. Что же вы так сурово смотрите? Почему не падаете ниц и не благодарите? Ведь это я показал вам Йинские сады и помог завершить статью. В своей области вы теперь знаете гораздо больше, чем вам кажется. Бедняга Олби Хаас – он сопротивлялся сильнее всех, поэтому я взялся за него как следует.

– Кто вы?

И он назвал свое имя на каком-то нечеловеческом языке, при звуках которого я испытал настоящий ужас и нажал на курок, лишь бы не слышать эти богохульные звуки: «Гэб-Аезон». Пуля прошла сквозь него, как сквозь толщу воды, не причинив никакого вреда, а я упал как подкошенный и потерял сознание…

Голубое сияние вынесло меня за пределы привычных мне пространства и времени. Я смотрел вниз и видел под собою не только Землю, но и другие планеты в бешеном вращении, а надо мной нависал проклятый Юггот. Времени не стало. Я видел прошлое и будущее, Древних в их величии и падении, как они приходят к власти и захватывают космос, и как другие, не менее уродливые твари одерживают над ними верх. Я не знал, прошлое это или будущее – события были высечены на скрижалях времен, и последовательность не имела значения.

Потом я оказался в циклопическом храме. Я чувствовал себя песчинкой в этих стенах, испещренных омерзительными и нечестивыми письменами. Вдруг все пространство храма наполнилось дикими криками и воплями. Это были слова на том же богопротивном языке, который к ужасу своему я начал понимать. Когда я взглянул на скопище тварей, произносивших их, ноги у меня подкосились.

Отвратительные создания с оскаленными мордами, извивающимися щупальцами, острыми когтями ревели и ждали, что я принесу клятву верности самому мерзкому из них. Я чувствовал, что не могу сопротивляться. Тело против моей воли шло им навстречу, а рот начал произносить слова богомерзкой клятвы.

Вдруг, сделав очередной шаг, я споткнулся и чуть не упал – вокруг моей левой ноги обвилась веревка из соломы и ленточек. Я вспомнил Репентанс и ее куколку. Соломинки были сейчас единственным, что удерживало меня от чудовищной присяги. Но так как телом своим я все еще не мог управлять, то продолжал пытаться шагать в сторону чудовищ. Соломенная веревочка натянулась, но не рвалась.

– Что это такое? – услышал я громкий голос, эхом разнесшийся по храму.

Древний вновь принял человечий облик. Пространство немедленно изменилось, я уже не стоял, а висел в воздухе, в космической темноте, глубоко внизу визжали богохульные твари. Присмотревшись, я понял, что вишу на той самой веревочке, которая истончалась, но пока держала меня.

– Репентанс, – прошептал я.

Гэб-Аезон парил надо мной в воздухе. Еще выше нестерпимым светом горели звезды, багровел серп восходящей луны. Гэб-Аезон схватил этот серп и в одно движение перерезал соломенную веревочку – и я пал. Твари завопили в радостном хохоте и подтащили меня к исполинскому алтарю, где я прочитал мерзкую клятву верности. Чья-то лапа поднесла мне странной формы нож, и я окропил алтарь своей кровью и пил мерзкое густое вино голубого цвета… Шум и крики стали невыносимы, я потерял сознание – и пришел в себя на полу в кабинете Зелофехада.

В окно лился сумеречный цвет, а восток начинал разгораться. Я с трудом поднялся на ноги и ощутил боль в руке – на месте, где я полоснул себя лезвием, алел припухший шрам. Я подошел к зеркалу – мои глаза были ярко-голубого цвета.

В комнату кто-то вошёл, я обернулся и согнулся в поклоне. Это был Гэб-Аезон, возрожденный Древний. Он ждал меня, ведь мы отправлялись в путешествие. Для начала нам нужно найти Обедайю Калхуна и заставить заплатить этого клятвопреступника. Потом мы направимся в Полинезию, на остров Ниуэ. Там уже ждет культ Гэб-Аезона, только сектанты неправильно его прославляют.

Я научу их верно поклоняться нашему божеству. А в глубоких водах у острова скрыто нечто невиданное и великолепное – затопленный город с огромными зданиями, украшенными вереницами колонн и дивными устрашающими горельефами. Еще немного, и он снова поднимется на поверхность из черной бездны. Я буду первым, кто войдет в него, ведь это мое наследие, полученное от Зелофехада Мура – быть преданным жрецом божества, возродить его культ и стать свидетелем великолепного возвращения Древних богов!

Ай-иа, ай-иа, Гэб-Аезон, ай-иа, ай-иа, Ктулху фхтагн!

Паранойя

Сергей Нечаев

Этот дом. Я его боюсь. Он меня убивает, он всех убивает, ему нельзя доверять. Меня никто не понимает. Соседи глупы и не замечают простых вещей, не видят ничего, даже у себя под носом. Непроходимые болваны.

Друзья считают меня параноиком, но это не так. Не совсем так. У моей паранойи есть конкретная причина, и я не боюсь признаться в своём страхе. Я боюсь дома, в котором живу. Боюсь с того самого дня, когда переехал в новую квартиру в тихом районе вдали от центра. Каждый раз, когда я смотрю на детскую площадку под окном, то чувствую себя так, словно я в заточении. Дети весело играют в песочнице, а я как птица в клетке, рыба в аквариуме. Даже хуже: как скот на бойне. Из этого дома не выбраться. Он затягивает меня – и всех остальных тоже.

Свистит чайник. Робко иду на кухню. Страшно подойти к плите. Чайник кипит, свистит, надрывается, обжигает клубами водяного пара. Как же невыносимо громко! Кажется, что стоит сделать ещё пару шагов, и чайник рванёт, как позабытый снаряд времён войны, и десятки железных осколков вонзятся в мой череп. Я почти уже чувствую боль, ощущаю стекающую по лбу кровь. Но нахожу в себе силы и выключаю газ. Всё. Завариваю кофе.

На часах около полуночи. Нехотя тушу свет и ложусь спать. Жутко. Жутко. Жутко. За стеной раздаются утробные звуки. Там что-то урчит, стонет, скрежещет. Шахта лифта. Утроба страшного кирпичного монстра.

За последний месяц из дома пропало несколько человек. Все – жильцы моего подъезда. Мне даже пришлось перекинуться парой слов с полицейскими. Я не решился сообщить им о своих подозрениях, они бы не поняли. Они такие же непроходимые болваны, как и все остальные. Уверен: тела жильцов вскоре найдут. В шахте лифта. Это не просто кабина для передвижения между этажами, это – рот. Не знаю, каким образом, но дом пожирает людей. Обгладывает и складывает где-то внизу.

Поэтому я хожу исключительно по лестницам. Но и там я не чувствую себя в полной безопасности. Недавно мне приснился пугающий сон. Почти все лестничные пролёты с грохотом упали вниз, остались лишь наиболее крепкие. Даже во сне я не мог покинуть дом, и никто из жителей не мог. Для передвижения мы прыгали по обломкам лестниц, но иногда всё же использовали лифт. В такие минуты моё сердце замирало, а затем начинало дрожать. Проснулся, обливаясь холодным потом.

Я знаю: дом чувствует, что я раскусил его. Его зубы-двери лифта готовы перемолоть меня при первой возможности. Иногда откуда-то из тёмного коридора до меня доносятся хлюпающие и шлёпающие звуки. Вжимаюсь в постель и готовлюсь защищаться. Ночь. Ночь. Ночь. Пронзительная тишина. Почему трубы такой странной формы, почему некоторые из пластика, а другие из железа? Готов спорить: по железным трубам течёт его кровь. Никому не могу доверять. Даже мой холодильник предательски надрывается и ревёт, угрожающе шумит мотором. Он мне не помощник в случае чего, он тоже мой враг.

Посреди ночи я чувствую чьё-то присутствие. Оно незримо, нематериально, но я знаю: за мной наблюдают десятки страшных сущностей. Они присматриваются и принюхиваются. Необычайно высокие и худые, они вползают в спальню, словно невидимые пауки. Другие монстры – волосатые, приземистые, с широкими острозубыми пастями – прячутся на шкафах, внутри тумбочек, комода, дивана. Я в окружении, в оцеплении. Скрипы, стоны, шорохи.

В квартире этажом выше что-то упало. С грохотом рухнуло на пол. Что, если это человек? Прислушиваюсь. Слышу чьи-то голоса. Скрип кровати. Что-то проволокли прямо надо мной. Это труп. Меня не обманешь. Вокруг опасность.

В квартире слева живёт странный экземпляр. Уверяет меня, что вот-вот отыщет способ покинуть нашу реальность и скрыться в неизведанных мирах, навсегда позабыв о человечестве, как о страшном сне. Для этого он колотит в стены молотком или сверлит их дрелью. Эксцентричный тип, но некоторую пользу он всё же мне принёс. Дал почитать старую книгу – сборник языческих легенд.

В одной из них говорилось о горе, внутри которой скрывались сотни жутких тварей – то ли насекомых, то ли летучих мышей. Не вдаваясь в подробности, скажу, что эта легенда убедила меня в своей правоте. Дом в Северном районе на Речной 19/37 является домом лишь внешне. Мы, жильцы, для него еда. Наши квартиры – фермы, где мы живём, растём и жиреем. Для него.

Чувствую свою полную беспомощность. Я – труп, который опускается на дно реки с камнем на шее. Уйти мне некуда. Но и остаться невозможно. В шуме дождя за окном я различаю стук чьих-то коготков. Их обладатели когда-нибудь пролезут в мою квартиру, хотя бы сквозь порванную сетку на окне.

Ненавижу соседей сверху. У них постоянно происходит что-то странное. Они шумят, устраивают застолья, громко занимаются любовью и не дают мне собираться с мыслями. Почему бы дому не сожрать их? Возможно, мне стоит ему в этом помочь.

Однажды, посреди их ночного гуляния, я поднимусь к ним, постучу в дверь, а когда эти мерзкие человекоподобные существа её откроют, заколю их кухонным ножом. И тогда меня уже не разбудят посреди ночи их крики и стоны, не затошнит от их грязи и разврата. Я перенесу мертвецов в лифт и отправлю их на самый верхний этаж. Там, вдали от посторонних глаз, дом переварит их мясо, а то, что останется, изрыгнет на дно шахты.

Я не могу покинуть этот дом, а значит, должен стать его частью. Должен научиться жить в этом адском месте, подчинить его себе, стать опаснее и кровожаднее ночных монстров, что разгуливают по лестничным пролётам и через вентиляционные шахты вползают в комнаты спящих жильцов. Я должен сделать это – иначе я погиб…

Житие святой Паолы

Марина Беляева

– Трезвитесь, бодрствуйте, потому что противник ваш диавол ходит, как рыкающий лев, ища, кого поглотить, – повторяла учительница наизусть Первое послание Петра, без запинки, строгим, угрожающим голосом.

Паола слушает её – единственная из всего класса. Паола покорно учит наизусть избранные отрывки, осилила без пропусков Левит и книгу Чисел, а ещё смешно пугается, когда речь заходит о сатане, демонах и бесах.

Дети смеются над ней. Дети не любят Паолу – слишком чистенькую, нездешнюю (приехала из города, когда умерли родители, живёт у дальнего родственника на попечении), набожную ябеду, пугливую и плаксивую. Такую одно удовольствие таскать за волосы, бить и жестоко разыгрывать, обещая ей адские муки, если она не будет слушаться.

Один мальчик дошёл до того, что требовал от неё потрогать его гениталии под страхом Божьего Суда; в итоге довёл девочку до истерики, и она единственный раз в жизни дала отпор – со всей силы треснула его Библией по голове. Мальчика отправили лечиться в город, а дети подкараулили рыжую дуру, начали кидать в неё камнями, песком, рвать платье и обзывать.

Тогда Паола в первый раз убежала в пещеру на высокой горе, и тогда она впервые в жизни увидела демона.

– И низвержен был великий дракон, древний змий, называемый диаволом и сатаною, обольщающий всю вселенную, низвержен на землю, и ангелы его низвержены с ним…

Он был похож на человека, чьи ноги заканчивались хвостом; его кожа, полупрозрачная, с просвечивающими органами и крупными плавниками, сверкала под водой таинственным зеленоватым свечением, и на всём его теле в разных местах виднелись яркие фиолетово-красные пятнышки. У него были длинные и густые волосы, которые под водой напоминали водоросли. Демон плавал и целиком глотал прозрачных безглазых рыб и рачков, а Паола нервно сглатывала: древний змий, чешуей покрытая тварь, Господи…

– Господи Боже, сущий на небесах, – шептала она, непроизвольно сжимая руки в замок, – да святится имя Твоё, да будет воля Твоя… прости меня, грешную, прости…

Когда Паола увидела демона впервые, она закричала. Он лежал на берегу, и сначала Паола подумала, что это просто какое-то животное: зрение девочки было слабым, и хотя пещера неплохо освещалась, всё равно было слишком темно, чтобы понять сразу, что это такое. Да и разве смогла бы она догадаться? Кто в здравом уме поймёт, что это дьявол!

Лишь приблизившись, Паола поняла, что перед ней лежит человек с длинным рыбьим хвостом. Потом дьявол поднял голову, и девочка смогла увидеть крупные полупрозрачные зелёные глаза, светящиеся фиолетово-красные пятнышки и плавники, пробивающиеся сквозь волосы.

Тогда Паола пулей вылетела из пещеры; потом, очутившись в лесу, упала на землю и долго-долго молилась Господу, благодаря Его за спасение своей жизни.

– Хвост его увлёк с неба третью часть звезд и поверг их на землю, – произносила сквозь слёзы Паола, когда её уже сильно за полночь притащили домой.

Её родственник, грубый и сильный, но в целом не злой человек тогда сильно её ударил; побил бы, не будь она чужой дочерью и не свались она на землю от первой же оплеухи. Когда Паола пропала, он организовал её поиски и сильно беспокоился, кричал на своих работников и обещал свернуть шеи тем засранцам, которые её обидели. Зарёванного ребёнка нашли где-то в лесу: она, перепуганная, пряталась под деревом, плакала и без конца не то молилась, не то рассказывала о каком-то демоне.

– Совсем рехнулась, дурная баба, – недобро бросил кто-то из мужиков, и тогда родственник Паолы рассердился.

А когда она без чувств упала на землю – сильно испугался: пожалуй, из такой-то городской неженки мог и дух вышибить.

– Не сильно ты её того? – озадаченно спросил его друг.

Тот бросил взгляд на опустошённое и отрешённое лицо Паолы, растрепанные рыжие волосы, помятое и порванное голубое платье, нахмурился, а потом бросил:

– Пускай привыкает. Нечего дурью маяться.

Паола впервые не спала всю ночь. Она в темноте читала Послание к Коринфянам, тихо плакала, дрожала и без конца вспоминала страшного демона с рыбьим хвостом из пещеры…

Господи Боже, это был сам сатана, враг рода человеческого, человекоубийца от начала и до конца, лжец и отец лжи. Тварь, чешуёй покрытая, диавол со змеиным хвостом, соблазнитель дев.

Чудовище.

– Господь, избавив народ из земли Египетской, потом неверовавших погубил… и ангелов, не сохранивших своего достоинства, но оставивших свое жилище, соблюдает в вечных узах, под мраком, на суд великого дня.

В пещеру Паола вернулась не сразу: сначала она целый день безжизненно лежала на лавке. Жена хозяина дома, простая грубоватая женщина, сначала сердилась и криком пыталась заставить блаженную городскую девку встать и заняться делом. Затем, поняв, что с Паолой действительно что-то не так, пришла к мужу и стала кричать уже на него – дескать, посмотри, что ты, скотина такая, с ребёнком сделал, нелюдь.

Муж мрачно огрызался, но терзался совестью, и, в конце концов, уже вечером, всё-таки вызвал домой священника – чтобы изгнал из девки беса. При виде священника Паола заметно оживилась: она привстала и попросила её выслушать – но только наедине, чтобы рядом никого не было.

– Отец, – заговорила дрожащим голосом девочка, когда все вышли из дома, – я видела дьявола, клянусь Вам, святой отец! Он живёт в пещере на горе с отвесной скалой. Я сначала побежала туда, когда меня начали обижать. У него длинный хвост в чешуе, и сам он светится. Помните, святой отец? «И низвержен был великий дракон, древний змий»… Это был он, он, сам сатана, клянусь вам! Сходите туда вместе с другими, и вы его увидите! Он…

Взволнованная речь Паолы была прервана резким ударом креста по лицу.

Остальные жители деревни потихоньку входили в дом, с настороженностью и любопытством глядя на процесс изгнания нечистого духа из тела несчастного одержимого ребёнка. Лишь старший сын хозяина дома попытался вмешаться, но получил хорошую затрещину от отца.

– Не лезь, придурок, – глухо прорычал отец. – Не мешай святым людям дела совершать. У него-то ума поди больше, он знает, что делает.

– И призвав двенадцать учеников Своих, Он дал им власть над нечистыми духами, чтобы изгонять их и врачевать всякую болезнь и всякую немощь…

Ранним утром Паола ушла из дома с книгой, корзинкой с едой, ведром и удочкой. Она ушла на берег реки, где пока никого ещё не было, наловила рыбы, как ей показал старший сын её родственника, и вместо школы пошла к той пещере, где видела демона. По дороге она повторяла молитвы, гладила крестик на груди и пыталась себя успокоить.

Боится ли Паола смерти? Конечно, боится, кто бы не боялся. Но никто из тех, о ком она читала, не струсил бы – ни Моисей, ни Давид, ни Пётр, ни Ноеминь или святая Дева Мария. Да и чего ей бояться? Когда она умрёт, то попадёт в Рай, и там встретится с мамой и папой; всем будет только лучше.

А если она достойна жизни, то Бог её сбережёт.

Когда Паола вошла в пещеру, то не увидела в ней демона. Ей стало немного спокойнее, но в то же время – было досадно и обидно: неужели всё это в самом деле ей привиделось? Неужели всё это было зря, и сатана лишь плод её воображения? Может быть, она в самом деле больна и одержима?

И только когда Паола спустилась к озеру, чтобы поплакать и посидеть в одиночестве, из воды выплыл демон. Паола с визгом подпрыгнула и отползла назад, пока чудовище быстро заглатывало какую-то рыбу, даже не прожёвывая её. Когда даже хвост исчез во рту демона, он немного подёргался, как чайка, заглотившая слишком крупный кусок, а затем выпрямился и вновь уставился прямо на дрожащую и побелевшую от ужаса Паолу. Его жабры раздувались, как у рыбы, выброшенной на берег, а девочка не могла оторвать взгляда от ярких светящихся пятнышек на полупрозрачной коже чудовища.

– Именем Господа, заклинаю тебя, – беззвучно шевелила губами Паола, так вцепившись в каменный пол, что побелели костяшки пальцев. – Именем Господа, заклинаю тебя…

Демон неожиданно нырнул под воду, а затем, к ужасу Паолы, выплыл у самого берега. Он передвигался на локтях, как тюлень на ластах, а ещё совсем не моргал. У демона было на удивление женское лицо, но груди Паола не разглядела – а, может быть, она и была, просто, как смиренная благочестивая девушка она не обратила особого внимания на этот срам. Чудовище увидело оставленную на берегу корзинку, перевело взгляд на Паолу.

– Именем Господа, заклинаю тебя…

Мгновение – и корзинка была опрокинута, еда валялась на земле, а демон с жадностью вцепился в пойманную рыбу. Более мелких он заглатывал целиком, не жуя, а рыб побольше сначала обнюхивал, затем откусывал им голову и глодал, не выплевывая костей. Рыбья кровь оставалась у него на лице, и Паола чувствовала подкатывающую к горлу тошноту.

– Да восстанет Бог, и расточатся враги Его, – начала шептать она, стараясь справиться с тошнотой и отвращением при виде пожирающего рыбу демона. – Да бегут от лица Его, ненавидящие Его…

Услышав голос Паолы, чудовище вновь уставилось на девочку. От страха у неё перехватило горло, и она медленно, не отрывая взгляда от полупрозрачных глаз демона, начала отползать назад. Он некоторое время пристально смотрел на неё, затем резко, одним движением, смахнул всю еду в воду и нырнул обратно, оставив после себя лишь мокрый след да надкусанные и недоеденные трупики рыб.

Паола пыталась справиться со своим дыханием. Значит, ей не показалось, не привиделось. Значит, всё было на самом деле: чудовище, демон, гад с чешуйчатым хвостом… И он убежал, когда она читала молитву. Может быть, если она будет сюда почаще ходить, она сможет изгнать его, как Иисус из Назарета – сатану?

Он не убил её сейчас, а, значит, у неё есть шансы. Только сначала надо сходить в школу, чтобы никто не хватился её отсутствия.

«Господи Боже, дай мне сил».

– …для неверующих, у которых бог века сего ослепил умы, чтобы для них не воссиял свет благовествования о славе Христа, Который есть образ Бога невидимого.

Паола стала ходить в пещеру каждый день – кроме воскресений, когда из дома не отпускали. Работы было столько, что некогда было даже уединиться с книжкой; Паола вообще не питала отвращения к тяжелой деревенской работе, но постоянные попрёки, что она всё делает не так и ехидные насмешки над её происхождением всякий раз доводили её до слёз.

Сначала хозяева дома даже пытались её подбодрять и защищать, а потом они просто устали от бесконечных страданий девочки и махнули рукой: подумаешь, нежная, шуток не понимающая… Пусть ревёт, коли хочется: не маленький ребёнок, чтобы с ней нянчиться.

Но порой всё же наступало такое время, когда Паола могла делать, что хотела, и тогда она шла в пещеру.

Она никогда не подходила близко к воде: Паола не сомневалась, что демон очень силён и может утянуть её на дно, поэтому от него стоит держаться на таком расстоянии, чтобы он не достал её. Она осторожно кидала ему рыбу, которую он ловил на лету, целиком прочитывала заклинание изгнания демонов, а потом, если у неё оставалось время или демон так и не исчезал в озёрной пучине, садилась поближе к выходу и читала Послание к Коринфянам.

Возможно, она что-то делала не так. Возможно, стоило вести себя по-другому. Наверняка есть другие молитвы, которыми можно изгонять злых духов и которых сам сатана боится до смерти. В Библии она не находила ничего подобного; возможно, в других книгах… но всю её библиотеку продали ещё при переезде.

Ничего, если она делает правильное и богоугодное дело, то Господь подаст ей знак и подарит озарение. Поэтому надо было просто продолжать пытаться изо всех сил.

– И все ужаснулись, так что друг друга спрашивали: что это? что это за новое учение, что Он и духам нечистым повелевает со властью, и они повинуются Ему?

Никто Паолу не хватался, когда она уходила в пещеру; пару раз дети из озорства хотели за ней проследить, но Паола убегала глубоко в лес запутанными путями, и никто не мог её найти. Обратно домой она шла всякий раз новой дорогой, и лишь один раз не рассчитала время и сильно опоздала. Ух, и всыпали ей тогда…

– Где бродишь, дрянь? – сердито спрашивал хозяин дома.

– По лесу гуляла, – уклончиво ответила Паола.

– Ты это брось, – хмуро ответил он, закатывая рукава. – Чтобы с завтрашнего дня дома была, поняла? Никуда теперь отпускать не буду. Не хватало, чтобы ты ещё в подоле принесла…

Паола проплакала всю ночь, а наутро решила, что лучше пару деньков послушается воли своего родственника и тот станет к ней помягче. Он был, конечно, очень суровым, но отходчивым, особенно когда перед ним пресмыкались и льстили.

И Паола не ошиблась: вскоре хозяин дома смягчился и вновь разрешил ей гулять в одиночестве. Только чтобы её никто не видел, и не ходило всяких странных слухов.

– И неудивительно: потому что сам сатана принимает вид Ангела света… а потому не великое дело, если и служители его принимают вид служителей правды; но конец их будет по делам их.

Страннее всех вел себя демон.

Он не был похож на отца лжи из Ветхого и Нового Завета: он не умел говорить, он не вёл себя разумно, не понимал человеческую речь, а ещё двигался, как животное, и ел точно так же. Соблазнитель и обманщик, заставляющий человека свернуть с пути Божьего? Вряд ли. А вот дикий зверь, враг рода человеческого – пожалуй. Он пытался выползти на берег и достать до Паолы; у него этого не получалось, и тогда демон издавал странный рык и нырял обратно в воду.

Паола пыталась справиться с дыханием, затем крепко сжимала в руках Библию и тихо-тихо повторяла про себя молитву, изгоняющую демонов; она не помогала в уничтожении чудовища, зато успокаивала Паолу и давала ей ложную убежденность в своей безопасности.

А порой чудовище пело. Оно не произносило человеческих слов, скорее, издавало какую-то неведомую Паоле мелодию, но его голос был столь прекрасен, что девочка едва не забывала о чтении молитвы, заслушиваясь пением этого существа.

Невероятная красота. Голос, близкий к Божественному.

Но именно так сатана и сводит с пути верующих праведников, соблазняя их, заставляя богохульствовать и забывать слово Божие. И как у неё только язык повернулся назвать голос этой твари Божественным?

Паола отхлестала себя по щекам, а чудовище, не мигая, разглядывало её, как будто бы стараясь понять.

– И чтобы я не превозносился чрезвычайностью откровений, дано мне жало в плоть, ангел сатаны, удручать меня, чтобы я не превозносился…

Однажды Паола заснула в пещере. Ночью до того она не выспалась: семья принимала роды у коровы, и потому ни о каком сне не могло быть и речи. Её поставили помогать, но когда перепуганная Паола начала тянуть телёнка за ноги вместо головы, то её грубо оттолкнули и велели не мешаться под ногами, раз она «ничего не умеет». Маленький мягкий телёнок немного сгладил горькую обиду, однако всё равно девочка всю ночь страдала и плакала, пока не получила подзатыльник от одной из дочерей хозяина с раздражённым замечанием: «Да хватит ныть уже, спать мешаешь, коза!»

Паоле едва хватило благоразумия, чтобы не убежать в пещеру ещё утром, вместо уроков. Но это вызвало бы вопросы и подозрения, поэтому она, сдерживая слёзы, просидела все занятия, а потом под шумок убежала в лес.

По-хорошему ей больше не надо было бы возвращаться. Не надо мучить себя, заставляя терпеть грубых и жалких людей, которые постоянно делают ей больно, не надо притворяться и врать. Всем будет только лучше, если она уйдёт, и ей в первую очередь.

Но куда ей деваться? В городе она никому не нужна, и участь у неё будет даже более жалкой, чем здесь. Было бы очень здорово, если бы она прогнала демона из этой пещеры, тогда она бы смогла здесь жить; Паола бы стала отшельницей, как многие святые, работала бы над собой и постигала Откровение Божие. Может быть, святой бы стала…

Нет. Слишком честолюбиво так думать. Тем более, что сначала надо прогнать того демона.

С такими мыслями Паола нечаянно заснула, даже не прочитав защитную молитву перед сном. А проснулась она оттого, что кто-то гладил её по ногам, затем поднимался выше и тщательно ощупывал. Прикосновения были лёгкими, так что спросонок можно было их и не почувствовать, но когда чьё-то лицо уткнулось ей прямо между ног, Паола всё поняла, окончательно проснулась и, закричав, попыталась вырваться.

Демон лежал прямо на ней, крепко прижав её тело к земле. Паола чувствовала его кожу, холодную и покрытую какой-то слизью, жёсткие спутанные волосы, а его взгляд… Ох, этот страшный, нечеловеческий взгляд! А его лицо оказалось ещё более женственным, чем виделось Паоле издалека; этот демон – вылитая девушка, и почему она вообще в нём видит мужчину? Только лишь из-за груди? Но это же сатана, враг рода человеческого, и внешность его совсем не похожа ни на мужскую, ни на женскую…

Паоле было так страшно, что она не могла пошевелиться. Её била крупная дрожь, а демон – страшный, нечеловеческий, волоокий, – смотрел ей прямо в лицо немигающими полупрозрачными глазами. Он не дышал, хотя сердце его стучало – Паола могла его видеть сквозь тонкую полупрозрачную кожу.

Демон неожиданно поднял руку и коснулся ею лица Паолы, заставив девочку похолодеть от ужаса. Холодная скользкая рука с длинными ногтями тщательно ощупывала лицо Паолы, оставляя на коже вонючий след, пахнущий рыбой. Чудовище разглядывало её, перебирало волосы, с любопытством дотрагивалось до бровей, затем провело пальцами по губам. Попыталось засунуть их в рот – но Паола держала губы крепко сжатыми, и потому чудовищу не удалось этого сделать.

Неизвестно, как долго Паола просидела бы в немом ужасе, боясь произнести хотя бы слово, но демон неожиданно обхватил её и, уткнувшись в шею, начал не то целовать, не то осторожно кусать, и это привело девочку в чувство.

– Хватит! – закричала она пронзительно. – Отпусти! Отпусти меня!..

Она пыталась оттолкнуть его, колотить по спине, плакала и звала на помощь – без толку, чудовище крепко сжимало её в своих руках и раздирало зубами её плоть. Лишь чудом Паоле удалось взбрыкнуть, освободить руки и затем, схватив лежащую на каменном полу Библию, ударить монстра, громко читая молитву «Отче наш». Демон зашипел и пытался перехватить её руку, но Паола воспользовалась моментом и вырвалась. Она быстро отползла назад, и чудовище ринулось за ней, но не посмело выползти на берег полностью.

– Отче наш, – дрожащим голосом читала Паола, крепко прижимая к себе Библию, – сущий на небесах…

Она видела, как у демона светились зелёным полупрозрачные глаза, как пятнышки на его теле приобрели отчетливый красный оттенок, как на лбу возникают ложные глаза, как у бабочек. А ещё на нём была кровь – возможно, самой Паолы. Она, не отрывая от демона взгляда, прикоснулась к шее, затем поднесла руку к глазам – и в самом деле прокусил. Но не сильно, крови немного.

Во всяком случае, он мог сделать что-нибудь и похуже, чем съесть: Паола до последнего боялась, что он лишит её невинности, и тогда она никогда не попадёт в Рай.

Демон неожиданно сполз к озеру и ушёл под воду. Но не полностью, на поверхности оставались крупные зелёные глаза со сверкавшими над ними красно-фиолетовыми пятнами.

Демон решил подождать, пока Паола не вернётся обратно к берегу. Что ж, он может ждать сколько угодно: теперь девочка научена горьким опытом, и будет вести себя куда осторожнее.

– Да восстанет Бог, и расточатся враги Его…

– Дети! Вы от Бога, и победили их; ибо Тот, Кто в вас, больше того, кто в мире.

Девочку хватились ближе к вечеру, когда стало понятно, что она пропала, а не просто шляется где-то по округе. Её родственник сначала не придал этому никакого значения, и лишь раздраженно отметил, что она может гулять хоть до посинения, раз «хата моя не мила».

Однако Паола не вернулась ни на второй, ни на третий день, и всем стало страшно: обычно убегавшие дети возвращались домой раньше, если только не уплывали на пароме в большой город. Но сейчас парома не было, поэтому и уехать на нём Паола не могла. Да и хватило бы у неё ума на это? Никто в это не верил, даже её учительница, которая была единственным симпатизировавшим девочке человеком.

Хозяин дома вновь поднял людей на поиски; а спустя несколько дней священник вдруг вспомнил, что эта одержимая бесами девчонка что-то говорила ему про демона в пещере на высокой горе. Родственник Паолы едва сдержался, чтобы не ударить его. Вместо этого он знатно обругал святого отца, забывшего про такую важную вещь (естественно, пока ругался, несколько раз перекрестился, извиняясь перед Богом за свою вспыльчивость).

Жители деревни собрали отряд и направились к горе; а когда поднялись на неё и вошли в единственную пещеру в ней, то не поверили своим глазам.

Маленькая Паола, изможденная, посеревшая от голода, рыжая и растрепанная, сидела неподалеку от глубокого пещерного озера, переливавшегося всеми оттенками зелёного цвета. У неё были закрыты глаза, она прижимала локтями к худенькой груди Библию и, сложив руки, читала вслух молитву, изгоняющую демонов (правда, только первые несколько строк, повторяя их раз за разом). Платье её было испачкано и порвано, на обнажённом плече виднелась кровь и следы укусов.

А в воде – о, ужас! В воде плавало невиданное чудовище: монстр с женской головой, длинным рыбьим хвостом, мужскими руками и грудью, а также яркими пятнами по всему телу.

Среди пришедших пронёсся сдержанный ропот изумления: никто из них даже предположить не мог, что слова сумасшедшей окажутся полной правдой.

Мужчины кинулись к озеру; увидев незваных гостей, чудовище издало отвратительный свист, испугав жителей деревни, затем неожиданно оно побелело и стало неразличимым под водой. Отряд перегруппировался; одни остались возле озера, сторожить чудовище, другие пошли в город за сетями и гарпунами. Родственник Паолы подхватил её и понёс домой, невзирая на протесты остальных и предложения оставить её возле озера – «чтобы чудовище приманить».

– Вот свою девку и оставляй, – огрызнулся он на предложившего, и после его никто не пытался останавливать.

Дома Паолу уложили на лавку, за ней взялась присматривать жена родственника. С оружием и подкреплением, мужчины вернулись обратно. И тут узнали, что демон сначала некоторое время метался под водой, а когда один из деревенских парней нырнул за ним, то напал и разорвал беднягу в клочья. А потом и вовсе пропал, утащив с собой тело убитого.

Когда мужчины, оставшиеся в пещере, закончили свой рассказ, в деревне Паола закончила молитву и, наконец, открыла глаза. Она невидящим взором полупрозрачных глаз смотрела в потолок, и бедная женщина, сидевшая с ней, не знала, что ей делать.

– Как ты? Как ты, Паола? – спрашивала она, царапая от волнения руки.

– Демон ушёл, – сказала Паола спокойным голосом, и на её лице появилась улыбка. – Богу было угодно помочь мне, и демон ушёл. Теперь он больше не будет жить в той пещере.

В самом деле, демона так и не нашли. Рыбаки, нырявшие в озеро, обыскали каждый камушек на дне, но нигде не нашли ужасное чудовище с рыбьим хвостом. По всей видимости, оно уплыло по одному из подземных каналов, которые вели в море, на заброшенный пляж. Но до туда было слишком далеко, так что жители деревни решили просто забыть об этом.

Новость о демоне с рыбьим хвостом дошла до столицы. Оттуда в деревню прибыл инспектор, давний друг погибшего отца Паолы.

Он решил, что девочке не следует оставаться здесь. Лучше будет отправить её в школу при женском монастыре, где ей будет куда комфортнее, и там она сможет посвятить себя служению Богу. Её родственник был против такого решения, но инспектор справедливо возразил ему, что именно из-за его преступной халатности ребёнок едва не стал жертвой чудовища – неважно, настоящего ли монстра или просто странного, неизвестного науке зверя.

Паоле было всё равно. Её нарядили в самое лучшее платье, она взяла с собой Библию, покорно попрощалась с приютившей её семьей. А затем Паола села в дилижанс к инспектору и равнодушным взором провожала деревню и её жителей, высыпавших на улицы. Она смотрела на тёмно-зелёный лес и почти прозрачное пасмурное небо, похожее на неровную водную гладь.

Бог дал ей своё благословение. Бог помог ей прогнать чудовище, и Ему она будет петь славу до конца своих дней.

Под одеждой след от укуса превращался в светящееся красно-фиолетовое пятнышко, а у Паолы возникло непреодолимое желание попробовать сырую рыбу.

Дольмен

Андрей Каминский

Еще в детстве прошлое обладало для меня особой притягательной силой. Современность казалась мне скучной и приземленной, в ней не было ничего похожего на прошлые эпохи, представлявшимися мне полными величия и героизма. По этой же причине я с трудом находил общий язык со сверстниками – их интересы казались глупыми и пошлыми, а они считали меня «ботаном», зарывшимся в книги.

В школе я, с трудом дождавшись конца занятий, спешил домой, где, перекусив на скорую руку, забивался в свою комнату, со своими книгами и своими грезами. Уже после нескольких минут чтения перед моими глазами вставали кровавые и величественные картины юности человечества.

Вместе с Арминием я бежал сквозь чащу Тевтобургского леса, дрожа от ярости и желая поскорее дать бой римлянам, вторгшимся на земли моего племени. Или напротив – я чувствовал себя солдатом одного из победоносных легионов Цезаря, приводившего к покорности Галлию или высаживающимся вместе со Сципионом на карфагенский берег. Я жадно читал о победоносных ордах Атиллы, что кровавым приливом хлынули из глубин Азии на замершую от ужаса Европу; восхищался героизмом спартанцев, вставших на пути персидской армии; с содроганием узнавал подробности жертвоприношений Молоху.

Стоит ли удивляться, что после школы вопрос о поступлении для меня не стоял – только истфак! Без труда сдав экзамены, я целиком погрузился в учебу. Здесь я рассчитывал найти единомышленников, с которыми я бы мог поговорить о том, что произошло за сотни и тысячи лет до нашего рождения. Однако и здесь меня ждало разочарование: искренних служителей Клио на факультете было немного, большинство студентов предпочитало безыскусные радости современной жизни. Понимание я находил лишь у нескольких единомышленников, оставаясь изгоем для остальных.

Но в одном учеба дала мне неоценимую поддержку – благодаря курсам античной истории и археологии я открыл для себя прошлое своей малой родины. До этого я относился к ней пренебрежительно, считая, что все мало-мальски значимые исторические события происходили вдалеке от нас. Истфак помог мне по-новому взглянуть на родной край.

Я жадно впитывал новые знания – о меотах, скифах и сарматах, о Боспорском царстве и Тмутараканском княжестве. Я стал постоянным участником археологических экспедиций, с душевным трепетом взирая на очередной черепок или рассыпающийся на глазах ржавый нож, извлеченный из раскопанного кургана. Сидя возле разрытого могильника, я смотрел в пустые глазницы найденного черепа, пытаясь угадать, какие мысли и чувства переполняли это, ныне пустующее, вместилище разума.

И в тоже время я понимал, что многое из происходившего в прошлые века навсегда останется для нас тайной. Не могу даже передать, как это меня злило – я чувствовал, что нахожусь рядом с огромным сундуком, полным волнующих тайн и загадок, который никогда не смогу раскрыть. Вновь и вновь я перечитывал исторические труды, старался связаться с учеными, способными хоть что-то рассказать по интересующей меня теме. Однако чем бы не заканчивались все эти изыскания, большинство моих вопросов так и оставались без ответа.

Особенно меня злил недостаток знаний современной науки о строителях дольменов: эти загадочные сооружения представлялись мне самым интересным археологическим памятником нашего края. Шутка ли: эти «дома карликов», как называли их черкесы, стояли еще до того, как на берегах Нила обжигались первые кирпичи, легшие в основания будущих пирамид!

Но о пирамидах мы знаем много, а о дольменах – почти ничего. Были ли это только гробницы или еще что-то – первобытные обсерватории или примитивные святилища? Кто воздвиг эти сооружения – предки современных адыгов, арии или кто-то еще?

Предположений и версий я читал множество. Кто-то считал, что дольмены – восточный отголосок той древней и загадочной расы, что владела Европой задолго до кельтов, воздвигая свои первые монолиты. Другие утверждали, что их корни в Азии – родине всех монументальных сооружений древности. Гипотезы росли как, снежный ком, но чем больше я узнавал, тем отчетливее понимал, что ни на йоту не приближаюсь к истине.

Мои собственные изыскания, готовность работать почти даром на любую из археологических экспедиций, раскапывающих эти сооружения, пропадали втуне – большинство дольменов были давно разграблены и разрушены. Как же я скрипел зубами от мысли, что бесценные знания были утрачены из-за тупой алчности какой-то средневековой черни.

Осознав, что обычными средствами я не смогу узнать, что мне нужно, от отчаяния я кинулся в оккультизм. Ведь в иных тайных учениях говорилось, что с помощью измененного сознания возможно отправить дух назад во времени и узнать тайны минувших веков. Я понимал, что это звучит абсурдно, но желание узнать тайны прошедших веков оказалось сильнее разума.

Я читал все книги по магии и древним обрядам, какие только мог найти, целыми ночами не вылезал из Интернета, пока не понял, что большая часть всего, что там пишется, – просто глупый вздор. Однако и среди этого мусора мне, после долгих месяцев общения, удалось выйти на подлинных знатоков всего оккультного и таинственного. Вскоре из Интернета наше общение перешло и в реал, мне пришлось не раз тратить свои скудные сбережения на поездки по всей стране и за ее пределы.

Из одной из таких поездок я и привёз «Некрономикон» – не какую-то шарлатанскую подделку, что заполонили Интернет, – а подлинную книгу, чуть ли не единственный экземпляр, переведенный на русский еще до революции. Не стану рассказывать, через что мне пришлось пройти, чтобы заполучить этот том – воспоминания об этом и по сей день наполняют меня раскаянием и жгучим стыдом. Но именно в одной из глав труда безумного Абдула Альхазреда я прочел о наркотическом веществе, позволившем мне приоткрыть завесу над сколь угодно далеким прошлым.

Мои новые изыскания вынудили меня завести более тесные знакомства с наркоманами и наркодилерами, что пару раз чуть не вышло мне боком – только чудом я избежал внимания сотрудников Нарконтроля.

Но все же моя настойчивость, в конце концов, увенчалась успехом – глубокой бессонной ночью, жадно глотая кофе, я с лихорадочным блеском в глазах смотрел на серый порошок, лежащий горкой в небольшом блюдце. И по сей день я не знаю, кем был тот, человек, что оставил мне «закладку» на грязном пустыре, заваленным строительным мусором и поросшим сорной растительностью. Но, если верить ему, именно этот порошок в далеких восточных краях мудрецы и колдуны используют, чтобы освободить разум от цепей времени и пространства.

Тут же лежал листок бумаги, на котором я выписал небольшое – всего в две строчки – заклинание из «Некрономикона». Отныне я считал себя полностью вооруженным для схватки со всемогущим Хроносом, у которого я намеревался вырвать тайны «домов карликов».

Уже на следующий день я трясся на сидение старого автобуса, совершавшего рейс в небольшой поселок недалеко от побережья. В отдельном кармане моей сумки находилась склянка с заветным порошком, рядом с которым лежала бумажка с заклинанием. Я знал, что в нескольких километрах от поселка стоит хорошо сохранившийся дольмен, о котором не ведают ни туристы, ни археологи. Я сам наткнулся на него случайно когда, будучи в одной из экспедиций, заблудился в лесу.

Выйдя на замызганной площади, я пошел по главной улице, чуть ли не единственной в этом селении. Пыльная дорога проходила мимо хлипких хат, где возле покосившихся, а то и упавших заборов бродили грязные куры. Редкие местные жители с неприязненным любопытством смотрели на городского чужака. Я не мог сдержать облегченного вздоха когда, наконец, вышел на окраину поселка и углубился в лес.

Чуть заметная тропинка вилась между густых кустов и реликтовых хвощей. Где-то журчал ручеек, слышалось лягушачье кваканье и жужжание насекомых. Огромные деревья, раскинувшие надо мной ветки, почти скрывали солнце, чему я был только рад – летняя жара палила нещадно.

Тропинка забирала все выше в гору. Неожиданно деревья расступились, и я увидел небольшую поляну, поросшую высокой травой. Тихо журчал ручей, вытекавший из трещины в большой скале, возвышавшейся на другом конце поляны.

А у подножия скалы стоял дольмен. Безжалостное время и руки грабителей не пощадили «дом карлика»: верхняя плита провалилось внутрь, от правой стенки отвалился немалый кусок камня. И все равно, даже поврежденное, это приземистое сооружение таило смутное очарование головокружительной древности и некоей тайны. Я надеялся, что именно сегодня мне удастся приоткрыть покров, скрывающий загадку этой каменной гробницы во тьме прошедших веков.

Остаток дня прошел в приготовлении к ритуалу. Перед дольменом я расчистил от растительности большую площадку, после чего отправился искать хворост для костра. Уже темнело, когда я сложил кучу сухих веток и после нескольких неудачных попыток поджег их.

Зачерпнув воды из протекавшего родника, я жадно выпил. Только это я мог себе позволить – ритуал требовал строгого поста. Затем я достал из сумки нож с черной ручкой покрытый магическими письменами. Бормоча заклинания, я стал чертить перед костром большой круг против часовой стрелки. Закончив с этим, я вступил внутрь и, поворачиваясь посолонь, воззвал к Древним – Ктулху и Йог-Сототу, хранителю ключей от всех врат времени и пространства.

Затем я достал из сумки сложенный вчетверо белый лист бумаги и разложил его перед костром. С величайшей осторожностью я вынул из кармана колбу с наркотиком и высыпал на листе небольшую дорожку, как если бы я собирался нюхать кокаин. Встав лицом к северу, я прочитал заклинание, после чего упал на колени и, зажав одну ноздрю, резко втянул дорожку в себя. Моя голова закружилась, в глазах потемнело, окружающие предметы потеряли четкость, и я неловко упал на бок. В голове что-то ухнуло, и я провалился во мрак.

…Очнулся я на той же поляне возле ручья. Во всем теле было ощущение необыкновенной легкости, мне казалось, что достаточно слабого толчка, чтобы я взлетел в воздух, словно воздушный шар. Бросив взгляд на руки, я увидел, что они стали полупрозрачными. Я понял, что мой первый опыт удался – в образе бесплотного духа я перенесся в далекое прошлое.

Местность вокруг изменилась. Поляна расширилась, лес отступил, вокруг виднелись возделанные поля. Сейчас, впрочем, они были вытоптаны и разорены. Прямо передо мной догорала небольшая деревушка, среди развалин которой лежали трупы. На окраине деревушке стоял дольмен – на этот раз с целыми стенками и крышкой, из чего я заключил, что и впрямь попал в глубокое прошлое.

Возле дольмена сгрудилась кучка мужчин и женщин, за юбки которых цеплялись плачущие дети. В них я без труда признал черкесов. А рядом на невысоких конях гарцевали надменные победители – коренастые смуглые всадники с узкими, словно щелочки, глазами.

Я понял, что я вижу набег татарской орды – может, крымских татар или Золотой Орды или даже более ранних времен – когда империя созданная Чингиз-ханом еще не была развалена его недостойными потомками.

Неожиданно я увидел, как светившиеся жестокой радостью лица кочевников вдруг изменились. Всадники потянули удила коней, заставляя их почтительно расступаться перед кем-то, ехавшим на могучем черном жеребце. Я впился глазами в лицо этого человека, в надежде угадать, кто из великих завоевателей предстал передо мной.

Предводитель орды был в доспехах и островерхом шлеме. Талию стягивал пояс, на котором был очень простой символ – три черных кружка, соединенных в форме треугольника. Я знал, что означает этот символ, и чуть не задохнулся от восторга – герб Тамерлана, всемогущего эмира Самарканда. Сейчас Железный Хромец смотрел на пленников, с трепетом ожидавших своей участи. Во взгляде Тимура не было ни гнева, ни сострадания, ни даже презрения – он смотрел на адыгов, как на пустое место. Взгляд человека привыкшего, не моргнув глазом отправлять на смерть тысячи людей и тут же забывать о них.

Тамерлан, не глядя, протянул руку, в которую один из приближенных угодливо вложил кривую саблю, с рукоятью украшенной золотом и драгоценными камнями. Завоеватель задумчиво провел пальцем, проверяя остроту лезвия и вдруг, почти без замаха, опустил клинок на шею ближайшего адыга. Отрубленная голова, разбрызгивая кровь, покатилась по земле и остановилась у подножия дольмена.

Эмир тронул поводья и, больше не глядя на пленных, стал съезжать с горы. Воины почтительно расступались перед ним, опасаясь даже краешком одежд задеть грозного владыку. Место эмира тут же занял один из его воинов. Вынув саблю из ножен, монгол подъехал к следующему пленнику и молча махнул саблей. Один за другим проезжали нукеры Тимура и обезглавливали своих пленных. Те головы, которые отлетали в сторону, они подбирали и бросали в общую кучу.

Несколько воинов спешились и сноровисто принялись укладывать эти головы вокруг дольмена. Вскоре загадочный памятник древней эпохи скрылся под пирамидой из «круглого кирпича». Башня из отрубленных голов должна была внушить ужас в сердца жителей покоренной местности и отбить у них охоту сопротивляться Тамерлану. Глядя на это жестокое зрелище, я вдруг почувствовал, как у меня закружилась голова, и я проваливаюсь в черный мрак.

Очнулся я, лежа на траве, неподалеку от ручья. Со стоном я поднялся и обхватил голову руками – она болела словно после славной попойки. Подбросив веток в догорающий костер и плеснув в лицо воды из ручья, я присел и задумался. Без сомнения опыт удался – я действительно заглянул в прошлое. Более того, сходу я наткнулся на сенсацию – шутка ли оказаться на том самом месте, где вершил расправу один из величайших тиранов в истории человечества.

Со страхом близким к священному трепету, я оглядывал окружающую меня поляну. А что если вон то место, где трава растет не так густо – последние остатки уничтоженной деревушки? А если раскопать вон тот холмик рядом с дольменом – не обнаружатся ли под ним черепа адыгов, казненных Тамерланом?

И что еще за тайны может таить в себе эта земля? Вдруг мои опыты смогут полностью перевернуть все наши представления об истории края. Благоразумие подсказывало, что следует отойти от воздействия наркотика, но тщеславие и жажда познания толкали меня на продолжение опытов. Трясущимися губами я снова прочитал заклинание и, упав на колени, насыпал еще одну дорожку, торопливо вдыхая ее в себя.

Несколько часов я блуждал по затерянным тропам времени. Я видел на марше когорты Гая Юлия Аквилы, пришедшего покарать боспорского царя Митридата Восьмого, осмелившегося бросить вызов великому Риму. Я смотрел как по горным тропам пробирались греческие торговцы из первых античных городов Причерноморья. Видел большие богатые городища, которые меоты основывали рядом с дольменом.

Но словно злой рок тяготел над этим местом – проходило время и эти поселения стирали с лица земли новые захватчики. За тысячи лет до Тамерлана здесь проносились орды скифов, расправлявшихся со своими врагами не менее жестоко, чем эмир Самарканда.

Вся история человечества во всем ее величии и кровожадности предстала передо мной. Но все эти странствия по прошедшим векам пока ни на йоту не приблизили меня к разгадке той тайны, ради которой я затеял все это. Во всех моих видениях дольмен продолжал стоять на прежнем месте, окруженный все той же аурой невероятной древности. И ничто в народах, пестрым калейдоскопом сменяющих один другой, не указывало на их причастность к строительству «дома карлика».

Все это время я брал лишь малые дозы порошка, стараясь расходовать его экономно. Но неудовлетворенность полученными знаниями подтолкнула меня к более решительным действиям. На этот раз я насыпал порцию в несколько раз превосходящую предыдущие. Глубоко вдохнув, я откинулся на спину и вновь провалился в беспамятство.

Очнувшись, я понял, что зашел слишком далеко. Лес вокруг исчез вовсе – да и сама гора была значительно ниже, представляя собой большой холм, поросший травой. На его вершине высились уже надоевшие мне скалы. Холм окружала цепь таких же возвышенностей, дальше к югу переходивших в настоящие горы. А на западе простиралась, уже не скрытая лесом, синяя гладь моря.

Но не эти изменения в ландшафте приковали мое внимание. Я был не один – сейчас на вершине холма стояли невысокие смуглые люди, в кожаных одеждах, украшенных узором из бусинок. В руках они держали что-то вроде гарпунов с наконечниками из кости.

Выше по склону ворочали каменные плиты люди, явно принадлежавшие к иному народу, чем воины с гарпунами – высокие, ширококостные с невыразительными плоскими лицами. Жалкие лохмотья и свежие шрамы прояснили их статус – без сомнения, это были рабы под присмотром надзирателей. За ними наблюдал пожилой человек в черном одеянии. В руке он держал сучковатый посох с резным навершием в виде змеиной головы.

Я понял что, наконец, увидел легендарных строителей дольменов. В этом не было никакого сомнения – в том, что с явной натугой создавали рабы, угадывались очертания будущего «дома карликов». Большая плита с дыркой лежала неподалеку, причем отверстие, похоже, было пробито недавно – может прямо перед моим появлением.

Не было для меня теперь тайной и происхождение этого народа – их татуировки, узоры на одежде, оружие и украшения говорили сами за себя. В свое время меня привлекла теория, что культура дольменов связана с загадочными монолитами, что воздвигли безымянные строители Западной Европы. Я читал гипотезы некоторых ученых, что строители монолитов являются предками современных басков, а также пиктов – загадочного народа Шотландии. В этих книгах встречались рисунки татуировок пиктов – и сейчас я ясно видел такие же на руках и плечах смуглых воинов.

Строительство продолжалось долго, но у меня оказалось достаточно времени, чтобы увидеть его окончание. Теперь дольмен стоял на вершине холма, правда его монументальность скрадывалась возвышавшейся над ним громадой скалы. И все равно даже от только что возведенного дольмена веяло угрюмой силой.

Меж тем старик в длинном одеянии (как я понял жрец) подошел к дольмену, повелительно глянув на своих соплеменников. В толпе началось движение, люди расступились, и я увидел на земле носилки с трупом человека в богатых одеждах. На нем было много украшений, а высохшая рука все еще сжимала меч с золотой рукояткой.

Четверо человек подняли носилки и замерли в ожидании. В то же время жрец повернулся лицом к морю и запел, воздев руки. Я, разумеется, не понимал слов жреца, но и так было понятно, что он читает молитву к богам своего народа. Этот странный и диковатый мотив подхватили и остальные воины, сильными голосами выводившие слова варварского гимна.

Несмотря на его невероятную древность, он вовсе не показался мне совсем незнакомым: в свое время мне довелось прослушать записи различной этнической музыки. Среди прочего там попадались и напевы испанских басков, «берцоларии» и сейчас, слушая красивое многоголосие, я угадывал знакомые нотки. Не стало для меня тайной и содержание этих песен: я ясно слышал слово «майу». В иных научных трудах попадались обрывочные сведения по мифологии басков – и там упоминалось имя бога моря. И я вновь порадовался тому, что самая невероятная теория получила сейчас столь ясное подтверждение.

Пение воинов и жреца невольно завораживало. Даже я, в моем бестелесном обличье, поддался странной магии языческих напевов. Что же до рабов, то они словно впали в транс: их глаза остекленели, рты широко раскрылись, они раскачивались в такт словам гимна и, казалось, утратили чувство реальности.

Я так не заметил, когда жрец достал бронзовый нож с остро заточенным лезвием. Не прекращая петь, жрец подошел к одному из рабов, ухватил его за волосы, задрал голову и полоснул по горлу. Не издав не звука, раб рухнул к ногам жреца, из горла струей хлестала кровь. Жрец наклонился, смочил пальцы в алой жидкости и провел ими по лбу воина.

Затем он подошел ко второму рабу и также, не торопясь, словно скотине на бойне, перерезал горло. С каждым новым зарезанным рабом лицо очередного воина покрывалось алыми мазками. Кровь последнего раба покрыла лицо умершего вождя, причем особенно тщательно жрец смазал его веки и губы.

Закончив жертвоприношение, жрец повелительно махнул рукой, и носильщики поднесли тело вождя к дольмену, осторожно кладя его внутрь. Жрец запел очередной гимн, в то время как его соплеменники поднесли грубо обработанную каменную глыбу, чтобы запечатать ею вход в последнее пристанище вождя.

Пульсирующая боль в висках отвлекла меня от этого зрелища, и я понял, что пора назад. Чувствуя, как предметы расплываются перед глазами, я бросил прощальный взгляд на место где мне, наконец, раскрылась одна из величайших археологических загадок древности и вдруг замер от внезапно озарившей меня догадки. Действие наркотика заканчивалось, но я прилагал титанические усилия, чтобы еще хоть на секунду остаться в прошлом, не в силах поверить в то, что открылось моему взору.

Я уже упоминал, что скалы, в тени которых рабы строили дольмен, в этом времени больше выходили на поверхность. И теперь я заметил некоторую неестественность их очертаний. Как завороженный я созерцал массивные глыбы, отколовшиеся от основного массива, на гигантскую каменную плиту, половина которой лежала на земле, но вторая еще торчала из земли. С одного из краев в этой плите был вырезан огромный кусок, образующий почти идеальный полукруг.

Последней моей мыслью перед тем, как окончательно провалиться в беспамятство, было то, что на горе возвышаются развалины исполинского дольмена, настолько более древнего, чем тот, что возвели у меня на глазах, насколько египетские пирамиды старше современных небоскребов.

Очнулся я на успевшей мне надоесть полянке, возле журчащего ручья. Болела голова, но я почти не замечал этого охваченный исследовательским зудом. Превозмогая слабость, пошатываясь, я подошел к огромной скале, возвышавшейся над уже не интересовавшим меня дольменом. Теперь я знал, что «дома карликов» – лишь жалкое подражание зодчеству, пришедшему из неизмеримо более дальних веков. Я стоял на пороге нового открытия способного перевернуть все устоявшиеся представления о древних культурах и народах. Тогда я еще и не подозревал, насколько верным было это предположение.

Я взволнованно ощупывал замшелые камни, покрытые мхом. Сейчас они не несли и следа обработки и все же, прощупывая холодную поверхность, я буквально кожей чувствовал, что до меня к этим плитам уже прикасались человеческие руки. А может и не человеческие – в голову лезли всякие безумные байки: что это дело рук атлантов, гиперборейцев, а то и инопланетян.

Эти «предположения» ранее вызывавшие у меня лишь презрительную усмешку сейчас уже не казались недуманными и нелепыми. В самом деле, кто мог возвести столь грандиозное сооружение в такой седой древности, в которой официальная история предполагает только обезьяноподобных существ, ловящих ящериц под камнями. Чьи руки (а может быть механизмы) ворочали эти гигантские глыбы, кто с неведомой для нас целью строил эти монументальные сооружения, подавая пример строителям дольменов?

Теперь я понимал, что смуглый народ лишь по-обезьяньи копировал труд своих предшественников, не в силах постигнуть истинный смысл этого строительства, истолковав его в духе своих варварских верований.

Но теперь у меня была возможность узнать истинную цель строительства дольменов. Правда, сейчас я был слишком слаб и всерьез опасался, что после следующего путешествия в прошлое я могу и не вернуться. Однако обуявшее меня любопытство было подобно навязчивой идее. Я чувствовал, что навсегда лишусь сна, если сейчас же не разгадаю эту тайну. Лучше бы я просто оставил загадочные развалины в покое, но тогда я даже и представить не мог, какой ужас ждёт меня впереди.

Уже к вечеру почувствовав, что головная боль и слабость отступают, я готовился вновь предпринять путешествие по реке времени. На этот раз я высыпал на газету весь оставшийся порошок. Разделив его на шесть дорожек, я стал поочередно втягивать одну за другой, торопясь, чтобы не провалиться в неизвестность раньше времени. Как ни странно, я успел это сделать, еще удивился, что ничего не происходит. А затем меня словно огрели дубиной по голове, и я отключился.

Когда я очнулся, то поначалу испугался – не слишком ли далеко я унесся на этот раз? Горы исчезли – я лежал на рыхлой черной земле в сырой низине на берегу небольшой речки. Справа возвышалась стена гигантских папоротников и хвощей, из которых и выбегал ручей. А слева простиралась необозримая гладь – море. Его воды окрашивали в красный цвет лучи заходящего солнца. Никаких гор или холмов здесь не было, и я понял, что перенесся в те доисторические времена, когда сам Кавказ был огромным плоским островом, только поднявшимся из глубин внутреннего океана Тетис.

А прямо надо мной каменной глыбой нависало то, ради чего я оправился так далеко – великанский дольмен размером с дом. Посреди него зияла непролазной чернотой идеально круглая дыра, в которую мог бы протиснуться автомобиль.

Меня охватила безумная радость, что я вновь не промахнулся и очутился именно там, где хотел. Но ликование быстро сменилось недоумением – где же сами безымянные строители? Уже размечтавшийся, что я буду свидетелем небывалой стройки, я был разочарован – кроме самого дольмена, вокруг не было ни малейшего признака, что эти места когда-либо посещало человеческое существо.

Озадаченный таким неожиданным поворотом, я вновь принялся оглядывать окрестности. Мне бросилось в глаза то, что окружающая меня земля вовсе не была ровной и гладкой – ее поверхность испещряли кучки земли, похожие на те, что оставляют после себя кроты или дождевые черви, но гораздо больше. Они в изобилии усеивали все вокруг, оставляя чистой лишь прибрежную полосу. Нетронутой оставалась и земля рядом с дольменом – холмики начинались не ближе, чем в трех метрах от зловещего строения.

Да, именно зловещего – теперь при взгляде на огромный каменный «дом» я уже не испытывал той эйфории, с которой отправлялся в путешествие. Великанский дольмен вовсе не выглядел строением высокоразвитой цивилизации, которую я представлял в своих фантазиях. Это был угрюмый каменный гроб, при взгляде на который даже по моей призрачной спине бежали мурашки. Не радовали меня и раздувшиеся хвощи и плауны, растущие неподалеку, и земляные холмики: в голове всплывали пугающие догадки об их происхождении.

Мои тревожные мысли нарушило какое-то шевеление в папоротниках: извиваясь всем телом, оттуда выбежала сороконожка не меньше метра в длину. Я невольно содрогнулся от омерзения, хотя знал, что эта тварь не может меня увидеть. Быстро перебирая множеством лапок, гигантское насекомое скользило меж холмиков.

Все произошло так быстро, что я не успел опомниться. Один из холмиков вдруг взорвался комьями сырой земли, разлетевшимися в разные стороны. Мускулистая когтистая лапа крепко ухватила извивающееся тело, мощные челюсти клацнули, отрывая сороконожке голову. Онемев от ужаса, я разглядывал отвратительную тварь, восседавшую на «крыше» своего подземного обиталища и пожиравшую свой еще трепыхавшийся трофей.

Это существо немного напоминало человека, правда, очень маленького – в полный рост около полутора метров. Приземистое, коренастое, с длинными руками, больше напоминавшими лапы, это существо походило бы на обезьяну, если бы не было почти безволосым. Короткая шерсть обрамляла только безобразную морду с приплюснутым носом и большим ртом с отвислыми губами, обнажавшими желтые клыки.

Белесую чешуйчатую кожу покрывали темные пятна, делая ее похожей на змеиную или жабью. Большие выпученные глаза подслеповато щурились – чудище явно привыкло к подземному мраку. Даже тусклый свет закатного солнца был для него слишком ярок.

Выход первой твари стал сигналом – по всему пляжу вдруг начали вскрываться гигантские норы, из которых, словно большие черви, вылезали собратья подземного чудища. Вскоре по всему пляжу ковыляли эти нескладные гротескные существа, толкающиеся, огрызающиеся друг на друга. Кто-то из них был больше, кто-то меньше других, но в целом подземные твари мало отличались.

Постепенно омерзительные создания рассаживались перед дольменом, стараясь не переходить некую незримую границу – как не переходили ее и холмики, отмечавшие места их выхода на поверхность. Они словно чего-то ждали, и я ждал вместе с ними, хотя был почти уверен, что мне не понравится то, что я увижу.

Солнце все больше уходило за горизонт пока, наконец, на землю не опустилась ночь. На небо взошла луна, осветившая все вокруг своим бледным светом. В тот же миг одна из тварей подняла морду и завыла. Вой подхватили остальные чудовища – долгий тоскливый вопль, который могли бы издавать проклятые души в Аду.

Вой оборвался на самой высокой ноте, после которой вновь наступила тишина. Недолгая – потому что одна из тварей, сидящая у самой кромки моря, вдруг начала что-то бормотать себе под нос. Вслед за ней и другая, потом еще – все сборище затянуло невнятный речитатив, раскачиваясь из стороны в сторону. Поблескивающие глаза чудовищ были устремлены к черному входу дольмена, и я поймал себя на мысли, что тоже напряженно вглядываюсь туда и трепещу, потому боюсь того, что может возникнуть оттуда.

Мрак норы вдруг осветился сиянием двух желтых огней. Послышалось оглушительное шипение, и из угрюмой пещеры высунулась длинная лапа с острыми изогнутыми когтями. Похолодев от ужаса, я смотрел на выползающую тварь, извивающуюся огромным чешуйчатым телом.

Это могла быть змея – но у нее были тощие лапы, очень похожие на человеческие руки. И уж точно ни у какой змеи не могло быть такой головы – с длинными жесткими волосами, похожими на иглы дикобраза, с острыми ушами и мерзкой мордой. Толстые губы раздвинулись в злобной усмешке, обнажая огромные клыки, меж которых мелькал раздвоенный язык. Тварь приподнялась вверх, изогнув длинную шею, прищуренные желтые глаза холодно осматривали склонившийся перед ней подземный народ.

Внезапно голова чудовища метнулась вперед и острые клыки сжались на шее одного из его почитателей. Оглушительное визжание прервалось, когда чудище крепче сжало челюсти, а второй лапой ухватило тварь за ноги и резко дернуло вниз. Послышался мерзкий звук, тело подземного выродка разорвалось пополам, его внутренности вывалились наружу, и кровь хлынула на черную землю. С чавканьем чудище пожирало растерзанное тело, в то время как его безобразные почитатели, бормоча что-то неразборчивое, отбивали поклоны.

В этот момент меня озарило. Теперь я понял – для чего строились эти дольмены и чему подражали те, кто создавал их в дальнейшем. Исполинские сооружения служили вратами между мирами – нашим и теми запретными темными сферами, в которых бродят жуткие Твари, о которых намекают книги, вроде Некрономикона.

И эти жалкие уродцы, что жили под землей и поклонялись безобразным чудовищам, смогли передать свой культ пришедшим сюда людям. Со временем секрет вызова демонических тварей был утрачен и теперь уже тела умерших возлагались внутрь дольменов, чтобы древнее божество само взяло свое.

Чудовище пожрало свою жертву и подняло вверх безобразную морду, перепачканную кровью. Его взгляд заскользил по склонившимся перед ним сгорбленным спинам и вдруг замер, застыв в одной точке. И я, хотя был духом, задрожал от ужаса – чудовище смотрело прямо на меня, оно видело меня! Вновь разнеслось ужасающее шипение, и извивающееся тело метнулось вперед. Однако я успел прочесть заклинание и с облегчением увидел, как перед моими глазами все стало темнеть и терять очертания. Последнее, что я увидел, в той проклятой эпохе – это слюнявая пасть, распахнувшаяся перед моим лицом.

С диким криком я очнулся от забытья. Охваченный слепым ужасом, я побежал вниз по склону, ежеминутно рискуя сломать себе шею. Грязный и исцарапанный я выбежал на одну из улочек станицы и упал без чувств. Позже меня подобрали местные жители, в которых все-таки сохранилось что-то похожее на милосердие – по крайней мере, они посадили меня на автобус. Попав домой, я сжег свои книги, записи и все оставшиеся у меня запасы зелья. А потом свалился как убитый. Проспав целые сутки, я вывез все колбы и склянки, пустые и полные, на ближайшую свалку.

Тогда я думал, что все кончено, но месяц спустя я увидел во сне залитую лунным светом поляну, исполинский дольмен и ужасную тварь, выползающую из него. С криком я проснулся в холодном поту, мое сердце бешено колотилось. В моих ушах все еще звучало злобное шипение, и словно наяву я видел мерцание желтых глаз, казалось преследующих меня и в комнате.

Наутро я узнал, что в соседней квартире жестоко убили супружескую пару – их тела были изуродованы, словно их терзал дикий зверь. Как я понял из осторожного шепота соседок, трупы покрывала какая-то слизь, а в самой комнате жутко воняло. И я понял, что чудовище древних времен живо, и оно нашло свою жертву.

С тех пор я сменил уже несколько адресов, хотя и понимаю, что это бесполезно – тварь найдет меня повсюду. Чудовище играет со мной, являясь ко мне во снах и заставляя меня каждый раз просыпаться с ужасающим криком. А потом я узнаю, что где-то поблизости снова кто-то погиб ужасной смертью. И я, гонимый иррациональным страхом, вновь бегу и прячусь, хотя и понимаю, что это бесполезно.

Больше я не буду этого делать. Хватит подвергать опасности тех, кто живет рядом. Я продал квартиру и купил эту развалюху на отдаленном хуторе. Здесь почти никто не живет, если не считать кучки горьких пьяниц и древних старух, но я надеюсь, что чудище их не тронет – ведь я все равно не собираюсь никуда бежать. Пусть оно приходит за мной и я, наконец, унесу в могилу жуткую тайну строителей дольменов, тайну, которая на самом деле гораздо страшнее, чем просто жестокий культ вырождающегося народца.

Я ведь видел лицо жестокого божества подземных жителей. В этих чудовищных чертах, угадывалась искаженная и гипертрофированная морда одного из уродливых подземных выродков – только слепой не увидел бы сходства между ними и почитаемой ими тварью.

В какие незапамятные времена предки этих уродцев смешали свою кровь с демоническим отродьем? И зачем? Эти скукоженные выродившиеся создания никак не могли построить исполинский дольмен – означает ли это, что они были иными, до того как стали поклоняться жуткому божеству? А сам дольмен – строили ли его специально для того, чтобы призывать отродий Внешней Бездны?

Я думаю, что да – вряд ли это могло получиться случайно. И смешение кровей тоже произошло по добровольному согласию, но почему? Что могло оказаться достаточной наградой за утрату человеческого облика и необходимость постоянного жертвоприношения чудовищу?

Мне кажется, я знаю ответ. Я долго думал и теперь совсем не уверен – действительно ли смуглый народец, унаследовавший традицию постройки дольменов, занимался бездумным подражательством? Возможно, жрецы его знали о тайном смысле этих каменных сооружений. В дольменах погребали вождей, чтобы они смогли соединиться со своими предками. Предками которые… Нет это слишком страшно чтобы думать об этом дальше.

Наши прежние представления о тайнах жизни и смерти окажутся в корне неверными, прекраснодушные предания о рае и аде – ничуть не более ложными, чем рационально-циничные воззрения атеистов о полном небытии. А что взамен? Древние обезьяноподобные недолюди поступали умнее нас, связывая своих мертвецов – любых мертвецов – и хороня их лицом вниз. Потому что после смерти человек превращается в нечто иное – и горе живущим, если это нечто продолжает вмешиваться в земную жизнь.

Разве мало легенд у самых разных народов, поверий, в которых, по сути, теряется грань между чудовищами, пожирающими мертвецов и самими «живыми» мертвецами. Разве у скандинавов легенды об оживших покойниках – драугах, не перемежаются с рассказами о змеевидных чудовищах, пожирающих трупы. И разве в той же Скандинавии не стоят каменные мегалиты, похожие на кавказские дольмены?

Я сижу на кровати и лихорадочно пишу в потрепанной тетрадке, чтобы хоть как-то отвлечься от предстоящей мне жуткой участи. Я уже слышу шипение за окном и шелест зарослей крапивы, раздвигаемой исполинским телом. Вот оно бьется в закрытые ставни, которые трещат под его напором. Но я уже не боюсь этой встречи – я жажду ее! Потому что только так я узнаю последнюю тайну дольменов.

Дары морю

Александр Лещенко

Штиль – ветер молчит,

упал белой чайкой на дно.

Штиль – наш корабль забыт,

один, в мире скованном сном.

«Штиль»,

Ария.

Капитан Алан Стивенсон вышел на палубу, крепко сжимая в руках топор.

– Нет, капитан! Это неправильно! Вы все знаете, что это неправильно!

Крики Нортона были подобны бычьему рёву. Да и сам матрос по своим физическим данным вполне мог посоперничать с быком. Его держали шесть человек. Капитан подошёл к нему, вскинул топор.

– Нет!

Нортон рванулся, расшвыряв державших его людей, словно бойцовский пёс стаю дворняг. Матрос был быстр, но капитан оказался ещё быстрее. Лезвие топора ударило прямо по тёмно-синему трезубцу на лбу матроса и разрубило голову на две части. Брызнула кровь. Руки трупа, бывшего всего лишь пару секунд назад живым человеком, сжались в кулаки, но потом расслабились. Мёртвый Нортон со страшным грохотом упал на палубу.

Убитого погрузили на плот из чёрного дерева, и он тут же поплыл прочь, хотя никто не отталкивал его от корабля. Алан со смесью страха и отвращения смотрел ему вслед. На этот плот до Нортона уже клали девять человек, но он каждый раз возвращался за новыми жертвами. Между ним и «Изабеллой» было уже порядочное расстояние, когда из воды появились гигантские щупальца. Обхватив плот, они утянули его вниз.

Стивенсон облегчённо выдохнул, хорошо хоть морская тварь показалась не полностью. Он ещё толком не отошёл от чудовищной змеи, которую увидел в прошлый раз. Да, и хорошо, что море приняло дар. Висевшие паруса, походившие на жалкие тряпки, наполнил ветер, и корабль поплыл вперёд.

«Вот только надолго ли?» – горько усмехнулся Алан, подставляя лицо прохладному бризу, и сам себе ответил. – «Нет».

Стивенсон уже точно не помнил, когда «Изабеллу» стал преследовать этот проклятый штиль. Заглянул в судовой журнал. Около месяца назад. Сначала был ужасный шторм, потом сильный туман, а затем ветер пропал. Корабль замер, замерли и люди на нём. Все ждали у моря погоды. Зря. Дождались лишь палящего солнца и страшной жары. Когда наступила ночь, Алан поднял голову, но не нашёл на небе знакомых созвездий. Он решил, что солнце слишком сильно напекло голову за день, и решил лечь спать пораньше.

Ночью ему приснился страшный сон. Он увидел одну из пассажирок корабля. Фамилии не помнил, но кажется, её звали Бекки. Голова Бекки засияла, а когда яркий свет пропал, то Алан заметил у неё на лбу тёмно-синий трезубец. На горле появилась страшная рана, как будто её ударили ножом. Она упала за борт. Стивенсон подбежал к тому месту, где она стояла, думал мёртвое тело сразу пойдёт ко дну. Но нет, Бекки лежала на чёрном плоту. А затем Алан услышал шёпот, тихий, как плеск волн.

«Дар».

Стивенсон не придал значения сну, после кутежей в портовых кабаках ему ещё и не такое снилось. Вот только он уже много дней не брал в рот ни капли спиртного, а на лбу у Бекки действительно обнаружился тёмно-синий трезубец. Но самое неприятное – к левому борту «Изабеллы» «прилип» плот из чёрного дерева. Именно, что прилип. Когда Нортон попытался отпихнуть плот шестом, то ничего не вышло. Только зря сломал шест.

Прошёл день, два, а ветер всё не появлялся, тогда как солнце нещадно палило во всю. Миновала почти неделя, и Алан решился рассказать боцману, Нортону и самым верным членам команды о своём сне. Решение приняли единогласно: жизнь одной не стоила всех их жизней.

Кричащую и упирающуюся Бекки вытащили из каюты. Её родители хотели защитить дочь, но куда им было тягаться с командой морских волков. Скрутили, связали, бросили на деревянный пол.

Бекки потащили к левому борту, поближе к плоту. Резко схватив её за волосы, Стивенсон дёрнул голову несчастной вверх и полоснул ножом по горлу. Хлынувшая из раны кровь залила Алана с ног до головы. Матросы отпустили Бекки, он толкнул её за борт – прямо на плот. Толкнул слишком сильно. Стивенсон думал, что мёртвое тело скатится в воду, но оно как будто «прилипло» к плоту. А сам он, наоборот, «отлип» от борта «Изабеллы», словно пиявка, насосавшаяся крови, и поплыл прочь.

Когда корабль и плот разделяло уже футов сто, водную гладь вспорол акулий плавник. Таких громадин Алану видеть ещё не доводилось. Он чуть сам не свалился за борт от ужаса и удивления. Здоровенная пасть заглотила плот с мёртвой Бекки. На прощанье акула хлопнула хвостом по воде, подняв волну. Она ударила в «Изабеллу», забрызгав всех, кто стоял на палубе. И буквально сразу же подул прохладный ветерок, который стал постепенно крепчать, наполняя паруса жизнью.

Но его хватило только на три дня. Затем опять штиль, опять палящее солнце, опять проклятый чёрный плот и опять страшный сон. Трезубец появился на лбу у кока. Его следовало распотрошить, как рыбу.

«Дар».

Проснувшись, Алан первым делом сходил на камбуз за мясницким тесаком. Настал черёд жертвы. Море приняло дар. На этот раз за ним пришла какая-то тварь, помесь человека и зубастой лягушки с когтями. Размером монстр был с дом.

С тех пор каждые три дня море просило дары, и оно их получало. Лучше одна жизнь, чем многие.

Стивенсон думал записать то, что случилось сегодня с Нортоном в судовой журнал. Так он делал каждый раз, после того, как чёрный плот утаскивало под воду очередное чудовище. Алану было плевать, что эти записи будут уликами, что они указывали на него и членов его команды, как на убийц. Иногда он думал, что только ведение судового журнала удерживает его разум на плаву и не даёт погрузиться в пучины безумия. Так он продолжал чувствовать себя капитаном «Изабеллы», сохранял видимость контроля, давно уже утраченного.

Сначала Алан задавался многими вопросами: «Почему их преследует злой рок?», «Что такого плохого они сделали?», «Кто каждый раз шепчет ему слово „Дар“?». Но вскоре он перестал себя мучить, ответов всё равно не было.

Стивенсону внезапно вспомнился эпизод из бурной молодости. Тогда он был капитаном совершенно другого корабля – «Волнореза» и занимался такими делами, о которых предпочитал забывать. Вспомнился остров, где они остановились пополнить запасы пресной воды, и племя дружелюбных туземцев, живущее рядом с песчаным пляжем. Стивенсону понравилась одна особенно красивая девушка из местных со странной татуировкой на лбу в виде трезубца.

Алан заманил её на борт «Волнореза», изрядно с ней поразвлёкся, а потом пустил по рукам команды. Матросы должны знать, что капитан о них не забывает. Натешившись с красавицей-туземкой, они перерезали ей горло и выбросили за борт на корм рыбам. Но всё это было очень давно, словно в другой жизни. Стивенсон закрыл судовой журнал и пошёл спать.

Миновало три дня, и ветер исчез, зато появился чёрный плот. Стивенсон ожидал очередного кошмара, в котором укажут на того, кто будет следующим даром морю, но ему ничего не снилось. Однако утром зачесался лоб. Алан подошёл к зеркалу и в ужасе отпрянул. На лбу виднелся тёмно-синий трезубец.

Полуночный канал: нулевая запись

Ева Блэк

«Человек уезжает – и исчезает навсегда».

russian.rt.com, 26 декабря 2017 г.

Как чётко подметил гражданин Лавкрафт в своём «Зове Ктулху»: «Мы живём на тихом островке невежества посреди тёмного моря бесконечности, и нам вовсе не следует плавать на далёкие расстояния».

Ребята из отдела покрутили бы пальцем у виска, узнав, что я читаю эту ахинею для трудных подростков. Да я и сам раньше не подумал бы, что возьму в руки подобное чтиво. «Отдыхать вам надо больше, Игорь Витальевич», – покачала бы курчавой головкой секретарша Верочка. И была бы совершенно права. Именно одно запутанное дело заставило меня взяться за эти книги. За семь лет службы в уголовном розыске ничего похожего.

В тот злосчастный понедельник очередная потрёпанная папка легла передо мной на стол.

– И что мне прикажешь делать с этой катавасией, Егорыч?! – опешил я, пробежавшись взглядом по заявлению о пропаже.

– Что делать, что делать… А будто сам не знаешь, Игорь! Первый день в органах, что ли? – ответил начальник, отводя глаза. – Давай уже, иди, не беси с утра!

Я вернулся в кабинет, где первым делом, не стесняясь коллег, смачно выматерился. В том-то и суть: я прекрасно знаю, что мне придётся сделать.

С фотографии, подколотой к материалам, на меня смотрела жеманная пухлогубая блондиночка в модной кофте. Тонкую девичью шею обвивала цепочка с кулоном в форме осьминога. «Гражданка Российской Федерации, тысяча девятьсот девяносто первого года рождения», – значилось в заявлении. Сгинула за бугром при крайне загадочных обстоятельствах.

«Симпатичная девчонка, но сколько проблем от тебя дяде Игорю», – вздохнув, подумал я.

Фото взяли из социальных сетей, там таких девиц множество. Все они выставляются напоказ в поисках признания публики. Вот и эта не исключение – топовая блогерша. Сейчас аккаунт потерпевшей заблокирован по просьбе семьи, остались только копии видеозаписей, да расшифровки к ним – всё это не слишком аккуратно пришито к делу и пылится на полках между другими такими же папками. Делами, которые никогда не раскроют.

Не единожды я перечитывал материалы, просматривал видео в попытке отыскать что-то, чего не замечал раньше. Что помогло бы разгадать этот ребус, нащупать ниточку… Но нет, всё без толку. Никто так и не узнает, что же тогда на самом деле произошло.

Запись №1, продолжительность – 02:12, 5 июня 2014 г.

Просмотров: 19 тыс. Лайков: 5,7 тыс. Комментариев: 180.

Потерпевшая: Привет! С вами я, Саша Дарк, и мой новый проект. Если вы давно подписаны на «Midnight Channel», то должны знать меня по проекту «Тайны и призраки Петербурга». Для тех, кто впервые наткнулся на мой канал: мне двадцать три, родилась в Комсомольске-на-Амуре, но года два назад переехала в Северную столицу. У меня свой Youtube-канал, и он посвящён всему жуткому и загадочному, что есть на этой планете.

Сейчас за моей спиной канал Грибоедова, вы можете видеть небольшой зелёный мостик через него – это Кокушкин мост. На этом самом месте, если кто помнит, заканчивается мой прежний проект. Эту локацию ещё называют питерским Бермудским треугольником, а почему – вы можете сами посмотреть в предыдущем видеоролике. Он набрал несколько десятков тысяч просмотров и сотни комментариев, так что я сделала вывод, что вам очень понравилось. Поэтому я решила продолжить.

Было очень круто снимать, хоть и страшновато. Но я вам гарантирую – мой новый цикл видео будет в разы круче! Я хочу посвятить его всемирно известному маэстро ужасов… Угадаете, кому?

Нет, не Стивену Кингу! Может, когда-нибудь и до него доберемся, но я о Говарде Филлипсе Лавкрафте.

Сейчас я вам открою маленький секретик о себе: примерно лет в шестнадцать я постоянно крутилась в готической тусовке. Да-да! Если не верите: вот вам фото. Вот, видите: эта хмурая девочка с выбеленным лицом и крашеными в чёрный цвет патлами – это я. Можете в такое поверить? Я и сама сейчас не верю, но в то время это было безумно модно.

Мы собирались в Парке культуры и отдыха, а в зимние холода – в кафешке. Обменивались пиратскими копиями дисков Лакримозы, читали стихи, мечтали поехать на Wave Gotik Treffen. Это такой ежегодный фестиваль для приверженцев готической субкультуры в Германии. Боже, да мы с девчонками просто грезили тем, как поедем туда и подцепим двухметрового немца с накрашенными глазами (смеётся). Да, было весело.

И именно там, в тусовке, я получила сборник рассказов Лавкрафта. Как же мы им зачитывались! Кстати, недавно пыталась перечитать, и думала: «Как мне могло такое нравиться?». Нет, я ни в коем случае не хочу обидеть поклонников. Немногим писателям удалось оставить такой след в мировой культуре, изобрести собственный необычный жанр. Но, согласитесь, автор своеобразный.

Те, кто хоть немного знаком с творчеством этого писателя, должны помнить, что сюжеты многих его произведений разворачиваются в Аркхеме или Иннсмуте. Так вот… Многие думают, что Лавкрафт выдумал эти города. Но… Они существуют! Да, я не шучу, они на самом деле есть, и именно туда мы отправимся.

Да, мы едем за границу! И вы даже не представляете, чего мне это стоило! Не буду утомлять рассказами о подготовке, скажу лишь: это просто жесть. My english is not bad, но, как оказалось, этого недостаточно. Вы бы знали, сколько всяких бумажек надо собрать и сколько порогов обить! Я потратила чёртов год! Ладно, это эмоции, не станем отвлекаться. Впрочем, если кому интересно – запишу отдельное видео, где всё подробно расскажу. Напишите в комментариях, okay?

А сейчас просто скажу: да, чёрт возьми, я сделала это! И мы летим в Аркхем!

Так что, если вы заинтересовались – ждите следующего ролика. С вами была Саша Дарк, пока!

Запись №2, продолжительность – 00:42, 11 июня 2014 года.

Просмотров: 8,5 тыс. Лайков: 3,2 тыс. Комментариев: 112.

Потерпевшая: Привет, мои сладкие булочки! С вами снова Саша Дарк, и, как видите, я в аэропорту. Посмотрите на это опухшее рассерженное лицо – да, я страшно не выспалась и очень зла! Думаю, не нужно объяснять, что такое российские авиалинии – название говорит само за себя. Рейс сильно задерживается, я торчу в зале ожидания уже часа два!

Очень переживаю за наше мероприятие. У меня трансфер в Москве, и если в течение часа я так и не сяду на самолёт – я всё благополучно профукаю и никуда не улечу! Будет страшно обидно, что столько усилий потрачено зря и проект загнётся, так и не начавшись.

Но я стараюсь не унывать, не теряю надежду. Сижу вот, хлебаю отвратительный кофе из автомата. О, он ужасен, посмотрите на эту мутную жижу (смеётся). Так что, будем надеяться, всё разрешится. Хотя мне сейчас не помешает ваша поддержка. Напишите в комментариях что-нибудь. Ну, просто, как дела у вас, что думаете о моем новом проекте. Очень хочется отвлечься от негатива.

А я жду дальше свой рейс. Чао, всем чмоки.

Запись №3, продолжительность – 02:36, 12 июня 2014 года.

Просмотров: 15 тыс. Лайков: 7,1 тыс. Комментариев: 570.

Потерпевшая: Хэлло, сахарные! Простите, что давно не появлялась в эфире. Но… Я долетела! О, да! Я уже в аэропорту Аркхема, всё обошлось. Слава Ктулху! Вы спросите, кто этот горячий блондин рядом со мной? Это Денис, мой гид на ближайшие несколько дней. Поздоровайся с моими фоловерами.

Субъект №1: Привет, я Дени! Но Саша зовёт меня Денис.

Потерпевшая: Да… Денис очень клёвый парень. Именно он пригласил меня сюда. По сути эта поездка стала возможной благодаря ему. Расскажи немного о себе.

Субъект №1: Что рассказать… Мне двадцать три, и, хотя я прожил в Аркхеме почти всю жизнь, на самом деле я родился в России. Когда мне было пять, родители эмигрировали. Почти ничего не помню о детстве там, но они часто рассказывали об этой стране, научили меня языку…

Потерпевшая: Ты отлично говоришь по-русски, Денис.

Субъект №1: Да? Спасибо! В жизни у меня почти нет возможности практиковаться, но я много общаюсь с носителями языка в Интернете. Ещё на Youtube подписан на некоторые каналы. Мне очень нравится русская культура, я смотрю ролики российских блогеров… Так я и нашел Сашу. Мне нравится её канал, он очень классный.

Потерпевшая: О, спасибо!

Субъект №1: Да… И поэтому, когда мы стали общаться, как-то спонтанно вышло, что я пригласил её к нам, чтобы всё показать. А ещё в этом году я заканчиваю институт – учусь на этнографическом. И это будет мой дипломный проект…

Потерпевшая: Вы не представляете, в каком я была шоке, когда узнала, откуда он! Ведь все думают, что Аркхема, как и других городов из лавкрафтовских историй, не существует. И тут такое!

Субъект №1: Ну, в нашей стране многие очень даже в курсе. Вот, иди сюда, посмотри.

Потерпевшая: Oh, my God! Посмотрите сюда, видите? Да, это сувенирная лавка, прямо у аэропорта. Вот, глядите: брелоки, магнитики, блокноты – на них Лавкрафт и его персонажи. Божечки, взгляните на этого милого плюшевого Ктулху! Какие у него большие глазки. Хочу себе такую няшку!

Субъект №1: Да, наш город живёт за счёт туристов.

Потерпевшая: А Аркхем большой?

Субъект №1: Нет-нет, совсем маленький городишко. Гораздо меньше Петербурга. Тут по городу несколько таких лавочек. В книжных магазинах на первых полках всегда подарочные издания «Мифов Ктулху», можно купить шахматы с фигурками в виде их персонажей, всякую сувенирную мелочь.

Потерпевшая: Мы обязательно позже сходим во все эти места, я просто обязана привезти с собой целую кучу таких штук! Но это всё потом, а сейчас нам пора в отель. Устала как собака, мечтаю поскорее забросить походную сумку в дальний угол и забраться в расслабляющий душ. До следующей встречи, пока-пока!

Запись №4, продолжительность – 0:20, 12 июня 2014 года.

Просмотров: 8,4 тыс. Лайков: 2,6 тыс. Комментариев: 52.

Потерпевшая: Привет всем! Извините, что шёпотом, сейчас уже ночь, и я стараюсь не шуметь – тут стены будто картон, слышно каждый шорох.

Я уже в отеле. Не пять звёзд, конечно, и даже не три, зато с местным колоритом. Вот, посмотрите – это мой номер. Комнатка небольшая, почти вся занята кроватью, но очень уютная. Мне нравятся эти простыни в осьминогах и резьба на спинке кровати – похожа на какое-то крылатое чудовище. Наверное, жутковато будет спать, когда кровать на тебя так зловеще пялится (смеётся). И вот ещё, на полотенце вокруг моего тела – о, да, первым делом я приняла душ, и это было божественно – тут тоже какая-то готическая тематика. Шторы, посуда, коврики – тут всё подобрано точно в стиль.

Это очень волнительно. Настолько, что я уже два часа не могу уснуть, хотя завтра очень рано вставать.

Ладно, это всё, что я хотела сказать. Попробую поспать. Всем чмоки.

Запись №5, продолжительность – 02:15, 13 июня 2014 года.

Просмотров: 9,8 тыс. Лайков: 4,7 тыс. Комментариев: 86.

Потерпевшая: Привет подписчикам канала (зевает). Не обращайте внимания, я снова не выспалась. Но это совершенно не умаляет мой энтузиазм, день обещает быть интересным. Сейчас мы с Денисом сидим в местном кафе.

Субъект №1: Привет!

Потерпевшая: Да… Называется оно весьма претенциозно: «Р’льех». В действительности, самое обычное заведение. Хотя, мне нравятся эти винтажные столики и стулья: будто их притащили из гостиной какой-нибудь пожилой дамы.

Пока ждём мой завтрак. Кофе нам уже принесли, он просто обалденный. Жаль, вы не сможете через камеру почувствовать его будоражащий аромат.

О, вот и наш заказ, спасибо!

Взгляните. Я заказала их фирменное блюдо – «Ктулху-сэндвич».

Субъект №1: Боже, из него действительно торчат щупальца. Жесть (смеётся). Ты уверена, что хочешь это съесть, Саша?

Потерпевшая: На самом деле, теперь сомневаюсь (смеётся). Но я очень голодна, так что придётся. А пока я пытаюсь победить этого хтонического монстра в своей тарелке… Денис, расскажи: почему твои родители вдруг решили переехать именно сюда?

Субъект №1: У нас всех есть свои тайны, так? Дело в том, что, по сути, они вернулись на историческую родину. Мои родители – потомки очень древнего рода, жившего тут много веков назад. У них возник какой-то конфликт с местными жителями… Я плохо учил историю своей семьи (смеётся). Кажется, их обвиняли в убийстве или колдовстве…

Потерпевшая: У-у-у, жуть какая!

Субъект №1: Ага. В итоге они сбежали из города. Много путешествовали по всему свету, пока не осели где-то в Европе. Оттуда неведомыми путями забрались аж в Россию. Хоть мне и нравится эта страна, но я всё же рад, что переехал. Скорее всего, в русской школе мне было бы сложно объяснить одноклассникам свою странную фамилию – Марш. Здесь же она достаточно распространенная, тут очень многие – потомки того рода. А в Иннсмуте так вообще каждый десятый – Марш.

Потерпевшая: Так Иннсмут тоже настоящий?

Субъект №1: Конечно!

Потерпевшая: Вот такая история, можете себе поверить? Ну, а я уже покончила с моим Ктулху. Оказалось, не так всё плохо, даже вкусно. Так что – двигаемся дальше.

Запись №6, продолжительность – 10:23, 13 июня 2014 года.

Просмотров: 20,5 тыс. Лайков: 5,2 тыс. Комментариев: 124.

Потерпевшая: Итак, мы прибыли к ключевому пункту нашего путешествия. Посмотрите, видите за моей спиной это величественное здание с огромными колоннами и куполом? Да-да, не нужно хорошо знать английский, чтобы понять, что написано на антаблементе: это Мискатоникский университет. Тот самый, где хранится известный всем поклонникам творчества Лавкрафта «Некрономикон». И… Мы пойдём туда! Я ужасно благодарна Денису, что он всё это организовал.

Субъект №1: Именно тут я и учусь.

Потерпевшая: Ты видел «Некрономикон»?

Субъект №1: Да.

Потерпевшая: Серьезно? Он правда такой же, как в кино – с жуткой перекошенной гримасой на обложке?

Субъект №1: Нет. То есть… Я не держал его в руках. В смысле, я вообще его не видел вблизи, я просто знаю, где он. Смотрите: вы можете спросить любого в этом городе, и вам ответят, что «Некрономикон» выдумал Лавкрафт, а сегодня это просто уловка для туристов.

Потерпевшая: Многие то же самое думают про весь Аркхем.

Субъект №1: Именно. В его существование тяжело поверить, раз он упоминается в рассказах о чём-то потустороннем и невероятном. Но наличие «Некрономикона» скрывается даже от местных.

Потерпевшая: Кем?

Субъект №1: Его хранителями, разумеется. Думаю, не нужно объяснять, что это за книга, и какие тайны она хранит. Её используют в древних колдовских обрядах для призыва потусторонних сущностей. Естественно, такое не для обывателей. Книгу тщательно скрывают в секретной части университетской библиотеки. Но… Мне удалось узнать, где её прячут.

Потерпевшая: Как ты это сделал?

Субъект №1: Даже не спрашивай (смеётся). Пришлось потратить кучу времени, но я всё узнал. Мы не случайно пришли сюда именно сегодня: это подходящий день, чтобы с минимальным риском пробраться в хранилище и увидеть её.

Потерпевшая: Разве это не потрясно? Мы увидим «Некрономикон»! Ради этого стоило потащить свой зад на край света!

Субъект №1: Да… Только просьба делать всё строго, как я скажу. А то нас раскусят, и ничего не получится.

Потерпевшая: Не вопрос!

(смена плана)

Потерпевшая: Внутри здание не менее зловещее, чем снаружи. Sorry за качество видео, но камера телефона тут крайне паршиво фокусируется из-за полумрака. Видите вы или нет: это огромный холл, весь в мраморе. Даже потолка не видать, он исчезает в темноте. И зябко, надо заметить. А ведь на улице сейчас тепло.

Я говорю тихо, чтобы не мешать Денису. Вон он, на заднем фоне, рядом с вахтёршей… Или как у них такие тётеньки называются. Не знаю, о чём эти двое говорят, но, надеюсь, меня пропустят.

Он призывно машет мне рукой, значит, всё хорошо. Идём дальше.

(смена плана)

Потерпевшая: Какой же огромный у вас университет! Просто бесконечные коридоры с рядами дверей! Это же учебные аудитории всё? Мне кажется, тут запросто можно заблудиться. Денис, а где студенты?

Субъект №1: Сегодня выходной, так что да, пустынно.

Потерпевшая: Кто-то всё-таки есть. Вон там, девушка.

Субъект №1: А… Это Джози, моя однокурсница. Hi, Josie!

Субъект №2: Hi! How are you?

Субъект №1: Very well! Josie, this is Sasha.

Субъект №2: Oh! Hi, Sasha! Nice to meet you!

Потерпевшая: Nice to meet you too!

Субъект №1: Джози тоже пишет дипломную работу, так что ей не до выходных.

Потерпевшая: А что она сейчас говорит? Она мне подмигивает. Я плохо понимаю.

Субъект №1: Что немного завидует мне.

Потерпевшая: Хотела бы писать диплом по твоей теме?

Субъект №1: Хотела бы писать его с такой симпатичной напарницей (смеётся). К ней недавно тоже приехал друг, из Индии. А темы у нас схожие.

Потерпевшая: Даже так? (смеётся). Хотя, что я удивляюсь. Тут не Россия, нравы лояльнее.

Субъект №1: Ладно, нам уже пора. Bye, Josie!

Субъект №2: Bye-bye!

(смена плана)

Потерпевшая: Когда ты говорил о секретных книгохранилищах, я не думала, что это будет мрачное подземелье в лучших традициях фильмов ужасов. Хотя, что уж – я в тайне именно на это надеялась. А где же ещё храниться «Некрономикону»? (смеётся). Главное не столкнутся с каким-нибудь чудовищем.

Субъект №1: Единственное чудовище, с которым мы тут можем столкнуться – это декан, мистер Дваркинз. Увидишь старикана, похожего на жабу в очках – беги (смеётся).

Потерпевшая: Мы спускались сюда, наверное, час! То и дело пропадает сеть… Как глубоко мы сейчас под землей?

Субъект №1: Да нет, поменьше часа (смеётся). Я и сам не знаю, но да – эти катакомбы уходят на мили вглубь. Подозреваю, что даже сами сотрудники университета не в курсе их протяжённости.

Потерпевшая: А как же документы? Кто выкопал эти коридоры? Должны же были сохраниться схемы постройки.

Субъект №1: Их не строили. Вот, смотри – тут стены неровные. Говорят, что всё это существовало с давних времён, ещё до того, как люди стали селиться тут и строить свои дома. Те ходы, что под университетом, ещё более-менее облагородили, а вот дальше… Всё в первозданном виде. Но туда никто не ходит, опасно. Ладно, нам в эту сторону. Только не отставай, а то заблудишься.

Запись №7, продолжительность – 05:23, 13 июня 2014 года.

Просмотров: 350 тыс. Лайков: 43,7 тыс. Комментариев: 857.

Потерпевшая: Мда, сказать проще, чем сделать. Стоило на минуту отвлечься, и Денис куда-то пропал. Без паники, ребята, я не пропаду! Его истории звучали зловеще, но, я думаю, он специально нагнетал, чтобы напугать меня и создать атмосферу. Ну, знаете этих парней – у них очень странные способы флирта. Мне кажется, я ему нравлюсь (смеётся).

Ладно. Я вижу тут лишь один коридор. Скорее всего, он свернул здесь. Больше просто некуда. Что ж, пойдём туда.

(смена плана)

Потерпевшая (шёпотом): Божечки… Вы это видите? Наверное, не очень, тут мало света.

Кажется, я всё-таки не туда свернула… Услышала странную музыку и вышла на звук к этой пещере. Огромная такая пещера, я даже не вижу, где она заканчивается. Видно только ту часть, где горит костёр и факелы. Похоже, что там какая-то яма в центре. И возле неё люди в чёрных балахонах: танцуют как в припадке, что-то выкрикивают – не разобрать. Я даже не уверена, что это английский. Не знаю, что это, но выглядит как… Как некий колдовской обряд. И я совершенно не понимаю, откуда исходит музыка. У меня от этих звуков мороз по коже и звон в ушах.

Я же обещала вам, что будет интересно. О таком разве что в книжке прочитаешь или увидишь в фильме. Но это всё по-настоящему происходит. Жуть!

Так… Там пошло какое-то движение. Они привели кого-то… Одного в длинной мантии и роскошной золотой короне. Очень красивая корона, необычная: будто морские раковины, обвитые цветами, и спицы во все стороны, как лучи. С лучей спадает вуаль, так что я не вижу лица. В руках держит большую книгу в потёртой обложке. Может быть, колдун или жрец? А у второго мешок на голове и руки связаны за спиной. Они тут фильм, что ли, снимают?

Жрица! Она сбросила мантию, под которой ничего не оказалось. Так что теперь очевидно, что это девушка. Теперь подняла вуаль… Да это же Джози! Ничего себе, у местных студентов развлечения. Может, это какой-то обряд посвящения первокурсников? В вузах бывают всякие ритуалы и традиции…

Погодите, что она делает? Джози сейчас очень близко к краю ямы. Выкрикивает заклинания, остальные повторяют хором. Как будто призывают кого-то. Со второго человека сняли мешок. Тёмная кожа… Похож на индуса. Вид у него чертовски напуганный. Я бы тоже на его месте обалдела, если бы приехала в другую страну, а тут такое приветствие…

Боже, что это?! Оно…

Оттуда что-то лезет! Из дыры в полу. У меня камера не фокусируется, слишком темно и далеко… Я вам говорю, там что-то есть в этой яме! Щупальца? Не знаю. Как длинные отростки, состоящие из дёгтя или густой темноты…

(крики)

О господи! Он туда упал! Нет… Оно схватило паренька-индуса и утащило в яму! Там кровь на земле! Что это было вообще?!

Чёрт! Меня заметили!

Запись №8, продолжительность – 00:31, 13 июня 2014 года.

Просмотров: 12,7 тыс. Лайков: 6,7 тыс. Комментариев: 403.

Потерпевшая: Какого чёрта, Денис?!

Субъект №1: Ты же хотела это увидеть. Тебе нужны были зловещие тайны, и ты их узнала. Кстати, по собственной глупости. Не надо было отставать от меня в коридоре. Я предупреждал…

Потерпевшая: Хорошо тут у вас гостей встречают, я посмотрю. Не хочешь объяснить, что там случилось? Ты меня тоже хотел в ту яму сбросить?!

Субъект №1: Разумеется, я всё объясню… Стоп, ты сейчас снимаешь? Убери камеру.

Потерпевшая: Да пошёл ты, Дени! Всё, хватит тайн, я хочу домой! Где выход?

Субъект №1: Ты не найдешь сама. Выключи камеру, и я тебя провожу. Дай мне телефон…

Потерпевшая: Отвали!

Запись №9, продолжительность – 00:31, 13 июня 2014 года.

Просмотров: 9,9 тыс. Лайков: 2,1 тыс. Комментариев: 253.

Потерпевшая (плачет): Ну и скотина же этот Дени… Скажите мне, что я круглая дура… Повелась на его милую мордашку и показушное дружелюбие. Я, конечно, всякое ожидала. Понятно, что не просто так он меня сюда заманивал всеми правдами и неправдами. Ну, думала, перепихнуться захочет после всего. Но это…

Дурацкий городишко, населённый больными ублюдками. Выберусь и первым делом в полицию пойду. А, хотя… Вряд ли они не в курсе, что за хрень у них под носом происходит. Небось, покрывают эту идиотскую секту! Просто заберу вещи из отеля и свалю отсюда как можно скорее.

Надо только найти выход… Связь пропадает, как назло…

Конец расшифровки.

Это последняя загруженная запись. Девушка так и не вернулась, перестала выходить на связь – родители забили тревогу. Конечно же, мы первым делом просмотрели видео, проверили всю информацию: этого странного дружка Дени, данные о рейсе, которым Саша Дарк, она же Татьяна Дарыкина, улетела в Аркхем.

И знаете что?

А нет никакого Дени. Ни малейших следов переписки в социальных сетях с таким человеком. Не зарегистрирован подобный аккаунт. Ни единого доказательства существования чёртового, мать его, Дени!

Но это ещё цветочки. Аркхем – его тоже нет. На картах, в справочниках – нету его нигде, кроме выдумок Лавкрафта. Как и рейса, вылетающего туда из Москвы. Нет долбанного университета с катакомбами под ним. Ничего этого не существует.

Девушка Таня однажды просто улетела в никуда. Даже следа не осталось, будто её никогда не существовало.

Но она же была, я знаю! В который раз пересматриваю эти записи: вот она, голубоглазая, со светлыми волосами по плечи, в чёрной кофточке. Смеётся, болтает и обжимается с этим якобы не существующим Дени. Стоит возле, опять же, не существующего Мискатоникского университета. Что это – постановка, коллективная галлюцинация, заговор?

Я виделся с Таниными родителями. Они показывали детские фотографии девушки, аттестат об окончании школы, её комнату, личные вещи… Таня однозначно существовала в этом мире. До определенного момента: пока призрачный Аркхем не поглотил её.

Прошло уже лет пять, наверное. Поклонники давно забыли о некогда популярном, а теперь заблокированном канале – у них новые кумиры. Только некоторые друзья ещё вспоминают Таню, да её родители всё надеются, что их дочку найдут. Но…

Нельзя расследовать то, чего не существует.

Дело закрыто.

Запись №0, продолжительность – 00:47, 13 июня 2014 года.

Просмотров: 0. Лайков: 0. Комментариев: 0.

Кто-нибудь!

Если вы сейчас видите эту запись… Неважно, откуда вы, из какой страны… Только не перематывайте, пожалуйста! Досмотрите её!

Если вы это видите… Срочно позвоните… В полицию, в 911, не знаю, куда угодно! В любые органы! Умоляю! Сообщите кому-нибудь! Чтобы они приехали!

Мне очень нужна помощь! Пусть они приедут, как можно скорее! Я в… Аркхеме. Это город в штате Массачусетс. Не знаю, как улица называется… Я под Мискатоникским университетом. Это какие-то пещеры, очень старые.

Тут темно, я ничего не вижу. Но слышу… Эти звуки… Ужасны! Они сводят меня с ума! Как будто огромные черви копошатся, чавкая в болотной жиже… И воняет невыносимо! Тошнотной гнилью. Я боюсь потерять сознание…

Я ранена, мне очень больно. Кажется, кровь идет… Я не вижу, но что-то тёплое стекает. И болит. Пожалуйста, позовите помощь, прошу!

У меня скоро сядет батарейка. Я стараюсь её экономить, поэтому не включаю фонарик. И… Потому что не хочу видеть это. И чтобы оно меня увидело. Оно…

То, что чавкает в темноте…

Пожалуйста, если увидите это – позовите помощь, позвоните в спасательные службы, умоляю! Как можно скорее! Я не знаю, сколько ещё продержусь тут! Пожалуйста! Помогите мне!!!

Подождите, видео загружается.

Ошибка загрузки.

Видео не было загружено. Попробуйте повторить позже.

Дитя Р’льеха

Арсений Донников

(под редакцией Александра Лещенко)

Не мёртво то, что в вечности пребудет. Со смертью времени и смерть умрёт.

Г. Ф. Лавкрафт

Пролог

Оставив короткую записку, я бежал из этого дома, потому что узнал страшные факты, открывшие мне зловещую истину.

Вот, что я написал в записке:

«Если ребёнок будет просить вас отвезти его на море, не слушайте! Это говорит не Он, но Тот, кто мёртв, однако ждёт своего часа в морской пучине. Или это может быть одно из Его мерзких отродий. Держите сына далеко от большой воды!»

Вот и всё. Но теперь расскажу всю историю по порядку…

1

Я преподаватель – учитель английского языка. Мне посчастливилось, так я сначала думал, одним летом работать у очень богатого бизнесмена. Я учил его пятилетнего внука английскому.

Ребёнок оказался очень своеобразным. Он любил сидеть в тишине и прислушиваться к чему-то, склонив голову набок. Однако он делал так, только если считал, что его никто не видит. Развит он был не по годам и проявлял очень большой интерес к астрономии.

Я с удивлением обнаружил, что он знает все созвездия южного полушария и почти ничего про северное.

Как-то я услышал, как он бормотал, водя пальцем по астрономической карте:

– Фомальгаут… Нет, ещё слишком рано… Антарес… ближе, но не стоит… Целено – какой ужас! Совсем рядом! Бетельгейзе – вот, где оплот врагов…

Тут я содрогнулся – мальчик говорил, как взрослый и явно высчитывал какие-то небесные координаты!

2

Однажды я пришёл на занятие, а мой подопечный как раз заканчивал возиться с пластилином. Почему-то он игнорировал все цвета, кроме зелёного и чёрного. Присмотревшись, я увидел, что на чёрной подставке, как на пьедестале, стоит зелёный монстр с щупальцами на голове и крыльями за спиной. Потом мальчик взял синий пластилин и размазал его вокруг этой странной скульптуры. Я понял, что так он изобразил воду.

– Что это мы тут лепим? – дружелюбно спросил я его.

– Это – Ктулху, – ответил он серьёзно.

– И кто же такой Ктулху?

– Спящий в подводном городе титан.

– Ты видел его по телевизору?

– Я видел его во сне. Много раз.

– Ты говорил об этих снах родителям?

– Нет. Он просил никому не рассказывать.

– Но мне же ты сказал! – улыбнулся я.

– Только потому, что вы спросили, а никто больше не спросит, – пожал он плечами и скомкал пластилин.

– А если я скажу твоим родителям и деду?

– Не скажете, – ответил мальчик, потом ухмыльнулся и добавил. – Вам же не нужны проблемы?

Я похолодел. Он говорил как расчётливый взрослый!

Мне действительно хорошо платили, и я не хотел лишних разбирательств. Поэтому я ничего не сказал…

3

И тут однажды я узнал факты, открывшие мне всю правду о происхождении мальчика. Я говорил с его отцом, разговор зашёл о делах давно минувших дней.

– Около шести лет назад, мы были с женой в Сингапуре по делам компании, они касались продвижения нашей продукции в Китае и Тайване. Я тогда ещё был у отца на побегушках, но теперь уже практически сам стал его полноценным партнёром. Думаю, что там-то мы и заделали нашего сынишку…

Он ещё что-то говорил, но я уже слушал вполуха. Обдумывал услышанное. Затем сопоставил со сведениями, которые добыл в библиотеке: информация о Ктулху и Древних. Нет, этого не может быть! Но ведь всё сходится!

Они зачали ребёнка где-то в Сингапуре – недалеко от рассадника мифических Глубоководных. Там же, чуть южнее, если верить «отчету Йоханнсена», на дне моря спрятан от людских глаз Р’льех.

Что вырастет из мальчика, в которого в эмбриональном состоянии подселился чуждый разум? Я не знал, что и думать. Страх холодными и склизкими щупальцами сковал мой разум.

4

На очередном занятии мальчик вдруг наклонил голову набок, словно услышал кого-то, затем кивнул.

– Тебе всё известно, – сказал он, глядя на меня недетскими злобными глазами.

Я промолчал.

– Ничего, нам это не помешает, – продолжал он. – Меркурий в пятом доме, Нептун в асценденте. Вас всё равно отправят в психушку!

Я вскочил со стула и воскликнул:

– Ну уж нет! С меня хватит! Я ухожу отсюда и больше не вернусь. Ты – кто бы ты ни был – не победишь. Ты всего-навсего маленький мальчик с большими проблемами. И на самом деле ты ничего не можешь, а лепечешь полную ерунду.

– Ну… – слегка издевательски протянул он. – Кое-что всё же могу.

Свет в комнате померк, солнце закрыла внезапно появившаяся туча. С мальчиком произошла отвратительная метаморфоза: он вытянул вперёд руки и между пальцами появились перепонки, а из его рта высунулись омерзительные щупальца.

– Ох! – я бросился к двери, чисто механически прихватив с собой папку, с которой ходил на занятия.

Выскочил во двор особняка, миновал калитку, захлопнул её и только тогда остановился, чтобы отдышаться.

Потом вытащил из папки блокнот с ручкой. Быстро накарябал записку, упомянутую в самом начале рассказа, а затем уже на других листках описал всё произошедшее со мной. Пока я это делал, из дома, весело напевая, вышел мальчик – перепонки и щупальца исчезли, можно было решить, что это обычный ребёнок. Но я знал правду, передо мной было Дитя Р’льеха. Мальчик подошёл к ограде.

– Вы – люди – такие глупые, – сказал он. – Ктулху все ваши страхи видит насквозь!

– Что, на улице ты не смеешь показать свою истинную сущность, маленький ублюдок? – бросил я.

– Зачем? Вы и так видели достаточно! Хотя на самом деле не увидели и не узнали даже половины всего, – весело засмеялся мальчик, хотя глаза оставались серьёзны. – Наши найдут вас, где бы вы ни прятались. А я скоро отправлюсь к своему настоящему Отцу! Тот, кого я называю здесь «папой», этот бизнесмен, скоро опять поедет в Сингапур и возьмёт меня с собой! Они уже все почти полностью в моей власти, я хорошо промыл им мозги.

– Счастливо оставаться, – сказал я, демонстративно засовывая записку для его родителей в щель ящика для писем и газет. – Ой, какая жалость, что ты слишком мал ростом, чтобы достать записку!

Развернувшись, я зашагал прочь, считая себя победителем.

– Ты поплатишься! – взревел мальчуган. – Глубоководные отомстят тебе! Запомни мои слова!

– Ничего не слышу! – прокричал я.

Чёрт дёрнул меня оглянуться напоследок! Я похолодел от ужаса. Мальчик совершил нечеловеческий прыжок намного выше своего роста – так прыгают земноводные – и выхватил записку из ящика с той стороны.

Но ничего, ничего, я расскажу кому-нибудь другому, и мне обязательно поверят. Я бросился к автобусной остановке.

Эпилог

Только что мне, наконец, дали ручку. До этого опасались. Я в психушке – да, тот маленький гадёныш, оказался прав. Отродья Ктулху, а с ними и Глубоководые, нашли меня и надругались над моей психикой. Жаль, что они меня не добили…

(Приписка снизу рукой врача-психиатра:

«Вшить в историю болезни, как ещё одно доказательство умственного помешательства пациента»).

Черным-черно

Андрей Бородин

– У меня кое-что есть для тебя. Думаю, тебе понравится.

Арсений Безродный оторвал взгляд от экрана монитора, на котором раскинулись диаграммы и таблицы его годового отчёта, и посмотрел на свою коллегу Олю Варакушкину. Расплывшись в милой улыбке, до времени скрывавшей острые зубки и колкий язычок, она стояла возле его стола, пряча что-то за спиной.

– Что же там? Первый за десять лет моей работы в фирме приказ об увеличении зарплаты? Переиздание лучших произведений Кларка Эштона Смита? Компромат на бывшую твоего жениха?

– Арсений, что за дичь! – щёки Оли зарделись, а в её бериллового цвета глазах пронеслись отблески бушующего близ Альционы ионного шторма. – Всего лишь то, из-за чего ты половину рабочего времени проводишь не на своём месте.

Она положила то, что скрывала за спиной, на его стол.

Это были самые настоящие советские сигареты, выполненные по ГОСТу 1967 года. «Гвардейские», «Салют», «Бородино». Пачка «Салюта» была открыта, в ней не хватало всего пары сигарет; остальные были запечатаны.

– Спасибо, Оля! – Арсений хотел вскочить и обнять её, но вовремя вспомнил, как она реагировала на такие «дружеские объятия». – Где ты их раздобыла? Сколько им лет? И по какому поводу ты их мне вручаешь?

– Мы с Веней нашли их, разбирая завалы в квартире его бабушки. Не могу сказать точно, сколько им лет, но они явно были куплены ещё при Советском Союзе. Правда, не уверена, что их ещё можно курить, но, судя по доносящимся от тебя временами запахам, от которых даже мне, с моим притуплённым обонянием, дурно становится… ты справишься. В крайнем случае, оставишь себе для коллекции. Нам они всё равно ни к чему. Считай это подарком на Новый Год, пусть до него ещё чуть больше месяца.

С этими словами Оля ушла заниматься своей работой, а Арсений продолжил любоваться неожиданным подарком – вдвойне приятным потому, что был сделан той, в кого он был тайно влюблён. Если она и догадывалась о чувствах, которые он испытывал к ней, то не подавала виду; а он был слишком нерешительным, чтобы сказать ей обо всём прямо.

Эти старые пачки были совершенны – никаких предупреждений о вреде курения, мягкие упаковки, приятная на ощупь плёнка, смешная на сегодняшний день стоимость – пятнадцать копеек. Он достал из открытой пачки сигарету и вдохнул её запах, прикрыв глаза от удовольствия. По сравнению с подкрашенной бумагой, которую сейчас называют табаком в дорогих сигаретах, и опилками, которыми напичканы сомнительные дешёвые поделки братских республик, здесь ощущался настоящий, пусть и слабый, запах табака, напоминая о былом насыщенном аромате.

Сколько лет он томился в пачке – тридцать, или же все шестьдесят? Интересно, каков он на вкус?

Захотелось тут же побежать в курилку и опробовать советский табак. Но он воздержался от этого. Смакование могло затянуться, а ему, во избежание проблем, необходимо присутствовать на рабочем месте. Так что дегустацию сигарет пришлось отложить до возвращения домой.

День тянулся очень медленно – ещё и потому, что он воздержался от курения, дабы не перебить вкус. Едва часы показали пять, Арсений быстро оделся и покинул работу, упрятав в карман вожделенный подарок. Ноябрьский мороз покусывал неприкрытые щёки, но он не обращал на него внимания, спеша домой. Задержавшаяся на пять минут электричка только подогрела его желание, но он стоически принял её опоздание.

Дома Арсений позволил себе насладиться плотным ужином (ведь, как известно, нет ничего лучше крепкой сигареты после еды). Затем он уютно устроился у приоткрытого окна своей квартиры на десятом этаже, в которое заглядывали тускло мерцавшие ноябрьские звёзды. Достал сигарету из открытой пачки «Салюта», покрутил её между пальцев, ощутив текстуру старой бумаги и табака под нею, ещё раз вдохнул её запах. Он не стал подкуривать зажигалкой, воспользовавшись по такому случаю спичкой. Губ коснулась шершавая бумага, пламя коснулось кончика сигареты, и он затянулся, раскуривая её.

Первой мыслью было отбросить сигарету прочь и выплюнуть ей вслед лёгкие.

Она была очень крепкой, её было тяжело, непривычно курить. Но постепенно Арсений вошёл во вкус. Он чувствовал, как смолы проникают в лёгкие, оседают в них, слышал, как потрескивает бумага. Гортань слегка пощипывало, веки потяжелели.

Он курил сигарету минут десять. Дым широкими струями устремлялся в холод ноябрьского вечернего неба – словно вырываясь из сомкнутых губ титанического сфинкса, раскуривающего сверхновую в центре сверхмассивной чёрной дыры. Бросив бычок за окно и встав со стула, Арсений чуть не упал – голова кружилась, в ушах звенело. Подышав немного свежим морозным воздухом, он закрыл окно, и ему немедленно захотелось лечь спать.

Утром он с трудом продрал глаза и понял, что опаздывает на электричку. Без завтрака, толком не умывшись, он устремился на вокзал и успел купить билет буквально в последний момент.

У расположенного на первом этаже фирмы кофейного автомата, к которому Арсений приплёлся в надежде хотя бы немного прийти в себя, потягивала капучино Оля.

– Ну, как тебе мой подарок? Хорош? – улыбнулась она.

– Да, всё просто замечательно, спасибо, – ответил он, дожидаясь, пока наполнится его стаканчик.

– Ты выглядишь как-то не очень, – тень тревоги пробежала по её лицу. – Не заболел? Если да, то лучше иди домой, не заражай других.

– Да нет, всё в порядке, просто не выспался.

Они ещё немного поболтали и разбрелись по своим рабочим местам. Примерно через час Арсению жутко захотелось курить, и он направился в курилку. Выудив из кармана две пачки дешёвых сигарет, он долго колебался между тем, что выбрать – сулившую ему «ПАКУТНИЦКУЮ СМЕРЦЬ» белорусскую «Корону», или пророчивший жуткий «ЗАЛАЛДУУ ШИШИКТЕР» казахский «Бонд». Выбрав «СМЕРЦЬ», он подкурил и затянулся, однако вкус тлеющих опилок и прогорклый дымок сегодня совершенно не радовали. Мысленно он возвращался к оставшимся дома советским сигаретам.

В тот день Арсений Безродный больше не ходил курить. Это не осталось незамеченным Олей.

– Никак, решил бросить?

– Нет, конечно. Просто сегодня как-то не тянет.

– Ты точно не заболел? – обеспокоенно повторила она утренний вопрос.

Такой, встревоженной и заботливой, она нравилась ему больше всего.

– Да нет, не волнуйся.

Рабочий день подошёл к концу, и Арсений поспешил на электричку. Дома его ждал вкусный свиной бифштекс, чтение малотиражной «Гипербореи» мастера химерной истории, мысли о сатурнианской красоте Оли и, кончено, желанный советский табак – просто замечательный вечер.

Спустя пару недель Арсений докурил «Салют» и принялся за «Гвардейские». Они были чуть крепче, но не уступали предыдущим сигаретам по вкусовым качествам. Есть он стал значительно меньше. Коллеги отмечали, что он изрядно похудел и стал довольно бледным, перешёптывались: «Влюбился!»

Он почти завязал с обычными сигаретами – они казались ему жутко невкусными, хотя на своём веку он, не отплёвываясь, курил много чего – от лишайников до чая, а как-то раз даже раскурил огромную бодыль. Сигареты, которые он употреблял до появления в его жизни этого нежданного презента, теперь вызывали во рту привкус скисшей тряпки.

Пока Арсений был на работе, его совершенно не тянуло курить, и потому он старался сделать больше, чтобы как можно раньше добраться до дома и насладиться советским табаком. Тем не менее, несколько пачек казахского «Бонда» всегда были под рукой – в силу привычки, он не мог отказать себе в сигарете, выкуриваемой по утрам и вечерам на вокзале в ожидании электрички, а его сокровище не годилось для таких случаев.

Правда, всё чаще Безродный задавался вопросом – что будет, когда он выкурит последнюю сигарету из подарка Оли? Сможет ли он вновь получать удовольствие от современного табака – или же будет рыскать по Интернету в поисках людей, продающих медленно иссякающие остатки советских сигарет?

В один из декабрьских вечеров Арсений стоял на вокзале, ожидая свою электричку. Внезапная оттепель располагала к курению и размышлениям.

Потягивая «Бонд» из пачки, славшей ему за все прегрешения этой и прошлых жизней страшное проклятие «СОКУРДУК», он лениво оглядывал людей вокруг и размышлял о том, что следующий год будет високосен, что ему уже за тридцать, а он так и не дождался выхода полного собрания сочинений Кларка Эштона Смита на русском языке, что грядущей весной Оля собирается выходить замуж… И, кончено, думал о «Гвардейских», последнюю из которых он планировал раскурить перед сном.

Неожиданно его скрутил приступ кашля; он ощутил в груди вяло движущееся скопление мокроты и долго и натужно пытался избавиться от него. Наконец это удалось, и на снег, усыпанный шелухой от семечек и окурками, плюхнулся крупный комок слизи. Она была чёрной – не обычной серо-зелёной мокротой курильщика, а чёрной, словно дёготь, словно нефть, словно бездна. Пока Арсений раздумывал, с чем связан такой цвет, и что ему с этим делать, до него донёсся протяжный, с акцентом, голос:

– Молодой человек, у вас не будет сигаретки?

К нему приближалась укутанная в шаль старая цыганка из люли, каких много на вокзале в любое время года. Чаще всего за просьбой закурить следовали предложения погадать и снять порчу, но Безродного никогда не удавалось одурачить подобным образом. Поэтому он обычно не отказывал им в куреве, но если они начинали приставать чересчур нагло, показывал им левой рукой «козу», после чего они менялись в лице, что-то бормотали про то, что такие жесты не нужно показывать, и уходили прочь.

Он достал сигарету и держал её в вытянутой руке, борясь с очередным приступом кашля и ожидая, когда цыганка подойдёт. Но она внезапно остановилась в метре от него и закулдыкала:

– Жаба, жаба! В груди! Ух, какая большая! Чёрная жаба! Плохо, плохо!

Пока Арсений пытался понять, что она имеет в виду, та забормотала что-то на своём языке, творя в его сторону странные жесты. Он хотел было заговорить с ней, но тут подали электричку, и мысли занял предстоящий путь домой – и ожидавшие его там советские сигареты.

Уже дома, за ужином, он припомнил, что «жабой» в народе называют стенокардию. Однако он никогда не ощущал болей в груди, и казалось сомнительным, что привокзальной мошеннице могло открыться его возможное будущее. Потому Арсений отбросил мысли о кликуше подальше.

Покончив с ужином, он устроился с последней сигаретой «Гвардейских» у окна, но, сделав пару затяжек, вновь закашлялся. Под аккомпанемент порванных мехов, трухляво причитающих в бронхах, Безродный отправил мерзкий сгусток мокроты за окно, успев разглядеть, что она так же черна, как и та, что вышла из него на вокзале. Продолжая изредка подкашливать, он докурил сигарету, принял душ и отправился в кровать.

Он долго не мог уснуть, содрогаясь от приступов кашля. Но когда, наконец, чёрный маслянистый омут забытья поглотил его, Арсений увидел очень странный сон – слишком реалистичный, не похожий ни на один из тех, что ему доводилось видеть за свою жизнь.

Он брёл по узкому тоннелю, расположенному, казалось, где-то глубоко под землёй и ведущему в дымные глубины до-бытия. Стены его были изрезаны странными линиями, пересекавшимися друг с другом и сочащимися чёрной слизью. Ступни ощущали влажный холод породы, сквозь которую тянулся этот тоннель. Он не понимал его природы, не понимал, отчего вынужден спускаться по нему неведомо куда. Но он ощущал, что не может повернуть назад; ноги сами несли его вперёд, словно он был лишь крохотной безвольной пылинкой, подхваченной залетевшим в комнату сквозняком.

Тоннель постепенно расширялся, и вскоре Арсений оказался в огромной пещере. Её дальний конец и потолок терялись в непроглядной тьме, и лишь фосфоресцирующая плесень тлела на уходящих во мрак стенах подобно огонькам, что зажигают мёртвые на старых покинутых погостах. Пещера была абсолютно пуста. Он двинулся вглубь неё, в непроглядную черноту, и каждый его шаг гулко отдавался в царящей вокруг тишине.

Внезапно пещера наполнилась иными звуками. Из тьмы, куда неведомая сила влекла Безродного, раздалось отвратительное ритмичное хлюпанье, и он ощутил, как что-то движется ему навстречу, что-то огромное и губительное. Вместе с тем Арсений почувствовал, что сила, владевшая его телом, ослабила свою хватку. Развернувшись, он бросился прочь, обратно в тоннель, стремясь как можно скорее покинуть это место.

Поскальзываясь на холодной поверхности и увязая в чёрной слизи, которая теперь исторгалась из стен неудержимым потоком, он бежал, не в силах оглянуться – и проснулся с криком, перешедшим в затяжной кашель. В груди ощущалась неимоверная тяжесть, но, прочистив лёгкие, насколько это было возможно, он смог отдаться тревожной дрёме до того, как прозвенел будильник.

Откашляв поутру изрядную порцию чёрной мокроты, Арсений решил, что ему, видимо, стоит показаться врачу. Тем не менее, на работу он всё равно поехал, пусть и надев маску, чтобы не смущать коллег кашлем. Болезненный вид и чернота вокруг глаз вызвали вопросы у Оли, с которой Безродный столкнулся, по обыкновению, у кофейного автомата.

Он не стал делиться с ней всеми подробностями происходящего с ним, и тем более не стал упоминать о своём странном сне, который и сам был бы рад забыть. Но, пока он жаловался ей на болезненные ощущения в груди, его вновь охватил приступ кашля, и она не успокоилась, пока не выведала у него всё.

– А что, если у тебя рак? Или ещё какая-то зараза? Не тяни, иди к врачу!

Арсений пообещал, что завтра же возьмёт отгул и сходит в больницу.

Когда они начали расходиться по своим рабочим местам, Оля спросила:

– На корпоратив, выходит, не идёшь, раз болеешь?

Он помолчал, с грустью размышляя о том, что мероприятие состоится через три дня, а его состояние оставляет желать лучшего, и удручённо кивнул.

– Жаль, – вздохнула она. – Куришь ещё… бросал бы, что ли. Может, девушку быстрее бы нашёл. Роешь сам себе могилку…

С огромным трудом Безродному удавалось сосредоточиться на работе. На обед он решил не идти – аппетита не было. Отведённое на приём пищи время он потратил, разыскивая в Интернете информацию по своим симптомам. Ему удалось узнать, что чёрная мокрота – не такое уж редкое явление, и вызывать её могут совершенно разные вещи, в том числе, и злоупотребление курением табака.

Выбив на завтра отгул и уйдя с работы на час раньше, сославшись на плохое самочувствие, Арсений заскочил в аптеку и на всякий случай купил антибиотиков, а затем в табачную лавку, где приобрёл пачку тонких ментоловых сигарет, которыми постоянно «лечился» во время простуд. Добравшись до дома и приняв знатную дозу антибиотиков, он рухнул в постель и почти моментально уснул. К последней пачке советских сигарет, пока не вскрытому «Бородино», Арсений так и не притронулся. К счастью, ему ничего не снилось, и он спокойно и крепко проспал больше двенадцати часов.

На следующий день Безродный не пошёл ни на работу, ни к врачам. Муниципальные больницы он не любил, а на посещение частной пока что не хотелось тратить деньги. Целый день он пил антибиотики, курил ментоловые сигареты, кашлял и харкал, читал и развлекал себя как мог. К вечеру, когда кашель немного поутих, Арсений осмелился покурить советский табак. И хотя после этого он вновь исторг из себя большой ком чёрной мокроты, снедавшее его второй день желание было удовлетворено.

Ночью он увидел уже знакомый странный сон: сочащийся чёрной слизью тоннель, огромная пещера, из поглощённого тьмой дальнего конца которой к нему приближался неведомый великий ужас. Но в этот раз не удалось ни сбежать, ни проснуться – слизи, источаемой стенами тоннеля, было слишком много, и она не просто заставляла Арсения падать – она приобретала форму!

Несколько восставших из неё жутких существ, напоминающих наделённых нечеловеческим разумом амёб, цепко схватили его своими осклизлыми конечностями и потащили навстречу тому, что приближалось из тьмы. Он пытался вырваться, бороться с аморфными чёрными тварями, но всё было бесполезно.

Из тьмы, к которой они влекли его, высунулся гигантский красный язык, слизнувший ещё бьющееся тело Безродного и отправивший его в сомкнувшуюся за ним, словно створки врат Тартара, омерзительную беззубую пасть. И там, в кромешной черноте, сокращения чудовищных мышц протолкнули его в безразмерную утробу, чьи соки немедленно принялись растворять его тело. Он был готов умереть – но этого не происходило, и он ощущал каждой клеткой своего тела, как медленно переваривается, насыщая собой обитателя подземной тьмы.

Мучения кончились, когда прозвенел будильник, и Арсений проснулся, задыхаясь от приступа кашля. Извергая из себя сгустки чёрной мокроты в раковину в ванной, он видел в зеркале измождённого человека с запавшими глазами и бледным лицом. Появившись на работе и непрерывно прокашляв там пару часов, он написал служебную записку и уехал домой. Дома он всё же сделал звонок в частную клинику и записался на приём на завтра.

Остаток дня Арсений провалялся в кровати, время от времени ниспадая в болезненную полудрёму, вырываемый оттуда приступами кашля. Температуры не было, но лёгкие нестерпимо жгло, и каждый вдох-выдох отзывался гнилостным бульканьем. Он отказался даже от ментоловых сигарет, а о советских и не помышлял.

Ближе к ночи Арсений, напившись таблеток от кашля, наконец-то провалился в глубокий сон – и вновь очутился всё в том же тоннеле. На этот раз сюжет сна изменился – чёрные аморфные твари уже поджидали его, и, схватив, повлекли вниз. В огромной пещере Арсения встретил тот, кто обитал во тьме. Безродный смог рассмотреть его во всех подробностях.

Царственно возлегавший на полу пещеры, он был огромен – чудовищно огромен. В отличие от своих осклизлых слуг, он имел форму, пусть и постоянно изменявшуюся. В нём попеременно проступали отвратительнейшие черты жабы, нетопыря, слизня – и чего-то самого омерзительного, что есть в мире. Неизменными оставались лишь его глаза – скрытые за полуприкрытыми сонными веками мертвенно-зелёные подземные звёзды, восходящие над надиром – да беззубая пасть, растянувшаяся в сардонической улыбке при его приближении.

И он был чёрным – словно дёготь, словно нефть, словно бездна.

Арсений видел, что бесконечно длинное чёрное тело чудовища, точно корень мирового древа, теряется во тьме, в неведомых, забытых богами глубинах, никогда не знавших света. Из его пасти вырвался красный язык – и вот он вновь оказался в бессветной утробе, без возможности освободиться и вздохнуть, пока будильник не вырвал его, задыхающегося от кашля, в реальный мир.

С огромным трудом ему удалось привести себя в порядок и отправиться на приём. Он чувствовал себя очень странно. Казалось, что большая часть его всё ещё пребывает в чёрной утробе чудовища из сна, а то, что сейчас ожидает назначенного времени у кабинета врача – лишь блёклая тень некогда единого существа. Окружающие старались держаться от него подальше; Арсений полагал, что их смущали непрерывный кашель и покрасневшие глаза.

Врач, принимавший его, выслушал все жалобы, осмотрел, и, предположив грибковую инфекцию, дал направление на анализ и выписал рецепт на ряд лекарств. Также он отчитал Арсения за то, что тот занимался самолечением и не бросил курить хотя бы на время болезни.

Сдав анализы и закупив в аптеке всё необходимое, Безродный поплёлся домой. Там, лёжа в кровати и принимая выписанное врачом лекарство, он с грустью думал о том, что сегодня вечером состоится корпоратив, на который ему, к сожалению, не попасть. От размышлений его оторвал звонок.

– Привет! Как твоё здоровье? – раздался в трубке голос Оли Варакушкиной.

– Привет. Совсем плохо. Кашляю, выплёвываю лёгкие. Сходил в клинику, сдал анализы, результаты через три дня будут.

– То есть, пока неизвестно, что с тобой?

– Врач подозревает, что грибковая инфекция. Выписал мне кое-какие лекарства, принимаю их потихоньку.

– Лечись! Надеюсь, ты будешь жить!

– Да, спасибо. Ну ладно, удачно погулять на корпоративе.

– Ага, давай, пока.

Вызов завершился, и Арсений почувствовал себя ещё хуже, чем до него. Вместе с усилившимся кашлем усилилось и чувство «раздвоенности», которое он отмечал с утра. А ещё на него навалилась какая-то смутная тревога, ощущение безысходности и обречённости, злого рока, нависшего над ним. Рассудив, что всё это было вызвано разговором с Олей и сожалением об упущенных возможностях, которые бы ему предоставил корпоратив, он попробовал отвлечься за просмотром телевизора, чтением – но всё было напрасно; даже наоборот, тревога и предчувствие какой-то фатальной развязки лишь усилились.

День тянулся медленно, и к вечеру Безродный начал испытывать острую потребность в сигарете. Примерно час он боролся с нею как мог, но она оказалась сильней. В итоге, наплевав на предупреждение врача, он выкурил пару ментоловых сигарет. На удивление, это пошло на пользу – тревога немного отступила, а с нею и кашель. Правда, чувство «раздвоенности» никуда не исчезло.

Арсений даже нашёл в себе силы выйти в сеть. Коллеги выкладывали в «Инстаграм»[1] первые фото с корпоратива, и он с тоской разыскивал на этих фото Олю – красивую и лучащуюся счастьем, словно лемурийская принцесса в день своего бракосочетания. Вскоре ему стало настолько грустно и постыло, что, не задумываясь о последствиях, он достал из пачки советскую сигарету и закурил её.

После нескольких затяжек его накрыл приступ кашля, настолько сильный, что он бросил недокуренную сигарету за окно. Мокрота не отходила, как бы он не старался отхаркнуть её; было очень трудно дышать. Он хотел вызвать скорую, но ставшие непослушными пальцы отказывались набирать даже такой короткий номер. Наконец, ему удалось избавиться от мокроты – огромный чёрный сгусток вывалился на его ладонь – и, извиваясь, пополз по ней, просочившись через пальцы и с омерзительным хлюпом свалившись на пол.

От ощущения неправильности происходящего Арсению стало не по себе. Не хватало воздуха; окружающий мир начала поглощать чернота – он терял сознание. Словно в своих снах, он погрузился в тоннель, заполненный чёрными аморфными тварями. Но в этот раз не они тащили его вниз – он сам шёл, смиренным агнцем пробираясь сквозь массу их склизких тел. Они не следовали за ним – лишь пели странную тягучую песнь тех, кто не имеет рта. Сопровождаемый её звуками, он вступил под своды огромной пещеры, где его уже ждал её обитатель.

Казалось, он спит, но едва Арсений подошёл к нему вплотную, веки исполина чуть приоткрылись, и полные древней мудрости глаза взглянули на него. Он открыл свою беззубую пасть и что-то сказал – это был какой-то неведомый язык, но звуки, в сочетании с мертвенно-зелёным светом звёзд в его глазах, дали понять Арсению, что его судьба была предрешена с того самого момента, как он покинул сырую чернь материнской утробы. В этот момент та часть его, что всё ещё принадлежала реальному миру, переместилась в пещеру – чтобы больше никогда не покидать её.

И, пока огромный красный язык, обхватив Арсения, тянул его в чудовищную пасть, он с тоской подумал о том, что Оля так никогда и не узнает о его чувствах к ней.

И они, и всё, что составляло некогда Арсения Безродного, навеки останутся здесь, в чреве чёрного повелителя бездны – чёрного как дёготь, как нефть, как сама эта бездна.

Имя призванного

Вадим Вербицкий

Даже самые леденящие душу ужасы редко обходятся без иронии. Порою, она входит в них как составная часть, порою, по воле случая, бывает связана с их близостью к тем или иным лицам и местам.

Г. Ф. Лавкрафт

История эта, вероятно, покажется вам неправдоподобной и гротескной, а местами даже безумной. Но уверяю вас, она имела место в действительности. И все ее герои, о которых здесь пойдет речь, жили, а некоторые продолжают жить и по сей день, в городе Одессе, и все они вполне реальные люди.

Места, где происходили события, я оставил без точных указаний адресов или каких-либо конкретных отличительных примет, так как считаю, что лучше по-доброму обходить их стороной. Особенно это касается конкретных лиц, тем или иным образом, связанных с происшедшим.

Главный герой, которого звали Дэн (имя, что он избрал себе сам, являлось производным от «Денис») в реальной жизни был моим близким знакомым. Некоторые увлечения, характер мыслей и общие интересы связывали нас на протяжении трех лет. Когда до меня дошли сведения о том, что случилось в том злополучном торговом центре, мне было куда проще принять на веру все – столь невероятные на первый взгляд – описанные свидетелями события, в отличие от многих других, не знавших Дэна лично и так хорошо, как знал его я.

После тысячи вопросов, заданных мною невольным очевидцам, я и сам лично посетил места, где все это произошло. И даже к собственному безграничному ужасу обнаружил кое-какие следы, доказывающие все, что было засвидетельствовано непосредственными зрителями.

Кое-кто сообщил мне, что все записи видеокамер в холле торгового центра сохранились и были даже слиты в Интернет. Насколько это правда, мне неизвестно. По крайней мере, отыскать их мне до сих пор не удалось. Не исключено, что о них вскоре «позаботились». Уверен, власти не позволят распространяться подобным материалам.

Я поделюсь с вами всеми подробностями этого невообразимо жуткого происшествия, и тогда, возможно, стану лучше спать по ночам. Я подозреваю, что мне одному доподлинно известно, что произошло и почему. Ведь я такой же отчаянный искатель запретных и почти недоступных простым смертным знаний, как и сам зачинщик ужаса, о котором вам вскоре предстоит узнать.

Были времена, когда мы проводили поздние встречи, успешно пользуясь таинственным покровом ночи и тихим потрескиванием поленьев в каминном очаге моего дома, чтобы поддерживать огонь иного свойства. Огонь, что теплился в наших душах, заставляя бросаться в крайности, а порой терпеть нищету и жить впроголодь, лишь бы заполучить очередной редкий экземпляр магического трактата или книг по некромантии и запрещенному искусству оживления трупов. Ведь многие из них стоили огромных денег.

Частенько мы принимали участие в столь отвратительных церемониях и ритуалах, о которых сейчас мне и подумать страшно и противно. Я уже не тот, что раньше. И вероятно, поэтому я все еще могу наслаждаться теплом моего домашнего очага, беспечно покуривая табак через свою трубку и вообще… жить. Жизнь, знаете ли, штука замечательная, волшебная. Надо лишь во всем знать меру и пользоваться тем великим даром, которым, согласно древним мифам, нас щедро и самоотверженно наделил Прометей[2] – разумом!

Мы прознали о существовании одной древней, естественно запретной и проклятой игре. Дэн первый вычитал о ней в той книге, которую на время ему одолжил старый мастер. Хотя теперь у меня есть на счет этого самого мастера, как называл его Дэн, неясные подозрения.

Надо полагать, причина, заложенная в его намерение «позволить» молодому изыскателю эзотерических истин изучить «правило один-один», крылась в тривиальном желании получить внушительную награду.

Однако не стану заходить слишком далеко. Но изложу все по порядку и с самого начала, с момента, когда Дэн сотворил непоправимое. Он решил сыграть в игру. Это случилось спустя месяц после того, как он вдруг оборвал со мной всякую связь.

Итак, начну с краткого описания главного виновника всего, что было в тот ужасный день, в конце сентября 2005-го года.

Постараюсь передать все в точном соответствии с собранными рассказами участников событий, восстанавливая последовательность случившегося. А также, полагаясь отчасти на свой богатый многолетний опыт общения с этим человеком, и отчасти на собственную интуицию, надеюсь у меня получиться увидеть каждую пережитую ситуацию моего старого друга как бы его собственными глазами. Осмыслить то, что осмыслил он сам, и таким образом придать как можно больше реалистичности и, если угодно, естественности каждому описываемому эпизоду.

***

Кожа его лица была необыкновенно бледной. Просто болезненно бледной, будто солнечный свет не касался ее много лет. На тонком носу с горбинкой чуть ниже узкой переносицы сидели очки, через которые он робко (и в то же время с мрачной угрюмостью) смотрел на окружающий мир. Его серые глаза, казалось, не излучали той характерной для парней его возраста жизненной энергии и не выносили чужих пристальных взглядов, а потому чаще были обращены вниз, чем перед собой. Он был высоким, тощим и нескладным. Работал графическим дизайнером в фотоателье на третьем этаже торгового центра.

Каждый день в обеденное время он спускался в холл, чтобы перекусить и, конечно, чтобы увидеться с ней – девушкой, работающей в кафетерии. Она была хороша собой и стройна, с милой улыбкой и ясными голубыми глазами, работала баристой и училась на заочном отделении педагогического университета.

Дэн разделял мой вкус к определенному литературному направлению и, конечно, прочел все известные произведения Г. Ф. Лавкрафта, считал себя его преданным фанатом и любил прогулки возле моря. Он часто говорил, что надеется увидеть, как над гладью морской взметнется гигантское щупальце какого-нибудь глубоководного монстра. О, если бы его увлечения ограничились одной лишь безобидной фикцией, но нет!..

Благодаря частым беседам со своим постоянным клиентом, Рита была много наслышана об американском писателе, но сама не прочла ни одного его рассказа. Из зарубежных авторов ей был по душе Нил Гейман, но разговоры о его творчестве не впечатляли Дэна, поэтому тема для общения обычно стояла за ним, а, следовательно, имя экстравагантного автора из Новой Англии звучало куда чаще, чем ей бы того хотелось.

Дэн любил проводить обеденное время в кофейне «Беатрис», расположенной в укромном месте между декоративным фонтаном и эскалаторами: выпить латте и съесть штрудель с вишней прямо за стойкой, чтобы иметь возможность побеседовать с девушкой-бариста. Иногда молодой человек напускал на себя хмурый, собственно, свой естественный пасмурный вид, зная, что таким образом сможет привлечь ее внимание к себе, так как она часто подшучивала над этой его странной чертой.

Подозреваю, в тот момент он заставлял себя выдавить слабое подобие улыбки. Затем он подзывал ее пальцем. В силу своего простодушия, она отвечала ему на этот дурацкий жест легкомысленным смешком – и подходила ближе.

– Значит, полагаешь, Одесса и потусторонний ужас – вещи несовместимые? – спросил он, когда Рита поставила перед ним стакан с латте.

Она легко воспринимала подобные вопросы, хотя понимала, что большинство девушек на ее месте сочли бы его слова чушью несусветной. Однако в первые дни их знакомства так и было – ей потребовалось время, чтобы привыкнуть к его «заскокам» мизантропа.

Она пожала плечами и, скептично улыбнувшись, ответила:

– Если ты про нашу прошлую беседу, думаю, город наш такой яркий и колоритный, что демонам твоим здесь не прижиться.

– Тогда, что скажешь по этому поводу? – Дэн повернул свой телефон дисплеем к Рите.

Она недоверчиво, слегка нахмурившись, посмотрела. Когда она молча вернулась к кофе-машине, – не без улыбки, конечно, – парень еще держал руку с телефоном над стойкой.

– Неопознанное существо, напоминающее собой человека и кальмара в едином теле, обнаружено на пляже Ланжерон… – начал он зачитывать, думая, что озаглавленного крупным шрифтом поста в Фейсбуке[3] было недостаточно, чтобы возбудить ее интерес.

Но она прервала его.

– Да-да, – протяжно выдохнув, сказала она. – Опять пришелец, как вчера с этим… как его…

Молодой человек возмущенно фыркнул:

– Тебе стоило внимательно прочесть текст, прежде чем паясничать.

– А я и не паясничала. – В голосе ее послышалась нотка раздражения. В тот момент кофе-машина чихнула паром. – Просто, все эти посты в Интернете, вся эта ахинея рассчитана на то, чтобы привлечь твое внимание к контенту конкретной группы в социальных сетях или какого-нибудь сайта.

Дэн сощурился.

– Что проку в сомнениях? И более того… – Несколько секунд он молча возился со своим телефоном. Затем опять занес его на вытянутой руке над головой девушки, обратив его лицевой стороной к ней, почти в упор. – В моем распоряжении больше доказательств о существовании демонов, чем ты в состоянии осмыслить. Что это, по-твоему, может быть?

Рита слегка отклонилась назад, фокусируя взгляд на дисплее. Потом посмотрела на Дэна. Она ухмылялась, а в её взгляде читалась насмешка над его инфантильностью.

– Это какой-то магический символ? – В ее голосе слышалась ирония. – Может тебе стоит обратить свое внимание на что-нибудь более существенное в своей жизни, Дэн?

Молодой человек нервно поправил очки, за их стеклами его глаза казались такими маленькими, но при этом горели двумя воинственными огоньками. Кажется, она задела Дэна за живое, разбудив в нем нечто потаенное и опасное. И теперь, засучив рукава, он был готов выплеснуть на нее всю тьму своих суждений, ударить самым сильным, самым мощным аргументом и поразить в самое сердце ее заурядного здравомыслия, выдать нечто такое, с чем не справился бы ни один довод скептика; такое, что он не решился бы открыть при обычных обстоятельствах.

Он откроет ей смысл знака, который только что продемонстрировал ей. Поведает о его предназначении. И о том, какие непостижимые вещи могут открыться тому, кто сумеет воспользоваться им правильно. Он расскажет о своем умопомрачительном опыте, испытанном им уже дважды прошлой ночью.

И если она примет его откровения без сомнений, он намеревался поделиться с ней большим, поделиться возможностью получать ответы на любые вопросы. Сколько угодно и о чем угодно – никаких ограничений. Лишь одно незыблемое правило следует соблюдать: один демон – один вопрос. Возможно, тогда она по достоинству оценит его способности и умение проникать в великие таинства магии.

– Значит, ты говоришь «существенное»? – сказал он. На лице его заиграла зловещая улыбка (по крайней мере, он ее себе представлял именно такой). – Послушай… – Вдруг он осекся и умолк.

У стойки возникла пожилая женщина, которой по оценке Дэна, должно было быть лет сто. Однако вопреки своему дряхлому виду, она на удивление ловко забралась на табурет. В трясущихся руках, на которых Дэн разглядел мелкие старческие пятна, звякнула мелочь. Отсчитав монеты, она сложила их на столешнице в одну стопку. Потом смела все себе на ладонь и позвала девушку-баристу.

Дэн поднял глаза и поймал на себе насмешливый взгляд Риты. Потом он украдкой оглядел женщину – и содрогнулся. Она пристально и хладнокровно смотрела на него. У Дэна екнуло сердце. Он постарался скрыть это, и наигранно улыбнулся, на мгновение утратив ощущение реальности, а мозг уже рисовал образы.

Дэн с детства обладал исключительно живым воображением, которое только усилилось после прочтения стольких книг фантастического жанра. И если бы только фантастического… произведения, которые он поглощал с жадностью, были исполнены космического, безымянного, неописуемого и еще много какого ужаса, сходящего прямо со страниц лавкрафтовских рассказов. Благодаря этим литературным творениям, а также другим, – оккультным трактатам – он полюбил мрак и сквозь его темную таинственную пелену зрел этот мир.

Вероятно, по этой причине глаза старухи представились ему сверкающими нездешним, демоническим блеском. Дэн, начитанный и грамотный по части художественных описаний «запредельного», провел параллель с таким же черным, зловещим блеском древних циклопических монолитов страшного города Р’льех. И две эти непроницаемые «черноты», глядящие на него из неизмеримой глубины глаз, на фоне дряблого, бесцветного старушечьего лица, наводили на него необъяснимый страх.

Вырваться из-под его власти удалось лишь тогда, когда Рита неуверенным, вкрадчивым голосом предложила женщине ее кофе. Старуха взяла свой стаканчик. Затем Дэн видел только, как она неуклюже развернулась на табурете и исчезла из поля зрения.

– Дэн? С тобой все в порядке?

Дэн выглядел взволнованным и растерянным. Рита осторожно положила руку ему на плечо, стараясь уловить его взгляд. Он снял очки, его глаза тревожно метались, вокруг них как-то резко проступили темные круги. Затем он судорожно оглянулся. По холлу сновало слишком много народу.

– Ты выглядишь нездоровым, Дэн. Ты такой впечатлительный. У меня и самой мурашки по коже пробежали от этой женщины. Что с тобой не так?

– Она дала ответ на первый вопрос, – после тяжелого молчания тихо сказал он, и голос его дрогнул.

– Чего? Какой вопрос? – Она коротко усмехнулась.

Дэн вскинул голову так резко, что Рита отпрянула. Потом она вернулась к своим делам: натирала до блеска чашки из нержавейки, неизвестного для «непосвященных» назначения. Временами она бросала на Дэна обеспокоенный взгляд.

Иногда Рита задавалась вопросом, зачем изо дня в день она поддерживает общение с этим невротичным парнем. Ее рабочий день длился на час дольше, чем у Дэна. Мысль о том, что он мог поджидать ее на улице, порой тревожила, а иногда и пугала ее. Ее вообще настораживала перспектива встретить этого странного парня где-нибудь еще, за пределами торгового центра.

Девушка не заметила, в какой момент ушел Дэн, поскольку у стойки выстроилась очередь из пяти человек. Она посмотрела на часы, висевшие над входом: это было их время. Большинство лиц было ей знакомо. Все – работники магазинов, за небольшим исключением: в хвосте очереди топтался низкорослый мужчина с лысой, покрытой отталкивающими пунцовыми пятнами, головой.

Его неприятная наружность заставляла прохожих озираться. Ольга из ювелирного магазина и еще трое парней – консультанты из супермаркета – явно чувствовали себя некомфортно рядом с этим типом: между ними прокатился шепоток, всем своим видом они изображали брезгливость. Хуже всех, по-видимому, было последнему парню – чем дальше от стойки, тем менее насыщен был аромат кофе. Мужчина этот, очевидно, являлся бездомным. А запах, исходящий от него, должно быть, носил убийственный характер.

«Куда только смотрит охрана торгового центра?» – возмущенно подумала Рита.

По мере того, как очередь сокращалась, у Риты появлялась возможность лучше рассмотреть приближающееся к стойке лицо незнакомца. Однако вскоре она уже жалела, что сделала это.

Его омерзительная наружность вызывала у нее не только отвращение, но и наводила неподдельный страх. Безобразная внешность не могла не привлекать к себе внимание прохожих. Она увидела, как по пунцовой заскорузлой коже на щеке покатилась капля белой жидкости, только что вытекшей из припухшей ранки на мерзком лоснящемся лбу. Белки его огромных, выпученных глаз отдавали нездоровой желтизной, так что Рита непроизвольно перебрала в мыслях все болезни, какие пришли ей на ум. Цирроз печени, анемия, гепатит, малярия… Однако во главе списка она поставила рак – печени или поджелудочной железы.

Чем ближе он подходил, тем сильнее ее охватывал озноб. То и дело она пыталась высмотреть охранника. Где же они, когда нужны?!

Девушка не обращала внимания на то, что незнакомец не сводил с нее глаз, пока не подошла очередь последнего парня. Когда она его отпустила, то невольно затаила дыхание. Какой-то инстинкт или просто здравый смысл подсказал ей, что лучше бы немного отойти назад, на более безопасное расстояние от этого типа.

Рита непроизвольно поморщилась и заставила себя произнести:

– Вам что-нибудь предложить?

Немигающие водянистые глаза внезапно оживились, скользнули по лицу Риты. Мертвенно-бледные, почти серые губы искривились в ужасной ухмылке. Рита заозиралась: где чертова охрана? Она не могла больше заставлять себя смотреть на него.

«Ответ…»

Рита вздрогнула. Казалось, она находилась на некоем островке, расположенном посреди бурного моря безликих, бессмысленно снующих по холлу покупателей. Нет. Не покупателей, и не людей вовсе. Манекенов! Не живых, не видящих и не способных слышать, если бы даже она отчаянно позвала на помощь. Маленький островок в холле торгового центра, на котором есть лишь она и этот ужасный человек с омерзительными пунцовыми струпьями на лысой голове.

«Таков ответ…»

Его губы двигались, показывая темные кривые зубы. Из мерзкого рта вырывались странные булькающие звуки, которые мало походили на слова.

«Два… два… семнадцать… тридцать… два…»

За пределами «островка» смутно замаячила фигура. Возникло лицо, при виде которого у Риты снова забилось сердце. Какое немыслимое облегчение испытала она, завидев его. Это лицо было ей знакомо. И оно означало ее спасение. Имени его она не знала, но знала, что сейчас он прекратит этот кошмар. Она подняла одеревеневшую от страха руку, помахала тому парню, на помощь которого уповала.

«Мое имя!» – сказал безобразный человек, и его тон показался ей угрожающим.

Рита снова помахала охраннику. Ее охватила злость: почему он не спешил подходить? Он все что-то бормотал в свою рацию. Но стоял, как вкопанный, пялясь на этого страшного человека возле стойки. Риту переполнял гнев и страх одновременно. И главное, с появлением высокого, крепко сложенного парня, бродяга пугал ее не меньше прежнего.

Когда появились еще двое охранников, Риту охватила паника. Но почему? Откуда этот неясный страх перед этим странным и невыносимо омерзительным существом? Бродяги часто околачивались у входа в здание, порой входили внутрь, но ребята из охраны быстро срабатывали, пресекая любые их попытки просочиться дальше вторых раздвижных дверей. Чем этот бомж отличался от предыдущих? Почему три здоровенных лба не отваживаются даже приблизиться к нему?

Кто-то из прохожих остановился, глядя туда же, куда и охранники, и на его лице застыл безмолвный ужас.

«Велиал…» – Жуткий голос мужчины раздался, словно последний, вырвавшийся из глубин, вопль утопленника.

Неожиданно для себя, Рита открыла рот, губы ее судорожно тряслись, и она выдавила из себя слова:

– Что… это значит?

«Призыватель знает…» – ответил страшный человек, почти не открывая рта.

Вдруг глаза его при этом как бы поблекли, мгновенно выцвели, посерели, даже желтизна белков сошла как-то враз – глазные яблоки обратились двумя свинцовыми шарами. Теперь его лицо, ужасное, отталкивающее лицо, стало однородно серым, будто обтянутым грубой слоновьей кожей, и лишенным каких-либо человеческих черт.

Рита упала без чувств до того, как существо повернулось, чтобы направиться к выходу из торгового центра, до того, как оно обратило к ней свою спину, из которой, прорвав грязный, сальный плащ, вырвались такие же темно-серые, как и кожа его головы, ужасные крабьи клешни. А среди них конвульсивно метались, шипели по-змеиному и плевались слизью тонкие бледные, покрытые то ли шипами, то ли ядовитыми ворсинками, похожие на гадюк, гибкие, продолговатые придатки.

Стоило ему двинуться с места, как охранники бросились врассыпную. Кто-то издал душераздирающий вопль, потом еще один… начался хаос. Сутолока. Но Рита не видела всего этого. Она лежала поверх раздавленной картонной коробки с пакетами с молочными сливками. По полу медленно растекалась белая лужа. Кофе-машина чихнула паром. От такого звука можно было, испугавшись, вздрогнуть. Но нестройный хорал панического ужаса и так заполнил все обширное пространство холла.

В момент, когда Оно достигло выхода, раздвижные стеклянные панели, еще не успев сработать, задержали его на секунды две, и тут же были разнесены вдребезги резко выброшенной вперед массивной клешней. Женщина, вжавшаяся в стену, парализованная страхом, находилась в тот момент в метрах двух от него. Осколки полетели в ее искаженное невыразимым ужасом, широкое лицо.

Мужчина в униформе с логотипом «Таврия-Д» нерасторопно отпрянул от внезапно возникшего перед ним существа и неуклюже упал. Стоя на четвереньках, он был не в силах оторвать глаз от звериных косматых лап, которыми оно грузно перебирало в направлении выхода. В мгновение ока голова пожилого сотрудника супермаркета была раздавлена мерзкой клешней.

Охранники скучились у разбитых дверей; они беспомощно проследили за тем, как разодетая в пальто тварь вывалилась на крыльцо, а затем, наводя неописуемую панику на прохожих, заковыляла куда-то влево, в сторону парковочной площадки для персонала.

***

Дэн осторожно приподнял голову Риты, обведя ее всю взглядом, беспомощную и неподвижную. Оглядевшись по сторонам, не смотрит ли кто на них через витрину или поверх стойки, он сладострастно уставился на ее нежную бледную шею и на пульсирующую синеватую венку. Затем он скользнул рукой по ее груди… как бы случайно. Он решил сделать это опять.

– Что с ней?

Он вздрогнул и повернулся на голос. Встревоженное лицо одного из охранников блестело от пота.

«Такое ему могло привидеться только в кошмаре», – с наслаждением подумал про себя Дэн и ответил:

– Кажется, она без сознания.

Охранник посмотрел на него с недоверием.

– Не она одна, – пробурчал он и отошел.

Дэн оторвал ее голову от пола. Ее светлые волосы были выпачканы в сливках. Весь пол здесь был залит ими.

– Очнись! – Он легонько потряс ее за плечи. – Что он тебе сказал?

Она тихо вздохнула. Глаза ее приоткрылись. Вдруг она вся напряглась, задев ногой стенку стойки. Башня из бумажных стаканчиков обрушилась, съехала на бок, и посыпалась вниз стопка салфеток.

– Рита!

– Что случилось? – Её взгляд стал более осмысленным. – Я что… я…

– Сейчас важно, чтобы ты вспомнила, что он тебе сказал.

Она почувствовала его холодную липкую ладонь на своей шее и ощутила, как на нее резко накатила волна отвращения. Она оттолкнула его от себя и, скользнув ногой по луже, приняла положение сидя. Она посмотрела на свои белые как мел руки; кончики ее пальцев заметно дрожали.

– Ты упала в обморок, – пояснил он.

– Я это уже поняла. А что… что ты сделал?

– Ничего. Послушай, мне нужно знать, что он тебе говорил перед тем, как ты отключилась.

– Что это за шум? – спросила она.

Улыбка, тут же появившаяся на лице Дэна, ей не понравилась.

И тут она вспомнила жуткое безобразное лицо урода, покрытое мелкими тошнотворными язвочками, из которых сочилась и стекала по опухшим, одутловатым щекам сукровица. Она всхлипнула, поднеся руку ко рту, вспомнила взгляд его воспаленных желтых глаз и задрожала сильнее.

– Он сказал… – прошептала она и почувствовала, как холодный ужас овладевает ею, и поняла, что вот-вот снова упадет в обморок.

Ее веки опустились, и она покачнулась. Дэн едва успел подхватить ее тело, обмякшее в его руках.

– Черт тебя… очнись же! – крикнул он и опять затряс ее за плечи, но намного сильнее, чем раньше. – Мне нужно знать это немедленно! Ответ на второй вопрос!

– Эй, придурок!

Дэн оглянулся. Как раз в тот момент, когда его окликнул чей-то голос, он попытался привести девушку в чувство, отвесив ей пощечину.

Тот же парень, что подходил всего несколько минут назад, прошел за стойку. Взяв Дэна за шиворот, он грубо опрокинул его на стол. Его глаза горели гневом.

– Какого черта ты с ней сделал, урод? – прошипел он, занося кулак для удара.

– Ты не понимаешь, – завопил Дэн, – нет времени! Он возьмет плату за ответ… – лицо Дэна исказила гримаса безумия. Очки сползли на кончик носа.

– Что ты несешь, полудурок? – Охранник скривился от отвращения и с глухим звуком ударил Дэна в живот. Тот осел на пол, раздувая щеки и выпучив глаза. – Убирайся к черту, пока я не прикончил тебя прямо здесь!

Дэн выполз через дверцу, обогнул витрину и, выпрямившись, последний раз взглянул на происходящее по другую сторону стойки. Охранник хлопотал над лежащей на полу Ритой. Только что она вновь пришла в себя. Ее голова покоилась на широкой ладони верзилы. Он глядел на них с обреченным видом до тех пор, пока убийственный взор охранника не нашел его снова. Дэн испуганно отшатнулся и побрел в сторону выхода.

Под ногами хрустели осколки разбитых дверей. Он видел много крови на полу. Выйдя на улицу, он оглянулся, и увидел омерзительную картину: длинный веер красных потеков и брызг пестрел на мраморной облицовке стены. На крыльце толпа зевак обступила полицейских, которые заносили показания до смерти напуганных свидетелей в свои блокноты.

К такому он был не готов. Чтобы демоны возникали из ниоткуда посреди белого дня! Да еще в столь людных местах! А кровищи-то, сколько за собой оставил этот… имя! Если он не назовет его по имени, то на тысячу лет станет ему слугой. Стоит ли вопрос столь высокой цены? Узнать код банковской ячейки… правило «один-один». Один демон – один вопрос. Один вопрос – один ответ. Поэтому необходимую информацию, с помощью которой он мог бы заполучить доступ к сбережениям своего богатенького кузена, ему пришлось выведывать у посланников ада в два захода.

Во-первых, ему следовало выведать номер той самой банковской ячейки. Старуха с черными бездонными глазами открыла ему это в некоем гипнотическом сне. Правда, видение это было наполнено кошмарами и такими отвратительными образами, что можно было легко лишиться рассудка. Но с ума Дэн не сошёл, справился.

Ответ на второй вопрос он ожидал от другого обитателя ада. И теперь он недоумевал: почему демон не пришел к нему? Почему все пошло наперекосяк? И вдруг его осенило. Он показал ей символ, тайный магический знак, прямо со своего телефона. На минуту забыв о своей проблеме, Дэн задумался о нечаянном вовлечении Риты в его игры с черной магией.

«Может быть, спрос теперь с нее, а не с меня? – на миг подумал он. – Ведь она слышала послание призванного. И знает его имя, если внимательно слушала».

Нужно было успеть посетить старика Леонарда на Сегедской и узнать у него о том, как скостить долг перед адом. Он старый и мудрый еврей. Наверняка ему известны пара-тройка трюков, как одурачить демона. Имя первого призванного Дэн узнал из безмолвного послания старухи. А вот со вторым как быть?

Впрочем, у него самого крутилась в голове одна мысль. Дэн, по натуре своей, был человеком предусмотрительным. И если он что-то задумал, то впоследствии это что-то превращалось в навязчивую идею, и он уже не мог сдержать себя от ее осуществления. Не сомневался он в эффективности и этой мысли. Но заострять на ней внимание было по-настоящему жутко. Это была дьявольски опасная затея. Однако, после всего, что случилось…

К мастерской старика Леонарда Дэн успел за пару часов до встречи с неизбежным злом. Переходя дорогу, он увидел ее, стоявшую на углу улицы, в двух метрах от мастерской. Она опиралась на трость и глядела на него еще издалека тем же мрачным холодным взором. Узнав ее, Дэн содрогнулся.

В то же время он поймал себя на мысли, что получает от всего происходящего с ним сегодня необыкновенное удовольствие. Это было некое волнующее чувство, приятный холодок где-то в животе, трепет в груди и дрожь в пальцах. Ему это определенно нравилось и даже понимание того, что над ним нависла угроза угодить в преисподнюю, не столько пугало, сколько будоражило в нем врожденную любовь к мраку, демонологии и всему потустороннему. События, происходящие в этот день, составляли для него всего лишь часть чертовски увлекательной игры с черной магией.

Взгляд старухи был ледяным взглядом смерти, в котором мерцал черный блеск непостижимого, запредельного космического зла. И здесь Дэн нашел повод для самодовольства: ну кто еще может позволить себе заглянуть в самую бездну ада?

Она ждала выполнения главного условия древней страшной игры, затаив жажду обратного.

Дэн подошел к ней довольно близко, на таком расстоянии могут вести непринужденную беседу давние приятели или хорошие знакомые, склонные доверять друг другу, но в том, что позволил себе молодой человек, носящий нелепые очки, был какой-то вызов. Во взгляде его маленьких тщедушных глаз тоже горели дерзкие огоньки, заметить которые не смог бы разве что простой человек, видящий общую картину – обычно неуверенного в себе невротика с безвольным подбородком и угловатой фигурой. Но старуха зрила в самое его сердце.

В незапамятные времена кто-то из адептов шумерской магии придумал простое условие – два часа после призыва, в течение которых призыватель должен произнести имя призванного. Только в этом случае все заканчивалось для него успешно и безопасно.

– У меня еще есть время, – сказал Дэн, стараясь придать голосу как можно больше уверенности. Затем, вытянув шею, приблизил свое лицо к белому морщинистому лицу старухи и прибавил: – И ты ничего мне не сделаешь.

В ответ старуха и бровью не повела, стояла, словно каменная статуя. Ее голова медленно повернулась вслед удаляющейся фигуре парня. В следующую секунду он скрылся за дверью мастерской.

На пороге им вдруг овладело тревожное сомнение. Оно продлилось всего пару секунд. Он глянул на телефон, просто чтобы лишний раз убедиться: у него в запасе еще семнадцать минут. Пусть демон, спрятавший истинную свою природу под личиной старухи, что стоит там снаружи на улице, подождет, пока он выяснит, как быть с его нечестивым братом.

Внутри его встретил полумрак и запах пыли. Старик сидел за столом, его глаза были закрыты. Дэн прокашлялся, проверяя внезапно возникшее опасение. Но тут старик вздрогнул, и у Дэна отлегло от сердца. Он глубоко вздохнул.

– Я уж было подумал, вы покинули свою бренную оболочку.

Старик Леонард сипло усмехнулся.

– Дьяволу придется чуток потерпеть. С чем пришел, парень? Сегодня скидки. Два ключа по цене одного. Предложение действует только до полудня. – Старик посмотрел на часы. – Еще успеешь…

– Вы меня не узнали? – спросил молодой человек, всматриваясь в сумрачный силуэт старика.

Настольная лампа слепила, мешая Дэну рассмотреть лицо говорившего с другой стороны верстака. Но голос был ему знаком. Голос ветхого старца.

Ответа не последовало. Старик встал с места, вышел из зыбкого ореола лампы. Казалось, он был в раздумьях. Дэн отвернул абажур в сторону, чтобы избавиться от затаившегося страха, что перед ним некто иной. Некто, способный принимать чужое обличье.

– Мастер Леонард! – сдавленно произнес он.

– То, что ты вернулся так рано, не к добру. Я не в силах помочь тебе, парень, – тихо вымолвил старик. – Слишком поздно опомнился.

– Вы говорили, что на любого черта найдется управа! – Дэн глядел на темный силуэт, стоявшего за верстаком человека.

Силуэт изменил форму, показалось лицо, на котором были видны смутные очертания густых бровей и большого горбатого носа – старик посмотрел на входную дверь.

– Он здесь, – настороженно сказал старик.

– Она, – поправил его Дэн. – Карга ждет меня под старым кленом.

– Для тебя это лишь забава, мальчик. Думаешь перехитрить дьявола?

Дэн невесело усмехнулся, фыркнув сквозь зубы.

– Вы можете его отослать, мастер…

– Довольно! – сердито сказал Леонард. – Что ты натворил? Упустил имя? Он придет в положенный час и возьмет свое. У тебя нет шансов.

– Ерунда! – выпалил Дэн и поднес к лампе руку, в которой засверкал желтый металлический предмет. – Вы знаете, что мне нужно, мастер. – Его голос прозвучал жестко и нетерпеливо.

Старик подался немного вперед, глаза его блеснули в полумраке.

– Что же это? – спросил он.

– Есть лишь один вариант. Мне нужен Алтара Сатва.

Старик решительно зашагал вдоль стены, обошел верстак и встал рядом с Дэном. Их взгляды встретились. Какое-то время они, молча и пристально, глядели друг другу в глаза. Потом старик простер руку и, разжав пальцы, раскрыл свою белую, испещренную сетью глубоких линий, ладонь. Молодой человек медленно, не отрывая от старика своего цепкого взгляда, отдал ему кусок металла.

– Ты дерзок, но неразумен, – сказал старик Леонард. – Я изготовлю, что просишь. Последствия пожинать исключительно тебе. Ты уверен, что готов к этому?

– Сколько у меня времени? – спросил Дэн.

– Чтобы изготовить Алтара Сатву, уйдет немного времени. И еще на то, чтобы наложить на него печать Хастура. После этого ты сможешь обратиться к нему за помощью.

– Поспеши, мастер! А пока, я проведаю старую знакомую, – сказал Дэн и направился к двери.

Старик надел замусоленный передник и запустил движок фрезерного станка.

***

Она стояла на прежнем месте, под огромным раскидистым кленом. Мимо проходили люди, по дороге проносились автомобили. Из забранной оградкой клумбы, разбитой вдоль целого квартала, на старуху с тростью неотрывно смотрел взъерошенный кот. Ее взор обратился в сторону мастерской на пару секунд раньше, чем оттуда вышагнул Дэн.

– Все ждешь, – протянул он.

Старуха разомкнула тонкие губы. Голос ее прозвучал, будто со дна колодца.

– Он заберет тебя. Сделает своей шестеркой. Тысяча лет в неволе в самых кошмарных областях вселенной… ты будешь служить ему… как пес. – Она улыбнулась, и от ее улыбки Дэна обдало холодом.

Но потом, неловко озираясь, он вдруг усмехнулся.

– Поглядим еще. – А потом он, задрав нос, произнёс с торжеством победителя. – Твое имя…

Страшная усмешка не сходила со сморщенного лица старухи. Глаза ее разгорелись пугающими огнями.

– Забулон! – произнес Дэн и почувствовал, как сердце его замерло.

Но, увидев, что старуха стала исчезать, растворяясь в воздухе, как мираж, он ощутил, как к нему стремительно возвращается самообладание. По жилам снова заструилась жизненная сила, а мозг заработал с прежней горячностью. Он вернулся в мастерскую для изготовления ключей. Из рук мастера Леонарда он получит свой особенный ключ. Ключ, позволяющий открыть врата седьмого круга ада.

Перед тем, как толкнуть дверь, Дэн еще раз оглянулся. Кажется, никто не заметил ничего странного.

***

Дэн вихрем примчался обратно к зданию торгового центра. Взошел по ступеням и остановился перед входом. Кровавый узор на мраморной облицовке не утратил своей яркости и бросался в глаза.

Жребий брошен! Он отправился в свой кабинет, на третий этаж. Там он сможет совершить ритуал, который позволит ему обрести могущественное покровительство великого Древнего, с помощью которого он рассчитывал освободиться от долга перед демоном рангом ниже.

Молодой человек не мог подавить нервной дрожи, когда ступал через холл. Вокруг суетились люди, работали три поломоечные машины, лениво ползущие вдоль и поперек помещения. Труп он не увидел – вероятно, уже увезли.

Поднявшись по лестнице, Дэн прошел по коридору. На этаже было совершенно безлюдно. По-видимому, охваченные паникой продавцы бросили свои рабочие места, и в магазинах было пусто, хотя свет в них горел, и кое-где двери были открыты нараспашку. Каждый его шаг казался ему чужим. Он тревожно поглядывал через плечо. Дэн не вспоминал о приятном трепете. Приятного теперь было мало.

Он достиг двери офиса, следующая за ней – дверь, ведущая в фотостудию. Коснувшись ручки, он внезапно услышал свое имя, произнесенное шепотом и, оторопев, круто обернулся.

– Рита? – с нескрываемым изумлением сказал он. Ее каштановые волосы спутанными локонами лежали на плечах, во взгляде сквозило тревогой. – Что ты здесь делаешь?

Вероятно, она вынырнула из открытой двери одного из смежных помещений, поскольку секунду назад он был готов поклясться, что в коридоре никого не было.

Она подошла. Положила ладони ему на грудь. Подошла так близко, как никогда прежде. Он застыл от смущения и неожиданности. Не проронив ни слова, она вошла в его кабинет первой. Закрыв за собой дверь, он бросил быстрый взгляд на время на своем телефоне, затем, недолго замешкавшись у порога, прошел к своему рабочему месту.

Рита встала лицом к настенному календарю, левым боком к столу, за которым уселся Дэн. От него не укрылась внезапная перемена, произошедшая в лице девушки. Он заметил, что она улыбалась, рассматривая столбики чисел и изображение темной грозовой тучи, рассеченной бледно-голубой молнией в верхней части разворота календаря. Это его сильно удивило, учитывая встревоженное состояние, в котором она пребывала в момент ее появления в коридоре.

Затем она повернулась к нему. Очень резко. И снова в ее глазах стоял страх. Дэн смотрел на нее с недоумением. Минуту назад он был решительно настроен избавиться от незваной гостьи, в быстром порядке разузнать причину ее прихода и, если потребовалось бы, вытолкать за дверь. На данный момент, делом первостепенной важности являлось призвание Древнего, дабы заручиться его защитой, когда второй призванный явится в положенное время, к слову, до наступления которого оставалось меньше получаса.

Однако теперь, когда он увидел этот странный пугающий взгляд, его одолели мрачные предположения. Он затаил смутный страх, молча наблюдая за ее ненормальным поведением. Она уселась на стол, бесцеремонно отодвинув своим бедром монитор компьютера. В движениях Риты улавливалась необычная и нехарактерная для неё развязность. Он будто видел ее впервые, хотя общался с ней каждый день, уже второй месяц подряд.

– Дэн, – томно протянула она, коротким движением руки сбросила на пол кипу бумаг, стоявших на краю стола, и растянулась на нем, словно кошка на коленках у хозяина. – Мне нужна твоя помощь, Дэн.

Дэн подметил, что тембр и интонация, с которой звучал ее голосок, теперь напоминали кошачье мурлыканье. Тревога в ее глазах выглядела уже откровенно наигранной, с каждой секундой в них все заметнее разгорался блеск какой-то дерзкой разнузданности. Все это выглядело дико и неуместно. Дэн брезгливо скривился и все больше отстранялся от нее, насколько это было возможно сделать, сидя в кресле.

– Что тебе надо? – спросил он, уклоняясь от ее ноготков, скользнувших по его щеке.

– Спаси меня от него, Дэн, – сказала она.

Ее руки так и порхали у его лица, то мягко царапая кожу, то игриво поглаживая по взъерошенным волосам.

Внезапно Дэн схватил ее за запястье. Она изобразила невинность, но у нее это получилось очень плохо.

– Перестань! Что с тобой творится?

– Он мне нужен, Дэн, – промурлыкала девушка.

Ее томный взгляд был устремлен куда-то вниз, за черту рабочего стола Дэна, где между складками его плаща топорщился край выправленной из брюк рубашки.

Смущение и крайнее недоумение лишили его бдительности. Рита запустила свою руку под стол, сделав это так стремительно и целенаправленно, будто знала, что ей нужно и где именно оно лежало. Дэн и глазом моргнуть не успел, как вдруг перед его ошарашенным взором возник лежащий на ладони девушки круглый кусок желтого блестящего металла. И непростого, а того самого, над которым трудился и наложил заклятье самый знатный мастер по изготовлению ключей в городе, старик Леонард.

Дэн вскочил с кресла. Девушка открыла дверь раньше, чем тот успел опомниться. Однако он совершил отчаянный прыжок, перевалился через стол и упал на пол. Его рука успела вцепиться в ее лодыжку. Она остановилась, глядя на него сверху вниз.

– Разжился Атала Сатвой?! – прошипела она, скаля свои белые зубки. – На помощь самого Хастура понадеялся? Ничтожный смертный олух! – сказала она и расхохоталась таким трескучим сухим смехом, что у Дэна пошел мороз по коже.

Он непроизвольно разжал пальцы, высвободив ее ногу.

– До скорой встречи, Дэн! – выкрикнула она перед тем, как с размаху пнуть его в челюсть.

Перед глазами у Дэна потемнело.

***

Он знал, что опоздал. Время истекло. Но, что с той поры, как он отключился, будучи посланным в глубокий нокаут сокрушительным ударом ноги, минуло без малого полтора часа, он бы не догадался, если бы не гигантский циферблат. По нему ползла длинная, выходящая далеко за пределы его окружности тень от угловатого и острого, словно лезвие ножа, гномона[4].

Часы были никак не меньше футбольного поля. Хотя… они были просто чудовищных размеров и выступали из неровных краев глубокой ниши в массиве черной скалы, превосходящей их по величине, как превосходит Эверест невзрачный холмик чьей-нибудь могилки. Дэн вытаращился на скалу, не до конца осознавая, что не в силах охватить ее взором целиком. Он поводил глазами влево, вправо. Запрокинув голову, отыскал среди огненно-красных облаков ее вершину. Затем к нему постепенно пришло понимание, что он с легкостью определил время по этим странным чудовищным часам. Как он смог это сделать?

Потом он увидел свои руки. Красные с мясистыми широкими ладонями, и на каждом пальце имелось по длинному острому когтю, черному и блестящему под огненным заревом непрерывных всполохов молний. Испытав шок, он попятился и упал. Что-то мелькнуло позади него. От испуга он вскрикнул. Странным незнакомым звуком прозвучал его крик. Он почувствовал легкое касание какого-то скользкого тела, и вскочил на ноги, глядя себе за спину. Красный змей, изворотливый как дьявол не позволял схватить себя рукой и все издевательски хлестал Дэна по ляжкам.

Но он изловчился поймать змея. Испуганно его разглядывая, Дэн обнаружил, что тонкое продолговатое тело заканчивалось чем-то похожим на острое жало. А вот другой его конец… о, то был момент, когда ужас Дэна достиг своего апогея. Другой конец мерзкого красного, вооруженного жалом змея, рос прямо из его копчика.

Дикий вопль Дэна снова огласил темную пустынную долину, над которой нависла дьявольской величины скала с гигантскими часами. Так же как и в прошлый, в этот раз он опять испугался собственного голоса – гортанного, грубого, с ноткой звериной ярости и демонической жестокости. Это был голос самого дьявола. У его нового тела обнаружилось ещё несколько «сюрпризов», и некоторые были весьма неплохи.

«Тысячу лет», – подумал он.

Затем он услышал его, зов своего хозяина.

Лабиринт Ночи

Анастасия Шалункова

Вы когда-нибудь бывали на Марсе? Конечно, нет. Вы, верно, думаете, что жизнь здесь – чёртова экономическая стратегия в сеттинге научной фантастики. «Иди туда, куда не ступала нога человека». Вокруг красный песок, поселения под прозрачными куполами. Счастливые люди в белых скафандрах.

Херня всё это, скажу я вам.

Вот первое разочарование. Люди не живут под куполом. Мы ютимся в маленьких комнатках в пяти метрах от поверхности планеты, где толща грунта защищает от излучения. Места там не больше, чем в ракете, на которой вы прилетели. Солнца вы больше не увидите. Ну разве что вас выпустят наружу. И нет, просто так из города не выйдешь. Прогулка по Марсу – привилегия.

Привилегия, которой я бы с радостью поделилась, будь у меня возможность. Потому что то, что вы сейчас услышите, должно отвратить вас от посещения Марса. То, что я расскажу, должно стать концом экспансии в этой части солнечной системы. И заставить вас в ужасе отворачиваться от неба, когда в нём сияет красная звезда.

О нет, вы не подумайте, перед вами не нео-луддитка, что требует остаться на Земле и не лезть выше тропосферы.

Но от Марса держитесь подальше.

Подальше, подальше…

Чёрт, мысли путаются. Я бы предпочла писать по старинке, в текстовом документе, но у меня нет компьютера. А нейроимплант фиксирует всё, что приходит мне в голову.

Держитесь подальше. Не прилетайте. Никогда.

Вот второе разочарование – небо не красное. Оно голубое, совсем как на Земле. Но ветер здесь дует сильнее горных бурь. Он холоднее шторма в Ледовитом Океане и кошмарнее завываний на Озере Скелетов.

Марс сухой. Безжизненный. Но эти безжизненность и пустота не идут ни в какое сравнение с тем, что я увидела в Лабиринте Ночи, который таиться в глубинах Марса.

Я прилетела сюда колонисткой. Как и многие, убежала на самый дальний человеческий форпост. Земля превратилась в сплошной цифровой ГУЛАГ. Ни тайн, ни секретов. Что бы ни подумал, что бы ни сделал, тебя найдут по цифровому следу. Человек стал машиной, а машина – человеком.

Но Марс, Марс – это свобода.

Не могу собраться с мыслями…

Это всё оно, оно не даёт мне сосредоточиться. Оно в моём сознании, грызёт мозг как жук-короед…

Рейнджеры рассказывали разное. О циклопических костях в кратере Эберсвальде. О тенях несуществующих пирамид на равнине Исиды. Люди шептались о пугающем эхо в Лабиринте Ночи и о криках, что раздавались словно изнутри планеты.

Я отнеслась к этому со скептическим пониманием. В конце концов, люди в марсианской колонии – социальная группа, сообщество и, с недавних пор, прото-этнос. Свой язык, своя культура. Свои легенды и свои страшилки в неверном свете энергосберегающих ламп.

И запреты, куда же без них. Их обрушивали на новоприбывших как средневековые табу – нельзя приближаться к Олимпу. Нельзя вставать в тень невидимых пирамид Офир Хазмы. Если слышишь крик о помощи из черноты Лабиринта Ночи, не подавай руки и не играй в спасателя. Иначе произойдёт то, что невозможно описать и вообразить.

Сколько же прошло времени? Мой нейроимплант барахлит. Как давно я здесь… Земной день? Марсианский сол? Неделя? Месяц? Всю жизнь?

Конечно, я не собиралась нарушать табу. Ни один человек в здравом уме и близко не подойдёт к Олимпу – мёртвому вулкану на нагорье Тарсис. И если уж ты стал свидетелем необъяснимого явления, то к чему рисковать? Что касалось криков о помощи, то по одному колонисты в каньоны не ходили.

Опять эти крики из глубины. Чуждые звуки, каждая волна которых омерзительна человеческому уху.

Я приняла решение уважать суеверия, какими бы они ни были. Лишь высказала желание снарядить вылазку, если не к самому Лабиринту Ночи, то хотя бы к каньонам Офир Хазмы, что простирались на триста километров к востоку от горы Олимп. Ведь на них, как я поняла, запрет не распространялся.

– Мы-то не против, – сказал Анджей Ким, неофициальный глава поселения, – но жители Чан Ю этого не позволят.

Это было странно, ведь всё, что лежало за пределами марсианских городов, относилось к закону о нейтральных водах. На них не распространялось право собственности. Ни частной, ни корпоративной, ни, упаси боже, государственной.

– Так-то оно так, – ответил Анджей. – Но Земля далеко, а Чан Ю в сотне километров. И, – он помолчал, – они как-то наладили поставку огнестрела.

Иными словами, подытожил Анджей, у каждого из трёх поселений, двух корпоративных и одного государственного, Чан Ю, было что скрывать от земного начальства, общественности, порабощённой цифровизацией, и друг от друга. Никто не лез в чужие дела. И если Чаньцы решили, что к Офир Хазме нельзя приближаться, то так тому и быть.

Впрочем, меня терзало любопытство. Я человек не военный, в космонавтику попала через гражданскую авиацию. Но я привыкла повиноваться приказам. И дело тут не в отказе от личности (значение которой переоценено), а в том, что ты никогда не знаешь общей картины. И, даже если понимаешь, как лучше, ты можешь недооценить интуицию вышестоящих властей.

Но Анджей Ким не был мне начальником. А жители Чан Ю не были товарищами по центру управлениями полётов.

Я не планировала нарушать покой соседей или провоцировать конфликт среди марсианской пыли. Моей целью было лишь добраться до Лабиринта Ночи.

Было ли это придурью – внезапным интуитивным порывом? Когда сознание зацикливается и не успокаивается, пока не получит желаемое? Или же, ступив на поверхность Марса, я была обречена спуститься в Лабиринт?

Я чувствую, я чувствую, что оно здесь. Внизу, сверху, внутри, снаружи, справа, слева. И в тех направлениях пространства, для которых нет слов в языке трёхмерных созданий.

Как бы в марсианском городе не уважали личное пространство, в маленькой коммуне невозможно хранить секреты. Меня отговаривали, запугивали. А однажды вечером я обнаружила себя зажатой в узком коридоре с электрошокером у горла. Попытки отбиться были тщетны.

– Люди пропадают на Марсе, Ирма. То один, то другой. Кто-то заблудится в буре, кто-то сорвётся в бездну, изучая кратеры. И до ближайшего следователя четыреста миллионов километров.

Не буду скрывать, я впервые испугалась за свою жизнь. Живя на Земле, я привыкла, что всевидящее око коллективного разума лишило приватности не только простых обывателей, но и преступников. Здесь же, в полугоде полёта от Земли, воцарился Дикий Запад – территория беззакония.

– Так что будь осторожна, нарушая правила, – прошипел Анджей, убирая шокер и сменяя выражения лица словно маску.

– Буду, – сказала я, – но и ты оглядывайся.

Думаю, он распознал мой блеф. Годами мои жизнь и карьера зависели от умения не влезать в конфликты и не проявлять агрессию, что сделало меня абсолютно беззащитной.

…Возможность попасть в Офир Хазму представилась в середине месяца Карка по марсианскому календарю.

Надо выбираться. Плевать на Анджея и его клику. Плевать на Чаньцев. Мне нужно наружу, прочь из липких тоннелей, что изучают пришельцев мириадами чуждых глаз.

Мне приказали добраться до Лабиринта Ночи и найти пропавшего следопыта. Но бросить его там, если он нарушил запрет и подобрался слишком близко. Я попросила дать напарника, но Анджей Ким лишь развёл руками, мол, нехватка людей. Чушь и ложь.

Я потратила половину сола, марсианского дня, чтобы добраться до места, где бедолага в последний раз выходил на связь. Дрон-поисковик на солнечном парусе проработал лишь три часа и после рухнул мёртвой птицей в каньон, поэтому ещё сол я прочёсывала территорию вручную.

Я отдохнула в марсоходе и вновь отправилась на поиски. Темнело, и в голубом небе загорелись жуткие колючие звезды.

Стоило признать, что миссия по спасению провалилась. Если только пропавший не притащил мобильную оранжерею, он мёртв. Семидесятый погибший. И сороковой исчезнувший в красных песках.

Солнце медленно уходило за горизонт, и Олимп отбрасывал длинную тень. Я стояла недалеко от «входа» в каньон – места, где ветер выбил в породе циклопические ступени.

Каким бы сильным ни было желание посмотреть на загадочное и запретное место, у меня кончались запасы воды. В светлое время я могла бы увидеть белый силуэт скафандра, но ночью поиск становился невозможным.

Я передала запрос на признание следопыта пропавшим без вести и уже была готова повернуть назад, когда услышала несущийся откуда-то неподалёку крик.

Это был истошный вопль о помощи, когда человек от боли теряет рассудок. Я замотала головой, пытаясь увидеть зовущего, но скафандр закрывал мне половину обзора.

Бросить поиски можно. Бросить умирающего – нельзя.

Я вновь и вновь пыталась понять, где кричит человек, а в это время на Тарсис опустилась чёрная марсианская ночь. Ещё раз осмотрев территорию вокруг спуска, я пришла к выводу, что пропавший соскользнул со ступеней и лежит метрах в ста внизу.

Я отладила мощный бело-лунный фонарь на шлеме, вбила в край каньона страховку и стала спускаться, надеясь, что хватит длины троса.

Чёрные стены сомкнулись над головой, а я всё спускалась и спускалась.

Крики становились громче и, в тоже время, они меняли направление. Будто следопыт, потерявший рассудок, уползал дальше вниз.

Через десять минут я уже искренне хотела, чтобы он замолчал, чтобы с чистой совестью повернуть назад.

Краем глаза я заметила движение и вздрогнула всем телом.

Это были колонисты, бравые космонавты из города Чан Ю. Луч фонаря выхватил их нелепые фигуры в белоснежных скафандрах. Они стояли на краю каньона, сложив руки в странном жесте. Я попыталась пробиться на их радиоволну, но не уловила ничего кроме помех и едва слышного мычания.

Что это за религиозный культ? Что за извращённый богомерзкий обряд они совершали? Меня осенило – человек, поиски которого я так необдуманно вела, был жертвой, а каньон – культовым местом.

Я замерла и выключила фонарь. Мычание стало громче.

Чёртовы сектанты и их обряды. Я попыталась вернуться назад, но белоснежные скафандры выстроились в ряд. Трое сжимали контрабандные пистолеты. Даже если это не огнестрел, а травмат, достаточно было слегка задеть шлем или рукав, чтобы обречь меня на гибель.

– Что вам нужно? – спросила я.

Тишина. Не поняли вопроса? Или не услышали?

В это мгновение по каньону пронёсся крик столь отчаянный, что я содрогнулась всем своим естеством. Шеренга сектантов попятилась назад. Крик становился громче и менее похожим на человеческий. Он был то слишком высоким, то слишком низким, то оборачивался тишиной, вырываясь за пределы воспринимаемого диапазона.

А потом ступени ушли из-под ног, и я провалилась во тьму.

Когда я пришла в себя, то умирала от жажды. Трос, на котором я повисла как тряпичная кукла, был натянут на максимальную длину. Во тьме я схватилась за него и попыталась посмотреть на небо, но не увидела ничего, кроме черноты. Даже если бы каньон невообразимо расширялся вниз, я бы могла разглядеть узкую полоску усеянного звёздами неба.

Но сверху была только тьма.

Я посветила фонарём вниз и поняла, что до дна всего два метра. Как бы не отстёгивала крюк, он не поддавался, и мне пришлось обрезать торс. Странным образом трос оказался прикреплён не к моему поясу, а к середине спины. Меня пронзила резкая боль. Я рухнула на дно каньона, и долгое время не могла пошевелиться.

Представьте себе древний, исполинский храм в южной Азии. А теперь представьте, что он в тысячу раз древнее и в сотню раз больше. Представьте, что бы вы чувствовали в его тени.

Именно это я испытала, ступив на дно каньона в Лабиринте Ночи. Я провела рукой по поверхности – даже во тьме было понятно, что она слишком ровная. И как бы не светила фонарём, я не могла увидеть ни стен, ни верха.

Мой мозг обхватила раскалённая рука ужаса. Я была без нужного снаряжения, всё осталось в марсоходе. Воды нет. Воздуха максимум на три часа. На четыре-пять, если экономить.

Сознание пронзило горькое понимание – здесь меня не найдут.

Да и существовал ли следопыт? Я даже не получила точных данных о нём, только последнее местоположение. Была ли это уловка, чтобы заманить меня в запретное место? Но зачем? Странное дело, но я не помнила, как получила приказ выдвигаться к Лабиринту. В голове всплыл разговор с Анджеем, но я никак не могла вспомнить его слова. О чём именно мы разговаривали? Куда именно он приказал мне направиться?

Не стоило даже и думать о том, чтобы забраться по гладкой стенке – даже будь у меня альпинистское снаряжение, мне не удалось бы забить рукоятку в цементированный миллионами лет кремний.

Я сделала невообразимое усилие, чтобы подавить панику. Эти три часа лучше провести, выбираясь наружу, чем сидя во тьме и тишине марсианского тоннеля.

Не могу сказать, сколько я шла. Часы перестали функционировать вместе с сетевой навигацией. То и дело я направляла луч фонаря вверх, надеясь выхватить кусок ночного неба или, на худой конец, потолок циклопической пещеры.

Но свет рассеивался во тьме, оставляя меня один на один с нарастающим ужасом.

Я не могла взять в толк, действительно ли я на дне каньона. По данным топографии Офир Хазма и Лабиринт Ночи представляли собой исполинский лабиринт с бесконечным ответвлениями и тупиковыми дорогами. Однако я шла по гигантскому залу, где только гладкий пол под моими подошвами давал ощущение пространства. Стены же и потолок терялись во тьме.

Что если Лабиринт Ночи состоял из нескольких ярусов? Что если я провалилась через расщелину в скальной породе, и дно каньона находится надо мной? Но тогда каким образом я повисла на тросе? Длина его не бесконечна, и я уже спустилась метров на двадцать, когда увидела зловещие в фигуры в скафандрах.

И что, если я медленно, но верно продолжала забираться всё глубже в недра Марса?

Разум человека способен выдержать многое. И одиночество, и стресс. Чего психика выдержать не способна, так это неопределённости. Какой бы долгой и страшной не была дорога, зная расстояние, её можно пройти. Разум человека выдержит даже самые травмирующие воспоминания, но оказывается на грани помешательства, если обнаруживает, что из его памяти пропало пара часов.

Как именно я оказалась подвешенной на тросе на глубине каньона? Если моя догадка верна, то я преодолела несколько сотен метров, чтобы достичь дна яруса, который теперь высился надо мной в невообразимой тьме.

Ровная дорога резко пошла на спуск. Мне приходилось идти как можно медленнее, чтобы не покатиться кубарем в темноту.

В ушах раздалось чавканье, и я с ужасом принялась оглядываться вокруг себя. Звук сменился шлепками. Шлёп. Шлёп. Шлёп.

Я никак не могла определить источник звука, а высокотехнологичная электроника в скафандре вырубилась.

Вопль из самых недр планеты сбил меня с ног.

Я называю это воплем, но в человеческом языке нет слова для описания этого чужеродного отвратительного звука, несущегося из нижних ярусов Лабиринта Ночи. Я хотела зажать уши, но мои ладони упёрлись в шлем. Я была оглушена этим выворачивающим наизнанку шумом.

На мгновение мелькнула мысль, не повернуть ли назад. Быть может, я всё же смогу взобраться наверх, но от возвращения меня удерживала липкая волна страха.

В этой чужеродной тьме кто-то был. Там, откуда я пришла, находилось нечто настолько отвратительное, что всё моё естество противилось возвращению.

И я продолжила спуск.

Шлепки прекратились. Прошло ещё двадцать минут в полной тишине.

Тоннель закончился. Я стала шарить по полу в поисках пути дальше. И моя догадка, что я провалилась на нижний ярус под каньоном, получила подтверждение.

Под моими ногами находился проход вниз. В ещё один подземный ярус. Я нагнулась и стала светить туда фонарём.

Бездна посмотрела на меня мириадами инопланетных глаз.

Я называю звук – криком, а образы – глазами, но они были и тем, и другим в той же мере, в какой это место являлось тоннелем.

Сознание сопротивлялось, но тело мне не принадлежало. Руки зацепились за край, ноги инстинктивно пытались нащупать твёрдую почву.

Но то, что контролировало моё тело, не заботилось ни о целости костей, ни о сохранности скафандра. Упав, я покатилась по камням.

Воздух уже давно закончился. Почему я дышу? Почему я жива?

Третий ярус, четвёртый, пятый. Каждый из них был высотой несколько десятков метров, и в конце каждого из них я упиралась в гладкую исполинскую стену, внизу которой располагался маленький проход. Их можно было бы назвать шахтами, но это не даст вам понимания того, насколько чужеродной была архитектура в Лабиринте Ночи.

Раньше я мыслила категориями естественное и искусственное. Но мы, трёхмерные создания, осознающие своё существование лишь несколько тысячелетий, и представить себе не можем другую категорию. Не естественное и не созданное. Не живое и не мёртвое. Нечто иное, за гранью понимаемого. Как цвета, которые мы не видим, и звуки, которые мы не слышим.

Оцепенение спало, и я вновь обрела контроль над телом. Но я не смела даже думать, насколько глубоко под поверхностью Марса нахожусь.

Ускорив шаг, я тут же споткнулась. Моя нога застряла по колено в липкой чёрной массе. С усилием я освободилась, и чёрная жижа чавкнула.

И тогда я услышала хохот. Человеческий, хоть и совершенно безумный.

Я посветила фонарём. У основания стены сидел колонист с эмблемой города Чан Ю на скафандре.

– Мы – марсиане, мы – марсиане, это – наш дом, наш дом, – шептал он обескровленными губами.

– Что это за место? Как отсюда выбраться? – в отчаянии спросила я.

– Оно здесь, оно везде. Но спит, и будет спать… пока… пока не настанет час… и когда настанет час…

– Та тварь в тоннеле?

– Здесь только мы и Марс. Оно спит в недрах. Но мы ждём. Мы ждём, когда оно пробудится, – его лицо исказила кривая ухмылка, и он захохотал, а потом закричал и затих.

Я отпрянула, и луч фонаря скользнул по стене за его спиной.

Я уже пережила несколько периодов беспамятства и хотела бы, чтобы дар краткосрочной амнезии снова снизошёл до меня.

От спины колониста, там, где должны быть баллоны с воздухом, отходили омерзительные отростки. Они уходили вверх, покрывая стену чёрной паутиной. Когда умирающий делал вдох, отростки сокращались как живые.

– Оно спит! Оно спит! Но оно проснётся! Сколько пропало без вести? Они не пропали! Не пропали! – изрыгал человек слова и проклятия. – Они внутри, внутри, внутри!

Я в ужасе попятилась от него и, чем дальше оказывалась, тем более жуткую картину видела. Чёрная жижа стекала со стен и собиралась в лужи, а стены покрывали живые и дышащие отростки.

– Приходите, приходите! – хохотал человек, а отростки сокращались всё сильнее. – Чем больше людей придут, тем раньше Оно проснётся! Оно ждало, ждало, ждало!

Сколько же я уже брожу по этим тоннелям? Потеряла чувство времени. Мне нужно выбраться, но ноги продолжают нести меня вперёд. Я могла бы дотянуться рукой до спины и прощупать баллоны, но опасаюсь, что там зияет дыра, а от моей кожи в невообразимую высь уходит чужеродный отросток, который, словно пищевод, снабжает меня воздухом.

Хлюпанье становится громче, и я уже различаю силуэты колонистов, прикованных к стенам омерзительными отростками. Но их гораздо больше, чем то количество землян, что когда-либо посещали Марс. Во тьме сложно разобрать детали. Однако того, что видно, вполне достаточно, чтобы понять: многие из обречённых жертв Лабиринта Ночи – не люди.

Они живые и лежат здесь с невообразимой древности. Ещё с тех эонов, когда поверхность планеты была совсем иной.

Оно там, в глубине. Не живое, не мёртвое, не естественное и не созданное руками безумных мастеров. Оно спит и ждёт. Спит и ждёт.

Я продолжаю идти. И говорить. Говорить, говорить…

Оно спит, но проснётся. Оно мертво, но скоро оживёт. Я иду… иду…

…Иду…

Лицо на сёдзи

Алдана Букова

– Курояма-сан, насколько мне известно, вы закончили Токийский университет и несколько лет работали адвокатом. И даже преуспели на этом поприще. Что заставило вас сменить профессию?

– Знаете, я просто полюбил рисовать и понял, что это мое призвание, – мягко ответил Итиро Курояма и улыбнулся, от уголков узких глаз лучиками разбежались морщинки. Он указал на керамический чайник: – Хотите еще чаю?

Курояма с самого начала предложил общаться по-английски и говорил на моем родном языке весьма недурно для японца.

– Спасибо, не откажусь, – я склонил голову в вежливом полупоклоне; в Японии быстро привыкаешь к этому жесту.

Курояма потянулся к чайному столику и разлил по чашкам светло-зеленый напиток. Мы расположились вдвоем на узком диване в крохотной квартирке в Синдзюку – большую часть единственной комнаты занимал письменный стол, заваленный набросками к будущей манге в жанре хоррор.

Я редко берусь за работу для малозначительных журналов типа «Мир отаку», но личность известного мангаки[5], японского «короля ужасов» меня внезапно заинтриговала. Посмотрев его работы, я удивился, насколько они были реалистичными и при этом нереально жуткими. Рисунки затрагивали темные стороны души, будили подспудные страхи, заставляли содрогаться от ужаса. Чтобы изобразить такое, мало богатого воображения. Казалось, этот человек действительно верил в то, что рисовал.

Интервью шло гладко, как конькобежец по ровному льду. Курояма вел себя спокойно и доброжелательно, охотно отвечал на вопросы, и все же меня не покидало чувство, что он находился в постоянном напряжении. Во взгляде маленького тщедушного японца время от времени сквозило затравленное выражение, и, казалось, он с трудом давил в себе желание оглядеться по сторонам.

– И последний вопрос, – конечно, самое интересное я приберег напоследок. – Во всех ваших мангах есть некий второстепенный персонаж. У него разные лица, но одна общая черта: он безмолвный наблюдатель и никогда не принимает участия в сюжете. Зачем вы его рисуете? Кто он?

Пока я говорил, Курояма бледнел прямо на глазах, на виске выступила капелька пота, во взгляде появился неподдельный ужас.

– Простите, – сказал я после паузы, поняв, что ответа не последует. – Вероятно, вы хотите оставить интригу для читателей.

Курояма судорожно кивнул, его лицо немного расслабилось. Мангака производил впечатление здравомыслящего и даже уравновешенного человека, однако он явно чего-то панически боялся. Меня редко подводил профессиональный нюх, и сейчас я нутром чуял окутывающую Курояму мрачную тайну. Захотелось докопаться до разгадки во что бы то ни стало.

– Большое спасибо за интервью, – я поднялся с дивана. – Было приятно пообщаться. Возможно, вас удивит моя просьба… Но я хотел бы пригласить вас пропустить со мной рюмочку-другую в баре.

Шансов, что Курояма согласится на предложение малознакомого человека, было немного. Однако, к счастью, я увидел на его лице сомнения и решил дожать:

– У моего сына сегодня день рождения, а все родные остались дома, в Штатах, – я постарался добавить в голос грустную нотку. – Друзей в Японии у меня нет. Я был бы очень признателен, если вы составите мне компанию.

Конечно, никакого сына у меня не было, но японцы свято чтят семейные праздники, к тому же зачастую не дураки выпить. Я выжидательно смотрел на Курояму, пока он наконец не кивнул.

– Спасибо за приглашение, мистер Ринкорун, – он произнес на японский манер фамилию, которую я ему назвал.

Разумеется, я представился псевдонимом, который отчасти позаимствовал у шестнадцатого президента США.

***

Мы сидели за столиком одного из оживленных токийских баров в Кабуки-тё, потягивая виски со льдом – Курояма тоже не жаловал своеобразный рисовый напиток, который японцы называют сакэ. Пока разговор крутился вокруг общих незначительных тем, я осторожно пытался прощупать почву, найти ту единственную ниточку, что приведет к разгадке. Однако Курояма с каждым глотком становился все мрачнее и неразговорчивей. Вспомнив простую истину «все мы родом из детства», я решил попробовать зайти с этой стороны.

– Знаете, когда я был маленьким, ужасно боялся ходить ночью в туалет и даже мочился в постель, – я рассмеялся и посмотрел на Курояму, тот даже не улыбнулся. – Мне казалось, что из-под кровати протянется рука и непременно схватит меня за ногу. Весьма распространенный страх. Полагаю, ваше богатое воображение рисовало что-то более впечатляющее.

– Я совершенно не помню, чего боялся в детстве, – ответил Курояма. Черт бы побрал этого японца! Ведь должна же быть какая-то зацепка… Вдруг он задумчиво добавил: – Все мои детские страхи были вытеснены впоследствии.

– Чем? – я затаил дыхание.

– Мне было тринадцать, когда я впервые увидел его, – Курояма обратил на меня слегка затуманенный взгляд раскосых глаз. Я замер, боясь спугнуть удачу. – Лицо на сёдзи[6]. Вы знаете, что такое сёдзи?

Я нетерпеливо кивнул, и он продолжил:

– Есть одна история. Кайдан[7]. Он очень короткий, сейчас я вам перескажу, – Курояма сделал большой глоток из своего бокала. – «В детстве я часто просыпался по ночам и видел лицо на сёдзи, всегда на одном и том же месте. По утрам оно исчезало. Шли годы, бумагу в рамах меняли, но лицо продолжало появляться. Однако ничего другого не происходило. А потом мне в голову пришла забавная мысль: я взял тушь, кисточку и нарисовал в том месте похожее лицо. На следующий день кто-то из домашних вырезал этот фрагмент и заменил чистой бумагой. Лицо почему-то больше никогда не появлялось».

– Занятная история, – сказал я, когда Курояма замолчал.

Он опустил голову, а затем вдруг встрепенулся и заговорил быстро и лихорадочно по-японски. Порой я с трудом разбирал слова и позднее восполнил пробелы, многократно прослушав диктофонную запись.

– Тогда я жил с родителями в маленьком городке в префектуре Тотиги. У нас был традиционный японский дом. Лицо появлялось каждую ночь на сёдзи в моей комнате, всегда в одном и том же месте. Иногда оно хмурилось, иногда зловеще ухмылялось, иногда его черты искажал гнев.

Я не мог нормально спать, мне постоянно снились кошмары. Они были такими яркими и реалистичными, что вытеснили из памяти все детские страхи. Однако я считал себя уже вполне взрослым – рассказывать о подобном родителям, а тем более друзьям, было стыдно. Так продолжалось почти год, пока учительница литературы не решила устроить Хяку-моногатари.

Я вспомнил, что так японцы называют старинную игру, популярную еще во времена Эдо – люди собираются ночью в нежилом помещении, зажигают сотню свечей и по очереди рассказывают мистические истории. Закончив, нужно погасить одну свечу. Самые страшные кайданы приберегались напоследок.

– В ту ночь кто-то из одноклассников рассказал тот самый кайдан о лице на сёдзи, – продолжил Курояма. – И тогда мне пришла в голову очевидная мысль. Однако рисовать тушью я не решился, опасаясь расспросов родителей.

Моя мать зарабатывала тем, что шила праздничные кимоно на заказ. У нее был специальный фломастер для раскроя – через некоторое время краска бесследно исчезала с ткани. Я незаметно утащил фломастер и нарисовал лицо на сёдзи. Рисовал я тогда не слишком хорошо, однако это сработало. Рисунок исчез, а вместе с ним из моей жизни пропали и кошмарное лицо, и дурные сны. А вскоре мы с родителями переехали в Токио.

Он замолчал, тоскливо уставившись на оплавленные кубики льда в пустом бокале.

– Но на этом история не закончилась? – спросил я по-японски и пододвинул Курояме новую порцию виски, которую предусмотрительно успел заказать официанту.

– К сожалению, нет, – Курояма стиснул в руке бокал, сделал глоток и продолжил: – Я окончил Тодай[8] и начал адвокатскую практику. Однажды мне пришлось поехать в родной городок по делам клиента. Выполнив работу, я встретился со школьными приятелями. Мы хорошо посидели в местном баре, – он усмехнулся. – Я остановился в отеле на окраине и возвращался в изрядном подпитии по пустынным улицам.

Вдруг впереди из тени выступил человек, тусклый свет бумажного фонаря упал на неестественно высокую и худощавую фигуру. Впрочем, одет он был совершенно обычно – в джинсы и короткую серую куртку с надвинутым на лицо капюшоном. Я подумал, что этот человек – грабитель, и свернул в переулок, намереваясь перейти на параллельную улицу. Но как только я вышел к ней, он каким-то чудом уже оказался там – стоял между домами, и его длинная тень тянулась в мою сторону по тротуару. Мне стало страшно. Пока я думал, как незаметно скрыться, человек откинул капюшон…

Курояма закрыл лицо руками, и мне стало не по себе, холодок пробежал по спине. Я уже не был уверен, что хочу узнать продолжение истории. Курояма издал полувсхлип-полувздох, отнял руки от лица и спросил:

– Вы когда-нибудь слышали о нопэрапоне?

Я кивнул. Нопэрапоном японцы называют странное существо без лица – одно из порождений жутковатой фантазии этого народа.

– Так вот, под капюшоном у того человека была гладкая кожа – ни глаз, ни носа, ни рта. Как большое белое яйцо. Не знаю, чем он говорил, но в ночной тишине раздался пронзительный голос: «Это сделал ты!» И тогда я побежал со всех ног. Я в панике метался по улицам. Человек без лица неизменно возникал на моем пути, и его крик многократно отдавался эхом в голове: «Ты, ты, ты!» – Курояма перевел дух, словно только что спасался от преследователя, и продолжил: – Не помню, как я добежал до гостиницы, как очутился в номере, но всю ночь не смыкал глаз, прислонившись спиной к двери.

На следующее утро я уехал первым же поездом. Однако с тех пор нопэрапон начал преследовать меня уже в Токио. Он поджидал в темных переулках, и я перестал выходить из дома после заката. Пришлось бросить работу. Но даже это не помогло, он являлся в ночных кошмарах и все время повторял: «Верни мне мое лицо!» Но как я мог это сделать?

– Вероятно, нужно было снова нарисовать его на сёдзи? – предположил я.

– Если бы все было так просто! – простонал Курояма. – Наш дом снесли и построили на его месте бензоколонку. Хуже того, я совершенно забыл, как выглядело лицо на сёдзи. Ко мне вернулись кошмарные сны, что терзали меня в тринадцать лет, но это проклятое лицо я никак не могу вспомнить. Вы спрашивали, как я сменил профессию? Психотерапевт посоветовал мне рисовать все, что я помню из снов. Постепенно рисование увлекло меня, и так я стал мангакой.

Я вспомнил творения Куроямы и мысленно содрогнулся. Если этот человек каждую ночь видел во сне то, что рисует, не хотел бы я оказаться на его месте.

– Вам помогла психотерапия? – осторожно спросил я.

Курояма покачал головой.

– Я пил таблетки, которые мне прописывали, но от них становилось только хуже. Наконец я перестал обращаться к врачам. И все эти годы я пытался нарисовать его лицо, перебирал разные образы…

– Тот самый безмолвный наблюдатель? – догадался я.

– Да, – Курояма поморщился. – Но каждый раз он недоволен, ему нужно одно-единственное лицо, которое я не могу вспомнить. И знаете что… – мангака придвинулся ко мне и понизил голос до громкого шепота. – В последнее время мне кажется, что по ночам он крадет мое лицо. Утром иду к зеркалу и вижу в нем гладкую кожу на месте глаз, носа, рта. Хочу закричать, но нечем, начинаю задыхаться… И снова просыпаюсь. Иногда такое происходит по нескольку раз. А что, если он навсегда его заберет? Что тогда будет со мной?

Узкие глаза расширились от страха, Курояма вдруг отпрянул от меня, резко встал и покачнулся. Он был уже прилично пьян, хоть и говорил до сих пор довольно складно. Я почувствовал легкий укол совести, ведь именно с моей подачи он пил бокал за бокалом.

Я подозвал официанта, расплатился и взял Курояму под локоть:

– Позвольте вас проводить.

– Благодарю, – пробормотал он, и мы направились к выходу из бара.

Тщедушного японца как-то вдруг сразу развезло, он едва стоял на ногах. Мне пришлось вызвать такси, а затем проводить Курояму до квартиры, помочь открыть дверь и добраться до дивана.

Пока я спускался пешком по лестнице, жутковатая история не шла у меня из головы. Удивительно, но в баре я почти поверил в нее. Поверил, что нопэрапон существует и каждую ночь приходит за своим лицом. Но, скорее всего, Курояма просто нездоров и стал жертвой собственного больного воображения.

Когда я вышел из подъезда, из тени в переулке вдруг выступил человек. Неоновый фонарь осветил высокую худощавую фигуру в джинсах и короткой серой куртке с низко надвинутым капюшоном. Резким движением человек откинул капюшон, и сначала мне показалось, что вместо лица у него ровная белая поверхность. Я в ужасе зажмурил глаза и усилием воли снова открыл… На меня смотрело лицо Куроямы, его губы растянулись в широкой глумливой улыбке.

Месяц в Уэлене

Юрий Погуляй

– День первый —

Прошлым вечером выпал снег и берег посветлел. Черные волны с шумом накатывали на гальку, слизывая белый налет и распространяя соленую скверну. Ветер гнал низкие тучи на юг.

Пока Максим шел по берегу, то насчитал семнадцать цепочек следов. Семнадцать дорожек из отпечатков босых ног. Мужских, женских, детских.

Они вели к воде, и ни одна не возвращалась. Ни одна.

И почему босиком?!

У последнего следа Максим остановился. Сунул озябшие руки в карманы штормовки. Вообще, он любил море. Оно окружало Уэлен, оно кормило Уэлен, оно было Уэленом. Но сейчас Максим скорее пустил бы себе пулю в висок, чем сделал к черной пучине хотя бы один шаг. Стихия волновалось, шумела, подступая к домам, зажатым на узкой полосе земли между Уэленской лагуной и Чукотским морем. Она будто вознамерилась уничтожить ночные следы раньше, чем их обнаружат люди.

Максим еще раз посмотрел на то, что заставило его замереть. Присел, коснувшись пальцем отпечатка крошечной ладошки. Покосился в сторону воды.

Здесь прополз ребенок. На четвереньках. Даже след от провисшего подгузника остался. А в таком возрасте в Уэлене был только один малыш. Сын Марии Николаевны, из администрации. И след вел как раз от ее домика. Максиму показалось, что его ноги стали тонкими-тонкими и вот-вот подломятся.

Полгода назад мальчишку и счастливую мать привезли на вертолете из Лаврентия. Весь поселок гулял. Праздновал пятницу тринадцатого. День рождения нового уэленца. Тимур-вертолетчик все кричал, что тринадцатого рождаются только счастливые люди. Он знал об этом, так как тоже родился в «правильное» число месяца.

Море облизывало берег, поднимаясь все выше. Вдали, у кооператива, монотонно лаяла собака. Максим медленно поднял взгляд на черные воды. Море стало другим. Ветер кинул в лицо соленые брызги.

Если сейчас дойти до кооператива и угнать у них вездеход, то уже к вечеру можно добраться до Лаврентия. Оттуда, если повезет с погодой, самолетом в Анадырь и подальше от моря. И вообще от любой воды.

Максим шумно выдохнул и, понукая онемевшее тело, пошел по следам проползшего здесь ребенка. К дому Марии. В груди, в горле застряло по камню. Сердце билось с перебоями, с покалываниями.

Окно коттеджа было открыто нараспашку. Ветер трепал занавески. Максим обошел аккуратный домик, из тех, что построили после двухтысячных, поднялся на крыльцо и постучал. А затем все никак не мог оторвать взгляда от костяшек пальцев, разбитых в кровь о дверь. Там, во внешнем мире заспанный вопрос Марии «кто там?» превращался в жуткий вой отчаянья, а он все стоял и пялился на окровавленную руку.

***

Снег таял. Вездеход рвал траками плоть тундры. Бледную желто-зеленую долину с далекими белыми сопками затягивало облаками. Двигатель ревел, люди в железном брюхе покачивались в такт движения. Когда они только выехали из Уэлена, то еще разговаривали.

Старший, Николай, все советовал держаться разбитого тракта, Максим кивал, будто бы никогда не ездил в Лаврентию, и цеплялся за руль так крепко, что на бинтах, в районе костяшек, проступили кровавые пятна. Тамму, чукча из косторезной, прилип к стеклу и смотрел на Уэлен, и на провожающую его Гаунаут. Она едва шевелила пальчиками, прощаясь, и толпа односельчан вокруг теряла фокус, размывалась, подчеркивая красоту жены.

То было час назад. Сейчас костерез вцепился руками в колени, лихорадочно моргал, да мотал головой. Морщился. Николай откинулся на своем сидении и тоже подергивался. Максим быстро-быстро дергал ногой, словно его одолел припадок. Но все молчали. Вездеход полз в тумане тундры, фары рвали молочное полотно. Куда они едут? Зачем? Нужно вернуться к морю. Чем дальше они от него уходят, тем хуже будет. Впереди только смерть. Только смерть. Тамму покачивался на месте, когда Николай вдруг крикнул:

– Стой! Стой!

Машина резко остановилась, будто бы Максим ждал команды, и Тамму радостно заулыбался. Назад. Они поедут назад.

– Нам нельзя туда. Нельзя. Надо возвращаться, – сказал Николай.

Он сполз с пассажирского кресла, но его оттолкнул Максим. Парень с разбитой рукой просочился к двери и выпрыгнул в тундру.

– Надо возвращаться, – повторил Николай, с пыхтением поднялся и тоже шагнул наружу. – Мы должны идти, – сказал он из тумана.

Тамму смотрел вслед товарищам, подергивая головой. Что-то было не так. Он понимал, что должен бежать следом. Должен бросить вездеход и спешить к морю. Но вдруг снова увидел пальчики Гаунаут.

В салоне сочно пахло отсыревшей тундрой.

– Коля! Макс! – закричал в туман Тамму.

Высунулся в дверь, уперся руками в проем. Пошатнулся, вытаскивая себя из железного брюха, но едва нога оторвалась от пола машины – дернулся обратно. Лицо Ганаут изменилось. Она мотала головой в испуге.

– Но я должен идти к морю… – проскулил Тамму.

Ганаут еще раз мотнула головой. Он захлопнул дверь вездехода. Жена верила, что Тамму приведет помощь из Лаврентия. Нельзя ее подводить.

И кто-то еще ждал их… Кто-то еще!

Тамму зарычал, разрывая наполняющий голову туман. Прикусил губу, чтобы прийти в себя. Что он тут делает?!

– А-а-а-а-а! – взвыл чукча, отвесив себе оплеуху.

Из памяти проступил длинный кабинет. Портрет какого-то президента на стене. Лев Васильевич в кресле. Да, он отправил их. Он сказал ехать.

Тамму вцепился в образ, вытаскивая воспоминания как засохшую козявку из носа. Нет связи. Нет сети. Пропало семнадцать человек.

Картинка сформировывалась. Из пустоты, кроме булькающего Льва Васильевича, проступило две фигуры. Николай, начальник кооператива, и Максим – водитель вездехода.

Глава администрации что-то говорил. Но уши как водой залило. Проступали обрывки предложений. Семнадцать человек. Гарнизон пограничников пуст. Заперт. Шторм. Умер. Тамму мялся тогда, чувствуя себя не в своей тарелке. Он впервые видел кабинет главы администрации.

Память выудила список на столе Льва Васильевича. Имена и фамилии тех, кто ушел ночью в море. Колонка загибалась чуть вправо, буквы, выведенные синей ручкой, расплывались, переходили в цифры. 13.01.56, 13.06.78, 13.08.2019…

Лев Васильевич выделил каждую чертову цифру кружочком. Поймав взгляд Тамму, глава Уэлена перевернул листок бумаги чистой стороной наверх. Посмотрел на Николая:

«Придумай, что-нибудь».

Тот деловито кивнул.

«Полицию, ФСБ, СЭС, что угодно… Я не знаю, что делать», – поник глава администрации, рассеянный взгляд коснулся окна, за котором по заливу сновали вельботы с морзвероловами.

С самого раннего утра бригады искали тела ушедших.

«Пусть гонят сюда технику, вывозят людей», – добавил Лев Васильевич. – «И поторопитесь».

Рука дернулась, тело, будто током прошибло, и воспоминания развеялись. Тамму плюхнулся на сидение водителя, хотя хотелось открыть дверь и бежать по следам траков назад, домой. К морю. Он надавил клаксон, и сирена прорвала рыхлую плоть тумана. Пальцы дрожали, ноги выплясывали, и из груди рвался то ли сип, то ли рык.

Тамму утопил педаль газа, и вездеход взревел, очнувшись. Железная машина поползла по тундре дальше. Поползла медленно, уверенно. Чукча морщился. Что-то влезало ему в голову. Что-то копалось в мыслях холодными щупальцами, и Лев Васильевич уже не выглядел потерянным. Он держал обе руки на плечах Тамму и говорил ему:

«Возвращайся. Быстрее. Мы принадлежим морю. Ты ушел слишком далеко».

Тамму не мог вспомнить, было ли это на самом деле, или же нет. Шепча молитву, он придавил педаль газа домкратом, вцепился ватными ладонями в руль. Пальчики Ганаут уже не прощались. Они манили.

«Возвращайся», – шептали ее губы.

Потерявший управление вездеход рухнул в озеро Коолен через два часа.

Чукча-косторез в тот момент царапал ногтями заднюю дверь. Он никак не мог найти ручку, но знал, что именно здесь море ближе.

Ледяная вода его успокоила.

– День второй —

Алексей проснулся от холода. Повернулся на бок, чтобы обнять жену. Слепо хлопнул рукой по пустой половине кровати. И вспомнил вчерашний день. Суету поселка. Чувство пустоты, когда утром обнаружил, что супруга ушла в море в числе других.

Вспомнил полдня на вельботе, вспомнил поиски тел. Вспомнил полдня мучительного вопроса – зачем Марта ушла, что могло обидеть ее, задеть? Соратники строили версии, одна другой страшнее, но Алексей их не слушал. Ночь принесла горе в семнадцать семей, но беды остальных это чужие беды. Свое несчастье несет гораздо больше боли. Остальные ушли – и ладно. Но почему так поступила Марта?!

Алексей отупел от этой мысли, потеряв связь с реальностью. Ветер бился о штормовку, глаза болели от монитора эхолота. Пусто. Дно залива опустело. Ушла даже рыба.

Потом старший остановил поиски, и молчаливый Алексей вернулся домой. Заперся и не отвечал на стук в дверь и крики в окно от Петра. Сосед, с которым много был пройдено и пережито, так и не достучался до потерявшегося приятеля. А тот пусто шатался по дому, стараясь не смотреть в сторону моря. На призывную сирену от здания администрации он не вышел.

Верх нереальности, так он назвал свое состояние. Марты не могло «не быть». Она была с ним всегда. Они сошлись во время учебы в Анадыре. Знакомы были всю жизнь, так как Уэлен поселок маленький, но узнали друг друга только потом, студентами. Там же и расписались, а затем вернулись в родные края и никогда не расставались.

До прошлой ночи.

Алексей бродил по их опустевшим владениям с бутылкой в руках. Прикладывался к водке, как к лимонаду – жадно, большими глотками. Сам не заметил, как выключился.

И сейчас сухость в горле, да сжатая тисками инквизиции голова сказали ему: «это явь, это не кошмар». Он скривился, как готовый заплакать ребенок.

И тут увидел Марту. Она стояла в углу комнаты, в той самой ночной рубахе, в которой ложилась спать прошлой ночью. Ее волосы плавали в воздухе, словно попавшие в невесомость водоросли.

– Господи, – всхлипнул Алексей. – Марточка. Марта… Как ты меня напугала!

Он вскочил с кровати, подбежал к жене и обнял ее. Холодная вода, невидимым коконом окружающая супругу, обожгла кожу. Алексей отпрянул, но руки Марты морскими змеями обвили его и притянули к себе. Прижали к мертвому телу, затянув в едкую оболочку.

Глаза защипало от соли, но даже сквозь боль он не закрыл их, глядя в разинутый рот бледной жены, и закричал в воду, выдувая истеричные пузыри. Море хлынуло в ноздри, в горло. Алексей рванулся, но хватка супруги не ослабла. Руки увязли в теле Марты, будто оно состояло из разогретого пластилина, чудом сохраняющего форму, но твердеющего там, где с ним не боролись.

На улице кто-то закричал. Грохнул выстрел, и криков стало больше. Андрей слышал это сквозь заложившую уши воду, уже не сопротивляясь и проваливаясь в небытие.

***

По подмерзшей дорожной грязи на четвереньках полз ребенок. Петр стоял с ружьем у детского сада, где сегодня собрали женщин, и не мог заставить себя поднять оружие. Малыш смотрел на землю, тараня холодный мир светлой головкой.

Морзверобои из кооператива, вместе с Петром сторожащие детский сад, попятились.

В свете качающихся на ветру фонарей наискось падал мокрый снег. На мальчике он не таял.

– Смотрите…

У магазина, со стороны моря, появился голый толстый мужчина. Бледное пузо свисало и билось о бедра. Тимур-вертолетчик. Ушел этой ночью. За ним брела старуха Клава Никифоровна, медсестра из школы. Оплывшая, отекшая, с гривой седых всклокоченных волос.

– Бейте в голову. Бейте в голову! – закричал Игорек, самый молодой из морзверобоев. Он учился в ПТУ в Лаврентия и вернулся в родной поселок после отчисления. – Это зомби! Бейте!

Он выстрелил первым. Следом загрохотали ружья остальных. Целились, как и было сказано, в голову. Но никто будто бы и не попал. Ни Игорь, ни самый меткий в Уэлене стрелок – старый Михаил Вуквукай. Последний с невозмутимым видом расстрелял весь магазин своего «СКС». У головы Тимура-вертолетчика вспыхивали водяные всплески, толстяк кивал в такт выстрелам, но так и не остановился.

Петр все смотрел на малыша, ползущего по улице. Ребенок перебирал руками и ногами, не поднимая головы, не меняя темпа. В холодном Уэлене стало еще холоднее. Его сын мог бы быть сейчас таким же. Если бы не выкидыш у Леры.

– Что это такое, что это? – закричал кто-то.

Вуквукай сменил магазин, вскинул карабин. Выстрелил, выстрелил, выстрелил. Он бил как учил отец, которому передал знания дед, узнавший о мастерстве охоты от прадеда. Свинец находил суставы, сердце, глаза, но вертолетчик лишь покачивался и шел дальше.

– В дом, – сказал кто-то. – Уходим.

Ребенок, наконец, поднял голову. Белое лицо с обвисшими щеками и набравшими воды нижними веками. Петр сделал шаг назад. Заскрипела калитка от забора, окружающего детский сад. Вуквукай все стрелял, и с каждым выстрелом лишь зверел от тщетности усилий.

Стервенеющего охотника затащили во внутренний дворик. Калитку заблокировали. Вуквукай обмяк, опустил руки. Когда Тимур-вертолетчик подошел к забору из рабицы, старик плюнул в него. Толстяк же сделал шаг вперед. Сетка натянулась и утонула в разбухшем от воды теле. Старуха, шедшая с ним, тоже навалилась на забор, и металл не удержал ее. Мертвецы прошли рабицу насквозь, словно жидкие роботы из старого фильма. Заорал, а затем резко забулькал Игорек. Петр увидел, как прыгнул на парнишку ребенок Марии и вцепился ему в лицо. Кто-то пытался оторвать малыша, но руки проходили сквозь мертвое тело.

– Это вода. Они вода!

– В дом, в дом!

Петр, наконец, поднял ружье и выстрелил. Прямо в голову Игорьку. Тот застыл, успокоившись, а ребенок поднял лицо к стрелку. Равнодушное, белое лицо утопленника, вокруг которого в невидимом водяном коконе плыли кляксы крови.

На Петра навалился Тимур, обнял, и в глаза хлынула соленая вода; морской яд обжег легкие. В заложенных ушах кто-то голосил, трещали далекие выстрелы. Под весом вертолетчика колени Петра подогнулись, и он упал на землю, кашляя и выблевывая холодную воду, которой некуда было выходить. Глаза пучились, горло рвало, тело каменело.

А потом пришел покой.

***

Мобильный телефон лежал возле шипящей помехами радиостанции. Лера включила экранчик и убедилась, что связи так и нет, наверное, уже в пятый раз за последние десять минут.

– Частишь, – сказал Михаил Вуквукай.

Чукча сидел у обогревателя и чистил оружие. Головы он не поднимал – угадал по жестам.

– Частю, – согласилась Лера.

Папироса в уголке рта качнулась в ритм слогам. От дыма слезились глаза. Табак убивал ее, несомненно, но сражаться с пагубным пристрастием Лера не могла. И не хотела. Пряталась от мужа, как девчонка в школе. Да, о ее тайне знал весь Уэлен, но никто не осмелился донести Петру. Знали его тяжелый характер. Боялись, что суровый морзверолов мог сделать с женой.

Сердце заныло. Вуквукай рассказал ей о том, что случилось во дворе. Он всем рассказал. И она, почему-то, почувствовала облегчение. Люди подходили, обнимали, говорили теплые слова, а Лера представляла себе, как теперь спокойно закуривает. Без оглядки.

Она затянулась покрепче. Так, чтобы сдавило горло. Выпустила клуб дыма, как героиня хорошего, правильного фильма. Будто не статистка с сиськами и поцелуем в финале, а сильная, независимая женщина, с личной драмой, с трагедией. Не курица, которую вечно топчет муж.

Окно, напротив которого она сидела, выходило на море. Но сейчас она не видела ничего, кроме косого снегопада под яркими фонарями и забора детского сада, в котором сейчас было очень тесно. Лев Васильевич собрал здесь под сотню человек. Еще одну группу расселили в школе, но многие остались в своих домах да квартирах. Не верили, что все серьезно. Все про вездеход вспоминали.

Если завтра помощь не придет, значит… Лера потерла переносицу, уходя от мысли.

Вышедшие из моря бродили вокруг сада, упирались в стены, обнимали их и отходили. Мертвые лица тянулись к свету в окнах. Мертвые руки ласкали свежую краску. Лера помнила, как заказывала ее и как банки разгружали с баржи.

Она щелкнула мобильным. Связи нет. Радио шипело на всех волнах. Она посмотрела на часы.

Обе стрелки уперлись в цифру двенадцать.

– Кто-нибудь ходил к погранцам? – спросила Лера. – У них аппаратура должна быть лучше. Может, у них есть связь? Вообще сразу надо было к ним идти!

Ей никто не ответил, и она обернулась

– Михаил Алелэкович?

Вуквукай сидел на стуле, вытянувшись псом, учуявшим вкуснятину. Локоть его резко дернулся. Заплясала нога. Карабин грохнулся на пол и зазвенел рассыпавшимися деталями.

– Михаил Алелэкович? – тихо спросила Лера.

Мужчина содрогнулся. Встал, пританцовывая. Невозмутимое морщинистое лицо чукчи побелело.

– Что с вами?

Охотник ринулся вперед, оттолкнул Леру в сторону и вскарабкался на стол. Сбросил рацию, телефон и рванул раму на себя. В комнату ударил снег и холод, заревело море, а чукча прыгнул вниз, со второго этажа. Внизу под телом охотника заскрипела рабица.

Лера захлопнула окно и очистила стол от налетевшего снега. Села обратно, отыскала в кармане пачку папирос. Еле закурила – руки трясло так, что не получалось угнаться за огоньком зажигалки.

Внизу кричали женщины.

– День двенадцатый —

Радар пищал. Как в «Чужих». В зеленом мониторе вращалась развертка дальности, и когда она накатывалась на спрятанные в матовом море «огоньки» – те вспыхивали и попискивали. Сегодня их было уже пять. Пять объектов в акватории Берингова пролива. Каждый размером с корабль.

Может быть, там и правда что-то есть?

Сержант Ефремов глотнул из фляги, глянул на камеры. Эта, из поселка, опять пришла. Девушка с напускным видом курила папиросу, стоя у входа в казарму. Картинно. Будто из героического фильма. Обычно она заглядывала в окно, пробовала ручку двери и уходила восвояси. Но не сегодня. Девушка отбросила окурок и прикладом ружья выбила стекло. Сунула руку внутрь, чтобы отпереть замок.

Ефремов безучастно проверил эфир. С большой земли тишина, как и раньше. Он оправил куртку, проверил оружие. Вышел в тамбур.

Нарушительницу сержант нашел в радиорубке. Она увлеченно возилась с аппаратурой. Когда пограничник встал на пороге, то девушка потянулась было к ружью, но остановилась. Улыбнулась неуверенно.

– Ой, – сказала она. – Ой… Я не знала, что кто-то остался.

Сержант посмотрел на рацию, у которой дежурил тогда, пару недель назад. В ушах опять захрипел истеричный голос капитана:

«Мы не должны были открывать огонь. Не должны были! Они уходят в море. Они все уходят в море. Я не могу их остановить».

Пауза и пустое:

«Что мы наделали…»

Сержант выстрелил девушке в лицо. Затем вернулся в комнату отдыха и какое-то время читал засаленную книгу Бушкова «Охота на Пиранью». Когда прозвенел будильник, Ефремов пошёл в кухню. Съел сухпаек, запил его. Сверился с часами, отправился в тесную туалетную комнату, где тщательно почистил зубы, вглядываясь в свое сумрачное отражение. Высморкался. Вышел в коридор с потрескивающими люминесцентными лампами. Дошел до «помещения внутренней изоляции».

Остановился, повозился с ключами. Долго, с наслаждением от неторопливости, искал нужный и, наконец, вставил его в замок. Щелчок. Тяжелая дверь поползла в сторону. Ефремов включил свет. Пахло потом, нечистотами и чем-то склизким, холодным. Он тщательно запер за собой дверь. Ключи убрал в сейф. Сбросил код. Поставил новый. Записал его на бумажке. Бумажку положил под койку.

На полу, накрытые плащ-палаткой, лежали его товарищи. Четверо. Вахта. Все, кто остались на базе на время пограничного рейда. Он отбросил тяжелый плащ в сторону, посмотрел на серые лица.

Иващенко и Харламов сошли с ума в первую же ночь. Их трясло, крутило. Иващенко скреб дверь, как ополоумевший мартовский кот. Харламов выбил стекло в окне, но не смог протиснуться сквозь решетку. Утром оба успокоились. Лежали – один у дверей, другой у окна – тяжело дышали. Немигающие глаза запали глубоко-глубоко и видели что-то такое, от чего на затылке сержанта ежиком поднимались волосы.

Пока он, Скоролапов и Варляй перетаскивали тела в помещение изолятора – сержант четко осознал, что за пределами казармы всё изменилось. Старый мир ушел. Кто явился ему на смену – Ефремов знать не хотел.

– Капитан приказал оставаться на месте, – соврал он сослуживцам. – Командование беру на себя.

Спорить с ним никто не стал.

Через два дня к скребунам присоединился Скоролапов. А еще через три посерел Варляй. Ефремов переехал в помещение изолятора, понимая, что безумие доберется и до него. Он слышал попытки гражданских связаться хоть с кем-нибудь по радиосвязи. Им никто не отвечал. Даже в КВ-диапазоне царил только белый шум.

Однако Ефремов внимательно слушал женский голос, запрашивающий о помощи. Монотонный, уставший. Девушка говорила про море. Говорила о том, что ушедшие возвращаются. Что их нельзя убить, что нужно просто прятаться. Что никто не знает, почему это происходит, но, пожалуйста, держитесь в зданиях, держитесь группами, постарайтесь найти укрытие с надежными запорами. Уэлен вызывает кого-нибудь. Пожалуйста. Ответьте!

Сержант молчал. Так же, как молчали его соратники по ночам, когда выползали из-под плащ-палатки и толкались у запертой двери.

Он понимал, что рано или поздно наступит и его очередь. Потому каждый вечер и менял код в сейфе, запирая себя в изоляторе. Оставаясь в «укрытии с надежными запорами».

Ефремов улыбнулся. Затем накрыл тела плащ-палаткой, выключил свет и лег на койку. Закрыл глаза. Море их не получит. Как и ту дурочку, спасенную им в радиорубке.

Волны позвали его ровно в полночь. Он соскочил с кровати, раскидал вяло скребущихся товарищей, и замолотил по стальной преграде кулаками. Не чувствуя боли, не чувствуя страха.

Желая только лишь добраться до воды.

– День двадцать первый —

Днем они не появлялись. Приходили с ночным приливом и уходили с отливом. Бродили по поселку, будто бы еще помнили жизнь до того, как их призвало море. Бывшие уэленцы забирались в брошенные дома, толпились у светящихся окон школы и сада, а к рассвету возвращались назад, в воду. Молчаливые белолицые граждане умирающего поселка. Ночная смена.

Вездеход, отправленный в Лаврентия, уже никто не ждал. Равно как и помощи.

Погода так и не менялась: шторма да ветра. Один вельбот пытался уйти в море, чтобы добраться до Лаврентия, но Олег видел, как его разбило о скалы в паре километров от поселка. Команду он не нашел.

Каждое утро Олег уходил из Уэлена, находя успокоение в тундре. Садился на квадроцикл, цеплял запасную канистру и отправлялся куда глаза глядят. Но поближе к морю. Стоило направить машину чуть в сторону – накатывала необъяснимая и неодолимая тревога, руки сами поворачивали руль назад, к проливу. Олег не сопротивлялся. Главное оказаться за пределами поселка, где можно притвориться, будто все в мире осталось таким же, каким было всегда.

Хотя внутри зарождалась мысль: если взять несколько канистр с топливом, то, чем черт не шутит, может и до Лаврентии доедет? Все полезнее, чем ждать своей очереди отправиться в море.

Сегодня Олег решил отправиться чуть дальше, чем обычно. И тарахтящий в тишине тундры квадроцикл довез путешественника до Наукана, заброшенного эскимосского поселка.

На гряде застыл вездеход пограничников. Двери броневика были распахнуты, брюхо пустое. В кабине на пассажирском сидении гнил труп в камуфляже с погонами капитана. Дыра в виске почернела.

Туман развеялся, сполз с крутых пожухлых берегов. Из дымки проступили челюсти китов, торчащие из земли, да брошенные деревянные дома эскимосов. Хмарь откатилась в море. А то бурлило, кидалось брызгами. Олег заметил тянущееся от берега в море пятно. Дождался, пока туман не развеется, и поднял к глазам бинокль.

На волнах болтался огромный бледный пузырь. Олег протер уставшие глаза и вместо того чтобы вернуться к квадроциклу, пошел вниз. Остановился через несколько метров, уставился на пятно в бинокль. Медуза. Огромная. С хороший авианосец. Длинные соплевидные щупальца переплелись у прибрежного курумника. Воняло гнильем с примесью пластика.

Стрелянные гильзы стали попадаться еще в ста метрах от вездехода. Он спускался, слушая их позвякивание под ногами. Озирался. Пустые рожки. Каска. Расколотая рация на камнях. Автомат. Сапог.

Олег остановился, вновь посмотрел в бинокль на медузу. И только теперь разглядел в слизи дохлой твари несколько трупов в камуфляже. По спине пробежались колючие лапки холодного паука.

Очнулся он уже наверху. Завел квадроцикл и рванул по серо-красной тундре в Уэлен. Не оглядываясь.

– День двадцать восьмой —

Утром к берегу принесло разбухший труп негра в военной форме. Море аккуратно выложило добычу на гальку и отступило. На нашивке на английском было написано: «U.S. Customs and Border Protection». Весть моментально разлетелась по Уэлену. До границы с США было всего сто километров. Этот мертвец сказал оставшимся жителям поселка гораздо больше, чем бредни повесившегося два дня назад Олега. Медузы не медузы, а раз это добралось до соседнего континента – значит, старого мира больше нет.

Лев Васильевич первую неделю с начала Божьего Бинго еще пытался удержать поселок в старом ритме. Организовывал раздачу провианта, руководил возведением защиты от ночных гостей. Дежурил у рации вместе с Лерой, общался с людьми. Решал вопросы с электричеством, с порядком, с медициной. Разбирал жалобы. Собирал, для поддержки, жителей у здания администрации.

Эти встречи придавали ему сил. Но чего-то в них не хватало, и Лев Васильевич перенес собрания к церквушке, опустевшей на девятый день исхода.

Потом речи сами собой переродились в молитвы. И теперь вместо обреченных, волчьих, усталых взглядов на него были устремлены совсем иные взоры. Те люди, кто не бросил за четыре недели эти собрания, теперь проводили их, стоя на коленях. Слушали пастыря, кивали и повторяли за ним. Пятнадцать человек. Почти четверть оставшегося населения Уэлена. Они даже жили теперь отдельно, мрачно глядя на всех, кто игнорирует ежедневные молитвы. И никогда не удерживали тех, кого призывало море. Потому что только грешные души уходили в пучину. Только там грехи можно было смыть.

– Звери выйдут на берег! – сказал Лев Васильевич.

В его комнате на двери висел календарь. Каждое утро глава администрации узнавал, кто ушел в море или же попытался уйти, затем шел в администрацию, поднимал перепись населения, находил цифры. Удостоверялся, что теория верна и возвращался домой. Обводил кружочком новый день смерти. Долго, очень долго смотрел на оставшиеся цифры Божьего Бинго.

Сегодня их было три. Седьмое. Двадцать третье. И день рождения Льва Васильевича – четырнадцатое. Хотелось выть от отчаянья.

– на берег… – продолжала толпа.

– Потому что мы все – звери. И для каждого настанет последний день!

– последний день…

– Каждого призовет море, чтобы очистить. Но спасутся лишь те души, кто узрел Господа в себе.

– узрел Господа…

– Лишь те, кто узрел Господа – останутся под водой!

– под водой…

– Вы себя со стороны видели? – не выдержал старый морзверолов Иннокентий. Он стоял чуть в стороне, скрестив на груди руки, и презрительно щурился. Лев Васильевич вздрогнул от неожиданных слов. Вонзил в старика взгляд поголубевших глаз. – Херова секта прямо. Я сюда ходил с людьми поговорить. А сейчас что-то вижу и не осталось тут их. Одни фанатики. Какие, вашу мать, узревшие Господа? Смиритесь. Все сдохнем. Умрите с честью!

Кто-то из обратившихся в новую веру поднялся с колен.

– С честью? – сказал Юра Иванов. Лев помнил его. Хулиган и пьяница, рожденный, как и Лев – четырнадцатого. – Так говорит безбожник-сквернослов?

– Да иди ты на хер, – ответил Иннокентий. – Чист я перед Богом. Простит он меня за это. А вот вас – нет. Это море! Всего лишь море!

Люди вставали, и лица их кривились от ярости на святотатство. Лев Васильевич молчал. Сердце скручивалось в спираль. Губы задрожали. Когда он говорил о боге, то нутро крутило не так больно. Лев Васильевич даже ненадолго забывал о смерти, о том, что каждый вечер может быть последним.

Слова старика вновь вернули его к страху. Лев Васильевич закрыл глаза, сдерживаясь от того, чтобы не завыть.

– Закрой рот, сука, – сказал Иннокентию один из морзвероловов. Наморщил нос, как атакующая собака. – Закрой рот.

– Саша?! – удивился старик.

– Он нужен морю, – сказал Юра. – Оно очистит его!

Иннокентий опешил. Его подхватили за руки, потащили к берегу. Старик попытался вырваться, попытался закричать, но рот ему заткнула мозолистая ладонь Сашки. Молодой морзверолов держал старшего товарища под водой, пока тот не затих.

Лев Васильевич молчал, наблюдая за этим. Пальцы, сжимающие крест, болели. Сердце ныло.

– Море все смоет, – сказал Саша. Труп Иннокентия покачивался на волне рядом с ним. Молодой морзверолов смотрел на воду. – Все очистит. Мы ж оттуда все пришли.

Он беззубо улыбнулся.

– Эволюция, мать её.

– День тридцать первый —

Всех, кто пытался уйти ночью, и кого удалось остановить, определяли в физкультурный зал. Ночью его запирали, а дверь задвигали шкафом. Каждое утро шкаф отодвигали, растаскивали сухие, сереющие тела и заносили новые.

День за днем. День за днем. Каждый раз Ирочка ждала, что не проснется. Несколько ночей и вовсе не могла уснуть, даже когда выпадала не ее смена.

Люди уходили. В полночь море звало тех, кто еще пять минут назад просто трясся от страха и даже приковывал себя к батарее. Лязгала сталь. Души растворялись в серых телах. Восковые фигуры тянулись к морю и замирали с рассветом. Три дня назад ушел Паша. Он ей нравился еще в нормальной жизни. Они переспали через две недели после того, как все изменилось. Просто, потому что понимали – терять нечего. От жизни, пусть даже такой, надо брать все. Те, из садика, выбрали веру.

Школа остановилась на плоти.

Сегодня Ирочка осталась одна во всем здании. Она даже не проснулась, пока стоявшие на вахте братья-близнецы Павархи скреблись в запертом кабинете, отведенным под жилое помещение. Просто уснула гораздо раньше. Напившаяся, обессиленная отчаянным сексом с братьями. Не желающая ничего знать, не способная ждать схождения стрелок на 12.

Утром она встала, обошла посеревшие тела. Окно в столовой было разбито, и дежурный у физкультурного зала пропал. Ирочка осталась одна.

До полудня она просидела у школы, на скрипучих качелях. Проводила взглядом процессию с Львом Васильевичем. Тот и четверо его послушников отправились по улице Ленина прямиком к церкви. Через полчаса оттуда донеслась автоматная очередь. Долгая тишина повисла над поселком, пока ее не вспороли пять одиночных выстрелов.

Выглянуло солнце, которого над Уэленом не было почти месяц. Море сразу посветлело. На волнах на небольшом расстоянии от берега покачивались бело-розовые слизистые купола. Но Ира их не видела.

Она не разглядела их и вечером, когда сидела с бутылкой коньяка на скале, над Уэленом. Солнце уже село. Над поселком висела луна. Волны накатывались на берег и отступали, оставляя на берегу тела. Длинные щупальца отпускали их, скользили назад, в пучину, а черные в лунном свете фигурки вставали и брели в поселок. Десятки, сотни, тысячи.

Здесь был не только Уэлен. Зеленый радар в недрах пустой пограничной заставы верещал, как резанный.

Из поселка донесся последний выстрел. Ира запрокинула голову и сделала большой глоток.

Пляска Чпырха

Андрей Куприн

(под редакцией Александра Лещенко)

Написанному верить, ибо я, священник Тихон, из ***ского прихода познал истину и положил в сердце своём не прибавить от себя ни слова.

Итак, в полночь с 21-ое на 22-ое декабря я, добираясь до приходского дома на лыжах, узрел огни на холме, что меж лесом и кладбищем, на месте глухом и безлюдном. До меня донеслись женский безумный хохот и монотонный напев хора множества голосов.

Один я не решился бы разгонять богомерзкое сборище, но тут на счастье прямо на меня из лесу вышел дьякон Илья, мой хороший знакомый, человек скромный и истинно верующий.

Он очень удивился моему появлению здесь. А вот я, хотя тоже был удивлён не меньше его, все же обрадовался: теперь нас было двое. Я увещевал его пойти со мной к костру нечестивцев и праведным гневом, а может быть и лыжной палкой по голове, если не уразумеют, разогнать непокорное стадо.

Надрывно выли во тьме бродячие собаки, а с чёрного неба, выглядывая из-за туч, подглядывала анемичная луна.

Вдвоём мы приблизились к мерзостным гулякам и увидали, что они все голые. Но участники отвратительного сборища не только не боялись срама, а бесстыдно танцевали, как сумасшедшие, и совокуплялись, как животные, под неприемлемые крики и звуки.

– Сквернословы и прелюбодеи! – возвысил я голос, выходя на свет. – Бесстыдники и развратники! Разве не страшитесь вы кары Господней и низвержения в Геенну огненную?

Раздался непристойный и дерзкий смех из множества нечестивых глоток. Одна из женщин встала, подняла руку, испещренную татуировками – и тут же все визги смолкли.

– А вы не страшитесь всего лишь вдвоём Этой Ночью противостоять нам? – со злобной усмешкой спросила она.

Как и остальные, женщина была совершенно нага. Её большие груди колыхались от гнева, а ноздри, когда она вдыхала морозный воздух, расширялись, как у аспида. Я давно заподозрил, что в этой сцене разврата есть что-то невыразимое и непонятное: «Почему совершенно голым людям было не холодно?»

– Пока я с Богом, мне нечего бояться, – ответил я строго.

– Сегодня он тебе не поможет! – пылко воскликнула женщина. – Смотри же! Я призываю из огня Великого Чпырха! Йа! Йа, Чпырх!

Мы с Ильёй остолбенели. Прямо за спиной обнаженной ведьмы костёр заметался из стороны в сторону, принимая черты невообразимо страшного чудовища. Оно было гротескно похоже на человека, однако всё состояло из огня, а струи пламени, колышущиеся вокруг его безликой головы, напоминали щупальца осьминога.

– Видите?! – ликующе крикнула колдунья. – Это Древний Чпырх – Повелитель Огня. Припадите к его ногам, и он пощадит вас и обогреет пламенем горячей страсти. Возможно, что сегодня его огненное семя зародит во мне новую жизнь! О! Как я долго этого желала и ждала!

Ведьма, хохоча подбежала к чудовищу, чей рост уже мог посоперничать с верхушками лесных деревьев. Мы с Ильёй в страхе наблюдали противное разуму зрелище: я постоянно клал на себя крест, а Илья так и стоял, замерев, как ледяная скульптура.

– Видениям не верь, сын мой, – остановил я Илью, попытавшегося пасть на колени перед дрянным ужасом. – Бесы любой образ могут принять, лишь бы душу человеческую погубить!

Чудовище исторгло вопль, настолько кошмарный, что я выронил лыжные палки и заткнул уши. Не сделай я этого, то отдал бы Богу душу.

Ведьма, насладившись древней огненной похотью, вновь оказалась перед нами. На её губах играла гнусная улыбка, и она всё ещё вздрагивала от полученного греховного удовольствия. Но почему же это порождение ада – Чпырх, не оставил ни одного ожога на теле сей великой блудницы? Загадка. Но что не причиняет вреда безумию? Только ещё одно безумие!

– Ну, как вам? Понравилось? – глумливо спросила колдунья. – Вижу, Илья, что тебе понравилось. Так иди же к костру и выбери себе любую из дев, что согреет тебя в эту долгую горячую ночь.

– Прости, отче, но отныне она – моя Госпожа, – промолвил Илья тихо, отводя от меня взгляд.

Он шагнул навстречу огненной тьме. Я попытался перекрестить его, но Илья вдруг кинулся в ноги своей новой Госпоже. Та стала гладить его по голове, пока он, совсем повредившись разумом, срамился, ублажая её устами.

От такого поворота событий я замер с занесённой рукой.

– Не смей! – зло воскликнула ведьма. – Испепелю!

Богопротивный монстр, которого колдунья назвала Чпырхом, отделился от костра, взлетел в воздух и бросил шар огня в Илью. Я громко закричал, но не столько из-за сожаления о блудном сыне, а сколько от удивления: вся одежда на Илье сгорела, осыпалась пеплом – он остался нагим. А вакханалия между тем продолжалась: слышались непристойные стоны, люди, словно лишились разума, и вели себя хуже последних скотов.

– Иди же к братьям и сёстрам своим и играй с ними, – весело сказала колдунья Илье. Повернувшись ко мне, она хищно облизнулась. – Ммм… А что насчёт тебя? Если ты присоединишься к нам, тебя ждёт такая награда, какую ты вовек не получись от своего бога. Поклонись Чпырху, вот он во всём своем величии, парит над нами и это не видение. О, Чпырх, докажи ему! Йа, йа!

Чпырх, плавно вращая огненными щупальцами, исторг изо рта пламя, и занесённый снегом одинокий дуб за оградой кладбища вспыхнул алым заревом.

Я задрожал, как осиновый лист. Вопль ужаса вырвался у меня, когда я увидел разверзаемые могилы на кладбище и полуистлевшие тела усопших, что выбирались будто из самого Ада. Они брели к нам, слепо спотыкаясь и славя Чпырха, чтобы присоединиться к огненному безумию вокруг неземного костра.

Я заслонился от нестерпимо яркого жёлтого света. А потом резким движением плеснул на ведьму святой водой, что всегда носил во фляжке на поясе.

Крик дикой боли разорвал чёрную ночь.

Я не верил своим глазам: нагая колдунья покрылась язвами там, где святая вода окропила её грешное тело. Половина лица была обезображена волдырями, из которых сочился жёлтый гной. Её шея, грудь и живот покрылись ужасными ранами.

– Убей его, Чпырх! – яростно закричала ведьма, оскалив зубы.

Она согнулась в три погибели, закрывая раны руками. Вот сейчас бы перекрестить её и уничтожить посеянные в ней семена зла…

Но неистовый жар опалил моё лицо. Костёр прямо на глазах запульсировал, из него вылетали конусообразные вихри огня и взмывали в небо. Чуждый разумный огонь принялся бомбить меня, подобно артиллерии седьмого круга ада.

Одно из щупалец Чпырха, словно огненный бич, стремительно метнулось к моей голове. Инстинктивно я отпрянул, заслоняясь рукой, но оно всё равно задело меня. Руку пронзила страшная жгучая боль.

Я пригнулся, схватил лыжные палки и рванулся прочь, но всё же не удержался и обернулся в последний раз, поискал глазами Илью. Он вольготно расположился между двумя бесстыдницами, и на лице его таяло всё человеческое. Я понял, что дожил до Последних Дней. Ужас мешал сосредоточиться.

И тут я увидел конусообразный вихрь, кометой падающий с неба прямо на меня.

Оттолкнувшись лыжными палками, я быстро поехал с проклятого холма. Сзади раздался чудовищный взрыв – огненная бомба разворотила землю. Комья грязи разлетелись в разные стороны. Я кричал псалмы, звал на помощь все Небесные Силы. Слева и справа от меня вздрагивала земля, таял снег, горели деревья и кусты. Я бежал из последних сил, истекая холодным потом, и беспрестанно молился. Впереди показался город, и я с облегчением понял, что огненный ужас не преследует меня.

Оказавшись дома и сняв лыжи, я тут же впал в забытьё. Чудо спасло меня от страшной участи, но не умереть боялся я, а последовать за Ильёй. Живым в ад.

На следующее утро я долго не мог поверить, что всё случившееся не сон. Но все оказалось правдой – весь город только и говорил, что о двадцати обгоревших до неузнаваемости трупах, обнаруженных вокруг костра на выжженном холме. Вся территория между ним, лесом и кладбищем выгорела. Кроме того, на кладбище кто-то разрыл могилы. Причём количество осквернённых мест погребения поражало: там словно поработала бригада гробокопателей.

Но я всё равно твёрдо решил, что события прошлой ночи мне привиделись, а твари, вылетевшей из костра, никогда не существовало. Но откуда тогда на моей правой руке взялся страшный ожог?

Это письмо я посылаю тебе, достопочтенный Святослав, друг сердца моего в Господе, чтобы ты, зная обо всём произошедшем от меня лично, изъяснил мне, благо разумение твоё велико, что же всё это значит.

С Наступающим Рождеством Христовым тебя и всю твою семью.

Отец Тихон.

Это электронное письмо – последнее, что написал священник Тихон. Через пару часов после отправки сообщения его дом сгорел дотла. А редкие прохожие рассказали, что видели рядом с домом погибшего женщину: вся правая часть лица странной незнакомки была страшно обожжена.

Огонь в доме отца Тихона долго не могли потушить – он был настолько хитрым, изворотливым и свирепым, что даже у пожарников закралась мысль о его разумности. А следствие, возбудившее дело о поджоге, недоумевало. Почему отец Тихон не сумел выбраться из горящего дома? Что его остановило?

Святослав, получивший электронное письмо, не на шутку встревожился, ведь он был начитан в разных областях и кое-что знал о Ктугхе, культе Шуб-Ниггурат, Йог-Сототе и Ньярлатхотепе. Ктугха… Уж не его ли отродье вылезло из огня в Ночь Всей Черни?

Вопрос так и остался без ответа.

Крошка Лху и козявки

Михаил Ямской

Небо было тусклым и сумрачным, бескрайний ледяной склон отливал густой синевой в рассеянном свете. Морские бездны ещё не пробудились, древние рыбы и черви застыли неподвижно в укромных щелях, рачки и ракушки в своих норах ещё даже не грезили о весне. Рыхлая ледяная кора, так надолго покрывшая планету, уже почти сошла, но главный лёд, совсем другой, тяжёлый и твёрдый, спрессованный на дне океанов гигантским давлением солёной толщи, всё ещё лежал в долинах и ущельях нетронутым сине-зелёным одеялом.

Тишина тянулась долго, очень долго, но вот её прорезал негромкий треск, и свод пещерки, где спал Крошка Лху, обвалился, засыпав его обломками. Он тревожно забарахтался, продирая глаза и разгребая подтаявшие синие ледышки – и вдруг радостно подскочил на всех щупальцах разом, переливаясь розовым и зелёным.

Весна пришла! Весна!

Тут же опасливо присев, малыш вытянул голову и заглянул вниз с уступа. В пещере ниже по склону спали мама Лху с папой Лху, а ещё глубже, в кромешной тьме ледяного ущелья, пребывал в спячке дедушка. Туда весна ещё не скоро доберётся.

Крошка Лху нарочно упросил родителей позволить ему зимовать отдельно и повыше – мол, здесь теплее. На самом деле это был единственный шанс проснуться первым и тайком сплавать наверх. Иначе не отпустят одного, а какой, скажите, интерес плестись следом за взрослыми, слушая занудные наставления? Да и времени у родителей вечно нет. А дедушку лучше и не просить: строгий он, хоть и добрый в душе. Самый старый и мудрый из всех лху, его имя известно каждому!

Но почему так темно? Крошка Лху задрал голову и вгляделся. Может, солнце низко стоит? Да нет, вон оно, светлое пятно, бежит в вышине. Ах да, понятно, ведь синий лёд на дне уже начал таять, и воды сверху добавилось, свету трудно пробиться. К концу весны океаны наполнятся до краёв, сольются воедино, и могучие волны покатятся одна за другой от горизонта к горизонту. Вот ещё почему всплывать лучше сейчас: если такая шарахнет о скалу, щупалец не соберёшь.

Была и ещё одна причина: воздушные козявки. Зимой, когда почти вся вода в океане сжимается в тяжёлый донный лёд, они вовсю плодятся на обнажившейся суше и строят себе высокие жилища из камней и деревьев. Красиво, даже папа с дедушкой хвалят – надо же, наконец, увидеть и самому! К концу весны, а то и раньше, вода поднимется и всё затопит, а волны ещё и разобьют на мелкие кусочки, так что для осенних штормов уже и работы не останется.

Надо спешить, пока все спят! Он оттолкнулся от уступа и поплыл вверх по склону, стараясь всё же подниматься медленно – иначе закружится голова. В проталинах уже потихоньку пробуждалась жизнь: посверкивала многоцветьем рыбья мелочь, сновали рачки, личинки крабов и прочие ползучки, кое-где уже пробивались ростки водорослей. Чем выше, тем жизни больше, а на мелком шельфе она не замирает даже зимой.

Жаль, настоящей дичи ещё не найдёшь. Ближе к лету выйдут из спячки на глубине пузатые чешуйчатые ящеры с острыми гребнями и длинные морские змеи, что лежат пока что во льду, обвившись вокруг острых скал. Тогда папа отправится на охоту… Крошка Лху мечтательно зажмурился. А вдруг на этот раз возьмёт и его?

А сейчас… Он снова задрал голову. Так и есть! По светлой поверхности воды, оставляя волнистые следы, двигалась цепочка продолговатых силуэтов. Киты!

Опасливо глянув за спину – достаточно ли далеко отплыл? – он выпятил клюв, выставил вперёд щупальца и загудел, завибрировал всем своим маленьким телом, испуская зов:

– Лху-у-у-у! Ух-ху-у-у!

Эх, слишком громко нельзя, родители проснутся. Тем не менее, точно нацеленный звук зацепил одного из китов, и тот завертелся на месте, корчась в судорогах, а потом стал тонуть. Маленький лху подоспел вовремя и ловко подцепил падающую тушку. Откусил сразу половину и с аппетитом зачавкал, всасывая густую красную кровь. По телу расходилось приятное тепло. Весна!

Скорее! Выше, выше!

До поверхности оставалось совсем немного, толща воды мерно колыхалась – наверху штормило. Спрятав в складках кожи недоеденного кита, он поспешил дальше вдоль склона.

И вскоре понял, что опять опоздал.

Крутой подъём сменился пологим шельфом, но не пустым, заросшим водорослями, как обычно. Ещё недавно здесь жили козявки! Кривые зубья обрушенных стен, поваленные колонны… Искорёженные конструкции с разбитыми прозрачными панелями торчат в разные стороны, словно голые чёрные ветви погибших кораллов. И повсюду жалкие крошечные скелетики, похожие на рыбьи – придавленные камнями, обгрызенные крабами.

Всю красоту успело затопить! Стоило ли ради этого провести всю зиму в одинокой неуютной пещерке?

А только, если вдуматься, зачем нужна красота, если она не вечна? Поглядел и забыл. То ли дело океан, особенно весной! Весна приходит из года в год, без обмана.

Вообще-то, эти козявки бывают даже опасны. Когда разведётся их слишком много, перессорятся да как начнут между собой воевать! Вынырнешь неосторожно и получишь огнём и дымом прямо в физиономию – мало не покажется. А иногда успевают так развоеваться, что могут и серьёзно покалечить. Папа говорит, они вообще вредные, отравляют воду. Когда попадаются, топит их кораблики, а дедушка как-то раз обрушил целый остров! Мама даже плакала тогда потихоньку.

Конечно, хоть и вредные, а козявок жалко. Живут-то всего ничего – сколько поколений сменится за одну только зиму, и не сосчитать. А тут новое половодье – и начинай строить всё сначала! Такого и врагу не пожелаешь. Вот научились бы дышать в воде, другое дело… да где ж им научиться, бестолковым.

А в следующий миг Крошка Лху увидел такое, что чуть не умер от страха. С трудом удерживаясь, чтобы не пуститься наутёк – разве тут убежишь! – он сжался в клубок и зажмурился, побелев от клюва до последней присоски.

Издалека, с возвышения среди развалин, раздувшись от пунцовой ярости и воинственно протянув щупальца, ему грозил… сам дедушка!

Вот только странно… Крошка Лху чуть отодвинул щупальце и глянул одним глазом, потом другим. Развернулся и посмотрел обоими.

Да нет же, дедушка совсем близко! Но тогда почему он такой маленький? Не может быть!

Ах вот оно что! Подплывём-ка ещё ближе.

Посреди площадки, выложенной белыми плитами, возвышалась тёмно-красная скала, а верхушка её была вырезана в виде рассерженного старого лху. Вроде того, как мама иногда вырезает фигурки для бус из кораллов, но здесь работа куда сложнее! Каждая чёрточка передана один в один, каждая присоска, даже морщинистая кожа и чуть обвисшие складки вокруг клюва и налитых гневным пурпуром глаз. Потрясающе!

Крошка Лху невольно усмехнулся. Понятно, почему дедушка тут злой – ведь только таким его козявки небось и видели.

Нет, но какие мастера! Пожалуй, всё же стоило проснуться так рано.

За развалинами начинался лес. Вернее, чаща из обломанных пней, а сами стволы и ветви когда-то росших на воздухе деревьев плавали наверху, колыхаясь вверх-вниз уродливой кашей. Штормовые волны поработали на совесть. Чтобы не продираться сквозь мусор, Крошка Лху не стал приближаться к самому берегу и всплыл раньше. Раскинул щупальца по сторонам и завис у самой поверхности, мерно поднимаясь и опускаясь вместе с водой и выставив наружу только глаза.

Однако предосторожности оказались излишними. Берег был пуст, да и мало кому пришло бы в голову оставаться здесь в такую погоду. Волна накатывалась за волной, обрастала пенистым гребнем и с грохотом обрушивалась прямо в древесную мешанину, перемалывая её в щепки. Если кто из козявок и выжил, то прячется дальше – там, где за чёрными скалами вздымается в облака высокая гора.

Интересно, что останется от этой горы, когда на дне растает весь тяжёлый лёд, океан разбухнет вдвое, и волны заревут, набирая полную силу? Хорошо если маленький островок. Как найдут тогда пропитание остатки козявок на голых бесплодных вершинах?

С сожалением глянув на огрызок кита, он откусил ещё кусочек – совсем маленький! – а остальное, размахнувшись, зашвырнул подальше в лес. Пускай хоть напоследок перекусят, бедолажки… И как они только до сих пор не вымерли все до единой?

Внезапно океан вокруг дрогнул и запенился, всё тело ощутимо тряхнуло.

Папа зовёт! Сейчас будет ругать…

Крошка Лху сжался, подбирая щупальца, и кувырком ушёл в глубину. Задержался лишь на миг, чтобы отломить и взять с собой верхушку красной скалы с резной фигурой.

Может, дедушка Кту, когда проснётся и увидит её, не будет больше так суров к несчастным козявкам.

Остров демонов

Андрей Каминский

Порой меня приводит в отчаяние мысль о том, как мало мы знаем о мире и нашем месте в нем. Мы думаем, что старые демоны осмеяны и забыты, что мы надежно ограждены от них успокоительными иллюзиями. Так и я никогда не узнал бы о Ужасе, свившем гнездо на островах северных морей, если бы судьба не столкнула меня с Томасом Картрайтом Престоном.

Тогда я только закончил обширную поездку по Югу. Никогда еще я не совершал столь дальних и длительных путешествий – начав с Нью-Йорка, я продолжил путь через Вашингтон, Роанок, Ноксвилл, Мемфис, Натчез и Новый Орлеан. Увидев массу нового, я почувствовал, что устаю от столь давних странствий и поспешно вернулся в Новую Англию.

Еще в Нью-Йорке меня застигло известие о тяжелой болезни моей старой тетки, которую я застал в коме по приезду домой. Она скончалась через два дня и я, терзаемый угрызениями совести за то, что был так далеко, решил какое-то время не покидать Род-Айленд, чтобы побыть подольше со второй пожилой тетушкой.

Однако ремесло писателя требует уединения, которое я перестал находить в родном Провиденсе. К счастью нужная атмосфера обнаружилась в соседнем Ньюпорте. В то время пароходные компании вели тарифную войну и снизили стоимость проезда до пятидесяти центов. Я воспользовался этим, чтобы трижды сплавать в Ньюпорт, где находил укромные уголки, чтобы писать в живописном уединении.

В последней поездке, я решил перекусить в одной из местных забегаловок. Выбор блюд там не баловал разнообразием, но это вполне компенсировалось видом из окна на старинную башню, которую по легендам, построили еще норманны. Сделав заказ, я уселся у окна, но не успел я пригубить кофе, как на столик упала чья-то тень. Не желая ни с кем общаться, я уткнулся носом в чашку, но когда меня окликнули по имени, вынужден был поднять глаза.

– Да, вы не ошиблись, – сухо ответил я. – Чем могу быть полезен?

Передо мной стоял худощавый мужчина средних лет, нервно мнущий в руках журнал. Чувствовалось, что мой холодный тон смутил его, но, тем не менее, он не собирался уходить.

– Это же вы написали? – мужчина протянул мне раскрытый журнал.

Я пригляделся и тут же узнал рассказ.

– Да, – произнес я, насыпая пятую ложку сахара в чашку и начав размешивать. – И что?

– Скажите мистер, – запинаясь, спросил он, – вы сами видели… ну это, о чем пишете. Вы видели Их? – последнее слово он буквально выдохнул, словно решившись на что-то.

– Кого их? – сухо спросил я, уже предчувствуя, о чем пойдет дальше разговор.

– Их, – он произнес это шепотом, словно опасаясь, что нас кто-то подслушивает. – Отродий морской пучины и тех, кто им служит.

Я с трудом подавил тоскливый вздох. Не первый раз мне приходиться сталкиваться с чудаками, принимавшими все написанное в моих рассказах за чистую монету. С одной стороны мне это льстило, с другой – ужасно раздражало. К тому же среди этой публики хватало натуральных сумасшедших.

– Послушайте, – как можно мягче сказал я. – Все это, – я показал на журнал, – всего лишь вымысел, фантазия. Сам я не верю ни в бога, ни в дьявола, и тем более во все, что я описываю – демонов, гулей, морских чудовищ. Они возникают тут, – я постучал пальцем по лбу, – и потом переходят туда, – я указал на журнал. – Больше нигде этого нет.

– Черта с два! – неожиданно огрызнулся мой собеседник. – Что могут городские умники знать о том, что есть, а чего нет в этом мире. Бумагомараки вроде вас пишут страшные сказки, не веря ни в бога, ни в дьявола, не зная, что дьявол уже стоит у них за спиной.

Он явно собирался продолжать гневную тираду, но выслушивать фанатичный бред, пополам с оскорблениями я не собирался.

– Слушайте, мистер – раздраженно произнес я, – с проповедями идите в другое место. Я не обязан отчитываться перед вами, о чем мне писать.

Я хотел сказать еще несколько колкостей, но тут впервые встретился взглядом со своим собеседником. В темно-серых глазах не было гнева – только отчаянный страх. Я понял, что весь этот всплеск эмоций вызван этим страхом, довлеющим над ним.

– Простите, – весь пыл мужчины мигом улетучился. – Просто мне тяжело носить это в себе. А тут я прочел ваш рассказ и подумал, может вы тоже что-то знаете, может… – он запнулся, – извините. Я бы хотел рассказать вам кое-что.

Он был безумен, это читалось в его глазах. И все же кое-что меня в нем заинтересовало. Я жестом показал, что инцидент исчерпан и пригласил его за стол. Он присел и подозвал официантку.

– Выпьете что-нибудь? – спросил он.

– Я не пью. И не курю, – добавил я, увидев, как мой собеседник полез за папиросами.

Он кивнул и убрал руку из кармана.

– У вас интересный говор – произнес я, пока официантка ставила на стол блюдо с тушеной говядиной и бобами. – Так как вы, не говорят лет триста.

– Это от матери, – был ответ. – Она с Ньюфаундленда, из Тиллингейта.

– Тогда понятно, – кивнул я, – там в иных селах и поныне говорят, так же, как и при королеве Бесс. Благословенный остров, где живет дух старой доброй Англии.

– Не знаю, о чем вы толкуете, мистер, – произнес мой собеседник, – но север Ньюфаундленда – жуткая дыра. Промозглая земля и рыбацкие поселки, а в них – убогая деревенщина, не изменившаяся со времен первых поселенцев. Моя мать никогда не сожалела о том, что покинула те края, выйдя замуж за Этьена Престона, англо-французского судовладельца из Галифакса. Там я и родился – кстати, я не представился. Мое имя Томас. Томас Картрайт Престон.

Я вежливо кивнул.

– У моего отца было несколько судов, что ловили рыбу на Ньюфаундлендской банке, – продолжал рассказ Престон, – раньше я часто выходил с ним в море. Однако душа моя не лежала к морскому делу, – я получил хорошее домашнее образование и, в конце концов, сказал отцу, что меня привлекает юриспруденция. Отец отнесся к этому без восторга, но, видя, что я не изменю решения, согласился на мое поступление на юридический факультет в Далхаузи.

Впрочем, отучиться мне довелось недолго – Великая Депрессия разорила отца, как и многих судовладельцев. Пытаясь свести концы с концами, он все чаще выходил в море, пока в один ненастный день и не вернулся домой.

Мы с матерью остались без средств, по уши в отцовских долгах. Кредиторы дежурили у наших дверей день и ночь, и мать уже подумывала о том, чтобы продать все имущество, когда в доме появился мой дядя Николас Картрайт. До этого я видел его раз или два – отец не любил общаться с родней матери. До меня доходили обрывочные слухи о том, что Картрайт один из самых богатых судовладельцев Канады, что его суда не только ловят рыбу, но и охотятся на тюленей. Говорили, что его промысел простирается на все восточное побережье Канады, Гренландию, Исландию и даже Шотландию.

Мой дядя не изменился за те десять лет, что я видел его последний раз – высокий худой мужчина, с соломенными волосами и водянисто-голубыми глазами. Только по обветренному лицу можно было определить, что он регулярно выходил в море. В остальном Картрайт выглядел, как средней руки коммерсант – в строгом черном костюме и с тонкой тростью. Дядя сухо поздоровался со мной и прошел в комнату матери.

Где-то через сорок минут мать позвала меня. Преодолевая нахлынувшую робость, я перешагнул через порог. Мать сидела на кровати, а дядя курил трубку у окна.

– Томас, – начала мать, – дядя Ник согласился расплатиться с нашими долгами. Он возьмет в аренду и суда твоего покойного отца, выплачивая нам ссуду. И у него есть к тебе предложение.

Картрайт вынул трубку изо рта и повернулся ко мне.

– Я бы мог оплатить твою учебу, – медленно произнес он, – если ты отработаешь эти деньги юнгой на моем корабле. Сходишь в пару рейсов – и я заплачу тебе столько, что хватит до конца обучения.

Мне не очень хотелось покидать Галифакс и тем более – вновь выходить в море. Но выбора не было, поэтому я молча кивнул.

Подготовка к отъезду длилась ровно столько, сколько требовалось дяде, чтобы принять дела от матери. Уже через неделю, я стоял на борту парохода с пафосным названием «Королева Виктория». К утру мы были уже в Сент-Джонсе, впрочем, города я толком не увидел, поскольку в порту мы сразу пересели на баркентину моего дяди, носящее странное название «Скесса».

Как я понял из разговоров моряков, они выйдут на охоту, не заходя в Тиллингейт, где еще стоят рыбацкие баркасы, ожидающие, когда море очистится ото льда. Однако, чтобы бить тюленей надо идти к Гренландии именно в конце февраля – начале марта. Опасное это плавание, многие охотничьи суда находят там свою погибель, но Картрайт всегда возвращался невредимым и с богатой добычей.

Тогда я еще не знал, чего ему стоило это «везение».

С первых же шагов по палубе «Скессы» меня поразило, что тут, видимо, не считали, что «женщина на корабле к несчастью». Место кока занимала Сигрид Торбёрг – немолодая датчанка из Готхоба. Ей помогала дочь Эрма, как и мать светловолосая и худощавая, с холодными синими глазами. Стряпали обе лучше любого кока, но столь вопиющее нарушение морских обычаев было странным. Я пытался разговорить кого-то из женщин, но они отвечали столь неохотно, что я быстро оставил эти попытки.

Матросов на «Скессу» набирали из коренных «ньюфи»: чистокровных англосаксов, ведущих родословную из Девоншира и Дорсетшира. Охотники на тюленей были скандинавы – исландцы, датчане, американцы и канадцы скандинавского происхождения. Других народностей почти не имелось и это тоже было странно – обычно на таких судах собираются моряки чуть ли не со всей Атлантики.

Я жил с матросами, хотя они и чувствовали неловкость, обращаясь к родственнику капитана. Да и я не стремился общаться с ними иначе как по делу. Кубрик охотников находился в пяти футах от нас. Однажды ночью я проходил мимо этого помещения и увидел, как из-за щели в двери пробивается слабый свет. Из любопытства я подошел ближе и услышал монотонное песнопение. Язык, на котором все это пелось, мне был совершенно незнаком. Я прислушался – показалось мне или среди грубых мужских голосов звучат и женские? Неужели Сигрид и Эрма с ними?

Тяжелая рука легла на мое плечо. Я резко обернулся – передо мной стоял Картрайт. На его лице было не больше дружелюбия, чем на морде акулы.

– Что ты тут делаешь? – холодно спросил дядя.

– Я…я просто мимо проходил, сэр, – запинаясь, сказал я. – Я ничего не…

– Иди в каюту, – бросил он. – И старайся не появляться ночью на палубе, – добавил он, открывая дверь в кубрик.

Чуть ли не на цыпочках я прокрался к своей койке. До утра я не мог сомкнуть глаз, но я так и не решился на то, чтобы спрашивать о ночном происшествии у матросов. Было похоже, что всех их объединяла некая мрачная тайна.

Через несколько дней мы оказались у берегов Гренландии. Тюленьи пастбища превратились в арену кровавой бойни: морского зверя били из ружей, а потом сходили на берег и добивали топорами. Но затем Картрайт взял курс на восток, как я понял из разговоров – к Исландии. При этом капитан избегал встречи с любыми судами, что попадались по пути. Матросы и охотники стали особо молчаливы, перекидываясь скупыми фразами по работе. Казалось, весь корабль застыл в напряженном ожидании.

Глубокой ночью матросы наглухо закрылись в кубрике. Старший матрос Уильям Стефенсон, англо-норвежец с Лабрадора, строго-настрого предупредил меня: чтобы не случилось – не выходить на палубу. На вопрос «Почему?» – он посмотрел на меня как на идиота и повторил предупреждение.

– «Скесса» не простой корабль, – добавил он. – На борту бывают… гости.

Больше он ничего не сказал, а мне и не хотелось спрашивать. Может Картрайт – контрабандист или что похуже? Честно говоря, я этого знать не хотел и счел за лучшее последовать совету старого матроса.

Я вспомнил его слова среди ночи, когда проснулся в холодном поту. Сердце бешено колотилось, хоть я никак не мог понять, что ввергло меня в такой ужас.

Внезапно шхуну качнуло – не так, как бывает от волн. Словно что-то тяжелое припало к ее левому борту, накренив судно набок. Прислушался – снаружи раздавалось знакомое пение. И тут я оцепенел от страха – со стороны моря послышался ответ. Та же песня – но на совершенно ином языке. Да и голос – пусть и чуть слышный, словно доносящийся из-под земли (или воды?) – не мог принадлежать человеческому существу.

Все звуки смолкли, когда корабль вдруг содрогнулся от носа до кормы. Вслед за этим я услышал на палубе влажные шлепки. В паническом страхе я оглянулся по сторонам и увидел, что никто из матросов не спит – все внимательно прислушиваются к звукам снаружи. Я поймал взгляд Стефенсона, и он приложил палец к губам.

Пугающие звуки меж тем, слышались у самой двери, и я почувствовал, что сердце готово выпрыгнуть из моей груди. В ноздри ударил густой рыбий запах. Я подумал, что сейчас умру от страха, но звуки уже удалялись в сторону кормы. Я повернулся к Стефенсону, но тот уже оборачивался к стене, накрываясь одеялом. Но я был уверен, что никто из матросов, как и я, не сомкнул глаз до рассвета.

Наутро ничего не напоминало о пугающих событиях ночи. Я попробовал еще раз расспросить матросов, но они наотрез отказались говорить. Только Гуннар Ларсен, рыжебородый датчанин из Гренландии, с нервным смешком сказал, что я все пойму в конце плавания.

Сейчас же всем было не до разговоров – впереди маячили угрюмые скалы исландского берега. Позже я узнал, что мы подплывали к полуострову Вестфирдир, крайней северо-западной оконечности Ледяного Острова. К полудню мы вошли в один из узких фьордов. Место это поражало дикой красотой – огромные черные скалы, водопад, с шумом падающий в воду, белеющий на далеких вершинах ледник Дрангайёкюдль. Эти края выглядели абсолютно не предназначенными для человека, тролли и ледяные великаны скандинавских мифов были бы здесь более уместными обитателями.

Но все же тут жили люди.

На исходе дня мы причалили к берегу, и я с удивлением увидел в ста футах от воды небольшой домик с дерновой крышей. Казалось невероятным, что здесь кто-то может жить – и еще более невероятным был человек, встречавший нас на берегу.

Худой мужчина, с коротко постриженными рыжими волосами, был облачен в одеяние лютеранского пастора. За его спиной стояла женщина в шерстяном платье и двое светловолосых парней. Картрайт спустился на берег и почтительно поздоровался. Как выяснилось исландца звали Ларс Сигурдасон, женщина была его женой, а парни – сыновьями. И судя по их разговорам с Картрайтом, пастор с женой будут сопровождать нас в дальнейшем плавании.

Сигурдасон подарил нам пару овец из своего стада и всю ночь у нас был пир – я, как и матросы, давно не пробовал свежего мяса. В ответ Картрайт презентовал пастору тюк тюленьих шкур, а также несколько мешков из капитанской каюты.

Всю ночь, пока мы пировали на баркентине, Картрайт провел в доме пастора.

Наутро капитан дал команду к отплытию. Пастор поселился в капитанской каюте, а его супруга – у Сигрид, став нашей третьей поварихой. Она часто мелькала на камбузе, однако Ларс Сигурдасон почти не выходил на палубу днем. Ночью, видимо, он нарушал свое затворничество – как-то раз задержавшись на палубе дольше обычного, я увидел сухощавую фигуру в черном, направлявшуюся в сторону охотничьего кубрика. Стукнула дверь и зловещая мелодия зазвучала с новой силой, а я поспешил к матросскому кубрику, опасаясь услышать то, другое пение.

«Скесса» продолжала рыскать между Гренландией и Исландией в поисках добычи. Удача сопутствовала нам и вскоре мы повернули к берегам Канады с трюмами забитыми тюленьими шкурами.

Вскоре, после того как берег Гренландии скрылся за горизонтом, погода начала портиться. Ветер крепчал, небо затягивалось тучами, из которых срывался дождь с мокрым снегом. Море, бывшее спокойным, за считанные минуты превратилось в бушующую стихию, перед которой наши суда казались щепками. Стены зеленой воды, вздымались чуть ли ни на сто футов, так что порой казалось, что баркентина находиться на дне исполинской ямы.

«Скесса» то взлетала на гребень волны, то ныряла, зарываясь в воду по борт. За штурвалом стоял Стефенсон, и было видно, каких усилий ему стоило вести корабль. Огромные валы перекатывались через палубу, сбивая с ног матросов, хватающихся за все, что попадалось под руку. Картрайт, выкрикивал команды, из которых мы едва разбирали половину слов – остальные заглушал рев океана. Все мы, навалившись, пытались удержать хлопающие паруса, чтобы корабль не завалился.

Неожиданно послышалось громкое пение, перекрывающее шум волн. Обернувшись, я увидел, как по палубе шествует пастор Сигурдасон. Волны обрушивались на корабль, но – странное дело – исландский священник спокойно поднимался на нос баркентины. Казалось, что огромные валы странным образом обходили исландца, не сбивая с ног и не мешая идти. По качающейся палубе он поднялся на нос и встал рядом с рулевым. Уильям даже не взглянул на него – его взгляд был прикован к водяной стене, на которую вновь взносился корабль.

Сигурдасон вскинул руки и хрипло прокричал:

– Бара! Бара! Бара!

Он добавил еще несколько слов на исландском, но я уже не слышал их. Объятый паническим страхом я смотрел на чудовищные волны. Мистер, вы можете решить, что я сумасшедший, но в тот момент я и вправду видел, как сквозь водную толщу проступают очертания могучей великанши с хвостом кита и дубиной в руках. Гигантская ручища поднялась, и дубина устремилась к нашему кораблю, который тут же накрыло огромной волной.

Меня отнесло к левому борту, я в последний момент зацепился за какой-то канат. Когда вода схлынула, я жадно вздохнул и бросил взгляд на нос. Уильяма Стефенсона у штурвала не было, вместо него правил пастор Сигурдасон и по-прежнему пел. Даже не зная ни слова по-исландски, я понял, что это не могло быть молитвой – во всяком случае, не тому богу, которому я привык молиться с детства.

Шторм утихал как по волшебству – огромные валы, стремительно уменьшались, ветер стих и даже в черных тучах проглянул просвет. Не прошло и получаса, как море успокоилось, словно получив свою жертву.

Впрочем, я уже понял, что так оно и было.

К моему удивлению, после шторма мы взяли курс не на юг к Ньюфаундленду, а строго на запад – к Гудзонову проливу. К утру появились берега Лабрадора – дикая безлесная тундра. Мы встали на якорь в небольшой бухте, надежно укрытой как с моря, так и с суши, и Картрайт распорядился спустить шлюпку. В нее спустились только охотники, вооруженные до зубов. На судне они не появлялись до глубокой ночи, раз или два мне показалось, что я слышал с берега выстрелы. Я так и не увидел возвращения охотников, но наутро они снова оказались среди нас. Картрайт приказал немедленно сниматься с якоря и идти на юг.

Когда «Скесса» вошла в пролив Белл-Айл, над водой сгустился туман. Судно шло наугад, каждый миг рискуя налететь на скалы – однако Картрайт уверенно прокладывал курс, сам встав за штурвал. Рядом с ним стоял пастор, что-то бормоча себе под нос.

Что-то вокруг неуловимо менялось: и море, и воздух, и сама природа становились иными. На мачтах засветились огни святого Эльма, и море за кормой подернулось призрачным зеленоватым светом, видным даже сквозь туман. Странные звуки раздавались в ночи, и неясные тени появлялись в тумане, пугая моряков. Казалось, привычный реальный мир, тает как наваждение, обнажая пугающую колдовскую изнанку.

Наконец, впереди послышался рокот волн, разбивающихся о прибрежные скалы, и почти сразу же туман начал рассеиваться. Вскоре перед нашими глазами предстал остров.

…Престон прервал свой рассказ и посмотрел на меня. Он молчал так долго, что я не выдержал и спросил.

– И что за остров?

– Я потом искал его на всех картах, – произнес моряк, – но не находил. Все острова там наперечет, в проливе их не так уж много. Только на старой карте начала семнадцатого века я обнаружил маленький островок рядом с Ньюфаундлендом. Рядом с ним были изображены два прыгающих дьяволенка, а надпись гласила…

– Остров Демонов, – ошеломленно закончил я. – Но этот остров – ошибка географов, еще тех времен, когда побережье Ньюфаундленда было плохо изучено.

– Я тоже так думал, – горько усмехнулся он, – но нет. Остров Демонов существует, и я сходил на его берег, хоть и не желал этого. Однако дядя настоял на своем.

– В тебе кровь Картрайтов, – сказал он, – ты должен это видеть.

Мне пришлось спуститься в лодку, где кроме меня и дяди были охотники и несколько матросов – из тех, что давно плавали с Картрайтом.

Кроме нас на воду спустили еще две шлюпки – в одну из них сел пастор и, к моему немалому удивлению, все наши три женщины. В третью шлюпку уселись гребцы, не менее пяти охотников, а с ними несколько человек, которых я раньше не видел на судне. Невысокие со смуглой кожей и слегка раскосыми глазами, они испуганно озирались. Я признал в них «сетлеров» – англо-эскимосских полукровок, что населяют редкие поселки на северном Лабрадоре. Было видно, что им хочется сбежать, но ружья не давали им этого сделать. Только тогда я понял, зачем охотники спускались на берег.

Картрайт направил шлюпку, огибая остров с севера. Вслед за ним шли и остальные лодки. С моря казалось, что берег представляет сплошную отвесную скалу, однако при ближайшем рассмотрении выяснилось, что ее разрезают многочисленные проливы, так что сам остров представлял собой скопище больших и малых скал. Картрайт дал команду, и наше утлое суденышко направилось в один из фьордов. Бушующие волны грозно бились о скалы, однако наш рулевой видимо уже плавал здесь и ловко завел шлюпку в узкий пролив. Вслед за нами вошли и остальные лодки.

– Раньше это место называлось Скаггифьордом, – пояснил Картрайт.

Внутри нас подхватило течение, понесшее шлюпки меж острых скал, торчавших, словно зубы исполинского дракона. Наши рулевые и гребцы, впрочем, легко обходили их – видно им не впервой в этом неприветливом месте. Стены фьорда испещряли трещины, провалы, небольшие пещеры. Временами оттуда раздавались какие-то шорохи, писк, шлепки, словно кто-то большой и неуклюжий, переваливался по скользким камням. Справа и слева от нас расходились круги, отмечавшие движение неких существ под водой.

Течение становилось все сильнее, так что рулевым приходилось прилагать усилия, чтобы не налететь на рифы. Наконец мы вышли в бухту с небольшим островком в центре. На острове возвышались девять каменных столбов, чуть ниже человеческого роста. При виде их в моей памяти ожили некие воспоминания – слишком туманные и расплывчатые, чтобы быть моими. Никто из моих спутников не произнес ни слова, однако я чувствовал, что каждый, кроме пленников-метисов, испытывал то же самое.

Мы подвели шлюпки к островку и втащили их на сушу. Сюда же грубыми пинками вытолкали несчастных сетлеров. Матросы и охотники держались за пределами круга камней, в то время как пастор и три женщины шагнули внутрь.

Только сейчас я заметил, что пугающие мегалиты испещрены странными знаками. Уже позже мне довелось повстречаться с Уильямом Уэббом, профессором Принстонского университета, которому я описал эти знаки, не говоря, разумеется, где я их увидел. По словам Уэбба это очень походило на рунические надписи, что находили на западном побережье Гренландии. Рядом с рунами на каждом столбе виднелся рисунок изображавший кого-то из морских обитателей: акулу, тюленя, кита, медузу…

Сигурдасон уже сменил пасторское одеяние на нелепый наряд из звериных шкур и шапку с рогами северного оленя. В руках он сжимал жезл с навершием в виде акульей головы, на груди красовалась пластинка из моржового клыка. Женщины обрядились в темно-синие плащи, с капюшонами из шкуры черного ягненка. Все четверо принялись собирать плавник, разбросанный по острову, затем полили полученную кучу ворванью из взятого со шлюпки бочонка. Миг – и посреди исполинских мегалитов заполыхал костер.

Пастор взялся за руки с женщинами и все они, встав вокруг костра, затянули знакомую заунывную песню. Ее сразу подхватили и остальные – охотники, матросы, сам Картрайт. Неожиданно я осознал, что и сам пою мрачное песнопение на незнакомом мне языке. Слова приходили на язык откуда-то извне, я не понимал их, и в то же время, не сбивался с ритма, повторяя за пастором. Исчезло ощущение дикости, безумия, нереальности всего происходящего, все вокруг казалось абсолютно нормальным.

Но вот из пещер послышался ответный звук – и я узнал все то же нечеловеческое пение, что и ночью на шхуне. Море взволновалось, подернувшись белой пеной, волны с шипением выплескивались на берег, чуть-чуть не доставая до мегалитов. Пастор развернулся и подал знак матросам.

Тут же в каменный круг вылетел связанный сетлер – кто-то с силой вытолкнул его внутрь. Круг разомкнулся – я увидел, как Сигрид крадущимися движениями подбирается к перепуганному метису. Синее одеяние упало с ее плеч, обнажая еще не старое тело. В правой руке женщины блеснул нож, в левой руке появилась костяная чаша. Откуда она достала эти предметы, я так и не заметил.

Извиваясь под звуки далекого пения – все, кто был внутри круга, кроме пастора, уже не пели – Сигрид подошла к метису и, заставив его вскинуть голову, медленно провела ему ножом по горлу. Кровь хлынула струей в подставленную чашу. Наполнив ее, Сигрид с поклоном передала ее пастору. Тот взял страшный сосуд и поднял над головой.

– Унн! Бара! Хеминглеффа! – прокричал он, окропляя кровью три столба.

Эхом повторили эти слова – вернее имена – все, кто стоял у камней. В том числе я, уже без всякого удивления, понимая, к кому обращен этот призыв. Унн. Бара. Хеминглеффа. Младшие из Девяти.

Новый, кричащий от страха сэтлер был вытолкнут в центр круга. Три жрицы перерезали ему горло, и чаши с кровью опрокинулись над еще тремя столбами. Пастор прокричал:

– Бюльгья! Хефринг! Хрённ!

Море волновалось: среди волн закручивались спирали водоворотов, в которых мелькали щупальца, плавники, клешни. Еще два раза поднимался жертвенный нож, и два метиса корчились в предсмертных судорогах, брызжа кровью из перерезанных глоток. Над водой происходило что-то непонятное: густой туман то сгущался, то рассеивался, нас охватывал лютый холод, словно в разгар зимы, с неба срывались снежинки. А Сигурдсон все подымал чаши с кровью, окропляя каменные столбы и выкрикивая.

– Дуфа! Кольга! Бледугхадда!

И в этот миг морская гладь успокоилась, и я увидел, как от пещер в сторону острова заскользили пугающие фигуры. Честное слово, мистер, несмотря на все, что я испытал до этого, я исщипал себя с ног до головы, чтобы увериться, что я не сплю, не брежу и вправду вижу созданий из старых сказок.

– Кого? Русалок? – недоверчиво спросил я, убежденный, что я имею дело с сумасшедшим.

– Именно так, мистер. Девять сестер, девять дочерей Богини Ранн и Морского Великана Эгира. Правда, не все они походили на красавиц, о которых мы читали в детстве. Несмотря на все различия, имелось в них и нечто общее – когтистые пальцы и острые зубы; лица странной формы с причудливо скошенными глазами, постоянно меняющими цвет, подобно самому морю.

Великанша с хвостом кита и огромной палицей в руках – Бара, сила прибоя. Красавица с каштановыми волосами и дельфиньим хвостом – Хеминглеффа, хозяйка ясной погоды. Владычица приливов и отливов – Унн, с множеством кос, украшенных морскими ракушками. С хвостом тюленя и бурыми волосами – Бюльгья хозяйка тюленей и прибрежных течений.

Черноволосая Хефринг в ожерельях из медуз. Безобразная Хрённ с хвостом, как у угря, владычица водоворотов. Беловолосая, бледнокожая Кольга – хозяйка ледяных арктических вод и плавучих льдин. Дуфа – хранительница островов, морских туманов и драгоценных кладов.

И, наконец, – самая сильная, самая страшная из Девяти – Блодугхадда, «Кровавовласая» – с длинными красными волосами и акульим хвостом. Она вселила в меня наибольший страх – ибо если в ее сестрах чувствовалось равнодушие природной стихии, то это было существо, чьей страстью было охотиться, терзать и пожирать. Старшая из сестер, она властвует над тайнами крови и над реками, впадающими в море, – кровеносной системой Земли.

Все это я узнал много позже – а тогда, разинув рот, смотрел, как все Девять одна за другой выбираются на сушу, пока их хвосты превращались в человеческие ноги. Не стесняясь наготы, они подходили к Сигурдасону, а тот с поклоном подносил чаши с кровью морским богиням. Те жадно выпивали и подходили к телам сетлеров. Острые зубы вонзались в человечье мясо и морские демоницы, чавкая, пожирали кусок за куском.

Первой насытилась Бледугхадда. Потянувшись всем гибким сильным телом, она обернулась к пастору. Ударом когтистой лапы она разорвала одежду на его груди, повалила на землю и уселась сверху. Она похотливо стонала, раскачиваясь на покорном жреце, а с двух сторон ее ласкали губы и руки разоблачившихся жриц.

Одна за другой Девять сестер заканчивали свою трапезу и вразвалку подходили к людям. Выбор каждой мог пасть на любого – и никто не смел отказать. Только Картрайт, в силу каких-то привилегий обладая правом выбора, разоблачался перед красавицей Хеминглеффой. Засмотревшись на ее совершенное тело, я пропустил момент, когда выбрали меня самого. Страшный удар сбил меня с ног, и сверху навалилась черноволосая Хрённ. Когтистые пальцы разрывали на мне одежду, расцарапывая в кровь тело, а кожа была холодна как лед.

Престон прервался и виновато посмотрел на меня.

– Мы с вами взрослые люди, – сказал он. – Вам ведь и так понятно, что было потом?

Я кивнул, поморщившись – мало того, что я имею дело с сумасшедшим, так еще и обуянным нездоровыми фантазиями. Впрочем, что еще ждать от человека столь плебейских занятий?

– Наутро мы двинулись обратно, – продолжал Престон. – Едва мы поднялись на борт «Скессы», как Картрайт позвал меня в свою каюту. Когда я входил, я увидел, как от моря вновь поднимается туман, подобный тому, что окутал море при нашем прибытии.

Капитан достал из шкафчика бутылку и стаканы, налил себе и мне. Я выпил виски как воду – вчерашнее наваждение отступило, и я до сих пор не мог поверить в то, что видел.

– Надо поговорить, Томас, – хмуро произнес дядя.

Мне и по сей день становится дурно, когда я вспоминаю его рассказы. Картрайт говорил о древнем культе, берущем начало со времен неандертальцев и посвященном тем, кого спустя тысячи лет отважные викинги назовут Морским Великаном Эгиром, великаншей Ранн и их Девятью дочерями.

Еще языческие конунги боролись с их почитателями, еще больше усердствовали христианские владыки, но тщетно – поклонение морским богам сохранилось. Одни их почитатели затаились в Исландии, укрывшись среди духовного сословия, другие бежали на запад. Несколько веков почитатели Девяти Сестер верховодили в норвежских поселениях в Гренландии, пока, под давлением церкви, их не изгнали вон. В отместку северные колдуны наложили проклятие – ни один гренландец больше не поймает ни одной рыбы. Из-за этого норвежская колония в Гренландии вымерла к пятнадцатому веку.

Изгнанники бежали – кто назад в Исландию, а кто дальше на Запад. В Винланде потомки изгнанников, продолжая почитать своих страшных богов, пробирались все дальше вглубь девственного материка. Когда норвежский король попытался разузнать что-либо о поселенцах Винланда, посланная им экспедиция погибла, оставив лишь надпись на Кенсингтонском камне, предупреждавшую о древнем Зле.

Культ этот дожил до времени, когда в Новом Свете стали появляться европейские колонисты. Картрайт сделал несколько туманных намеков, что предания о Винланде не забывались никогда, что среди переселявшихся в Америку скандинавов и англосаксов были и те, кто хранил древний культ.

Лучше всего традиция сохранилась на побережье – в Канаде и в Новой Англии. Взамен за поклонение, Девять Сестер дарили своим почитателям рыбу и морского зверя, а порой, в знак особого благоволения – и свою любовь. И мне теперь, как и всем на «Скессе», придется ублажать капризных и жестоких морских богинь.

Картрайт соблазнял меня перспективами приобщения к древнему культу, говорил как щедры Девять и их мать Ранн. Рассказывал он и как они страшно карают отступников, говорил, что после обряда назад дороги нет. При этом он подливал мне стакан за стаканом, и я пил, стремясь хоть немного избавиться от страха. Утром дядя сунул мне бумагу и ручку – и я, не глядя, подписал ее. Как оказалось позже, это был контракт, согласно которому я ближайшие пять лет буду работать в команде «Скессы».

Когда мы сошли на берег в Сент-Джонсе, выгодно продали всю нашу добычу и месяц кутили по всем окрестным кабакам – я решил, что моя судьба не столь уж и плоха.

Несколько лет я ходил на «Скессе»: у Лабрадора, Гренландии, Исландии, Фарерских, Шетлендских и Оркнейских островов. Страшные тайны, заботливо сберегаемые морем, открылись мне – и вы бы сошли с ума от ужаса, если бы я рассказал хоть половину того, что мне довелось узнать.

Я узнал, Что стоит за преданиями о Великом Кракене и Летучем Голландце, каково истинное происхождение каменных сооружений на Шетлендских островах, а также то, Кто со временем поселяется в трюмах давно затонувших кораблей. Легенда о Морском Змее перестала быть простой побасенкой, а страшные сказки об исландских драугах, обернулись жуткой действительностью. Узнал я и постыдную для человечества правду, укрытую за романтичными легендами о норвежских мермелер, о мулиартехе, накилеви и прочих созданиях, коими населяет океан молва.

Трюмы «Скессы» всегда переполняли тюленьи шкуры, а баркасы дяди возвращались доверху груженые рыбой. Но за это надо было платить – и я платил вместе со всеми. Вместе с охотниками и капитаном я принимал участие в кровавых оргиях на Острове Демонов. Но пришло время – и с меня потребовали слишком высокую цену. Не в первый раз Девять Сестер требовали жертвы среди самих моряков: согласно верованиям культа, те, кто соглашался на это, возрождался в чертогах Ранн.

Меня потребовала Кроваволосая.

Улучшив момент, у берегов Лабрадора я сбежал на берег и скитался по бесплодной тундре, пока не наткнулся на геологов из Квебека. С ними я пробрался в Монреаль, а оттуда – в Штаты, на Средний Запад. Я думал, что так, подальше от моря, я буду в безопасности, глупец.

Престон угрюмо замолчал, весь его вид представлял крайнюю ступень уныния.

– Через полгода она пришла, – проговорил он. – Пришла, когда я ночевал в придорожном отеле в Омахе. Она проклинала меня. Она смеялась надо мной. Она напоминала, что ей подвластны реки земные и подземные – так что мне не будет покоя я даже в пустыне. Она шептала и шептала, пока я не проснулся от собственного крика в холодном поту. Тут же я понял, что кричу не только я – жуткие звуки раздавались снизу.

Сбежав вниз, я увидел толпу испуганных людей, стоявших у дверей комнаты хозяина. Из их шепота я понял, что хозяин с женой были зверски убиты ночью. Сердце мое наполнилось ужасом, когда я узнал, что в комнате, среди окровавленных кусков человеческой плоти нашли обрывки морских водорослей, что везде стоял мерзкий рыбный запах.

Я в панике бежал и не спал две ночи, а потом, когда усталость заставила меня сомкнуть глаза в какой-то ночлежке в Джефферсон-Сити, Бледугхадда вновь пришла ко мне. Она говорила, что для искупления своей вины, мне нужно прийти сюда, где стоит древний храм, посвященный ей, – да, та самая башня. Ночью в назначенный час я должен предстать перед ней. Если же я этого не сделаю, – мистер я даже не решусь повторить, чем она пригрозила мне. Скажу только, что это хуже, много хуже небытия, в которое верят безбожники вроде вас.

Проснулся я от мерзкой вони, бьющей в самый нос. Я протянул руку – и почувствовал рядом что-то влажное. В ужасе я открыл глаза и увидел выпотрошенный труп бродяги, спавшего рядом. Вся ночлежка выглядела так, будто кто-то устроил бойню. Я в ужасе выбрался наружу и долго отмывался в водах ближайшей речки.

На вокзале я купил билет до Нью-Йорка, а оттуда направился в Род-Айленд. Я никому не мог рассказать о своей тайне – меня бы подняли на смех, посадили в сумасшедший дом, а то и в тюрьму. Но в Нью-Йорке я купил несколько номеров «Сверхъестественных историй», где и наткнулся на ваш рассказ. Тогда я и подумал, может вы что-то знаете. Теперь вижу, что это было дьявольское совпадение. Ну что же, хорошо уже и то, что мне впервые за долгое время удалось выговориться. Берегите себя, сэр, и мой вам совет – не пытайтесь разузнать об этом кошмаре больше, чем я вам рассказал…

Престон встал из-за стола и вышел, оставив меня в полном смятении.

Все, что рассказал несчастный моряк, выглядело бредом безумца – однако я поверил в него, несмотря на свой атеизм. С кристальной ясностью я осознал, что все, что я услышал сейчас, касалось и меня тоже. Мои предки – разве не пришли они в Новый Свет из старого Уэссекса, также как и предки жителей Ньюфаундленда? Разве кошмары о море не тревожили мои сны с двухлетнего возраста? Разве не поэтому, я так старательно избегал всего, что связано с морем и с негодованием, достойным самого твердолобого пуританина, осуждал все, что связано с утехами плоти?

Не потому ли, что подсознательно чувствовал: если падет возведенная мною стена, то она откроет адские бездны? И не потому ли моя кровь холодна как у рыбы, что кто-то из моих предков вступил в связь с демоницей из пучины? Не это ли понимание скользкой змеей проползло в мой мозг, когда я набивал на машинке рассказ, подтолкнувший к откровенности беднягу Престона?

Это было подобно наваждению – и я замотал головой, чувствуя, что схожу с ума. Я просто переслушал этого «ньюфи» с его нелепыми байками. Я вскочил на ноги, полный решимости найти моряка и заставить признаться во лжи.

Поспешно расплатившись с официанткой, я выбежал на улицу. Только сейчас я заметил, как стемнело. Мне было пора на паром, но я сомневался, что он сегодня выйдет из порта – я слышал шум разбушевавшегося моря. Лихорадочно оглядываясь, я вдруг увидел знакомую фигуру, заворачивающую за ограду Ньюпортской башни.

– Послушайте! – крикнул я. – Эй, Томас, черт бы вас побрал!

Он не остановился, и я кинулся за ним. Проплутав немного, я вдруг очутился на морском берегу. В десяти шагах начинался волнолом, о который с шумом разбивались пенистые валы. А у края мола стояла невысокая фигурка. Она выглядела такой маленькой и жалкой на фоне накатывающихся волн, что моя злость сменилась беспокойством.

– Престон! – закричал я, бросаясь к нему. – Не валяйте дурака! Идите сюда, Престон!

За шумом разбушевавшегося моря он услышал меня лишь тогда, когда я пробежал половину пути по каменному молу, промокнув от соленых брызг. Канадец сделал знак, чтобы я убирался. Я упрямо помотал головой и шагнул вперед, когда случилось ужасное.

С моря катилась огромная волна, больше всех остальных. Я крикнул, но Престон, даже если бы и хотел, не успел отбежать. Со страшным шумом вал обрушился на мол, скрыв с головой Престона. Послышался слабый крик, я увидел, как моряк упал и рванулся к нему, хотя и понимал, что не успею. Но вот волна отхлынула, и я замер на месте, пораженный ужасом.

Позже, когда меня нашли валяющимся без сознания на волноломе и с трудом привели в чувство, мне говорили, что виденное мною было порождением какого-то заразного безумия, что я подхватил от Престона. Мне хотелось бы в это верить, но в глубине души, я знаю, что обманываю себя. Ибо я видел Престона лежащего на молу с разорванным горлом, и кровь его стекала в бушующее море.

А над ним скорчилась ужасная тварь. Частично она и впрямь напоминала обнаженную женщину, с кожей как у акулы. Акульим был и плавник, венчавший стройную спину, и длинный хвост, бивший по воде и острые зубы, терзавшие тело Томаса Престона. А потом она подняла голову, и я увидел глаза – самое ужасное, что я видел в жизни. Светящиеся ярко-зеленым светом, с вертикальными зрачками эти глаза не были ни человечьими, ни рыбьими – глаза демона!

Я думал, что умру прямо там. Если бы чудовище кинулось на меня, я бы не смог пошевелить и пальцем, чтобы спастись. Но тут на мол вновь обрушилась волна, а когда она отхлынула – камень был пуст. Жуткая демоница исчезла со своей жертвой, как раз в тот миг, когда меня поглотил милосердный мрак беспамятства.

Скульптор

Николай Скуратов

1

Я своими глазами видел шедевры Скульптора. Да, шедевры, не побоюсь этого слова. Инфернальные, жестокие работы, созданные из человеческой плоти и костей, невероятные инсталляции, наводящие на мысль о неизлечимо больном разуме, чья степень извращенности превосходит любое понимание. Многие экземпляры, несмотря на то, что в дальнейшем доводилось лицезреть и худшее, до сих пор мерещатся мне в предутренних кошмарах.

Как можно описать их? Что сказал бы искусствовед, доведись ему войти в число избранных, кому доверили тайну? Не знаю, могу лишь говорить о своих ощущениях. Первое, конечно, было отвращение вперемешку с паническим страхом. Невозможно, это шутка, розыгрыш! Нечестно, за кого меня, в конце концов, принимают здесь? Но в глубине души я был уверен: передо мной самые настоящие шедевры кошмара, страстные и крайне невротичные, но в то же время – и этого нельзя отрицать, – созданы с холодным расчетом, с упрямой прагматичностью механизма, запрограммированного на определенные операции.

Первое время я не мог уложить в сознании два этих факта, и у меня родилась версия, что Скульптор умственно отсталый (этой версии я придерживался долго, тем самым, загнав себя в рамки привычной бытовой логики). Его разум спит, окутанный тьмой, из которой нет выхода; он смотрит на мир только через небольшое отверстие и через него же выкрикивает слова, которые никто не понимает. Но мы даже не слышим этих слов, мы видим, во что они превращаются.

Кататонический механицизм шедевров Скульптора лишь следствие его попыток обуздать собственную больную плоть, отражение ограниченности его возможностей; остальное – формы, идеи, стиль, все эти причудливые детали и даже некоторое подобие юмора – проекция клубящегося в оболочке мозга безумия.

Все свои мысли я излагаю в дневнике, хотя мой наниматель против того, чтобы я вел записи. Дескать, файлы могут попасть в чужие руки и поставить под угрозу весь проект. Но мне все равно, я буду и дальше фиксировать все, что связано с моими поисками. Слишком много поставлено на карту, слишком велика ценность истин, к которым я приобщился.

В кошмарах мне часто видится, как реальность, которую знаем, трескается и распадается на части, обнажая истинную природу вселенной, чья суть никогда не может быть оценена человеческими категориями. И чем дальше я продвигаюсь, тем больше мне приходится прилагать усилий, чтобы сохранить психическое здоровье. Исповедоваться дневнику для меня, пожалуй, единственная возможность оставаться на плаву.

Полгода назад я приехал в особняк Беликова, сухощавого, седого, напоминающего актера олигарха, совершенно нетипичного, с какой стороны ни посмотри. Дом на отшибе был почти пуст, хозяин сам вел меня через громадные, минималистически обставленные комнаты, погруженные в сумрак. Никакой роскоши и почти на грани обсессии любовь к чистоте. При входе Беликов заставил меня нацепить на туфли бахилы.

Главная часть дома находилась внизу. Я мог только догадываться об истинном размере подземелий и о том, что в них спрятано. Мне поручили миссию найти Скульптора, но меня буквально сводила с ума мысль о других тайнах. Ведь Скульптор лишь часть целого – того пласта неизвестной реальности, в центре которой покоится Черный Цилиндр и его бесчисленные, непостижимые творения. Скульптор порожден чревом Черного Цилиндра, он сам, в известной мере, и есть он, и все иные проекции этого явления, сущности, первопричины, называйте как вам угодно.

А что же остальные? Беликов намекал на богов, обладающих человеческими именами, но дальше не шел, а на мой вопрос, могу ли я узнать больше, ответил, что я не готов. Моя миссия, вероятно, будет слишком сложной и опасной, и нет смысла делать ее еще сложнее и опаснее.

– Однако, – заметил он, наблюдая за моим смущением, – я вам покажу кое-что. Идемте. Знайте, что моя осторожность основана не на недоверии к вам лично. Со временем вы поймете. Выполните свою работу и получите шанс подняться на ступень выше.

Я посчитал это справедливым. В конечном итоге, Беликов готов раскошелиться, поэтому имеет право на свои причуды. Хозяин дома улыбался. Очевидно, мой скепсис и вид, который я на себя напускал, играя прожженного профессионала, его забавлял.

Мы спустились на лифте на три этажа, вышли и отправились по длинному коридору. Справа и слева были двери без надписей и табличек, а обстановка напоминала офисную. И снова ни одного человека, только приглушенное эхо наших шагов.

– Считайте это задатком, – сказал Беликов, открывая ключ-картой дверь в конце коридора. – И знаком того, что я готов и дальше посвящать вас в тайны.

Он открыл дверь, мы вошли в просторное помещение, в центре которого была круглая комната с непрозрачными стенами и одной дверью. Беликов открыл и ее, входя первым и делая жест рукой. Мою осторожность он принял, наверное, за страх и не так уж и ошибся. В подземелье я чувствовал себя неуютно, но даже представить не мог, что это лишь прелюдия к тому, что скоро обрушится на меня.

Я вошел в комнату. Мягкий свет разлился по цилиндрическому помещению, и передо мной впервые предстал Провидец.

2

Мальчик, по виду лет восьми, сидел в особом кресле, облепленном приборами и мониторами. Тело его было искривлено, руки напоминали клешни, казалось, кто-то нарочно выкрутил их так. Под кожей в центре грудной клетки пульсировало сердце. Лицо… мне доводилось видеть уродов, но все же не таких. Один глаз Провидца располагался в районе виска, другой там, где должен быть нос, рот походил на крокодилью пасть без зубов, в которой шевелится влажный язык. Носа нет вовсе, на его месте прикрытый пластиковой заплаткой провал.

Самой ужасной была деформированная голова ребенка, на ее затылке выделялось полукруглое вздутие с глазами, носом и кривым ртом. Этот влажный близнец-паразит вращал глазами и пытался разглядеть меня. Осознав, что в нем жизни и разума больше, чем в теле, на котором он растет, я отступил от стекла и почувствовал тошноту.

Беликов нажал кнопку на пульте, и кресло Провидца повернулось вокруг оси. Мне захотелось бежать.

– Именно младший дает нам то, что мы хотим, но у него нет языка. Зато есть у старшего, – объяснил Беликов.

– Что он может? – спросил я.

– Провидец говорит. С его помощью мы узнали очень многое.

Я не понимал. Отказывался.

Беликов покачал головой:

– Разум Провидца как-то связан с Черным Цилиндром. Это не прямая связь, конечно, скорее, мозг мальчика подобен радиоприемнику, который случайно ловит нужную станцию. Мы не можем ничего послать в ответ, но это и не нужно.

Беликов улыбнулся.

Я спросил:

– Как все происходит?

– Мы не контролируем Провидца, только кормим его, ухаживаем за ним и ждем. Аппаратура постоянно в режиме отслеживания. Как только он начнет говорить, компьютер все запишет, а потом расшифрует. Увы, речь Старшего часто весьма неразборчива.

Язык мальчика выбрался из крокодильего рта и начал извиваться, роняя капли слюны.

– Где вы его нашли? – спросил я, чувствуя гул в ушах.

– Так ли важно? – ответил вопросом Беликов.

Провидец наблюдал за мной. Его карие глаза были красивы, словно у девочки, ресницы длинные и загнутые.

– Есть вещи, – сказал Беликов, – о которых вам еще рано знать.

Он поманил меня за собой, прочь из комнаты. Я не стал возражать. Подальше от этого места.

Впрочем, следующая экскурсия была еще хуже.

3

Шедевры Скульптора появляются в разных местах, и нет никакой возможности выявить систему. Каждый раз, когда ИИ находит алгоритм, правила меняются, вероятно, благодаря чьей-то внешней воле. Агенты Беликова постоянно в поиске, в их задачу входит перехватить очередное нечто раньше, чем оно попадет кому-то на глаза. Не все удается отследить, но большую часть, примерно, две трети, и это отличный результат.

На мой вопрос, почему же тогда они не в состоянии найти самого Скульптора, Беликов ответил, что не знает. Ему представлялось, что поисками должен заниматься человек со стороны, со свежим взглядом и не связанный вассальной зависимостью.

Я спросил, не думает ли он, что Скульптора нет в привычной нам реальности, на что Беликов ответил, это вероятно.

– Скульптор может быть мужчиной, женщиной, группой людей. Мы знаем, что в анатомии и физиологии он сведущ на уровне квалифицированного хирурга, но его методы сохранения плоти недостижимы для современного уровня медицины. Все, что он делает, оживает, но далеко не все изделия способны жить долго. В нашей коллекции, – заметил Беликов, – живы только пять экземпляров, и вы можете их увидеть прямо сейчас.

Я вспомнил Провидца и подумал, что если подписался на это, то должен идти до конца. Но это не было отчаянием, поймите правильно, мне уже не терпелось приступить. Поэтому ответил, что готов, и моя решительность понравилась Беликову.

Я уже видел снимки шедевров Скульптора, поэтому имел некоторое представление о том, что мне предстоит увидеть. Воплощение фантазий больного разума, потустороннюю логику, чужеродные представления о прекрасном. Думал ли я тогда о том, что феномен Скульптора имел отношение к чему-то вне нашей реальности? Нет, я лишь допускал такую возможность. Она тянула за собой множество непроверяемых следствий, поэтому требовалось рассмотреть сначала очевидное.

Пока мы выходили из цилиндрической комнаты, шли по коридору и садились в тот же лифт, я мысленно перебирал варианты.

Скульптор – безумец, маньяк-садист, не лишенный художественного дарования (ладно, пусть он даже гений), обладающий немалыми ресурсами для того, чтобы распространять свои произведения по всему миру.

Так же вероятно, Скульптор – руководитель целой группы безумных экспериментаторов, работающих на стыке медицины, прорывных технологий и экстремального искусства. И тогда все это просто очень сложный, затратный и дерзкий арт-проект в масштабе планеты. Кто за ним стоит, кто финансирует и какова конечная цель – вот здесь стоило поломать голову.

Вероятно, все эти гипотезы о связи Скульптора с Черным Цилиндром не более чем навязчивая фантазия Беликова и его единомышленников, чья деятельность напоминает секту (да чего там, по всем признакам, это и есть культ). Беликов верит в особую значимость деятельности Скульптора, но мне нужно быть свободным от подобных заблуждений. Я исследователь, мое дело анализировать факты, не позволяя эмоциям влиять на выводы.

Признаться, в этой ситуации это довольно сложно. Беликов умеет воздействовать на собеседника, есть в этом человеке нечто такое, что мешает зачислить его в ряды обычных безумцев. За ним стоит нечто, о чем я пока могу лишь догадываться. Он из тех, кто управляет политиками, всегда оставаясь невидимкой, он и ему подобные словно отражения бесчисленных сущностей самого Черного Цилиндра, имя им легион, и в то же время Беликов всегда один, узкая проекция тайной власти, которую не способно поколебать ничто.

Если я прав, то для чего ему нанимать меня, когда в его распоряжении ресурсы любых спецслужб мира? Он говорил, что агенты хороши в том, чтобы искать шедевры Скульптора, но не способны добраться до него самого. Вериться с трудом. Или Беликов лжет, или водит меня за нос, скрывая нечто важное. Вероятно, не доверяет мне до конца. Даже после Провидца.

Лифт опустился на уровень девятого этажа. Мы вошли в громадное помещение, размером едва ли не с футбольное поле. Я мог только догадываться, что скрывалось в темном пространстве, откуда приходило тревожное эхо наших шагов.

4

Зона, где находилась коллекция, была огорожена прочными стеклянными щитами, и чтобы пройти за них, требовалось использовать еще одну ключ-карту. Тут я насчитал три десятка кубических емкостей, закрытых непрозрачными кожухами. К емкостям тянулись идущие с потолка кабели и шланги. Я прикинул: здесь можно разместить еще столько же подобных сооружений. Насчет того, что внутри них, сомнений не возникало.

Беликов поинтересовался, готов ли я, и нажал кнопку на маленьком пульте, выуженном из кармана. Несколько секунд ничего не происходило, но потом вдруг все тридцать кубов сделались прозрачными, открыв мне свое содержимое.

Мы провели в бункере примерно полчаса, дольше я просто не мог. Наверное, нет смысла описывать все творения Скульптора, это такое же неблагодарное занятие, как раскладывать по полочкам галлюцинации. Однако, в отличие от них, шедевры были настоящими. Плоть, кости, металл и пластик, наверное, и еще что-то, чего я не заметил, вот чем были они, эти твари, кошмарные кадавры, созданные искаженной фантазией Скульптора.

Я помню громадную гусеницу, чье тело сплели из множества отрубленных человеческих рук, и чья хищная пасть состояла из грудных клеток, где ребра торчали как зубы. Эта тварь, по словам Беликова, жила, хотя я не заметил, чтобы она шевелилась.

Видел я и нечто, похожее на лошадь: корпус сшит из человеческих торсов, ноги, вытянутые и зверски перетянутые стальной проволокой люди без голов, а голову самой лошади сконструировали из младенцев с содранной кожей. Когда я приблизился к стеклу, чтобы рассмотреть этого монстра ближе, он дернулся и повернул ко мне морду. Мне стоило труда тут же не броситься бежать. Я был на войне, видел массовые убийства и жертв пыток, видел, как людей поедают заживо и казнят самым варварским способом, но все это не могло подготовить меня.

Беликов неслышно скользил за моей спиной, пока я брел вдоль кубов, словно в трансе. Мне казалось, через свои творения Скульптор обращается к моему разуму, разыскивая внутри него нечто, чего я описать не могу. Позже, когда самый страшный кошмар остался позади, я смог проанализировать увиденное, как-то классифицировать и разложить по полочкам. Беликов дал мне все нужные видеоматериалы, подробные описания каждого шедевра вместе с данными о том, где и когда он был найден.

Были в коллекции Беликова и «механизмы» из костей и мяса, некоторые я мог узнать – велосипед, автомобиль, но, по большей части, понять, каков смысл тех или иных конструкций было невозможно. Некоторые начинали двигаться при моем приближении, будто желая показать, что они умеют, другие, похожие на порождения кошмаров шизофреника, кидались в угол, пытались спрятаться.

Эти безумные существа, сшитые из кусков тел представителей разных рас, с двумя головами, пятью конечностями, хвостами, сделанными из позвоночников. У одного такого монстра имелось к тому же шесть женских грудей и вместо сосков человеческие глаза, которые неотрывно наблюдали за мной.

Нашел я в коллекции и несколько «предметов». Например, громадный веер, с каркасом из берцовых костей, каждая из которых кончалась отрезанной головой. Между спицами была натянута кожа, причем вместе с кровеносными сосудами, питающимися от сердца, расположенного в «ручке». Эта конструкция жила, и каким-то образом головы могли открывать рты и произносить слова. Беликов сказал, что расшифровать эту абракадабру невозможно, скорее всего, она не имеет смысла.

Я спросил, почему плоть, там, где она явно мертва, не гниет. Хотя очень часто в местах стыков сочился гной, это, скорее, походило на болезнь, поздний абсцесс в результате перевозки, например, но не на разложение. Беликов сказал, что причина ему неизвестна, хотя исследования ведутся несколько лет.

– Вероятно, Скульптор не хочет, чтобы мы докопались до истины, – сказал хозяин странного дома. – Мы обретаем шедевры, подобно святым мощам, и не ведаем логики их создателя.

Я возразил, что Скульптора вряд ли можно считать высшим существом, несмотря на все его возможности. И тут же высказал другую мысль, пришедшую мне в голову через секунду.

Возможно, он лишь пародия на некоего создателя, того, кто создал его самого, и в своей неуемной жажде творения он делает все эти ужасные вещи. Однако Скульптору не достичь совершенства, потому что сам он ущербен. Его шедевры – не отражение любви, они воплощают его страхи, осознание собственной неполноценности и ничтожности, они – способ противостоять разрушительному безумию и кошмарам, наполняющим его разум

Беликов выслушал меня и долго смотрел, точно хотел убедиться, не шучу ли я. Потом сказал, что совершенно точно не ошибся в выборе.

Прежде чем мы покинули помещение, я подошел к последнему кубу. Внутри него замерла в танцевальном «па» женская фигура, целиком обшитая слизистой оболочкой влагалищ. В качестве украшения торс овивал пульсирующий кишечник. Я решил, что с меня довольно. Беликов тенью шел за мной, подобно Вергилию, с которым я совершил экскурсию по аду.

С большим трудом мне удавалось отгонять самые мрачные мысли. Когда мы ехали в лифте, я подумал, что мой наниматель тоже одна из тех фигур и что это чей-то розыгрыш. Некий голос вопил в глубине меня: это все кошмар, надо срочно проснуться.

Я помассировал виски, пытаясь утихомирить крик в моей голове. Мир, каким я его знал, рушился.

Когда мы вернулись в тихий офис Беликова, он предложил мне выпить. Я взял лишь воду.

– Что вы решили? – спросил Беликов, выдержав паузу.

Он стоял у окна, выходившего на заросшие холмы. Обессиленный, я упал в кресло.

– Я согласен. Глупо упускать такой шанс.

Беликов кивнул и сказал, что в случае моего успеха, мне выпадет возможность пройти путем, которого удостаиваются лишь единицы.

Наверное, это обещание окончательно убедило меня. Что деньги? Мне предлагают увидеть изнанку мироздания.

Беликов прибавил:

– Теперь я отвечу на вопрос, который не дает вам покоя с самого начала.

Я поднял взгляд от стакана.

– Вы хотите знать, почему выбор пал на вас? Это просто. Провидец назвал нам ваше имя. Ничего подобного он раньше не делал.

5

Я вернулся домой, взял паузу в две недели на изучение материалов, подготовку и построение маршрута. Руки у меня были развязаны, я мог отправиться в любую точку земного шара и рассчитывать на помощь бесчисленных агентов своего нанимателя. И так как с материальными ресурсами проблем не было, я сосредоточился на главном. Надо было выбрать отправную точку поисков, а для этого требовалось изучить документы.

Последний шедевр Скульптора был найден в окрестностях Анадыря группой рабочих полгода назад. Перед этим – в подвале заброшенного дома на окраине Тираны, столицы Албании. Местная криминальная группировка пыталась помешать агентам вывезти экземпляр, поэтому ее и всех возможных свидетелей ликвидировали. Так обычно и работали люди Беликова. Далее северный Алжир, Мадагаскар, Филиппины, Канада, Мексика, Сербия, Турция, даже Лхаса. Находки появлялись на всех континентах, за исключением Антарктиды, и у меня решительно не возникало идей, откуда лучше всего начать.

Тогда я взялся за отчеты агентов, которые проводили поиски до меня. Они были профессионалами, мне не в чем было их упрекнуть. Просто в один прекрасный момент все сыщики упирались в тупик. Я связался с Беликовым и спросил, нельзя ли мне установить контакт с кем-нибудь из них, но получил отказ безо всяких объяснений.

Спустя две недели я, выбрав отправной точкой Сахалин, полетел туда на встречу с агентами. Они показали мне место, где нашли один из шедевров Скульптора – лошадь, сконструированную из костей и плоти. Люди Беликова были закрытыми, вышколенными, мне не удавалось разговорить их, принудить к неформальной беседе. Они отвечали только по существу, а все остальное время отмалчивались, хотя при этом беспрекословно исполняли любые мои приказы.

К сожалению, здесь я ничего нового не узнал, о чем и отправил доклад Беликову. Дальше отправился в ближайшую к Сахалину точку: Окинаву. Оттуда привезли некую непонятную конструкцию, похожую на помесь громадной жабы, носорога и медузы. Она могла петь, используя для этого кожистые трубы, торчащие по всему телу, потому в каталоге значилась как «Дива». Нашли ее в заброшенном буддийском храме благодаря тому, что «Дива» постоянно музицировала. Провел я на Окинаве почти месяц, и опять не добился ничего, если не считать, что тогда-то меня и стали по-настоящему мучить кошмары.

Не буду описывать их подробно, скажу лишь, что у них была общая черта – видения потустороннего. Если раньше шедевры Скульптора являлись мне почти каждую ночь и, в общем, не особенно беспокоили меня, то ситуация с новыми кошмарами была иной. В них я всегда странствовал в неизвестных пространствах и наблюдал экзотические архитектурные формы; некая сила гнала меня прочь, я бежал в ужасе, зная, что заблудился в лабиринтах своего сумасшествия.

Просыпаясь в поту, часто не мог вспомнить сразу, о чем был сон, но позднее память раскрывала мне подробности. Я видел тьму, поглощавшую меня, и отчаянно боролся с ней. Я был одинок, я был ничтожен перед тем, чего не понимал, и не мог различить, где сон, а где реальность. Камера, снимавшая меня во сне, фиксировала мои судороги, крики и гримасы. Эти видео вы можете найти в моем архиве, смотрите, если у вас крепкие нервы.

И явь моя тоже стала тревожной и полной страха. Спустя три месяца упорных поисков, страшных снов и работы на износ, я начал понимать, что схожу с ума. Уже не в переносном смысле. Меня посещали галлюцинации. Я видел черные руины, лабиринты и бурлящую бездну под ногами даже среди солнечного дня. Перестал спать, накачивая себя стимулирующими препаратами, и вел дневник, который и не давал мне долгое время окончательно разрушиться и превратиться в ничто.

Но я не намерен был сдаваться. Во мне росло убеждение, что цель близка, что видения – это сигнал с той стороны. Скульптор дает подсказку, но я никак не могу ухватить ее в темноте.

Спустя полгода поисков я прибыл в Гренландию. Она не была частью моего плана, я просто двигался туда, куда вели меня мои кошмары и галлюцинации: в вечные льды и черные скалы. Несколько дней я и агенты добирались до места, которого нет на карте, пока не ступили на продуваемое ветрами плато. У подножия скального массива мы остановились, и я приказал агентам возвращаться. Они смотрели на меня, наверное, минуту, не понимая, что я задумал, но подчинились.

Я остался. Мое безумие вело меня – к скалам, в трещину в ледяном щите, по узкой тропке к пещере, в глубине которой дышал мрак. Перед тем, как войти, я позвонил Беликову и сказал только два слова: «Я нашел». И выбросил спутниковый телефон.

Это был билет в один конец, но какая разница? Я достиг своей цели и скоро своими глазами увижу истину, и обрету знание, недоступное даже Беликову. И, как часто было в моих снах, я брел по туннелю, освещая себе путь фонарем. Туннель пронзал землю и падал глубоко вниз, но не было нужды проходить его до конца.

Портал преградил мне путь, идеальный круг, истекающий мраком. Я ступил в него – и оказался в знакомых местах. Здесь время теряло всякий смысл, пространство было всего лишь шуткой, а любые человеческие представления превращались в ничто. Я шагал по внутренней поверхности гигантского вращающегося цилиндра, и видел перед собой формы и структуры, которые не могу описать. Все менялось вокруг меня, ткань мира была податливой и текучей, как смола.

Наконец, тропа привела меня в мастерскую Скульптора.

В громадной пещере, где повсюду лежали громадными штабелями человеческие тела, он занимал центральную часть. Гигантское существо из плоти и механических частей, с невероятным количеством рук, щупалец и манипуляторов, утыканное шлангами и кабелями, напоминало паука. Брюхо, созданное из миллиардов человеческих лиц, пульсировало. Из него выходили прозрачные трубы, по которым текли разные жидкости. Жидкости перекачивались в громадные баки, и для чего использовались в дальнейшем, я не имел понятия. В сущности, мне были неважны эти мелочи.

Я увидел перед собой творца, художника, существо, которое невозможно втиснуть в рамки человеческого опыта. Все мои версии насчет личности Скульптора теперь казались смешными. Мне, дураку, нужно было внимательнее читать дневники Капитана Смурина, понимать «Сердце жука» между строк. Не будь я таким самонадеянным, все могло быть иначе – кто знает?

Странные и страшные книги, которые мне рекомендовал Беликов, поначалу казались бесполезной макулатурой. Увы, теперь я осознаю, что недооценил их. Труды Афанасия Никитина, «Доктрина Запредельного» Ланжеронского и другие. Слишком поздно я соприкоснулся с ними, и вряд ли мне доведется когда-нибудь заполнить этот пробел в знаниях.

6

Нет времени и пространства, человек здесь просто расходный материал, из которого Он создает свои шедевры.

Одним из них Скульптор занимался прямо у меня на глазах. Брал тело из кучи, рассекал, что-то откладывал, примерял, затем сшивал, подрезал, накачивал чем-то, спаивал нервы, сосуды, пристраивал органы, брал другие тела присоединял… одновременно сотни манипуляторов занимались этими операциями. Последние части пазла заняли свои места.

Я услышал, как из моего горла полез дикий отчаянный смех. Звук этот привлек внимание Скульптора. Я почувствовал прикосновение к своему разуму громадной невидимой руки, а потом биомеханическая клешня схватила меня и подняла в воздух. Гибкий шланг со шприцем на конце вонзился мне в спину, вводя в мышцы какую субстанцию. Потом мою голову отделили от шеи и повернули так, чтобы я мог наблюдать за процессом. Ни боли, ни страха я уже не испытывал, наоборот, был счастлив, что Скульптор ответил на мою просьбу. Лишь одним способом я мог приобщиться к его величию – стать одним из его творений.

Мое тело освободили от одежды, сняли кожу, рассекли на несколько частей, вынули органы. Я видел безупречную, божественную работу и беззвучно смеялся, и плакал, плакал даже тогда, когда моя голова увенчала очередной его шедевр. Потом… не знаю, каким образом и сколько прошло времени, я снова очутился в доме Беликова, но теперь уже не в качестве гостя. Он стоял по ту сторону стекла, глядя на меня с восхищением и сожалением.

– Мне казалось, уж вам-то удастся. Впрочем, – прибавил он, – нельзя утверждать, что вы не достигли цели.

Губы Беликова разъехались в садистической улыбке.

Я не мог ничего рассказать ему, потому что не имел языка. Все сошлось. Моя судьба была решена с той минуты, как Провидец назвал мое имя, и, уверен, Беликов знал об этом.

Но я ни о чем не жалею, потому что стал частью чего-то большего.

Красные столбы

Антон Темхагин

Дождь с силой барабанил по оконному стеклу, струйки воды с бульканьем стекали в большую зеленую бочку, в которой, по всей видимости, когда – то хранили краску. От разрядов молнии неприятно помигивала единственная в домике лампочка, свисавшая с потолка на длинном шнуре. Пахло свежестью.

Марат Петрович аккуратно разливал горячий чай в старенькие чашки с отколотыми краями, пока его гость зябко ежился в сторонке, кутаясь в теплую куртку. Из щели под дверью тянуло холодом, но хозяин жилища этого почти не замечал – привык уже к таким условиям.

А вот гость постепенно начинал жалеть, что поддался на уговоры и покинул теплую городскую квартиру. Впрочем, с утра погода была летняя, веселая, и таких катаклизмов совершенно не ожидалось.

Марат Петрович уселся напротив и громко шмыгнул носом. Его кустистые усы при этом криво дернулись.

– Не рад уже поди? – ухмыльнулся он, пододвигая одну из чашек поближе к гостю. – На вот, согрейся. Я бы тебе, Санек, чего покрепче предложил, да все вышло. Напомни мне завтра до магазина пробежаться, а?

– Я все равно не пью, вы же знаете, – отозвался Саша.

Он жадно отхлебнул из своей кружки, но тут же выплюнул все обратно, обжегшись горячим.

– Ну что ты на самом деле! – хозяин дома лениво потянулся за тряпкой, которой протирал обеденный стол. – Видел же, что только вскипел. Вечно вы, молодежь, куда-то торопитесь, спешите. А зачем?

Марат Петрович протер скатерть, синюю в белую полоску, заодно стряхнув хлебные крошки на дощатый пол. Гость все еще откашливался, а за окном продолжал хлестать ливень. На несколько секунд выключился свет, оставив людей практически в полной темноте. От рокота грома закладывало уши.

– Какие уж грибы в такое время, – подал голос Саша, с опаской потягивая уже немного остывший чай с мятой и смородиновым листом. – Завтра, наверное, в лес без вездехода и соваться не стоит. Все развезет.

– Больно поздно вы собрались, Санек. Я вас когда звал? Вот тогда как раз сезон был. Но ты не дрейфь, мы с тобой и завтра с пустыми руками не уйдем.

– Звали-то звали, но грибов Маринке захотелось именно сейчас, – проворчал Саша. Он перестал дрожать и наконец-то расправил плечи – горячий чай сделал свое дело, да и воздух в домике успел прогреться благодаря большой тарелке старого советского обогревателя, который стоял на табуретке у стола. – Следующим летом, может, раньше соберемся. Но вы же ее знаете…

Хозяин при этих словах поморщился, махнул рукой.

– Через год если и соберетесь, то уже не ко мне поедете. Переселяюсь я отсюда.

– Это куда же? – искренне удивился Саша.

– Да… Не знаю пока. Может, к родне в Прокопьевск уеду, сестра давно зовет, да я все ерепенился. Может, еще куда. Но летом меня здесь точно не будет.

– Да вы же тут столько лет… Неужели все бросите? И огород свой, и дом?

– А вот так вот и брошу. Тридцать лет тут живу, и брошу. Это разве дом? Разваливается все давно уже, а руки до ремонта не доходят. А огород что? Так, грядки. Проживу и без этого.

Собеседники замолчали, и в доме вновь стали слышны только звуки дождя, да бурление воды в бочке, которая уже заполнилась до самых краев. Марат Петрович выглядел очень хмурым, так что Саша не решался первым нарушить молчание, боясь потревожить старого приятеля. Отрешенно смотрел на пустой баллон огнетушителя, невесть откуда здесь взявшийся, который валялся в углу у двери. Произошло что-то нехорошее, Саша это понимал. Но захочет ли Марат Петрович делиться с ним своими проблемами?

Захотел.

– Я тебе, Санек, так скажу. Как я уеду, вы сюда с Маринкой тоже дорогу забудьте. Будут грибы нужны или ягоды какие – есть для того и другие места. Хочешь знать, почему? Я сам точно не понимаю. Расскажу я тебе одну вещь, а там сам решишь, слушать мои советы или нет. Скажешь, что умом от старости тронулся – не обижусь. Потому как сам хочу в это верить.

***

Случилось это лет пять назад. Точную дату не помню, но события, что произошли тем вроде бы обычным летним днем, врезались мне в память прочно и основательно. И хотел бы я забыть об этом, да уже не могу. Не получается.

В тот день я рано закончил все дела в огороде – все как-то само ладилось. Делать было особенно нечего, а потому, взяв в руки старую плетенную корзинку и самодельный нож, доставшийся мне еще от отца, решил прогуляться пару часиков по лесу. Грибов не найду, думал, так хоть ягоды соберу – все дело. Нацепил на руку часы – всегда снимаю перед работой, чтобы не запачкать – и выдвинулся в лесок.

Солнце жарило, дюже душно было, как и всю последнюю неделю. Но лес встретил меня приятной прохладой и свежестью. Тогда еще в голове шальная мысль пронеслась, мол, задержаться в чаще подольше. Торопиться все равно было некуда, а духота мне уже к тому времени порядком надоела. Сейчас, конечно, думаю, что лучше бы я совсем в тот день в лес не ходил, но что уж теперь!

На мое удивление, грибы встречались обильно, так что корзинка заполнялась быстро. Я совершенно не задумывался над тем, куда именно иду, и далеко ли я нахожусь от деревни, от людей. Меня это совсем не волновало, поскольку в местном лесу я знал каждую тропинку, каждое деревце и каждую веточку. Да и лес был не настолько велик – нужно еще постараться, чтобы в нем заблудиться. Я был уверен в себе и сейчас понимаю, как же был глуп. Времена меняются, и природа меняется тоже. Ничего в нашем мире не остается надолго прежним.

Не знаю, насколько далеко я тогда зашел. Корзинку заполнил всего-то за час, поэтому просто прогуливался, наслаждаясь процессом. Но уже тогда, как я думаю, лес начал меняться.

Сначала у меня появилось странное, но надоедливое чувство. Ощущение, что… Ну не так что-то. Вроде бы вокруг тот же лес, что и минутами назад, но какой-то неправильный, не такой. И холодно стало. Так зябко, что захотелось обхватить плечи руками и съежиться. Будто морозом откуда-то повеяло.

Мне бы уже тогда следовало бежать домой без оглядки. Но легко говорить, когда все уже случилось, а в тот момент у меня и в мыслях ничего такого не было. Холодно стало, ну и что?

Но вскоре я все-таки решил потихоньку выдвигаться поближе к деревне. Интуитивно понимая, в какой стороне она находится, развернулся и побрел неспешным шагом. Шел и ловил себя на мысли, что лес вокруг себя я больше не узнаю. Странно, наверное, такое говорить, но ты, Саш, пойми – с этим местом у меня связь особая. Была когда-то.

Минут через двадцать я прибавил шагу. Нутром чуял, что уже к дому подходить должен, но куда там! Деревья по-прежнему стояли передо мной плотной стеной, впереди я не замечал просветов. Но что самое важное – ничего не слышал.

Лес у нас небольшой, ты это, Саша, и сам знаешь. А жизнь летом в деревне кипит, и как бы ты далеко от домов не ушел, все равно будешь слышать звуки ударов топора, стук молотка и все такое прочее. Тем более, если ты уверен, что последние двадцать минут шел четко в правильном направлении.

И вот тогда мне стало страшно. Я все еще не верил, что заблудился, но что-то настойчиво терзало мне душу. Еще около получаса я быстрым шагом, почти бегом, двигался в одну сторону, но так никуда и не вышел. Идти другим путём смысла не было – я прекрасно знал размеры местного леса и понимал, что рано или поздно выйду из него. Пусть не в деревню, но в ближайшие поля или ближе к шоссе. Все равно куда, главное – выйти.

Шел я тогда ровно два часа. В последние тридцать минут сорвался на бег, да только выдохся окончательно. Очевидно, что за это время я уже сто раз должен был выйти куда-нибудь. В голове у меня крутились только две догадки. Либо я сходил с ума, либо каким-то образом шел не по прямой, а петлял или постоянно забирал в сторону. Оба варианта казались мне маловероятными, а потому я начал паниковать.

Отдохнув, бросился бежать дальше. Корзинку оставил валяться на земле – она мне здорово мешала, взял с собой только ножик. Если бы тогда кто-то повстречался мне в лесу, то он, наверное, поседел бы от страха, увидев ломящегося сквозь кусты растрепанного мужика с бешеными глазами и с крепко зажатым в потной ладони ножом. Тебе сейчас смешно, а вот мне было в тот момент не до веселья.

Начинало смеркаться. Сил у меня практически не осталось, а счет минутам я давно потерял. Мешком рухнул на траву, уставившись помутневшим взглядом на темнеющее небо, которое было по-прежнему безоблачным. Дыхание вырывалось из груди с хрипами и свистом. Нашарил в кармане часы и постарался разобрать время. Девять вечера. Я провел в лесу уже добрых шесть часов.

Хотелось остаться вот так лежать, потому что смысла идти куда-то просто не было. Тогда я вспомнил все молитвы, которые знал. Помогло ли? Не думаю. Так или иначе, через какое-то время я опять двинулся в путь. Мне было плевать на причины всего этого, я лишь только хотел выбраться из чертовой чащи.

Не помню, когда точно это случилось – на часы я больше не смотрел. Я просто услышал звук. Первый звук за много часов, изданный не мной самим. Это был звон или скорее лязг металла, во всяком случае, мне именно так тогда показалось. Звук раздавался откуда-то сзади меня. Совсем близко. Думаешь, я обрадовался? Нет, я со всех ног ринулся бежать. Этот звон вселял в меня невообразимый ужас, какого я никогда доселе не испытывал.

Я бежал, хрипя от натуги на ходу, а сзади что-то лязгало и противно скрипело. Самое страшное было в том, что, несмотря на все мои усилия, звук неуклонно приближался.

Что тогда подвернулось мне под ноги – корень ли, камень ли, но факт остается фактом. Я упал, больно уткнувшись носом во влажную землю. Понял, что встать уже не смогу. Из последних сил, заполз под какой-то куст, свернулся клубочком, крепко зажмурил глаза и затих.

Звон и скрип раздавался уже совсем близко. К нему прибавились странные завывания. Какие угодно, но точно не человеческие.

«У-у-А-а-О-о».

Голос, если это можно так назвать, показался мне металлическим и неживым. Начинаясь мощным басом, в конце он срывался на высокие ноты.

«У-у-А-а-О-о».

Уже ближе. Я слышал хруст ломающихся веток. Лязг стал настолько громким, что мне пришлось зажать уши ладонями.

«У-у-А-а-О-о».

Сучья ломались где-то рядом со мной, а страшные звуки проникали прямо в душу. Меня колотила дрожь, пот катился градом по лбу.

Сверху на мой куст упала ветка, а следующее «У-у-А-а-О-о» оглушило напрочь.

Что-то большое с шумом проламывалось сквозь лес буквально в паре шагов от меня. Оставалось только молча молиться всем известным богам, лишь бы это чудовище прошло мимо.

Возможно, мои молитвы были услышаны. Вскоре я заметил, что звуки стали постепенно отдаляться и затихать. Даже когда они совсем исчезли, я не осмелился встать. Пролежал еще довольно долго, унимая бешено колотящееся сердце.

Когда наконец-то поднялся на ноги, огляделся вокруг. Кора на ближайших деревьях была содрана и висела клочьями. Многие ветки сломаны и валялись на земле в куче опавшей листвы. Еще я отметил, что цвет почвы выглядит странно. Он был слишком светлым, возможно, желтоватым, но при этом я был уверен, что это не песок.

Оставаться на месте было слишком жутко. Страшнее, чем идти в неизвестность. Потому я опять зашагал вперед, борясь с дрожью в ногах. И вышел на дорогу.

К сожалению, это было не шоссе, а обычная лесная дорога. Сильно заросшая – скорее всего, ей давно не пользовались. Но все равно это было лучше, чем плестись по лесу. Куда-то же она должна была выходить? Должна. И желательно – к людям.

Первые следы присутствия человека я обнаружил через час. Это были останки автомобиля, покоившиеся с правой стороны дороги. Металл сильно проржавел, краска облезла, куски стекла валялись в салоне. Я не понимал, кто мог бросить машину в лесу, но задумываться об этом не стал. До поры до времени.

Машин я нашел еще около пяти штук. Все они были старыми и выглядели ужасно. На сиденьях некоторых я обнаружил разные вещи – книги, сумки, пустую аптечку. Решил ничего не трогать.

В голове не осталось почти никаких мыслей. Пусто. Только один природный инстинкт руководил моим сознанием – остаться в живых, что бы не случилось.

По дороге мне еще часто попадались различные предметы. Я уже не обращал на них внимания, просто двигался вперед, в надежде найти людей. Когда ты не один – уже намного проще.

И я их нашел. Поначалу мне попался покосившийся дорожный указатель, установленный на месте, где дорога раздваивалась. Надпись гласила: «пос. Громовка», а нарисованная под ней стрелка указывала вправо. О поселке с таким названием я никогда не слышал. Вняв совету указателя, я направился к правому ответвлению дороги.

Миновал еще примерно час, прежде чем лес наконец-то расступился, и я, не веря своим глазам, увидел перед собой самые настоящие жилые дома. Кинулся бежать к ближайшему, но остановился на половине пути.

Ни в одном доме не горел свет. В темноте мне сложно было оценить размеры поселения, я только видел несколько домов неподалеку.

Плача на ходу и размазывая слезы рукавом по щекам, я поплелся к ближайшему домику. Заглянул в окна, но ничего в них не увидел. Принялся настойчиво стучать кулаком в дверь. Бил, бил, да никто мне так и не открыл. Я прижался ухом к дверной щели и прислушался. Внутри точно кто-то был.

Поспешил к другому домику. И там на мой стук никто не отреагировал. Обежав пять-шесть строений, я принялся кричать.

– Люди! Помогите! Откройте! – орал я.

Мой голос эхом отражался от стен.

Плюнув на все, я отыскал в траве какой-то продолговатый крупный предмет, металлический на ощупь, и решил выбить стекло в одном из домов. Как раз тогда я опять услышал страшный, пробирающий до костей голос – «УУААОО». Звук раздался справа от меня. Затем к нему присоединился лязг, доносящийся слева. Потом еще один, и еще. Жуткий неживой крик окружал меня.

Не чувствуя ног, я подлетел к дому и замахнулся своим оружием. В эту секунду дверь резко отворилась, из темного проема метнулась мощная рука, ухватила меня за рубаху на груди и рывком затащила внутрь.

Я упал на дощатый пол. Мое оружие выпало из рук и покатилось куда-то в сторону. Вокруг только кромешная тьма. Ко мне кто-то подошел, наклонился и прошептал прямо в ухо.

– Сиди тихо и молчи.

Голос был вполне обычным, человеческим, и это немного взбодрило меня. Правда, ненадолго.

Страшные звуки приближались. Я замер, не в силах отвести взгляд от окна, за которым, впрочем, мало что было видно. Гул становился все громче.

Где-то недалеко громыхнуло, и я услышал звон разбившегося стекла. А потом на улице кто-то начал кричать. Этот истошный рев я не забуду никогда. Позже к нему присоединились и другие ужасные крики, но этот, самый первый, запомнился мне отчетливее других.

– Мамочка, нашли! – зашептал женский голос рядом со мной.

К крикам за окном прибавились глухие мощные удары, а затем я услышал страшный вой и какие-то булькающие фразы, но слов разобрать не мог – будто язык был не наш, вообще не человеческий какой-то. Да и голоса… Ну не могут так люди говорить!

Трещало дерево, звенели стекла, орали люди. Не понимая, что делаю, я осторожно подполз к окну и выглянул наружу. Несколько больших, высоких существ ломали соседний дом, вырывая доски голыми руками. Если, конечно, это были руки. Одно из чудищ откинуло в сторону дверь и играючи вытащило из дома двух человек. Люди сопротивлялись, яростно дергаясь, но силы были не равны. Послышался отвратительный хруст, за ним последовали неприятные хлюпающие и булькающие звуки, и крики затихли. Кто-то дернул меня за рубаху назад, отчего я больно приложился затылком об пол.

– Что творишь, найдут же! – зашептали в темноте.

Но было, видимо, поздно. Удар пришелся уже по стене нашего дома. Рядом тихо застонали. Правой рукой я нащупал тот предмет, что подобрал снаружи несколько минут назад, и прижал его к себе.

Разбилось стекло в том окне, в которое я глядел несколько секунд назад. В проеме показалась толстая сверкающая конечность, хватая воздух обрубками, смутно похожими на пальцы. Опять забулькало.

Я отполз к дальней стене как раз в тот момент, когда входная дверь слетела с петель. Кто-то из хозяев дома закричал. Неведомая тварь продолжала ломать стены дома, расширяя для себя проход. Когда дело было сделано, она с влажным хлюпаньем шагнула внутрь и тут же поймала кого-то. В свете из разбитого окна я увидел девочку лет десяти, одетую в лохмотья. Существо развернулось и потащило ее наружу.

Девчонка не переставая кричала. Высокий бородатый мужик кинулся к ней, схватил ее за руки и потянул на себя, что-то бормоча под нос и заливаясь слезами. Тварь свободной рукой оторвала его от девочки и вышвырнула на улицу через окно.

Не раздумывая, я рванул к дверному проему. Прошмыгнул мимо чудища и выскочил наружу.

Небо больше не было темным. Высоко в воздухе, на огромном расстоянии от земли, ярко горели красные столбы света. Их было много, все они были с четкими краями и стояли ровно в ряд, освещая пространство алым заревом. Одни столбы гасли, другие тут же зажигались. Это зрелище внушало воистину неописуемый ужас, но взгляд оторвать от него было сложно. Адские фигуры притягивали к себе, манили со страшной силой.

Я побежал. Не разбирая дороги, не смотря по сторонам. Впереди маячила темная стена леса. Позади слышались крики, звон разбиваемых стекол, хруст, удары и жуткая тарабарщина неземных голосов. Все это слилось в ужасную какофонию. Сколько я бежал? Понятия не имею. Думаю, что очень долго. Настолько долго, что исчерпал все свои силы и потерял сознание.

Очнулся я уже при свете дня, крепко прижимая к себе старый баллон огнетушителя, который, видимо, и подобрал ночью в том проклятом поселке. Даже не знаю, как не выронил его. Уже ни на что не надеясь, испытывая страшную жажду и усталость, я побрел через лес и минуты спустя вышел к своей деревне. Что было в следующие дни, и как я приходил в себя – описывать уже не буду. Это уже неважно.

***

Марат Петрович умолк, налил себе еще чаю и молча выпил. Саше не хотелось ни о чем спрашивать. Дождь постепенно сходил на нет. Редкие капли стучали по стеклу. На улице заметно посветлело.

Саша не знал, что думать об услышанном. Он уважал тихого и доброго Марата Петровича, только вот поверить в его историю было решительно невозможно.

Сидит столько лет в одиночестве, подумал парень, вот и видится ему всякое.

Хозяин дома отставил чашку в сторону и смотрел в окно. Казалось, он заснул с открытыми глазами.

– Так что же вы уезжать-то собрались, Марат Петрович? – нарочито погромче спросил Саша.

Старик дернулся и дико посмотрел на собеседника. Помотал головой и поморщился.

– Главное, говорю, не в этом, Саша, – ответил он как ни в чем не бывало, будто и не делал никаких пауз.

– Я вроде уже и успокоился после всего этого, в лес стал опять ходить регулярно. Грибы собирал. Да несколько дней назад вышел из чащи не к деревне, а к полю, где раньше картошку сажали, да давно уж забросили это дело.

Гляжу – люди в униформе яркой возятся, копают что-то. Технику нагнали. Ну работают и работают – мне-то что. Но закралось вот нехорошее чувство какое-то. Подошел к одному и спрашиваю, мол, что возитесь-то? А он мне и говорит: «Да вот, строим. Из столицы люди землю купили, поселок тут новый будет, неужели не слышал? Громовка называется».

Марат Петрович встал из-за стола, надел на ноги кирзовые сапоги, стоявшие у порога, открыл дверь и шумно втянул носом свежий, пропитанный влагой воздух.

– Так вот я и говорю, куда вы, молодежь, все время торопитесь? Откуда же вам ведомо, что у вас впереди? Наслаждайтесь тем, что имеете сейчас. Времена меняются, и ничто в нашем мире не остается прежним. Я не знаю, что я тогда видел. Не знаю, что там случилось. Но знаю точно одно – когда это «что-то» случится, меня и близко к тому проклятому месту не будет.

История господина Р.

Вадим Астанин

Повествование сие услышал я от чиновника городской управы Л., у которого квартировал неоднократно во время своих поездок по делам служебным. Состоя в должности товарища прокурора, по долгу службы исколесил я практически всю Н-скую губернию. В своих разъездах приходилось мне часто задерживаться в уездном городе Старославле, в коем я неизменно останавливался у моего хорошего знакомого Л.

К своим сорока трём годам Л., счастливо избежав мертвящих уз гименея (от чего не удалось уберечься мне), жил тихой, уединенной жизнью, разбавляя скуку унылого провинциального бытия вином, чтением книг и собиранием местных анекдотов, баек и легенд.

Однажды, тоскливым осенним вечером, когда на душе бывает особенно скверно и гложет непонятная печаль, Л., заговорщицки склонившись ко мне, сказал:

– А знаешь ли, Пётр Евсеевич, расскажу-ка я тебе одну прелюбопытную историйку. События эти хорошо известны местным старожилам, ибо оставили о себе весьма недобрую память, недобрую до такой степени, что по прошествии уж пятнадцати лет, о случившемся предпочитают не вспоминать. А если и вспоминают, то крайне неохотно и всегда предупреждают о неких, весьма страшных последствиях, наступающих для тех, кто не умеет держать язык за зубами. Но мы ведь с вами люди прогрессивные и больше доверяем науке и разуму, нежели различного рода оккультной чепухе.

Предварив рассказ свой таким вот вступлением, Л., удобно расположившись на диване и закурив пахитоску, продолжал:

– Надобно прежде сказать, что все мистически настроенные представители старославльского общества собирались по пятницам в доме вдовы предводителя уездного дворянства баронессы Д.

Баронесса, несколько лет назад потерявшая своего дражайшего супруга, барона Д, скоропостижно скончавшегося в расцвете сил от апоплексического удара, тяжело переживала потерю и дабы утешить свою тоскующую душу, будучи по делам наследственным в столицах, обратилась к известному петербургскому спириту, мадам Л.

Результаты проведённого мадам Л. сеанса настолько потрясли воображение безутешной вдовы, что, возвратившись в Старославль, она, проникшись настроениями мистическими, стала ревностной последовательницей всего оккультного и потустороннего.

Общественное мнение не прошло мимо столь вызывающей смены взглядов, но постепенно оживленные пересуды сошли на нет, и общественное мнение вынесло свой вердикт, признав баронессу повредившейся в рассудке от горя, вследствие безвременной кончины барона.

Тем не менее, у баронессы нашлись и единомышленники. Постепенно число их увеличилось до такой степени, что составился весьма сплочённый кружок, устраивающий свои заседания каждую пятницу недели.

Встречи эти обставлялись весьма таинственно, но на самом деле в них не было ничего необычного. Собиралось человек двенадцать, все рассаживались вокруг круглого стола, освещённого свечами, пили вино, играли в карты, устраивали спиритические сеансы и рассказывали истории, доказывающие наличие миров сверхъестественных.

Откровенно говоря, истории эти были по большей части бездоказательные и совершенно выдуманные. Собрания эти обычно заканчивались далеко за полночь, присутствовавшие на них расходились по домам в состоянии приподнятом и возбуждённом.

Провинциальный быт не радует разнообразием впечатлений, и уездный город Старославль здесь не был исключением, поэтому пятничные посиделки представляли для завсегдатаев благословенную возможность скрасить серые будни повседневного существования чем-то необыкновенным.

Баронесса, надо признать, оказалась дамой весьма практичной и обладающей деловой хваткой. Прочитав множество книг по интересовавшему её предмету и собрав внушительную библиотеку, она решила переустроить свой мистический салон по примеру масонов и других тайных организаций, обставив присутствие новых лиц и поведение постоянных посетителей рядом определённых, весьма жёстких правил.

Такая революция придала её предприятию дополнительную привлекательность, и баронесса приобрела определённый вес в кругах уездного бомонда. Салон стал пользоваться широкой популярностью. Впрочем, число постоянных членов увеличилось не намного, основные выгоды с предприятия получала сама баронесса и первые, поддержавшие её в самом начале, можно сказать самые ревностные последователи.

Отбором кандидатов ведал совет трёх. Эти три человека, возглавляемые бессменным председателем, неподкупной баронессой, вершили свой правёж, не взирая на положение неофитов, желавших оказаться в числе избранных, допущенных в святая святых, гостиную баронского особняка.

Никто не смог появиться в салоне, не пройдя через строгий и пристрастный суд совета, кроме одного человека, совершенно естественно и непринуждённо миновавшего непреодолимое для многих соискателей препятствие. Впрочем, надо признать, человек этот был неординарный и весьма таинственный.

Господин Р. появился в Старославле за несколько месяцев до загадочного происшествия, и приезд его остался незамеченным для жадных до новостей городских сплетниц. Господин Р. уже как несколько дней обосновался в гостинице купца третьей гильдии Дормидонта Харьина, а самые известные кумушки: жены градоначальника П., полицмейстера Н. и почтмейстера В. оставались в счастливом неведении относительно прибытия этой весьма и весьма необычной и в высшей степени интригующей фигуры.

Господин Р. словно окутал себя дымкой невидимости: он ходил по улицам, совершал визиты, знакомился с влиятельными людьми Старославля, совершал покупки, принимал приглашения, завтракал, обедал и ужинал в трактире братьев Гавриловых, посещал ресторан француза Ле Фурье (в прошлом получившего вольную крепостного повара Лаврушки Фуражкина), ездил на извозчиках, и все принимали его как давно знакомого, привычного и известного старославльского жителя.

И только тогда, когда стало известно, что господин Р. покупает в Старославле дом с целью прочно осесть в понравившемся ему городе, словно пелена спала со всех жадных до сплетен, домыслов и предположений обывательниц.

Впрочем, господин Р. оставался так же загадочен и невозмутим, даже мило улыбаясь и отвечая со всей искренностью на самые каверзные вопросы. Да, господин Р. умел поддержать интерес к своей персоне, совершенно ничего для этого не предпринимая, хотя по нему было видно, что такая публичность его откровенно тяготит. Постепенно ажиотаж вокруг имени господина Р. сошёл на нет, и Старославль зажил своей привычной, размеренной жизнью.

Удивительно, но господин Р., пережив бурную ажиотацию вокруг своей персоны, снова будто растворился в старославльском воздухе. Однако же, укрыться от пристального взгляда баронессы ему не удалось.

Во время бурного увлечения старославльских барышень личностью таинственного господина Р. только городские мистики и оккультисты хранили многозначительное молчание. Выказывая подозрительное равнодушие, проявляя поразительное хладнокровие, они терпеливо ждали и, как только волна интереса к объекту их тайного внимания иссякла окончательно, в один из осенних вечеров перед домом господина Р. остановилась карета и баронесса, одетая во всё чёрное, скрывая бледно-белое лицо под плотной чёрной вуалью, трижды постучала в дверь интересующего её лица.

Дверь со скрипом отворилась, явив силуэт человека, стоящего в дверном проеме. Человек сей, держа в вытянутой руке масляной фонарь, осветил стоящую пред ним женщину, а затем, ни слова не говоря, посторонился, и баронесса, приподняв пышную юбку платья, проскользнула мимо молчаливого привратника в прихожую. О чём говорили между собой баронесса Д. и господин Р. нам неизвестно, только на следующем заседании кружка, среди посвящённых можно было увидеть и господина Р.

Баронесса предварила появление его небольшой приветственной речью, и господин Р. был принят в ряды избранных лишь по факту своего присутствия. Он оказался человеком немногословным и обязательным. Нельзя было вспомнить случая, чтобы господин Р. пропустил хотя бы одну пятницу.

Появляясь в гостиной точно за пять минут до назначенного времени, он садился в глубокое кресло, поставленное несколько за кругом света, отбрасываемым горящими свечами, и сидел в нём молча до конца, куря неизменную сигару и попивая вино из глубокого хрустального бокала.

Иногда господин Р. приносил с собой маленькую пузатую бутылочку тёмного стекла, заполненную благородным французским коньяком. Он ставил её посреди стола и просил великодушно извинить его за то, что не может угощать сим божественным напитком присутствующих чаще. Извинившись таким образом, он усаживался в своё кресло, привычно раскуривая сигару и наливая в бокал вино.

Участия в беседах он не принимал, однако слушал внимательно. Сидящие за столом могли видеть, каким сосредоточенным становилось его лицо, когда очередной рассказ будил в его душе одному ему ведомые воспоминания.

В такие моменты господин Р. подавался несколько вперёд, в глазах его вспыхивал лихорадочный огонь, губы кривились в непроизвольной судороге, и вид его становился таким, словно он пытается побороть в себе некие мучительные переживания.

Вспышки болезненного интереса были достаточно редки, но у всех присутствовавших при их проявлении сложилось твёрдое убеждение, что господин Р. хранит в своей душе некую страшную тайну. И вот однажды господин Р. заговорил:

– Позвольте и мне, господа, раскрыть перед вами свою душу и поведать о том, отчего оказался я в ваших столь удалённых от безумной столичной суеты палестинах. Признаюсь честно, господа, в молодости я был отчаянным вольтерьянцем.

Идеи свободы, равенства и братства без остатка поглотили моё воображение, да так, что я просто не мог более оставаться в России, не побывав на родине моего кумира, во Франции. Сделать это для меня не составляло особого труда, ведь мой родитель был дворянином и весьма состоятельным человеком, страстно увлечённым наукой и превыше всего ставящим ученость перед бездельным времяпровождением или военной службой.

Поэтому, когда я заявил ему, что хочу получить образование в Сорбонне, он радостно приветствовал моё решение и обязался без всяких ограничений содержать меня, пока я буду учиться, предупредив при этом, что если я, в ущерб приобретению знаний, стану вести разгульный образ жизни, он немедленно откажет мне в помощи и даже не даст денег на возвращение домой.

Конечно же, я полностью и искренне согласился со всеми условиями, представленными моим отцом и, окрылённый скорейшим исполнением своей мечты, отправился в дорогу. Не буду занимать ваше внимание описанием путешествия и студенческой жизни. Замечу только, что всё, о чём я мечтал, сбылось.

Я ходил по улицам, по которым ходил Вольтер, я побывал у дома, где он жил и где навечно упокоился, я нашёл товарищей, думающих так же как я, побывал на нескольких тайных встречах и даже был почти принят в некое революционное общество, планирующее свержение королевской династии Бурбонов и учреждение во Франции республики.

Членство моё в сём обществе не состоялось по большей части оттого, что я под благовидным предлогом уклонился от оказанной мне чести. И не из страха оказаться без гроша в кармане, господа, нет, о предупреждении отца я вовсе не вспоминал, либо в тюрьме или на каторге, просто в это время мой ум был занят совершенно другими мыслями и идеями.

Увлечением моим стала область сверхъестественного. Такому решительному повороту моих пристрастий немало способствовало знакомство с профессором Мартинсеном. Профессор читал курс по истории Египта, но не история была предметом его страсти.

Мартинсен был знатоком и исследователем чёрной половины души человеческой. Так он представился, открывая нам суть своих изысканий. Астрология, алхимия, изучение еретических течений, демонология, культы античных богов, масоны, розенкрейцеры, баварские иллюминаты, поиск утраченных знаний, следов древних рас и манускриптов – вот в чём практиковался профессор многие годы.

Достигнув в этой области недосягаемых для остальных высот, он стал непререкаемым авторитетом и несомненным специалистом в избранной им сфере оккультных знаний.

Выбрав несколько человек, профессор пригласил нас к себе домой и там, среди вещей таинственных и необъяснимых, открылся перед нами и предложил стать его учениками. Мы, поражённые увиденным и ошеломлённые услышанным, без колебаний согласились. Поклявшись сохранять в тайне всё увиденное и услышанное, мы покинули дом профессора. Таким вот образом, господа, я и ещё несколько студентов стали помощниками Мартинсена в его герметических изысканиях.

Надо сказать, что у профессора была разветвлённая сеть агентов во многих странах. Они разыскивали, покупали и отправляли Мартинсену предметы, которые они считали достойными внимания профессора.

Конечно, среди присланных вещей было много хлама, но попадались и настоящие бриллианты. Мартинсен сам поощрял инициативу агентов и не скупился на деньги. При этом профессор не выглядел состоятельным человеком, однако в деньгах не испытывал недостатка. Ещё одна загадка, хотя, зная профессора, можно было смело утверждать, что средства для своих исследований он получал не иначе, как с помощью философского камня.

Итак, господа, описав декорации, в которых будет происходить дальнейшее действие и познакомив вас с персонажами, я перехожу непосредственно к тому ужасному и поистине судьбоносному происшествию, перевернувшему мою жизнь и сделавшему меня вечным скитальцем.

Однажды, когда мы под руководством профессора практиковались в составлении гороскопов, явился посыльный и передал Мартинсену небольшую посылку, упакованную в плотную тёмную ткань и перевязанную грубой витой верёвкой, скреплённой в месте узла большой сургучной печатью. Сломав печать и развернув ткань, профессор извлёк письмо и свиток.

Писал ему агент из Дамаска. Он сообщал, что приобрёл свиток на базаре. Продавец долго торговался, прося за свиток слишком дорогую цену, утверждая, ни много ни мало, что это одна из рукописей Александрийской библиотеки, уцелевшая во время пожара, устроенного легионариями Цезаря во время штурма города. Осмотрев манускрипт, агент признал его бесспорную древность и, взяв на себя ответственность, купил, не слишком торгуясь.

Мартинсен осторожно раскатал свиток. Склонившись над тёмной лентой пергамента, профессор внимательно рассматривал начертанные на нём письмена.

– Ага, – произнёс он после продолжительного молчания. – Несомненно, это греческий, а это – латынь. Странно, странно, написано на разных языках, но одним человеком, судя по почерку. Хотя… возможно, я ошибаюсь. А вот этот фрагмент я не могу разобрать. Совершенно незнакомое письмо. Какие-то значки вместо букв… непонятно…

Мы, оторвавшись от выполнения назначенного нам урока, собрались у стола профессора и тоже разглядывали свиток. Пергамент был тёмно-коричневого цвета. От него исходил едва уловимый запах: смесь пыльной затхлости и гнили.

Для написания текста неведомый писец использовал особую краску, пергамент был словно иссечён острым предметом, буквы казались ранами с запёкшейся кровью. Глядя на свиток, мы испытали вдруг чувство неясной опасности. Пергамент, помимо запаха, был будто бы насквозь пропитан злом. Кроме того, он явственно излучал страдание и боль.

Страх, словно порыв холодного ветра, ворвался в наши души. Я отступил на шаг от стола. Ничего хорошего от купленного пергамента быть не могло. У меня возникло желание бежать из дома профессора сломя голову, бежать так далеко, насколько это будет возможно. Мои товарищи, судя по их виду, испытывали те же чувства, чего однако нельзя было сказать о профессоре. Он настолько углубился в изучение манускрипта, что появись в его доме воры, они могли бы не спеша обчистить жилище Мартинсена, оставив ему только голые стены.

Профессор не обращал на нас решительно никакого внимания. Выждав несколько минут, мы, стараясь не слишком шуметь, покинули кабинет и отправились каждый по своим делам.

Несколько дней подряд Мартинсен не звал нас к себе. После чтения лекций, он сразу же отправлялся домой. К концу недели он, сказавшись больным, перестал вообще появляться в университете.

Не знаю, как остальных, но меня такое отношение профессора к нам, его ученикам, обижало. Сильно раздосадованный выказанным пренебрежением, я решил более не иметь с Мартинсеном никаких дел, кроме как по учебе и, ежели он снова предложит продолжать прерванное обучение тайным наукам, отказаться окончательно и бесповоротно. Ах, если бы я был последователен в принятом решении, то не случилось бы того, что случилось.

На исходе второй недели меня нашёл в трактире слуга профессора и передал записку от Мартинсена. Профессор извинялся за своё «чёрствое и эгоистичное отношение к выбранным им же молодым людям и просил обязательно быть сегодня вечером в его доме, ибо он желает продемонстрировать нам потрясающее и невообразимое открытие, способное перевернуть все ныне существующие представления о божественном».

Мартинсен писал, что ему удалось перевести почти весь текст свитка и даже разобраться со вставками на неизвестном языке. «Истина, открывшаяся предо мною, столь ошеломительна, что я не могу сообщить её всему миру, однако желание поделиться ею хоть с кем-нибудь заставляет меня просить вас быть моими слушателями».

Извинения, а главное, обещание приобщения к великой тайне, поколебало мою решимость не связываться с оккультными материями более. Я согласился.

Тем же вечером я был у дома профессора. Мои товарищи подошли раньше назначенного Мартинсеном срока. Они прогуливались по мостовой, негромко переговариваясь и посматривая на окна особняка. Свет горел только в кабинете. Мы ждали ещё одного, последнего ученика, но он задерживался. Наконец, нам надоело ждать, и мы решились войти.

Я поднялся по ступенькам крыльца первым, остальные шли за мной. Подойдя к двери, я постучал. Ответом мне была тишина. Я постучал снова, теперь громче и решительнее. Никакого результата. Разозлённый от мысли, что нас опять обманули, я сильно дёрнул дверь. Она неожиданно легко открылась. Осторожно я заглянул внутрь. Большая зала едва освещалась фонарём, оставленным на полу. Лестница, ведущая на второй этаж, скрывалась во тьме, так, что были видны только несколько ступенек.

Тьма, окутывающая лестницу, показалась мне настолько осязаемой, даже живой, что я на мгновение застыл, пронзённый холодной стрелой ужаса, но потом, сделав над собой усилие, вошёл в дом. Товарищи мои шли следом. Подняв с пола фонарь и освещая им путь, мы двинулись вверх по лестнице, стараясь идти ближе друг к другу.

Нас было пятеро. Темнота расступалась перед светом лампы и смыкалась за нашими спинами. Звук шагов словно растворялся в некой вязкой субстанции. Поднявшись на второй этаж, мы остановились. Кабинет профессора находился в угловой комнате, и, чтобы достичь его, нам нужно было повернув налево, пройти длинным коридором и повернуть направо. Трое из нас отказались идти дальше. Повернувшись, они бросились вниз по лестнице и выскочили на улицу, громко хлопнув входной дверью. Я остался с Т., студентом, старше меня на два курса.

– Что будем делать? – спросил я его шёпотом. – Пойдём дальше или вернёмся обратно?

– Тебе решать, – прошептал в ответ Т, – но один я с места не сдвинусь.

– Ладно, – сказал я, – идём дальше.

Мы пошли по коридору, ступая как можно тише, готовые в любую секунду последовать за сбежавшими товарищами. Тьма вокруг нас жила своей, недоступной для нашего понимания жизнью. Она то сгущалась, то пропадала вовсе, то вдруг превращалась в вязкий поток, истекающий в бездонную воронку в конце коридора, то покрывалась явственной рябью. В глубине её вспыхивали багровые искорки, и скользили неясные мерцающие сгустки, то собирающиеся в едва угадываемые чудовищные фигуры, то распадающиеся на рваные клочья, стремительно уносящиеся в ничто.

Мои нервы были на пределе. Т. выглядел не лучше. Я уже пожалел, что не повернул обратно. В этот момент в моём уме сформировалась отчётливая мысль, что до входной двери мы, скорее всего, не доберёмся. Мне почудилось, будто чужой разум коснулся моего сознания, и одного касание хватило, чтобы моё тело ледяной молнией пронзила всепоглощающая паника. Я застыл на месте. Т. резко налетел на меня.

– Что случилось? – испуганно спросил Т.

– Всё в порядке, – успокоительно прошептал я, – показалось, будто лампа гаснет.

Мы достигли кабинета и осторожно заглянули внутрь. Кабинет был пуст. Множество свечей в канделябрах освещало его. Исписанные листы бумаги заполняли стол, поверх них лежал раскрытый свиток. Я подошел к столу, отложил свиток в сторону, взял лист сверху, поднёс к глазам…

Т. в это время решил проверить спальню. Здесь следует пояснить, господа. Кабинет профессора состоял из двух комнат: большой и поменьше. В этой второй комнате Мартинсеном и была устроена спальня. От кабинета она отделялась резной дубовой дверью. Итак, Т. распахнул закрытую дверь и шагнул за порог. Мне удалось прочесть только несколько строчек, как Т. издал дикий крик и попятился.

Инстинктивно я бросился к нему и увидел в спальне обнажённого человека, склонившегося над телом профессора Мартинсена. Мартинсен был определённо мёртв. Лужа крови натекла из его разорванного горла.

Человек медленно выпрямился. Он был высок ростом, выше двух метров. Крепкий торс, широкие плечи, узкая талия, длинные мускулистые руки. Оживший античный атлет, сильный и прекрасный, если бы не лицо. Лицо его, господа, производило жуткое впечатление при том, что было красиво, выразительно, мужественно, пропорционально. Безукоризненные черты, вызывающие какое-то чудовищное, инфернальное отторжение. И в то же время оказывающие завораживающее, притягательное, гипнотическое воздействие. Я застыл, подпав под их гибельное очарование. Очарование, именно очарование, господа.

И я бы повторил судьбу несчастного учителя, если бы не Т. Дико завизжав, он бросился прочь. Этот крик вывел меня из транса. Я кинулся вслед за Т., по пути инстинктивно захватив свиток.

Я выскочил из кабинета. Т. в коридоре не было. Добежав до лестницы, я оглянулся. Гигант не преследовал меня. Он стоял у кабинета, и тело его на глазах менялось. Оно укорачивалось и расширялось, превращаясь в туловище огромного животного. Лицо гиганта также претерпевало метаморфозу. Челюсти явственно выпирали вперёд, обнажая большие серо-жёлтые клыки, скулы расходились в стороны, словно отмечая очертания будущей кошмарной морды.

Тьма клубилась вокруг этого существа, на глазах теряющего человеческий облик. Оно напоминало одну из тех призрачных фигур, которые я мог различать на пути к кабинету. Существо приобретало всё более чёткие формы. Вот рука полностью оформилась в когтистую чешуйчатую лапу, и эта лапа потянулась ко мне. Я завизжал не хуже Т. и без памяти слетел с лестницы.

Тут господин Р. замолчал, не в силах справиться с волнением. Успокоившись, он продолжил:

– Не знаю, как я оказался на улице. Т. исчез. Не оглядываясь, я бежал прочь. Добравшись до своей комнаты, я забился в угол и просидел, не смыкая глаз, до самого утра. Утром я покинул Париж навсегда.

Я хотел сжечь свиток, но вовремя остановился. Профессор открыл злу ворота в наш мир и до тех пор, пока они оставались открытыми, зло могло беспрепятственно проникать к нам. В моих руках был ключ, и только я мог их снова запечатать. Для этого требовалось заново перевести злосчастный пергамент. Всё, в чём я нуждался, было время и знания, а мне не хватало ни того, ни другого. Я знал, что безжалостный монстр не оставит меня в покое. Единственное, что я мог придумать – это бросить Францию, скрываться, насколько возможно, и разобраться с проклятым манускриптом. Я так и поступил.

Господин Р. сделал небольшую паузу. Оглядев присутствующих, он горько усмехнулся.

– Более десяти лет, господа, я переезжаю с места на место, нигде подолгу не задерживаясь. Мерзкая тварь, выпущенная профессором, неустанно преследует меня, она не успокоится до тех пор, пока я жив. Прошло десять лет, а я так и не приблизился к разгадке заключённого в манускрипте знания. Я перевёл большую часть манускрипта, и только знаки неизвестного письма до сих пор хранят свою тайну. Из текста я узнал, что прошлые боги, низвергнутые и забытые, не исчезают без следа, но оказываются выброшенными за пределы видимого мира.

Таинственный автор манускрипта называл это место Пустошью. Там, ставшие вмиг никому не нужными, низвергнутые властелины прозябают целую вечность, мучимые неутолимым голодом и ненасытной жаждой мщения. Чем дольше отвергнутые боги остаются в Пустоши, тем нестерпимее становятся их муки.

Тот, кто написал манускрипт, нашёл путь к Пустоши, а профессор, не задумываясь о последствиях, произнёс заклинание, открывшее голодным богам ворота в наш мир.

Я думал, что текст, написанный на латыни и греческом, позволит мне понять смысл таинственного языка, однако не нашёл ничего, что помогло бы в расшифровке загадочных знаков, являющихся, скорее всего, магическими формулами, позволяющими управлять вратами между нашим миром и Пустошью.

Я ощущаю, как неуловимо для остальных, меняется окружающая нас материя, разум мой терзают чудовищные видения, я наблюдаю порок, исподволь и явно разлагающий человеческую натуру, и я бессилен что-либо изменить. Это ужасно, господа, видеть, как сонмы чудовищных созданий неумолимо расползаются по Земле и не иметь возможности загнать их в те мрачные глубины, из которых они выползли.

Господин Р. умолк. Молчали и все присутствующие. Тяжёлая тишина, прерываемая только треском горящих дров в камине, нависла над сидящими в гостиной. Смутные тени бродили по стенам.

– Прошу прощения, господа, я вынужден вас покинуть. До свидания, – сказал господин Р., не глядя на людей, находившихся под впечатлением от услышанного.

Поднявшись с кресла, он вышел прочь из гостиной.

– На этом и заканчивается история господина Р., – запрокинув голову, Л. выпустил в потолок струю пахучего табачного дыма. – Однако она имеет своё продолжение, не менее мрачное, чем сам рассказ Р.

Заинтриговав меня таким образом, Л. откинулся на спинку дивана, всецело предавшись пагубной привычке.

– Ну же Л., – не выдержал я, – давайте ваше продолжение, не томите.

– Вот, – сказал Л., вскакивая с дивана и подходя к книжной полке, – вот что мне удалось раскопать в уездном архиве.

Он передал мне пожелтевший лист «Уездных ведомостей».

– Читайте, дражайший Пётр Евсеевич, на второй странице, в правом нижнем углу.

Осторожно развернув газету, я нашёл указанную заметку и с жадность прочёл следующее:

«Полицейские чины находятся в замешательстве от череды таинственных и жутких смертей, случившихся друг за другом в тихом уездном городе С-ле. Все жертвы посещали салон оккультных наук небезызвестной вдовы предводителя уездного дворянства баронессы Д.

Сама баронесса в состоянии почти полного расстройства рассудка была помещена в губернскую психиатрическую лечебницу. Полицейский пристав, пытавшийся, в присутствии врача, выяснить какие-либо подробности, могущие помочь в раскрытии кровавых преступлений, не добился сколько-нибудь вразумительных ответов, кроме частого упоминания имени одного человека, некоего господина Р. поселившегося в С-ле несколько месяцев назад.

Полиция, обыскавшая дом господина Р., никого в нём не обнаружила. Все вещи и обстановка оставались нетронутыми, так что создавалось впечатление, что проживавший здесь человек куда-то ненадолго отлучился. Однако господин Р. дома больше не появлялся. Полиция объявила пропавшего в розыск».

Пасть Дьявола

Александр Лещенко

Гортанные звуки полулюдей,

скрежет и стуки, грохот дверей.

И я бежал, укрывшись в тени,

они зажигали огни.

«Один на один»,

Лестница Эшера.

Когда я вернулся домой с работы, выяснилось, что Марта опять пропала. Мать была истерике, хотела, как и в прошлый раз, вызвать полицию. Но я знал, что это бесполезно, ни один страж порядка в здравом уме не рискнёт сунуться в Пасть Дьявола. Слуги закона избегали бывать в этом районе и днём, что уж говорить про вечер и ночь.

Кстати, о ночи – похоже, сегодня я опять не высплюсь: опять придётся бродить по полутёмным улицам, опять придётся тащить на себе сестру. В прошлый раз, по крайней мере, так и было.

Как мог, я успокоил мать, взял фонарик, револьвер и вышел на улицу. В сгущающихся сумерках даже наш хороший район выглядел зловеще, что уж говорить о Пасти Дьявола, где обитало всякое отребье. Власти уже давно собирались снести его, ведь больше половины домов там пустовало. А уж после того, как его подтопила река, там не то что жить, просто проходить мимо стало опасно. Но у городских властей всегда находились дела поважнее.

А пока в районе гнездились бездомные, наркоманы, проститутки, бандиты, а также проходимцы всех мастей. В том числе и сектанты, в лапы которых угодила моя сестра. Многие люди исчезли в Пасти Дьявола, и что с ними стало, так никто и не узнал. А может, и узнал, но боялся сказать. Может, их действительно съедал сам сатана. Моей сестре ещё повезло, по крайней мере, в прошлый раз.

«Марта-Марта и угораздило же тебя связаться с этим поганым культом», – думал я, пока ехал к проклятому району.

Сестру втянула в культ её подружка Люси. Сначала всё вроде бы было вполне невинно, они якобы поклонялись каким-то языческим богам. Кажется, морским. Честно говоря, я не особо старался разобраться в той ереси, что несли Марта и её подруга, но это казалось мне просто безобидным увлечением.

А потом из дома стали пропадать деньги и вещи, оказалось, что Марта воровала их и всё отдавала культистам. Я пригрозил, что натравлю на них полицию, тогда-то сестра и пропала из дома в первый раз. Мне с трудом удалось найти её, помог приятель-полицейский, свёл со своим информатором. Неприятным типом. Пришлось заплатить, но он отвёл меня в нужное место – в один из полуразвалившихся домов в Пасти Дьявола.

Там, в обеденном зале, культисты устроили оргию вокруг отвратительной статуи, напоминавшей гибрид человека и какой-то хищной зубастой рыбы. Среди них я увидел обнажённую сестру. Когда я попытался забрать её, сектанты напали на меня. У них были какие-то странные кинжалы, похожие на зубы, зато у меня был верный револьвер. Несколько простреленных ног и рук охладили их пыл. Сестру я спас.

Ну а после того, как я спасу её во второй раз, она отправится на пару месяцев на принудительное лечение в психиатрическую клинику «Хармонибикон».

– «Акваморфы» – вот как они себя называют! – вспомнил я название культа и хлопнул по рулю.

Пришлось остановиться, потому что нормальный асфальт исчез, уступив место грязи, рытвинам и колдобинам. Я мог бы попробовать проехать дальше, однако был риск, что автомобиль провалится под землю. Такое в Пасти Дьявола уже не раз случалось, поэтому машин в забытом богом и властями районе почти не встречалось.

Даже тут оставлять автомобиль не стоило, могли угнать. Однако в прошлый раз, когда мы с Мартой выбирались отсюда, я был рад, что припарковал машину именно здесь. Ведь сектанты продолжали нас преследовать, крались за нами почти в полнейшей темноте. И если бы мы быстро не уехали, кто знает, что бы случилось.

Я оглянулся на нормальную часть города и ступил в Пасть Дьявола. Почти сразу возникло неприятное чувство, что за мной наблюдают. Но, посмотрев по сторонам, я никого не заметил. Только грязные покосившиеся дома следили за мной давно немытыми, а кое-где и разбитыми окнами. Вроде бы за ними мелькали какие-то неясные силуэты, но разглядеть, кто или что это было, не представлялось возможным.

Я знал куда идти, поэтому уверенно шёл по улице, заваленной мусором, старясь не наступить в многочисленные лужи. Миновал забитый досками магазинчик, потом поваленный фонарный столб. Теперь нужно было повернуть направо и идти вдоль заржавевших трамвайных рельсов.

А вот и сам трамвай: все стёкла выбиты, борта исписаны какими-то непонятными символами, которые можно принять за ругательства. В прошлый раз, когда я был тут с проводником, уже совсем стемнело, и я не обратил на них особого внимания. А сейчас они, как магнитом, притянули мой взгляд. Мне показалось, что я слышу какой-то шёпот, заболела голова. С трудом заставил себя отвернуться. Голова перестала болеть, шёпот исчез.

Вдруг из задней части трамвая выскочила тень в рваных лохмотьях, метнулась в тёмный переулок. Пожав плечами, я двинулся дальше, кто бы это ни был, угрозы он не представлял. Скоро показался нужный дом: коричневое трёхэтажное строение с остроконечной крышей, на двери красовалась красная, раскрытая, акулья пасть.

«Странно, в прошлый раз рисунка не было», – вспомнил я.

Толкнул дверь – не заперта, зашёл в дом. Сразу направился в обеденный зал. Там, рядом со статуей, стояли три человека: Люси и с ней двое сектантов.

– Мы тебя ждали, – сказала она.

– Где Марта?

– Она по-настоящему становится одной из нас, принимает Причастие Глубокой Воды.

– Если не скажешь, где она, то ты сейчас примешь пулю! – я вытащил револьвер из кармана, прицелился в Люси.

Она засмеялась.

– Ты что, думаешь, я боюсь смерти?

Культисты двинулись ко мне. Я выстрелил первому из них в голову, второму в грудь. На Люси это не произвело никакого впечатления. Она скинула с себя балахон, под которым оказалась абсолютно голой. В глаза бросился её уродливо вздувшийся живот. Тело Люси свело судорогой. Застонав, она упала на пол, завертелась из стороны в сторону.

– Сейчас ты встретишься с ребёнком Зубастого Бога, – прошипела Люси.

Она выгнулась дугой, закричала, изо рта потекла кровь. Живот стал ещё больше, закачался влево-вправо, как будто что-то хотело выбраться из него наружу. Что-то хотело родиться. А потом живот словно взорвался, заляпав стены алым. Из истерзанного тела, мерзко вереща, выбралась ужасная тварь: гибрид человека и акулы. Тело и конечности человеческие, а вот лица не было, вместо него – рыбья морда с зубастой пастью и глазами-щёлочками. Из спины торчал плавник, а нижняя часть позвоночника заканчивалась хвостом.

Отродье, вновь оглушительно заверещав, бросилось на меня. Я ударил его ногой, отшвырнув от себя, прицелился и всадил в монстра пулю. Едва только успев родиться, тварь почти сразу сдохла. Что ж, иной участи этот уродец и не заслуживал. Я взглянул на отвратительную статую.

«Неужели они могут вырастать до таких размеров?» – подумал я и содрогнулся.

Никаких зацепок о том, где Марта, у меня не было, поэтому я решил обыскать сектантов, надеясь найти хоть что-нибудь, что поможет мне. У одного ничего полезного, кроме кинжала в виде зуба, не обнаружилось, а вот второй, которого я ранил грудь, вдруг закашлялся. На пол брызнула кровь, культист попробовал встать, но я упёр револьвер ему в голову.

– Ты знаешь, где Марта?

Сектант открыл рот и чуть не цапнул меня за руку. Пришлось ударить его рукояткой револьвера. Что-то хрустнуло, культист выплюнул зуб.

– Только попробуй ещё раз дёрнуться, и я вышибу тебе мозги!

Я вдавил дуло револьвера в его лоб.

– Шаркшогор вас всех поглотит. Зубастый Бог поднимет Волну, которая накроет ваши города, а мы будем плавать вместе с ним среди ваших раздувшихся трупов и пировать.

Бред безумного фанатика меня быстро утомил, пришлось выбить ему ещё один зуб.

– Девушка, которая была вместе с ней, – я кивнул на тело Люси. – Ты знаешь, где она?

– Знаю, – сектант кивнул и ухмыльнулся, выставив напоказ острые зубы.

«Наверное, они подпиливают их, как это делают некоторые племена людоедов», – предположил я.

– Отведи меня к ней!

Пошатываясь, сектант встал. Из раны на груди всё ещё сочилась кровь, но это его, казалось, нисколько не заботило. Я ткнул культиста револьвером в спину, и мы вышли из дома. На улице уже полностью стемнело, а поскольку электричества в районе почти не было, нас окружила чернота. Безумный фанатик шагал по улице, как ни в чём не бывало, как будто его глаза видели что-то, чего не видел я.

По мере того, как мы забирались всё дальше в Пасть Дьявола, темнота сгущалась всё больше и больше. Возникло ощущение, что она словно сдавливает меня в тисках. Я включил фонарик, и когда свет частично разогнал черноту, стало легче.

Дома становились всё хуже: разбитые стёкла, распахнутые, а кое-где и вовсе сорванные с петель двери, гигантские трещины, идущие по фасадам. Некоторые здания выглядели так, как будто были готовы развалиться в любой момент, некоторые накренились, облокотившись на соседей, но несколько строений всё же обрушились на улицу и нам приходилось осторожно пробираться среди обломков. Мы дошли до затопленной части района, под ногами захлюпала вода.

Наконец сектант остановился перед неприметным домом, который по виду мало чем отличался от остальных: такой же страшный и скособоченный. И только внимательно присмотревшись к двери, я смог различить на ней раскрытую акулью пасть. Ещё одно логово «Акваморфов». Там ещё были символы, наподобие тех, что кто-то нарисовал на трамвае. Но я отвернулся, а то опять услышал бы шёпот, и опять заболела бы голова.

Открыв дверь, культист вошёл внутрь, я последовал за ним.

– Спасибо, – сказал я и ударил фанатика рукояткой револьвера в висок.

Сектант повалился на пол, как куль с нечистотами. Дозарядив револьвер, я стал осматривать дом. Половицы предательски скрипели, во тьме слышались какие-то шорохи, но вскоре почти все звуки перекрыл многоголосый хор, доносящийся из подвала. Выключив фонарик, я стал медленно спускаться вниз. Осторожно выглянул из-за края стены и увидел ужасную картину.

В центре полузатопленного подвала, освещённого факелами, находился алтарь, на котором извивалась обнажённая девушка. Нет, то была не Марта.

Вокруг стояли сектанты, вернее, я сначала решил, что это сектанты, но потом понял, что ошибаюсь. Издалека их ещё можно было принять за людей, но вблизи они напоминали антропоморфных рыб. Выпученные глаза, бледная кожа, у кого-то она поблёскивала, словно чешуя, перепонки между пальцами на руках и ногах, безгубые рты. У некоторых они вообще походили на пасти хищных рыб.

В глубине подвала виднелась большая тёмная дыра. Оттуда раздался плеск, а потом появилось отвратительное чудовище. В отличие от полулюдей вокруг алтаря, в этой твари было совсем немного от человека. Две четырехпалых руки, две ноги и торс, вот и всё, пожалуй. А остальное принадлежало хищной рыбе – акуле. Сзади торчал хвост, из спины рос плавник, но самым чудовищным была морда с большой пастью с двумя рядами треугольных зубов. По сути, тварь была увеличенной копией того отродья, что вылезло из живота Люси.

Передвигался монстр на двух конечностях. Он подошёл к алтарю, и полулюди-полурыбы расступились. Человек-акула стал выделывать с девушкой такие вещи, от которых меня чуть не стошнило. Я резко отвернулся, и как назло под ногой скрипнула ступенька. Монстр не обратил на это никакого внимания, но полулюди услышали, направились ко мне.

Я метнулся наверх, а сзади раздались гортанные крики на неведомом языке. Выбежал в холл, со второго этажа тоже донёсся топот. Выскочив на улицу, я хотел броситься назад, но дорога уже была отрезана группой сектантов с факелами. Хлопали двери, из тёмных домов появлялись всё новые и новые фигуры. Они зажигали огни. Кто-то из них всё ещё оставался человеком, а кто-то уже почти утратил людской облик. Я развернулся и помчался по улице прочь от толпы тварей.

Вода хлюпала под ногами, её уровень постепенно повышался, как будто я отходил от берега и заходил в реку. Вот только что она была по щиколотку, а вскоре уже доставала мне до икр. Я пытался свернуть в какой-нибудь переулок или на боковую улочку, чтобы бежать прочь из Пасти Дьявола, но так получалось, что я всё дальше углублялся в проклятый район. Везде я натыкался на полулюдей-полурыб с факелами, они словно загоняли меня, как дичь. А вода между тем доходила мне уже почти до пояса.

И вот я добрался до какой-то полузатопленной площади. На неё выходило сразу несколько улиц, но там везде маячили рыбьемордые с огнями. Впрочем, одна из улиц, в глубине площади, не была освещена, и у меня появилась надежда, что по ней я смогу выбраться из Пасти Дьявола. Скорее всего, придётся плыть, но ничего страшного, я и так уже промок почти до нитки.

– Энтони!

Голос сестры заставил меня вздрогнуть, он шёл откуда-то сверху. Подняв голову, я увидел Марту, стоявшую на балконе готического вида особняка.

– Я знала, что ты рано или поздно придёшь к нам.

– Я пришёл не к вам, а за тобой, Марта. Пожалуйста, давай вернёмся домой.

– Домой? Я уже дома. Присоединяйся к нам, и станешь другим. Этот мир скоро захлестнёт Большая Волна, которую принесёт с собой Шаркшогор – великий Зубастый Бог. А все, кто не будут с ним, утонут и будут съедены его детьми.

– Предлагаешь мне превратиться в рыбьемордую образину? Нет уж, спасибо!

– Жаль, ты был мне хорошим братом. Но теперь у меня новая семья, и скоро я подарю миру ещё одного ребёнка Шаркшогора.

Люси погладила живот.

– Нет! – я замотал головой. – Неужели тебя, как и Люси, обрюхатил богомерзкий человек-акула?

– Не обрюхатил, а даровал божественную благодать!

Я прекрасно помнил, что стало с Люси, такой судьбы для Марты я не хотел. Вкинув револьвер, я выстрелил. Пуля попала сестре в грудь. Марта вскрикнула, перевалилась через перила балкона и упала на площадь, подняв тучу брызг. По рядам рыболюдей прошёл зловещий гомон, они стали что-то напевать гортанными голосами и покачиваться из стороны в сторону. Они как будто звали кого-то.

Выбора у меня не было, и я направился к единственной тёмной улице. Вода доходила уже до груди, когда из темноты появился гигантский плавник. Он стал быстро приближаться ко мне. Я успел выстрелить в него четыре раза и, кажется, задел. Что-то большое метнулось вверх из-под воды, правую руку пронзила ужасная боль. Я посмотрел вниз и увидел, что руки больше нет, только кровоточащая культя с торчащей белой костью.

А плавник уже вновь заходил на атаку. На этот раз, не доплыв до меня десяти футов, он ушёл под воду. Ещё один взрыв боли, тварь откусила мне левую ногу. Я упал, погрузился в воду. Кое-как всплыл, барахтаясь в расширяющемся кровавом пятне.

Опять показался плавник. Он проплыл вокруг меня, остановился рядом с головой. Монстр наконец-то появился из-под воды целиком. Человек-акула, в три раза больше того, что я видел в подвале с алтарём. Открылась здоровенная пасть, усеянная треугольными зубами. Так, наверное, выглядит пасть самого дьявола. Тварь наклонилась, и челюсти сомкнулись.

В крипте Р’льеха

Роман Дремичев

(под редакцией Александра Лещенко)

Непроглядный мрак обрушился на него совершенно неожиданно, словно огромная приливная волна, вырвавшаяся из водоворота небытия. Последнее, что он успел запомнить – как шёл по залитой полуденным солнцем улице в центре родного города. Было достаточно тепло, хотя холодный ветерок ещё гулял, низко стелясь над землей.

Мимо проплывали витрины магазинов, отражающие яркие лучи солнца, которые поблёскивали всеми цветами радуги. Шумели, медленно скользя по асфальту, разноцветные автомобили всех форм и размеров, куда-то спешили прохожие.

Роман шёл медленно, словно прогуливаясь, наслаждаясь тёплым деньком, неторопливо меряя шагами выложенный резной плиткой тротуар. Он был спокоен, никакие тревожные мысли не терзали его разум, всё вокруг казалось погружённым в негу и умиротворение.

И вдруг ударил мрак. Ударил подло – исподтишка, словно чёрная клубящаяся тень мгновенно отрезала от остального мира. Роман почувствовал сильное головокружение, виски наполнились болью, кровь застучала горным водопадом в напряжённых венах.

Затем он словно неожиданно потерял опору под ногами и провалился в глубокую яму. Но это странное ощущение длилось всего лишь несколько секунд.

Стало трудно дышать. Исчезли все запахи, он перестал что-либо чувствовать, как будто очутился в полнейшем вакууме. Но вот и это прекратилось. Яркий голубоватый лучик пронзил стигийскую тьму, что окружала его, и резанул, словно острым ножом, по глазам.

В тот же миг всё тело Романа обволокло чем-то прохладным. В рот и ноздри хлынула какая-то субстанция, похожая на воду, но не имеющая никакого вкуса. Дышать стало невозможно; он забился, как жертва в руках убийцы, стараясь сделать хоть один глоток воздуха. Боль и ужас наполнили его сознание.

«Где я? Что происходит? Неужели это смерть?!»

И тут под ногами Роман ощутил твёрдую поверхность и почти инстинктивно изо всех сил упёрся в неё ногами и оттолкнулся вверх. Мгновение – и он был на поверхности. Тёплый наполненный жутким смрадом гниения воздух влился в лёгкие. Он закашлялся, выплевывая попавшую в рот жидкость. Проплыл немного вперёд, ноги коснулись дна.

Откуда-то появился слабый голубоватый свет. Тяжело дыша и стирая с глаз воду, Роман медленно огляделся. Он находился в тёмном узком, но невероятно высоком коридоре, заполненном густой жидкостью, странного маслянистого оттенка. Немного отдышавшись, Роман прислонился спиной к стене, покрытой устремляющимися вверх, вьющимися, словно лианы, растениями.

Тусклый странный свет изливался из другого конца этого коридора – слабый, но его было достаточно, чтобы осмотреться.

«Где же это я, чёрт возьми?»

Каменные стены из крошащихся блоков уходили ввысь. В глубине коридора, куда с трудом достигали лучи света, виднелся огромный завал из чёрных слегка поблёскивающих камней, полностью перегораживающий проход. Насколько высоким он был, трудно было разглядеть. В вышине мрак сгущался и становился непроницаемым.

Ужас и страх ослабили его, всего на мгновение ноги подвели, и Роман вновь окунулся в смрадную жижу с головой. Снова нахлебавшись – у жидкости, оказывается, всё же был вкус: стоячая вода, смешанная с грязью и илом – он быстро выскочил на поверхность, и его тут же вырвало. Это привело его в чувство и прочистило мозги. Откашливаясь и отплевываясь, Роман замер у стены, стараясь больше не падать.

Он медленно приходил в себя.

«Что же такое произошло со мной? Как я очутился здесь? Нужно что-то делать, что-то решать, искать выход из сложившейся ситуации».

Когда Роман ещё раз огляделся вокруг – его глаза уже достаточно привыкли к этому тусклому свету – странная и неожиданная мысль посетила его: так возможно светит далекое солнце на дне океана, слабое, с трудом проходящее сквозь толщу вод, наполненных синим и зеленоватым сиянием.

Он потряс головой.

«Что ещё за бред? Какой океан?»

Немного придя в себя, он решил направиться вперёд по коридору – вдруг там можно отыскать ответы на его вопросы. Страх перед неизвестным и таинственным наполнил душу, но выбора не было, и Роман шагнул вперёд, разрезая чёрные мутные воды.

На стенах гроздьями висели гнилые побеги, украшенные вонючими расползающимися листьями; ему было противно к ним прикасаться – под пальцами они превращались в отвратительную липкую массу.

Внезапно он наступил на что-то, лежащее на дне, – что-то округлое, твёрдое, покрытое скользкой грязью. Он вновь едва не окунулся в воду с головой, но удержался на ногах, хотя всё же и хлебнул мерзкой жидкости. То, на что Роман встал, было мало похоже на камень или обломок.

Чертыхнувшись, он продолжил путь, и тут под ногами стало попадаться всё больше таких странных предметов – некоторые напоминали первый, другие – длинные, тонкие как хворостины, хрупкие или, наоборот, довольно крепкие. Двигаться стало трудней, он шёл, увязая в иле, и постоянно оскальзывался, наступая на то, что покоилось на дне.

Заинтересовавшись этим, он глубоко вдохнул несколько раз, набирая воздух в легкие, и резко присел, погрузившись в воду и крепко зажмурив глаза. Пошарил рукой вокруг. Едва пальцы коснулись одного из странных предметов, он тут же схватил его и рванул к поверхности.

Протерев глаза, Роман осмотрел находку и тут же с диким вскриком отбросил её в сторону, непроизвольно отшатнувшись к стене, даже не обратив внимания на то, как растения пачкают одежду.

То, что он вытащил из воды, было костью – бедренной или плечевой он не смог понять в тусклом свете, как и то, принадлежала ли она человеку или животному. Но то, что это кость было совершенно ясно – гнилое мясо болталось на ней, покрытое кусочками склизкой кожи.

Роман понял, что стоит на куче трупов, которые многие годы медленно гнили в стоячей воде. Осознав, что почти по пояс находится в «трупном бульоне», Роман согнулся в новом приступе тошноты, и его вывернуло. Желчь обожгла горло, словно раскалённый нож, оставив противный привкус на губах и вызвав жуткие спазмы в желудке.

«О боже! Твою мать, как это меня угораздило попасть сюда? И где же, чёрт побери, находится это „сюда“?»

Подстёгнутый ужасом, он ускорился и рванул к выходу из жуткого коридора. Почти на каждом шагу Роман спотыкался и оскальзывался, часто падал в воду, хватался за слизкие стены и скрипел зубами, когда казалось, что слышит, как там, под водой, под его ногами ломаются чьи-то кости.

Теперь он понимал, что это за гладкие камни покоятся на дне – черепа неведомых существ.

«Людей или нелюдей?»

Сейчас находясь во власти страха, граничащего с паникой, Роман не мог мыслить трезво: кошмарные образы наполнили мозг. Он словно чувствовал, как там, под поверхностью чёрной воды, лежат чьи-то головы и смотрят блеклыми слепыми глазами прямо на него. Хотят вцепиться гнилыми зубами в ногу, рвать кожу и мясо, чтобы добраться до костей и хрящей

Странный жуткий шёпот рождался в мозгу – ему слышались неведомые голоса, пронзительный плач, мольбы, но он лишь ускорял шаг, словно огромный корабль, пробиваясь сквозь толщу вод, стремясь быстрее покинуть это жуткое место. Необычные видения возникали на грани его сознания: Роман словно наяву видел извивающиеся гротескные тени, окружённые голубоватым свечением, горящие багровым светом глаза и чёрные пятна, медленно скользящие по каменным стенам среди гнилых растений. Мозг был готов взорваться от такого напряжения. Он думал, что сердце не выдержит и лопнет в груди.

И вот, как ему показалось спустя годы и годы, он, наконец, шагнул на гладкую каменную плиту и едва не упал, когда подошвы ботинок скользнули по ней будто по льду. Он был у самого поворота коридора, а под ногами, слава богу, уже не было никаких костей.

Роман прислонился к стене, немного отдышаться, и прикрыл глаза, медленно приходя в себя от пережитого страха, порожденного его собственным растревоженным разумом. А когда открыл их, его взгляд натолкнулся на странные узоры на соседней стене.

Свет здесь был намного ярче, или, возможно, глаза уже просто привыкли к нему. На стенах было меньше лиан – тонких, извивающихся, с размякшими листьями и увешанных чем-то, что напоминало нераскрывшиеся бутончики. Они поднимались со дна, прильнув к гладкому как мрамор камню стен, и устремлялись вверх, исчезая во мраке.

Но прямо перед ним часть стены была почти без лиан, поэтому он мог видеть знаки на ней. Сначала он подумал, что это трещины или сколы на древнем камне, но, приглядевшись повнимательнее, понял, что они имеют некоторую симметричность, а также иногда повторяются.

Роман подошел поближе и дотронулся до этих странных знаков. Под пальцами был лишь гладкий камень без единого скола, без единой выемки. Хотя на первый взгляд надписи и казались выбитыми на камне, а не нарисованными на нём.

Странные многоугольники, точки, обрывающиеся волны и закорючки, искривлённые под разными углами, изогнутые ромбики и вытянутые треугольники – почему-то, глядя на всё это, у него возникла мысль о египетских иероглифах. И хотя он не мог понять их, но было такое чувство, что перед ним текст – древние и возможно нечеловеческие письмена

Ужас снова попытался завладеть сознанием Романа, но на этот раз он успешно отразил паническую атаку.

Стукнув несколько раз кулаком по стене, чтобы совладать с эмоциями, Роман шагнул дальше. Оказался в другом коридоре, идущем перпендикулярно первому в обе стороны. Проход слева извивался и исчезал где-то через сотню шагов под водой. Правый был прямым и уходил вдаль настолько, насколько можно было видеть.

Роман замер, вновь поражённый. Теперь он знал, откуда появлялся свет, наполняющий коридор синим сиянием. На стенах виднелись такие же надписи, как в полутёмном коридоре – и часть из них светилась тусклым синеватым светом, разгоняя мрак.

Ещё раз оглядевшись, Роман понял, что другого выхода нет, нужно идти только вперёд. Взглянув на исчезающий под водой конец коридора, Роман понял, что там ему не пройти – придётся плыть, а как далеко, он понятия не имел. Оставался лишь путь направо, туда он и направился.

Коридор всё время петлял, словно след змеи: иногда опускался, и тогда вода поднималась Роману почти до подбородка, а иногда ему приходилось даже переплывать небольшие участки. И тогда он молил всех богов, что мог вспомнить, чтобы и эта часть коридора не ушла под воду на глубину.

Жуткие мысли и образы вновь наполнили его сознание. Разум рисовал Роману глаза, смотрящие на него со дна. Хотя ему больше не попадалось под ногами никаких предметов, лишь иногда он наступал на узкие ступени, покрытые древним илом.

В воздухе висел смрад, от которого у Романа кружилась голова, но он упрямо двигался вперед. Количество растений на стенах менялось. То их было слишком много в одних местах, и они свисали с высокого потолка, словно тенета, перегораживая проход настолько, что ему едва удавалось протиснуться между ними. То они совсем исчезали, обнажая гладкие блестящие стены со светящимися знаками.

Знаки меняли интенсивность света – возможно, это было связано с целостностью плит, на которых они были изображены. На некоторых Роман заметил трещины и сколы, перечеркивающие странные символы: на цельных блоках они светились ярче, на треснутых и частично осыпавшихся еле видно.

Именно в этот момент, ощутив под ногами осколки каменных плит, он остановился. Ему пришла в голову запоздалая мысль, а вдруг в полу могут располагаться колодцы – один шаг и его унесёт в неведомые глубины, где обитает какая-нибудь жуткая и неведомая смерть. Он, конечно же, умел сносно плавать, но не рассчитывал, что ему хватит сил выбраться из узкого затягивающего колодца. От таких мыслей он похолодел и дальше двигался уже более медленней и осторожней, прощупывая дно ногами.

Роман прошёл мимо нескольких ответвлений, ведущих непонятно куда. Заглянув в эти проемы, наполненные тьмой, он не рискнул шагнуть туда и продолжил путь по главному, как он про себя обозначил залитый светом коридор.

Спустя некоторое время коридор вильнул ещё несколько раз и вывел его ко входу в зал. Роман замер на пороге, пристально вглядываясь в полумрак, царящий внутри.

Перед ним было просторное квадратное помещение, едва освещённое светом, льющимся из коридора. Тёмные стены покрывали какие-то наросты, вода скрывала пол, а потолок терялся в непроглядной тьме – он почему-то казался выполненным в виде купола.

Но мрак всё же не был кромешным – посреди зала высился трёхступенчатый круглый фонтан, чьи бортики были украшены какими-то странными наплывами. Вода лениво наполняла верхнюю чашу и стекала вниз, переливаясь через край, исчезая в последней чаше, чьи бортики едва виднелись над поверхностью гнилой жидкости, затопившей весь зал. Но самое удивительное было то, что вода, наполнявшая фонтан, искрилась ярким сине-фиолетовым светом ядовитого оттенка. Казалось, что это не жидкость струится через край, а некая неоновая лава.

Роман шагнул внутрь и немного постоял у стены, ожидая, когда его глаза привыкнут к более густому мраку. И он вновь был поражён. Из углов помещения проступили неясные очертания. Роман замер у стены, почти перестав дышать от нахлынувшего на него ужаса – там виднелись фигуры кошмарных существ, будто порожденных безумными фантазиями сумасшедшего.

Они стояли на мощных, словно колонны, ногах, опирающихся на постаменты. Их огромные тела представляли собой клубки извивающихся щупалец и толстых отростков, а головы походили на осьминожьи. Толстые отростки свисали с подбородков почти до земли, а на гладких черепах виднелось нечто похожее на костяные гребни с рядами симметрично расположенных изогнутых рогов разных размеров. Их чёрные, как жемчуг, глаза таинственно сверкали из колдовской тьмы.

Сначала Роман подумал, что это неземные монстры – демоны из глубоких бездн, что обитают в этих жутких коридорах. Они пришли за ним, терпеливо ожидая его появления все эти годы, и вот их ожидание закончилось, как и его жизнь. Жив он был или мертв, Роман уже не знал, запутавшись в своих мыслях и ощущениях.

Но спустя бесконечно долгое, как ему показалось, время он понял, что видит лишь каменные изваяния – статуи неведомых существ.

«Кто же и в какие времена воздвиг их здесь? Для чего, с какой целью? Боги это или демоны?»

С трудом пересилив свой страх, он шагнул вперёд. Вслушивался во мрак, но слышал лишь тишину, нарушаемую едва слышным плеском воды в фонтане. Подстёгиваемый любопытством, он спустился по трём ступенькам и приблизился к фонтану.

Дивный неземной свет окружил его. Роман взглянул на свои руки, сейчас больше похожие на конечности трупа, и коснулся странной воды. Он даже не подумал, что это может быть опасно. Вдруг это некий яд или какие-то химикаты, или возможно эта жидкость перенасыщена радиоактивными элементами, которые и заставляют её светиться. Он был заворожён чарующим светом.

Словно в трансе Роман погрузил руки в тёплую густую жидкость. Странное свечение обволокло плоть, он ощущал нежность и покой. Подняв руки, он взглянул на них, наблюдая, как искрящиеся капельки стекают по коже, падая в чёрную воду. Искорки не тухли, а словно горошины опускались на дно, и откуда продолжали светить, будто дивные жемчужины иного мира.

Не зная почему, почти инстинктивно, он вдруг в порыве какого-то ребячества зачерпнул горсть воды из фонтана и подбросил её над головой. Капли упали ярким дождём на дно чёрного омута, сверкая с каменного пола, будто далёкие звёзды ночного неба. Он улыбнулся, странное чувство безумной радости нахлынуло на него. Роман зачёрпывал воду ладонями и подбрасывал её вверх, и вскоре словно стал находиться в окружении звёздного неба, сияющего из-под мутных стоячих вод.

Громкий безудержный смех вырвался у него из груди, прогоняя страх и снимая напряжение. Гулкое эхо заметалось меж древних окутанных мраком стен.

Вдруг Роман замер. Страх, уже вроде бы исчезнувший, вновь вернулся, навалившись на него с новой силой. Он услышал далёкие звуки – тихий плеск воды и, как ему показалось, эти звуки стали медленно приближаться. Они раздавались из того коридора, по которому он сюда пришёл.

Роман стремительно обернулся. Синеватый свет надписей всё так же освещал проход. И тут он увидел движение воды там, у поворота – лёгкие волны на поверхности воды, словно где-то далеко нечто медленно двигалось по коридору, приближаясь к залу с фонтаном.

Мелькнула мысль – хорошо, что он не рискнул шагнуть в те тёмные проходы-ответвления…

«Но что же делать сейчас?»

Ужас, граничащий с паникой, вновь атаковал его словно разъярённый зверь. Роман заметался в поисках выхода, а странные каменные статуи, казалось, со злой усмешкой взирали на него из мрака, следя за каждым его движением.

Вот раздался более громкий звук. Роман опять обернулся – из-за поворота показалась какая-то бесформенная чёрная тень: медленно шевелящаяся масса, из которой во все стороны торчали извивающиеся щупальца. На теле было множество жадно раскрытых ртов с острыми тонкими зубами.

Такого ужаса он ещё никогда не испытывал в своей жизни и, словно обезумев, метнулся к дальней стене, за фонтаном. Пытаясь спрятаться за статуями, Роман споткнулся о ступеньки под водой и нырнул с головой во мрак.

Впереди оказался ещё один коридор, полностью поглощённый тьмой. Скользкий, узкий, уходящий на глубину. Роман заскользил по нему вперёд, ударяясь головой о низкий потолок и почти захлебываясь бьющей из каменных стен водой. Несколько раз вильнув, коридор опускался всё ниже, и вскоре Роман попал в большое помещение. Ещё несколько секунд, и он окунулся в воду.

Вынырнув, Роман с жадностью вдохнул густой, наполненный смрадом разложения воздух и поплыл вперёд. Ощутив под ногами твердую поверхность, он встал и бросился дальше, оскальзываясь на камнях, находясь почти в полной темноте. Здесь не было светящихся знаков, не было искрящейся воды, лишь где-то, неизмеримо высоко у самого потолка, светились сквозь мрак, будто искорки, маленькие точки-огоньки.

Он шёл вперёд и вдруг почувствовал за спиной движение воды, словно кто-то огромный нырнул следом за ним. Похолодев от страха, Роман бросился вперёд ещё быстрее. Но там его ждал неприятный сюрприз – он наткнулся на каменную стену. В ужасе он принялся ощупывать её со всех сторон, стараясь отыскать проход. Но его не было. Его руки дрожали, горло пересохло, сердце бешено стучало.

Сзади раздался плеск. Он начал медленно приближаться. Роман обернулся, но ничего не смог рассмотреть во мраке. Лишь лёгкие движения воды говорили ему, что что-то медленно скользит к нему из темноты.

Стиснув зубы от безысходности, он отшатнулся к стене. Вот и смерть. Это конец – жуткий и нереальный.

Неожиданно он нащупал тонкий желобок в стене. Роман почти бездумно провел по нему рукой – желобок поднимался вверх: пальцы коснулись верхнего края стены, которая оказалась огромным каменным блоком. Не раздумывая, Роман ухватился за край, подтянулся и забрался выше. Через пару шагов он наткнулся на ещё одну стену, второй каменный блок. Он залез на него, затем на следующий: Роман будто карабкался по невероятно огромным ступеням древней лестницы, ведущей неизвестно куда.

Взобравшись на седьмую ступеньку, он оглянулся – позади раздался тихий всплеск и липкий шлепок, словно какая-то слизкая масса упала на камень. Что-то уверенно ползло следом за ним, нечто ужасное и неведомое, скрывающееся в непроглядном мраке.

Роман продолжил бегство. Поднявшись ещё на две ступеньки, он оказался, судя по эху, в высоком, но узком коридоре – округлые стены и пол делали его похожим на желоб, по дну которого струилась какая-то маслянистая жидкость. Впереди появился свет – те маленькие огоньки, которые он видел, находясь у подножия странной лестницы, здесь собирались в небольшие скопления и немного рассеивали душный мрак. Они походили на небольшие горошины, внутри которых что-то двигалось и копошилось.

Роман бросился вперёд по тоннелю. На пути ему встречались круглые небольшие отверстия в стенах, из них вытекала странная мутная жидкость. В полу виднелись решётки, вмурованные в камень, в них эта жидкость стекала, исчезая в неведомых глубинах. Пол был очень скользким, и Роман с трудом удерживал равновесие. Оскальзываясь и тяжело дыша от страха и усталости, а также от навалившейся внезапно духоты, он из последних сил бежал вперёд, не оглядываясь, чтобы не сбиться с темпа.

Но внезапно раздавшийся позади страшный и мерзкий шлепок всё же вынудил его обернуться. Там вдалеке он разглядел, как скопления огоньков начали гаснуть и осыпаться искорками на пол – всё вокруг начала поглощать жуткая тьма. Нечто огромное, заполнившее своей массой почти весь тоннель, приближалось. Всё быстрее и быстрее.

Не помня себя от ужаса, Роман кинулся дальше, он падал несколько раз на пол, но тут же вскакивал на ноги и продолжал бежать. Коридор извивался, как огромная кишка, то уходя резко вниз, то загибаясь вбок.

И когда пугающий до дрожи звук – нечто похожее на утробный звериный рык – раздался прямо у него за спиной, Роман вновь почти инстинктивно бросил взгляд через плечо. Огромная масса тьмы волной накатывала на него. Он закричал и ещё быстрее рванулся вперёд, не удержался на ногах и нырнул головой вниз, заскользив по слизкому полу, благо в этом месте он ощутимо уходил под уклон.

Дурно пахнущая жижа забивалась Роману в рот и нос, мешая дышать, он пытался хоть за что-нибудь ухватиться, чтобы остановить скольжение, но вокруг был лишь гладкий камень. Внезапно сумев на мгновение приподняться на руках, он осознал, что находится уже не в тоннеле, а мчится по глубокому желобу.

Жидкости стало меньше, и он смог худо-бедно смотреть по сторонам. Вокруг была лишь тьма. В ней же мелькали какие-то искры – красные, синие, зеленые. Вот мимо пронеслась чья-то оскаленная морда, сверкнули огромные клыки – было ли это живое существо или статуя он не успел разобрать. Вскоре появились ряды постаментов, на которых возвышались странные фигуры, похожие на изъеденные ржавчиной шары на трехногих подставках. Откуда-то сверху, из клубящегося мрака, долетел пронзительный скрипящий звук.

Вот желоб резко пошёл под уклон ещё больше и закрутился спиралью. Роман несся по нему со всё возрастающей скоростью, каким-то чудом удерживаясь внутри, едва не перелетая через край на поворотах. Затормозить движение не представлялось возможным – под руками был всё тот же гладкий, покрытый гнилью камень.

Роману внезапно показалось, что за плеском жидкости он смутно различает хлопки, похожие на взмахи огромных крыльев. Где-то в вышине раздался жуткий хохот и пробирающий до костей вой. Но он не мог с уверенностью сказать, что могло издавать их.

И вдруг его стремительный спуск прекратился – желоб просто оборвался, и Роман понял, что падает с огромной высоты куда-то вниз. Он ещё заметил парящий зеленоватый туман, влетел в него, и тут его сознание померкло…

***

Перед глазами мелькнул яркий солнечный свет. Роман увидел чьи-то испуганные лица, казалось они словно гроздья нависают над ним, их рты двигались будто что-то говоря или спрашивая, но он не слышал ни единого слова. В голове гудела пустота, виски неимоверно ломило. Всё вокруг будто тонуло в зеленоватом тумане.

И тут боль ударила с новой силой, огненной вспышкой поразив мозг. И снова тьма застила свет.

***

Перед глазами вновь разлился сумрак древнего подземелья. Роман, отплевываясь и выхаркивая из лёгких воду, выбрался из потока на узкие каменные ступени. Тяжело дыша, весь покрытый какими-то липкими растениями, он осмотрелся вокруг. Это был огромный зал – мрак скрывал высокий потолок, таился у дальних стен, но призрачный голубовато-зелёный свет струями лился из невидимых щелей, расположенных высоко в стенах. Кругом возвышались ряды толстых колонн, испещрённых древними письменами, но не испускающими свет, как было в том далёком сейчас коридоре.

Тёмные густые испарения поднимались от воды, из которой он выбрался, наполняя зал таинственным полумраком. Вонь стояла просто неимоверная. Глаза слезились, их словно резали острым ножом, кожа чесалась, начался нестерпимый зуд, в горле поднялся комок тошноты.

Но Роман стоял и смотрел вперёд, покачиваясь на ватных ногах – странное чувство апатии и безразличия накатило на него, будто некий наркотический дурман помутил мозг, затормозив мчащиеся мысли.

Прямо перед ним, в самом центре гигантского зала, находилось возвышение – огромный каменный блок из гладкого полированного мрамора, покрытый у подножия наростами грибов, которые меняли цвет. Мозаичный пол устилали гниющие водоросли и странные растения, напоминавшие те, что он видел в коридоре со светящимися знаками, но только с более толстым стеблем. По краям постамента стояли большие, резные, каменные чаши, похожие на храмовые курильницы.

Он посмотрел на постамент. На нём что-то лежало – огромное неподвижное тело. Аура неземного зла плотным облаком окружала жуткое существо. Что-то манило Романа, влекло к этому постаменту, упрямо толкало вперед. Не в силах противостоять, он сделал первый шаг по каменному полу, сминая под ногами гнилые растения.

Его мысли сейчас были где-то очень далеко, всё перед глазами расплывалось, утопая в зеленоватом тумане, тело двигалось словно механически. Но, сделав несколько шагов, он вдруг почти без сил упал на колени. Он чувствовал неимоверную слабость и отчаяние. И взвыл из последних сил от чёрной тоски, острым лезвием вспарывающей ему грудь. Этот обречённый вой взвился к высокому потолку, нарушив тишину, царившую здесь многие тысячелетия, и словно звенящим дождем осыпался на каменный пол.

И тогда недвижимое тело на постаменте шевельнулось. Как будто его пробудил к жизни обреченный вой. Хрипя от усталости, не обращая внимания на кровавую пену, пузырящуюся на губах, Роман взглянул на постамент. Ужас к этому времени настолько захватил его, что притупил все остальные чувства.

Огромное, как гора, нечто поднялось и село на каменном ложе. Послышался тихий протяжный вдох. Странная почти осязаемая аура страха разлилась вокруг, она крошила в пыль уставший и измученный разум.

Роман продолжал смотреть не отрываясь. Огромная масса замерла и повернулась к нему. Глазам предстало самое жуткое чудовище когда-либо виденное на этой земле. Мощное подрагивающее тело покрывала блестящая чешуя, сильные ноги с перепончатыми ступнями почти доставали до пола, длинные руки опустились на край плиты, сверкнув кошмарными чёрными когтями. А украшало всё это большая осьминожья голова со свисающими с подбородка щупальцами и гибкими отростками; за спиной существа можно было различить нечто, похожее на крылья.

Густая синеватая слизь покрывала всё тело монстра. Горящие ярким багровым огнём глаза, наполненные злобой и ненавистью, казалось, пронзают саму тьму. С хрипом и шумом нечто вдыхало ядовитый воздух.

Роман лишь обреченно улыбнулся и поник, опустив в бессилии плечи. Скорее всего, отравленный воздух убивал его даже быстрее, чем страх перед неведомым существом. И тут его взгляд снова встретился со взглядом древнего монстра. Багровые глаза, излучающие поистине неземную энергию, с яростью впились в человека.

В голове Романа словно прогремел ядерный взрыв. Кровь ручьями хлынула из носа и рта, голова закружилась, перед глазами всё поплыло, скрываясь за пеленой мутного тумана и начало отдаляться в ореоле оранжевых искр. И тогда мрак, наполненный тишиной, поглотил его…

***

Странный и пугающий случай произошел 12 мая в городе Пермь. Молодой человек по имени Роман С. прогуливался днём по улице Ленина в районе Почтамта.

Внезапно он упал прямо посреди дороги, как будто потерял сознание. Он хрипел, что-то шептал, густая пена стекала по лицу. Но, по словам пришедших на помощь пешеходов, оказавшихся в этот момент рядом, глаза пострадавшего были широко раскрыты, словно он в единый миг ослеп и в то же время видел что-то, что не могли видеть окружающие. Ему попытались оказать первую помощь, вызвали скорую, но через несколько минут, ещё до приезда врачей, молодой человек умер, так и не придя в себя.

Лишь в его глазах, как утверждают очевидцы, словно мелькнула какая-то тень, и блеск жизни навсегда покинул их, сменившись матовостью мертвого стекла.

Кладбищенская черемша

Герман Шендеров

Жена поставила условие: секс вернется в нашу жизнь, если три раза в неделю я буду посещать спортзал. Воли хватило лишь на один визит в фитнес-центр за все эти четыре месяца. Вид мускулистых как греческие боги качков погружал в пучину зависти и отвращения к себе, а формы их спутниц заставляли меня ощущать липкую смесь стыда и похоти.

Некто однажды сказал, что смеяться над толстяком в спортзале – то же самое, что смеяться над больным в госпитале. Разумеется, в открытую надо мной никто не подтрунивал, но то и дело я ловил их брезгливые, пренебрежительные взгляды. Они липли к моему рыхлому мучнистому заду и целлюлитным ляжкам, скользили по жирному брюху. В эти моменты хотелось убежать, зарыться под землю, спрятать уродливое тело от чужих глаз.

На работе я целый день перебирал бумажки в подвальном помещении офиса. Словно крот из сказки Андерсена, я сидел в затхлой норе и считал, считал, считал, лишь в единственный перерыв выбираясь из-под земли на свет и свежий воздух.

Раньше я обедал в кантине, но быстро от этого отказался – мерещилось, что взгляды коллег ползают по мне крупными влажными слизнями. Надкусывая очередной бургер, я живо представлял, как люди брезгливо кривятся.

Да, я люблю поесть! Люблю бургеры, наггетсы, креветки, чипсы. Нельзя взять и решить, в чем будет твое наслаждение от жизни. По мне, это от рождения заложено в фундамент личности – своеобразные рельсы, сойти с которых можно лишь на смертном одре.

Однажды, во время обеда я, как всегда, вышел из офиса, вдохнул сладкого весеннего воздуха и направился к каменной стене под раскидистыми кронами. Южное Кладбище уже давно не использовалось для захоронений и теперь числилось как музей-парк под открытым небом.

Тонкие, с мелкими цветками ростки берлауха, льнули к потрескавшимся могильным камням, источая гастрономическое благоухание. Пахло свежим чесноком. Аромат подстегнул фантазию, я представил розовый внутри, истекающий соком и жиром стейк, с веточкой розмарина и белыми зубчиками. Рот наполнился слюной.

На перекрестке кладбищенских тропинок тихонько журчал фонтан, из него, запрокидывая голову, пил ворон. Понаблюдав за птицей, я угнездил широкий зад на скамейке и, наконец, открыл контейнер с обедом.

На белом, похожем на ком личинок, рисе лежало несколько склизких обрезков водорослей, кубики тофу и пластиковая вилка. Полгода назад жена обратилась в веганство, и из холодильника исчезли все продукты, как-либо связанные с животными. Сахар, что фильтруют через телячьи кости, молоко, на литр которого якобы приходится ложка гноя, и, разумеется, «мертвечина» – так в нашем доме теперь называлось мясо. Нынче Анна готовила мне на работу «здоровую и полезную» безвкусную дрянь, производство которой не «причинило страданий ни одному животному».

Хотелось метнуть месиво прямо в фонтан. Голодный и несчастный, я беспомощно смотрел по сторонам, мечтая, что веганский обед магическим образом станет мясным рагу по-венгерски, шницелем с картофельным салатом или курицей карри. Желудок болезненно сжимался, требуя еды. Обводя взглядом могилы, я представлял, как, должно быть, роскошно питались все эти лорды, бароны и промышленники. Вряд ли им хоть в чем-то отказывали.

Среди крестов и монументов выделялся изгрызенный временем покатый валун с вросшей в него фигурой ангела. Небесное создание, когда-то наверняка прекрасное, теперь уродливо горбилось, опустив осыпающиеся крылья. Молитвенно сложенные на груди руки потеряли любые черты. Сильнее всего пострадала голова. Лицо почти скололось, сохранился лишь тонкогубый рот, и то частично, отчего казался искривленным в зловещей усмешке.

Сердце замерло, когда каменные уста будто бы приоткрылись, и оттуда неспешно выполз тонкий черный язык. Всем естеством я ощутил, что безликий каменный уродец смотрит прямо на меня. Но тут язык покинул рот статуи и, извиваясь, убежал. Всего лишь сороконожка! Чертово насекомое меня так напугало, что я чуть не закричал, когда боковым зрением заметил мелькнувшую рядом тень.

На спинку скамейки рядом со мной бесцеремонно влезла тощая девушка. Ссутулившись, она обратилась ко мне с легким французским акцентом:

– У вас закурить найдется?

– Разумеется, – отозвался я, хлопая себя по карманам, исподтишка разглядывая девицу.

Несмотря на погоду, та была босиком. Черное платье висело лохмотьями, корсет стягивал и без того тощую грудную клетку. Лицо незнакомки скрывала кружевная траурная вуаль и длинные пряди черных волос. Готесса.

«Наверняка из тех, что трахаются с панками и байкерами», – завистливо подумал я.

– Пожалуйста. – Пачка, наконец, нашлась, и я протянул её девушке.

Она ловко выудила сигарету невероятно длинными, как у пианистки, пальцами, укрытыми черным ажуром перчатки.

– Прошу, – я поднес огонёк зажигалки, и под приподнятой на миг вуалью блеснули кольца и шарики пирсинга, хаотично разбросанные по девичьему лицу.

– Благодарю, – она глубоко затянулась и выдохнула. Дым заметался под вуалью, ища выход. – Так вот что едят современные мужчины?

Незнакомка с пренебрежением кивнула в сторону контейнера, из-за брюха едва умещающегося на коленях.

– Моя жена, – неопределенно махнул я рукой, чтобы готесса увидела кольцо. – Она стала веганом и считает, что я похудею, если тоже не буду есть мяса.

– Похудеете? – переспросила девушка.

– Ну да, поднабрал за последнее время, – горько усмехнулся я.

Разумеется, это была ложь. Рыхлые комковатые бока, разбухшие отвислые сиськи, слоновьи ноги появились не за год и не за два – это результат грехопадения длиною в жизнь.

– А зачем худеть? – недоуменно спросила она.

Я начинал злиться. Кто эта соплячка такая? Курит мою сигарету и смотрит свысока, как и все! Модель эпохи «героинового шика» с талией толщиной в мою шею и болезненно бледной кожей.

– Да потому что бабы не дают! Жена не даёт уже четыре месяца! Говорит – разожрался! Слишком уродлив для секса! – я саркастически подхихикивал своим словам, хотя хотелось рыдать и утопиться в рисовом крошеве, приправленном ненавистью вместо любви.

– Как можно называть уродливым того, кто ест вдоволь? – задала девица вопрос, выбивший из колеи.

Я присмотрелся – не издевается ли? Но глаза, скрытые гадкими белыми линзами, ничего не выражали. С тем же успехом я мог бы попытаться поймать на лжи рыбу.

– Не пойму эти современные веяния. Раньше худыми были нищие и слабые. До сих пор во Вьетнаме и Камбодже полный человек считается намного привлекательнее стройного. В Азии у вас бы от девушек отбоя не было.

Сказала и подмигнула, чиркнув по кружевам длиннющими ресницами. Ее журчащий, тихий голос завораживал, томный прононс и картавость вкупе с легкой хрипотцой заставляли сердце биться чаще.

– Голод, – продолжала она, глядя словно сквозь меня, – движущая сила прогресса. Он заставлял людей менять место стоянки, учиться пахать и разводить скот, искать новые способы охоты и готовки. В основе всех первоначальных религий лежало два простых понятия – голод и сытость. Голод можно сравнить с мучениями и адом, насыщение – с близостью к богу или просветлением. Считайте, что постигли дзен, – усмехнулась она.

– Дзен? – я не удержался от улыбки. – От лишнего веса и висцерального жира?

– Нет. Просветление от понимания истинного назначения плоти – насыщать и быть насыщенной, – незнакомка сделала глубокую затяжку и выкинула окурок в урну. – В ряде азиатских культур считается, если погладишь живот просветленного, то станешь счастливее. Вы не против?

Я не успел ответить – её рука черным пауком метнулась к моему брюху и старательно прошлась сверху вниз. Неизбалованный женским вниманием, я тут же ощутил сильнейшую эрекцию и глубокое смущение, а она всё гладила. Длилось это лишь несколько секунд, но я провалился в объятия сладкой неги.

Неожиданно – как заканчивается все хорошее – девушка спрыгнула со скамейки и зашуршала босыми ногами по гравию дорожки, удаляясь прочь. В ушах шумело, глаза не различали цвета, вездесущий аромат черемши забивал ноздри, густо замешивая похоть с чувством голода. Лишь чудом мне удалось расслышать брошенную ей на ходу фразу:

– Мужчинам необходимо есть мясо, а не это…

Лишь после этих слов я заметил, что, гладя меня, готесса случайно уронила контейнер, и склизкая каша растеклась под ногами. Ворон, что так и сидел на фонтане, поблескивая глазом, заинтересованно разглядывал то меня, то мой несостоявшийся обед.

– Подавись, – усмехнулся я, направляясь к выходу с кладбища.

До конца перерыва оставались минут сорок. Хватит, чтобы заказать и съесть клаб-стейк с картошкой фри и чесночным соусом.

Едва зайдя в ресторан, кинулся к хостесс.

– Стейк прожарки «блю»! – без раздумий выпалил я, мечтая о едва тронутой огнём говядине и прикосновениях кладбищенской незнакомки.

Не успевая наслаждаться вкусом, с каким-то садистским наслаждением я расчленял податливую плоть, запихивая в рот теплые куски. Розоватый сок стекал по подбородку, посетители неодобрительно поглядывали, но я не мог остановиться – первое за добрые четыре месяца мясо затмило сознание.

А дома меня ожидал скандал. Глядя на меня с вызовом, Анна пила веганское вино и крутила в руках телефон.

– Что-то случилось, милая? – поинтересовался я, разуваясь.

– Случилось, – саркастически подтвердила она, поднося бокал к губам. – Несколько лет назад я вышла замуж за бесхребетного ублюдка.

– Детка, давай не будем начинать вечер ссорой? – промямлил я, примиряясь с тем, что отдохнуть не удастся.

– Асадо Стейкхаус? Серьезно? Ты пообедал на сорок евро с нашего общего счета. А я готовлю тебе еду с собой!

– Родная, мне очень захотелось мяса, понимаешь? Я-то не собирался быть веганом!

– Я думала, ты будешь меня поддерживать! Как и обещал! Ублюдок! – бокал просвистел в паре сантиметров от головы и разбился об дверь.

– Так, это уже никуда не лезет! – попробовал я возмутиться.

– Брюхо твое никуда не лезет! Ты никогда не похудеешь – слабохарактерный слюнтяй! Сколько раз ты был в спортзале на этой неделе?

– Сегодня только вторник…

– Значит, ты пропустил спортзал дважды! – безапелляционно заявила супруга и тряхнула золотистыми волосами, в которые я раньше так любил зарываться носом.

Когда она мне это позволяла.

– Солнце, я сегодня задержался на работе, завтра обязательно пойду!

– Можешь не ходить. Мне плевать. Я устала от отговорок, оправданий и лжи! Готовить тебе я больше не буду. Переходи на подножный корм. Или ходи в рестораны, только сначала начни на них зарабатывать, а не тратить общие деньги, – Анна вскочила и направилась в спальню, давая понять, что разговор окончен.

Телефон в ее руке завибрировал, и она ускорила шаг.

Спал я сегодня на диване и долго не мог уснуть – пружины впивались в бока, и почему-то хлопал подвальный люк. Надо было давно купить замок.

***

Новый рабочий день все так же наполняли цифры и звонки. Красные бобы с морковью просились наружу. Перед глазами, как наяву, вставали сочные куски мяса, обложенные золотистыми колечками лука, нежными листиками салата и стебельками черемши. А еще не шла из головы та девчонка. Она даже своего имени не назвала, а я запомнил каждую деталь ее облика: черные волосы, змеившиеся у тощей шеи, хаотичные вспышки пирсинга на лице, бесцветные рыбьи глаза и ловкие длинные пальцы, притронувшиеся ко мне так, как уже давно не прикасалась жена.

Как только настал обеденный перерыв, я вывалил в мусорку содержимое контейнера, который Анна мне-таки всучила. Раздражающее чувство вины сверлило изнутри и, выйдя из офиса, я тут же схватил телефон и набрал ей, но ответа не дождался.

Ноги сами вывели меня на гравий Южного Кладбища, наполненного ароматом черемши. Ворон на бортике фонтана, казалось, не покидал своего места. Разумеется, его примеру следовал и уродливый грибоголовый ангел. А вот девушки не было.

***

Работы за последнее время поднакопилось, я и не заметил, как засиделся допоздна. Пропущенных звонков не было – обычно Анна звонила, когда я задерживался, но не в этот раз. Ну и черт с ней!

До метро можно было дойти и обычной дорогой, но я слишком устал, поэтому вновь свернул к кладбищу. Все ворота ещё открыты, можно прилично срезать дорогу до метро. Ночное кладбище будоражило. Древние надгробья, массивные кресты и золоченая роспись напоминали декорации старых ужастиков. Умиротворяюще стрекотали сверчки, над дальними могилами вились огоньки светляков, благоухал берлаух.

Проходя мимо колонн колумбария, я услышал голоса, и что-то дёрнуло нырнуть в темноту неглубоких ниш. Во мраке поблескивали оранжевые огоньки сигарет. Когда глаза немного попривыкли, я узнал свою кладбищенскую девицу в компании двух парней.

– Привет! Вы мне рассказывали про дзен, – напомнил я и помахал, ожидая, что при знакомых она и не посмотрит в мою сторону, но готесса удивила.

Сильно горбясь, подошла и неловко поцеловала в небритую щеку. Из ее рта пахнуло, как из зева мусорного контейнера.

– Привет. Знакомься, это Огр и Бокасс.

Я пригляделся. Оба оказались высокими и сутулыми, как и она, и так же прятались под надвинутыми капюшонами. У одного торчала всклокоченная серая борода, лицо другого показалось мне черным. На щеках, подбородках и бровях готов поблескивали гвоздики, скрепки и кольца, а у Бокасса болтались несколько цепей, скрепляющих веки с ноздрями.

– Ты так и не представилась. Меня, кстати, Бенджамин зовут. Можно просто Бенни, – я протянул руку, но они не пошевелились.

– Мы не жмем рук, – пояснила готесса. – Я Монт.

– Монт. – Имя девушки, первой за несколько лет не смотревшей на меня, как на прокаженного, мёдом растеклось по губам и языку, пока я разглядывал ее хрупкую фигурку в неровном свете далеких фонарей.

– И что ты здесь делаешь в столь поздний час, Бенни? – раздался хрипловатый, бархатный голос Монт.

– Так, решил срезать. А вы?

– Мы здесь… обитаем, – усмехнулась готесса, следом за ней всхрюкнул Бокасс.

«Обитаем» – что за глупость? Странная компашка! Я вдруг почувствовал, как взгляды неформалов сошлись на мне. Я быстро перебрал в голове все ценные предметы: мобильник, кошелек, ключи от квартиры…

– Ну ладно, мне, наверное, пора. Приятно было познакомиться, – я попятился от троицы фриков, проверяя, дадут ли уйти.

Те не двигались. Облегченно выдохнув, я развернулся к выходу из колумбария, но в ужасе застыл. Безликий ангел стоял прямо передо мной. Как я его не заметил? Еще шаг – и пнул бы валун, надписи на котором стерлись и теперь напоминали следы от когтей животного.

Вблизи он был еще уродливее – поросшая мхом голова делала его похожим на гидроцефала, по каменным складкам хламиды ползали мокрицы. Обломки за спиной больше походили не на крылья, а на причудливый спинной гребень, руки выглядели не по-человечески длинными, губы хищно кривились, готовясь обнажить зубы. Казалось, стоит мне отвернуться, как тварь вцепится острыми когтями в ребра и начнет жрать меня живьём, как это делают гиены.

В суеверном ужасе я отшатнулся назад, уперся во что-то и тонко, по-бабьи вскрикнул. Обернувшись, увидел Монт.

– Ты будто привидение встретил, – усмехнулась она, не меняя выражения лица.

За ее спиной шакалом хохотал Огр, цыплячьим писком вторил ему Бокасс. Смущение подожгло мои уши и щеки. Но, девушка, кажется, не придала этому значения – взяв меня за руку, потянула за собой, в нишу.

– Пойдем, выпей с нами…

В голове всплыла фраза о том, что мне пора, я устал, и дома меня ждет жена, но внутренний голос предательски шепнул: «Нет, не ждет».

Оказавшись в нише, я неловко кивнул парням, что статуями замерли у стен. Чернокожий гот продолжал тонко попискивать, словно все не мог отсмеяться. Их кислое, собачье дыхание обдавало меня с двух сторон.

– А что пьете? – полюбопытствовал я.

В ответ Огр извлек из рубища, в которое был облачен, грязноватую бутылку без этикетки. Даже слабого света далеких фонарей хватило, чтобы заметить болотно-зеленый цвет жидкости, в которой плескались растения. Тонкие пальцы ловко извлекли пробку, и запах забродившей черемши ударил в нос.

– Что это? – стараясь скрыть недоверие к напитку, спросил я у Монт.

– Настойка. Немного того, немного сего, живучка ползучая, папоротник, крапива, в основном, черемша, – ответил вместо неё Огр.

Речью это можно было назвать с трудом, он сипел, шипел и хрюкал, стараясь воссоздать явно неродной язык.

– Травы мы собрали здесь и в Нимфенбургском ботаническом, – добавила девушка.

– И как называется? – тянул я время, надеясь «соскочить» с дегустации.

Неожиданно, резко зашипел Бокасс, перебиваясь на писк и рычание.

– Извини, у него больные связки, – Монт строго посмотрела на темнокожего. – У настойки нет названия. Но не опасайся, она вышла не очень крепкой.

– Ешь тот лук, что ест медведь, никогда не будешь тлеть, – невпопад проквакал Огр.

– Мне бы лучше похудеть, – в шутку я продолжил двустишие, но тут же заметил, как недовольно зыркнула Монт.

– Похудеть – очень легко. Насытиться – вот, что непросто.

– Ты же это несерьезно? Весь мир мечтает похудеть! Лишний вес давно стал синонимом уродства. В этом мире для таких, как я нет места, – закончил я дрогнувшим голосом.

Бокасс странно яростно откашлялся – словно выругался. Монт неодобрительно глянула на него и прокомментировала:

– Как видишь, Бокасс с тобой не согласен. И я. Нам, например, нет места под солнцем, но ты… по меркам наших предков ты – альфа-самец. Ты умеешь добывать еду, у тебя сильное тело, ты способен прокормить своих самок. Как по мне – это сексуально, – она выпрямилась во весь свой огромный рост и по-кошачьи потянулась, проведя темным тонким язычком по густо напомаженным губам.

Я отчетливо почувствовал, как кровь прилила к гениталиям.

– Выпьем?

Каждый из них приложился к бутылке, довольно фыркая. Наконец, очередь дошла до меня, холодное стекло легло в ладонь. С мыслью «А, будь, что будет!» сделал глоток.

Геенна огненная со вкусом свежескошенной травы и чеснока прокатилась по горлу и взорвалась в желудке. Я закашлялся, хотел передать бутылку дальше, но готесса шагнула ближе, прижалась бедрами и шепнула:

– До дна. За меня.

Поддавшись похоти и отчаянию, я принял горечь и пламя напитка. Мелкие кусочки травы и веточки прокатывались по языку, внутренности горели, словно я заливал в себя средство для чистки труб. Но мысли были лишь о том, что Монт не могла не чувствовать мою эрекцию. И её это не смущало! Наоборот, она прильнула теснее и нежно ластилась.

Когда бутылка опустела, меня совсем развезло. Я было пошатнулся, но меня поймал Бокасс, своими длинными, как у обезьяны, ручищами. Прислонив меня к колонне, он осторожно забрал у меня пустую тару.

Убедившись, что я вновь на ногах, парни, обойдя меня, двинулись во тьму кладбища. За ними последовала Монт.

– Вы куда? – растерялся я.

– К могиле Сатурна.

– Куда?

Готесса обернулась, и мягко произнесла:

– Увидишь.

Пожав плечами, я пошел следом. На ходу достал телефон, было уже без пятнадцати десять, но от Анны ни звонков, ни сообщений.

Мои новые знакомые подошли к чертовому безликому ангелу, который теперь странно клонился набок, будто пытаясь вцепиться зубами в шею Огру. Сутулые, почти горбатые, они склонились над постаментом, упираясь в него руками. Скрежет камня о камень в ночной тиши был оглушителен, ангел сполз на сторону. На его месте зияла ощетинившаяся корнями дыра в земле. Темнота внизу казалась осязаемой, живой.

– Давай за нами.

Один за другим Огр, Бокасс и Монт спрыгнули прямо в бездну. Подойдя к краю, я ощутил первобытный страх. Глубоко на дне генетической памяти зашевелился мой пещерный предок. В мыслях пронеслись все страхи человечества, включая те, для которых не стали даже придумывать имени.

Навалилась пьяная тошнота, прогнав трусливые мысли. Снизу раздались голоса, и показался свет фонарика.

– Ты где там? Не бойся! – проворковала Монт.

Лестницы в дыре не было, но высота оказалась не больше двух метров.

– А как выбираться?

– Есть другой выход, – раздалось снизу.

Компания двинулась вглубь, и я поторопился за ними.

Прыжок вышел неудачным, приземление позорным – задницей в грязь. Передо мной в узком тоннеле прыгал отблеск фонарика, удаляясь и маня за собой, словно болотный огонек. Я вскочил на ноги и побежал следом, спотыкаясь о корни.

Нагнав, замедлил шаг. Монт пропустила Огра и Бокасса вперед и повисла у меня на руке. Кажется, моя жена так не делала со второго года брака. Парни шли впереди, согнувшись почти пополам. Мне в голову пришло, что им было бы удобнее ползти.

Давно я так не напивался – ноги заплетались, свет фонарика двоился в глазах. Взглянув на спину Бокасса, я тихонько засмеялся.

– Ты чего? – спросила Монт.

– Он надел пиджак задом наперед. У него пуговицы на спине, – давясь от смеха, пояснил я.

Путь был долгим. Лаз петлял, иногда ветвился. Наконец, после получаса, а может, и часа пути, мы оказались перед деревянными воротами, и я даже немного протрезвел. Перекладину по центру усеивали черепа. Желтые, серые, черные от мха и гнили, неровные и как будто обезьяньи, они скалились в беззвучном крике. Лобную кость каждого пронзали крупные ржавые гвозди.

– Ч-ч-что это? – я начал заикаться.

– Суеверия. Это не работает, – безразлично бросил на ходу Огр, распахивая врата.

Тоннель резко расширился и превратился в наклонную пещеру. Ступенек не было, я не скатился вниз на заднице лишь благодаря Монт.

Я слышал, как в глубине шуршали невидимые крылья, раздавались вздохи, затылком ощущал, как за мной следовали цепкие взгляды, как плоские носы дегустировали мой запах. Рядом промелькнуло что-то живое, бледное, покрытое иглами. Попав в пятно света, оно беспокойно заворочалось и поспешило прочь.

– Кто они такие? – я резко остановился, и ноги завязли в жирной земле.

Кишечник недовольно ворочался, словно голодный питон, хотелось одновременно и поесть, и в туалет.

– Не волнуйся, они нас не тронут.

Странным образом заверение Монт тут же успокоило. Я даже испытал некое сочувствие к этому созданию, что не желало показываться на глаза и пряталось глубоко под землёй, где, как я думал, самое место и моей безразмерной туше.

Мы спускались все ниже. К хлопанью крыльев и напряженному сопению прибавилось шуршание чешуи, треск костей, постукивание дерева и сосредоточенное чавканье. Пещера вновь стала сужаться. Запах сырой земли и грибов сменился. Пахло аппетитно, похоже на то, как пахнут китайские вантаны, итальянские равиоли или украинские вареники, и лишь слегка примешивался аромат сырого лежалого мяса. Луч фонаря выхватил из тьмы нечто абсурдно громадное.

Не имеющая ничего общего с творениями рук человеческих исполинская фигура таила в своей природе что-то запредельное. Больное видение с края Вселенной, где в окружении слепых богов-идиотов бурлит ядерный хаос, извергая смерть и безумие в нашу реальность. Я осознал, что безликий ангел на кладбище – не жертва времени и стихий, а убогая копия кошмарного оригинала.

Словно цветочные гирлянды, с шеи хтонического творения свисали блестящие от крови кишки. Прибитые гвоздями кости людей и животных покрывали влажную скальную породу. Монт отпустила руку, Огр и Бекасс отошли мне за спину, и я оказался совершенно один перед монструозной статуей.

В колыбели из переплетающихся пальцев, почти сросшихся рук что-то шевелилось и разворачивалось, возвышаясь над разверстой оленьей тушей. Оно было отвратительно и притягательно. Бесконечно двигалось и шевелилось, словно причудливое морское животное, анемон или актиния. Я чувствовал, как прибывают странные существа за моей спиной, но не мог оторвать взгляд от того, что сейчас двигалось там, наверху. Сердце наполнялось ужасом и восхищением – священным экстазом! Градом покатились слезы. Вопрос сорвался с губ сам, минуя сознание:

– Это бог?

– Его часть, – шепнула Монт.

– Он прекрасен…

Сползая с ложа, постоянно шевелящаяся масса потянулась ко мне, скручиваясь в длинный тонкий жгутик, из белых, самоподобных жгутиков поменьше. Влажная, беспрестанно движущаяся плоть приблизилась к лицу и нежно погладила по щеке, губчатое нутро существа поблескивало маленькими черными глазенками.

Тонкие черви отделялись от щупа, и мягко, словно стараясь не причинять неудобств, заползали мне в нос. Я чувствовал, как они один за другим скатываются по носоглотке в пищевод. Хотелось остановить все это, выплюнуть странных созданий, засунуть два пальца в глотку, но я не мог пошевелиться. Не мог оторвать взгляд от древнего клоачного божества, стёкшего со своего тошнотворного ложа.

Мелкие твари вкручивались тонкими хвостиками мне в мозг, в глаза и желудок. Глазки на губчатом теле пронзили мое сознание, пролистав мысли и воспоминания. Черные зрачки налились неописуемым цветом, открывая мне то, имени чему нет. Перед тем как отключиться, я услышал радостное, многоголосое:

– Принял! Он тебя принял.

***

Утро началось с адского похмелья. Зверски хотелось есть. Пошатываясь, побрел к холодильнику, открыл дверцу и понял – дома мне есть нечего. Бобы, травы и овощи вызывали омерзение.

– Бенджамин, ты совсем придурок? Что это за херня?

Анна стояла у края кровати и указывала на грязь на простыне в ногах и на полу: земляные разводы, мелкие веточки и прелые листья.

– Не знаю, милая, откуда это. Но сейчас уберу.

– Куда ты денешься? Где-то шлялся весь вечер, вдобавок… – она осеклась, взглянув на меня, после чего брезгливо фыркнула. – Выглядишь как свинья, так еще и ешь как свинья.

Я провел пальцами по подбородку, на них остались следы засохшей крови.

– Уйди с глаз моих. И постриги ногти на ногах – ты испортил носки.

Ноготь большого пальца и, правда, прорвал носок и теперь торчал наружу заостренным концом. Пора было собираться на работу.

***

Не знаю, чего я ждал, придя на кладбище. Не живет же она там, в самом деле? Лишь мой старый знакомый – кладбищенский ворон – скакал на черных лапках по бортику фонтана. Сев на «свою» скамейку, я достал из сумки новый зеленый контейнер. Анна не забыла меня отчитать за потерю предыдущего, а заодно заблокировала мою карточку, чтобы «не транжирил семейный бюджет на свое брюхо». Внутри контейнера свалявшимися коровьими лепешками лежал домашний фалафель. Есть хотелось ужасно, но мой мозг словно отрицал, что эти желтоватые комочки вообще могут быть пищей.

Настраиваясь на трапезу, я открыл телефон и принялся читать новости. Почти все газеты продолжали мусолить происшествие недельной давности в Хайдхаузене. Неизвестный влез в морг при кладбище и «чудовищно надругался над телами усопших».

Засунул в рот рассыпающийся кусочек фалафеля и тут же выплюнул желтую дрянь, по вкусу слепленную из опилок и песка. И чуть не разрыдался. Живот крутило, на виске пульсировала вена, в ушах гудело бесконечное: «Голоден, есть, голоден, поешь, умираю от голода!» Взгляд упал на ворона.

– Иди сюда, – заворковал я, осторожно ставя контейнер с веганским дерьмом себе под ноги.

Медленно, по сантиметру подталкивал в сторону птицы. Ворон явно заинтересовался.

– Ну же, хорошая птичка, иди сюда. Я для тебя приготовил что-то вкусное!

Он каркнул, словно прогоняя, но я был непреклонен и продолжал отодвигать от себя емкость, но так, чтобы не быть слишком далеко. Птица попрыгала немного из стороны в сторону и с опаской подлетела ко мне. Наверное, в маленькой голове сейчас вертелись такие мысли: «Люди не опасны. Люди оставляют еду. Тем более, не опасна эта неповоротливая бескрылая туша. Схвачу еду раньше, чем она среагирует». Но я среагировал. Прыгнул с места, выбросив руки вперед. Пальцы сомкнулись на хрупком тельце, хрустнули косточки.

Отплевываясь от перьев и пуха, я жрал добычу. Мясо было жестким, жилистым, отдавало бензином и мусором – амброзия. В голове возникла странная мысль – дать мертвой птице полежать под камнем неделю-другую, чтобы стало еще вкуснее, но я не мог ждать. Обсосав кости, сбросил объедки в кусты, под ноги безликому ангелу. Может быть, так упала тень, но статуя будто улыбалась. Я сорвал из-под ног ангела листочек черемши и удалился с кладбища, пожевывая пряную траву.

***

Дома снова разоралась Анна. Лицо ее покраснело, прическа растрепалась, а от волос пахло сигаретами, хотя я знал, что она не курит. А все потому, что я не позвонил и не написал ей перед тем, как поехать домой, и она, мол, не знала, когда начать готовить ужин.

– Ты же сказала, что не будешь больше для меня готовить, – злопамятно парировал я.

– Идиот! Думаешь, я могла позволить тебе ходить по кафе и жрать мусор, который ты обычно заказываешь?

– Об этом можешь не волноваться. Карточку-то мою ты заблокировала.

– Да, заблокировала. И правильно сделала! Ты же не можешь себя контролировать, жрешь при любой возможности! Свинья ненасытная!

– Ты переходишь границы, – я немного повысил голос.

Вся эта свистопляска по вечерам начинала переполнять чашу терпения.

– Это твои бока уже перешли все границы! А, неважно! – она быстро глянула на телефон в руке и направилась в другую комнату, фыркнув на ходу. – Не забудь постричь ногти.

Из дырок в носках торчали желтые, заостренные пластины. Точно такие же оказались на руках. Я ведь стриг их перед работой, разве нет?

– Милая! – окликнул я жену. – А ты не помнишь, когда я вчера вернулся домой?

Анна резко остановилась, повернулась, растерянно посмотрела на меня, словно не знала, что ответить, после чего бросила сварливо:

– Спустись-ка со своих облаков в реальный мир. Не помню, и мне, честно говоря, плевать. Просто мой в следующий раз ноги, прежде чем лезть в постель!

– Как это не помнишь? Сама ты где была?

– Дома, придурок! – взъярилась она. – И иди ты в задницу! Подумай лучше вот о чем: я решила быть чайлдфри исключительно из-за тебя! Не хочу, чтобы твои гнилые гены сделали моего ребенка рассеянным, тупым, жирным уродом!

***

Остаток вечера я просидел один. Лазил в Интернете. Почитал немного про черемшу. Оказывается, у той было немало полезных свойств. Подпорченному мясу она придавала более приятный вкус и запах, вдобавок обеззараживая пищу. Кстати, о запахах. Странным образом, я очень хорошо ощутил, чем пахнет каждый предмет вокруг меня. Суховатой пылью – книги на полке, средством от моли – одежда в шкафу, кислым потом – мои собственные подмышки.

Анна давно уже спала, я тихонько разделся и юркнул под одеяло. Сон не шел. В комнате было слишком светло. Я встал, закрыл занавески, опустил жалюзи, но все еще мог разглядеть каждый волосок на голове своей жены. Из-под одеяла выглядывала худая бледная шея. Взглянув на нее, я почти почувствовал, как под тонкой кожей пульсирует яремная вена. Хотелось впиться зубами в эту беззащитную шею, вгрызться в позвонки, высасывая костный мозг, как из суповой косточки. Прогнав дурные мысли, я лег в кровать и отвернулся к стене. В другой комнате снова хлопал подвальный люк.

Мне снилось, что Монт пришла ко мне из того самого люка и провела подземными тропами в пещеру. На этот раз я видел все без фонарика, и зрелище, представшее моим глазам, было одновременно грустным и прекрасным.

Подземные создания – печальные, болезненные. Истощенные и покалеченные, они неуклюже перебирали своими отростками, приближаясь ко мне, проводили атрофированными пальцами по моему лицу, прижимались к ногам. Тощие, сгорбленные женщины, покрытые кто чешуей, кто шипами, как у дикобраза, они все смотрели на меня со смесью скорби и надежды. В ушах приятно журчал ручеек слов Монт:

– Много лет назад, мы не вышли за вашими предками из пещер, а отправились вглубь. Нас мало, и с каждым столетием все меньше. Мы не умираем, но наши роженицы уже ни на что не способны…

Она указала на стену, где в нишах, подобно диковинным урнам, стояли, лежали, прислонялись к стене узкие иссушенные тела, лишенные конечностей. Почти мумии, но я видел, как вздымаются торчащие ребра, как дергаются запавшие, выгнившие носы.

– Наши предки бы не выжили, но в недрах мы нашли Их. Боги научили выживать в пещерах, искать пропитание, ходить под землю… Мы будем жить, пока носим богов внутри себя.

Мы все спускались, и вот уже показалась циклопическая безликая статуя. Теперь я мог увидеть, что стены вокруг испещрены следами когтей, как и валун под кладбищенским ангелом. В их расположении виделась система, не в силах прочитать, я осознавал, что царапины рассказывают историю. Непроизносимую ни на одном человеческом языке летопись подземного народа.

– Тогда не знали, что закрытые общины обречены на вырождение. Кровосмесительные союзы оставили следы, – Монт кивнула на вросшего в стену несчастного, с грустно-дебильными глазками. – Немногие сегодня способны добывать еду, и, тем более, выходить на поверхность. Нам нужен новый альфа. Нужна новая кровь. Ты, Бенджамин – наша надежда…

Она говорила и говорила, но я уже не слушал, беспрестанно шевелящиеся жгутики тянулись к моему лицу, а невыразимого цвета глаза бога проваливались сами в себя, словно бесконечно глубокие колодцы, в которые стремительно падало мое сознание…

***

– Просыпайся! Вставай, говнюк! Какого, мать твою, хера происходит? Ты это мне назло, да?

Постель в ногах была снова испачкана. Сменив белье, я ушел в ванную, подальше от криков, стричь ногти, но в этом не преуспел. Щипчики не налезали, а ножницы я умудрился о них сломать, теперь мои ноги всерьёз походили на кротовьи лапы. Сидеть в ванной комнате было неприятно – запахи бытовых средств и мыла душили, казалось, я слепну из-за обилия химических соединений, витающих в воздухе. К тому же, я был ужасно голоден.

На этот раз не повезло соседской кошке. Нечего было выпускать домашнее животное на улицу, нечего было кормить меня травой, нечего было мне перекрывать кредитки. Оказывается, мои новые ногти отлично подходят для разделки мяса. Как только я почувствовал, что немного насытился, спрятал остатки под балконом дома и прижал сверху тяжелой стопкой рекламных газет – на потом.

***

Сосредоточиться на работе не получалось. Цифры не задерживались в голове, названия организаций путались, все мои мысли занимала Монт. В перерыве, обогнав всех коллег, я вырвался на улицу и побежал к кладбищу. Мы должны встретиться. Но ни девушки, ни ее спутников там не оказалось. Зато из урны пахло чем-то вкусным. Запустив руку внутрь, я выудил изрядно подпорченную половину сырой курицы. Когда-то розовое, теперь мясо превратилось в ослизлую бурую гниль, аж слюни потекли – до того это было аппетитно. Никогда прежде не замечал, до чего гной похож на соус бешамель.

После обеда сидеть за столом на работе стало совершенно невыносимо. Удобные прежде туфли превратились в «испанские сапожки». Не без труда я стащил чёртовы пыточные инструменты с ног и остаток дня просидел босиком.

***

Дома пахло странно: солью и потом. Я вертел головой, ища источник запаха, но не находил. Попытался поцеловать жену, но та отвернулась, скривившись:

– Ты что, дерьма наелся? Почисти зубы!

К странным ароматам прибавились нотки хлорки. Они были ярче и имели четкий след, по которому я и пошел. Анна с удивлением и опаской наблюдала за тем, как я шевелю носом, направляясь к ванной. У корзины для грязного белья запах стал насыщеннее. На самом верху лежали ее черные кружевные трусики. Хлоркой пахла белая засохшая капля на внутренней стороне. Мне не хотелось верить. В спальне я прильнул носом к простыне и обнаружил еще россыпь пятен. Никакой ошибки. Это совершенно точно сперма. И точно не моя.

Я сел на пол, положил голову на край кровати, не зная, что делать дальше. Дикая, нечеловеческая ярость разрывала изнутри, хотелось пойти на кухню и вцепиться в лицо Анны когтями, высосать глаза, как сырые яйца, выломать ребра, раздробить зубами позвоночник, уничтожить все, что я когда-то боготворил и любил. На сознание навалилась пустота. Все стало несущественным, чуждым. Я пошел в комнату, где был люк и стал раздеваться. Недоумевал, какое отношение теперь ко мне имеют эти тряпки? Остервенело я сбрасывал с себя одежду, ненароком дырявя ее ногтями.

– И что это за стриптиз? – раздался из-за спины недовольный голос.

Мне нечего было ответить. Она уже не имела значения. Ничто на поверхности больше не имело значения. Я открыл люк подвала и спустился вниз. Добрые три года Анна ныла, что нужно установить здесь свет, но руки так и не дошли. В нижнем углу плесневелой бетонной стены, зияло черное отверстие, прикрытое куском фанеры. Сверху, из комнаты, как из другого мира раздавалось:

– Э, алё, я к тебе обращаюсь? Чего ты там шаришься?

Узкий тоннель послушно расширялся под движениями рук, идеально приспособленных для такой работы. Нос служил навигатором, направляя по слабой ниточке аромата вареников и заветренного мяса, теперь я точно знал, что так пахнет бог.

Монт встречала меня под статуей Сатурна. Гигантские губы изваяния покрывала свежая кровь, в ложе рук шевелилось, разворачивалось и влажно блестело тело божества, которое дает таким, как я, право на счастье. Девушка возлежала на земле, запачкав черное платье, тощие бёдра она развела в стороны, выставив на обзор темное лоно.

– Наконец-то, милый. Теперь ты готов.

Я взял ее быстро, резко, как спариваются животные. Ее плоть была жесткой, костлявой и холодной. Я колыхался у нее между ног подобно ламантину, но уже не думал о том, как выгляжу. Здесь мое место. Обитатели пещер начали собираться вокруг, и на секунду мое человеческое смущение подняло голову, эрекция спала, спина покрылась холодным потом. Женщина-дикобраз, чешуйчатая безногая тварь, несчастное создание с головой, подвешенной между ног – все они были здесь, рядом, смотрели на мое бесформенное омерзительное тело. Осторожно, с благоговением, они по очереди касались меня.

– Не волнуйся. Они всего лишь хотят воздать почести новому вожаку, – промурлыкала Монт и поцеловала меня.

Губы ее были холодными, склизкими, а язык – горячим и длинным, он залез мне в глотку и извивался там словно червь. Невпопад подумалось, что таким языком должно быть удобно залезать в кости, чтобы добираться до вкусного костного мозга. Оторвавшись от поцелуя, я заметил, что принятые мной за пирсинг блестяшки оказались шляпками гвоздей, булавок и скобами степлера. Я вытянул палец над ее фальшивым лицом и разрезал кожу, украденную Монт из морга в Хайдхаузене.

– Настоящая ты красивее, – сказал я, разглядывая её слегка вытянутую, клыкастую морду с бельмами глаз, и вновь поцеловал девушку.

Изо рта у нее восхитительно пахло тухлыми яйцами и сигаретным дымом.

***

Анна проснулась среди ночи от громкого стука в соседней комнате. Полгода она спала вполглаза, ожидая, что Бенджамин вернётся. Сменила дверной замок, но спокойнее не стало. Полиция лишь посмеялась, когда она сказала, что тот залез в подвал и пропал. Спать одной ей не нравилось, но у Франка семья, так что позволить себе частые ночевки он не мог.

Вдруг в дверном проеме появились долговязые тени. Девушка хотела закричать, но что-то тощее и костистое метнулось под кровать, с двух сторон от постели выросли фантасмагорично длинные руки и прижали ее голову к подушке, заткнув рот. Из тьмы коридора показался некто. В слабом свете фонаря, проникающем через занавески, она сначала приняла его за Бенджамина, но быстро поняла, что ошиблась. Лоснящаяся, похожая на резину кожа, беспрестанно шевелящийся вытянутый нос, черные, блестящие, как маслины, глаза отрицали, что это существо – человек.

За ним в комнату вошли еще двое. Первый не имел ни губ, ни век, ни носа и единственный носил одежду. Вторая – невероятно тощая и нагая, с круглым раздутым животом и лицом, напоминающим собачью морду. Из-под кровати на длинной костистой шее выплыла черная голова, с нее клоками слезала кожа, обнажая блестящую плоть.

– Ты так и не приучилась запирать подвал. Знакомься, моя дорогая травоядная, – голосом Бенджамина заговорила тварь в центре. Его руки были сложены на груди, точно он держал что-то очень ценное. – Это наша новая семья.

Одетый рассмеялся гиеньим смехом, голова из-под кровати по-цыплячьи запищала.

– И, как любой глава семьи, я несу некоторую ответственность, в том числе и за тебя, за все те годы унижений и ограничений, лжи и измен, – речь Бенни сбилась на злобное неразборчивое шипение.

Беременная упырица погладила его по плечу, словно успокаивая.

– Бенни, – промычала Анна сквозь пальцы, надеясь достучаться хоть до чего-нибудь человеческого в нем.

Но в ответ бывший муж лишь покачал головой.

– Теперь меня зовут иначе. – Он захрипел, захлюпал горлом, будто откашлялся. – А тебя ждет иная жизнь. Никакого больше веганства.

Черные руки держали крепко. Анна могла лишь в ужасе наблюдать, как нечто, бывшее Бенни, подносит к ее губам извивающийся комок тонких червей.

– И никакого «чайлдфри». Бокасс, подержи «роженицу», – злобно бросил Бенджамин, запихивая длинными когтистыми пальцами паразитов ей в глотку.

В его черных, мутных глазах разворачивались тела червей, гипнотизируя своими движениями Анну. Она почувствовала, как ночные гости взялись за каждую из четырех конечностей и с силой потянули. Проваливаясь в великодушную бездну беспамятства, девушка продолжала слышать треск рвущихся суставов и гиеньи смешки упырей.

Похвали меня

Юрий Табашников

Как мне сегодня одиноко… Мне так плохо, как никогда ещё не было раньше… Где она? Когда же всё-таки снова появится? Почему опять задерживается? Я не могу больше ждать, не могу больше терпеть жестокую пытку и вновь прислушиваюсь с надеждой к каждому шороху, каждому вдоху и выдоху говорящих друг с другом деревьев.

Она ведь знает, как я её жду…

Поторопись! Прошу…

Мне очень тяжело.

Прошло несколько часов, а я ещё никого не убил. Не пил кровь, не ел свежее мясо, не слышал криков своих жертв. И всё из-за того, что с надеждой продолжаю ожидать, когда увижу её. Я хочу снова встретить маленького охотника, услышать знакомый голос, но её всё нет, и приходиться лишь тяжело вздыхать… Знаю, что всё равно придёшь, всё равно объявишься, ведь я – твоя Тайна, а ты не может жить без тайн.

Скажи, зачем разбудила меня, и как это у тебя получилось? И кто тогда – ты? Как смогла появиться на свет среди жалкого и ничтожного народца; откуда у тебя взялись способности, которые никогда не могли проявиться у столь слабых, созданных мне на смех, созданий…

Помнишь, однажды спросила:

«Откуда ты?»

А я, с трудом выбирая слова из вашего языка, спрятанные в глубинах твоей памяти, ответил, едва сдерживая рычание: «Издалека…»

Издалека… Мягко сказано…

Я не знаю, где находится моя Земля, где шумят мои леса. И никто не знает. Ваше счастье, если вы никогда не найдёте путь в мой мир, иначе одной моей стаи хватит для того, чтобы покончить со всем живым на планете, которую вы зовёте Землёю. Я не помню путь назад, но память о доме не даёт покоя…

Я помню…

Сладкий мрак и моих друзей. Мы стремительно несёмся, как и другие подобные стаи, по необъятным просторам. Воздух с шумом втягивается внутрь глотки, а мышцы поют победную песню. Мы дерёмся, мы охотимся… «МЫ ЖИВЁМ!..»

Нам хорошо, нам так весело, но вдруг я слышу, как окружающая Вселенная, весь Тёмный мир начинает содрогаться от мощных ударов.

Бум! Бум! Бум-бум, бум-бум!

Мои шаги замедляются, непонятная и неизвестная мне сила начинает управлять телом, и нет возможности ей сопротивляться. Сквозь ворота, приносящие боль и страх, попадаю в ваш мир. Проход сразу закрывается, а я прихожу в ярость.

Свет!

Я помню свет! Ненавижу свет, ведь в моём мире его не было. Раньше всегда видел лишь тьму, ведь я и есть тьма.

Неожиданно замечаю нелепое существо, одетое в шкуры других животных. Оно с силой бьёт в круглый предмет веткой дерева и заунывно воет, призывая духов. Странное создание, отвратительно выглядящее и пахнущее, желающее увидеть призраков умерших, но вместо них являюсь я, а ведь я намного опасней любого мертвеца или выдуманного монстра.

Меня приводит в бешенство то, что уродец одет в шкуры. Ничтожество убивает не для того, чтобы есть и не для того, чтобы выжить. Оно убивает другие существа, чтобы натянуть на себя чужую шкуру! Мерзость!

Быстро разозлившись, начинаю проявляться из темноты, и «ЧЕЛОВЕК» замечает меня. Все мои жертвы видят мои очертания только тогда, когда умирают. Так уж устроено ваше зрение, и тут ничего не поделаешь… А как же глупое и слабое создание, вздумавшее играть с силами неизвестной Вселенной, закричало, когда увидело мою истинную форму! Я убивал его, несмотря на крики, долго и мучительно, а потом выскочил из душного и вонючего шатра, сшитого, опять же, из шкур животных.

На моё счастье было темно.

Ночь – это моё время, потому что я и есть ночь.

Смерть – это моё второе имя, потому что я и есть смерть.

Я убил всех на том стойбище. И самцов, и самок, и всех детёнышей. Не ушёл никто. Для них я был тёмным пятном. И только когда умирали, на короткий миг они могли увидеть меня истинного и настоящего, да и то лишь частично.

Однако, того, что успевали заметить и разглядеть слабые человеческие глаза, хватало с избытком, чтобы даже самые смелые содрогались от ужаса и начинали вопить. Я понимаю вас. Все, кто видят меня, напоследок кричат. Только ваши крики ещё сильнее бодрят и заводят меня.

Самцы бросились навстречу с заострёнными палками. Вот здорово! Они готовы со мной сражаться! Сначала «ЛЮДИ» кричали, подбадривая друг друга, а потом их крики слились в один сплошной вой, в котором смешались боль и страх. Самки, которые поняли, что от меня не убежишь, стонали от ужаса, стараясь прикрыть собой своих детёнышей. А потом детёныши попытались улизнуть. Но разве можно от меня убежать?

Убив всех людей, я взялся за маленьких тварей, которые визжали и рычали, вертясь у моих ног и пытаясь укусить. Смешно, разве можно укусить меня? Я тоже убил их всех. Затем принялся за непонятные создания с рогами на голове. Умертвлять рогатых существ оказалось совсем неинтересно. Они были… Как грязь… Готовые к смерти, смирившиеся со своей участью. «ЖИВОТНЫЕ» не сопротивлялись и только испуганно кричали, пока не замолкло последнее из них.

Когда покончил со всеми живыми созданиями и понял, что здесь больше делать нечего, тогда и направился в лес. Двигался я с трудом. Сказывалось переедание, и к тому же всё вокруг было мне чуждо и незнакомо.

Звери, обитавшие в лесу, разбегались, когда попадались на моём пути, и лишь один не стал сразу убегать. Однако потом, когда смог разглядеть меня, он с жалобным рёвом помчался прочь. Я видел его образ в памяти одного из убитых в стойбище людей и знал, как называют в этих местах встреченного мною хищника. «МЕДВЕДЬ». В один миг догнал его и разорвал надвое. Хочу сказать, очень слабая зверюшка. В моём мире он не прожил бы и одной луны.

Вскоре нашлась подходящая пещерка, и я забился в неё, чтобы попытаться забыться, погрузившись в спячку, как местные медведи. Надолго? Не знаю… По людскому времени выходило, что на сотни лет. Во сне я опять жил в своём мире, со своей стаей, среди друзей и подруг. Снова бежал под огромными, постоянно подмигивающими звёздами, весь дрожал от возбуждения и нетерпения в ожидании очередной славной битвы. Где-то в глубине измотанного сознания понимал, что сон лишь на время переносил в родной дом, вернуться в который, скорее всего, больше никогда не смогу.

Все эти сотни лет… На самом деле только одиночество и тоска всегда находились рядом со мной, а не друзья из потерянной стаи. Боль и горе, усмехаясь и торжествуя, грызли моё сознание. Я спал и плакал.

Постепенно слёзы вымыли глаза из глазниц и они, упав рядом с телом, покатились по каменному полу пещеры наружу, где их быстро склевали птицы. С большим трудом я отрастил себе новые, но и они вскоре стали болеть от влаги.

А потом появилась ты и разбудила меня.

Как, не знаю…

Почему-то сразу понял, как ты похожа на меня, и что ты мыслишь, как я, и ты «ПОЧУВСТВОВАЛА» меня. В тот миг вдруг понял, что больше не один и проснулся.

Я очень боялся тебя напугать, но ты не из пугливых. Детёныш того вида, из-за которого я оказался здесь. Маленькая девочка, но очень храбрая. Одна исследующая полный опасностей лес, настоящий Охотник.

Ты поняла, что в пещере кто-то есть, но, тем не менее, смело подошла к тёмному провалу и начала с того радостного для меня момента каждый день навещать опасное для всего живого место, находя путь по только одной тебе ведомым приметам. Ты приходила ко мне со своим горем, каждый раз новым, и жаловалась на обидевший тебя мир, а я внимательно слушал наполненные слёзами слова. Ведь теперь всё изменилось, теперь я был не одинок, у меня появился тот, ради кого можно жить дальше.

Ночью выходил из своего укрытия, чтобы помочь тебе. Ты ведь тоже Охотник, только маленький, а это значит, что я должен заботиться о тебе.

Сначала убил собаку, которая напугала тебя. Она громко выла, когда я поедал её изнутри. Не надо так надрываться, когда умираешь, ведь в смерти есть своя прелесть.

На следующее утро, как всегда, «ДЕВОЧКА» появилась возле моей пещеры и я, с трудом произнося незнакомые слова, извлечённые из её памяти, впервые ответил гостье:

– Похвали… меня…

Молодец! Ни капли не испугалась, услышав похожий на рык голос. Ты сама, не зная за что, хвалила и хвалила меня, а мне становилось всё уютней и, как будто, даже теплее. Спасибо, я никогда не забуду ласкающих слух и душу слов… Выслушав тебя, я был готов сделать всё, что угодно. Хотя… Я умею лишь убивать, но теперь я твой раб, твоя тень, только похвали меня! Пожалуйста, похвали меня!

А ты ведь совсем маленькая и такая беззащитная. Не останавливайся, расскажи, кто обидел тебя. Разве я могу допустить, чтобы кто-то смел причинять боль тому, кого я люблю? Никогда! Слушая тебя, нахожу нужные образы обидчиков в твоём сознании и отмечаю путь к ним. А ночью выхожу на охоту.

Похоже, скоро девочка начала обо всём догадываться. Несколько лун назад она пришла ко мне в особенно хорошем настроении.

Я внимательно слушал её. Тебе есть с кем поделиться радостью и печалью, ведь ты тоже теперь не одна.

У тебя есть друг.

Я помогаю тебе.

Я понимаю тебя.

Ты говорила со мною долго-долго, а я терпеливо слушал. Я готов слушать тебя вечность, ведь у меня больше никого нет.

– Ты хороший. Ты такой замечательный. Очень хороший, и у меня есть для тебя подарок!

– Похвали… меня… – с трудом, не веря словам, выдавил я.

– Вытяни ручку, – потребовала она.

И я решаюсь. Я протягиваю из пещеры одну из своих лап. Мне немного больно, потому что только на свету я невольно приобретаю форму. Все восемь пальцев и кисть мгновенно покрываются кожей, а следом и шерстью. В мою ладонь, в которую легко может поместиться танк, ты осторожно кладёшь несколько обёрнутых в «БУМАГУ» сладких камешков. Я съел их все, вместе с бумагой.

Затем снова вытянул одну из своих десяти лап на свет. Мой друг уселся на ладонь, и я качал девочку вверх-вниз, выше самых высоких сосен. Она кричала от счастья, и я был счастлив вместе с ней. Можно ли быть таким счастливым после сотен лет тоски и горя?

Вчера, не слушая меня, она зашла в мою пещеру, и я не смог её остановить. Здесь девочка увидела всех тех, кто обижал маленького Охотника, и о ком она рассказывала мне. Я собрал их в одну кучу: с распоротыми животами, оторванными руками и ногами, но непременно лицами вверх. Я люблю смотреть на лица своих жертв, ведь передо мной мои трофеи и у каждого есть своя история. Мухи ползали по открытым глазам, черви копошились у них под кожей, но она узнала всех. Девочка смотрела очень долго, но ничуть не испугалась. Настоящий Охотник.

– Ненавижу эту собаку, до сих пор боюсь её, – громко и недовольно заговорила она. – Ты, баба Маша, ругала меня плохими словами, а ты, дед Макар, таскал за уши… Ты, Серёжка, зачем бросал в меня палки… Поделом вам всем! Так вам и надо!

Она повернулась лицом к темноте и принялась благодарить меня, а позже предложила поиграть в прятки. Я не понимаю, как можно играть со мной в прятки. Для неё я – пятно в темноте. Стоит ей шагнуть в мою сторону, как я тут же перемещаюсь в другое место, где есть тьма. Поймать меня невозможно, ведь я и есть тьма.

Прошедшей ночью снова помог своему другу. Опять мучают новые, пока ещё непонятные слова из её головы… «УЧИТЕЛЬНИЦА…» Зачем ты ставила детёнышам «ДВОЙКИ»? Теперь лежи здесь, в куче себе подобных. Успокойся, перестань делать зло и молчи…

Где же она? Где она? Я не допущу, чтобы тоска и одиночество вернулись. Я убью всех, на кого укажет девочка, растопчу их семьи, разорву домашних животных и снесу селения, где они обитают. Ведь кроме тебя у меня нет никого… Я просто хочу быть всегда рядом…

Она говорит, что вынуждена перебраться в город, так не забудь и меня… Мне надо, чтобы ты только… Только похвалила меня…

Я уже решил. Я всегда буду рядом, только не забывай меня.

Я могу жить в пещере, а могу на чердаке, в подвале, в любой тёмной комнате.

Везде, где нет света. Никто не увидит меня, никто не узнает нашей Тайны.

Мне нужна темнота, ведь я и есть темнота.

Мне нужна ночь, ведь я и есть ночь.

Мне нужна чужая смерть, ведь я и есть смерть.

В конце концов, я даже могу жить у тебя под кроватью, немного перестроив структуру своего тела.

Только… Только… Пожалуйста, я прошу, я умоляю, я заклинаю тебя:

«ПОХВАЛИ МЕНЯ!!!»

Зов из Красной Пустыни

Максим Горенский

Он пошёл, как ему казалось, наугад. Ржавый, сухой песок пылился под его размеренным шагом. Походкой человека сомневающегося, испытывающего волнительное ощущение, граничащее со страхом, он отмерял метры красной пустыни. Далёкий горизонт вселял лишь неуверенность. Правда ли там что-то есть? – он не знал. Но настойчивый шёпот убеждал его, что оно там, что ему необходимо следовать туда.

Он не знал дороги.

Он шёл без цели, без мысли, без спутника. Станция мирно спала этим ранним утром. Паршивое утро. Такое же, как и дни, с ртутным небом от края до края. А ночь здесь черна, как смоль. Ни света, ни звёзд.

Человек плёлся куда-то вперёд и слышал лишь свой шаг и слабое завывание ветра.

Планета. Ни зверя, ни птицы, ни насекомого. Она была безжизненна, пока сюда не пришли люди. На станции добывали ресурсы, а тот, что брёл через пустыню, работал учёным. Долгие годы и бессонные ночи, проведённые за изучением своей отрасли, за написанием статей и научных работ превратились в красный пепел этой выжженной планеты. Она тлела, как огонёк на конце сигареты. Испещрённая трещинами красная земля ничего не могла родить и простиралась на далёкие километры вокруг.

Апатия стала съедать его в ту же секунду, как он попал на станцию. Она медленно, но верно всё глубже проникала в его душу. И шёпот. Еле слышный, как чьё-то дыхание, он нарастал, но никогда не казался назойливым или сводящим с ума. Он так был похож на собственные мысли.

Одно слово.

Шёпот принёс лишь одно слово. Сначала оно проскальзывало незаметно среди потока мыслей. Потом попало под осознанный взор и стало рассматриваемо. Оно задержалось в сознании.

«Откуда-то я знаю это слово… где-то я его встречал…»

Учёный больше не мог выкинуть его из головы. День ото дня мимоходом он пытался вспомнить, что же оно значит. Он думал о слове всё больше и больше, оно всё сильнее мучило его своей загадочностью. Бывало, он так глубоко о нём задумывался, что переставал слышать людей вокруг. Об учёном забеспокоился врач.

«Уважаемый Виктор Андреевич, будьте добры, зайдите ко мне, как будете свободны. Говорят, вы стали жутко рассеянны и апатичны. Сами понимаете, в наших условиях это могут быть не добрые симптомы. Найдите время, зайдите ко мне. Сотрудники уже шутят: «Вял, как Покорский». Жду вас.

Павел Семёнович»

Он как-то, вскоре после письма, зашёл к врачу. Всё ограничилось беседой и выдачей лёгких препаратов для поддержания сил. Покорский обещал прийти, если ситуация не изменится или станет хуже, но так и не пришёл. Всё стало казаться ему не важным.

Однажды он лёг в постель и поймал себя на мысли, что грызущая тоска и жалость к себе ушли из его души – он больше не переживает, что так и не обзавёлся семьёй. Комната больше не сжималась и не давила своими стенами. Грудь не трескалась от рвущихся наружу сожалений. «Да, – думал учёный, – мне принадлежит множество научных работ и даже открытий в сфере изучения инопланетных ископаемых… Но какой во всём этом толк, если я – один?». Больше это не терзало его. Он уснул в ту ночь пустым, будто амфора, выкопанная откуда-то из тёмных глубин.

А теперь за его спиной уходила за горизонт скалистая гора, у подножия которой расположилась станция. Пустыня и тишина окружали его. Ветер обретал плоть, пыль оседала на нём, и он приобретал очертания живых существ. Они шли вместе с учёным. Они искали когда-то то же, что он ищет теперь. Они были давно мертвы, но красная пустыня не пожелала отпускать их. Учёный видел их, но не обращал на них особого внимания, становясь частью этого призрачного потока.

Спустя пять дней после того, как Покорский побывал у врача, он принялся искать въевшееся в его мысли слово в книгах. Вся библиотека мира была в его комнате – стоило только войти в базу данных. Он искал день за днём, обращаясь к научным трудам совершенно разной направленности. День за днём Покорский пролистывал десятки книг, совершенно забывая о своей работе. Забывая обо всём. Его память стиралась растущим словом, которое произносил шёпот. Оно занимало всё больше места в его сознании.

Покорскому понадобилось три недели, чтобы найти его в одной забытой всеми книге. Её содержимое было похоже на бред сумасшедшего, до благоговейного страха уверенного в своей правде. Написанная в начале далёкого XX века, она не представляла ни научного, ни художественного интереса, но Покорский с каждой прочитанной строчкой всё больше верил ей. Ему становилось страшно. Книга Брауде рассказала ему о далёкой планете Нор, о её кроваво-ржавой почве и ртутных небесах, о её сухой, выжженной земле и горести запустения…

«Первым проклял их Ханханеш…»

Вот оно.

Вот оно.

«Ханханеш».

Прочтя это слово, Покорский потерял сон.

Впереди показался высокий холм, ставший для учёного неким рубиконом, важной точкой в его пути. Одноглазые призраки ускорили свой шаг. Трещины на сухой земле стали шире, а потому приходилось смотреть под ноги. Красное тело, испещрённое чёрными венами. Разум Покорского погрузился в туман. Шёпот по-прежнему давал о себе знать.

«Ханханеш».

Гора, у которой расположилась станция, много часов назад ушла за горизонт. О том, что Покорский пропал, узнают не скоро, а к этому времени его следы окончательно заметёт ржавым песком, и он затеряется в бескрайней пустыне.

Ангел.

Чувство невозможного и невероятного парализующим разрядом прошло по всему телу учёного. Испытанный им благоговейный страх по силе не мог сравниться ни с чем, что он чувствовал раннее.

На безжизненной планете, не населённой никем, ужасающе возвышалась огромная серая статуя, изображающая ангела. Он держал руки так, будто готов был принять пришедшего. Голова его была сокрыта капюшоном. Сложенные крылья обрамляли спину. Однако вместо ног, из-под его длинной робы росли длинные щупальца. Покорский задрожал. Его разум молниеносно сопоставил увиденное с прочтённым в Книге Брауде…

«С незапамятных времён раса ук-эко населяла планету Нор. Они чем-то походили на людей, но имели лишь один глаз, как древние циклопы. Невысокие и сбитые, ук-эко носили длинные робы, скрывающие их многочисленные щупальца, растущие вместо ног. Эти безумные пепельнокожие существа видели смысл своей жизни только в служении и поклонении великим богам, которые обитали на зелёном газовом гиганте, который они называли Саар-Мрат. Я назвал их безумными, потому что таково их поклонение богам.

Единственными украшениями Нора были бесчисленные храмы и алтари, сделанные из красного и серого камня. Тяжёлые и мрачные, они походили на зиккураты Древней Месопотамии. Проводимые в них сумасшедшие и фанатичные мессы, не знающие конца, сопровождались мрачными песнопениями во славу богов Саар-Мрата. Лично я не рискнул лицезреть эти кровавые безумства, боюсь, они свели бы меня с ума, потому записываю со слов… Боги одаривали ук-эко, пока пыл последних не стал угасать. Первым, за неверие, проклял их Ханханеш…»

Теперь учёный знал, абсолютно точно знал, что находится на планете Нор, некогда населённой безумной расой ук-эко. Но где она теперь? Почему никого нет? На постаменте были начертаны руны, которые не походили ни на что, виденное Покорским ранее.

Обойдя статую, он подошёл к краю крутого спуска, ведущего к уходящей вниз долине, и познал, что такое настоящий ужас – бескрайняя пустыня открыла ему множество надгробий, идущих рядами почти до самого горизонта, где возвышалось нечто, похожее на зиккурат.

«Ханханеш».

«Ханханеш».

«Ханханеш зьембравфа…»

Покорский шёл к храму, проходя мимо надгробий. На них были выбиты лишь неясные ему иероглифы. Он весь дрожал от страха, но имя Ханханеша неотвратимо влекло его за собой, в далёкие глубины неизведанной планеты. Надгробия поразительно прямыми рядами раскинулись во всю ширину впадины, обрамлённой бурыми скалами. Ни оград, ни цветов, ни костей. Пустынный ветер сглаживал бугры у покосившихся от времени плит и полировал их красным песком. Ртутное небо сгущалось.

Зиккурат возвышался перед учёным. Он походил на огромные, поставленные друг на друга объёмные трапеции, которые не имели окон. От самой земли к вершине вела длинная, преломляемая изгибами ступенчатая лестница. Казалось, зиккурат хранит в себе какие-то великие тайны, что-то невообразимое и ужасающее. Он безмолвно стоял посреди Красной Пустыни, загораживая собой вид на далёкие горы. Время словно не коснулось его крепких стен. Ноги сами ступили на лестницы древнего храма. Шаг за шагом учёный приближался к вершине.

«Ханханеш».

«Ханханеш зьембравфа…»

«…вфра Ханханеш зьембравфа…»

Надгробия за его спиной становились всё меньше, они отдалялись, всеми забытые, оставленные на забвение. С вершины зиккурата Покорский увидел такую же бескрайнюю пустыню, которую оставил за своей спиной. Она была везде, она была повсюду. Как мёртвое море, она раскинулась во все стороны света. Далёкие горы мрачно возвышались над ней.

Один.

«Ханханеш».

На вершине древнего храма ветер одиноко завывал свою песнь.

Покорский ступил внутрь. Его окутала красная тьма, и липкий страх завладел его душой. Но зов тянул его к себе, заставляя искать то, чего он никогда не видел, там, где никогда не был.

«…лаош вфра Ханханеш зьембравфа…»

Осторожные шаги учёного далёким эхом разносились по лабиринту ужасающего храма. Иногда он не понимал – этот шёпот, он раздаётся в его голове или зовёт его из глубокой тьмы? Красный свет входа быстро скрылся за углом. Найдя спуск, учёный чуть не провалился в чёрную пустоту – под ногами не было ступеней, только наклонную плоскость. Боясь упасть, Покорский согнулся, одной рукой держась за стену, а другой ощупывая тьму, медленно стал спускаться вниз.

Казалось, прошла уже целая вечность. Спуск делал повороты, меняя градус наклона. Покорский забыл о времени, забыл о внешнем мире, даже стал забывать себя.

«Им’ха лаош вфра Ханханеш зьембравфа…»

Строки на неведомом языке казались посланием, которое уже никогда никем не будет понято. Самосознание оставляло учёного вместе со свободой воли. Страх уступал место фанатичному поиску того, что влекло его к себе. Даже Брауде, написавший Книгу, не мог представить, что ждало Покорского в глубинах древнего зиккурата. Он писал:

«За неверие первым проклял их Ханханеш. Я не могу знать, каково было это проклятие. Ужас овладевает мной при одной мысли заглянуть за ширму неведения и узнать о таинственном и ужасном проклятии Ханханеша…»

Прошла вечность. Спуск закончился. Послание, произносимое в голове учёного, удлинялось с каждым шагом. Находясь глубоко в недрах Красной Пустыни, он блуждал вдоль невидимых стен с невидимыми рисунками, окружённый чашами, ромбовидными пиками, хаотично расставленными кубами. Из стен росли поднятые вверх изогнутые шипы, похожие на рога, а где-то вдалеке стоял покрытый вековой кровью алтарь.

Сфера.

Она выделялась бледными струйками красного света во всей этой кромешной тьме. Это она звала его к себе. Это её рабом он был. Учёный замер перед ней и уставился на древний артефакт. Послание стало бесконечным. Стены, зиккурат, пустыня, планета, космос – всё перестало существовать. Всё потеряло свой смысл, обратившись из блеклой тающей массы в ничто.

Далёко на станции вышла поисковая группа, но следы ушедшего учёного также перестали существовать. Занесённые ветром, они никогда не будут прочитаны, как и древнее послание. Люди не рискнули уходить далеко вглубь Красной Пустыни, не зная, что лежит за её бесчисленными дюнами. Скоро, совсем скоро они так же, как и пропавший учёный, выйдут из станции, каждый в своё время, на поиски того, что неотвратимо влечёт их к себе. Когда спустя дни Покорский так и не появился на станции, многие уже были погружены в ту же апатию, которая съедала когда-то и его.

Он всё стоял у мистической сферы, окружённый подземной тьмой, в которой не мог увидеть многочисленные кости под ногами – кости некогда существовавшей расы ук-эко, проклятой своими богами…

По ту сторону ночи

Антон Филипович

01:00

Просыпаюсь. Снова этот звук. Словно некто во мраке постукивает когтистыми пальцами по натянутой стенке палатки. Звук резко затихает, но затем повторяется, и я беспокойно сажусь. Нет, всё-таки не показалось. Бросаю взгляд на мирно спящую жену, нащупываю у стенки фонарик и вылезаю из палатки. Обхожу вокруг неё, подсвечивая. Никого. Лишь мерный шум моря нарушает царящие вокруг тишину и покой. Но спать больше не хочется.

Вздыхаю, выключаю фонарик и смотрю вверх, на звёздную бездну. Меня всегда манил этот вид, будоражил сознание и воображение. С самого детства я был пленён магией ночи, жаждал знать, какие тайны она хранит и что скрывается по ту сторону. Но сегодня что-то не так… звёзды не вызывают восхищения, а тьма не прельщает спокойствием. Вместо этого в моей душе лишь нервно пульсирует чувство необъяснимой тревоги.

Я вздрагиваю. По спине бежит холодок.

01:27

Костёр сыто потрескивает, пожирая очередную порцию сухих щепок. Это последние. Завтра мы вернёмся в город, к обычной жизни. Аня с радостью поддержала меня, когда я предложил отправиться в это скромное путешествие на несколько дней, подальше от повседневной суеты, людей и пропахших выхлопными газами улиц. Но всё хорошее рано или поздно заканчивается. Пора возвращаться.

Я ворошу костёр длинной палкой, вздымая сноп искр. Призрачные тени пляшут на песке, завораживая, убаюкивая. Веки слипаются сами собой, и я на секунду отключаюсь. Вновь открыв глаза, улавливаю на границе света и тьмы какое-то слабое движение. Присматриваюсь и вижу маленькую чёрную руку, торчащую прямо из песка. Её вывернутые в разные стороны пальцы колышутся на ветру, словно лепестки причудливого цветка.

Меня охватывает страх, я резко дёргаюсь и падаю на песок с камня, на котором сидел. Судорожно пытаюсь найти фонарик. Включаю его и подсвечиваю место, где только что видел руку. Но сейчас там пусто. Я взъерошиваю волосы, пытаясь привести себя в чувство, и прислушиваюсь. Где-то невдалеке раздаётся приглушённый вопль, одновременно напоминающий урчание живота и плач младенца, но какой-то слишком неестественный, вязкий, тягучий.

Освещая фонариком путь, я иду на звук. Рука дрожит, мне страшно от того, что могу там увидеть, но любопытство берёт своё. Сделав шагов тридцать-сорок, я замираю. Сердце пропускает удар, а ноги мои будто вязнут в песке. Из мглы ночного пляжа луч фонарика выхватывает высокую фигуру.

Сначала я думаю, что вижу человека, но быстро понимаю, что это не так. Узкий торс, длинные тонкие руки, обвисшая бледная кожа, змеиный хвост вместо ног, свёрнутый кольцом. Мне кажется, что монстр смотрит на меня, но тут я замечаю, что ни глаз, ни носа у него нет, вместо них его лицо под разными углами испещряют три мерзких кривых рта. Я невольно вскрикиваю, но существо не обращает на меня никакого внимания. Воздев руки к небу, оно замирает в безмолвной молитве.

Я бегу, спотыкаюсь, падаю. Хватаю походный топорик у тлеющего кострища и, тяжело дыша, озираюсь по сторонам, словно безумец. Мои мысли метаются, живот сводят судороги, а в глазах плывут холодные звёзды. Я хочу разбудить жену, но останавливаю себя, паника сейчас ни к чему, хватит и меня одного. Раньше утра всё равно не получится уйти: на многие километры вокруг лишь море, песок и деревья.

Пытаюсь успокоиться, и только сейчас понимаю, что в суматохе потерял фонарик.

Быстро забираюсь вместе с топориком в палатку и застёгиваю на молнию вход.

Нужно только дождаться утра, только бы дождаться…

Нервы натягиваются струной, сознание не справляется с напряжением, медленно ускользает от меня, и я проваливаюсь в забытье.

03:12

Прихожу в себя от тягостного ощущения чьего-то чуждого присутствия в палатке. Нет, это не Аня. Это оно. Совсем рядом, склонилось прямо надо мной в темноте и глубоко, часто дышит. Я дрожу всем телом, но не решаюсь открыть глаза.

Крепко сжимаю рукоять топорика и с криком вонзаю его в незримого врага. Раз и ещё раз. Открыв глаза, я вижу, что рублю перед собой воздух. Аня просыпается и обеспокоенно спрашивает, в чём дело. Быстро прячу топорик, она не замечает. Чувствуя на себе непонимающий взгляд жены, говорю, что мне просто приснился кошмар. Аня гладит меня по спине, я ложусь и обнимаю её.

Хорошо, что она не видит моих слёз.

04:47

Я слышу их. Слышу, как говорят деревья. Клянусь. Нет, это не просто шелест ветра в кронах, это слова. Я не понимаю их язык, но чувствую, знаю, они говорят о нас.

Господь всемогущий, спаси и сохрани…

06:32

С тяжёлой головой и заплывшими глазами я кое-как выбираюсь из палатки. Подхожу к кромке моря и устало оседаю на колени перед ярко-жёлтым диском, зависшим над горизонтом. Вся вчерашняя ночь кажется мне жуткой нелепицей, неудачной шуткой воспалённой фантазии, кошмарным сном. Но теперь всё хорошо, мы справились и скоро будем дома.

Я вздыхаю с облегчением. Всё позади.

Но когда я замечаю, что над горизонтом медленно восходит второе солнце, то начинаю смеяться. Истерично. Безудержно. Сквозь смех я слышу, как просыпается жена, а ещё – как шепчутся за моей спиной деревья. И как нечто немыслимое тихо ползёт по песку.

Царь медуз

Сергей Лёвин

1

Нет. Нет! Невыносимо! Пóшло. Пошлó оно всё!

Изнутри выплёскивалась желчь. Опять эти взгляды, обшаривающие, будто тискающие твою фигуру под облегающей униформой, улыбки развязных кавказцев, которые по одной им известной причине свято убеждены, что девушки-консультанты в сетевых магазинах – наилегчайшая добыча, заходы и бэри. Пофлиртовал, угостил бокалом дешёвой и приторной красной бодяги, её здесь называют «шмурдяком», и истекающей майонезом шаурмой и, естественно, в этот же вечер по-быстрому перепихнулся, так они считают.

А вот нате вам, выкусите! Никогда, повторяю, никогда ни одна такая вульгарная, гориллоподобная гадина меня не коснётся. Хоть стреляйте!

За три года перебежек из магаза в магаз чего только ни навидалась, какого бреда ни наслушалась. Иногда форменные психи приходят, клиника – её ж не спрячешь! И спрашивают вкрадчиво так, смущённо потупив взгляд: «А у вас есть телефон, чтобы его инопланетяне не могли прослушать?» Или: «А мне бы такой аппарат, чтобы батарею не заряжать совсем, никогда». Но чокнутые всё равно лучше хачей – они безобидны, а те – нет. Те злобные. Отошьёшь грубо – не забудут. Могут и отомстить.

У нас Катька работала, её как-то очередной Армен, или Самвел, или Ашот посреди белого дня облапал – так она ему пощёчину влепила, да от души, со звоном. Сама я не видела, не в мою смену, но девчонки так эмоционально рассказывали, с подробностями, что от души порадовалась. Правда, недолго.

Сгинула Катя через пару дней – не вышла на работу. Менты искать начали – по заяве родителей. Опрашивали всех: кто, что, почему. Девчата вспомнили недавний инцидент, даже наш дражайший шеф удосужился оторвать жопу от кресла и извлечь записи с видеокамер. Ну, нашли того говноеда, а что толку? Он в несознанке: не знаю, не видел, не слышал, делать мне больше нечего, кроме как продавщице какой-то мстить. Дела поважнее есть.

Закончилось ничем. Катю, правда, никто больше не видел…

А сегодня наблюдаю, как очередное недоразумение мужского роду-племени стоит посреди магазина у стеклянного шкафа долго-долго, а само сквозь него меня раздевает, ощупывает. Не знаю, как я это чувствую, какие механизмы в голове буйной шестерёнками вертят, но кровь вскипает и в череп изнутри стучит: туки-туки – будь бдительной, за тобой следят! И тяжесть нарастает, сознание мутнеет, пока наблюдение не прекратится или я сама не выйду на воздух или в другое какое помещение – хоть в сортир проблеваться.

Затем это чудо с проплешинами посреди давно немытой шевелюры, в очках несуразных из прошлого века с дужками из целлулоида и стёклами в пять миллиметров толщиной, с редкой рыжеватой бородёнкой и неубедительной попыткой бакенбард всё-таки отлипает от витрины и делает несколько неуверенных шагов в моём направлении.

Цепляю на лицо дежурную маску: «Мне плевать, что ты урод. Ты клиент, а это значит, ты прав. Бла-бла-бла», – а сама иду к нему. Спрашиваю:

– Добрый день! Вам что-нибудь подсказать?

Существо мнётся, перетоптывается на месте, потеет, мычит.

– Извините, вы не могли бы яснее изъясняться?

Хлюпанье носом (боже, у него ещё и насморк!) и, наконец, – ура! свершилось! – осмысленная реплика:

– А вы бы не могли мне пососать?

– Че-е-е-го?!?!?! – радушие, пусть и притворное, мигом сползает с моего лица.

– Показать вот эту модель…

Тьфу ты, ослышалась… Слуховые глюки по Фрейду!

– Да-да, сейчас.

Подхожу к шкафу, достаю из кармашка джинсовых шорт связку с миниатюрными ключами, про себя усмехаясь идиотизму ситуации, и внезапно чую, как этот дрищ, пристроясь сзади и вытянув свои тростинки-ручонки, хватает меня за грудь. Она у меня не так чтобы великанского размера, обычная единичка, стремящаяся (безуспешно) к двойке, но от этого же не менее возмутительно!

Стремительно разворачиваюсь, вижу его выкатившиеся, не хуже чем у Крупской в последние годы жизни, глаза, искривлённый рот со свернувшимися в трубочку, будто для поцелуя, бумажными губами и крупные прозрачные капсулы пота на лбу. И милостиво разрешаю себе слететь с тормозов: с визгом бью хмыря ногой в пах.

Весь ларёк на нас оборачивается. Люди в шоке – продавщица юная да дерзкая, ещё с пирсингом в губе, сучка-выскочка, долбанула ногой немолодого и, очевидно, нездорового покупателя. Возможно, инвалида. Невероятно! Но они же не видели, как этот калечный только что мне сиськи мял с энтузиазмом озабоченного старшеклассника.

Извращенец, бурча под нос нечленораздельное, каракатицей пятится, скулит получившей пинчища кирзачом дворнягой и ложноножками своими простирается к выходу. Вали, тварь, вали! Иди домой, подрочи и сдохни!

Перевожу дух… Сколько жадных до скандалов глаз, и все сверлят меня. Кто-то – кажется, не один – снимает на телефон. Чёрт побери, только звездой ютуба не хватало заделаться!

– Семёнова! – а вот и дражайший шеф соизволил очнуться от спячки. Видать, кто-то уже донёс, вырвав его из анабиоза. – Идём ко мне, быстро!

Плетусь, куда деваться. Готовлюсь изложить с подробностями и, может, заслужить пять капель сочувствия.

– Ты охренела?! – орёт вместо этого босс. – Я с тобой говорю: ты охренела?! Клиент всегда прав!

– Он меня лапал, – цежу равнодушно, даже отстранённо, но внутри всё кипит. – Может, он вообще маньяк. Вроде Чикатилы.

– Мне насрать! У меня в салоне должен быть идеальный порядок, люди должны приходить с хорошим настроением и с ним же – тратить! – свои! – деньги! А теперь кто из них что у нас купит?! Никто! Потому, Семёнова, иди-ка ты куда подальше, – последнюю фразу я смягчила, он категоричнее выразился. – Достала ты меня. И весь коллектив тоже. Чтобы я тебя больше не видел! Трудовую у Янукян заберёшь. О премии за месяц можешь даже не мечтать. Это я так, на всякий случай.

Да я и без этих недвусмысленностей поняла, что кидалово. Ну и хрен с вами со всеми! Прочь отсюда! За деньгами завтра приду. Или послезавтра – всё равно скряга Янукян сразу не рассчитает, не в её правилах.

…Не обращая внимания на варьирующиеся от сочувствующих до радостных взгляды одномоментно ставших бывшими коллег, я вышла из салона, напоследок саданув дверью. И едва не столкнулась с причиной моих бед – караулил он, что ли?

– Чего ждёшь? Дождался, сволочь?! Уволили меня!

– А ты почему сиськи пощупать зажала? Жалко?

– Чегоооо?!?! – вскипела изнутри вулканической лавой ненависть.

Сейчас брызнет через край и всё спалит дотла. Грёбаный Везувий.

Руки сжались в кулаки, брови съехались к переносице, и уродец отчётливо осознал, что сейчас его будут бить, причём без скидки на убогость. И поступил правильно – развернулся и побежал: криво, ковыляя, но лучше уж кренделя ножонками выписывать, чем по мордасам получить.

Отдалившись метров на десять, обернулся, посмотрел на меня с ненавистью и выплюнул:

– Ничего, вот попадёшься царю медуз, и хана тебе, тварь! Тьфу!

Выпендрился и драпать срочно, пока не догнала и не накостыляла.

Но мне не до него было. От досады и усталости, несправедливости жизнеустройства в целом накрыло меня по полной. Зашла в ближайшую алкотеку, купила поллитровку скидочного вискаря и поплелась домой бороться с хандрой неоднократно проверенным методом.

Решение, как одолеть депрессуху, пришло уже тогда. Сегодня утопить негатив в хорошем алкоголе, а завтра – погрузить тело в море. И чем скорее это произойдёт, тем быстрее я вернусь к жизни и продолжу этот бой…

2

Утриш! Как много в этом звуке для сердца девушки слилось! И морем в нём отозвалось! Иногда напоминает о себе неоконченное высшее филологическое…

Вот оно – место силы, анапское эльдорадо! И я имею в виду не дельфинарий или дорогой, излишне помпезный ресторан, где подают барабульку, саргана, мидии и другие здешние морепродукты. И не отвесную плоскую скалу, на которой, как уверяют фантазёры-краеведы и вторящие им экскурсоводы, когда-то был прикован Прометей.

Всё это попса для курортников (их тут смешно называют «куропачи»), скупающих тоннами идиотские магнитики на холодильники и можжевеловые подставки для чайников. Таких человеческих экземпляров пруд пруди: настолько, что на сто девятый автобус выстраиваются длиннющие очереди.

А меня манил Утриш, остающийся за страницами туристических буклетов, не тиражируемый глянцевыми журналами. Дикий Утриш, прекрасный до дрожи, до наслаждения, что выше всех наслаждений, до безумия… С кристально прозрачной водой, в которой видно каждый камушек и водорослинку, с пляжем, на котором не толкаются, не пыхтят, не орут, не ссут в воду и чего ещё они там делают тысячи избалованных детей со своими разжиревшими, равнодушными мамопапами и дедушкобабушками.

В Анапе я пятый год, ещё не успела разлюбить море подобно аборигенам, которые меряются: «Я два года не плавал. – А я – пять!» Нет, на центральном пляже или в Малой бухте я его не то что не разлюбила – возненавидела. Имею в виду, конечно, лето, если вы вдруг не поняли.

Когда вода прохладная и не напоминает дурно пахнущий мясной бульон с живыми ингредиентами, побережье прекрасно. Но мне мало смотреть на море – надо в нём растворяться. Потому, каждый раз, когда выкраиваю выходной, выбираюсь на Утриш. Иногда с подругами, раньше ездила с мужиком-мудаком Вовой, когда тот ещё делал вид, что без ума от меня и сисястая Маринка с третьего этажа вообще не в его вкусе. Врал, сволочь!

Они уже три месяца как женаты – даже наплевали на суеверие про май. Да бог с ними: пусть живут долго и счастливо и сдохнут в один день. Спляшу ещё на их могилке тарантеллу – меня в детстве однажды паук какой-то хитрый укусил, так я не то что спайдервумен не стала – чуть не окочурилась.

Пауков не люблю. Но людей больше. Пауки честнее. Плетёт он свою сеть, ловит мух и комаров, жрёт их и, заметьте, никого не обманывает, что он безобидный светлячок или бабочка-калека бескрылая. А люди так не могут. Сколько живу, столько убеждаюсь. Не знаю, у кого как, а мой кредит доверия хомосапиенсы исчерпали. До донышка. Видеть лица вокруг тошно до одури.

Потому и Утриш – терапия же! Человеконенавистнические всплески, которые не раз стоили мне рабочего места, здесь неактуальны. Пису пис – и только так!

Кстати, о писах. Главное, к чему надо привыкнуть, выбираясь в отдалённые от цивилизации райские уголки вроде этого, – нудисты. Их тут много. Даже чересчур. И если болтающиеся при ходьбе причиндалы или плохо выбритые лобки ввергают вас в шок, лучше сюда не суйтесь: welcome на песчаный пляж, там всё прилично.

Меня чужая нагота не смущает. Голыши, как правило, миролюбивы, часто веганы, читают эзотерику – не все. Некоторым просто по приколу скинуть с себя всё – тут и камень есть с шутливым околодантевским слоганом: «Оставь одежду, всяк сюда входящий».

Но сама я не сторонница оголяться. Не моё это. И фигура не самая безобразная, но нет ни малейшего желания являть её во всей красе кому ни попадя. Поэтому выбираю лагуны поотдалённее, где вообще нет людей.

После поездки на катерке, главном здесь средстве передвижения, практически водном трамвайчике, позади остались основные обжитые лагуны, загорающие нудисты, курящие травку хиппари и редкие среднестатистические, ничем не примечательные любители отдыха на дикой природе, выбравшиеся сюда из своих бетонных скорлупок.

Когда я вышла на последней «станции» и потопала дальше, вслед донеслось:

– Девушка, а девушка!

– Чего? – выцедила я, обернувшись.

Мужик с казачьими усищами и неприлично длинным хреном показывал ладонью в сторону моря:

– Вы, это, поосторожней сегодня с купанием. Двух наших медузы ужалили. Какие-то особенно гадкие. Течением, наверное, пригнало. Да и шторм три дня бушевал. А до этого землетрясение было! Четыре балла! Так что вы на всякий случай поаккуратнее.

– Спасибо, – буркнула я и поспешила дальше.

Не терпелось позабыть о людях – голых, одетых, добрых, злых – обо всех! Скорей бы!

Часть пути пришлось преодолевать по воде – настолько близко к берегу спускались колючие кустарники и настолько плотны были переплетённые ветви. Продираться чревато для кожи – лучше чапать по гальке в компании мелких рыбёшек. Их сегодня, кстати, почему-то нет, я даже удивилась – обычно они вовсю снуют на мелководье, не опасаясь людей.

И вот желанная полянка! Никого! Море, солнце и я! Никаких нервов, сексуально озабоченных покупателей, дебиловатого начальства. Никаких друзей-подруг. Даже сотовой связи – сигнал не проходит, ближайшая вышка – отсюда не видать, и это прекрасно!

Я скинула шорты и майку, положила их на пакет с мокасинами – самой подходящей для местного ландшафта обувью.

– Как же хорошо! – сказала вслух громко, с удовольствием, шагнула в воду и… застыла на месте.

Метрах в полутора от берега в воде колыхалась большая, купол размером с футбольный мяч, медуза. Этих тварей недолюбливаю с детства – летом часто гостила в Лоо, у бабушки с дедушкой. Впрочем, покажите мне человека, которому они нравятся, – хочу посмотреть на этого извращенца.

Мерзкие куски живого студня, отвратительные на ощупь, как комки из плотных соплей! Без глаз – да что там без глаз?! – у них рот и задница одно и то же! И это я ещё про безобидных. А есть те, которые запросто весь кайф от плавания испортят – обожгут, как кислотой! На щупальцах стрекательные клетки – можно ожог схлопотать, мало не покажется. Хорошо, их издалека видно – они от собратьев фиолетовыми щупальцами отличаются.

Мой бывший, родившийся в южных широтах, рассказывал: его отца тварюга однажды так ошпарила, что он едва сознание не потерял от шока. Мышцы на ноге судорогой скрутило. Точно бы погиб, но, к счастью, по совету старших товарищей к плавкам была булавка приколота. Ткнул он ей в застывшую, будто одеревеневшую, плоть, от резкого укола спазм прошёл, и отец кое-как, перетерпев боль, дотянул до берега.

Больше с такими особями он не встречался, но запомнил, что щупальца у неё были даже не фиолетовыми, а багровыми.

Совсем как у той, что сейчас находилась передо мной.

3

На белёсой, как у огромного шампиньона, шляпе раскинулась сеть крупных красных прожилок. Будто капилляры, подумала я. Медуза равномерно сжималась и разжималась, лениво шевеля висящими лоскутками-щупальцами.

Да чтобы какой-то кусок холодца испортил мою вылазку на Утриш?!

– Говна пирога тебе, сучка!

Выругавшись, я стала заходить глубже, стараясь держаться от морской гостьи подальше. К моей искренней радости похожих тварей рядом не наблюдалось – похоже, я имела дело с одиночкой.

Богомерзкое создание осталось позади, и я плыву… Какое это счастье! Как неправы те, кто говорят, что не любят море. Они просто не умеют им наслаждаться, оставлять в тёплой и ласковой влаге горести-печали, весь негатив. Лучше медитации, круче секса, эффективней антидепрессантов.

Люблю плавать долго, всеми стилями, поочерёдно нагружая разные группы мышц. Начинаю классическим брассом, перехожу на энергичный кроль, несколько метров непременно преодолеваю баттерфляем – он даётся тяжелее всего, а потом ложусь на спину, раскинув руки и ноги, как морская звезда, и слушаю плеск в ушах, созерцая небо с отстранённостью Андрея Болконского.

Я центр мира, он лежит у моих голых ступней, и мне нет до него дела, мне нет дела ни до чего, я в нирване, я….

Руку ожгло, будто крапивой.

Я тут же её отдёрнула, перекувыркнулась на живот – пожалуй, слишком поспешно – аж сердце ёкнуло – и увидела рядом здоровенную, ещё больше той, у берега, медузу. Гадина! – ударила со зла по воде ладонью. Тварь!

Медуза как ни в чём не бывало продолжала дрейфовать. Алая. Как кровь… Холодец с кровью! – подумала я и ощутила рвотный позыв. Встряхнула головой, волосы разбрызгали капли – красиво. Не думать об этой паскудине, не накручивать себя – только так, только так.

Сильно оттолкнувшись ногами, я поплыла вперёд, всматриваясь в мелкие волны, пытаясь отыскать братьев и сестёр этой мерзости, если у них вообще есть пол.

Небесный коктейль взбивал лопастями небольшой вертолёт. Видимо, частный. В горах неподалёку завод «Абрау-Дюрсо», у них наверняка представительский есть, для випов. Вдалеке по кромке горизонта скользило нагруженное туристами прогулочное судёнышко – в последние годы этот вид активного отдыха стал популярным у богатеньких буратин. Метрах в ста или чуть меньше скучал оранжевый буй, отмечающий очередную метку дистанции для теплоходов, рыболовов и спасателей.

Я нырнула – неглубоко, чтобы оглядеться. Спереди, сбоку – никого, а сзади – сзади перебирала щупальцами та самая медуза с красными прожилками и… Нет, не может быть, это бред! Чушь! Нелепица. Но глаза не обманывали – под закругляющимся книзу куполом темнело нечто плотное – гораздо крепче студенистого тельца. Нечто напоминающее…

Меня словно ударило током. Адреналин вскипел, напрягшиеся руки и ноги начали лупасить по воде почём зря. Среди гирлянд пигментированных отростков медузы («Корнерот, её называют корнерот!» – услужливо, но некстати обрадовалась память) была втиснута человеческая голова.

Мужская, с короткими светлыми волосами, широко распахнутыми глазами и раззявленным ртом, из которого вместо языка свисало длинное тёмно-красное щупальце. Под нижней челюстью плоть казалась не срезанной острым предметом вроде гильотинного лезвия, а оборванной, висящей неряшливыми лохмотьями, словно кто-то очень сильный обхватил тело одной рукой за башку, а другой за туловище и проворачивал в разных направлениях, пока не разодрал плоть.

Зрачки мёртвой головы разъехались: первый уставился вверх, почти закатившись под веко, а второй заполз в нижний левый угол глазной впадины. Кожа казалась раздутой, бугрящейся, но не сильно – или труп пробыл под водой недолго, или организм медузы, в которую голова то ли врастала, то ли проваливалась в рот-анус, обладал способностью притормаживать разложение.

Тварь снова сжалась и разжалась, шевельнув чудовищным грузом, и я отчётливо, со всей ясностью, увидела, как разъехавшиеся глаза движутся, выползают из своих лакун, чтобы… уставиться на меня.

Горло сдавило спазмом, взгляд расфокусировался, я не могла больше сопротивляться тошноте, и рассталась с завтраком. И обедом, и вчерашним ужином, скорее всего, – так меня вывернуло. Параллельно я пыталась отплыть от этой гадости подальше, лупила ладонями по волнам, а ногами делала «велосипед».

Плавала я хорошо: в детстве ходила в секцию, пару раз приносила домой медальки региональных первенств. И тело не подвело – голова-медуза за мгновения осталась позади.

Теперь надо решать, что делать дальше.

4

До берега метров семьдесят. Если по прямой. Плёвое расстояние – для опытной пловчихи ни о чём.

Можно нацелиться влево или вправо, по дуге, чтобы не бояться столкнуться с медузами, оставившими жгучие следы на моей коже. Расстояние побольше, но и нервничать меньше придётся. Хотя…

Нервы и так никуда не годятся. Тоже мне, отправилась релаксировать! В объятья к студням-убийцам! Или, может, когда я плескалась, мне башку напекло, и в действительности нет ни корнеротов-каннибалов, ни живых глаз на трупной башке, ничего этого.

Да, это галлюцинация! Сейчас доберусь до берега, плюхнусь на гальку и усну. Сразу! А когда проснусь, ситуация окажется дурным, абсурдным мороком. Так ведь и есть!

Несколько минут лежала на плотной воде, минимум движений – восстанавливала силы. А затем погрузилась, чтобы определиться, в какую сторону путь держать. И тут же вынырнула, передёргиваясь, будто мышь увидела. Терпеть их не могу!

Путь к берегу преграждала шеренга багровых медуз. Я никогда такого не видела: покуда хватало глаз, они зависли в воде на одинаковом, сантиметров двадцать-двадцать пять, расстоянии друг от друга. Словно кто-то аккуратно распределил их рядочками – так мы по весне высаживали в чернозёме картошку в лунках.

Агрессии заградотряд не проявлял, но я понимала, что, вероятно, это разворачивался какой-то хитромудрый замысел-заговор против меня.

Снова, преодолевая страх, погрузилась в тёплую воду. Надо решать, что делать: бесконечно болтаться вблизи суши в ожидании лодки не получится.

Во-первых, катерки, развозящие по утришскому побережью туристов и нудистов, сюда не доходят, их конечный пункт – последняя лагуна, оставшаяся за береговым изгибом. Во-вторых, вечереет, а на юге ночь спускается шустро – можно воочию наблюдать, как солнце погружается в море. На полное утопление диска пяти минут хватает. В-третьих, кожа на руках продолжала саднить. Я подняла их в воздух – чёрт! – плоть покраснела и покрылась мелкими алыми пупырышками, словно от термического ожога.

Не сильно разбираюсь в болячках, дерматологу надо показаться. И чем быстрее, тем лучше. Но сначала – выбраться отсюда. Надо же так дебильно влипнуть?! Ладно, прочь сантименты и ахи-вздохи. Пора действовать!

Я поплыла влево, то и дело опуская лицо и всматриваясь сквозь воду. Вот они, гадины, висят шеренгой. Но она же не может растягиваться бесконечно, так ведь? Значит, я преодолею двадцать-тридцать-сто метров, и их строй закончится. Вверх – вдохнуть! – снова вниз. Семь, двенадцать, двадцать одна – сколько же вас, уродин?! Все похожие, но есть и нестандартные, с тёмными сгустками посередине купола. Как та, с башкой.

Не хочу всматриваться, не хочу понимать природу инородных вкраплений, но мозг услужливо расшифровывает картинки: это кисть, а вот голень, а там шмат мяса, бахромящийся оборванными волокнами.

Скольких вы уже прикончили?! Одного, двух? Больше? Со мной такое не пройдёт! Ваша мерзотная демонстрация завершится, я брассом промчусь к берегу и никогда больше сюда не вернусь. Сейчас. Сейчас…

Они продолжали пульсировать в такт волнам – одна за другой, одна за другой… Нет, этого не может быть! Я вынырнула. Чёрт. Чёрт!!!

Всё сразу стало понятно.

Я плыла вдоль медузьего ряда, который закончиться попросту не мог – смыкался в огромное кольцо. Широкое, метров пятьдесят в диаметре. И я, прокружившись вдоль его «бортика», оказалась на том же месте, где впервые обнаружила подводное оцепление.

Ладно. Не пасовать! В каких только передрягах бывать ни приходилось! – ничего, выжила.

И в детстве, когда соседский мастифф почти вцепился мне в горло, повинуясь ничем не обоснованной вспышке ярости. И в юности, когда меня пыталась изнасиловать шайка отморозков. В первом случае спас отчим – вот от кого я ждала помощи в последнюю очередь, а он не побоялся злющего опасного пса… А во втором – парни из машины, проезжающей мимо парка, где меня двое держали, а ещё двое срывали одежду. Я кричала – нет, визжала, и меня чудом услышали, и – ещё большее чудо! – откликнулись. Три здоровенных мужика, и у одного был травмат…

Всё это промелькнуло стоп-кадрами, вызволенными из памяти стрессом. Пусть эти корнероты тоже останутся только в воспоминаниях, пусть, а?!

Но надеяться мне не на кого. Отчима семь лет нет в живых, инфаркт, ушёл в неполных пятьдесят пять. Да и те отчаянные парни вряд ли промчатся мимо на моторке или скутере. Таких чудес не бывает, да и я, похоже, исчерпала лимит нежданных спасений…

Нырнуть глубже! Проплыть под ними! Это же проще простого!

Набрав полную грудь воздуха, я погрузилась метра на три и резкими гребками стала двигаться к берегу. Вот и гирлянда холодцовых тел, но они вверху, и их щупальца недостаточно длинны, чтобы достать меня. Ура! Я легко…

Меня обожгло снизу. Снизу!!! Вдоль внутренней части левого бедра, а затем в живот – больно! Нестерпимо! Заорать бы! Но вместо крика изо рта вырвались и устремились к солнцу пузыри, в глотку хлынула солёная вода, я запаниковала, но тело слишком хотело жить – развернулось, рассекая воду, и рвануло вперёд.

Краем глаза я увидела, как от крупных подводных камней отделилось несколько прилепившихся к их неровной поверхности и ставших практически невидимыми, мимикрировавших корнеротов с алыми прожилками вдоль тушки…

Второй заслон. Ещё одна грань ловушки, в которую я угодила.

Отплёвываясь и хватая воздух жадно, до свиста в лёгких, оказалась на поверхности. Кожа горела, словно изощрённый садист обдал обнажённое тело кипящим на сковороде маслом. Резь казалась намного сильнее прежних ожогов: то ли «глубинные» медузы ядовитее собратьев, то ли мой организм резко сдавал позиции под натиском стресса и боли.

– Помогите! – крикнула я во весь голос. – По-мо-ги-теееее!

Понимаю, что люди далеко, что ветер и шум моря влёгкую заглушают любые посторонние звуки, но пытаться надо. Сдаваться, размахивая белыми труселями – не в моих правилах. Никогда! Лучше сдохнуть…

5

Последние минут сорок, а то и час, я висела, вцепившись в буй. Точнее, болталась. Сил держаться за гладкую и скользкую поверхность не нашлось, поэтому я обвязала несложным, но эффективным морским узлом торчащую из ушка на верхушке буя плотную верёвку вокруг своей кисти и повисла, как тряпочная марионетка. Перебирая ногами, я пыталась осмыслить события этого бесконечного дня, но они наслаивались и смазывались. Телу срочно требовался отдых. Но как тут расслабишься?

Это дрищ очкастый меня проклял, вчера. Орал что-то про медуз, я внимания не обратила. Гадина черноротая, чтоб у него член в узел завернулся! И ведь у всех почти мужиков такое отношение: подомогаться и, если получил от ворот поворот, послать, оскорбить, унизить. Проклясть. Ну как жить в таком озлобленном мире, как?!

…Быстро темнело. На горы, поросшие можжевельником и фисташкой, лёг первый сумрак. Пройдёт около часа – и мир поглотит ночь. Звёзды да луна – вся иллюминация.

Я думала. Продраться сквозь строй не получится – зажалят. Но и висеть так целую ночь, или сколько там ещё придётся, я не выдержу. Перетянутая верёвкой рука онемела. Боль в пострадавшей от корнеротов плоти пульсировала, выстреливая резкими вспышками.

Что делать? Что же делать?! – мелькало в галерее беспорядочно то скачущих, то замедляющих бег, будто засыпающих, мыслей.

Ответа не было.

6

Когда золотая солнечная монета коснулась морской поверхности, мою щиколотку пронзила свежая острая боль.

Я инстинктивно сжала ногу и, распрямив её как пружину, лягнула со всей мощи невидимого напавшего. Попала! Будто по футбольному мячу саданула. Но радость продолжалась недолго: холодные, сильные и жгучие жгуты оплели и стиснули голень, наполняя измученное тело новой порцией страданий.

Я замолотила ногами, пытаясь стряхнуть невидимую тварь – получилось! Опустила лицо в воду, увидела с трудом – света оставалось ничтожно мало, как вилюхляется потерявшая ориентацию контуженная медуза. Её коряжило из стороны в сторону, словно говно в проруби.

Вдоль бугристой шляпы корнерота алели огоньки – казалось, неизвестный экспериментатор-затейник вмонтировал в его туловище светодиодные гирлянды, которые вспыхивали при каждом сокращении деформированного ударом моей пятки, скособоченного купола.

Однако тусклая флюоресценция была не единственным, что подсвечивало вечернее море изнутри. Дальше во мраке вспыхивали, как созвездия, багровые искры. И дальше тоже. Геометрически точно выстроившись и образовав ячеистый узор, медузы равномерно распределились от поверхности до дна, как шашки на доске. И эта мерцающая сеть плыла от берега ко мне! Словно гигантский ловец человеков забросил сверкающий невод – поймать непокорный улов.

Оставалось лишь одно направление – открытое море. Где-то там, не очень далеко – о чудо! – маячила кругляшками иллюминаторов прогулочная яхта. Похоже, что она никуда не плыла, а просто дрейфовала. А, прислушавшись, можно было даже различить умц-умцы дискотечной музыки.

Подобраться бы поближе да заорать во всю глотку – есть же мизерный шанс, что услышал и поднимут на спасительный борт, куда ни одна омерзительная медузища не взгромоздится. Так и сделаю! И я, собравшись, расплела верёвку и, попрощавшись с буем, что есть сил поплыла.

Быстро не получилось. Энергии не хватало: больно, мышцы затекли, в голове – шум, смятение да паника, тот ещё коктейль.

Гребок, другой. Ещё, ещё! Окунать голову теперь, когда солнце скрылось в море, необязательно – во тьме легко рассмотреть, как под ленивыми волнами неотвратимо, целеустремлённо – как? как?!?! – у них же нет разума, у этих безмозглых беспозвоночных! – не хуже матёрого пастуха меня преследует и загоняет компания фосфоресцирующих корнеротов.

Двигались они шустро, но, несмотря на катастрофическую измождённость и израненность, я была не намного слабее.

И всё же расстояние между нами сокращалось – как и между мной и яхтой. Та с места не двигалась – ура! ура! – оставайся там, родимая! Я уже слышу, как бубнит не самая скверная попса: Адель, Леди Гага, явно на борту вечеринка, люди – счастливые, не подозревающие, что совсем рядом в волнах барахтаюсь я и мне срочно нужна помощь, срочнее некуда. Фонетика, чёрт бы её побрал. Смешно! Я даже улыбаюсь своим мыслям, но недолго.

Море впереди просыпается подсвеченным изнутри здоровенным багрово-белым пятном, и из-под воды на несколько секунд, будто кабина шпионской подлодки, в окружении пенных хлопьев выныривает огромное полупрозрачное создание – в пышущих жаром прожилках и ведомое голодом, вечным, неутолимым голодом.

Силы отказывают. Я целиком ухожу в волну, солдатиком, и вижу – сейчас целиком – во всём кошмаре, мерзости и великолепии – царя медуз, исполинского корнерота. Он чудовищен и прекрасен в своей потусторонней, ненашемирной сущности. Под огромным, метра три в диаметре, не меньше, куполом почти до самого дна свисают толстенные, некоторые с древесный ствол, щупальца. А в самой сердцевине, под пантагрюэлевской шляпой, темнеют эффектно подсвеченные флюоресценцией останки его жертв.

Я угадываю силуэты дельфина, мелких и крупных рыбёшек, а ещё тело человека в костюме для глубоководных погружений. Дайвер полупереварен, на оголённых руках почти не осталось плоти, да и лица как такового нет – глиняная маска. Но глаза, закатившиеся глубоко во впадины, живые – смотрят на меня! И я понимаю, что это не мёртвый любитель аквалангов изучает измученную бабу в купальнике, а сам медузий царь, медленно и почти по-театральному живописно раскидывающий тентакли, эти гроздья – мать его! – гнева в стороны и плывущий навстречу мне, словно с распростёртыми объятьями.

Сзади войско из мелких – по сравнению с колоссом – корнеротов, впереди – он. Выхода нет… Господи, я стану жертвой медузы-мутанта: какая идиотская смерть. Почти не боюсь – лишь смотрю в неспешно приближающиеся глаза мертвеца, гипнотизирующие бездонными зрачками.

Он подобрался почти вплотную. Я вижу, как он отторгает полупереваренную рыбью тушку, и её подхватывает, оплетая отростками, одна из медуз-прислужниц – их внизу много. И не только там. Они вокруг. Вспыхивающие и потухающие синхронно со своим грозным предводителем. Свет – тьма. Вдох – выдох.

Да он же ими управляет, мелькает мысль. Как тот отвратительный мясистый мегамозг, повелевающий полчищами инопланетных жуков в старой фантастике. Убью его – и они растеряются. Точно! Точно!!!

С детских лет я усвоила, что не обжечься при встрече с ядовитой медузой можно, только если сграбастать её за купол, на котором нет стрекательных клеток. Проверено на себе! Неоднократно!

И я, не задумываясь – время иссякло, цейтнот, или пан или пропал – концентрирую последние силы, укрепляю их ненавистью, сдабриваю яростью, подпитываю гневом. И, извернувшись гибким телом первобытной охотницы, от мастерства которой зависит не только её жизнь, но и жизни соплеменников, подпрыгиваю над водой летучей рыбой, чтобы приземлиться всем своим не столь уж впечатляющим весом на краешек макушки медузьего царя.

Тот не ожидает кунштюка – изумлённо застывает, а я, пользуясь его ступором, проползаю вперёд по скользкой, будто намазанной жиром лысине и с визгом, напоминающим крик раненого, загнанного в угол хищного зверя, обрушиваю кулаки, пробиваю плотную защитную оболочку купола и начинаю рвать тварь.

Даёшь клочки по закоулочкам!

Царь медуз содрогается, пытается стряхнуть меня. Щупальца взмывают в воздух, разбрызгивая солёную воду, ударяют по волнам, Но меня им не достать! Физиология у гадины не та!

А я раздираю и рву, рву и раздираю этот мыслящий холодец, без брезгливости, без тошноты – да и не я это делаю, наверное… От каждого такого гребка внутри исполина вспыхивает огонь, и в это же мгновение – точно так же – откликается его войско. Иллюминация! Словно на празднике! Море сияет и шипит, пузырится и волнуется.

Я уже почти по пояс в теле этой мрази. Чувствую, как ей больно, как она боится меня – хрупкую, хилую жертву, которая дала ей отпор. Да хрен тебе, сволочь! Получи, сучёныш, получи!

Вычерпываю полными гостями медузий мозг – или лёгкие, или желудок, или что там у неё внутри. Швыряю сгустки в море, слышу, как плюхаются куски студня, проваливаюсь глубже – в средоточие осклизлых непрочных волокон, полусвязок-полухрящей, расползающихся под напором моих пальцев с длинными ногтями. Бульк! Шлёп! Бульк! – чарующая музыка!

Я с ног до головы в слизи, я внутри. Наверное, со стороны это напоминает рождение наоборот: младенец возвращается в исторгшее его чрево, брыкаясь, извиваясь и калеча утробу. Щупальца больше не молотят по воде, да и попытки стряхнуть меня, как паразита, с изуродованного купола слабеют.

Одна из багровых жил лопается, окатывая меня ядовитыми брызгами. Но забрызгавшая тело слизь защищает кожу. Только там, где слой смазки истончился, чувствую – щиплет. Пустяки, бывало и хуже!

Существо подо мной решает спастись на глубине и стремительно погружается. Набираю полные лёгкие воздуха, ухожу ко дну вместе с медузьим царём – насколько хватит? минута? чуть больше? – и продолжаю атаковать его рыхлое, почти не сопротивляющееся тело, которое, сотрясшись мелкой дрожью, внезапно разваливается на куски.

Мой крестовый поход завершён. Туша великана лопается, выпуская облако из пузырей, вместе с которыми я поднимаюсь на поверхность. Вижу, как тухнет свет внутри поверженного чудовища, а вслед за этим гаснут, как звёзды в предрассветном небе, хороводящие вокруг корнероты – один за другим.

Мир погружается во мрак, но я различаю светлые точки, пробивающиеся сквозь него. Звёзды! Звёзды! И хватаю ртом воздух, и молочу ладонями по тёплым волнам, и ору на полную катушку, торжествуя… И чувствую, как меня покидают последние силы.

А потом внизу из пустоты что-то большое, холодное, жуткое и живое касается моей ноги, и я, обречённо констатируя, что он всё-таки жив – жив, тварь!!! – смиряюсь, что партия проиграна, а второго шанса в игре с такими крупными ставками никто не даст. И теряю сознание, проваливаясь в беспощадное мокрое небытие.

7

– Сколько лет на море живу, столько раз эту байку слышу. Но, ребят, хотите верьте, хотите нет, первый раз сам, – честное слово, первый раз! – вижу, чтобы дельфин человека спас, – доносится издалека, словно сквозь бабушкину пуховую перину, мужской бас.

Он сливается с музыкой, ритм которой суетлив и нестабилен. Завывает то ли Шакира, то ли Агилера.

– Ловко он её вытолкал! К самой яхте почти. Хорошо, молодой человек у борта курил. И ведь заметил, хоть и пьяный!

– Я не пьяный! Я, как бы поточнее выразиться, чуть-чуть принявший.

– Совесть потерявший, козлина, – невидимая девушка передразнивает поддатенького – достоверно, талантливо копируя интонации.

Рассыпается смех.

– Сан Саныч, прибавь-ка скорости! Надо её в больничку побыстрее!

– Да я уже. Смотреть страшно, как бедолаге досталось…

– У меня мазь есть. Правда, она от солнца.

– Иди ты со своей мазью, Светка! Прокладку ей ещё на ожоги наложи.

– Кто же её так? Будто в кастрюле варили. С креветками. Долго…

– Да и цвет похож. Может, это женщина-креветка? Креведко-вуман?

Смех. Они смеются.

Я понимаю, что не надо мной. Это защитная реакция на страх перед непонятным, иррациональным – мы все так поступаем, столкнувшись с ним, всегда. Прячемся в домики и хохочем по углам. Я бы тоже повеселилась. Но не сейчас…

Сейчас нужны силы, чтобы не погрузиться в убаюкивающий мрак навсегда, целиком и полностью. Не увязнуть в нём, не стать бескостной и безмозглой, словно медуза.

И тогда я выныриваю из тьмы и открываю глаза.

Бонус

Пустыня Ньярлатхотепа

Илья Вьюков

Я сведу тебя с ума.

Превращу тебя в червя.

Твою душу поглощу,

в ужас ночи обращу.

Бродить в пустыне будешь,

себя не раз забудешь.

Увидишь страшных тварей,

других миров созданий.

В конце ты до меня дойдешь,

украдкой разговор начнёшь.

Но смертью страшной ты умрёшь,

в рабы ко мне ты попадешь.

Ведь я – Ползущий Хаос,

невыразимый образ.

И там везде я, где ты есть.

Моих слуг-масок здесь не счесть.

Память (по Лавкрафту)

Влад Волков

Однажды встретив Демона Пустыни,

Джинн только об одном его спросил:

«Старейший! Видишь, древние руины?

Поведай, кто, когда их возводил?

Они так необычны, так красивы!»

Джинн каменные стены восхвалял:

«Все линии, все эти перспективы!

Скажи мне, кто всё это изваял?»

Останки храма время не щадило,

Но он ещё не обратился в прах.

Как памятник, как старая могила,

Хранящая секрет в своих стенах.

Взбирались цепко лозы по колоннам,

Губительной листвой качал анчар.

Лишь ветер нынче тех созданий помнил,

А собеседник Джинна всё молчал…

Луна царила бледно над долиной,

И в мутных водах алой Век-реки,

Виднелся отблеск Демона Пустыни,

Он хмурил лоб и потирал виски.

То зажигались, то вмиг гасли звёзды,

Покуда думал Древний свой ответ.

«Кем возведён, да и когда был создан?

А, что с того? Их боле в мире нет…»

Проговорил он, выглядя уставшим,

Воззрившись с тяжкой грустью на песок.

И голосом вздохнул прогромыхавшим:

«Я слишком стар, чтобы припомнить всё…»

В листве резвились шумно обезьяны,

Скакали средь вздымавшихся ветвей.

«Они для мира были лишь изъяном…»

Промолвил Демон в сумраке ночей.

Среди пещер змеились твари разны,

Из мрака выползали существа,

Причудливы, страшны и безобразны.

«А эра этих зодчих уж мертва.

Их мало из Богов кто заприметил,

Болезнь на теле мира. Так, дефект…

Остались лишь руины на планете,

Тех, кто когда-то звался… «Человек»!»

Заброшенный район

Александр Лещенко

Этот район был заброшен давно,

покинут людьми, им всем всё равно.

Теперь только ветер гуляет в тени,

один вспоминает минувшие дни.

Когда-то здесь было светло, хорошо,

однако то время давно уж прошло.

Тогда ниоткуда явились они,

по виду как будто смертельно больны.

Зараза вцепилась когтями в район,

тихонько проникла почти в каждый дом.

Не убивала, меняла людей,

в рыб превращала тех, кто слабей.

Кто-то ушёл, а кто-то остался,

кто-то боролся и с жизнью прощался.

Число изменённых росло с каждым днём,

лбы заболевших горели огнём.

Ну а река, текущая рядом,

вдруг обратилась взбесившимся гадом.

По улицам хлынул бурлящий поток,

сбежать от которого мало кто смог.

С тех самых пор забыт тот район,

призраки молча глядят из окон.

Хлопают двери открытых домов,

тёмные здания спят тут без снов.

Только бродяги и проститутки,

заходят сюда – и то на минутку.

Здесь людям не рады, здесь монстры живут,

чуть зазеваешься – мигом убьют!

У них рыбьи морды и чешуя,

не попадайся ты им на глаза.

Ведь схватят и свяжут, запалят огни,

Будут тогда твои дни сочтены.

В глубинах района стоит страшный храм,

там жертвы приносят ужасным богам.

На алтарях вырывают сердца,

чествуя так Акулу-Отца.

С собой принесёт он Большую Волну,

а человечество канет во тьму.

И среди трупов, зелёных руин,

будет зубастый один властелин.

Тайна Червя

Влад Волков

В горной цепи на далёком плато,

Где кроме местных не ходит никто.

Мы экспедицией шли среди скал.

Древние тайны наш лидер искал.

Скальная живопись в недрах пещер,

Идолы возле вулкановых жерл.

Только останки в сонме руин,

Нам попадались среди равнин.

Шелест листвы среди уханья сов,

Блики больших деревенских костров.

Как-то под утро, там, где ручей,

Пение хора коснулось ушей.

Мы устремились, чтоб их не вспугнуть,

Каждый украдкой проделывал путь.

В мантиях длинных, все в кружевах,

Аборигены вели ритуал.

Тощи, бледны, как мифический гуль,

Некий, видать, был языческий культ.

Ночь закричала, разверзлась земля,

Трещин по ней заструилась змея.

Ввысь устремился пришедший на зов,

Древний и страшный неведомый бог.

С телом червя, крепок и мускулист,

Он возвышался, как обелиск!

К небу вздымалась зубастая пасть,

Будто на звёзды хотела напасть.

Так поднималась она средь людей,

Туша покрытая сотней когтей.

И не скрывала уже темнота,

Щупальца те, что змеились у рта.

Вверх вырастало оно выше гор,

Ниже лишь слышался радостный хор.

Но существо благодать не несло,

Мигом культистов оно сожрало.

Поочерёдно их рот тот хватал,

Жадно жевал и в себя поглощал.

В оцепененье глядели мы все,

Как изгибался его тела серп.

Вскоре же это неведомо зло,

С шумом обратно под землю ушло.

Мы же стремились свой разум собрать,

Глядя, в земле, как зияет дыра.

К краю проклятому я подошёл,

Чтоб убедиться, что зверь тот ушёл.

Глянул я в бездну, она – на меня,

Тайной своею порочно маня.

И откровение жути познал,

Волосы, что поседели, срывал.

Выдавить прочь захотелось глаза,

То, что увидел – поведать нельзя!

Дикие чудища в прочной коре,

В этой большой обитали норе.

Бога-Червя я средь них увидал,

И вот тогда час безумья настал!

Тварь, оказалось, всего лишь была…

Пальцем одним на руке существа!

Сон

Илья Вьюков

Мне приснилось как я,

тяжело задыхаясь,

в море плыл среди льдов,

к Ми-Го приближаясь.

Они спасли меня,

с собой унеся.

Проснулся я,

в сердце страх храня.

Вокруг ночь, тишина.

Один я не сплю.

Ну и где же был я?

Вопрос задаю.

Сон уже не вернуть,

смотрю на луну.

Там вижу жуть,

идёт разум ко дну.

Призраки в небе.

Медузы в ночи.

Глаза в темноте.

Кричи не кричи.

В безумие я окунулся.

Где сон? А где явь?

Я ведь вроде проснулся.

Или сплю опять?

Похороненный у моря

Влад Волков

Похороненный у моря,

Спит и слышит шум прибоя.

Гибель белых стад фрегатов,

Разбивающихся волн.

Средь останков неолита,

Дремлет он, в песке зарытый,

И костьми скрепит сердито,

Гневом собственным пронзён.

Ночи тихо дни сменяют,

И созвездия сверкают,

Ждут парад небесных таинств,

Чтобы всё преобразить.

Под прибойный шум девятый,

Вспыхнет ненависть заклятьем,

Под плащом у тьмы крылатой,

Сможет нечто пробудить.

Всё накатывают волны,

Грандиозны, монотонны!

И стучат в песчаны двери,

Прямиком с глубин морских.

Вздрогнут каменные друзы,

Тянут щупальца медузы.

Оплетённые останки,

Поселений вековых.

Там, где дремлет Атлантида,

Где причудливы криптиды,

Сны Лавкрафта охраняя,

В непроглядной тишине,

Стерегут секреты древних,

Чьей боятся воли гневной.

Предаются анафеме,

И скрываются вовне.

Треск бурлящий пронесётся,

И, кто спал, тот вмиг проснётся.

Под сиянье алых молний,

В бездне сумрачных глубин

Пробуждаются вулканы,

Сотрясутся истуканы,

Посейдоновых колоний

Захороненных равнин.

И восстанет под зарницы,

Чьи глаза склевали птицы,

С адом ярости в глазницах,

Издавая дикий вой.

Пальцами песок сгребая,

Путь для плоти разрывая,

Тленный труп свой поднимая,

Из могилы вековой.

С оголёнными костями,

Он, опутанный плетями,

След обидчиков разыщет,

В лунных ледяных лучах.

И они познают, верьте,

Вещи, что ужасней смерти,

Когда ночью к ним нагрянет

Первобытный древний страх.

Средь осколков старых мифов,

Клёкот тварей среди рифов,

Отголоском, эхом, стоном

Его будет направлять.

И пока пылает ярость,

Не подкосит его старость,

Не возьмёт его усталость,

Ведь удел его – страдать.

Ритуал

Илья Вьюков

Идёт кровавый ритуал,

луна багрянцем залита,

На жертву красный свет упал,

кинжалом грудь рассечена.

В златую чашу льётся кровь,

её возносят к небесам,

молитву жрец читает вновь,

взывает к Древним он богам.

Земля трясётся, стонет море,

и в воду падает скала.

Призвали вы из Р’льеха горе,

не понимая силу зла.

Краснеет небо, гром грохочет,

хватают щупальца жрецов.

Ктулху в мир явиться хочет,

ведь с бога сняли покров снов.

Сошли с ума тотчас сектанты,

друг друга режут и поют.

Армагеддона бьют куранты,

Ктулху всласть пирует тут.

Инсмутский бар «Древние Боги»

Илья Вьюков

(под редакцией Александра Лещенко)

Я был в этом городишке проездом. Инсмут, так он, кажется, назывался. Ходили о нём разные неприятные слухи, но мне было плевать. Что угодно, лишь бы не спать в автомобиле, вся спина затекает.

Остановился в местной гостинице на ночь, хуже клоповника в жизни не видел. Но вечер только начался. После того, как расплатился за комнату, у меня завалялась пара лишних монет, как раз хватало, чтобы промочить горло. Парень, стоящий за стойкой, мордой смахивающий на рыбу, посоветовал бар «Древние Боги».

– Там любой может за скромную плату выпить горячительного и расслабиться после тяжёлого трудового дня, – проквакал он.

«А, нет, судя по речи, ты всё-таки больше похож на лягушку, чем на рыбу», – подумал я, но вслух сказал. – Спасибо.

– Бар недалеко отсюда, прямо за углом.

Гибрид рыбы и лягушки не соврал, я быстро нашёл искомое заведение. Над дверью красовалась башка какой-то уродливой твари, вся морда в щупальцах. Ну где вы такое видели?

Внутри оказалось не лучше, чем снаружи. Я мельком глянул на остальных посетителей. Они были крупного телосложения с вытянутыми и толстыми головами, от них исходил гнилой запах рыбы. А их глаза! От них мне больше всего стало не по себе. Безумие – вот, что в них светилось. Но я всё-таки пришёл за тем, чтобы расслабиться, а не критиковать вид местных жителей.

Направился к стойке. Бармен резко контрастировал с посетителями. Выглядел опрятно, в белой рубашке с галстуком-бабочкой, худощавый, с холодным взглядом.

– Чего изволите, сэр? – спросил он меня спокойным голосом.

– А что у вас есть?

Он принялся перечислять какие-то странные названия, проскользнуло даже такое – начиналось на «Р», а кончалось на «Х», но больше всего я запомнил, точнее, понял название сорта одного пива. «Дагоновское». Об остальные язык можно было сломать.

– Мне «Дагоновского», пожалуйста.

Бармен вытащил из-под стола бутылку, на которой были изображены странных символы, золотые орнаменты и люди с головами хищных рыб. Он налил полный стакан, протянул его мне.

– Ваше пиво, сэр.

– Спасибо.

Я отпил совсем немного, и тут мир вокруг меня стал меняться.

Тот, кто заказывал «Шогготское Особенное», начал неожиданно растекаться, превращаясь в чёрную жижу с множеством глаз. Тихонько, под нос, он издавал странные звуки.

– Текели-ли! Текели-ли!

Он протягивал свою кружку за добавкой, улыбка расплывалась на лице, вернее, на том, что было когда-то лицом.

Я сделал пару больших глотков, надеясь, что всё это мне мерещится от усталости, и «Дагоновское» приведёт меня в чувство. Как бы не так! Стало только хуже.

Я увидел высокого мужчину, хлебавшего из стакана фиолетовую жидкость, которая постоянно пульсировала. За считанные секунды, его шея сильно вытянулась, он отрастил себе ещё две руки и одну голову.

Ещё глоток «Дагоновского», и я заметил парня в противогазе с лопатой. Он снял противогаз и заказал две стопки «Чистого Безумия». Зачем? Я не понял. Его взгляд и так был достаточно безумным. Но хуже взгляда оказалась тень парня – крылатое существо со щупальцами на голове. Мне показалось, что тень и её хозяин как будто перешептывались друг с другом. Взяв стаканы, он, или лучше сказать они, ушли в дальний угол.

Я почти допил пиво. Оглянулся по сторонам, и меня чуть не вывернуло от мерзкого вида остальных посетителей, настолько они были отвратительны. Вместо поношенной одежды – лохмотья, вместо человеческих голов – рыбьи. Они что-то мычали, разговаривая на непонятном языке. У многих посетителей в стопках, в стаканах и в кружках плескалась какая-то морская живность: то ли мелкие рыбёшки, то ли осьминожки, то ли совсем уж что-то богохульного вида.

Но самым ужасным оказался человек в жёлтом балахоне. Взглянешь на такого и сразу подумаешь – колдун. Хотя по горделивой осанке можно было принять его и за короля. Он заказал «Неописуемый Напиток».

От колдуна в жёлтом исходили сила и энергия, выходящие за рамки обычного человеческого разума. Попытаешься такое понять и сойдёшь с ума, поэтому вместо этого я одним махом прикончил остатки «Дагоновского». В глазах помутилось, я провалился в чёрную бездну, полную щупалец.

Очнулся на улице, весь в грязи. Пальто порвано, кошелёк пуст, в голове туман. Я долго бродил по городу, но так и не смог найти бар, натыкался только на злобные взгляды инсмутцев. Решив передохнуть, сел на скамейку. Немного пришёл в себя, успокоился. Порылся в карманах пальто и наткнулся на листок бумаги.

На нём было что-то написано:

Бар «Древние Боги» – Приходите к нам ещё!

И подпись:

Хозяин бара – ГФЛ.

На ритуале «Ктулху фхтагн!» говорили

Александр Лещенко

Родился в 20-ом веке, тогда же и начал писать. Однако серьёзно писательством увлёкся только в веке 21-ом. С 2016-го года участвует в различных сетевых конкурсах: «Чёртова Дюжина», «Фант Лабораторная Работа», «Астра-Блиц».

Любимые авторы: Стивен Кинг, Эдгар По, Говард Лавкрафт, Ричард Лаймон и многие другие. Предпочитает писать хоррор, но не чурается и других жанров, например, таких, как фантастика и юмор.

Публиковался в антологиях: «Звёзды не для нас», «Генератор Страхов», «Адское шоссе», «Готика». Редактор-составитель серии антологий «Фантастический Калейдоскоп».

Основное кредо автора: «Развлекаться во время творческого процесса и развлекать других результатами творчества».

Ссылки:

1) Группа автора в «Вконтакте»:

https://vk.com/dm_dark_mansion

2) Страница автора на сайте «Лаборатория Фантастики»:

https://fantlab.ru/autor73972

Андрей Бородин

Писатель, поэт и переводчик из Новосибирска, работающий в жанрах химерной прозы и химерного фэнтези.

Является главным редактором альманаха «Аконит» и отцом-основателем литературного объединения «Новый Коммориом». Создатель авторского проекта «Мифы Ктулху: энциклопедия».

Публиковался в некоторых журналах, фэнзинах и антологиях.

Андрей Каминский

Пишет давно, но, в основном, это сетевые публикации. Сферы интересов: темное фэнтези, хоррор, эротика, альтернативная и реальная история.

Любимые авторы: Роберт Говард, Кларк Эштон Смит, Говард Филлипс Лавкрафт, Уилбур Смит, Андрей Дашков.

Есть фанатский сборник рассказов по вселенной Хайборийской эры. Написан по итогам участия в конкурсах, посвященных Хайборийской эре на сайте «Хайборийский мир». Там же принимал участие в нескольких хоррор-конкурсах.

Ссылки:

1) Страница автора на сайте «Author. Тoday»:

https://author.today/u/ostgot061

2) Страница сборника рассказов по вселенной Хайборийской эры на сайте «Лаборатория Фантастики»:

https://fantlab.ru/work975021

Антон Темхагин

Пишет столько, сколько себя помнит. Любовь к хоррору идет еще с детства: примерно в 9 лет написал фанфик по мотивам фильма «Фантазм» с реками крови и прочими ужасами. О Лавкрафте узнал позже – хорошо помнит, как не мог оторваться от его «Шепчущего во тьме». С тех пор прочитал у него все.

Рассказы автора можно найти на «Мракопедии» и «Ютубе», да и вообще в сети.

Антон Филипович

Родился и проживает в Симферополе. Писать начал с конца 2016 года, работает преимущественно в жанрах фантастики, хоррора, фэнтези и вирда. Призёр и финалист сетевых литературных конкурсов: «Астра-Блиц», «Зарисовка-мини», «ФантЛабораторная работа», «Хиж-Нано».

Публиковался в различных сборниках рассказов и стихов.

Вадим Вербицкий

Автор малой прозы. В своем творчестве отдает предпочтение макабрическому жанру, хоррору, мистике и мрачному сюрреализму, черпая вдохновение в произведениях любимых авторов и просто спонтанных мрачных настроениях. В число избранных вдохновителей входят: Г. Уэллс, Р. И. Говард, Г. Ф. Лавкрафт, К. Э. Смит и др.

Родился и проживает в г. Одесса, в Украине. В 2004 г. окончил Одесский национальный университет. Любимые занятия – проводить время с семьей, читать художественную литературу и писать собственные сочинения.

Первые пробы пера начались в 2016 г., затем последовал ряд публикаций в нескольких периодиках и антологиях.

Влад Волков

Писатель, поэт, философ.

Пишет прозу и стихотворения в жанрах ужасов, мистики, фэнтези, фантастики. Предпочтение отдаёт «лавкрафтовской» тематике. В сфере интересов также мифология, криптозоология, конспирология. В хорроре предпочитает изучать первобытный страх человека перед неведомым и непознанным, дикой природой, её тайнами и загадками, но также в своих произведениях обращается и к устоявшимся архетипичным образам.

Публиковался в сериях «Из России с ужасами» (Хоррорскоп), «К западу от октября», «Классики и современники» (МСРП) и других.

Ева Блэк

Труженица офиса, примерная жена.

Тот самый человек, который с лёгкостью найдет нужные слова для поздравления коллег на любой праздник или превратит простой ужин в праздничный пир. С детства любит сказки и волшебные истории, поэтому в жизни стремится совершать маленькие чудеса.

Но иногда не прочь выйти из зоны комфорта. В 2019 году решила попробовать себя в серьёзном писательстве. Участвовала в Международном литературном конкурсе «Драконы и другие фэнтезийные существа». Победителем не стала, но её рассказ «Слеза Дарахуса» был опубликован в сборнике «Opus Draconum: Истории об удивительных существах мира фэнтези» (Изд. Перископ-Волга, 2020 г.).

Илья Вьюков

Родился с талантами, видеть то, что другим не познать. И тот, кто увидит хоть раз, окрасится кровью их глаз.

Ведь он видит другое: монструозное, иное. И рисует об этом на холстах. А рассказы описывает в тетрадках.

Ибо открыт у него третий глаз. И постигнув скверны враз. Он увидит другой мир в инфернальных снах. И опишет, всё это в своих жутчайших книгах.

Ссылки:

1) Страница автора в «Вконтакте»:

https://vk.com/vyujanin

Максим Горенский

Писать рассказы начал в 2016-м году.

В 2018-м впервые опубликовался на страницах хоррор-альманаха «Fantomas» под псевдонимом Максим Григорьев. Затем публиковался с рассказами в жанре ужасов и мистики в журнале «Tell me something». Дважды выигрывал в конкурсах, проводимых крафтовым литературным журналом «Рассказы». С 2021-го года периодически публикуется в онлайн-журнале «Darker» в разделе «Симфонии тьмы». В 2022-м вошёл в антологию «Хоррорку» от издательства Хорроскоп.

Из авторов больше всего нравятся Роберт Эйкман и Говард Лавкрафт. Кроме того, отдельные произведения: «Дракула» Брэма Стокера, «Кладбище домашних животных» Стивена Кинга, «Человек, который смеётся» Виктора Гюго и «Преступление и наказание» Достоевского.

Ссылки:

1) Группа автора в «Вконтакте»:

https://vk.com/horofgor

Максим Кабир

Писатель, поэт. Автор книг «Мухи», «Скелеты», «Клювы», «Век кошмаров», и других романов и авторских сборников.

Ссылки:

1) Страница автора на сайте интернет-магазина «ЛитРес»:

https://www.litres.ru/maksim-kabir/

Марина Беляева

Окончила в 2013-ом году Российский Государственный Гуманитарный Университет по специальности «История театра и кино». С 2017-го года работает сценаристом для короткометражных мультфильмов, анимационных сериалов, а также видеоигр. Постоянный автор журналов «Мир Фантастики», «Cosmopolitan» и интернет-портала «Это надо видеть».

Участница конкурса «Автор пишет» от «RApire Productions», занявшая II место с рассказом «Клептоманка».

Победительница конкурса «Маленькая повесть со счастливым концом» от журнала «Юность» и конкурса М. Г. Успенского в категории «Фантастический рассказ».

В 2020-ом году опубликовала книгу «Феи Гант-Дорвенского леса» (издательство «Перископ-Волга»).

В марте 2022 года закончила Курсы сценарного мастерства «Союзмультфильма», став постоянным автором студии.

Николай Скуратов

Уральский писатель, работающий в жанрах пост-хоррор, мистика, сюрреализм.

Публикации в бумажных и электронных изданиях: «Настоящая любовь» (журнал «Redrum», №7, 2016), «И о том, что грядет» (сборник «Квазар. Weird fiction», 2016), «Брат 57» (журнал «Darker», февраль 2017), «Мама» (сборник «О любви», альманах «Если б я был писателем», 2017), «Помни меня» (сборник «Discworld», выпуск III/2019, изд-во «Перископ-Волга», 2019), «За железной дверью» (альманах «Чемоданъ», №1, 2019), «Дредноут» (журнал «Аконит», №6, 2019), «Яйцеклетка» (антология русского хоррора «Происхождение мрака», изд-во «Перископ-Волга», 2019) и др.

Роман Дремичев

Независимый автор, работающий в жанрах хоррора и фэнтези. Самостоятельным творчеством начал заниматься еще со школьной скамьи, но о профессиональной деятельности в то время не задумывался, воспринимая все как хобби.

Литературный настрой получил после знакомства с работами Роберта И. Говарда, Говарда Ф. Лавкрафта, Лина Картера и многих других, включая иностранных и советских классиков.

Некоторое время занимался коммерческими переводами текстов зарубежных авторов.

Есть несколько публикаций в интернет-журнале «Аконит».

С наиболее полным на сегодняшний день объемом творческих работ можно ознакомиться на сайте Proza.ru.

Сергей Нечаев

Обнаружил интерес к писательству в старших классах. С удовольствием перечитывает произведения К. Э. Смита, Г. Ф. Лавкрафта, Ф. Гарднера, Р. И. Говарда, а также японских классиков О. Дадзая и Ю. Мисиму.

Вошёл в число авторов антологии памяти К. Э. Смита «Апокалипсис Грёз».

Наши книги

Генератор Страхов

(антология рассказов тёмных жанров)

Это путешествие в непредсказуемый и опасный мир, где за каждым поворотом могут таиться чудовища.

Проклятая книга, которая убивает всех, кто заглянет в её конец, не прочитав перед этим всё остальное. Странный город, населённый страшными существами, где кошмары становятся явью. Мать, желающая принести в жертву дочь. Живой астероид, который жаждет поглотить неосторожных исследователей.

А также: злобные хомячки, правительственные эксперименты, жуткие чудовища, психи в космосе и многое другое. Всё это живет и ждет, убивает и умирает на страницах «Генератора Страхов».

Шёпот грёз безумных

(антология микрорассказов тёмных жанров)

О чём могут шептать безумные грёзы?

О разном. Они могут рассказать о женщине, спасающей своего ребёнка от страшной твари. Или о фотографиях, которые можно использовать для убийства. О растении-паразите, уничтожившем целую семью.

Не отворачивайтесь, не затыкайте уши. Шёпот уже у вас в голове. Девушка, в груди которой сдох сверчок. Воющая стая ночных собак. Дерево-людоед. Тварь из-подо льда. Призрачный кот.

Контакты

1) Группа серии «Фантастический Калейдоскоп» в «Вконтакте»:

https://vk.com/dm_fk

Примечания

1

Организация, запрещённая на территории России.

2

Прометей – (Греч.) В эзотерическом понимании – греческий логос; тот, кто, принес на землю божественный огонь (разум и сознание). Подобное объяснение встречается у Е. П. Блаватской в ее книге «Теософский словарь».

3

Организация, запрещённая на территории России.

4

Гномон – (от др. греч. – указатель) самый древний астрономический инструмент, позволяющий по наименьшей длине его тени определить угловую высоту Солнца. Кратчайшая тень указывает и направление истинного меридиана.

5

Мангака – художник, рисующий мангу (японские комиксы).

6

Сёдзи – дверь или перегородка в японском доме, состоящая из деревянных рам и бумаги.

7

Кайдан – традиционный японский рассказ о встречах со сверхъестественным. Далее приведен вольный пересказ кайдана из манги-сборника «100 призрачных историй».

8

Тодай – сокращенное название Токийского университета.

Content

Фантастический Калейдоскоп: Ктулху фхтагн! Том I

Затворник из Провиденса и Ктулху фхтагн! Александр Лещенко

Полюс Максим Кабир

Цветы из космоса Екатерина Галактионова

Паранойя Сергей Нечаев

Житие святой Паолы Марина Беляева

Дольмен Андрей Каминский

Дары морю Александр Лещенко

Полуночный канал: нулевая запись Ева Блэк

Дитя Р’льеха Арсений Донников

Черным-черно Андрей Бородин

Имя призванного Вадим Вербицкий

Лабиринт Ночи Анастасия Шалункова

Лицо на сёдзи Алдана Букова

Месяц в Уэлене Юрий Погуляй

Пляска Чпырха Андрей Куприн

Крошка Лху и козявки Михаил Ямской

Остров демонов Андрей Каминский

Скульптор Николай Скуратов

Красные столбы Антон Темхагин

История господина Р. Вадим Астанин

Пасть Дьявола Александр Лещенко

В крипте Р’льеха Роман Дремичев

Кладбищенская черемша Герман Шендеров

Похвали меня Юрий Табашников

Зов из Красной Пустыни Максим Горенский

По ту сторону ночи Антон Филипович

Царь медуз Сергей Лёвин

Бонус

Пустыня Ньярлатхотепа Илья Вьюков

Память (по Лавкрафту) Влад Волков

Заброшенный район Александр Лещенко

Тайна Червя Влад Волков

Сон Илья Вьюков

Похороненный у моря Влад Волков

Ритуал Илья Вьюков

Инсмутский бар «Древние Боги» Илья Вьюков

На ритуале «Ктулху фхтагн!» говорили

Наши книги

Примечания