Эшколь Нево

Медовые дни

Eshkol Nevo

Ha-Miqveh ha-Aharon be-Sibir

THE LOST SOLOS

Copyright © Eshkol Nevo

© Издание на русском языке, перевод на русский язык, оформление. Издательство «Синдбад», 2021

* * *

Посвящается Анат

1

Можно было ожидать, что люди будут передавать эту историю из уст в уста, шептаться о ней на лестничных площадках или в спальнях и долгие годы пересказывать ее в мельчайших подробностях, но, как ни странно, когда она случилась – несмотря на то, что были свидетели, очевидцы в буквальном смысле слова, – никто о ней даже не обмолвился. Ни на иврите, ни по-русски, ни по-американски. Как будто все решили, что время прикроет скандал, словно пеленой, и секунды, как снежинки, слипнутся в минуты. Все равно никто не поверит.

Но если, допустим, в полночь кто-нибудь принесет лестницу и приставит ее к западной стене здания мэрии, если проворные ноги, ступенька за ступенькой, заберутся по ней и решительная рука откроет нужное окно (разбивать необходимости нет: архивариус мэрии Реувен любит оставлять его приоткрытым, чтобы поддувал легкий ветерок), то он без всякого труда, щелкнув выключателем, зажжет свет и найдет во втором ряду, на одной из нижних полок, слегка разлохматившуюся по краям папку «Пожертвования 1993–1994», а в ней, быстро перелистав бумаги, – адресованное мэру официальное письмо от Джеремайи Мендельштрума из Хилборна, штат Нью-Джерси.

Следует сразу предупредить читателя: это письмо хоть и официальное, но отнюдь не короткое, ибо с Джеремайей Мендельштрумом, похоже, произошло то, что иногда происходит с теми, кто берет в руку перо: оно увлекло его за собой. Возможно, свою лепту внесло и одиночество – причина всех излишеств. В результате, вопреки первоначальному намерению господина Мендельштрума сделать сжатое деловое предложение, на первых двух страницах он неожиданно увлекся описанием госпожи Мендельштрум (ушедшей в мир иной), и эти строки отнюдь не отличались лаконизмом, но были длинными и мутными, как тоска. Не ограничиваясь затасканными определениями – «праведница», «образцовая супруга, какой больше не сыскать» и прочими, – он знакомил читателя с мельчайшими подробностями их совместной жизни: описывал их первую неловкую встречу на церемонии обрезания у Фришбергов (как она отошла в сторону, не в силах смотреть на процесс удаления крайней плоти, и как он, не в силах не смотреть на нее, повернул к ней голову) и их вечернюю прогулку от Вест-Виллиджа до Гудзона, случившуюся годом позже, во время которой она посвятила его в свои планы и сказала: «Мне важно, чтоб ты знал: я не из тех, кто, гуляя с любимым по набережной Гудзона, посвящает его в свои планы только для того, чтобы через два месяца забеременеть и отказаться от всех этих планов». – «Боже упаси! Ни в коем случае!» – сказал он, но сердце у него чуть не выскочило из груди, потому что она впервые сказала – пусть и не напрямую, – что любит его. В следующие сорок лет она признавалась ему в любви всего несколько раз, но так истово, словно читала молитву, заставляя его – в промежутках – мечтать о повторении; и вот сейчас, после ее ухода, он с сожалением обнаружил, что мечтать ему больше не о чем. Да, время от времени она смотрела на него глазами его детей, а одна из внучек, младшая дочь старшего сына, улыбалась в точности как она (а выражая удивление, точно так же вскидывала брови), но Америка, сами понимаете, это не Израиль: американские семьи больше напоминают осколки разбитой вазы, чем элементы пазла, поэтому жизнь, если не считать праздничных застолий в еврейский Новый год и Песах, потеряла для него всякий смысл. Один день походил на другой, и даже богатство, ради которого он все эти годы трудился с утра до вечера, даже богатство его уже не радовало. Именно по этой причине ему и пришла мысль увековечить память любимой с помощью новой миквы, построенной в Городе праведников, куда они с супругой планировали съездить вместе еще прошлым летом (даже купили билеты на самолет и путеводитель по могилам праведников – в английском переводе, разумеется), но однажды в воскресенье, когда он листал газеты, из спальни донесся глухой стук, словно кто-то ударил кулаком по боксерской груше.

Но писать про это подробно он не хотел. Не мог он подробно писать про это. Возможно, не сможет никогда. И вместо этого перешел к сути дела.

Как уже упоминалось, он намеревался принести в дар Городу праведников новую микву, взяв на себя все связанные с этим расходы, и выдвигал всего одно условие; вернее сказать, это было не столько условие, сколько надежда, мерцавшая в нем, как заупокойная свеча в подсвечнике: что здание миквы – и табличка с именем его жены на входе – будет построено к будущему лету, когда он намеревался посетить Святую землю. Если, конечно, на то будет Божья воля.

* * *

С того дня, как Моше Бен-Цук надел кипу и переехал в Город праведников, он изо всех сил старался вести себя как человек, родившийся заново, и на все свои былые безумства смотрел с безопасного расстояния. Однако вопреки всем стараниям у него сохранилось несколько привычек, приобретенных в его бытность кибуцником с разбитым сердцем и офицером разведки с секретной-военной-базы-про-которую-знают-все: он продолжал коллекционировать карты, напевать под нос песни Шалома Ханоха, выкуривать после обеда одну сигарету «Ноблес» и отгонять рукой запах Айелет, стоило ему его учуять.

Запах Айелет не походил на аромат корицы или определенной марки шампуня. Просто это был ее запах. И каждый раз, когда его нос улавливал этот запах, будь то возле полки молочных продуктов в супермаркете, у качелей в парке аттракционов, а то и (не иначе, то были происки дьявола) в синагоге, его рука решительно его отгоняла, но глаза – хотя Бен-Цук и знал, что шансов на это ноль, да и с чего бы вдруг, – его глаза начинали шарить по сторонам: а что, если все-таки…

В то утро запах Айелет проник в машину вместе с зимним ветром. Бен-Цук немедленно закрыл окно, но стало только хуже: он оказался заперт в салоне с этим запахом, оставшись с ним один на один. Поэтому он снова открыл окно и попытался выгнать запах рукой, посмотрел в салонное зеркало, в зеркало заднего вида и опять в салонное (хотя шансов ноль, да и с чего бы вдруг, и не дай бог, чтобы она вернулась), но в конце концов перевел взгляд на дорогу и нажал на педаль газа. Он знал, что сейчас ему лучше всего приехать на работу. И поскорее. Там он хотя бы сможет сунуть нос в чужие дела.

Как личный помощник мэра по связям с общественностью, Бен-Цук располагал просторным кабинетом, по стенам которого он развесил разнообразные карты: необходимые (такие, как карта синагог и карта религиозных школ), духоподъемные (такие, как карта ежегодных пожертвований) и совершенно бесполезные, составленные исключительно из любви к картографии (такие, как карта географического распределения автомобилей фирмы «Субару» по годам производства или карта обитания городских сумасшедших).

На еженедельные заседания горсовета он приходил раньше всех, чтобы успеть развесить свои карты и графики и использовать их во время дебатов («вот, случайно подготовил»), и точно так же поступил, когда совет собрался обсудить письмо вдовца-филантропа Джеремайи Мендельштрума.

– Такова сегодняшняя ситуация, – сказал Бен-Цук, вставая с места и энергично, хоть и наугад, тыча длинной тонкой указкой в середину карты микв.

Участники совещания невольно вздрогнули – с такой силой указка вонзилась в карту. Бен-Цук представлял собой человекоподобный шар, раздираемый изнутри многочисленными противоречивыми побуждениями. Под рукавами рубашки у него бугрились мышцы, и люди – ошибочно – принимали его за культуриста. Он смотрел глубоким пронзительным взглядом, в котором постоянно пылал огонь. Его щеки были всегда покрыты щетиной, но не потому, что он пренебрегал своим внешним видом, боже упаси, а потому, что буквально через несколько секунд после того, как он заканчивал бриться, она снова отрастала.

– К моему большому сожалению и при всем желании удовлетворить просьбу уважаемого филантропа, – говорил Бен-Цук, продолжая гулять по карте указкой, – у нас нет места для новой миквы. Их количество на квадратный метр в нашем городе больше, чем где бы то ни было на Ближнем Востоке. То же относится и к количеству микв на душу населения.

– Я не понимаю, что значит «нет места», – своим начальственным тоном – насмешливым, укоризненным и слегка раздраженным, каким он обычно разговаривал на совещаниях, – возразил мэр Авраам Данино. (Для личных бесед он приберегал совсем другой тон – отеческий, мягкий и доверительный. Бен-Цук проработал с ним уже два года, но так и не привык к этим резким переходам.) – Если места нет, Бен-Цук, мы его найдем! – Данино хлопнул рукой по столу. – Как говорится, стоит захотеть – и сказка станет былью!

– Но, господин мэр, даже если мы его найдем, мы неизбежно столкнемся с еще одной проблемой, – сказал Бен-Цук и прикрепил к карте очередной график. – Как видите, – он еще раз ткнул указкой в карту, – в настоящий момент, подчеркиваю, в настоящий момент в нашем городе достигнуто хрупкое равновесие между разными ветвями иудаизма с точки зрения владения миквами. Любая новая миква пошатнет этот баланс, если и вовсе его не разрушит.

Члены горсовета, сформированного с учетом того же священного принципа равновесия между разными религиозными течениями, согласно закивали. Никто не сомневался: это щекотливый вопрос.

– Так что ты предлагаешь? – спросил Данино, глядя на Бен-Цука своими печальными зелеными глазами. (Люди не привыкли видеть печаль в глазах мэра, и Бен-Цук не раз наблюдал, как при встрече с Данино, особенно при первой встрече, они впадают в растерянность.) – Нет, серьезно, Бен-Цук, – настаивал Данино, – у тебя есть план? Или мы должны сказать Мендельштруму, что нам не нужны его деньги? Пусть, мол, отдаст их другому городу?

– По правде говоря, если посмотреть на карту… – начал Бен-Цук и потянулся к еще одному графику.

– Да отвяжись ты от меня со своими картами! – крикнул мэр, засовывая руку за пояс штанов (как правило, люди, имеющие эту привычку, суют в штаны большие пальцы, оставляя другие снаружи, но Авраам Данино, наоборот, предпочитал совать за пояс четыре пальца, почти, а может и не почти, касаясь гениталий и оставляя большой палец снаружи). – У тебя есть решение? – Он повысил голос и нервно забарабанил большим пальцем по пряжке ремня. – Ре-ше-ни-е?!

Когда на Бен-Цука кричали, он немел. Уменьшался ростом и снова превращался в мальчишку, отправленного на воспитание в кибуц. Мальчишку, которого чуть ли не в первый же день отвели к водопаду на реке Иегудия и, подталкивая в спину, начали подзуживать: «Прыгни, ну! Давай, прыгни!» Мальчишку, которого не приняли в баскетбольную команду, хотя он не так уж плохо играл. Мальчишку, который в первый же вечер армейской службы провалился в канализационный люк и постеснялся позвать на помощь, потому что боялся, что над ним станут смеяться. Мальчишку, предпочитавшего помалкивать, потому что от любых его идей, даже самых лучших, чаще всего пренебрежительно отмахивались.

– Минуточку! Позвольте мне… – вдруг вступил в разговор представитель Министерства внутренних дел. – А что насчет пустого участка вон там?

Этого серьезного человека с худым, почти изможденным лицом прислали к ним из Иерусалима два года назад, когда в городском управлении обнаружились финансовые нарушения.

– Где? – Бен-Цук энергично лупил по карте указкой. – Здесь? Здесь? Здесь?

Представитель Министерства внутренних дел встал со стула, подошел к карте и показал пальцем на пустырь между городской окраиной и военной базой. Действительно, на этом участке не было ни одной миквы. Ни единой.

– Вы что, смеетесь? – Бен-Цук прислонил указку к стене. – Вы предлагаете построить микву в Сибири?!

Раздались негромкие смешки. Хихикали все, кроме мэра. Тот вынул руку из-за пояса, ударил ею по столу и изрек:

– Именно так мы и поступим с пожертвованием Мендельштрума. Построим первую – историческую по своему значению – микву в Сиби… в квартале Источник Гордости. Да станет он источником воды живой! Да явится в Сион наш избавитель!

– Но, – удивился Бен-Цук, – зачем им миква? Они ведь даже не… Нет уверенности, что они евреи.

– Бен-Цук, Бен-Цук… – снисходительно улыбнулся мэр. – Кому, как не тебе, знать, что никогда не поздно вернуться в лоно иудаизма. Завтра же поедешь туда и найдешь подходящее место.

– Но, Авраам… то есть уважаемый мэр! Женщины там пожилые. В их возрасте уже не бывает…

– Значит, откроем отделение для мужчин. Я хочу, чтобы к лету миква была готова. Как и просит этот человек.

* * *

За два года до этого, в день, когда в город приехали репатрианты из бывшего СССР, уроки в школах закончились в одиннадцать утра. Школьники стройными колоннами проследовали на центральную улицу, неся в руках плакаты с надписями черным фломастером: «Отпусти народ мой!», «Let my people go!» и просто «Добро пожаловать!» Многочисленные безработные прервали свой нерабочий день, чтобы тоже принять участие в торжественной – и исторической по своему значению – встрече репатриантов; в руках они гордо несли фотографии отказников; расторопные лоточники торговали вареной кукурузой и фруктовым мороженым, припрятав на дне своих тележек мерзавчики дешевой водки – на случай, если слухи о репатриантах окажутся верными. За пять минут до назначенного часа из огромных, заблаговременно установленных на нескольких балконах колонок грянула «Хава нагила» и группа местных пенсионеров, наряженных в форму солдат Красной армии (взятую мэрией напрокат в костюмерной театра), медленно и величаво прошествовала в первый ряд. Изумленная публика расступилась, освобождая им проход; руководивший мероприятием мэр с большим удовлетворением оглядел происходящее и уставился на поворот дороги, из-за которого должны были появиться автобусы.

Много месяцев подряд Авраам Данино совершал паломничество в Священный город, требуя у властей прислать ему хоть немного русских. Все близлежащие города уже получили свои квоты. Везде, куда прибывали русские, их встречали прохладно – пока не выяснялось, что репатрианты везут с собой отличное образование, неуемное честолюбие, светловолосых женщин и дополнительное финансирование городского бюджета, после чего настороженность сменялась искренним восхищением.

Снова и снова Данино приходилось с грустью смотреть на то, как автобусы, покидающие очередной центр интеграции репатриантов, направляются не к нему, а в другие города. Снова и снова он умолял и объяснял, что именно у него… благодаря климату… они будут чувствовать себя максимально комфортно. И именно он… то есть город, который он представляет… больше всех других нуждается в новой крови. В инъекции энергии. В позитивной – в полном смысле этого слова – иммиграции. И каждый раз он возвращался с пустыми руками.

Так продолжалось, пока из начальственных кабинетов, откуда он все это время слышал, что русских для него нет, вдруг неожиданно раздался голос, сообщивший, что они есть. Битком набитые репатриантами автобусы прибудут в город через несколько месяцев. Более точную дату ему сообщат позже.

Мэр не собирался упускать уникальную возможность. В воображении он уже видел, как Марина-Ольга-Ирина (насчет имени он еще не определился), гордо неся перед собой пышную грудь, выходит – последней – из автобуса, пропустив вперед супружеские пары, и с большим чемоданом в руке шагает совершенно одна. Ее муж предпочел остаться в России. Или даже лучше: насмерть замерз в ГУЛАГе. Она – Марина-Ольга-Ирина – уже не девочка; ноги у нее крепкие, плечи упругие, а глаза – надменные и в то же время голодные.

В глубине души он понимал, что ведет себя недостойно. Неприемлемо. Он знал, что мэр должен видеть в воображении наукоемкие предприятия, новые капиталовложения и масштабные стройки, но все, что ему удавалось себе представить, – это как он подходит к Марине-et-cetera (только что спустившейся со ступенек автобуса), смотрит в пучину ее глаз, пожимает ее нежную руку, произносит: «Здравствуйте! Добро пожаловать в Город праведников! Я Авраам Данино, мэр города, к вашим услугам» – и предлагает ей помочь донести чемодан, а она… Она отрицательно мотает головой и говорит (на иврите, с сильным, густым, возбуждающим акцентом): «Не знала, что в Израиле есть такие джентльмены». С ударением на «мены».

А что, если она, не дай бог, согласится и отдаст ему чемодан? Мысль о подобном развитии событий лишала его сна. Обычно съедавший двойную порцию слоеных пирожков и рогаликов, он сомневался, что сможет пройти значительное расстояние с тяжелым эмигрантским чемоданом в руке, и немедленно начал тренироваться. Каждый вечер он стал прогуливаться по Тополиной аллее от квартала Источник Гордости (красивые дома которого пустовали) до секретной-военной-базы-про-которую-знали-все и обратно. Правда, в день первой же тренировки ему на середине пути пришлось вызвать своего водителя, так как он начал задыхаться. После этого он купил кроссовки и спортивные штаны с лампасами, приказал строительному отделу немедленно заасфальтировать аллею, чтобы сделать ее удобнее для ходьбы, и пригласил Бен-Цука его сопровождать.

Он знал: при свидетелях стараешься сильнее.

Пока они шли, он впервые рассказал личному помощнику свою биографию.

– Когда мы бежали в Израиль, мы ночью спустились вот с этих гор, – он показал пальцем на восток. – Мой брат Нисим и я. Мы дрожали от холода. И от страха. Если бы нас поймали, убили бы. Или бросили бы в тюрьму в Дамаске. А это, поверь мне, хуже, чем умереть. Была зима, как сейчас. Валил снег. Один из нас то и дело поскальзывался на мокрых камнях и падал, а второй помогал ему встать. Только на рассвете мы пересекли границу. Выглянуло солнце, снегопад прекратился. Мы опустились на израненные колени и поцеловали влажную землю. Даже сейчас, когда я с тобой разговариваю, я ощущаю во рту вкус земли. Сколько нам было? Мне – тринадцать, Нисиму – одиннадцать. Дети. Отца у нас не было. Он нас бросил. Вернулся в Марокко, когда мы были совсем маленькие. «В нашем доме мужчина ты», – говорила мне мама. В ту ночь – тоже. Провожая нас в путь, она положила мне руку на лоб и сказала: «Ты старший. Ты отвечаешь за то, чтоб с головы твоего брата не упал ни один волос». Потом, в Израиле, нас разлучили. Нисима отправили в лагерь переселенцев, а меня – в кибуц: решили, что у меня есть потенциал. Но в кибуце я был «приемышем». Как и ты, сынок. Почему, по-твоему, я взял тебя на работу? Поверь мне, были претенденты и получше, с опытом. Но я сказал себе: я помогу этому мальчишке. Потому что мне не помогал никто. Я все делал сам, Бен-Цук. Вот этими вот руками. Так что, если я на тебя иногда и сержусь, то только потому, что хочу тебя закалить. Понимаешь? Ладно, я уже задыхаюсь. Давай вернемся.

Каждый день, решил Данино, они с Бен-Цуком будут увеличивать пройденное расстояние на один тополь. Пока не доберутся до рощи с видом на иногда-заснеженную-гору. И действительно: постепенно его мышцы твердели, грудь делалась все шире, а в своих фантазиях о Марине-et-cetera он заходил все дальше. Он поможет ей обосноваться в городе, и несколько месяцев они будут тайно встречаться. Культурные различия они компенсируют телесными удовольствиями: ласками и объятьями. Он не собирался рассказывать ей о Януке – зачем? Она все поймет сама и молча его утешит. Тогда он уйдет из своего унылого дома и переедет к ней. Ведь ему еще не поздно начать все заново. Еще не поздно.

– Первое впечатление – самое верное! – постоянно внушал он Бен-Цуку. – Мы должны скрыть свои недостатки и подчеркнуть достоинства. А главное – дать им ощущение дома. О чем больше всего мечтает репатриант после дороги? О пуфике – чтобы положить на него ноги. О горячей ванне – чтобы унять боль в пояснице. О подушке – чтобы опустить на нее голову.

Он относительно легко уговорил отчаявшегося подрядчика, строившего Источник Гордости, сдать дома в квартале ему в аренду. Небольшие красивые дома, возведенные, как утверждалось в рекламных проспектах, в соответствии с «высокими строительными стандартами» и «на продвинутом техническом уровне», не пользовались спросом и пустовали, – а все из-за удивительного видения, посетившего местного жителя по имени Йермиягу Ицхаки, о чем он сообщил всем желающим, расклеив на досках объявлений листовку следующего содержания: «Я – Йермиягу Ицхаки, проживающий в 4-м микрорайоне Города праведников. Удостоил меня Всевышний узреть чудо, и, аки велено мне было, передаю весть, полученную из уст праведника Нетанэля Анихба, каковой явился мне во сне, в белом одеянии, с ликом, сияющим, как у ангела, и рек таковые слова: “Нехорошо то деяние, что творится в месте, именуемом Источником Гордости”. И вопросил я его: “Каковое деяние? Отчего нехорошо оно в очах твоих?” И взял он меня за руку, и повел по горам и тропам. И пришли мы к домам квартала нового, и там указал он перстом на землю. И сделалась прозрачна земля, аки стекло, и узрел я гроб. И указал господин наш праведник на гроб, и рек: “Сие есть препона. Я, Нетанэль Анихба, я есмь тот, кто здесь погребен, и да не воздвигнутся дома на могиле моей, ибо дурно сие в очах Всевышнего”. – “Что же мне делать, господин мой?” – спросил я его. И рек он в ответ: “Тебе надлежит возвестить о том обитателей града сего и правителей его, дабы не ступала здесь нога смертного, ибо сие есть тяжкий грех и на грешника падет проклятие”». Не помогли подкрепленные официальными документами заверения подрядчика, что участок, на котором возвели квартал, был перед строительством тщательно исследован с целью убедиться, что на нем нет никаких могил, и что в процессе рытья котлована не было обнаружено ни единого гроба. Не помогло и официальное заявление Комитета по спасению древних захоронений, что по результатам проведенной проверки не было найдено ни одного праведника, носившего имя Нетанэль Анихба; хотя, оговаривались члены комитета (оговорка, противоречившая их собственному заявлению), вполне возможно, что прозвище Анихба, означающее «тайный», свидетельствует о скромности праведника, который получил его по примеру внука Хони Амаагаля, Ханана Анихба, прозванного так как раз по причине своей исключительной скромности; следовательно, остается вероятность того, что Нетанэль Анихба был настолько скромным, что уничтожил все письменные доказательства своей праведности. Не помогло даже журналистское расследование, опубликованное местной газетой и установившее, что Йермиягу Ицхаки обращался к подрядчику строительства с просьбой предоставить ему скидку на приобретение дома в квартале Источник Гордости и только после того, как получил отказ, сделал свое видение достоянием гласности.

Жители Города праведников относились к видениям подобного рода с трепетом. На протяжении долгой истории города слухи о них возникали с частотой землетрясений и составляли неотъемлемую часть местного культурного наследия. Более того, даже те, кто сомневался в чистоте намерений Йермиягу Ицхаки, боялись покупать дом, который в дальнейшем будет невозможно продать, если сбудется угроза Нетанэля Анихба.

Авраама Данино это бесило. В недавнем прошлом он сам был адептом культа могил праведников. Возжигал свечи. Привязывал к деревьям тряпочки и полиэтиленовые мешочки. Молился. Главным образом о том, чтобы небеса исполнили их с женой заветное желание. Но потом с Янукой случилось то, что случилось, и Данино затаил на всех этих мертвых праведников злобу; отныне он терпеливо ждал, когда представится случай свести с ними счеты.

Получив благословение раввинов (втайне недовольных культом, постепенно сложившимся вокруг Йермиягу Ицхаки: тот наладил продажу бутылок с запечатанным внутри благословением и подушек со своим портретом), Данино обратился к отчаявшемуся подрядчику и с его согласия выделил на подготовку домов к заселению новыми жильцами специальный бюджет. «У меня, – говорил он с гордостью, – репатрианты не будут месяцами гнить в центрах абсорбции. У меня они не успеют сойти с автобусов, как сразу получат ключ от нового дома».

Однако автобусы запаздывали. Прошло уже три часа, а они всё не появлялись. Школьники давно побросали плакаты на землю и, как свойственно детям, затеяли возню. Переодетые в солдат Красной армии пенсионеры сняли форму и вернулись в дом престарелых, где их ждал заслуженный дневной сон. Лоточники снизили цены, но покупателей на кукурузу – даже на «четыре-початка-за-десять-шекелей» – не находилось. И, как всегда в обстановке упадка духа и ужасной скуки, поползли слухи. Одни говорили, что верующие репатрианты попросили останавливаться возле каждой попадавшейся по дороге могилы праведника, чтобы упасть на нее ничком и полежать там некоторое время. Другие уверяли, что произошла дорожная авария и автобус свалился в русло пересохшей реки. Третьи невесело предполагали, что репатрианты, своими глазами увидев непритязательные дома и обшарпанное здание торгового центра, в последний момент потребовали разворачиваться и везти их в другой город, где есть торговый центр, достойный так называться.

В 22:00, через десять часов после назначенного срока, на склоне горы показался одинокий автобус. На центральной улице уже не было никого, если не считать двух мрачных мужчин в костюмах, помявшихся еще в полдень. Сильный холодный ветер гонял по обочинам плакаты «Добро пожаловать!» и уносил вдаль последние звуки музыки.

Мэр и Бен-Цук нерешительно подошли к стоянке. Сердце мэра колотилось в висках, в плечах и в пояснице; он и не знал, что сердце может стучать и там тоже. Он вынул правую руку из штанов и с печальным нетерпением стал ждать, пока послышится лязг открывающихся дверей.

* * *

В тот день Катя попросила Антона позволить ей сесть у окна, и, как обычно, он ей уступил. Ей хотелось смотреть на дорогу, чтобы запечатлеть в памяти каждый куст, каждый дорожный указатель, все то, что намекало на их будущее. Но не успел тронуться автобус, как ее длинные ресницы – Антон всегда ими восхищался – склеились. Прежде чем погрузиться в сон, она успела увидеть несколько красивых виноградников и лежащее на шоссе сбитое животное. То ли собаку, то ли лису. «Это не к добру! Мертвое животное на дороге – это не к добру!» – прозвучал у нее в голове голос покойной мамы. Катя заставила его умолкнуть, вернее притихнуть (трудно заставить умолкнуть звучащий у тебя в голове материнский голос), и он продолжал сопровождать ее во сне. Ей снилось, что она в своем родном городе едет в трамвае с мужчиной, своим первым мужем, и вдруг двери, даже не на остановке, открываются и в пустой вагон заходит Даниэль, Даник, ее любимый внук. Он в какой-то новой шапке с надписью на незнакомом языке. Она протягивает к нему руки, чтобы его обнять, но внук ее не узнает и смотрит на нее, как на чужую. Охваченная жгучей обидой, она поворачивается к первому мужу, но его рядом больше нет: исчез. «Как это на него похоже – взять и исчезнуть!» – мелькает у нее мысль. Тут раздается металлический звук, предшествующий объявлению очередной остановки, но вместо низкого, хорошо поставленного голоса диктора она слышит сокрушенный голос покойной матери, повторяющий: «Не к добру это. Не к добру. Не к добру».

Она ударилась лбом о спинку переднего сиденья и проснулась. В автобусе стоял шум и гам. Оказалось, нескольким пассажирам срочно понадобилось в туалет (давали о себе знать возраст и состояние мочевого пузыря), и, посовещавшись, они подошли к водителю.

– Вы не могли бы остановиться? – обратились они к нему по-русски. – Нам хотелось бы… выйти и выпить чаю, – объяснили они, постеснявшись сообщить истинную причину.

Водитель даже не повернул к ним головы.

– Эй, слушай! – сказали они громче и уже не так вежливо. – Останови автобус! Мы хотим чаю! Пожалуйста!

Водитель посмотрел на них в зеркало, задумчиво почесал нос и продолжал ехать.

– Стоп! Стоп! Стоп! – закричал один из пассажиров, и это слово водитель понял, потому что посмотрел на них другим, более решительным взглядом. Он слышал от других водителей рассказы о русских, которые категорически отказывались ехать туда, куда их направили, и требовали, чтобы их везли назад, в центральную часть страны. «Ну уж нет, – подумал он. – Со мной этот номер не пройдет. Только не в мою смену». И он надавил на педаль газа.

Автобус дернуло, и страдающим пассажирам стало совсем невмоготу. Мужчина, кричавший «Стоп!», придвинулся к водителю и показал рукой на свою ширинку. Тот окончательно рассвирепел. Ни стыда ни совести у этих русских! Он выругался и жестом приказал несчастному сесть на место вместе с его переполненным мочевым пузырем. Но хозяин мочевого пузыря не сел. С отчаянием человека, которому нечего терять, он снова показал на ширинку и вдобавок изобразил в воздухе небольшую дугу, начинавшуюся в паху и заканчивавшуюся за окном.

Автобус затормозил. Эта остановка и разбудила Катю.

Почти половина пассажиров поспешно высыпали из автобуса. Мужчины направились к ближайшим кустам, женщины отошли чуть подальше. Через несколько минут, успешно облегчившись, они вернулись, и тут выяснилось, что нет Анны Новиковой. На этот раз автобус покинули все пассажиры, кинувшись на поиски.

– Аня! Аня! – кричали те, кто хорошо ее знал.

– Новикова! Новикова! – кричали те, кто знал ее хуже.

– Никита! Никита! Где ты? Ты сейчас так мне нужен! – кричал Владик Гогельский, много лет назад работавший ассистентом оператора на съемках фильма Никиты Михалкова и с тех пор считавший себя не только крупным кинематографистом, но и близким другом легендарного режиссера.

– Если бы Никита был здесь, – сказал он Кате, шагавшей рядом с ним, – он бы уже сделал из этого фильм. По пути в свой новый дом в Израиле группа старушек делает привал, и одна из них пропадает. Катя, это же готовый сценарий!

В конце концов Анну Новикову нашли в не отмеченном ни в одном реестре склепе, куда она, оступившись, провалилась.

Годом позже в тот же склеп провалится заплутавший ученик иешивы, который отправит соответствующее взволнованное сообщение в Комитет по спасению древних захоронений, и тот после тщательной проверки объявит его могилой достопочтенного праведного законоучителя Шломо, так что вскоре эта могила превратится в место паломничества для всех, кто желает процветания своему бизнесу, а вокруг склепа образуется целая индустрия по производству футболок и бейсболок, а также организации экскурсий и лечебных сеансов в рамках холистической медицины. В результате мэр Авраам Данино будет вынужден, несмотря на горький опыт взаимодействия со всеми этими лжеправедниками, пойти на компромисс и обеспечить доступ к склепу, проложив к нему асфальтовую дорогу.

Но вот доступ к Анне Новиковой – как выяснилось, вывихнувшей ногу, – оказался затруднен, и операция по ее вызволению заняла несколько часов.

Глядя на Антона, руководившего спасательными работами (первый муж уже нашел бы предлог, чтоб исчезнуть), Катя испытывала гордость и вместе с тем сожаление. Почему они встретились так поздно? Когда он уже не способен… Черт… Когда он был моложе, он наверняка был… Может, теперь, в этой новой стране… Смена обстановки… Может, есть шанс? Она обняла себя за плечи, воображая, как они лежат в новой постели и его сильные руки сжимают ее.

Вечером, когда автобус наконец-то добрался до места назначения и за мгновенье до того, как открылись двери, Антон взял ее за руку, наклонился к ее уху и прошептал:

– Начинаем все заново, котик. В нашем-то возрасте. Кто бы мог подумать…

* * *

Через две недели после встречи автобуса с мигрантами мэр Авраам Данино приехал в Иерусалим.

– Кого вы мне привезли? Кого?! – жалобно спросил он.

– Но позвольте! Вы же сами просили. Можно даже сказать, требовали. Как вы это назвали? Качественная иммиграция, верно?

В голосе сотрудника Министерства внутренних дел, ответственного за расселение репатриантов, Аврааму Данино чудилась – да нет, не чудилась, а явственно звучала – насмешка.

– Но я думал… В смысле я предполагал… – промямлил он, и в его мозгу сам собой вспыхнул образ Марины-Ольги-Ирины. Вот она на высоких – но не слишком – каблуках приходит к нему в кабинет, чтобы оформить разрешение на пристройку к дому. Они склоняются над чертежами подрядчика, и она вдруг поднимает глаза и говорит: «Уважаемый мэр, я хочу задать вам один вопрос». – «Спрашивайте, не стесняйтесь, – отвечает он и добавляет: – И зовите меня просто Авраам». Она протягивает руку к его щеке, медленно ее гладит и говорит: «Авраам, скажите, почему вы такой невеселый?»

Черт! Он должен прекратить об этом думать! Нет никакой Марины! Не было и не будет! Как глупо с его стороны – в его-то возрасте! – надеяться, что большая любовь исцелит его скорбь.

– Господин мэр, так дело не пойдет, – сказал ответственный чиновник. – Вы не можете два года терроризировать нас, а потом взять и передумать. С живыми людьми так не поступают.

– Но что мне делать со всеми этими…

– Все они люди в высшей степени достойные. Интеллигенция… Да, большинство из них пенсионеры…

– Большинство? – крикнул Данино. – Да среди них нет ни одного моложе шестидесяти!

– …но при этом вполне самостоятельные. Ведь у русских принято, что бабушка и дедушка живут с детьми и внуками.

– И что из того?

– А то, что все, кто приехал в этом автобусе, – люди пожилые и не имеют родственников в Израиле. А если имеют, то те не захотели их у себя принять. Такие люди по определению должны быть талантливыми и находчивыми. Я абсолютно уверен, что они принесут вашему городу большую пользу.

– Но где вы их раскопали?! Скажите: где?

– Они сорганизовались еще там, в России, и подали просьбу репатриироваться в Израиль вместе, группой. По-моему, это здорово.

– Но они… – сказал Данино, сунув руку за пояс. – Они даже не говорят на иврите!

– Так учите русский, Данино. Мы оплатим вам курсы, если пожелаете, – захохотал чиновник и встал, давая понять, что разговор окончен.

* * *

В первую же зиму после приезда репатриантов, поселившихся в квартале Источник Гордости, пошел снег. Снег в Городе праведников шел почти каждый год, и, когда это случалось, жители Города грехов садились в пикапы, приезжали сюда, загружали снег в багажник и везли домой – показать детям. Но в ту зиму наблюдалось необычное явление: снег выпал исключительно в новом квартале, но не в остальной части города. И правда, в центре на землю опустилось всего несколько мгновенно растаявших снежинок, зато в Источнике Гордости высились полуметровые, если не больше, сугробы.

– Эстер, ты даже не представляешь, что там творится! – сказал почтальон, вернувшись домой и поднося руки к спиральному электрообогревателю в гостиной ближе, чем обычно (почтальон был единственным из горожан, кто регулярно – по долгу службы – посещал квартал). – Сибирь! Настоящая Сибирь!

– Сибирь! Настоящая Сибирь! – на следующий день повторила Эстер своей парикмахерше Симоне. – Ты даже не представляешь, что там творится!

Поскольку слова, произнесенные в парикмахерской Симоны, распространялись со скоростью чернил, растекающихся по льняному полотну, то вскоре к новому кварталу прочно приклеилось обидное прозвище «Сибирь», а к реальному километру, отделявшему его от города, добавилось несколько воображаемых.

* * *

Каждый вечер, незадолго до того, как солнце скрывалось за антеннами военной базы, Антон клал руку Кате на плечо и говорил:

– Ну что, котик, пошли?

Она и сама знала, что им пора на ежедневную прогулку, но ей нравилось чувствовать его руку на своем плече, нравилось, что он зовет ее «котиком», поэтому она позволяла ему командовать собой, подавать пальто и открывать перед ней дверь. Зато во всем остальном он ей всегда уступал.

На улице они встретились с пассажирами автобуса в полном составе. С той поездки прошло уже два года, но, как это ни удивительно, никто из прибывших не умер. Иногда, попивая вечерний глинтвейн, Катя и Антон гадали, кто из репатриантов первым покинет этот мир. Как-никак все они в возрасте, и когда-нибудь это должно случиться. Антон вслух сочинял умершему эпитафию, а Катя смеялась до слез – у него здорово получалось – и протягивала к нему свой стакан, чтобы чокнуться еще раз. На следующий день они спускались по ступенькам крыльца, выходили на улицу и с замиранием сердца ждали: появится тот, кого они вчера оплакивали, на вечерней прогулке или нет. Кроме них никто об этом не знал; это был их секрет. (Однажды Антон, несмотря на ее протесты, заявил, что первым умрет он, и начал сочинять надгробную речь для самого себя, но, хотя речь получилась смешная – действительно смешная, – Катя даже не улыбнулась.)

Встречаясь с жителями квартала, они всем говорили: «Добрый вечер». За единственным исключением. Того, кого они вчера «хоронили», они приветствовали словами: «Крепкого вам здоровья!» Все гуляющие – парами или поодиночке – направлялись к аллее. Некоторые вели на поводке собак, но никто не шел с детьми. Они все еще носили привезенную с собой одежду и говорили на тамошнем языке; транзисторный приемник Шпильмана, с которым тот не расставался, плотно прижимая его к уху, все еще был настроен на московскую радиостанцию; и даже погода (Катя помнила, что писала ей Таня в своем первом письме: «Погода в Израиле ужасная. Воздух влажный, липкий, душный и тяжелый, ходишь как будто по уши в компоте»), даже погода в этом городе походила на тамошнюю: зимой уши и нос ощутимо пощипывало, а летом по ночам бывало прохладно. В том числе и по этой причине Катя ни за что не согласилась бы жить на равнине. Даже если бы Таня пригласила ее перебраться к ним.

«А все-таки обидно, что она нас не приглашает, – подумала Катя. – Тогда я смогла бы отказаться». Она обхватила мускулистую руку Антона, и они зашагали по Тополиной аллее, начинавшейся в их квартале, а заканчивавшейся у железных ворот военной базы. Справа тянулась засаженная оливами широкая долина, слева – роща карликовых кипарисов, разбитая в память о каком-то человеке (жаль, что она не в состоянии прочитать табличку); чуть дальше пасся красивый конь шоколадного цвета. По субботам собирались желающие на нем покататься, но в остальные дни недели он стоял без дела или бегал по сооруженному на скорую руку загону. Конь был так красив (литые мускулы, крепкий круп), что вызывал у Кати непристойные мысли. И хотя такие вещи обычно смешили Антона, она не спешила делиться ими с ним – зачем сыпать соль на раны.

За загоном раскинулся пустырь, и иногда там мелькал лисий хвост. Как-то раз, когда к ним в гости приезжал Даниэль, они увидели лису так близко, что мальчик захотел ее погладить, но Антон ему не позволил.

– Лисы кусаются, – объяснил он. – Лучше их не нервировать.

– Но кто же тогда их погладит? – огорчился Даниэль. – Все их боятся, и никто не гладит!

– А может, они не любят, чтобы их гладили? Кто знает? – сказал Антон.

– Сам посмотри, какой у нее пушистый хвост. Наверное, мягкий. Наверно, ей очень приятно, когда ее гладят, – буркнул Даниэль и неохотно пошел дальше, но тут обернулся, еще раз взглянул на лису, а потом, обращаясь к бабушке, проворчал: – Даже если у вас тут и попадется что-нибудь интересное, так вы сразу: нельзя!

Катю пронзил страх. Что, если настанет день, когда ему надоест проводить субботу с бабушкой, и он перестанет к ним приезжать? Что, если она лишится возможности видеть веселые искорки в его глазах, наблюдать, как он с аппетитом уплетает испеченные специально для него пирожки с мясом, слушать его умные вопросы? «А почему вы переехали в Израиль? Из-за меня? Как-то странно… А почему вы не говорите на иврите? Бабуль, а какая ты была, когда была маленькой? Непослушная? А Антон? А почему ты не живешь с нами, как бабушка Михаэля и бабушка Эди?»

После лисьего пустыря аллея изгибается и сворачивает к военной базе, но до ее ворот они никогда не добираются. Антон не любит туда ходить. От вида военной формы ему становится плохо. «От военной формы и армии пахнет мороженой картошкой, – говорит он. – Этот запах одинаковый во всех странах мира». Однажды они подошли к воротам слишком близко, и он вдруг задрожал всем телом. У него затряслись плечи, руки, колени. Но объяснить, в чем дело, он наотрез отказался.

– Антон, я же просто… – взмолилась она. – Может, если ты расскажешь, я смогу тебе помочь?

Но он ответил с несвойственной ему грубостью:

– Мне не нужна ничья помощь. И рассказывать я ничего не хочу. Я прошу только об одном: пойдем назад. Я требую слишком многого?

На обратном пути он снова взял ее под руку и уже своим обычным голосом сказал:

– Ну вот, теперь во мне появилась загадка… По-моему, это романтично, а?

Дома в их квартале были разбросаны по склону горы, словно овцы. «Может, в один прекрасный день, – думала Катя, – какой-нибудь дом разинет пасть и заблеет?» По небу на фоне красного предзакатного солнца летали птицы. Там она наперечет знала имена всех птиц, но здесь было много таких, каких она раньше никогда не видела. Поэтому она молча смотрела, как они – одни с шумом, другие беззвучно – машут крыльями; одни – маленькими, другие – большими. Антон тем временем рассказывал ей, что бы он, будь его воля, изменил у них в квартале. Когда они шли домой, его всегда переполняли самые разные идеи. Надо организовать шахматный клуб. Он будет открыт по утрам, потому что утром мозг работает лучше всего. Установить металлические поручни вдоль Тополиной аллеи для тех, кому трудно передвигаться. Основать публичную библиотеку с книгами на русском языке. Наладить изучение иврита. И пусть преподаватели приходят к ученикам на дом. Нет, не преподаватели, а преподавательницы! Молодые! Загорелые! В топах с открытым пупком! Чтобы у студентов был стимул учиться.

Последний пункт в список он добавил только потому, что заподозрил: Катя его не слушает. Она в ответ легонько ущипнула его за руку: мол, слушаю, слушаю.

Позже, дома, они повесили на вешалку пальто, и он ушел к себе в комнату напечатать свои предложения на привезенной из России пишущей машинке. По дороге в Израиль у машинки отломилась буква «Х», приделать ее назад он не смог, и потому ему приходилось проявлять чудеса изобретательности, формулируя свои мысли в словах без этой буквы.

Катя тем временем поставила чайник, заварила чай и налила два стакана, опустив в каждый по кусочку сахара. Когда стих стук машинки, она отнесла Антону стакан в подстаканнике – как он любил, полила цветы в горшках на подоконнике, удобрив почву размоченным в воде черствым хлебом, проверила подвешенный к ручке шкафа марлевый мешочек с простоквашей – готов ли творог – и вышла на балкон.

Дописав письмо, Антон сунул его в конверт (на котором Даниэль по его просьбе написал адрес мэрии), взял стул и присоединился к Кате. Погасив по пути единственную на балконе лампочку, чтобы светили только звезды, он молча сел. Они в последний раз прокашлялись, поудобнее откинулись на спинки стульев и замерли в ожидании. Он поправил воображаемый галстук, она задрала подбородок. Оба знали, что вот-вот начнется единственное культурное развлечение, доступное по вечерам у них в квартале. Концерт ре минор. В исполнении симфонического оркестра шакалов.

* * *

Утра, подобные этому, выдавались у Моше Бен-Цука не так уж редко. Обычно они совпадали с критическими днями его жены Менухи. Вынужденное долгое воздержание, продиктованное религиозным запретом, но в еще большей степени – ощущение, что ее это не только не огорчает, но даже радует, роняли ему в душу семена тревоги, дававшие буйную поросль, которая оплетала его изнутри, мешая дышать. Сегодня, например, пока она собирала детей в школу, он лежал в постели и прислушивался. Дети весело щебетали с мамой и друг с другом, но никто и не заглянул к нему в комнату. Даже младший (Моше считал его самым «своим», потому что тот походил на него как две капли воды; в роддоме он первым взял его на руки, так как у жены было кровотечение; он был привязан к папе и старался подражать его манере говорить и походке), даже младший – и тот не пришел. Бен-Цук помнил, что сам категорически запретил детям заходить по утрам в родительскую спальню, но вдруг почувствовал себя брошенным. Лишним. Как будто он им не отец, а отчим. Именно это чувство, не покидавшее его никогда (за исключением разве тех лет, когда он обрел счастье в объятьях Айелет, а она – в его объятьях, когда они ощущали себя одним целым), именно это чувство, что он везде чужой, и привело его в лоно религии. Чем глубже он погружался в веру, тем быстрее крепло в нем убеждение, что причина его одиночества – не воспитание в кибуце, куда его отправили после болезни и смерти матери и кончины отца, пережившего ее всего на полгода, а его постоянное стремление к постижению загадки жизни. Той загадки, которую «они» не постигнут никогда. Теперь его окружали люди, вместе с ним разделяющие это тайное знание; мало того, он сумел создать на этой почве семью. Откуда же в нем снова ощущение пустоты? И какой смысл во всех его стараниях стать «своим», если даже в кругу собственной семьи он чувствует, что есть «он», а есть «они»? Может, лучше попробовать отыскать Айелет? Он найдет ее по запаху, одной рукой крепко обнимет за талию, второй закроет ей глаза и скажет: «Угадай, кто это».

Господи, помилуй, Господи, помилуй… Моше Бен-Цук спрыгнул с кровати. Эрекция топорщила его пижамные штаны. Как эта Лилит проникла в его мысли? Хватит, хватит, хватит! Он прожил без нее семь лет, семь спокойных лет. Нельзя позволить ей вторгаться в его сознание, иначе он пропадет в тумане любовной тоски. Он вышел на маленький балкон. На подоконнике стояли стеклянные банки с заготовками его жены Менухи. Капуста, оливки, морковь, ломтики арбуза, редька, огурцы – маленькие, средние, большие. Первое время она мариновала какой-нибудь один овощ (обычно в начале недели, чтобы можно было съесть в Шаббат), но в последний год это хобби полностью ею завладело, и на кухонном окне уже не хватало места для ее продукции.

Мелкие огурцы уже обесцветились, и это означало, что банку пора переставлять в холодильник. Но он этого не сделал, а вместо того облокотился о перила и стал поверх забора из банок смотреть на соседнее кладбище. В кибуце кладбище располагалось на отшибе, в кипарисовой роще, вдалеке от жилых домов, а здесь оно раскинулось в самом центре города. Все хотели жить как можно ближе к похороненным праведникам, и им самим удалось поселиться в этой квартире только благодаря отцу Менухи, раввину.

Он нашел глазами могилы главных праведников. Это не составило труда – в отличие от всех остальных, белых, они были выкрашены синим. Все «синие» сгрудились – как делали это и при жизни – вокруг святого ребе. Бен-Цук уставился на синие могилы (в надежде, что его защитит их святость), но хотя обычно это помогало, сегодня утром не подействовало. Он перевел взгляд с могил на стоящую возле них женщину. Она прикрывалась рукой от солнца – в точности, как когда-то Айелет. Нет, не может быть. Это абсолютно исключено. Он наклонился и прищурился, но женщина исчезла. Как будто ее и не было. Наверно, она ему привиделась. Конечно, привиделась. Он ушел с балкона, умылся и вытерся полотенцем с вышитыми словами «Я совершил(а) омовение в микве святого ребе». Но и это не помогло. Он понял, что ему нужна карта. Срочно! Он порылся в своих бумагах и нашел новейшую карту Города праведников. В масштабе 1: 20 000.

Странно. Он внимательно изучил карту. Сибирь на ней не отмечена. Он посмотрел на дату. Карта выпущена всего несколько месяцев назад, а люди живут в Сибири уже больше двух лет. Тем не менее на том месте, где она должна быть, значится: «Незастроенная городская территория». Наверно, это очередная мелкая пакость со стороны Данино. Как он хотел заполучить репатриантов! Как умолял Министерство внутренних дел, чтобы ему их прислали! И вот они приехали, а он в упор их не видит. Как будто они в чем-то перед ним провинились. В чем именно, никто не знал, но настроение начальника не было секретом для подчиненных. «Берегите ваши души», – словно говорил он им. Иными словами, сведите к минимуму все контакты с обитателями нового квартала, не отвечайте на их обращения, не выделяйте им денег и не приглашайте на мероприятия.

Недостаток информации порождает слухи. Рассказывали, что в Иом-кипур из домов Сибири слышалась музыка, а парочка жителей жарила барбекю. Что в Хануку у них в окнах не было видно ни одной ханукии, зато на заднем дворе одного дома стояла елка с гирляндой из цветных лампочек. Что они бывшие агенты КГБ, которых привезла в Израиль секретная-военная-база-про-которую-знают-все, и что им платят огромные деньги, чтобы они подслушивали русских ученых, помогающих Сирии делать атомную бомбу. Хуже того, они якобы подали заявление с просьбой вернуть их в «матушку Россию», уже пакуют вещи и вот-вот уедут. Их обвиняли в том, что они никогда не выходят в палисадник. Или в том, что они весь день проводят в палисаднике. Что они нашли затерянную могилу Нетанэля Анихба и молятся там лжемессии Шабтаю Цви. Что они поснимали с косяков своих дверей все мезузы. Что в их квартале нет ни одного человека с еврейской фамилией. И что все мужчины у них – необрезанные.

И вдруг – как снег на голову – Бен-Цук должен построить им микву. Именно им. И именно он. С какого перепугу? Не иначе, Данино задумал ему отомстить. Еще одна его мелкая пакость. Как он его просил! Как умолял! «Приходи ко мне работать! Ты принесешь городу большую пользу! Мне нужен твой командирский опыт!» Но в последнее время на заседаниях горсовета он только и делает, что ругает Бен-Цука, а когда тот выступает, закатывает глаза. Как будто Бен-Цук перед ним тоже в чем-то провинился. Но в чем? Бен-Цук этого не знал.

«Делать нечего, – уныло думал он. – Раз квартала нет на карте, придется туда съездить».

Он оделся потеплее, натянул черную вязаную шапку (говорили, что в Сибири холоднее, чем в городе) и отправился в путь.

Зная любовь израильтян к машинам, подрядчик перед каждым домом квартала Источник Гордости распланировал стоянку. Правда, ни у одного из обитателей Сибири не было машины. Поэтому, добравшись на своем «мицубиси» до места, Бен-Цук мог выбрать любую из десятков пустующих стоянок, большая часть из которых успела зарасти плющом, но по привычке – и на всякий случай – он припарковался возле тротуара.

Из машины он вышел с некоторой опаской. Дул сильный ветер, от которого раскачивались верхушки деревьев и мерзла шея.

Из ближайшего двора раздался львиный рык. Эта зверюга не могла быть собакой. Не могла, и все тут. Густая каштановая грива украшала ее голову, как корона. Она двигалась ленивой угрожающей походкой. Небось оттуда привезли, из своей России. Бен-Цук перешел на другую, более безопасную, сторону улицы и принялся разглядывать пристроенные к домам перголы. Он никогда раньше таких не видел. Коричневые, из толстого бруса, мрачные, как гробы, но при этом украшенные затейливой резьбой и зубцами по краям. Как на башенках песчаных замков. Или как в этом их кириллическом алфавите.

Погруженный в созерцание пергол, он чуть не столкнулся с мужчиной, который шел по улице, опираясь на дорогую трость с набалдашником в форме позолоченной орлиной головы.

– Здравствуйте, – поприветствовал его Бен-Цук, но тот не ответил.

А вот и еще один: весь в белом, лицо светится; он чем-то напомнил Бен-Цуку Нетанэля Анихба из видения Ицхаки. Но, как и первый, тоже проигнорировал его приветствие. Если бы он поздоровался в ответ, Бен-Цук спросил бы его: «Уважаемый, как вы считаете, где здесь лучше построить микву? Дело в том, что решить этот вопрос не так-то просто… По одной стороне – дома… Посередине – дорога… А по другой – крутой склон, который спускается в долину…» Но мужчина в белом прошествовал мимо, как будто ничего не слышал. А может, и правда не слышал?

Чуть поодаль, на автобусной остановке, сидели две пожилые женщины. «Может, спросить у них?» – подумал Бен-Цук. Тут из-за поворота появился и затормозил на остановке автобус. «Что за робость на меня сегодня напала? – рассердился на себя Бен-Цук. – С утра я сам не свой». Автобус отъехал, но женщины остались сидеть, где сидели. «Естественно, – понял он. – Где же еще им сидеть? Лавочек в Сибири нет. Данино не разрешил их ставить. Вот они и сидят на остановке. Но подходить к ним я, пожалуй, не стану. Еще набросятся на меня со своими претензиями, и придется в одиночку отдуваться за всю мэрию. И вообще, зря я сюда приехал. Теперь это ясно как божий день. Нельзя заниматься делами, если день начинается с мыслей об Айелет».

К нему подкатился футбольный мяч. «Ну, с этим-то я справлюсь», – подумал он, остановил мяч ногой и стал ждать, когда за мячом явится какой-нибудь мальчишка, с которым они поговорят на международном языке футбола. Он удивит его точным сильным ударом, и это сломает лед отчуждения. Но за мячом никто не шел. Улица так круто поднималась в гору, что мяч мог прикатиться с другого ее конца. Или с другой стороны земного шара. Бен-Цук стоял на ледяном ветру с мячом под мышкой и напрасно ждал его владельца. Устав от ожидания, он обратил внимание на небольшой холм позади автобусной остановки. Даже не холм, а нечто вроде пригорка, с которого открывался вид на долину. Бен-Цук закатал брюки (чтоб не испачкать), по скользкому склону забрался на пригорок и прикрыл рукой глаза от ветра. С дерева взлетел гриф; какое-то время он парил в воздухе, а затем поднялся выше и исчез за военной базой. Бен-Цук достал из кармана рубашки карту и отметил на ней эту территорию. Из кармана брюк вынул телефон и сдвинул с уха черную вязаную шапку.

– Ноам? Это Бен-Цук. Как дела?

– Привет, Бен-Цук. Куда ты запропастился? Я уж соскучился.

Бен-Цук знал, что Ноам – не настоящее имя его собеседника и что за его льстивыми словами скрывается корысть. Но ему все равно было приятно их слушать.

– Ноам, у меня для тебя есть работенка.

– Да? Вообще-то я сейчас завален работой…

Обычное дело: Ноам начинает торговаться.

– Брось, – перебил его Бен-Цук. – Ты не пожалеешь. У меня хороший бюджет. Плюс будет бонус. На твоем месте я бы не отказывался.

– Бонус?

– Все подробности потом. Приходи завтра… и не забудь захватить бинокль.

Бен-Цук убрал телефон в карман, натянул на замерзшее ухо шапку и еще какое-то время постоял на пригорке с чужим мячом в руках: может, кто-нибудь за ним все-таки придет? Никого не дождавшись, он бросил мяч в машину и поехал домой. Дети наверняка обрадуются новому мячу. Особенно младший. Что, если спрятать мяч за спиной? Войти в дом и неожиданно протянуть ему: вот тебе подарок? Возможно, блеск в его глазах и торопливое объятье – даже если он тут же вырвется и убежит – позволят Бен-Цуку хотя бы на несколько мгновений почувствовать себя не отчимом, а отцом?

* * *

В шесть лет Наим влюбился в птицу. Это был щегол с желтым пятном на крыле и с красной головой. Наим шел по полю, когда перед ним вдруг взлетела целая стая щеглов.

В семь лет Наиму удалось впервые погладить щегла. Это было возле магазина Мунира. Он сделал это на спор. Его друзья утверждали, что у него ничего не получится. Стоит ему приблизиться к щеглу, тот улетит.

В девять лет ему сел на плечо удод. Через несколько секунд он улетел, но Наим целый день вспоминал, как в тело вонзились его чудесные коготки.

В десять лет он выбросил клетку, которую подарила ему мама. Будь он старше, он сумел бы объяснить ей, что птицы хороши именно тем, что могут свободно летать.

Отец называл его птицеловом. То есть бездельником. Неисправимым лодырем. Дети его дразнили, щекотали ему шею перьями, кидались в него камнями, устраивали ему западни из веток и смеялись, когда он падал.

В пятнадцать лет он пришел на орнитологическую станцию, расположенную у озера-в-котором-нет-воды, и предложил себя в качестве волонтера. Арабский акцент ему удалось скрыть, но, узнав его имя, они согласились взять его только на должность уборщика. Он был рад и тому. Потому что с крыши женского туалета открывался великолепный обзор. Осенью, окончив смену, он поднимался туда, наблюдал за перелетными птицами и искал в определителе их названия.

Когда ему было пятнадцать с половиной, мальчишки в деревне забили камнями сипуху. «Зачем вы это сделали? – закричал он, глядя на умирающую птицу. – Зачем?!» – «Она приносит несчастье, – отвечали мальчишки. – Смотри, какая уродина». – «Ничего подобного! – возмутился Наим, задыхаясь от бессильного гнева. – Сипухи очень полезные! Они поедают мышей, которые вредят посевам! Даже в Коране написано, что нельзя их убивать!» – «Сипухи приносят несчастье», – стояли на своем мальчишки.

Когда ему было шестнадцать, отцу все это надоело. Он не побил сына и не свернул у него на глазах голову птице; он просто сказал: «Теперь ты мужчина. – И добавил: – Пора тебе зарабатывать на пропитание младшим братьям». На следующий день он взял его с собой на стройку и стал обучать основам ремесла. Как обращаться с зубилом, как перемешивать бетон, как обтесывать камни. И еще: как торговаться с евреями и как с ними работать. Как втайне гордиться собственным происхождением, а внешне демонстрировать покорность и смирение. Как создавать у них иллюзию, что всем заправляют они, хотя на самом деле это не так.

Когда ему было семнадцать, из Наима он превратился в Ноама. Первый подрядчик-еврей, с которым он работал, назвал его так по ошибке, но это имя приклеилось к нему. Вслед за подрядчиком его стали звать Ноамом рабочие, вслед за рабочими – их жены, а в конце концов и все остальные. Кроме матери и отца.

К двадцати одному году он уже и сам толком не знал, как его зовут – Наим или Ноам. Зато он знал, что приставшее к нему еврейское имя и еврейская внешность помогают получать заказы, предназначенные только для евреев. Иногда его нанимали в открытую, иногда – в более деликатных случаях, когда речь шла о строительстве синагоги или миквы, – для отвода глаз отдавали заказ липовому подрядчику (которому платили за молчание), но на самом деле всю работу делал Наим.

В двадцать три года Ноам-Наим купил на скопленные деньги свой первый бинокль, «Никон». Где бы ни работал, он всегда брал его с собой и в перерывах, когда другие рабочие ели или сплетничали (или ели и сплетничали), он – худощавый, почти тощий, с заостренным, как у птицы, лицом – находил самую лучшую для наблюдения за птицами точку, брал в руки висевший на груди бинокль и полностью отдавался созерцанию.

* * *

В субботу утром Антон повел Даниэля на прогулку по кварталу. Со стороны они казались дедом и внуком, а при сильном желании между ними можно было обнаружить и внешнее сходство: у обоих были похожие носы, горделивая осанка и манера при ходьбе чуть-чуть клониться вправо. Недавно Даниэль спросил его:

– Скажи, а я тебе кто?

Антон знал, что мальчик ждет от него точного ответа – например, «неродной внук» или «приемный внук», – но вместо этого сказал:

– Ты моя смешинка. А все остальное не имеет значения.

Даниэля этот ответ не устроил; он потребовал, чтобы Антон в который уже раз все ему подробно объяснил, и тот, как всегда, сдался. Он знал: детям (особенно тем, кого срывали с насиженного места) хочется жить в мире, где царит порядок. Он рассказал Даниэлю, что его бабушка была замужем за другим мужчиной, что этот мужчина исчез, сбежал, и бабушка много лет жила одна и очень грустила. Антон познакомился с ней в доме престарелых и увидел, что, хотя она и грустит, ее не так уж трудно рассмешить, и понял, что наконец-то нашел то, что так долго искал, то, ради чего стоит жить. Понял, что будет жить, чтобы радовать Катю.

– И когда Катя, то есть твоя бабушка, сказала, что у нее есть в еврейской стране внук и что она скучает по нему так сильно, что больно дышать, – продолжал Антон, – я поцеловал ей руку и сказал, что готов поехать в еврейскую страну – хотя я не еврей и не молюсь ни одному богу, – лишь бы ей стало легче дышать. Единственное, на что я не готов, так это лежать на печке в доме у детей, как это делали мои дед и прадед. Я ненавижу этот паразитический обычай и хочу, чтобы мы жили отдельно, в собственной квартире. Все это, – объяснял он Даниэлю в тысячный раз, – я сказал Кате, то есть твоей бабушке, еще до отъезда в Израиль, чтобы потом не возникло никаких недоразумений. Но один сюрприз меня все-таки ждал. Потому что внуком, о котором я столько слышал, оказался не кто-нибудь, а ты, Даник.

– А твой сын? Он не рассердился, что ты уехал в Израиль? – спросил Даниэль, и сердце у Антона сжалось.

Ох уж этот Даник… Вечно он задает самые неудобные вопросы.

– Мой сын уже большой, – через несколько секунд ответил он. – За него можно не волноваться. Он и без меня прекрасно справляется.

Даниэль приезжал к ним в гости каждую вторую субботу, и каждую вторую субботу они с Антоном ходили гулять. Чтобы дать Кате поспать. Она любила спать допоздна. В квартале не было ни детской площадки, ни сказочной избушки, в которой можно полазать, поэтому они просто ходили и разговаривали. Антон называл эти разговоры «мужскими»: «Потолкуем как мужик с мужиком». А о чем обычно говорят между собой мужчины? Например, с Даниэлем училась в одном классе девочка по имени Шони. Даниэль был в нее влюблен, но не решался к ней даже подойти.

– Почему?

– Потому что я репатриант. Потому что я ниже ее на полголовы. Потому что она – это она, а я – это я.

– Слушай меня внимательно, – назидательно произнес Антон. – Эта Соня…

– Шони, – поправил его Даниэль.

– Ну, Шони так Шони… – Антон чуть повысил голос: – Это она должна быть тебе благодарной за то, что ты ее любишь!

Затем он, имевший богатый опыт ухаживания за женщинами, решил дать Даниэлю несколько практических советов:

– Неважно, сколько тебе лет, в этих делах возраст значения не имеет. Начни оказывать знаки внимания ее лучшей подруге. Ревность способна разжечь самое слабое пламя. Смотри на нее в упор, а как только она поймает твой взгляд, сразу отвернись. Пусть ее одолеют сомнения: смотрел ты на нее или нет. Пропой ей на ухо строчку из какой-нибудь песни про любовь, буквально одну строчку, и сам себя оборви. Когда будете заходить в класс, открой перед ней дверь.

Слушая Антона, Даниэль чувствовал, как к нему возвращается уверенность, но доживала эта уверенность только до вечера субботы. От нее не оставалось и следа, стоило ему увидеться в классе с Шони.

– Найди у нее какой-нибудь недостаток, – однажды предложил Даниэлю Антон и, встретив его удивленный взгляд, поспешно добавил: – Не может быть, чтоб у нее не было ни одного недостатка. Они есть у всех. Если не внешние, то внутренние. Десять лет назад, в Москве, одна дамочка попросила меня помочь ей открыть заклинившую железную дверь, и я…

– Смотри! – воскликнул Даниэль и указал рукой на глубокую яму за автобусной остановкой.

«Что это со мной? – подумал Антон. – Ослеп я, что ли? Как же я не заметил эту яму? Я ведь раз сто мимо нее проходил».

Они осторожно приблизились к краю ямы. Откуда она здесь взялась? Собака разрыла? Нет, яма великовата. Кратер от падения метеорита? Нет, тогда яма маловата. Может, это вход в секретный тоннель, проложенный к секретной военной базе на той стороне долины? Но вход в секретный тоннель должен быть замаскирован…

– Понял! – хлопнул себя по лбу Антон. – Это клуб!

– Какой клуб? – удивился Даниэль.

– Шахматный клуб! В мэрии наконец-то получили мое письмо. – Антон попытался шагами измерить периметр ямы. – Так и есть, Даник. – Он ткнул пальцем в центр ямы. – Там будут стоять столы. На каждом столе – доска и часы. Возле каждого стола – два стула. А с этой стороны в стене будет окно с видом на долину. Чтобы тот, кто ждет хода соперника, мог скрыть волнение. Сделать вид, что он абсолютно спокоен: вот, сидит, глазеет на птиц. Здесь будет центральный вход и вешалка для верхней одежды, а здесь, в этом углу, поставят стол с кофе, чаем и маслинами. Маслины – это самое главное! Маслины улучшают мыслительные способности! Пойдем домой, Даник. Пора начинать подготовку. Судя по состоянию котлована, клуб откроется уже через несколько месяцев, а ты еще не все фигуры выучил!

* * *

Для Ноама и его бригады эта миква была не первой. Он успел накопить достаточно опыта, чтобы точно знать, какова должна быть площадь бассейна и сколько в него должно помещаться воды, какого размера должна быть площадка для банщицы, что такое «оцар» и «шокет-олаха», чем отличается мужская миква от женской и как предотвратить «зхилу», то есть протечку, которая сделает микву непригодной. Поначалу он пользовался чертежами раввина Шенбергера, но с годами нуждался в них все меньше и все больше полагался на собственные знания. Бен-Цук обратился к нему в момент, когда он был на пике профессиональной карьеры: обладал всеми необходимыми умениями, чтобы решить любую возникающую в ходе строительства проблему, но еще не пресытился своей работой и трудности его только радовали.

Что до сооружения первой миквы в Сибири, то это, несомненно, была трудная задача. Бен-Цук выделил ему щедрый бюджет, и Ноам считал своим долгом сделать так, чтобы вложенные средства оправдались. Эта миква станет маленьким шедевром; комнаты ожидания, души, вентиляция – все будет не хуже, чем в турецкой бане. В первые недели Ноам был так занят, что совсем забыл про висевший у него на шее бинокль. Он позволил себе снова взять его во время перерыва в руки и поднести к глазам только после того, как убедился: все идет как по маслу.

Бен-Цук оказался прав. Место, выбранное для миквы, было поистине уникальным – нечто вроде созданной самой природой наблюдательной площадки. Внизу расстилалась долина, над которой кружили все водившиеся в регионе птицы. Соколы, журавли, удоды, цапли… Но дело не ограничивалось птичьим разнообразием. Имелся и дополнительный, как выразился бы Бен-Цук, бонус. Ноаму потребовалось несколько дней, чтобы сообразить, откуда такое количество птиц. Их привлекала военная база по ту сторону долины. По-видимому, от расположенных под землей секретных сооружений исходило тепло, создавая термические потоки воздуха, в которых птицы могли свободно парить. Кроме того, там возвышались огромные антенны. К одним из них птиц тянуло как магнитом, от других как будто отбрасывало. Громкие звуки, раздававшиеся из приборов системы оповещения («Красный орел! Красный орел! Дежурное отделение – на строевой плац!»), их пугали, зато сам строевой плац они полюбили. Солдаты на плацу, похожем на площадь Сан-Марко в миниатюре, появлялись редко. Чем больше Наим наблюдал, тем яснее понимал, что солдаты военной базы львиную долю времени проводят под землей, оставляя все, что на поверхности, птицам. Однажды он следил за парой серых журавлей, взлетевших с самой высокой антенны и нырнувших в долину, и вдруг заметил припаркованный за оливой «пежо». Он навел фокус и увидел за лобовым стеклом голое тело. Точнее говоря, ягодицы. Две дольки. Ему не хотелось на это смотреть, но оторвать от сцены взгляда он не мог. Ягодицы быстро и ритмично, как клюв дятла, поднимались и опускались; под обнаженным телом виднелось еще одно, со спущенными штанами. Вообще говоря, ничто не мешало Наиму перестать на это смотреть и вернуться к наблюдению за журавлями, но он вместо этого подвинулся чуть левее, чтобы картину не загораживал противосолнечный козырек на водительском месте, и увидел четыре ноги, обутые в высокие армейские ботинки. Пока Наим пытался осмыслить, что происходит, лежавший снизу мужчина приподнялся, повернул свою лысую голову и оказался к нему в профиль. Наим отпрянул, словно севшая не на ту антенну птица, мгновенно опустил бинокль и, обращаясь к рабочим, заорал: «Чего расселись? Перекур окончен! Миква должна быть сдана в срок! Я не собираюсь вас целый день пинать под задницу!» Рабочие уставились на него с изумлением. Раньше он никогда на них не орал, тем более не использовал таких выражений, как «пинать под задницу». Поэтому они и любили с ним работать. Что за муха его укусила? До конца смены Ноам сердито резал кафельную плитку и ни с кем не разговаривал. На следующий день в обеденный перерыв он снова поднялся на наблюдательную площадку и направил бинокль на вчерашнее место, но увидел лишь кусты, камни и коров, которые то ли привычно паслись, то ли случайно сюда забрели. «Наверно, я схожу с ума, мерещится всякая чепуха, – подумал он. – Все из-за того, что я одинок. Может, хватит мечтать о длинноногой женщине с дерзким взглядом, которая снится мне каждую пятницу перед восходом солнца? О женщине, которая, как и я, любит птиц? Может, пора спуститься на землю и жениться на девушке из деревни, как делают все и о чем твердят мои родители? А птицы… В крайнем случае потом научу ее в них разбираться».

* * *

Несколько последних суббот Антон учил Даниэля играть в шахматы. Терпеливо. В гостиной. Катя лежала в постели и прислушивалась.

– Это пешки, – говорит Антон. – Самые неважные фигуры. Вроде рядовых солдат. Ими не особо дорожат. Жертвуют ими во славу великих полководцев. Поэтому, Даник, быть солдатом – это не сахар. Лучший день в жизни солдата – это день демобилизации. А как демобилизоваться шахматному солдату? Вот, смотри. Если он пройдет через всю доску, то станет ферзем, и его жизнь полностью изменится. Ферзь ходит в любом направлении, он сильный и здоровый. В шахматах ферзь сильнее короля. И красивее. Иногда его называют королевой. Поэтому его надо беречь как зеницу ока. Без ферзя король очень слаб. Он, конечно, может продолжать жить без своей королевы, но в этой жизни будет мало смысла. Фактически он просто будет ждать конца партии. Поэтому очень важно не подвергать королеву лишнему риску. Она хоть и сильная, но нежная. У нее сахарное сердце. Как у твоей Сони. У нее тоже сахарное сердце. Скоро ты в этом убедишься, не волнуйся. В любом случае, Даник, для королевы опаснее всего конь. Конь ходит немножко странно, даже нелепо, но в том-то и кроется его секрет. Тот, кто осмеливается быть не таким, как все, получает преимущество. Вот, смотри. Конь делает два шага вперед и еще один – в сторону. Налево или направо. Видишь? Представь себе всадника. Он мчится вперед, преодолевает две клетки, а потом останавливается, слезает с седла и делает шаг в сторону. Ну-ка, попробуй сам. Отлично, молодец. Очень хорошо. Ты все понял. Гораздо быстрей, чем мой сын Николай. Но, может, я сам в этом виноват. Слишком многого от него хотел, но не знал как… Слишком на него давил. И он сломался. Неважно. А сейчас возьмем слона. По-другому его называют офицером. Давным-давно, когда даже твой Антон еще не родился на свет, король, если хотел сообщить своему главнокомандующему что-нибудь важное, посылал ему с офицером депешу. Тогда еще не было ни почты, ни телефонов, ни компьютеров. Компьютер, Даник, – это классная штука. Он поможет тебе учиться. Только помни, что компьютер не сделает тебя счастливым. Понимаешь? Чтобы быть счастливым, нужны друзья. У нашего офицера тоже есть друг, который ходит по черным клеткам. Как и у твоего соперника. У каждого из вас по два офицера. Один в белых сапогах, другой – в черных. Почему их два? Как ты думаешь? Верно. Если одного убьют в бою, будет кем его заменить. Что у нас осталось? Ладья. Ладья – она чем-то похожа на твоего папу. Ходит только по прямой. Скучновата. Ни рыба ни мясо. Но когда в семье есть кто-то такой, это хорошо. Только не говори папе, что я это про него говорил. Что? Да, конечно. Тебя и просить не надо. Ты и сам знаешь, кому что говорить, а кому что – нет. Ты уже большой и все понимаешь. Поэтому тебе пора научиться играть в шахматы. Отлично. Теперь я расставлю свои фигуры, а ты начинай расставлять свои…

Завершив урок на курсах начинающего шахматиста, Антон и Даниэль шли смотреть, как продвигается строительство клуба. Шагали они молча. «После шахмат, – думал Даниэль, – мозги устают, как ноги после бега». Антон вспоминал, что Каспаров – об этом писали в газете – выиграл у компьютера Deep Blue, и думал: «Если бы Каспаров проиграл, это было бы ужасно».

Они подошли к котловану. Из него уже торчали железные прутья, а в сторонке ждали своей очереди груды кирпича и кафельной плитки. Там и сям валялись, разинув пасти, пачки сигарет с арабскими надписями.

* * *

В десять утра в квартал въехал военный джип. Антон учуял его первым.

– Это они, – сказал он Кате, резко вскочил из-за стола, скрылся в спальне и заперся на ключ.

– Кто «они»? – через дверь спросила Катя.

– Тише! – сердито прошептал Антон.

– Да что случилось-то? Почему тише?

– Ты что, не чувствуешь, чем пахнет? Это запах армии! Они пришли за мной! Скажи им, что меня нет дома. Нет, скажи, что я умер.

– Какой еще армии? Что ты несешь?

Ей хотелось рассмеяться, но на всякий случай она отодвинула штору на окне, выходящем на улицу.

К ее удивлению, мимо их дома действительно с ревом пронеслась армейская машина.

– Они не к нам, – сказала она запертой двери. – Дальше поехали.

Но Антон отказывался выходить.

В пять минут одиннадцатого джип остановился возле строящейся миквы. Из него выскочили четыре солдата в касках и с автоматами, за ними – мужчина в штатском. Они застукали Наима на месте преступления. В тот момент, когда он – в точном соответствии с донесениями разведки – вел наблюдение за секретной базой.

Они арестовали и его, и рабочих, надели на всех наручники, затолкали в джип и уехали. Все это заняло считаные минуты.

Но еще несколько часов после этого Антон отказывался выходить из своей комнаты.

Он открыл дверь только вечером – быстро взял стакан чая в подстаканнике и тут же ее закрыл.

Катя присела возле запертой двери.

– Может, объяснишь уже, почему ты так боишься солдат? – услышав стук, с каким он поставил на стол пустой стакан, спросила она.

– Нет, не могу.

– Представь себе, что ты в церкви, на исповеди.

– Я не верю в бога и не хожу в церковь. Ты прекрасно это знаешь и нарочно меня злишь.

– Ладно, Антон. Я подожду. Расскажешь, когда захочешь.

– Я не захочу. Ты зря теряешь время.

– Понятно.

Она пошла на кухню и поставила в духовку пирожки с капустой. Может, их аромат проникнет в узкую щель под дверью и выманит Антона наружу?

Напрасная надежда. Катя подошла к книжной полке, взяла «Доктора Живаго», уселась на пол спиной к двери и принялась шуршать страницами. Она все просчитала правильно. Такой джентльмен, как Антон, не допустит, чтобы женщина сидела из-за него на полу.

И правда, вскоре послышался его голос:

– Катя, прошу тебя, встань с пола.

– Встану, если скажешь, почему боишься солдат. – Она с шумом захлопнула книгу.

– Котик, не спрашивай меня про это. Прошу тебя.

– Но…

– Прошу тебя, Катя. Если ты хоть немного меня любишь, не спрашивай.

Голос Антона вдруг сорвался на фальцет. Как у мальчишки в переходном возрасте. Раньше с ним никогда такого не было. Из-за двери Катя слышала, как тяжело он дышит.

– Хорошо, хорошо, – испугалась она. – Расскажешь, когда захочешь. Но хотя бы открой дверь! Я по тебе соскучилась. Солдаты давно ушли, и мороженой картошкой больше не пахнет. Я бы вызвала слесаря, чтобы вскрыл дверь, но не могу. Слесарь у нас в квартале один – ты.

– Скоро, котик. Скоро я к тебе выйду, – ответил он.

Она подождала еще несколько минут, пока не услышала за дверью стук пишущей машинки. Это ее успокоило. Антон печатает, следовательно, он существует.

* * *

Ноам три дня подряд не подходил к телефону, и Бен-Цук начал волноваться. Он отправился на стройку и обнаружил там полный разгром: груды битой плитки, кое-как брошенные инструменты… По всему этому ползали муравьи.

Он испугался. Это совсем не походило на Ноама – вот так исчезать.

На главной улице Сибири не было ни души, если не считать двух старушек, сидевших на автобусной остановке. Он попытался выяснить у них, что случилось, но они только улыбались и отрицательно качали головами. Или утвердительно? Он не понял. Потом они произнесли что-то на своем языке и показали на строительные леса.

– Что? – переспросил он на иврите, а затем на английском.

Но и английский не помог. Черт!

Он поехал к Ноаму домой, в деревню, расположенную у подножия горы, и отец Ноама сообщил ему печальную новость: его сына подозревают в работе на вражескую разведку. Его увезли солдаты с секретной базы, и с тех пор о нем ни слуху ни духу. Тех, кого забрали вместе с ним, вчера освободили, но он до сих пор под арестом.

Тут в разговор вдруг вмешалась мать Ноама, до этого молча сидевшая рядом с мужем:

– Что вы за народ такой? Совесть у вас есть? Мой мальчик – и зовут его Наим, а не Ноам! – птички не обидит! Что вам от него надо? Мало вам нашей земли, вы и детей наших забираете?

– Замолчи, женщина! – шикнул на нее муж скорее умоляюще, чем сердито. – Может, кофе, господин Бен-Цук? Чего-нибудь сладкого?

– Я уверен, что это какая-то ошибка, – глядя в глаза матери Наима, сказал Бен-Цук и добавил: – У меня есть пара знакомых на военной базе. Клянусь вам, я все улажу.

* * *

Лежа под окном в тюремной камере, Ноам мог видеть кусочек неба. Раз в несколько часов по небу пролетала птица, давая ему две-три секунды, не больше, разглядеть себя и соотнести с собственными познаниями в орнитологии.

Но в промежутках он оставался один-одинешенек.

Ему вспомнилась девушка по имени Гили. Боже, как давно он не думал про Гили!

На озере-в-котором-нет-воды она появилась через несколько месяцев после него. Девушка его лет, из приграничного городка. Красивая. Вроде бы самоуверенная, но постоянно требовавшая к себе знаков внимания. Как-то утром – он стоял на крыше женского туалета – она окликнула его:

– Кфир не вышел на работу, а мне нужен помощник. Ты ведь умеешь кольцевать птиц?

– Нет, – признался он.

Он знал, что сотрудники орнитологической станции, расположенной у входа в заповедник, чтобы изучать пути миграции птиц, ловят их, надевают им на лапки колечки с номерами и отпускают. Правда, его никогда не приглашали в этом участвовать.

– Тогда ты будешь их ловить и держать, а окольцовывать буду я, – предложила она.

Он кивнул. Во рту у него так пересохло, что он не мог говорить.

Они довольно долго работали. В полном молчании. Он ловил и держал трепыхавшуюся у него в руках птицу, а она надевала ей кольцо и делала запись в журнале регистрации.

Потом она решила, что с нее достаточно. И с него тоже. Поднялась и приготовила им кофе. Слишком сладкий и слишком жидкий. Наверно, это был самый плохой кофе, каким его когда-либо поили.

– Ты держишь стакан так же, как птиц, – засмеялась она, увидев, как он сжимает стакан в ладонях.

– Что ты имеешь в виду? – обиделся он.

Он обижался тогда на все подряд.

– Не сердись, – снова засмеялась она. – Я в хорошем смысле слова.

– Что значит «в хорошем смысле слова»?

– В том смысле, что у тебя очень красивые руки. Дай-ка их мне сюда.

Он поставил кофе и протянул к ней руки.

– О! Какая странная линия любви! – Гили провела пальцем по его ладони.

– Почему странная? – снова обиделся он.

– Наим! Ну хватит уже! – сказала она и еще несколько раз провела пальцем по его ладони, отчего по спине у него побежали мурашки («Откуда она знает, как меня зовут?» – подумал он). – Я просто… Я хотела сказать, что эта линия у тебя начинается с середины ладони. Это означает, что ты встретишь любовь в довольно зрелом возрасте. Хочешь посмотреть на мои линии?

Она протянула к нему руки и немного наклонилась вперед, так что вырез ее майки оказался у него прямо перед носом.

– Я не… Я не умею читать по руке, – сказал он.

Ну не дурак, а? Впоследствии он не раз вспоминал этот момент и вносил в него поправки: брал Гили за руку, скользил пальцем по ее ладони, поднимался выше, до ее обнаженного плеча, спускался к ключице и ниже, рукой высвобождал из лифчика ее грудь и медленно водил пальцем вокруг розового девичьего соска, пока тот не начинал твердеть…

– Идиот! – Он с силой ударил себя по щеке. Это был удар, достойный опытного следователя. – О чем ты только думаешь?

Скорей бы уж повели на допрос. Лучше уж отвечать на вопросы о том, чего ты не делал, чем тосковать по девушке, которая никогда не будет твоей.

* * *

– Почему твои рабочие зовут тебя не Наимом, а Ноамом?

– Да меня все так зовут. Это имя само ко мне прилипло.

– И тебе это не кажется странным? Что тебя, араба, называют еврейским именем?

– Не знаю… У нас сейчас многие дают детям еврейские имена. Рами, Яара…

– Под дурачка косишь, да?

– Нет. Просто отвечаю на вопрос…

– Еврейское имя помогает тебе получать заказы?

– Наверное.

– Не наверное, а точно помогает. Мы опросили твоих клиентов. Некоторые из них понятия не имеют, что ты араб.

– Вообще-то я этого не скрываю.

– Слушай меня, Наим. Слушай меня внимательно.

Следователь встал, обогнул стол и присел возле Наима на корточки. Очень-очень близко. От него пахло фалафелем. Он положил Наиму руку на плечо, придвинулся к нему и, дыша ему в самое ухо, спокойным и оттого еще более страшным голосом произнес:

– По-моему, ты до сих пор не понял, с кем имеешь дело. Мы знаем, кто твои друзья. Мы знаем, что твой отец ел вчера на ужин. Мы знаем, почему твою мать два месяца назад положили в больницу. Нам известно все, что происходит в твоей деревне, в твоей семье и даже в твоей голове. Когда ты думаешь, что ты один, Наим, ты не один. Мы всегда рядом с тобой. Поэтому для твоей же пользы я предлагаю тебе прекратить валять дурака. Ты меня понимаешь?

– Да. Понимаю.

– Вот и славно. Я рад, что мы понимаем друг друга.

Следователь вернулся на свое место, взял ручку и занес ее над лежащим перед ним листом бумаги.

– А теперь расскажи мне, пожалуйста, на кого ты работаешь. Для кого ты собирал информацию о военной базе?

– Ни для кого. База… Она меня не интересует. Честное слово.

– Тогда что ты там делал с биноклем?

– Смотрел на птиц.

Следователь отложил ручку, откинулся на спинку стула и улыбнулся.

– Пить хочешь, дружочек?

– Хочу.

– Тогда прекрати строить из себя идиота! – Следователь резко придвинулся к Наиму через стол.

Улыбка исчезла с его лица.

– Я не…

– С каких это пор арабы интересуются птицами?

– Я не «арабы». Я – сам по себе.

– О’кей. Тогда объясни мне, пожалуйста, зачем ты смотришь на птиц. В чем твой интерес?

– Не знаю. Это трудно объяснить.

– Придется. Если хочешь отсюда выйти.

– Ну, наверное… Наверное, мне нравится смотреть на птиц… Не ходить же все время, уткнувшись носом в землю… Не думать постоянно только о себе и своей ничтожной жизни. Хоть иногда поднимать голову…

– Отлично. Итак, ты поднял голову, увидел военную базу и… Что ты сделал потом?

* * *

Антон поднял голову от пишущей машинки. Кто-то стучал в дверь его кабинета. Но это не был хорошо ему знакомый осторожный Катин стук.

– Да! – откликнулся он, и не думая открывать.

– Я понимаю, что ты занят, Антон, – раздался умоляющий голос Никиты. – Не хочу тебе мешать, но… Мне нужна твоя помощь. В общем, я не могу попасть домой.

На дверях домов в квартале Источник Гордости не было ручек со стороны улицы, а захлопывались они автоматически. Поэтому тот, кто выходил из дома, по старческой забывчивости не взяв с собой ключ, войти обратно уже не мог. В результате слесаря Антона беспрерывно – двадцать четыре часа в сутки, триста шестьдесят пять дней в году – донимали просьбами совершить чудо из серии «сим-сим, откройся».

По дороге Никита объяснил Антону, что забыл ключ потому, что был слишком поглощен мыслями о двух новых сценариях, которые собирался предложить великому Михалкову. Антон понимающе хмыкнул. Ему доводилось слышать и менее убедительные объяснения. Но когда они подошли к дому Никиты, тот вдруг сел на лежащий у порога мохнатый коврик, прислонился спиной к двери и со вздохом сказал:

– Может, это символично, а?

– Что символично? – сердито переспросил Антон.

– Ну, что двери в этом квартале сами захлопываются. Может, они намекают, что нам здесь не место?

– Поверь мне, – сказал Антон, наклоняясь, чтобы сунуть в замок кусок проволоки, – я имею дело с дверями уже сорок лет, но никогда не видел, чтобы они на что-то намекали…

– Постой, – перебил его Никита. – Послушай, что я тебе скажу.

– Ну давай, – вздохнул Антон и сел рядом с Никитой. – Я тебя слушаю.

– Мы уже здесь два года, так? Но никто нами совершенно не интересуется. Даже скамеек и тех муниципалитет не поставил. Я уже не говорю о том, что мы полностью отрезаны от культурной жизни. Мои знания никому здесь не нужны. Я написал во все киношколы. Одна находится в долине, одна – на горе, а одна – возле озера. Приложил к письму резюме. Сколько людей в этой стране могут похвастаться тем, что лично работали с великим Михалковым? Но я ни от кого не получил ответа, Антон, ни от кого! Хуже всего с женщинами. Я думал: приеду сюда и найду себе родственную душу. И вот я отправляюсь в город на поиски, и что я вижу? Все женщины одеты, как монашки, а стоит мне заговорить хоть с одной, она тут же переходит на другую сторону улицы. Как будто боится подхватить от меня скарлатину. Знаешь, у них там есть квартал, называется Квартал художников. Туда я тоже ходил. Надеялся познакомиться с какой-нибудь художницей. С такой женщиной, которая хочет брать от жизни все и ничему не придает особого значения. Но что я там обнаружил? Все галереи на замке, а в домах живут кошки. Это не Квартал художников, а Кошачий квартал. Понимаешь, Антон? Я надеялся оставить свое одиночество в России, а оно, не спросясь, село вместе со мной в самолет. Но самое ужасное…

– Ты же говорил, что самое ужасное – это женщины, – перебил его Антон. – Не может быть двух «самых».

– Ладно, – согласился Никита, – не самое. Пусть еще одно ужасное. Так вот, за два года здесь никто не умер. Смерть – это хоть какая-то перемена. Смерть – это похороны, волнения, нахлынувшие воспоминания. Смерть – это источник вдохновения…

– Если, конечно, умираешь не ты, – усмехнулся Антон.

– И то верно, – неуверенно кивнул Никита.

Антон воспользовался этим, чтобы крепко схватить его за плечи и встряхнуть:

– Никита, у тебя есть миссия. Ты приехал сюда не просто так. Ты должен дать здешним людям то, чего им не хватает. Нечто такое, что можешь дать им только ты, человек, работавший плечом к плечу с выдающимся кинорежиссером. Да, на это требуется время. Ну и что? Настоящие художники не пасуют перед трудностями! Так?

– Несомненно.

– А ты ведь настоящий художник?

– Да… Конечно, – подтвердил Никита с порозовевшими от удовольствия щеками.

– Тогда давай я вскрою твою дверь, и ты пойдешь работать. Лады?

– Лады.

Никита встал, дождался, пока Антон откроет дверь, и крепко обнял его, прижав к груди:

– Спасибо тебе, Антон! Спасибо! Ты очень мне помог!

– Всегда к твоим услугам, – пробормотал Антон, не спеша в свою очередь обнять Никиту.

На обратном пути он почувствовал, что Никита все-таки заразил его своим отчаянием. На пороге дома он постарался тщательно стряхнуть его с одежды, но пара крошек к ней прилипли.

Катя не стала его дожидаться и легла спать. «Это твой единственный женский недостаток, – часто повторял он ей с улыбкой. – Ложишься слишком рано, а встаешь слишком поздно». Но сейчас ему было не до смеха. Наоборот. В нем с каждой минутой крепло ощущение, что он словно каменеет изнутри. Как будто идет по тонкому льду, и тот трещит у него под ногами. Строительство клуба в последние несколько дней остановилось. Брошенные как попало инструменты валялись на земле. Он боялся, что солдаты, приезжавшие сюда недавно, могут вернуться, на сей раз – за ним. Лекарства от импотенции, которые он принимал, не помогали. Не помогали, хоть плачь. Когда они с Катей выходили на вечернюю прогулку, он смотрел на других мужчин и думал: «Они этим занимаются, а я нет. И Шпильман этим занимается. И Грушков этим занимается. И Школьник этим занимается. Это видно по их походке и по тому, как они расставляют ноги, когда останавливаются поговорить друг с другом. Видно, что они занимались этим со своими женами буквально перед тем, как вышли из дому. В этом нет ни малейших сомнений».

Предательство собственного тела страшней, чем измена женщины. С этой мыслью он набрал номер своего единственного сына. Звонить в Новосибирск было безумно дорого, и они не могли позволить себе такую роскошь, но он чувствовал острую потребность прямо сейчас услышать голос сына.

Его единственный сын был священником, настоятелем самой большой в Новосибирске церкви. Раньше отец Николай служил в маленькой скромной церкви, но после того как коммунизм приказал долго жить, многие «сироты» заново открыли для себя Иисуса, и Николаю – чтобы удовлетворить спрос – пришлось перебраться в новое здание. «Это невероятно, папа, – писал он Антону. – Такого расцвета христианской веры не бывало со времен Римской империи. Церкви, превращенные в офицерские клубы, снова становятся церквями; зайди в любой дом – у всех иконы Спасителя и Богородицы. Люди наконец-то вслух признались, что нуждаются в духовном пастыре, в обретении смысла жизни, а не только в дисциплине, что они одиноки перед Создателем и ищут утешения в Церкви».

Письма сына походили на проповеди, что сердило Антона. «Не понимаю, как у меня вырос такой сын, – жаловался он Кате, дочитывая очередное из них. – У него напрочь отсутствует чувство юмора». И перечитывал письмо еще раз в надежде обнаружить хоть какие-то признаки сыновней любви.

Раздались гудки, и в доме сына включился автоответчик. «С тех пор как он стал знаменитым, – подумал Антон, – до него не дозвонишься. Он заботится об униженных и оскорбленных, а к родным потерял всякий интерес. Впрочем, может, это и к лучшему, что его нет дома. Не то опять начал бы читать мне мораль. Обвинил бы в семи смертных грехах и добавил к ним еще парочку от себя лично. Например, осудил бы меня за то, что я бросил родину и живу с женщиной, не связав себя с ней узами брака. Что я всегда поддавался женщинам, которые сбивали меня с истинного пути. Только о моем настоящем грехе он промолчал бы – о том, что я ушел из семьи, когда он был подростком. Про это он никогда не говорит».

Антон вытащил из пишущей машинки адресованную самому себе надгробную речь, отложил в сторону и принялся за новую. Не такую мрачную. Посвященную Никите. Дописав, он какое-то время мерил ногами комнату, расхаживая из угла в угол. Затем подошел к телефону и еще раз попытался дозвониться до Новосибирска.

* * *

Бен-Цук набрал известный ему одному номер. Трубку сняла секретарша начальника военной базы.

– Мирит?

– Меня зовут не Мирит.

– Могу я поговорить с начальником базы, с Шушу?

– С полковником Хамиэлем? – удивилась секретарша. – Он уже год как перевелся в штаб.

– А с Чомпи, начальником разведотдела?

– Он давно демобилизовался.

– Тогда с Кифи. Или… с Хушхашем.

– Не знаю таких. А вы, простите, кто?

– Майор запаса Моше Бен-Цук, – стараясь придать голосу твердости, представился он. – Не так давно служил на вашей базе старшим офицером. Сейчас мне срочно надо кое-что выяснить.

– Объясните, какой у вас вопрос, – чуть нетерпеливо предложила она, – чтобы я знала, с кем вас соединить.

Он изложил ей суть дела, и она переключила звонок на кабинет начальника особого отдела.

В трубке зазвучала знакомая бодро-механическая мелодия ожидания ответа – хоть ее не поменяли. Бен-Цук представил, как сигнал спускается по этажам и шахтам, скользит по коридорам, проникает сквозь двери с кодовыми замками, пока не доберется до самого низа, до кабинета начальника особого отдела. На этой базе чем выше твоя должность, тем глубже под землей ты сидишь.

– Добрый день.

«Сколько спеси в голосе, – подумал Бен-Цук. – Неужели я раньше тоже таким был?»

– Здравствуйте, – сказал он. – Я майор запаса Моше Бен-Цук.

В трубке воцарилось долгое молчание. Видимо, особист рылся в памяти, пытаясь вспомнить, кто это.

– Кто-кто? – наконец переспросил он, и Бен-Цук услышал щелчок компьютерной мышки.

– Майор Моше Бен-Цук, – повторил он и, не дождавшись ответа, завел сбивчивый рассказ о Наиме.

– Достаточно, – перебил его особист. – Я в курсе этого дела. Но при всем уважении обсуждать с вами подобные вещи по телефону не могу. Скажу одно: у нас крайне серьезные подозрения. Речь идет о шпионаже и угрозе государственной безопасности.

– Но он всего лишь…

– Кроме того, – снова перебил его особист, – какой болван догадался строить микву именно на том месте? Это угрожает безопасности страны!

– Мэр города, господин Авраам Данино, приказал мне…

– Передайте Данино, чтобы передвинул эту чертову микву на пятьдесят метров влево.

– Передвинул? – ужаснулся Бен-Цук. – На данном этапе? Вы хоть представляете себе, сколько денег мы уже вбухали в стройку? Заложили фундамент. Возвели строительные леса. Вы представляете, во что нам обойдется ее передвигать? И сколько времени это займет?

– А вы знаете, сколько потратили на разработку истребителя «Лави», а потом проект свернули? Ничего не поделаешь, Бен-Цук. За ошибки надо платить.

– Вы не понимаете, – взмолился Бен-Цук. – От этой миквы очень многое зависит. Прошу вас, давайте поищем другое решение.

– Мне надо подумать, – сказал особист и снова кликнул мышкой. – Я вам перезвоню.

– Когда?

– Завтра. Максимум послезавтра.

Но позвонил он только через две недели и даже не извинился. Наоборот. Недовольно пробурчал, что у него полно дел, а он вынужден тратить время на «эту вашу микву».

– Короче, – заявил он. – Если вы настаиваете, что миква должна стоять именно на том месте, найдите надежных с точки зрения государственной безопасности рабочих, и я их проверю. Если не обнаружится ничего подозрительного, вы сможете продолжить строительство. Только пообещайте, что внесете в смету СПН.

– Что такое «СПН»?

– Стена, препятствующая наблюдению.

– Но…

– Бен-Цук, я пытаюсь вам помочь, а вы со мной препираетесь.

* * *

Никита не умер. Несмотря на прекрасную надгробную речь, написанную для него Антоном, он все еще был жив. Поэтому они пожелали ему доброго здоровья и ускорили шаг. Ни один из них не рвался провести весь вечер в его обществе. Но Никита тоже ускорил шаг, обогнал Шпильмана с его радиоприемником, по которому шла трансляция матча российской футбольной лиги, пристроился к Кате с Антоном и, пыхтя от нетерпения, стал поджидать момента, когда удастся ввернуть: «Кстати! Это напомнило мне один эпизод на съемочной площадке…» Однако Катя и Антон молчали, чтобы не давать ему повода разразиться еще одной историей с участием Михалкова. Но вот они поравнялись с недостроенным клубом, и Никита не выдержал:

– Кстати, о незавершенных проектах. Знаете, сколько раз Михалков начинал работать над фильмом «Очи черные»? Сперва у него был сценарий, но не было денег. Потом деньги появились, но он никак не мог найти в Италии подходящего места для съемок. Потом место нашлось, но оказалось, что денег не хватит. Вот так-то, друзья. Снять фильм – это вам не по Красной площади прокатиться. Но Михалков – уникум, друзья мои, он никогда не опускает руки. Он не просто доснял фильм, он еще и получил за него приз на Каннском фестивале. А французы кое-что понимают в кино, вы уж мне поверьте!

Катя прижалась к Антону, и он понял почему. Ведь с фильма «Очи черные» между ними все и началось. В клубе дома престарелых фильм показывали на белой простыне, надорванной в левом верхнем углу – так евреи согласно траурному обряду надрывают край рубашки. Катя ходила на все фильмы без исключения. Кино было единственной, если не считать глинтвейн со щепоткой корицы, вещью, которая помогала ей хотя бы на два часа забыть, как далеко от нее те, кого она любила, и какое на самом деле печальное место этот приют для осиротевших стариков, несмотря на все их старания прикидываться веселыми.

Антон пришел с опозданием и сел рядом с ней. Свободных стульев в зале было много, но он сел рядом с ней, и это показалось ей невежливым. Она вообще находила Антона человеком неприятным. По ее мнению, он не умел есть, носил уродливые белые мокасины и флиртовал с молодыми нянечками. Как будто не понимал, что он старый хрыч и выглядит просто смешно. Тем не менее, когда он сел рядом, по ее телу прокатилась легкая дрожь. И такая же, только более сильная, когда он коснулся коленом ее ноги. Она решила, что это остаточные проявления гриппа, которым она болела на прошлой неделе, отодвинула свой стул и сосредоточилась на фильме. Ближе к концу картины она не удержалась и скосила на Антона глаза. Он плакал! Слезы абсолютно не вязались с ее представлением об этом человеке, и Катя списала их на его проблемы со здоровьем. Наверное, у него конъюнктивит. Или воспаление слезных каналов.

Фильм кончился. Немногочисленные зрители встали с мест и разошлись по своим комнатам. Только они с Антоном продолжали сидеть и смотреть на бежавшие по экрану титры.

– На самом деле, – сказал он вдруг, не глядя на нее, – все фильмы Михалкова про одно и то же.

– Про что же, интересно? – спросила она саркастически, не поворачивая головы.

– Про трагическую и прекрасную силу любви, – ответил Антон. – Про то, что она способна двигать горы и рушить мосты. Про то, что она одновременно и ослепляет людей, и раскрывает им глаза. Он говорит об этом и в «Урге», и в «Утомленных солнцем», и здесь тоже. Его героев лихорадит от любви. И мужчин, и женщин. Любовь у него – это хроническая болезнь. Но она же и лекарство.

– Как красиво вы это сказали…

Тогда она впервые удивилась тому, что будет много раз поражать ее впоследствии: его способности говорить как по писаному, словно, прежде чем произнести фразу, он выстраивает ее в уме в строго продуманном порядке.

По экрану проплыл последний титр с именем режиссера. Повода продолжать сидеть в зале больше не оставалось.

– Я видела, как вы плакали, – сказала Катя, по-прежнему не глядя на него.

Она боялась, что, если их глаза встретятся, это все испортит.

– А-а, это, – пренебрежительно махнул он рукой. – Конъюнктивит.

– Я так и подумала.

Запахло стиркой, резко и неприятно. В строящемся новом крыле здания что-то сверлили, и до них доносилось глухое жужжание дрели. Раздался щелчок – кассета в видеомагнитофоне докрутилась до конца, и пленка стала отматываться назад. Катя сидела не двигаясь. Антон тоже. Протянувшаяся между ними ниточка была очень тонкой, и любой неосторожный жест…

– А зачем я, собственно говоря, вру? – неожиданно повернулся он к ней. – В нашем возрасте уже можно позволить себе правду. Верно?

– Можно, но не всегда нужно, – ответила она, тут же проникаясь ненавистью к той женщине, что сидела внутри нее и иногда говорила ее голосом.

– Нет у меня никакого конъюнктивита, – сказал он. – Я плакал, потому что подумал… Прежде чем я доберусь до конечной остановки, мне хотелось бы еще хотя бы раз пережить ощущение этой бури. Но я не уверен, что это возможно.

– И вы еще жалуетесь? Вы все-таки это испытали, пусть всего раз в жизни. Многим и этого не дано. Многие думают, что такое бывает только в кино.

– Катя, так мы все – кинозвезды, – сказал он и посмотрел ей в глаза серьезно и сосредоточенно, как будто в данный момент они занимались любовью и он был в ней. – Мы все – кинозвезды, и мы играем в фильме, который снимают про нашу жизнь.

Она рассмеялась. И тут же извинилась, чтобы он не подумал, что она смеется над ним. Просто у него было такое лицо… Она снова засмеялась, и он, нисколько не обидевшись, засмеялся вместе с ней.

– Это все фильм виноват, – он показал рукой на экран. – Слишком на меня подействовал. Надо ограничить его аудиторию публикой до шестидесяти. Пусть его смотрят те, кто еще способен контролировать свои эмоции. Почему некоторые фильмы запрещают смотреть детям и подросткам «до»? Должно быть наоборот!

В тот же вечер она пригласила его к себе. Он ласкал ее, целовал и обнимал, но заниматься с ней сексом не захотел. Сказал: «Еще рано». А она подумала (и впоследствии думала так же много раз): «Это человек-сюрприз, как шкатулка с двойным дном» – и влюбилась в него окончательно. Она не разлюбила его, даже когда узнала, что он не еврей, и убедилась, что, несмотря на умение раскатисто смеяться, иногда совершенно неожиданно, – он погружается в черную меланхолию, которая может длиться несколько недель. Она не разлюбила его, когда выяснилось, что, обладая несомненно высоким интеллектом и постоянно стуча на пишущей машинке, он всю жизнь проработал обыкновенным слесарем. Что к любому блюду он добавляет рубленый чеснок. Что в ту самую первую их ночь он не переспал с ней по вполне определенной причине.

По дороге домой они прошли мимо красивого коня шоколадной масти. Никита успел подыскать себе других слушателей, чтобы мучить их рассказами о Михалкове, и Катя с Антоном шагали вдвоем. Молча. Она – во власти воспоминаний, а он… Поди догадайся. Она уже достаточно ему доверяла, чтобы не лезть без нужды в его мысли. Вдруг он оторвался от нее и приблизился к забору.

– Иди сюда, коняшка! – позвал он, и конь, гордый своей красотой, подбежал к нему.

Антон сунул руку в щель в заборе, потрепал коня по морде и что-то ему прошептал.

Вчера ночью, после очередной неудачной попытки, Антон скатился с Кати, лег рядом с ней на спину и сказал:

– Хватит. Все равно ничего не выходит. Таблетки не помогают.

– Ничего страшного. Это не имеет значения, – сказала она, а про себя подумала: «Жалко, что в постели у него пропадает чувство юмора. На самом деле все это смешно».

– А мне страшно, – сказал он. – Я больше так не могу. Я не могу смотреть, что с тобой творится.

– Со мной? – удивилась она.

– С тобой. Чтобы такая женщина, как ты… в расцвете лет… тратила время на меня… Я хочу, чтобы ты знала: я не против того, чтобы ты… ну, встречалась с другими. Я совершенно не против. Я не хочу, чтоб ты лишала себя удовольствия. Для этого нет никаких причин. Я думал, что здесь, в Израиле… Новая жизнь и вообще… Но если я не могу… Тогда пусть кто-нибудь другой…

– Какой еще «другой»? Ты что?

– Есть много таких, кто…

– Кто, например? – перебила она его. – Антон, это очень мило, что ты так думаешь. Мне это льстит. Но я уже старая.

– Я уверен, что Никита…

– Антон, ты меня поражаешь. Ты думаешь, я готова броситься на шею каждому болтуну? Может, он того и хочет, но… Этого мало. Я тоже должна захотеть. А я не хочу никого, кроме тебя.

– Я тебе не верю. Ты хочешь сказать, что в нашем квартале тебе ни разу никто не приглянулся? Этого не может быть.

– Ты прав, – сказала Катя, стыдливо потупившись.

Настало молчание. Катя не торопилась его прервать, словно собиралась с духом перед исповедью. Она чувствовала страх Антона, который весь сжался, но продолжала молчать. Это доставляло ей наслаждение.

– Конь, – наконец сказала она.

– Что «конь»?

– Ну понимаешь, время от времени меня преследуют мысли о коне.

– О каком еще коне?

– Об арабском скакуне. Ну том, на аллее. У него красивый зад. А ты знаешь, как мне нравятся мужские задницы.

Антон сел в кровати, взглянул в ее смеющиеся глаза и захохотал.

Отсмеявшись («Антон вернулся!» – подумала она), он сказал:

– Можно с ним завтра поговорить. Ну с твоим конем. Спросим, согласен ли он.

– Ну? Что ты ему сказал? – спросила Катя, когда Антон отошел от ограды вольера и взял ее под руку.

– Сказал, чтобы он не смел к тебе приближаться. А если попробует, я отрежу ему яйца и поджарю к ужину на подсолнечном масле. На сковородке!

Они с Катей дружно засмеялись.

За Тополиной аллеей начинался спуск к кварталу. Антон замедлил шаг. Он знал, что Кате трудно идти под горку из-за больных коленей. Однажды у нее на этом самом спуске развязался шнурок, и он, не сказав ни слова, наклонился и его завязал. Чтобы Кате не пришлось нагибаться.

В конце спуска, слева, высились строительные леса. При виде их Кате стало ужасно жалко Антона. Как он хотел, чтобы построили этот клуб! С тех пор как они здесь поселились, он ни о чем другом не говорил с подобной страстью. И такое разочарование! Они медленно шли мимо стройки. Катя бросила взгляд на Антона и почувствовала укол тревоги. Сколько еще таких разочарований он выдержит, прежде чем снова впасть в депрессию?

– Наверно, деньги кончились, – мрачно сказал Антон. – Начали стройку, а тут выяснилось, что она обходится дороже, чем планировалось. Или рабочие потребовали надбавки. Постой-ка… – Его глаза загорелись надеждой. – У меня идея! Почему бы нам, мужчинам квартала, не достроить клуб собственными силами? Шпильман когда-то работал бригадиром строителей. Да и мы, остальные, не безрукие. И Школьник, и Грушков, и я. Что нам помешает? Приду домой – напишу им. Кому им? Мэрии, конечно! Их эта идея обрадует, можешь не сомневаться.

* * *

– Что значит «не утверждают»? – вскипел Данино.

Бен-Цук старался сохранять спокойствие, но чувствовал, как у него немеет затылок – верный признак приближающегося срыва.

– Они бракуют всех, кого я им посылаю, – объяснил он.

Чем больше он старался унять дрожь в голосе, тем заметнее тот дрожал.

– На каком основании? По какой причине? – спросил Данино.

– Каждого по своей. Один курил гашиш, второй когда-то водил шашни с арабкой, третий – тайный гомик, у четвертого отец сидел за ограбление банка, у пятого родился в Сирии…

– А Сирия-то им чем не угодила? – возмутился Данино, мать которого была родом из Сирии. – Евреи Дамаска, – с гордостью заявил он, – это одна из лучших репатриантских общин Израиля! Работящие. Надежные. Предприимчивые. Евреи Алеппо – это, конечно, дело другое…

– Одним словом, – вздохнул Бен-Цук, – гиблое это дело. Армия не хочет, чтоб мы строили там микву, и все тут. Потому и мучают нас проверками, чтобы мы отказались от этой идеи.

Данино задумчиво молчал.

– А может… – осторожно начал Бен-Цук. – Я хочу сказать, может, это нам знамение, а? Знак свыше? Ведь праведник Нетанэль Анихба с самого начала был против строительства в этом районе. Предупреждал нас, что мы навлечем на себя проклятье. Может, это оно и есть? Как вы думаете?

Данино окинул его таким презрительным взглядом, что Бен-Цук сразу понял: он неправ.

(Откровенно говоря, он знал, что неправ, еще до того, как открыл рот, но иногда человек летит в пропасть с широко открытыми глазами.)

Жена Данино долго не могла забеременеть. После многих лет бесплодных попыток, испробовав все методы лечения, они решили, что должны обойти могилы праведников в городе и его окрестностях и полежать на каждой из них. Поначалу они раз в неделю меняли могилу, пока не убедились, что это не помогает. Тогда жена потребовала, чтобы они ограничились одним-единственным праведником, но с наилучшей репутацией. Отныне Данино по четвергам мотался с женой на могилу, оставлял машину на гигантской парковке и пробирался сквозь плотную толпу горожан, ловя на себе их полусочувственные, полунасмешливые взгляды.

Праведник-чудотворец тоже не оправдал возлагавшихся на него надежд, и жена заявила, что во всем виноват Данино и его скептицизм.

– Если ты не веришь, что праведники – это канал, связывающий нас с горним миром, какой тогда прок в том, что я оставляю на могиле свои записки и привязываю к веткам ленточки?

– Может, ты и права, – согласился Данино.

Теперь, простертый на могиле, он прижимался губами к тому месту, где предположительно находилось ухо праведника, и изо всех сил старался представить себе будущего ребенка.

Через два дня после этой молитвы, когда Данино почувствовал, что ему наконец-то удалось проплыть по реке веры, не выбираясь на берег сомнения, его жена забеременела.

С медицинской точки зрения это было чудо. Самое настоящее чудо. Поэтому все девять месяцев беременности они оба прожили в состоянии восторженной благодарности, вознося хвалы Всевышнему. После появления на свет сына их изумление только увеличилось. Как у таких, как они, родился такой красивый мальчик? Красивый, как ангел. Как принц. Как девочка. Ни одно из имен, которым они собирались его назвать, – Йоханан (в честь деда), Ицхак (в честь прадеда) или Узиэль (в честь школьного учителя, который преподавал им Библию), – теперь не казалось жене подходящим, и она предложила подождать с этим до обрезания или до того, как глас небесный даст им подсказку.

Но Данино считал странным говорить «он» о ребенке, вызывающем у него настолько сильные чувства, и называл его Янукой, то есть Малышом. «Где пеленки Януки?», «Янука хорошо покушал?», «Янука сейчас улыбнулся или мне померещилось?».

Через два дня Янука умер. На руках у Данино. У мальчика вдруг поднялась температура, и родители повезли его в больницу, но приехали слишком поздно. На крошечной могиле они с общего согласия решили выбить надпись «Янука Данино», но больше согласия между ними не было уже никогда.

На траурной шиве (они не были обязаны ее соблюдать, потому что ребенок не прожил 30 дней) гости сидели молча, но жена Данино не закрывала рта.

– Наше горе, – говорила она, – это Божья кара за то, что Авраам называл сыночка Янукой. Был уже один Янука, – напоминала она. – Сын Амнуны Сабы. Этот Янука поражал всех последователей рабби Шимона Бар-Йохаи глубиной своих познаний, но скончался в юном возрасте. А мой муж своим невежеством прогневил Царствие Небесное, – сообщала она понуро сидевшим гостям и повторяла это каждой новой партии гостей. Когда гости расходились и в гостиной оставались только осиротевшие пластмассовые стулья, она вставала, сквозь зубы приказывала Данино отнести посуду в раковину и, не добавив ни слова, способного смягчить жестокость ее нападок, удалялась в свою комнату.

Данино, старший из восьми детей в семье, привык брать ответственность на себя, зато его жена проявляла склонность все валить на мужа. Но на сей раз он не спешил признавать свою вину. Он не верил, что прогневил Царствие Небесное. Напротив, смерть Януки стала для него доказательством того, что никакого Царствия Небесного не существует, а если и существует, то его слепая жестокость не имеет оправдания. Поэтому он бросил изучать Талмуд (хотя до этого читал по странице в день), перестал молиться и посещать синагогу, а вместо этого занялся бурной общественной деятельностью: создавал ассоциации, заседал в комитетах и заключал политические альянсы.

Через два года он принял участие в выборах мэра. Он шел как независимый кандидат. На агитационных плакатах красовалось его фото крупным планом, а сверху, над его прекрасными печальными глазами, значилось: «Авраам Данино, кандидат от народа». Он набрал подавляющее большинство голосов и занял кресло мэра, что позволило ему реже бывать дома и окончательно отдалило от жены. Он не развелся с ней, нет: его избиратели этого не одобрили бы. Но он не забыл ни ее обвинений, ни связанных с ними обстоятельств. Ему не хотелось идти домой: он каждый раз подолгу стоял на пороге и лишь затем с тяжелым сердцем брался за дверную ручку.

Как назло, именно в период его мэрства индустрия вокруг праведников разрослась до беспрецедентных масштабов. Казалось, в жителях страны проснулась неутолимая жажда чудес. Энтузиасты «открывали» все новые могилы; в город без конца прибывали автобусы, битком набитые паломниками, желающими избавиться от одиночества, бесплодия или хронического невезения; для приезжих строили хостелы, создавали кейтеринговые фирмы, снабжавшие хостелы едой, и кондитерские, поставлявшие кейтеринговым фирмам сладкую выпечку.

Данино административно поддерживал эту индустрию, но категорически отказывался признавать культ праведников, считая его язычеством и идолопоклонством.

– Слушай меня внимательно, – сказал он Бен-Цуку. – Ты понимаешь, что строительство миквы в Сибири остановилось? Мне нет дела до армии и до Нетанэля Анихба. Нам не до этих глупостей. Видишь письмо? – Он взял со стола синий почтовый конверт с пометкой «авиа» и помахал им перед носом Бен-Цука. – Это от Джеремайи Мендельштрума. В августе он приезжает в наш город на фестиваль кларнетистов и желает посмотреть на микву, возведенную в память о его жене. Знаешь, что случится, если миква не будет готова к фестивалю? Он потребует свои деньги назад! И из каких средств мы их ему вернем? Может, из твоих личных, Бен-Цук?

– Но как же быть с разрешением от военных?

– Бен-Цук, мне не нужны твои вопросы. Мне нужны ответы. – Данино засунул в штаны всю руку целиком и откинулся на стуле. – Для этого я плачу тебе зарплату. Для этого я взял тебя в мэрию, наделил полномочиями и относился к тебе как к сыну. Для этого, а не для того, чтобы ты сидел здесь, плакался и ждал прихода мессии! Хочешь идею? Отправь им кандидата, которого они не смогут не утвердить. Такого, который уже прошел все проверки. Например, кого-нибудь, кто раньше служил на этой базе.

* * *

Днем Город праведников прозябал. Но по ночам в мозгу набожных эрудитов открывались каналы, соединяющие мир дольний с миром горним, по которым в звездное небо поднимались, воспаряя все выше, буквы Талмуда.

Иногда эти взлетающие в небо буквы по ошибке перехватывали антенны секретной военной базы, и служащим на базе переводчикам приходилось осторожно, одну за другой, выковыривать их из перехваченных разговоров на арабском, чтобы выяснить, о чем свидетельствуют беседы лежащих в окопах вражеских солдат: о готовящейся войне или, как и в прошлые разы, лишь о тоске по дому.

2

«Шалом, дорогие друзья!» Мендельштрум начал свое второе письмо энергичным приветствием, но затем, вопреки ожиданиям, заговорил не о микве, а о кларнете, вернее о том, что недавно решил научиться играть на кларнете. Вообще-то он играл на кларнете еще в детстве и очень даже в этом преуспел, но жизнь заставила его расстаться с этим хобби, хотя слово «хобби» здесь неуместно, потому что кларнет – это голос еврейской души. На нем нельзя играть только ртом и пальцами, не вдыхая в него свое горе, радость и веру во Всевышнего. Это он всегда повторял покойной жене, которая убеждала его снова начать играть. «Пойми, – твердил он, – кларнет – это священный инструмент. Лучше подождать, пока я смогу заняться им всерьез, чем его осквернять». – «Отговорки, – возражала она, – пустые отговорки. Ты просто боишься, что будешь играть недостаточно хорошо. Потому что ты не признаешь полумер: или ты делаешь что-то отлично, или не делаешь вовсе». Возможно, она была права, возможно, вообще имела в виду себя, но факт оставался фактом: в годовщину ее смерти, когда семейное гнездо снова опустело, а дети и внуки разъехались по домам, он достал из запыленного футляра кларнет, всю ночь, ужасно фальшивя, в него дудел, и на сердце у него потеплело: впервые с тех пор, как овдовел, он на миг приподнялся над пустыней скорби и увидел далекий горизонт.

Следующее утро он посвятил поискам в интернете («вы в Израиле уже слышали про интернет?») еврейского преподавателя игры на кларнете, нашел человека по имени Иона, списался с ним по электронной почте, и они условились, что первый урок состоится в тот же день. Но, когда он постучался в дверь Ионы, ему открыла женщина. Он спросил Иону. «Здравствуйте. Я Иона, – ответила та. – А вы, наверное, Джеремайя».

«Дорогие друзья из Города праведников! – писал далее Мендельштрум. – Вообразите себе мое смущение. Я сказал, что не знал, что он – это она, а если бы знал… Потому что с точки зрения иудаизма это проблематично… то, что мы с ней будем находиться в комнате наедине. Но она меня успокоила: «Не волнуйтесь, мы не будем наедине», сделала мне знак следовать за ней в студию, где стояли в ряд четыре кларнета, саксофон, скрипка и пюпитр для нот, и показала на большой портрет на стене: «Это Джо, мой покойный муж. Он будет с нами в течение всего урока».

«Волосы у меня стали дыбом», – признавался Джеремайя. Всю дорогу, пока он добирался до Ионы – на улице, в метро, снова на улице – его не покидало ощущение, что его сопровождает покойная жена, цокает рядом с ним каблучками и, переводя на ходу дух, подбадривает: «Что ты теряешь, Джеремайя?» Даже когда он, борясь с сомнениями, стоял у дверей Ионы, он услышал за спиной голос жены: «Все нормально, Джеремайя. Может, по законам иудаизма это и нехорошо, но Всевышний тебя не осудит, ты уж мне поверь. Я сейчас ближе к Нему, чем ты…»

– Прошу вас, – сказала Иона, указав на обитый кожей стул, и его усталые ноги приняли решение вместо него. Он сел, и голос его покойной жены зазвучал тише – не умолк, а словно отдалился.

– Ну что ж, Джеремайя. Давайте послушаем, как вы фальшивите, – сказала Иона. – Выясним, насколько плохи ваши дела.

Он достал кларнет (уже не такой пыльный: перед уроком он до блеска его начистил) и заиграл.

«С этого все и началось, – продолжал Джеремайя. – Наверно, рассказывать об этом в официальном письме вряд ли стоило бы, но, откровенно говоря, дети от меня далеко, да и вообще они всегда были больше привязаны к матери, а из друзей уже никого не осталось в живых… Но мне необходимо хоть с кем-нибудь поделиться. Чтобы поверить в реальность происходящего. Чтобы убедиться, что эти события в самом деле имели место, а не являются игрой старческого воображения».

В первые недели преподавательница Иона вела себя с ним очень строго. Поправляла ему руки, неправильно державшие инструмент, журила за невнимательность, останавливала, когда он брал не ту ноту, и ругала, когда он ошибался с октавой. Правда, от него не ускользнуло, что на каждый урок она наряжалась, но он полагал, что красивая одежда и тщательный макияж, добавлявший выразительности ее зеленым глазам, объяснялись ее пиететом перед музыкой, даже в его неуклюжем исполнении. А тот факт, что она не спешила вовремя заканчивать урок, он списывал на обилие собственных ошибок. «С таким выдающимся бездарем, как я, – думал он, – в один час не уложишься».

Перелом наступил на двенадцатом уроке. Он их считал, он их ждал; его жизнь протекала в их музыкальном ритме: урок, промежуток, урок, промежуток, урок…

Посередине вариаций Вебера она сделала ему знак остановиться. Он перестал играть и замер, готовый выслушать ее указания. Но она закрыла глаза и сказала:

– Хватит.

Он решил, что она имеет в виду его игру, и положил инструмент на стоявший рядом стул, но она открыла свои зеленые кошачьи глаза и сказала:

– Хватит тосковать по ней, Джеремайя. Простите, что я это говорю, но вы… Вы играете как мертвый, и больше так продолжаться не может. Я понимаю… Я понимаю, что вы очень любили жену…

Он потупился и кивнул. Острие подбородка почти уткнулось ему в грудь.

– Поднимите глаза, – продолжила она. – Видите Джо? – Она кивнула на большой портрет своего мужа. – Джо был человеком уникальным, что называется, с изюминкой. Когда-нибудь я вам о нем расскажу, если захотите. Но он умер. И ваша жена тоже умерла. А вы должны решить, хотите ли вы жить. Простите, что я это говорю, Джеремайя, но на кларнете нельзя играть без любви.

Она накрыла его руку своей ладонью и не убирала ее целую минуту. Потом трижды медленно и нежно погладила ее и резко, то ли испуганно, то ли поощрительно, отдернула руку и приказала:

– А теперь играйте!

В тот день он играл как никогда. Его кларнет смеялся и плакал, как живой. Ему казалось, что с каждой нотой инструмент как будто удлиняется, а издаваемые им звуки преодолевают пространство между ним и Ионой, дерзая сделать то, о чем он не смел и помыслить: ласкающим жестом коснуться ее, заставив вздрогнуть всем телом.

Во избежание ненужных подозрений следует уточнить, что, трижды погладив руку Джеремайи, больше Иона до него не дотрагивалась. Напротив, она отодвинула свой стул подальше и спрятала зеленые глаза за опущенными ресницами. В момент прощания, когда они стояли у двери, она заранее лишила его возможности ее поцеловать, сделав быстрый шаг назад, и лишь коротко махнула ему рукой, которую затем прижала к груди. У него сложилось впечатление, что она испугалась неожиданно возникшей между ними близости и пытается вернуть себе душевное равновесие. А однажды, придя на урок раньше времени, он застал ее в дверях: она провожала другого своего ученика, моложе его, и глаза ее сияли. «Неужели ему она тоже гладит руку? – подумал он. – Или это ее педагогический прием? Способ стимулировать учеников лучше играть?»

Затем автор письма перешел к сути дела, извинившись за долгое отступление и выразив надежду, что адресат поймет, зачем ему понадобилось излагать историю своего обучения игры на кларнете.

В начале последнего урока он сообщил ей, что, к сожалению, на второй неделе августа не сможет посещать занятия, так как едет в Святую землю, в Город праведников, на открытие новой миквы, построенной на его деньги. И что же он услышал в ответ? Что на той же неделе, когда он собирается в Город праведников, там состоится международный фестиваль кларнетистов, более того, пару дней назад она нашла у себя в почтовом ящике официальное приглашение принять участие в этом фестивале. В прошлом году ее на него уже приглашали, как и в позапрошлом, но она отказывалась. Ее пугало длинное путешествие. Одной? В самолете, болтающемся между небом и землей и проваливающемся в воздушные ямы? Плюс опасности, подстерегающие ее в стране, которую считают святой не только евреи, но и представители других религий.

– Давайте поедем вместе, – предложил он. – Будем друг за другом присматривать.

– Как мило с вашей стороны, – ответила она, бросив смущенный взгляд на портрет мужа.

– Простите, что я это вам говорю, но вы должны решить, хотите ли вы жить, – припомнил он ей ее же слова.

Она улыбнулась, но он видел, что она все еще колеблется.

– Не знаю, – сказала она и развела руками. – Мне надо подумать, Джеремайя. Ведь время до августа еще есть, верно?

«Кстати, о времени, – писал далее Джеремайя. – Если мои друзья из Города праведников не возражают, я хотел бы в заключение прояснить один вопрос. Буду с вами откровенен. Меня удивляет, что, после того как я перевел оговоренную сумму, никто не связался со мной, чтобы проинформировать о том, как продвигается строительство. Коллеги говорили мне, что тоже жертвовали деньги на различные проекты в Святой земле, но никогда не сталкивались ни с чем подобным. Напротив, им постоянно сообщают все подробности о ходе дел. Гробовое молчание с вашей стороны вызывает у меня опасения, чтобы не сказать страх. Может быть, мои деньги до вас не дошли? Или со строительством миквы возникла проблема, которую вы от меня скрываете? Хотелось бы верить, что мои опасения беспочвенны, и я был бы очень рад получить отчет о том, как продвигается строительство. В любом случае я вынужден подчеркнуть, что в данный момент сдача проекта в срок приобрела для меня первостепенное значение. Я сочту недопустимым, если по вине Города праведников сразу две женщины – и та, что была главной любовью всей моей жизни, и та, что вновь пробудила во мне желание жить, – примут меня за болтуна. Надеюсь, что к моему приезду в город миква уже начнет работать, и убедительно прошу моих дорогих друзей не давать мне повода для разочарования».

* * *

– Ты меня разочаровал, приятель, – сказал следователь, встал и обошел вокруг стола.

Наим вздрогнул всем телом.

Следователь сел на стол, близко – очень близко – придвинув колени к лицу Наима. Он смотрел на Наима сверху вниз и, говоря, обдавал его запахом фалафеля.

– Ты что, не понимаешь? Каждый день, который мы тратим на возню с тобой, для тебя это лишний год тюрьмы. – Он неожиданно протянул руку и ласково погладил Наима по щеке.

«С чего это он меня гладит?» – снова вздрогнул тот.

– Мы умеем помогать тем, кто помогает нам, – продолжал следователь. – Но ты упорно держишься за свою нелепую версию, и мы топчемся на месте. Ты меня понимаешь?

Наим кивнул. Следователь снова погладил его по щеке, а затем вдруг схватил за подбородок. Сильно. И уставился на него своими совиными глазами:

– Еще раз спрашиваю, Наим. Для чего тебе понадобился бинокль?

– Я смотрел на птиц.

– А знаешь что? Будь по-твоему. – Следователь выпустил его подбородок.

Наим испугался, что сейчас тот размахнется и врежет ему кулаком в челюсть, но следователь вернулся на свое место, взял ручку и нацелил перо на лежащий перед ним лист бумаги.

– На каких птиц ты смотрел? Я записываю.

– В смысле вы хотите знать их названия?

– Да.

– Птиц?

– Да.

– Ладно. Ну, значит, там был чеглок. Еще был серебристый чеглок, был малый подорлик…

– Отлично, продолжай. Почему ты остановился?

– Я видел серого журавля, черногорлого чекана, пеночку-теньковку, зяблика обыкновенного…

– Постой. Зяб-лик о-бык-но-вен-ный. Как интересно. Расскажи мне о зяблике обыкновенном.

– Рассказать? Что именно?

– Как он выглядит?

– Ну, у него довольно широкие крылья с двумя белыми пятнами. Его латинское название – coélebs, что значит «холостяк», потому что в сезон миграции самцы и самки на несколько недель расстаются и самец живет один, как бы соблюдая обет безбрачия, то есть целибат.

– Недурно… Ты, я смотрю, наизусть выучил определитель птиц. Классную легенду тебе сочинили. А теперь серьезно. Кто приказал тебе наблюдать за базой? Назови мне имена своих кураторов. Не птиц, а кураторов.

– Но у меня нет кураторов, господин следователь. Клянусь вам. Я только смотрел…

– Жалко, птенчик. Ты по маме не скучаешь? По млухии, которую она готовит по пятницам? Хочешь провести здесь всю жизнь?

* * *

Кто именно пришел к Наиму, ему не сказали, бросили только: «К тебе посетитель» – и вывели из камеры. «Мать? Отец?» – с надеждой думал он. А может, это та женщина из его снов? Длинноногая, с дерзкими глазами… Но это оказался всего-навсего Бен-Цук, и Наиму стоило немалого труда скрыть разочарование. Этому-то что от него нужно?

– Вот, пришел узнать, как у тебя дела.

– Спасибо, плохо. Меня без конца допрашивают и подозревают в том, чего я не делал. Они требуют, чтобы я признался, хотя я ни в чем не виноват. Ты же знаешь, что я всегда интересовался птицами. Потому и взял с собой бинокль.

– Знаю, – сказал Бен-Цук. – Я даже принес тебе журнал орнитологической ассоциации «Крылья» и купил новое издание определителя. Вот. В сумке они немножко помялись, но ты их разгладишь. И прошу прощения за подарочную упаковку. Продавщица настояла.

– Спасибо, – ответил Наим. – Очень мило с твоей стороны. Но лучше бы ты меня отсюда вытащил.

– Я над этим работаю. С этой базой не все так просто. Она… жутко секретная.

Оба помолчали. Наим поерзал на стуле. Присутствие Бен-Цука его угнетало. По правде говоря, нервозность Бен-Цука смущала его и раньше, но, с другой стороны, в камере его ждало нечто еще более гнетущее – одиночество.

– А что… Что там с миквой? – с вялым любопытством поинтересовался Наим. – Кто-нибудь ее строит?

– Я, – признался Бен-Цук. – Кроме меня, никого не утвердили.

– Ты? Но ты же не умеешь, – удивился Наим. – У тебя нет опыта.

– В кибуце… Перед тем как… В общем, в прежней жизни я работал на стройке. Построил целый корпус обувной фабрики. Но миква для меня – дело новое. Поэтому я советуюсь, с кем могу, читаю книги. Пока что соорудил стену, которая перекрывает обзор базы, а завтра приступаю к самой микве. Но мне не все понятно. Например, на какой высоте должны находиться окна? Есть ли какое-то правило? Или их можно расположить по своему усмотрению?

– Окна по всему периметру должны быть расположены высоко, как и система вентиляции внутренних помещений. Но главное, это чтобы любое отверстие во внешних стенах располагалось выше человеческого роста. Чтобы никто, не приведи бог, не мог заглянуть внутрь.

– Да? Хорошо… А сколько камер… в смысле душевых кабин ты сделал бы из расчета на двенадцать человек?

Наим ответил Бен-Цуку на все вопросы, не скупясь на подробности. Бен-Цук жадно впитывал каждое его слово. Он достал собственноручно составленный чертеж миквы и сделал на нем несколько пометок. Убрав чертеж в карман рубашки, он почувствовал, что должен сказать Наиму что-нибудь хорошее, отплатить ему добром за добро, и завел рассказ об одном праведнике, ребе Элиазаре Амудаи, который во время антиримского восстания в Бейтаре поддерживал Бар-Кохбу и был несправедливо обвинен в предательстве. Не успев довести рассказ до конца, он вдруг вспомнил, что подозрения Бар-Кохбы все-таки подтвердились и ребе Элиазар Амудаи был забит ногами. Бен-Цук умолк на полуслове, но после недолгой паузы переключился на притчу о пчеле, которая, устав, опустилась на быка отдохнуть, но так его боялась, что ужалила. Но и эта история замерла у него на губах далеко до финала. В итоге Бен-Цук просто похлопал Наима по плечу.

– Ты отсюда выберешься, поверь мне, – промямлил он. – Правда всегда торжествует.

– Надеюсь.

– В любом случае, дружище, – добавил Бен-Цук, – я не оставлю попыток тебе помочь.

– Хорошо, – ответил Наим, и никто не сказал бы, чего в его тоне было больше – благодарности или иронии.

Он вернулся к себе в камеру, снял с определителя подарочную упаковку и лег у окна под таким углом, чтобы видеть кусочек неба. Он ни на что не надеялся, ничего не хотел, ни о чем не думал.

Мимо пролетела пара стрижей. За ними – пара трясогузок. А потом – одинокий удод с опущенным хохолком.

* * *

Катя не знала, как долго на этот раз у Антона продлится депрессия, и в субботу утром сама повела Даниэля на прогулку. Поначалу мальчик пытался втянуть ее в разговор, как привык, гуляя с Антоном, но по ее молчанию понял, что в столь ранний час она мало расположена к болтовне, и оставил свои попытки.

«Умный у меня внук, – думала она. – Как все, кому приходится выкручиваться. У него просто нет другого выхода. Родители его достали. Ему всего десять лет, а он уже семь раз успел поменять дом». После каждого переезда Таня, убеждая ее, а может быть и себя, неизменно повторяла: «Мы решили все начать заново». Но для ребенка «новое начало» означает расставание со старым, и каждое из них оседает у него на сердце каплями печали, которые постепенно превращаются в сталактиты. А сердце ребенка – маленькое, и в нем нет места для сталактитов. Катя не понимала, почему они, по крайней мере, не хотят родить ему младшего брата, который вместе с ним будет переезжать с квартиры на квартиру. Они хотя бы стали меньше на него давить. «За контрольную по математике Даник получил всего девяносто два балла», – сказала ей Таня неделю назад. «Всего девяносто два? Да чего они от него хотят? И почему не ведут его к дантисту? Так заняты собой, что не видят, что ему нужно выпрямлять зубы? Впрочем, не удивлюсь, если окажется, что прекрасно видят, но не хотят тратить деньги. На новый телевизор у них деньги есть, а на здоровье сына… Обойдется!»

Катя никогда не делилась этими мыслями с Таней. Разговаривать с холериком – все равно что ходить по лезвию бритвы. Если они поссорятся, Таня запретит Даниэлю к ним приезжать. Просто чтобы показать, кто в доме хозяин. Катя этого не перенесет. Она слишком любит этого мальчика, который молча шагает рядом с ней, держа в каждой руке по палке: время от времени он втыкает их перед собой в землю и перемещается вперед, опираясь только на руки. Как альпинист.

Она протянула руку и погладила его по шелковистым волосам. Он ответил легким наклоном головы и улыбнулся, а ей вспомнились слова Антона, которые он часто ей повторял: «Катя, мы ему не родители. Не мы его воспитываем. Все, что мы можем, – это уделять ему максимум внимания, когда он к нам приезжает, чтобы он знал, что здесь ему всегда рады, и неважно, какую оценку он получил по математике. В наших силах открыть перед ним новые горизонты: научить без ключа открывать запертую дверь, объяснить, что к большинству вещей в жизни можно относиться с юмором, и, конечно, играть с ним в шахматы».

Но в эту субботу, с грустью думала Катя, они не сыграли в шахматы ни одной партии. Мэрия не ответила Антону на его предложение построить клуб силами мужчин квартала, и из-за этого – но только ли из-за этого? – ему так плохо. Но разве ребенку объяснишь, что у Антона депрессия? Поэтому она говорит, что он просто устал. Очень устал. Вот только мальчик чувствует, когда его обманывают. Может быть, он уже понимает, что это и значит быть взрослым – называть «усталостью» то, что человеку просто плохо.

Они шагали рядом по Тополиной аллее – она и сын ее дочери, похожий на своего отца. Она была рада шагать по аллее, потому что с того вечера, когда Антон незадолго до захода солнца в последний раз положил ей руку на плечо и сказал: «Ну что, котик, пошли?» – миновало уже много дней.

Она, разумеется, знала, что это случится. Вот уже несколько недель ее так и подмывало сказать Антону: «Я же тебе говорила». Но она молчала. Она не девочка, и ей хорошо известно, что никакое «Я же тебе говорила» еще не убедило ни одного мужчину. Как, впрочем, и ни одну женщину. Подобного рода замечания только вызывают в них злость.

На самом деле она еще там говорила ему, что, какой бы сильной ни была их любовь, этого для него слишком мало: «В стране евреев тебе нечего будет делать, и ты почувствуешь себя несчастным. Ты не хочешь признавать, – добавила она, – отказываешься признать, что твоя депрессия – это болезнь. Ты готов ехать со мной, и это, конечно, очень романтично, но мой ответ: “Нет”. Я не возьму тебя с собой – ради твоего же блага».

На что он возразил, что не позволит ей решать за него. Он уже в таком возрасте, когда люди принимают решения самостоятельно. В ночь перед отъездом, когда чемоданы были упакованы, а контейнеры отправлены в Израиль, он сказал: «Катя! Даже если выяснится, что я совершаю ошибку, это будет прекрасная ошибка!»

– А ты знала, что Антон не видит анемоны? – спросил Даниэль, указывая на три краснеющих в зеленой траве цветка.

– Знала.

– А если ему их показать, то видит! Правда, странно?

– Пойдем дальше, внучек. Я не могу долго стоять на одном месте: коленки болят.

– А ты знала, что Антон умеет разговаривать с коровами? – спросил Даниэль, указывая на двух коров, пасущихся в долине.

– Нет, не знала.

– Он подходит к ним близко-близко – он их вообще не боится! – и разговаривает с ними на их мумуйском языке! – сказал Даниэль и рассмеялся.

Когда он смеется, то щурит глаза и становится немного похож на нее.

– Даник, – осторожно спросила она, – а как там… та девочка из твоего класса? Соня.

– Шони, – сердито поправил ее Даниэль. – И вообще: про нее я говорю только с Антоном.

– А со мной? Со мной нельзя?

– Бабушка! Все, хватит!

Даниэль единственный понравился Антону в новой стране. Все остальное, по его мнению, не заслуживало ничего, кроме насмешки: русские песни по радио со словами на иврите; ортодоксы, летом щеголяющие в строгих костюмах; мужчины за чашкой кофе с молоком; арабское блюдо фалафель, которое евреи почему-то считают принадлежностью своей национальной кухни; доска объявлений, обклеенная афишами о детских спектаклях, хотя в квартале нет ни одного ребенка. И местные женщины в невероятно уродливых разноцветных ортопедических босоножках. И кибуц, где изготавливают эти босоножки, – обитателям квартала Источник Гордости устроили туда экскурсию, и русскоязычный гид долго пичкал их рассказом о коммунистических взглядах основателей кибуца, после чего их повели на фабрику, где предложили купить босоножки с огромной скидкой. И изумление директора фабрики, высокого мужчины по имени Израиль (ну не идиотизм – называть человека именем страны?), их дружным отказом приобрести хотя бы по одной паре («спасибо, но мы привыкли к более красивой обуви, а в нашем возрасте трудно менять привычки»). И странные названия лекарств: акамол, дексамол, какамол… А глава оппозиции, имя которого похоже на детское прозвище? А жалкие короткие дожди? А снег, тающий быстрее, чем успевает выпасть? А отец Даниэля, которого он, Антон, сравнил с шахматной ладьей? Все это служило ему предметом беспрестанных издевок.

Катя смеялась вместе с ним, но понимала, что улыбка может исчезнуть с его лица в любой момент. Когда в их квартале появились военные и он заперся в спальне, она была к этому готова, но тогда ему удалось совладать с собой. А вот сейчас…

Она точно знала, что стало последней каплей. Он утверждал, что она заблуждается и дело совсем не в этом, но она не сомневалась: он впал в тоску, когда остановилось строительство шахматного клуба. От мыслей об этом клубе у него распалялось воображение, и он охотно делился ими с ней.

– По стенам сделаем книжные полки, – мечтал он. – Каждый принесет по нескольку книг из личной библиотеки. Будем показывать фильмы. Надеюсь, Яша согласится поиграть для нас на скрипке. Ну? Как тебе?

– По-моему, здорово, – отвечала она, зная, как не хватает ему культурных развлечений.

– Разве можно жить без спектаклей и концертов? – сокрушался он перед сном, в темноте (при свете дня он никогда не позволял себе ныть). – Без них дни становятся похожими один на другой.

– Ты совершенно прав, – говорила она, в отличие от него не слишком страдавшая от отсутствия подобных мероприятий, которые ей вполне заменяли их вечерние разговоры. Но раз уж для него это было так важно, она вместе с ним следила за тем, как продвигается стройка. Стройка продвигалась медленно, а потом и вовсе остановилась. Ни на одно из своих писем в мэрию Антон не получил ответа. Он целыми днями сидел дома перед телевизором и смотрел все передачи подряд, хотя не понимал ни слова. Если кому-нибудь из жителей квартала случалось захлопнуть дверь, он собирался с силами и шел его выручать, после чего сразу возвращался домой, решительно отказываясь остаться пропустить по рюмке, как делал раньше. Им владела апатия; он даже не снимал кружевную салфетку, треугольником свисавшую с телевизора и закрывавшую пол-экрана; Катя подходила и поднимала ее сама…

– Бабушка, смотри! – Даниэль дотронулся до ее руки. – Строительство клуба возобновилось!

– Не может быть! – Она окинула грустным взглядом беспорядочно разбросанные доски и кирпичи. – Тебе показалось, Даниэль.

– Нет, не показалось! – стоял на своем мальчик. – В прошлую субботу этой стены здесь не было.

– Не думаю, что…

– Ой, смотри! – с радостью детектива, нашедшего улику, закричал Даниэль. – Тут чьи-то следы!

Она подошла ближе. Мальчик не ошибся: это были свежие следы.

– Ну, не знаю, – неуверенно произнесла она.

– Пойдем домой! Расскажем Антону!

– Ни в коем случае!

– Но почему, бабушка?

– Потому что, если окажется, что ты ошибся, он расстроится.

– Но сначала обрадуется!

– Да, но… Даниэль, если я куплю тебе мороженое, а потом скажу, что есть его не разрешаю, ты ведь на меня рассердишься, правда? Спросишь: «Бабушка, зачем же ты его купила?»

– Это неудачный пример.

– Почему?

– Потому что мне уже десять лет, бабушка, и я уже не так, как раньше, люблю мороженое. И… пирожки тоже.

– Тебе не нравятся мои пирожки с мясом?

– Уже… уже не так сильно.

– Почему же тогда ты их так уплетаешь?

– Чтобы тебя порадовать.

– Постой-постой. А что тебе нравится?

– Фалафель.

– Фалафель?

– Да. Ты никогда не делаешь мне фалафель. А Антон все время усталый. И никаких игр у вас нет. Только шахматы. Я вообще не понимаю, почему я должен все время к вам ездить. Почему вы не такие, как другие дедушки и бабушки? Почему не переезжаете к нам? Когда я спрашиваю вас, вы говорите одно, а когда спрашиваю маму, она говорит совсем другое. Я хочу знать правду!

– Иногда, мой мальчик, правд несколько, – ответила Катя. – Особенно когда речь идет о семье. Семья – это штука сложная. А наша семья и подавно.

– Опять ты говоришь так, что я ничего не понимаю. Мне это уже надоело! И по аллее ходить надоело! Давай лучше съездим в центр? Фалафеля купим…

– Хорошо, Даниэль, – вздохнула она. – Съездим в центр. Только обещай мне, что не скажешь Антону про клуб. Обещаешь?

* * *

Если верить Менухе, у нее настали критические дни. В последнее время у Бен-Цука складывалось впечатление, что промежутки между ними становятся все короче. Что Менуха его обманывает. На самом деле он не сомневался, что она его обманывает, но прямо сказать ей об этом не осмеливался. Чтобы не лишиться последней малости – «секса для бедных», как он это называл, – деловитого и безрадостного соития, каким она милостиво одаривала его раз в месяц, по пятницам, утром, отведя детей в садик. Он оставался лежать в постели, опустошенный, но неудовлетворенный, а она торопливо вставала и шла в ванную, мыться («чтобы не воспалилось»). Он лежал, голый, укрывшись одеялом, и ждал, что она вернется, хотя знал, что этого не будет. Она вытрется после душа, оденется и пойдет солить лосося к пятничному ужину.

Он понимал, что так быть не должно, и это его мучило. Телесная близость должна доставлять мужчине и женщине радость. Когда-то у него была Айелет, его возлюбленная лань. Он долгие семь лет успешно вытеснял ее из своих мыслей, но сейчас по какой-то непонятной причине она снова ими завладела. Данино снял с него все прочие обязанности и приказал: «Дострой микву. В данный момент для нас нет ничего важнее». Поэтому он с раннего утра приезжал на стройку и не уходил до наступления темноты. Бил по зубилу – и думал об Айелет. Включал перфоратор – и думал об Айелет. Сваривал трубы – и думал об Айелет.

В первые дни он еще пытался сопротивляться, заставлял себя думать о другом и молиться, но его глаз упорно выхватывал из текста молитвы одни и те же буквы – А, Й, Е, Л, Е, Т, – словно это был зашитый в него секретный код. Он даже решил, что это знак, посланный ему свыше: «Ладно, в последний раз позволю себе предаться этим нечистым воспоминаниям, а затем окончательно изгоню их из своего сознания и очищусь».

Между тем воспоминания его совсем не потускнели. Прошло уже семь лет, а они не потеряли ни яркости, ни полноты. Он помнил даже запахи. Например, слабый запах чуть подгнивших фруктов, встретивший его на крыльце ее дома, когда он впервые позвонил в звонок и вместо обычного «дзинь-дзинь» услышал песню The Beatles – Eleanor Rigby. Заменить звонок она попросила Израиля, у которого были золотые руки, и он выполнил ее просьбу, потому что тогда она ему еще нравилась и он провожал ее жадными глазами. Потом он перестал ее замечать, как будто она была очередной парой босоножек, выпускаемой фабрикой, которой он руководил.

– Как же я ненавижу эти босоножки! – призналась она Моше позднее, когда они сошлись ближе. – Ненавижу их запах, которым провонял мой муж, ненавижу слово «ортопедические»… Слышать его больше не могу! Если кто-нибудь при мне еще раз скажет «ортопедические» – я заору! Все модели босоножек ненавижу! И старые, с металлической застежкой, и новые, без застежки! Я знаю, что шокирую всех своими высокими каблуками, потому что они не соответствуют коммунистической идеологии кибуца и выглядят слишком сексуально. А тебя, Мошик, они возбуждают? Я же вижу, как ты смотришь на мои ноги. Всегда так на меня смотри! Это мне в тебе и нравится. Сразу понравилось. Помнишь день нашего знакомства?

В тот день он стоял на крыльце ее дома, слушал «Элинор Ригби» и ждал, что ему откроет Израиль. Но дверь ему открыла Айелет.

– Израиль на фабрике, на совещании, – сказала она.

– Жалко, – сказал он. – Мы тут собрались поиграть в баскетбол.

– А мне с вами можно?

– Обычно у нас только мужчины играют, – забормотал он. – Не знаю, что ребята скажут…

– Если будешь все время думать, что скажут другие, ничего в жизни не добьешься, – презрительно бросила она и, на ходу снимая кофточку, добавила: – Заходи. Я сейчас переоденусь. – Повернулась к нему спиной, продемонстрировав бретельки лифчика, и ушла.

Он вошел, скрестив, как прилежный ученик, руки за спиной, огляделся, обнаружил, что у нее огромная коллекция пластинок, и попытался прочесть некоторые имена, но перед глазами у него стоял туман.

– Ну что? Пошли?

На ней были спортивные шорты мужа и его армейская рубашка.

Собравшиеся на баскетбольной площадке мужчины при виде нее немного удивились, но прогнать невестку секретаря правления кибуца не посмели и включили ее в состав одной из команд. Играла она неумело, но азартно, и даже забросила – с подачи Моше – мяч в корзину, после чего в знак благодарности показала ему поднятый вверх большой палец.

Пока они играли, спустились сумерки. Она ждала его на дорожке – стояла, скрестив длинные загорелые ноги и уперев руки в узкие бедра, с выражением легкого нетерпения на лице. Впоследствии он будет видеть его еще не раз.

Он проводил ее до дома и хотел попрощаться (в тот момент она его скорее пугала, чем привлекала), но, поскольку двери в кибуце никогда не запирались, она, не оглянувшись, вошла в дом, как будто не сомневалась, что он последует за ней. Сразу за порогом она сняла рубашку мужа, повернулась к Моше спиной, давая ему еще одну возможность увидеть ее лифчик (уже не черный, а белый), и отправилась в ванную, откуда вышла замотанная в полотенце и велела ему тоже принять душ, чтобы дом не провонял потом, дала чистое полотенце и показала, где стоит швабра. Он вымылся, ликвидировал лужу на полу, но тут сообразил, что ему не во что переодеться. «Может, попросить что-нибудь у Айелет? – мелькнуло у него. – Или это неудобно?» Тут дверь приоткрылась. «Держи», – сказала Айелет, протягивая ему рабочие шорты мужа. Рубашку она ему не принесла.

Когда он вышел из ванной, она сидела на кровати голая. Полотенце валялось на полу. Прежде чем он успел пробормотать извинение и убежать обратно в ванную, она взглянула на него своими медовыми, светящимися на загорелом лице глазами и сказала:

– Посмотри на меня. Я хочу, чтобы ты на меня посмотрел. Не притворяйся невинным, приблудный. Я видела, как ты на меня смотрел. Я хочу увидеть это еще раз.

В первые недели она требовала, чтоб он на нее просто смотрел. Потом – чтобы гладил ее по длинным волосам, как маленькую девочку. Медленно, неторопливо, от лба до затылка. Потом – чтобы лежал рядом, близко-близко, держал ее за руку и отвечал на вопросы, которых никто, кроме нее, ему не задавал.

– Что ты помнишь про свою мать, приблудный?

– Почти ничего.

– А все-таки?

– Платье. Помню, что у нее было зеленое платье.

– Светло-зеленое или темно-зеленое?

– Не знаю.

– А про отца?

– Ничего.

– Не может быть. Попытайся что-нибудь вспомнить. Для меня.

– Зачем тебе?

– Мне все про тебя интересно, глупыш.

– Не могу. Мне было всего четыре года.

– А ты попробуй, приблудный. Странно, что ты ничего не помнишь про своего отца.

– А ты? Ты что-нибудь помнишь?

– Почти все.

– А почему ничего не рассказываешь?

– Не спеши, – говорила она и начинала играть с его пальцами: накрывала их своими и перебирала; от каждого ее прикосновения у него бежали по спине мурашки. В тот момент ему больше ничего не было нужно.

Мальчишки начали приставать к ней уже с четырнадцати лет, подпаивали и лапали, уговаривая: «Да ладно тебе, не кобенься», поэтому терпение Мошика было ей приятно и одновременно возбуждало. Но она не спешила с сексом, зато делилась с ним своими секретами: рассказала, что ей нравится, когда ей целуют мочки ушей; что мать всегда предпочитала ей старшую сестру; что она любит, когда ей ерошат волосы почти до боли, но все же не до боли; что на похоронах отца и сразу после ею владело одно желание – как можно дальше уехать от дома; что в кибуце она убедила начальство не отправлять ее в дом ребенка, а послать работать на плантацию. Она объяснила, как узнать, чего сегодня хочет ее зад – чтобы его погладили или укусили; почему она так уверена – уверена, и все тут, – что, помимо всего этого – анального, банального и очевидного, – существует что-то еще; что если кибуц отвратил их от иудаизма, то должен был – обязан был! – взамен предложить им какую-то серьезную альтернативу, а не оставлять их в слепом неведении; что в песне The Beatles Penny Lane, в переходе от куплета к припеву, есть нечто, наполняющее тебя абсолютным счастьем, и что музыка – это единственная религия, в которую еще худо-бедно стоит верить, а если Бог и есть, то он, скорей всего, диджей.

Они переспали только через два месяца, на окраине кибуца, утром, когда шел сильный, шумевший, как бурная река, дождь. С обоими это случилось впервые. Она впервые спала с мужчиной, которого ее тело и душа желали по-настоящему, а для него это было впервые в прямом смысле слова. Потом они делали это еще много-много раз: днем, когда Израиль был на фабрике, – у нее дома, под звуки песни The Beatles Come Together (она включала громкость на полную, чтоб заглушить свои стоны), и по ночам (Израиль, по словам Айелет, в это время «спал, как мешок с картошкой»), на берегу реки, под сенью папоротников, под журчанье воды, или в заброшенном убежище, сохранившемся с войны Судного дня (Айелет раздобыла ключ), или в прачечной, на старых, вибрирующих стиральных машинах, или в пустующих комнатах общежития для волонтеров, куда они забирались через рваные сетки на окнах. Ее жажда новизны была неутолимой (исключением стал только сеновал, на котором она категорически отказалась этим заниматься – потому что это было банально до пошлости и потому что солома колола ей спину). Несмотря на все это, каким-то чудесным образом («Как будто нас оберегал ангел-хранитель», – сказали бы они, если б знали тогда такие слова) никто, кроме деда Менахема, за весь год ни разу их не застукал. Но дед Менахем в кибуце ни с кем не разговаривал, так что опасности, что про их связь кто-то узнает, не было. Это были их медовые дни.

По четвергам Израиль ездил в Город грехов встречаться с оптовиками, а они – в Портовый город смотреть кино. Добирались по отдельности, на разных автобусах. Мошик на автобусе, отправлявшемся в полпятого, она – на пятичасовом, и он ждал ее у входа в обшарпанную синематеку. С ее приближением у него начинало бешено колотиться сердце, но обнимать себя она ему запретила. Строго-настрого. Даже попкорн, по ее настоянию, они покупали порознь. Две маленькие картонные коробки.

Фильмы выбирала она. Всегда грустные, всегда те, что уже видела. «Хочу, чтобы ты тоже посмотрел, – объясняла она в ответ на его удивление. – И я посмотрю вместе с тобой».

Садились они в дальнем углу, у стены, и, даже если в зале было пусто, не касались друг друга.

Они смотрели «Мы так любили друг друга», «Птаху», «Мир по Гарпу»… По его мнению, это были хорошие фильмы, хотя действовали на него по-разному. На «Джорджии» он даже пустил слезу, а он был не из сентиментальных (только этого ему не хватало – чтобы в кибуце решили, что он, «приблудный», плакса). Но там звучала песня Рэя Чарльза Georgia on my mind и было многое другое, что не так просто описать словами. «Возможно, нас больше всего потрясают не те фильмы, которые напоминают нам наше прошлое, а те, которые предсказывают нам будущее?» – подумал он тогда.

Когда в конце фильма зажегся свет, он повернулся к Айелет, и она увидела, что глаза у него блестят. «Ты плакал?» – спросила она, и он медленно, смущенно кивнул. Она гордо улыбнулась, погладила его по соленой щеке, нарушив строгие правила, которые сама же установила, наклонилась к его уху и прошептала: «Ничто не заводит меня сильнее, чем плачущий мужчина».

За день до его ухода в армию она сказала Израилю, что едет на семинар на тему «Образ “другого” в кино», сняла в Городке-на-границе номер в гостинице «Вершины» и вознамерилась заласкать Моше до такой степени, чтоб он застонал. Потому что стонала всегда только она, а он молчал. И он стонал. Специально ради нее. Чтобы сделать ее счастливой. И она была счастлива. И требовала делать это еще и еще. Во всех привычных позах и в нескольких новых. Чтобы дать пищу его воображению, когда для него – в учебке десантной части и на офицерских курсах – настанут трудные деньки. После того как они насладились друг другом и лежали в гостиничной кровати на спине, она повернулась к нему, придвинулась близко-близко и рассказала то, чего не рассказывала никому и никогда.

Даже Израилю она не рассказывала про ту ночь, когда ее отец… Вернее, рассказывала, но не все. Она говорила, глядя Моше прямо в глаза, и ни разу не отвернулась. Словно боялась, что, стоит ей отвернуться, вся ее смелость испарится. Но ее пухлая, словно созданная для поцелуев нижняя губа все время дрожала.

– Ты в шоке? – спросила она, закончив свой рассказ.

– Нет.

– Мошик, если тебе нужно время, чтобы все это переварить, если тебе хочется побыть одному, я это пойму, – сказала она и отодвинулась на край кровати.

– Не хочется, – сказал он и прижал ее к себе. Сильно. И впервые с тех пор, как они познакомились, у него возникло ощущение, будто он обнимает собственную дочь.

Несколько секунд не было слышно ничего, кроме жужжания гостиничного кондиционера, а затем откуда-то из-под его рук раздался ее голос.

– Обещай мне, что будешь в армии осторожен, – сказала она, щекоча своим дыханием его покрытую редкими волосками грудь.

– Хорошо, – рассеянно пообещал он ее макушке, но Айелет высвободилась из его объятий и снова превратилась в женщину, которая была старше его на целых шесть лет.

– Выслушай меня внимательно, Мошик, – сказала она. – Ты должен остерегаться не только снарядов и мин. В кибуце тебе никто этого не скажет, поэтому скажу я. Самая большая опасность в армии угрожает не телу, а душе.

– Хорошо, я буду осторожен, – поклялся он, после чего она, нагнувшись, поцеловала его в губы, и они с большой нежностью снова занялись сексом. Обычно их сжигала бешеная страсть, и иногда он целовал ее до боли, но в тот раз, единственный за все время, они любили друг друга бережно, нежно и очень медленно.

Утром она, как жена, собрала его в дорогу: приготовила из поданных в гостинице на завтрак продуктов бутерброды с куриной ветчиной и соленым огурцом, завернула их в бумажные салфетки и добавила яблоко; проводила почти до самого призывного пункта (они простились в двух кварталах от него), взяла с него клятву, что он ее не забудет и не влюбится в какую-нибудь сержанточку-девственницу, толкнула его в грудь и сказала:

– Ну иди. Иди же. А то я зареву.

В автобусе, заполненном призывниками (это были его ровесники, но сейчас они казались ему малыми детьми), от тоски у него заныло под ложечкой. Он поднес к носу все еще пахнувшие Айелет пальцы, сунул их в рот, облизал, а затем сильно укусил, но это не помогло заглушить тоску. Чем дальше увозил его автобус, тем яснее ему становилось, что трех лет он не выдержит. Ни за что. Поэтому, как только их привезли на базу, напросился на прием к офицеру, отвечавшему за распределение призывников, и заявил, что скрыл от призывной комиссии наличие шумов в сердце. Офицер его отчитал, но к врачу все же направил; тот, в свою очередь, направил его к другим врачам, в результате чего он попал к еще одному офицеру, который не стал его отчитывать, а вместо этого рассказал, где он с его диагнозом может служить. Вариантов было немного, и он попросился в разведку. Про разведку он ничего не знал, но ему казалось, что это позволит ему чаще видеться с Айелет. Через некоторое время он поступил на офицерские курсы и приложил все усилия, чтобы окончить курсы с отличием (им обещали, что отличникам дадут возможность выбрать место службы по своему усмотрению, например вблизи от дома), но из всего их выпуска этой привилегии удостоился только племянник начальника курсов, а Моше отправили служить очень далеко, на юг страны, откуда он целый год слал Айелет написанные убористым почерком письма, приходившие на почтовый ящик, который она тайно абонировала в Городке-на-границе. В конце концов его ходатайство все же удовлетворили и перевели на должность замначальника секретной-базы-про-которую-знают-все, что позволило ему видеться с Айелет почти каждый день.

В дни, когда Израиль был в отъезде, они с Моше садились в ее машину, направлялись в долину и останавливались в какой-нибудь оливковой роще. Она отвечала за музыкальное сопровождение (если ставила King Crimson, это означало, что сегодня она за медленный секс, если Шалома Ханоха – что ему предоставляется полная свобода выбора). Он брал на себя угощение. Она любила все виды лакричных конфет и свежевыжатый яблочный сок.

Однако в те дни, когда Израиль был дома, они могли встречаться только ночью. Она ждала его – стояла, скрестив ноги и упираясь руками в бедра, – а он шел к ней с бешено колотящимся сердцем.

В одну из таких ночей, когда они сидели на берегу реки и поедали гроздь спелого винограда, она сказала:

– Я беременна. От тебя.

Он перестал жевать, сглотнул и спросил:

– Откуда ты знаешь, что не от Израиля?

– Потому что я с ним не сплю.

– Вообще?

– Вообще.

– Но у тебя же… У тебя же нет живота.

– Срок маленький. Всего четвертая неделя.

– И что ты собираешься делать? – спросил он, хотя уже и сам догадался. Потому что в ее голосе звучало тревожное отчаяние, а ее нижняя, созданная для поцелуев губа задрожала.

– Через два месяца ты демобилизуешься, и мы сможем отсюда сбежать. Уберемся подальше из страны «что люди скажут» и будем воспитывать нашего ребенка. Если, конечно, ты хочешь. Ты хочешь?

До сих пор, вспоминая об этом, он испытывал стыд.

На следующий день она уехала из кибуца. Не позвонив, не оставив письма, не дав ему времени все обдумать. Последней, кто ее видел, была ассистентка врача, делавшего ей аборт. «Когда жена Израиля, Айелет, вышла из клиники, – рассказывала она своей сестре, жившей в том же кибуце, – она была грустная и неразговорчивая. Впрочем, от нас такими уходят все женщины», – добавила она и скорее злорадно, чем сочувственно, вздохнула.

Потом светлый образ Айелет заволокло туманом слухов. Болтали, что ее видели в Индии, с обритой головой. Что она зарабатывает на жизнь гейшей в Токио. Что лежит в психиатрическом отделении больницы в Сиднее и ее держат на таблетках.

Злой на себя, небритый, Бен-Цук слонялся по дорожкам кибуца, обходил места, где они занимались любовью, жадно втягивал ноздрями последние молекулы запаха Айелет, витавшие в воздухе, и прислушивался к разговорам в надежде узнать о ней хоть что-то.

Время от времени ему встречался Израиль, напоминавший его собственное отражение в зеркале, такой же сгорбившийся и небритый; Бен-Цук кивал ему, а про себя думал: «Он единственный, кто способен меня понять, но поговорить с ним я не могу».

Когда боль под ложечкой сделалась нестерпимой, он взял отпуск за свой счет и купил билет на самолет. Решил, что найдет Айелет, упадет перед ней на колени, попросит прощения и будет умолять вернуться. Но за несколько дней до отъезда один из кибуцников, только что вернувшийся из Индии с большим рюкзаком и кучей фотографий, делясь впечатлениями о путешествии, в том числе о том, как он курил травку, как бы между прочим упомянул, что видел там Айелет.

– Ну, бывшую жену Израиля, – пояснил он. – Она живет во дворце с подполковником, сотрудником израильского посольства. Высокий такой… Целыми днями плавает в его персональном бассейне, а его слуги готовят ей всякие деликатесы.

– Знаешь, – сказал другой кибуцник, также недавно побывавший в Индии, – я вроде бы тоже ее там видел. На рынке. Даже помахал ей – хотел поздороваться. Но ее загородил высокий мужик, с которым она была, и она меня не заметила.

– Эта краля нигде не пропадет, – подвела итог третья участница разговора.

Сердце у Мошика сжалось, а кровь застыла в жилах. «А ты что думал? – корил он себя. – Что такая женщина останется одна? У тебя был шанс, а ты его упустил. Твой поезд ушел…»

Всю ночь он держал в руках билет на самолет и не мог решить, что делать. Один голос твердил ему: «Поезжай и сражайся за ее сердце», а второй призывал успокоиться: «Зачем ты поедешь? Почему именно сейчас? Где гарантия, что она тебя не забыла? Что ты, приблудный, можешь предложить женщине, живущей во дворце?»

На заре победил второй – разумный – голос, и Бен-Цук порвал билет. В клочья. Стараясь убедить себя, что поступает правильно.

В конце года он продлил контракт с армией и развесил на стенах карты и диапозитивы. Но образовавшаяся у него в душе воронка становилась все глубже. Как и Айелет, он тоже верил, что помимо мира материального, помимо ортопедических босоножек, должно быть что-то еще, но для него этим чем-то была их любовь. Язык, на котором их тела говорили и молчали друг с другом, неопровержимо доказывал, что чувство одиночества и отверженности, преследовавшее его с детства, и его неизбывная тоска по чему-то другому – неизвестно чему, но другому – не были самовнушением, что жизнь и правда может быть ярче и красивее, чем та, что ему предлагали. Но все это он понял только после того, как потерял Айелет, а в тот критический момент (к которому он снова и снова возвращался в мыслях), в момент, когда она предложила ему убежать с ней, он ничего ей не ответил. То ли потому, что наслаждался своей властью над Айелет, предоставившей ему право принять решение. То ли потому, что, наоборот, испугался ответственности. А может, потому, что его пугала ее страстность. Однажды он задержался на базе из-за затянувшегося совещания офицерского состава, и, когда сел к ней машину, она влепила ему пощечину. «Никогда больше так не делай! Слышишь? Если опаздываешь – позвони! Ты даже не представляешь, чего я только не передумала, пока тебя ждала! Даже не представляешь!» Если песню Шалома Ханоха на радио прерывала реклама, она крыла ведущего последними словами, а когда ей звонила мать, чтобы поздравить с праздником, она разговаривала с ней так грубо и зло, что Бен-Цука бросало в дрожь. Да, возможно, он боялся этой стороны ее натуры. Или просто не знал – откуда ему, в свои двадцать с небольшим, было знать – что у каждой женщины и у каждого мужчины есть своя темная сторона и что важно не это, а то, насколько светла их светлая сторона. А может, все это чепуха на постном масле и он просто боялся, «что люди скажут». В любом случае…

Он переключил перфоратор, которым сверлил стену миквы, на более высокую скорость, чтобы заглушить одолевавшие его мысли, но это не помогло; они продолжали метаться у него в мозгу.

…В любом случае, замешкавшись тогда с ответом, он упустил свою суженую, ту, что была ему напророчена за сорок дней до его рождения, и, хуже того, своей нерешительностью убил их ребенка. Да, сейчас у них был бы ребенок… Ему было бы семь лет…

«Господи Боже мой! Да какая разница, какой ребенок мог бы у тебя быть? – разозлился он на себя. – Главное – это дети, которые есть у тебя сейчас!»

Он торопливо выбрался из миквы и позвонил домой. Трубку сняла Менуха.

– Хочу поговорить с детьми, – сказал он.

– Что-то случилось? – удивилась она.

– Нет, ничего, просто так… Соскучился.

– К старшему пришел друг. Не хочу им мешать.

– Тогда позови младшего. – В его голосе звучала мольба.

Младший сын взял трубку, но он еще не научился правильно держать ее, и его было плохо слышно. Как будто он находился где-то далеко.

– Папа?

– Да, это я. Как поживаешь, малыш?

– Папа, ты где?

Разговаривая по телефону, Бен-Цук обычно представлял себе собеседника (какое у него сейчас выражение лица, как он расхаживает с трубкой по комнате) и всегда думал, что так делают все. Но однажды, в ночь любви, он рассказал об этом Айелет, и та засмеялась и сказала, что это его индивидуальная особенность. Вот и сейчас, разговаривая с сыном, он представлял себе его лицо. И вдруг – как нечистый попутал! – вместо сына у него перед глазами возник ребенок Айелет. Ребенок, который так и не родился. Красивым лицом он походил на Айелет, а густыми жесткими волосами – на Бен-Цука.

Почему она завладела его мыслями именно сейчас? Да еще с такой силой? Какой знак подавал ему Всевышний?

– Я на работе, солнышко, – ответил он сыну. – Папа на работе.

* * *

Антон утверждал, что накрывшая его мутная волна объясняется химической реакцией в мозгу и что все это временно. Катя ему не перечила. Наверное, так ему легче жить. Но в воскресенье, когда, еще раз сходив взглянуть на стройку, она сказала ему, что слышала доносящиеся изнутри звуки работ, у него в глазах зажегся знакомый огонек. Он загорался каждый раз, когда что-то вызывало в нем любопытство, когда он чем-то увлекался или что-то задумывал.

Впрочем, он не сразу решился встать с постели и провалялся еще сутки, но затем поднялся, сходил (правда, в домашних тапочках, но довольно бодрым шагом) посмотреть на стройку своими глазами, обнаружил возведенные стены, вернулся домой, взял лист бумаги, начертил таблицу с расписанием игр в первом сезоне и, прихватив с собою Катю, отправился вербовать участников турнира.

Целый месяц они обходили дом за домом, уговаривая соседей записываться в шахматную лигу. Месяц это заняло потому, что у них в квартале считалось неприличным просто зайти на минутку. Надо посидеть, выпить коньяку, поесть квашеной капусты с вареной картошкой, выпить кофе без молока, отведать торта «Наполеон» с толстым слоем крема, попутно обмениваясь анекдотами, жалуясь на жизнь и пересказывая друг другу последние сплетни. В результате они узнали, что Анна Новикова уже купила билет в Нью-Йорк и через два месяца едет туда попытать удачи, а дочь Галины и Миши зовет родителей к себе, в Город-в-пустыне, где очень тяжелый климат. Они-то сами еще туда-сюда, но вот оба их чау-чау, Руслан и Лолита, не перенесут такой жары. Если, конечно, не состричь им шерсть и не лишить их всей красоты!

Никита – после трех рюмок водки – поделился с ними идеями сразу двух фильмов про их квартал и признался, что не знает, какую из них предложить великому Михалкову («Только никому про это не рассказывайте, ладно?»). По сюжету первого в Израиль приезжает шпион-кагэбэшник с заданием следить за военной базой. Он селится в их квартале, старается выполнить задание, но теплый климат и любовь к местной женщине побуждают его к дезертирству. Однако женщина оказывается не так проста, как он думал, и все идет наперекосяк. Фабула второго строится вокруг того, что в их квартале действует некий фактор, не позволяющий людям умирать. Старик, брат-близнец которого умер еще в России, делает несколько попыток покончить с собой, чтобы воссоединиться с братом, но у него ничего не получается.

– Ну? Какая идея, по-вашему, лучше? – спросил Никита.

Кате больше понравилась первая, потому что там есть любовь; Антону – вторая.

– Почему? – испугался Никита.

– Чтобы ты нервничал, – расхохотался Антон.

Шпильманы, к которым они зашли после Никиты, рассказали, что их внука распределили на секретную военную базу, в спецотдел для русскоговорящих, и теперь во время каждой вечерней прогулки они носят ему колбасу и соленья. Он выбирается из чрева земли, выходит к воротам, берет у них продукты и говорит: «Не смейте больше здесь показываться!»

– Обещаю, что в нашем клубе вы всегда будете желанными гостями! – ввернул Антон, переводя разговор на интересующую его тему.

– Погоди, – усомнился Шпильман. – Почему ты так уверен, что это здание строится под клуб? У тебя есть доказательства?

– Логическое мышление – вот мои доказательства! Если боишься мне проиграть, так и скажи. Не ходи вокруг да около.

– Еще посмотрим, пешка, кто кому проиграет, – фыркнул Шпильман, достал из кармана рубашки авторучку и вписал свое имя в список участников турнира.

Грушков пожаловался им на жену:

– После того как мы приехали в Израиль, она пристрастилась к этой новой игрушке, к интернету, и теперь со мной не только не разговаривает, но и не спит. Весь день клюет носом, потому что по ночам режется в покер. С геймерами из России.

– Я ее не осуждаю, – сказал Антон, и вилка Грушкова, ожидавшего хоть немного сочувствия к своим страданиям, с наколотым на нее куском жирной селедки застыла на полпути между тарелкой и его ртом. – Я не осуждаю ее, – пояснил Антон, – потому что до сих пор нам было здесь нечем заняться. Но скоро все изменится. Откроем клуб и создадим на его базе шахматную лигу.

– Шахматную? – встрепенулся Грушков. – Моя жена обожает шахматы. В России она была чемпионкой среди женщин.

– Тогда поговори с ней, когда она проснется, – попросил Антон. – И скажи, что я записал ее на турнир. Хорошо?

К концу месяца турнирная таблица Антона заполнилась именами. Расписание на первый сезон было составлено. Рядом со своим именем он приписал имя Даниэля, хотя знал, что тот сможет приезжать только на выходные, и Катя подумала: «Вот за такие мелочи я его и люблю».

Оставалось дождаться открытия клуба.

Каждый вечер они проверяли, как движется строительство. Уже были возведены все четыре стены, скрывавшие происходящее внутри, а вход на территорию преграждал железный забор. Судя по количеству техники и наличию наружной штукатурки, стройка близилась к завершению.

– У меня очень хорошие предчувствия, – сказал Антон Кате.

Они шли по Тополиной аллее. Справа от них, за оградой, конь с красивым крупом перепрыгивал через высокие валуны, как будто брал спортивные барьеры.

– У меня такое ощущение, – добавил Антон, обнимая Катю за талию и прижимая к себе, – у меня такое ощущение, что мой организм просыпается от спячки.

– Я рада, Антон, – ответила Катя, и вдруг почувствовала, до чего она устала.

Устала от скачков его настроения, от этих бесконечных качелей – то вверх, то вниз.

Устала от его неуравновешенности, вынуждающей ее постоянно быть рассудительной, спокойной и прозорливой.

Устала от его секретов. Чем упрямее он отказывался ими делиться, тем больше она о них думала.

Она вообще устала от мужчин. Вначале тебе кажется, что они будут заботиться о тебе, а в реальности это ты заботишься о них.

«Вскочить бы сейчас на этого красивого коня да ускакать. Перемахнуть через заборы, а потом и через горы… Снова стать семнадцатилетней девушкой, еще ничего не знающей ни о мужчинах, ни о собственном будущем…»

По возвращении домой она позвонила в Город вина своей единственной дочери.

– У меня хорошие новости, – сказала единственная дочь голосом, каким сообщают плохие.

– Что за новости?

– Алексу повышают зарплату. Сегодня сказали. Не на столько, на сколько он просил, но повышают.

– Здорово.

– Может, в следующем году переедем в квартиру побольше. У нас тут строится новый микрорайон. Поселок нобелевских лауреатов. Красиво звучит, правда? И цены на квартиры приемлемые. И вообще, мы хотим начать все сначала.

– Замечательно.

Обе замолчали. Дальнейший разговор шел у них без единого слова.

«Сейчас, – думала Катя, – она должна предложить мне переехать к ним, в их новую квартиру».

«Она надеется, – думала единственная дочь, – что я предложу ей жить с нами, в новой квартире».

«Антон ни за какие коврижки не согласится с ними жить, – думала Катя, – но все равно…»

«Алекс и Антон в одном доме? – думала единственная дочь. – Ни за что».

«Она такая же, как ее отец, – думала Катя. – В решающий момент ее как ветром сдувает».

«Антон! – думала единственная дочь. – Слесарь, вообразивший себя Каспаровым. А сам мизинца папиного не стоит».

«Сколько мы будем так молчать? – думала Катя. – Это уже даже неприлично».

«Сколько мы будем так молчать? – думала единственная дочь. – Это уже действует на нервы».

– Ну, – спросила Катя, – как там Даник? – А про себя подумала: «Похоже на задачку по математике. Если A любит Б и В любит Б, то для A и В безопаснее всего говорить про Б».

– Мне бы хотелось, чтобы он больше гулял, общался с друзьями, – сказала единственная дочь. – Я за него волнуюсь. Все время сидит дома и читает.

«Откуда у него возьмутся друзья? – подумала Катя. – Вы же каждый год переезжаете на новую квартиру. Он и познакомиться толком ни с кем не успевает».

– Если бы он все время гулял, – сказала она, – ты бы жаловалась, что он мало читает.

– И то верно, – засмеялась единственная дочь.

Когда она смеется, сразу становится понятно, что она красивая.

– Хочешь с ним поговорить?

– Конечно.

Катя слышала звук его легких шагов, пока он шел к телефону.

– Как дела, бабушка? Я соскучился.

– Скоро увидимся, – ответила она, поражаясь непосредственности, с какой ребенок выражал свои чувства. – Что ты сейчас читаешь, Даник? Мама сказала, ты много читаешь.

– Януша Корчака. Мне Антон дал. Бабуль, а Антон… Он все еще усталый?

– Уже нет.

– Значит, я был прав! – обрадовался он.

– Насчет чего? – не поняла она.

– Насчет клуба. Его все-таки строят, да?

* * *

– Красный орел! Красный орел! – на всю округу грохотала система оповещения секретной-базы-про-которую-знают-все. Не успела она смолкнуть, как оглушительно взвыла сирена. Хорошо, что Бен-Цук давно привык к ее вою, не то вздрогнул бы от страха. Но сейчас у него был перерыв – единственный за день, – и он даже не дернулся, продолжая спокойно выуживать из банки приготовленные Менухой соленые огурцы. Возведенная им стена перекрывала вид на военную базу, но он и без того знал, что в данный момент происходит в недрах земли: дежурное отделение вызвано на учения, и командир подгоняет солдат. Скоро по системе оповещения объявят двухминутную готовность, и солдаты бросятся бежать к воротам базы. С того места, где сидел Бен-Цук, он не мог их видеть, но прекрасно представлял себе эту картину. Один из солдат спотыкается и падает. Второй забыл застегнуть пряжку на каске. Третий бежит в белых кроссовках, так как ортопед освободил его от ношения обуви военного образца. Вообще солдаты, которые служат в разведке, все как один очкастые заморыши, не имеющие боевого опыта, и в случае реальной тревоги их всех ждет трибунал. Но учения каждые два месяца никто не отменял. Порядок есть порядок, а армия есть армия.

Бен-Цук целых пять лет прожил по этим законам, и это удержало его от падения в пропасть. Пять лет он каждое утро начищал ботинки черной ваксой, пять лет надевал на шею армейский медальон, пять лет засовывал, как положено, под погон свой зеленый берет. Пока в один прекрасный день все это не рухнуло.

Безо всяких видимых причин. В тот день он думал про Айелет всего пятьсот тридцать три раза. Не чаще, чем всегда. Eleanor Rigby по радио не передавали. Ни одной новой женщины-военнослужащей, чей запах напомнил бы ему Айелет, на базе не появилось. День не приходился ни на одну памятную дату: годовщину их знакомства, день ее рождения, годовщину ее ухода.

Но у отчаяния, по-видимому, своя точка кипения, достигнув которой оно начинает бурлить, хотя пузырьки на поверхности видны не всегда.

Посреди совещания в кабинете начальника базы, посвященного итогам года, он встал и ушел. Обсуждался вопрос о возможной эскалации напряженности на границе, вернее о том, в каких выражениях ее характеризовать: «подобное развитие событий вполне вероятно» или «подобное развитие событий нельзя исключить», в связи с чем разгорелся бурный спор. Вся эта словесная эквилибристика, вошедшая у сотрудников разведки в привычку после войны Судного дня и преследующая единственную цель – прикрыть собственную задницу, вдруг вызвала у него такое отвращение, что он молча встал из-за стола и покинул помещение. Он даже не заглянул к себе в кабинет, чтобы взять карту, сел в лифт, нажал на «ноль», поднялся на поверхность земли, оставив позади бункеры, шахты и коридоры, и впервые с самого утра увидел солнце. Вдохнул полной грудью и подумал: «Вот и все, что мне нужно: немного воздуха». Вслед за тем ноги сами понесли его к воротам базы. Раньше они никогда не позволяли себе ничего похожего и слушались его команд. «Бен-Цук, вы куда? – окликнул его часовой на проходной. – Короткий день, что ли?» Бен-Цук проигнорировал его вопрос, толкнул плечом дверь, быстрым шагом миновал бетонные ограждения и перешел на бег. С одной стороны расстилалась птичья долина, с другой высилась старая крепость. Он бежал между ними, как акробат по канату, пока не достиг перекрестка. Свернув направо, он выбрался бы к площадке, с которой открывался вид на иногда-заснеженную-гору, налево – к Источнику гордости, но его ноги приняли решение продолжать путь по прямой и привели его в густой лес, через который змеилась спускавшаяся вниз по склону тропинка из белесого известняка. Когда тропинка кончилась, он не остановился и даже не замедлил бег, потому что тот, кто останавливается, падает. Он мчался, не разбирая дороги, из света в тень, из тени в свет, протискиваясь между стволами деревьев, давя хрусткий валежник, распугивая бабочек, заставляя прятаться лисиц и царапаясь о ветки. По рукам и ногам у него струилась кровь. «Я больше не могу!» Крик выплеснулся из него, поднявшись из глубинных бункеров души до живота, груди и гортани. «Не могу! Не могу! Не могу!» – эхом ответили ему горы. «Спасите! Спасите!» – бормотал он, рухнув ничком на землю и выпачкав лицо в грязи, а потом зарылся в нее носом, словно пытался вырыть себе могилу, и потерял сознание.

Когда он очнулся, солнце клонилось к закату. Лес тонул в мягком предвечернем свете. В нескольких десятках метров от него, на склоне холма, виднелось что-то синее. Бен-Цук поднялся на ноги, но голова у него закружилась, и он упал. Он снова поднялся, на этот раз медленнее, и побрел по направлению к синему пятну. Судя по ржавой табличке, установленной Комитетом по спасению древних захоронений, это был склеп, где покоились праведник Аба Хизкия и его жена. У входа в склеп, в тени сосны, кто-то поставил черный пластмассовый стул. Бен-Цук сел на него и окинул взглядом горы, чьи верхушки золотило солнце.

В сухом прохладном воздухе его раны перестали саднить. Через несколько минут, когда сердцебиение немного успокоилось, он встал и вошел в склеп. На полке пыльного книжного шкафа стояли, притулившись друг к другу, псалтыри. Еще несколько книг дремали на хромоногом столе. Он взял одну из них, но не открыл – в кибуце его воспитали атеистом. Так он и стоял, держа в одной руке закрытую книгу, а второй опираясь о могилу. Потом он решил поменять руки, но выронил книгу; та упала на пол и раскрылась. Поднимая ее, Бен-Цук успел прочитать пару строк. И тут же в памяти всплыла полузабытая картина: после маминой смерти отец с кипой на голове читает вслух этот псалом. Значит, его отец носил кипу? Почему никто не говорил ему об этом? Он попробовал ухватиться за кончик воспоминания и вытащить его полностью, но оно было такое тонкое и хрупкое, что выскользнуло из пальцев сознания и снова ухнуло в пропасть забвения.

«…Ибо дошли воды до души моей, – перечитал он. – Утопаю я в трясине глубокой, и не на чем стоять. Попал я в глубины вод, и поток увлек меня. Устал я, взывая, высохло горло мое…»

На следующий день после работы он не поехал в кибуц, а отправился в склеп Абы Хизкии и его жены. В одной руке у него была банка с синей краской, в другой – малярная кисть. На этот раз он уже не бежал, а шел нормальным шагом и подмечал детали, которых вчера, в состоянии аффекта, не заметил. Вот маленькая кедровая роща. Как эти кедры занесло в сосновый лес? Наверное, сбились с пути и пришли сюда по ошибке. Вот среди валунов мелькнул лисий хвост. А вот – прибитый к дереву указатель, направляющий путников к склепу. Вчера он его не видел. А вот взбирающаяся на холм и ведущая к склепу дорожка.

На земле возле черного пластмассового стула еще сохранились отпечатки его армейских ботинок. Он смахнул со стула напа́давшие за последние сутки иголки, сел и оглядел лес и горы вдали. В прозрачном воздухе все было видно как на ладони, и он смотрел на окружающее новыми глазами. Например, он только сейчас заметил, что ветви деревьев, растущих рядом, почти дотрагиваются друг до друга, но никогда не соприкасаются. «Откуда деревья знают, какой длины должны быть их ветки?» – удивился он. «В мире господствует порядок, – ответили ему горы. – Есть замысел, и есть создатель». «Ветер, который сейчас дует, – думал Бен-Цук, – дует именно с той силой, с какой должен дуть. Лучи солнца ласкают меня именно так, как должны ласкать. Все подчинено гармонии, и каждая вещь находится на своем месте. Включая меня самого. Потому что сейчас я хочу быть здесь и больше нигде!»

Он долго слушал, как шумят под ветром кроны деревьев, и ловил звук собственного дыхания, а затем, подавив острое желание закурить (сигарета прямо просилась в руки), встал и принялся за работу. Тщательно – не как маляр, а как художник – покрыл выцветшую синюю краску на куполе могилы свежей, убрал разбросанную вокруг золу от костров и пакетики из-под фастфуда, нанес на купол второй слой краски.

Когда он закончил, солнце уже клонилось к горизонту. Он взял псалтырь, сел на стул и стал читать. Не по порядку, а руководствуясь красотой стихов. «Блажен муж, который не ходит на совет нечестивых, и не стоит на пути грешных, и не сидит в собрании развратителей»; «Копал яму, и вырыл ее, и упал в яму, которую сам сделал»; «И будет Господь прибежищем угнетенному, прибежищем во времена скорби»; «Доколе, Господи, будешь забывать меня вконец? Доколе будешь скрывать лице Твое от меня?».

В последующие дни он порой ловил себя на том, что бормочет псалмы. В фильмах, которые они с Айелет смотрели в синематеке, герои в трудную минуту жизни ездили зарядиться мужеством в родительский дом. Теперь и он, чей дом рухнул, а родители ушли из жизни, с помощью псалтыря тоже вернулся в дом своего детства. Оказалось, что древние слова – это секретный код к целому сейфу воспоминаний, о существовании которых он даже не подозревал. Вот они с отцом в синагоге. Вот отец отламывает ему ломоть субботней халы. Вот он, маленький Мошико, играет с ремешками тфилина и привязывает их к ноге, а отец едва сдерживается, чтоб не рассмеяться.

Каждый вечер после работы Бен-Цук приходил в склеп и что-нибудь чинил: заменил полки в книжном шкафу, приделал к столу недостающую ножку, рассортировал книги по годам издания, соорудил безопасную подставку для заупокойной свечи. Чтобы в склепе, как в душе человеческой, всегда горел огонек.

Эту идею ему подсказал «Полный путеводитель по могилам праведников» Цви Вильнаи, который он нашел в единственном книжном магазине Городка-на-границе. Глаза продавщицы многообещающе поблескивали; две верхние пуговицы на блузке были расстегнуты.

– Вас интересуют другие книги на эту тему? – спросила она.

Он кивнул. Она вышла из-за кассы, легонько тронула его за руку и сказала:

– Пойдемте.

Совершая обход крошечного магазина, она один раз, чтобы достать книгу с верхней полки, приподнялась на цыпочки, и блузка у нее задралась, обнажив полоску голого тела, а второй раз, чтобы взять книгу с нижней полки, нагнулась, продемонстрировав ему свой выпуклый зад. Но Бен-Цук сказал себе: «Если ты ступил на верную дорогу, никуда с нее не сворачивай», – и не стал ей звонить, хотя она написала ему на чеке номер своего телефона. Изучая «Полный путеводитель по могилам праведников», он использовал чек как закладку.

В конце книги была приведена удивительная биография праведника Абы Хизкии и его жены. Аба Хизкия, принадлежавший к первой плеяде таннаев, был простым торговцем тканями. Когда его жена Лея умерла, он, как и положено, оплакивал ее семь дней. Однако ни на восьмой, ни на девятый, ни на десятый день, когда траур должен был закончиться, он так и не перестал ее оплакивать. К нему привели самого мудрого раввина того времени. Тот поцеловал его в лоб и спросил: «Почему ты продолжаешь скорбеть, Хизкия?» И ответил ему Хизкия: «Ребе, с уходом моей жены тьма окутала меня». – «Встань, – велел ему самый мудрый раввин того времени, – и посвяти жизнь помощи своим обездоленным соотечественникам. С каждым твоим благодеянием во тьме твоего сердца будет загораться свеча». Так и случилось. Торговец продал все свои ткани, стал жить в бедности и посвятил остаток своих дней помощи нуждающимся. Например, когда в Шаббат у одной женщины порвалась сандалия, а принести ей новую из-за субботних запретов никто не мог, Аба Хизкия проводил ее до дома, подкладывая ей под ноги свои раскрытые ладони. Вот до какого самоуничижения дошел Аба Хизкия – и благодаря этому перестал горевать по своей жене. Когда же он в преклонном возрасте скончался, его похоронили рядом с ней, и «с тех пор, – пишет Цви Вильнаи, – их общая могила помогает людям найти себе спутника жизни».

«Из всех возможных могил я упал на колени возле той, где покоится человек, потерявший любимую женщину! – поразился Бен-Цук. – Если это не знамение, то что тогда считать знамением?»

Через месяц он вынул из книги чек-закладку с телефоном продавщицы, бросил его в мусорную корзину и поехал в Город праведников искать себе раввина.

* * *

«Ну и не надо, – думал Даниэль. – Я не собираюсь их просить. Не хотят брать меня в свою команду – их полное право. У меня тоже есть самолюбие. С какой стати я буду поднимать руку? Они мне не учителя. Они мне просто одноклассники, которые лучше меня играют в футбол».

На каждом уроке физкультуры повторялась одна и та же история. За пятнадцать минут до конца урока учитель поручал Эрану Турки и Цахи Бренеру сформировать две команды, а остальные дети сидели на трибуне и ждали, кого из них выберут.

Наверняка сегодня Даниэля опять назовут последним. Цахи Бренер возьмет его только потому, что никого другого не останется, и поставит играть в защите, где «этот русский» причинит меньше всего вреда. (Вслух он этого не говорил, но Даниэль знал, что причина именно в этом.)

Но он не будет унижаться, как другие. Не станет кричать: «Я! Меня!»

Он спустится с трибуны с прямой спиной и гордо задранным подбородком, будет играть в защите и молиться про себя, чтобы мяч не полетел в его сторону.

– Разве Шони обратит на меня внимание, если я ничего не делаю лучше всех? – однажды спросил он Антона.

– Как это не делаешь, дурачок? Еще как делаешь!

– Что?

– Любишь. Мужчины, умеющие любить, всегда пользуются у женщин успехом.

«Послушать Антона, так все отлично, – думал Даниэль (время подумать у него было, так как мяч находился на другой стороне поля). – А когда я прихожу в школу, оказывается, что цена его словам – копейка. Как я могу понравиться Шони, если она даже не догадывается о моем существовании? Тем более если в конце года я перейду в другую школу».

Конечно, он прекрасно слышал разговор мамы с бабушкой Катей: папе повысили зарплату; в городе строят новый микрорайон; в новом микрорайоне есть большие квартиры.

Он понимал, что это означает. Это означало, что опять будут картонные коробки. Что рабочие погрузят картонные коробки в большой грузовик. Что папа будет по-русски спорить с рабочими, погрузившими картонные коробки, о размере чаевых. Что потом большой, нагруженный картонными коробками грузовик поедет в новый дом, а они поедут за ним на своей маленькой машине. Что он будет сидеть на заднем сиденье и крепко держать телевизор, чтобы тот не упал. А потом у него будет другая комната с другой кроватью, и он проведет несколько ночей без сна, пока не привыкнет к новым шумам. Потому что каждый дом шумит по ночам по-своему.

Когда лето кончится, будет, разумеется, новая школа. В которой нет Шони. Его мнением родители не поинтересуются. Не спросят, хочет ли он переходить в школу, где нет Шони. Это его злило. Как заполнять для них на иврите бланки Министерства внутренних дел, так он взрослый, а как участвовать в принятии важных решений, так плюрализм сразу отменяется и его точка зрения не весомее, чем точка зрения собаки Альбины. (Альбина – не настоящая, а воображаемая его собака; настоящую ему не покупают, хотя он просил уже много раз.)

«Время поджимает, – думал он. – Я должен заставить Шони обратить на меня внимание. Лето скоро».

Но тут учитель дал свисток к концу урока, и Даниэль вместе с другими ребятами пошел в класс.

* * *

Целых два года Моше Бен-Цук пытался вступить в одну из религиозных общин Города праведников. Стать в ней своим. Найти с другими общий язык. Однако так ни к кому и не прибился.

В первой общине были слишком строгие правила. Руководители пристально за ним наблюдали, словно только и ждали, когда он оплошает, чтобы укоризненно покачать головой. Следили за тем, как он держит молитвенник, в каких местах молитвы кланяется, и выражали недовольство тем, что он не так подгибает колени. Даже борода, за которой он так тщательно ухаживал, и та им не нравилась. «Что бы я ни делал, как бы ни старался, я всегда буду для них человеком второго сорта, – думал он. – То же было в кибуце: когда я входил в столовую, на меня смотрели как на чужака».

Вторая община гордилась своим либерализмом, но там все говорили по-английски, и у него возник комплекс неполноценности: в английском он был не силен.

В двух других общинах его спросили, сефард он или ашкеназ. «Я метис, – объяснял он. – Папа – одно, мама – другое, а большую часть детства меня воспитывал приемный русский дедушка, женатый на женщине родом из Турции. Это немножко сложно, понимаете?»

Они не поняли.

Его охватило отчаяние: «В кои-то веки я решил стать на путь истинный, и вот что из этого вышло. Какой тогда смысл упираться? Самосовершенствоваться? Какой толк от ограничений, которые я на себя наложил?»

В тот же вечер он поехал в Городок-на-границе, зашел в книжный магазин, спросил у продавщицы, когда та заканчивает работать, подождал ее в шаурмичной напротив, и они отправились к ней домой.

Утром, по дороге на работу, он понял, что совершил ошибку, и поклялся, что это в последний раз: больше он своей похоти потакать не будет. Увы, он нарушил данное себе обещание.

Впоследствии, вспоминая свой путь к Богу, он сотрет из протокола памяти все свои падения и бесконечные метания. Забудет, как по пятницам покупал вместо сигарет тридцать разных на вкус порций фруктового льда и всю субботу медленно, очень медленно их лизал, а потом держал во рту деревянную палочку до тех пор, пока она не начинала лохматиться. Всего через несколько минут он снимал обертку с новой порции мороженого, с другим вкусом, так же медленно его лизал и снова не спешил выбрасывать палочку, обсасывая ее или поднося ко рту на манер сигареты.

Чаще всего это не помогало, и после обеда он, стыдливо опустив голову, шел к знакомым, не соблюдавшим субботы, и стрелял у них сигареты.

Как-то вечером, устав бороться с собой, он снял свое религиозное одеяние, надел джинсы с футболкой и поехал в Тель-Авив, в клуб «Логос», на концерт Шалома Ханоха, где, чтобы произвести впечатление на барменшу, напился, бренчал на воображаемой гитаре, хотя в жизни на ней не играл, хлопал в ладоши, высоко воздев руки, и громче всех подпевал: «Мессия не идет, Мессия даже не звонит».

За несколько дней до свадьбы с Менухой он рванул в Город песков, где несколько часов колесил по улицам с открытым окном, вертя головой по сторонам, в надежде увидеть Айелет.

Из армии он тоже ушел не сразу: боялся перейти Рубикон и долго стоял враскоряку на разных его берегах.

Днем он делал вид, что по-прежнему придает работе в разведке большое значение: требовал от солдат все новых донесений, основанных на подслушанных там и сям разговорах, и фиксировал на картах и слайдах передвижение войск противника. Но чем дальше, тем больше его мучил вопрос, которым раньше он никогда не задавался: какой во всем этом смысл? Неужели максимум, на что он, Моше Бен-Цук, способен, это регистрировать передвижение вражеских войск отсюда туда и оттуда сюда?

Бессонными ночами он один, без полагающегося напарника, читал Библию и Талмуд. Читал, размышлял и продолжал читать, позволял древним словам взламывать сейф его детских воспоминаний. «Посему оставит человек отца своего и мать…» И вдруг он видел маму – в зеленом платье, она играла ему на флейте. Он лежал в постели под одеялом – болел? – а она ему играла. Что именно? Ему никак не удавалось вспомнить мелодию. Но что это? У нее большой живот? Мама была беременна? Тогда что случилось с ребенком? Может, это и была «болезнь», от которой она умерла? Неожиданно мама перестает играть, потому что в комнату входит вернувшийся с войны отец в армейской форме и трогает мамин живот. Что это была за война? Судного дня? По времени вроде подходит. Но почему он без кипы? Снимал ее перед боем? Или это чей-то чужой отец, затесавшийся в его воспоминания по ошибке?

На рассвете он закрывал глаза и с пронзительной ясностью понимал, что эти книги – его единственный шанс на спасение. «Приблудным» он как был, так и останется, но если проявит должное рвение, то Всевышний – покровитель всех «приблудных» – протянет ему руку.

После утренней молитвы Бен-Цук пил черный кофе, ехал на базу, вполуха слушал доклады подчиненных и механически кивал, получая очередной приказ начальства. В неприлично долгий обеденный перерыв он забирался на заднее сиденье своего «рено» и там отсыпался.

Но сколько веревочке ни виться, а конец будет. Низкая эффективность руководимого им отдела вызвала недовольство начальства, и ему предложили досрочную демобилизацию на выгодных условиях.

Через несколько недель после того, как он сдал казенное имущество, оставив себе только несколько дорогих сердцу аэрофотоснимков, ему на глаза попалось объявление в местной газете о конкурсе на замещение вакантной должности помощника мэра. «Вот твой шанс стать Абой Хизкией, – сказал он себе. – Посвятить свою жизнь другим людям. Отказаться от себя и забыть о своем горе».

– Не ходи туда, праведник, – сказал Бен-Цуку продавец газет, когда он попросил у него ручку, чтобы обвести кружком объявление. – Там сплошная коррупция и кумовство. В некоторых отделах у всех сотрудников одна и та же фамилия. Понимаешь, что это значит?

Во время собеседования Данино изложил Бен-Цуку свои планы.

– Проклятье этого города – кондиционеры! – сказал он. – Когда у жителей равнины не было в домах кондиционеров, они каждое лето приезжали к нам подышать горным воздухом. Город жил за счет туризма. Но сейчас все изменилось, и мы должны искать новые способы привлечения туристов. Нам нужен креатив! А мне – человек, который будет моей правой рукой, – добавил он, опуская левую руку на плечо Бен-Цуку. – Бывший офицер, человек деятельный, способный выполнять мои поручения. В этом городе все надеются на чудо, а мне нужен человек, крепко стоящий ногами на земле.

– Но я тут новенький, – ответил Бен-Цук. – Никого здесь не знаю.

– Это как раз хорошо, сынок. Ты ничем себя не замарал, не связан обязательствами ни с одной религиозной общиной и не имеешь высоких покровителей, перед которыми должен отчитываться.

– Кроме Всевышнего, – уточнил Бен-Цук.

– Разумеется, – согласился Данино.

Поначалу Бен-Цук занимался решением хозяйственных вопросов (даже святые города сталкиваются с проблемами организации повседневной жизни): убирал кошачьи трупы и чинил уличные фонари, восстановил упраздненный ранее департамент городского благоустройства и перевозил с места на место времянки. Попутно он изучал город и его язык – поскольку у каждого города есть свой особенный язык. Когда жители Города праведников назначают встречу «у щита», они имеют в виду дорожный щит в начале пешеходной улицы. Когда их спрашивают, как добраться до того или иного квартала, они не показывают дорогу, а интересуются, кто вам там нужен. В городе всего один светофор, у которого только два сигнала – красный и зеленый, зато сотни, если не тысячи, кружек для пожертвований. В магазинах. В киосках. У входа в поликлиники. В общественные туалеты. Возле каждой из десятков микв. Перед каждой ешивой. Стук монет о дно кружек, словно метроном, задает городу ритм, которому подчинены все прочие звуки. В этом ритме жильцы выбивают на балконах пыльные ковры; гудят, вызывая из дома клиентов, таксисты и, давая задний ход, владельцы пикапов; летом играет музыка в фургонах мороженщиков, а зимой колотит по крышам град; мужья кричат на жен; матери скликают домой детей – во второй, третий, четвертый раз; проповедуют хабадники; шумит крыльями история; льется блюз старомодных лавчонок; грохочут выстрелы на городском стрельбище; визжат дрели; жужжат газонокосилки; разговаривают с детьми учителя начальной школы… Эти городские звуки сливаются в единый слаженный хор, который набирает громкость, к концу недели перерастая в рев; но тут наступает суббота, из каждого окна слышатся праздничные песнопения, а потом воцаряется тишина. Впрочем, и у тишины есть своя тональность и свой ритм.

Вечер пятницы Бен-Цук проводил в гостях у Данино, а в субботу утром, после синагоги, шел пешком в лес, на могилу Абы Хизкии и его жены, где молился в одиночестве. Он просил Всевышнего дать ему силы продержаться всю субботу на мороженом, не повторять совершенных в прошлом ошибок, забыть Айелет и создать семью.

Менуху он впервые увидел в одном из переулков Старого города; дело было в субботу вечером. В компании подруг она выходила из сиротского приюта. Симпатичная, в серых чулках. Он задержался на ней взглядом, их глаза встретились, и ему показалось, что она улыбнулась. Он навел о ней справки. «Даже не думай, – объяснил ему знакомый. – Она принадлежит к одному из старейших в городе семейств, а в приюте только волонтерит. Ты рядом с ней – жалкий кающийся грешник». – «Но ведь в Талмуде сказано, – возразил Бен-Цук, – что даже праведники недостойны стоять рядом с раскаявшимся грешником». – «Тебя, наверно, забыли предупредить, – засмеялся знакомый, – что праведники не стоят рядом с грешниками потому, что боятся, как бы те не женились на их дочерях».

И все же он решил с ней познакомиться. Было в ней что-то царственное. Ее подруги, выходя на улицу, старались сделаться как можно более незаметными, а она вышагивала, гордо выпрямив спину. Общий знакомый устроил им короткое свидание. Она возвращалась домой из сиротского приюта, а он поджидал ее на углу, под фонарем, и курил «Ноблес». При ее приближении он бросил сигарету и двинулся ей навстречу. Все ее подруги мгновенно растворились.

– Вы меня заинтересовали, – в упор глядя на нее, сказал он.

– У нас не принято так говорить.

– А как принято?

– Для начала болтают о том о сем. Потом обсуждают главу из Пятикнижия, которую читают на этой неделе. Потом – свежий скандал в Министерстве по делам религий. Ну и другие сплетни.

– И вам это действительно интересно? Вся эта ерунда?

Она промолчала, но покраснела и опустила глаза. «Девственница, чистая душа», – подумал он и рядом с ней почувствовал себя грязным. Расспросил ее о подругах и сестрах. Она коротко рассказала о каждой. По ее словам, все они были просто прекрасные. У одной – золотое сердце, вторая – смышленая, третья – трудолюбивая.

– Когда мы можем встретиться еще раз? – спросил он, заметив, что она боязливо оглядывается по сторонам.

– У нас не принято назначать свидания.

– А если я на следующей неделе буду в это же время случайно стоять под этим фонарем? Вы сможете случайно пройти мимо?

– Смогу, – сказала она, и в глазах у нее загорелся озорной огонек. – Только, – деловито добавила она, – лучше не под фонарем, а в тени.

Они встречались еще несколько раз. Тайком. Соблюдая дистанцию, разумеется. Иногда случайно задевали друг друга плечом. Иногда соприкасались носками ботинок. Но не более того. Боже упаси.

– Как поживают дети? – спрашивал он ее на каждом свидании, так как о сиротах она говорила охотнее всего. Она начинала рассказывать: кто сегодня отпустил смешную шутку, кто шалил… Однажды, еще до того, как он успел задать вопрос, похвасталась:

– Сегодня утром мы с детьми красили могилу святого ребе, главного праведника, и дипломированный экскурсовод прочел нам про него короткую лекцию. Так вот, оказалось, что даже я не все о нем знала.

– Например? – поинтересовался Бен-Цук.

– Например, святой ребе умел говорить на птичьем языке. Выучился ему, когда подолгу жил отшельником в горах, и впоследствии этим пользовался. Он их звал, а потом отпускал на свободу. Точно воспроизводил голоса разных птиц, и они ему отвечали.

– Да, красивая легенда, – согласился Бен-Цук.

– Легенда? – возмутилась она, и от гнева ее глаза поголубели еще больше. – Есть свидетельства его учеников! Они говорят, что это чистая правда. Вы что, им не верите?

– Я верю вам, – примирительно сказал он и подумал: «Какая она красивая, когда сердится! Ее никто никогда не обманывал, не бросал, не ненавидел. Неудивительно, что она такая легковерная. Может, и я, если продолжу с ней общаться, стану таким? Перестану быть твердолобым, полным сомнений и колебаний “иерусалимским камнем”? Начну жизнь с чистого листа…»

Через неделю, придя на очередное свидание, он увидел, что она сама не своя. Сначала она отнекивалась, но потом рассказала. Оказалось, что сыну ее сестры Нахалы, живущей в Священном городе, вчера поставили окончательный диагноз: аутизм.

– Это уже третья моя сестра, у которой такая беда. Есть еще две двоюродные. У них тоже… дети такие. Пока что мы держим это в секрете, чтобы… ну, чтобы не отпугивать женихов. Понимаете? Но в этом городе все тайное становится явным.

– С Божьей помощью все образуется, – сказал он.

– С Божьей помощью, – повторила она, подошла к нему ближе, и ее тень коснулась его тени.

– Может, оно и к лучшему, – сказал он и сделал шаг к ней.

– Может быть, – снова повторила она, наклонив голову.

Это был совсем легкий наклон, но свет фонаря падал на них под таким углом, что их тени слились. Они на миг встретились взглядами, и ему стало ясно: она, как и он, понимает, что печальное обстоятельство, поразившее их семью, связано с генетикой, и это дает им искру надежды.

На следующий день он, не желая упускать случай, отправился знакомиться с ее отцом. Начав с общих тем – свежего скандала с министром по делам религий и очередной главы Пятикнижия, – он собрался с духом и выпалил:

– Достопочтимый ребе! У меня есть сбережения, и я занимаю хорошую должность в мэрии. Я могу обеспечить вашей дочери и вашим внукам надежное будущее и помогать вашему семейству.

– Но из какой ты общины? – спросил отец Менухи.

– Я… Я еще не определился, – промямлил Бен-Цук, но тут вспомнил, что раввин и не подозревает о том, что известно ему, Бен-Цуку, и более уверенным голосом добавил: – Я из общины Всевышнего.

– А мою дочь, сокровище мое, ты уважаешь? – спросил отец.

– Глубоко уважаю, – ответил Бен-Цук.

Отец Менухи взял его за руку, долго водил пальцем по линиям на его ладони, а затем принялся изучать его лицо – нос, уши, щеки, губы. Этот человек видел его насквозь. Расписывать перед ним свои достоинства было бесполезно.

– Быть неофитом нелегко, – сказал отец Менухи, отводя взгляд от его лица. – Одной ногой ты стоишь в будущем, второй увяз в прошлом, а под тобой – геенна, полная опасных искушений.

«Как ни прискорбно, но так оно и есть», – подумал Бен-Цук, кивая.

– Укрощать свои дурные побуждения, – продолжал отец Менухи, – надо учиться с детства, с пеленок. Потом делать это труднее.

Бен-Цук потупил взор. Никогда не знаешь, где встретишься с истинной мудростью.

Отец Менухи повел головой слева направо, словно говоря: «Нет, за тебя я ее не отдам, и не надейся», но, поскольку он продолжал водить головой туда-сюда, Бен-Цук засомневался. А может, эти покачивания следует понимать с точностью до наоборот? Может, они означают, что он скрепя сердце смирился с таким женихом?

– Ну вот что, сынок. – Отец Менухи взял Бен-Цука за подбородок и слегка его приподнял. – Договоримся так. Ты пока думай, в какую общину вступить. Это не горит. Но, пока суд да дело, ты будешь стараться не грешить и вести праведную жизнь. Можешь мне это обещать?

– Да! – выпалил Бен-Цук. – Конечно!

– А молиться… Нравится тебе это или нет, но молиться ты будешь в нашей синагоге. Согласен?

– Разумеется, разумеется, уважаемый ребе. Само собой.

Через три месяца состоялась свадьба. Со стороны жениха гостей было кот наплакал; со стороны невесты – несколько сотен.

В брачную ночь Бен-Цук взобрался на Менуху. Сделал он это осторожно, чтоб ее не напугать, но она все равно испугалась. Потом засмеялась и сказала, что ей щекотно. Потом вдруг заплакала. Сказала, это от волнения. Потом попросила потушить свет. Сказала, что стесняется. Потом попросила зажечь. Сказала: «Я тебя не вижу, и мне кажется, что я с каким-то другим мужчиной». Он зажег, увидел, какая у нее гладкая, шелковистая кожа, и стал ласкать ее в нужных местах. Но она все равно лежала как каменная. Тогда он перестал ее ласкать, лег рядом и спросил:

– Менуха, чего ты боишься?

– Сколько женщин было у тебя до меня? – спросила она, не глядя на него.

– Так вот оно в чем дело, – засмеялся он с чувством облегчения.

– Чего ты смеешься? Что в этом смешного?

Он моментально посерьезнел и ответил:

– Всего шесть.

– «Всего!» – передразнила она. – Прямо святой, да и только.

– Но какое это имеет значение? – удивился он. – Что было, то прошло.

– Да? А если ты чем-нибудь заразился? – не сдавалась она.

– Не заразился, гонори… В смысле гарантирую, – поправился он и почувствовал, что член у него обмяк.

«Ничего удивительного, у нее ведь это впервые», – подумал он про себя, а вслух сказал:

– Необязательно делать это сегодня, солнышко. У нас был трудный день, ты, наверное, устала. Просто полежим рядом.

– Но по законам иудаизма мы обязаны сделать это в брачную ночь, – неуверенно возразила она.

– Да, но всему свое время. Можно и завтра. Ничего страшного.

– Ты уверен? Ты не расстроишься?

«Она еще совсем ребенок. Я женился на девчонке», – подумал он, и его пронзило острое желание ее защитить.

– Не расстроюсь, – сказал он, обвив ее рукой, и поправил накрывавшее их одеяло.

Довести дело до конца им удалось только через месяц. С помощью интимного геля-смазки. Но ей все равно было больно.

– Наверно, со мной что-то не так, – просипела она, отползла на край кровати и свернулась клубочком.

– Ничего страшного, – сказал он. – Надо просто набраться терпения.

– А что, если так будет всегда? – Она задрожала под одеялом всем телом. – Если окажется, что я порченая? Ты меня бросишь, да?

– Я никогда тебя не брошу.

Целый год после этого они не оставляли попыток; целый год каждая из них заканчивалась ее слезами; целый год он повторял ей, что не бросит ее.

Через год они перестали и пытаться. Вернее, делали это раз в месяц, по обязанности, но он знал, что удовольствия она не получает. Не может получать удовольствия – и все тут. Почему? Он терялся в догадках. Может, ей нужен другой мужчина? С другой стороны, она его вроде бы любила, радовалась, когда он возвращался домой. Так или иначе, но спустя год, после многочисленных разговоров и смены поз, ему надоело ломать над этим голову, и он решил, что Всевышний таким способом наставляет его на путь истинный. Он успел познать плотскую любовь с Айелет, но кончилось это плохо. Очень плохо. И вот теперь Бог учит его любить по-другому: сидеть с женой на балконе с видом на кладбище и мирно беседовать, не опасаясь, что беседа перерастет в скандал или бурное выяснение отношений. «Хватит жалеть о былом, – убеждал он себя, – и терзаться сомнениями. Пути Господни неисповедимы, и все к лучшему. Надо поверить в это всем сердцем и черпать утешение в мысли, что выпавшие на нашу долю трудности – это часть большого замысла, суть которого нам не известна. А когда вечером с кладбища подует холодный ветер, мы вернемся с балкона в нашу теплую квартиру…»

Много лет он хватался за «пути Господни неисповедимы» и за «все к лучшему», как за спасательный круг, но в последние несколько недель эта хватка ослабла и с каждым днем делалась все слабей. Он обтесывал камни для стен миквы, но всеми его мыслями владела Айелет. Непостоянная, непоследовательная, безбашенная, ненормальная, сумасшедшая Айелет. Все понимающая, всеми презираемая, хитроумная, несчастная, потерянная, проклятая, жизнелюбивая Айелет… Это могло означать только одно: она вернулась. Ведь ничего не изменилось. Семь лет он держался. Откуда же вдруг это наваждение? Нет, другого объяснения нет и быть не может. Она вернулась в Израиль, она где-то поблизости. В кибуце или даже здесь, в Городе праведников. Она вернулась, и ему нет покоя ни днем ни ночью. Ему повсюду – в супермаркете, на детской площадке, на улице – мерещится ее запах… Наверное, это Бог посылает ему испытание. И он обязан его выдержать!

Но мысль о том, что она где-то рядом, в чем он уже практически не сомневался, только распалила его тоску; теперь он искал сходство с Айелет в каждой проходящей мимо женщине. Он смотрел на них так, как запрещал себе смотреть последние семь лет; бессовестно пялился на них, раздевая взглядом и надеясь обнаружить под одеждой очертания тела: узких бедер, низко посаженного зада, длинной шеи, хрупких плеч… В глазах у него вспыхивали искры, от которых в душе загорался неугасимый костер и возникало острое чувство вины, подливавшее в этот костер масла, отчего он пылал еще ярче. Жар костра нагревал пространство в стенах миквы, где Бен-Цук трудился в поте лица, а заодно всю атмосферу широкой долины, простирающейся от миквы до военной базы. В потоках горячего воздуха птицы воспаряли вверх с легкостью, удивлявшей их самих.

* * *

Зяблик обыкновенный прилетает в Израиль на три недели раньше своей подруги, которая немного задерживается на востоке. До их воссоединения он занимается обычными делами: клюет зернышки и, расправляя крылья с белыми пятнами, отправляется на поиск новых зернышек. Зяблик обыкновенный не считает дней, оставшихся до прилета подруги, и не шарит глазами по небу, чтобы ее не пропустить. Зато зяблик необыкновенный вел себя совсем иначе…

Сидя в камере, Наим листал определитель птиц. На лбу у него вздулась красная шишка: утром он от отчаяния бился головой о стену, а перед глазами снова стояла длинноногая женщина с дерзким взором. Зяблик необыкновенный постоянно смотрел в небо. Примерно каждые полминуты. Без подруги зерна казались ему безвкусными. Зяблик необыкновенный был способен на многие странные вещи: например, оторваться от стаи и полететь на восток, в направлении, обратном маршруту миграции, в надежде встретиться с подругой, но, сбившись с пути и обессилев, упасть в море и, даже умирая, думать, что попробовать все равно стоило.

* * *

Выйдя из больницы, Айелет несколько минут в растерянности простояла на улице. Гинеколог велел ей пару дней полежать в постели, но она не представляла себе, где та постель, в которую она могла бы спокойно лечь. В фильмах, которые они с Мошиком смотрели в синематеке, молодые герои в минуту жизни трудную ездили за поддержкой к родителям, в дом своего детства. Но ей ехать было некуда. Дом ее детства в Городе песков давно снесли и на его месте построили высокое здание с просторным холлом. Ее мать жила в другом доме, с другим мужчиной. Если даже сейчас она отправится к ней, та вздохнет – не столько с сочувствием, сколько с осуждением – и скажет: «Ты вся в своего отца, вечно всем недовольна». А потом будет жаловаться первому, кто попадется под руку и с кем можно говорить об Айелет в третьем лице, на свою непутевую дочь, вспоминая, что еще в школе она выбрасывала в помойку бутерброды, которые мать давала ей с собой, а на перемене, как последняя побирушка, выпрашивала еду у других детей; что перед праздником Пурим она таскала отца по магазинам и никак не могла выбрать себе маскарадный костюм; что в девятом классе, ни с кем не посоветовавшись, она решила, что будет учиться экстерном, но так и не доучилась, потому что предпочитала курить с друзьями гашиш; что, когда ей наконец повезло встретить в кибуце серьезного, надежного парня – как говорится, «соль земли», – она бросила его и разрушила семью.

Нет, Город песков исключался, как и кибуц. В кибуце ее ждали Мошик, воткнувший ей нож в спину, и Израиль, которому нож в спину воткнула она. Кроме того, в кибуце жила сестра ассистентки гинеколога, а это означало, что через несколько дней – максимум через несколько недель – все обо всем узнают, и Айелет нельзя будет появиться в столовой, чтобы присутствующие не пронзили ее взглядами, ранящими больнее любого кинжала, ибо женщина, изменившая сыну секретаря правления, предала не только мужа, но и весь кибуц.

В ближайшем отделении банка она сняла с семейного счета небольшую сумму. «Пересадки меня не пугают, – чуть позже объяснила она сотруднику турагентства. – Мне нужен самый дешевый билет». До аэропорта она добралась автостопом. Низ живота еще побаливал, но она старалась не обращать на это внимания. В дьюти-фри она купила только небольшой блокнот; напилась в туалете из-под крана, а уже в самолете попросила у стюардессы три стакана кока-колы. У нее даже мелькнула мысль, не стать ли стюардессой, но она ее отмела, подумав, что самолет – это тот же кибуц, и работать стюардессой – не выход. Мужчина в соседнем кресле пытался с ней флиртовать, но она не реагировала ни на его слова, ни на его улыбки. «Неужели не видно, что я сижу вся выпотрошенная? Почему мужчины никогда ничего не понимают? Почему думают только о себе? Даже Мошик. Когда я сказала ему, что беременна, он замолчал, отвел глаза и уронил руки. Не погладил меня, ни разу ко мне не прикоснулся. Ни пока мы сидели на берегу, ни когда возвращались в кибуц. Хватит его вспоминать! Он не заслуживает ничего, кроме ненависти!» Но если она кого и ненавидела, так это себя. Не будь иллюминатор таким маленьким, она бы в него выбросилась. Она сделала в блокноте первую запись. Именно так она и поступит: избавится от прежней неудачницы Айелет и создаст новую Айелет, исправленную.

По прилете в Токио она позвонила знакомой по кибуцу Михаль и с натужным энтузиазмом сообщила:

– Я приехала!

– Серьезно? – удивилась Михаль.

Айелет не поняла ее удивления. Она ведь предупредила ее по телефону, что сбежала из кибуца.

– Я не думала, что у тебя хватит смелости. Я имею в виду, уехать из Израиля.

– Иногда смелость – синоним безысходности…

– Ну хорошо, Дженис Джоплин. Приезжай. Я по тебе соскучилась, – сказала Михаль голосом, в котором не звучало нот радости от предстоящей встречи.

Айелет начала работать с Михаль. Они торговали на улице всякой мелочовкой и постоянно ссорились из-за пустяков. В кибуце Айелет была звездой, кружила головы парням и сумела покорить сердце Израиля, тогда как Михаль всегда держалась в ее тени. Но теперь Михаль не упускала случая унизить подругу. Разумеется, не грубо. Даже ласково. Сходи, дорогая. Принеси, дорогая. Сделай то. Не делай этого. Слушай, зачем ты сейчас отшила покупателя? Н-да, у тебя прямо талант к торговле. И не говори со мной на иврите, говори по-английски. С какой стати ты говоришь со мной по-английски, говори по-японски. Я же дала тебе разговорник. Ты его хоть полистай… Нет, с таким подходом к работе ты далеко не уедешь. Тут тебе не кибуц. Тут война на выживание. Перерыв? Какой еще перерыв? Знаешь, Айелет, мне кажется, это не твое… Ну торговля. Правда-правда. Может, тебе лучше заняться эскорт-сервисом? Не надо весь день стоять на ногах, можно и полежать… Насколько я помню, ты всегда любила это дело. Прости, дорогая, я не хотела тебя обидеть.

«Старые друзья могут дать тебе приют. Но иногда их дом становится тюрьмой», – записала Айелет в блокноте.

Через два месяца у нее прихватило поясницу. Сильно. Она не то что работать – подняться с постели не могла. К немалому ее удивлению, Михаль преданно за ней ухаживала, даже позвала знакомого массажиста, немца по имени Клаус. «Золотой парень, – сказала она, – но будь с ним начеку. Рано или поздно он скажет тебе, что собирается уйти в индийский монастырь, и предложит стать последней девушкой, с которой у него будет секс. Он здесь, в Токио, всем девушкам это предлагает. Некоторые клюют».

Клаус был высокий и некрасивый. Он мял ее, складывал и раскладывал, месил и растягивал – и поясницу отпустило. А потом сел к ней на постель, свернул самокрутку и сказал: «Ухожу в монастырь. На десять лет. Хочу научиться управлять своим сознанием». Она расхохоталась – впервые с того дня, когда рассталась с Мошиком, – но спать с ним не стала. Еще чего. С мужчинами она покончила. Пока что. Поблагодарила за массаж и чмокнула в щеку.

Через неделю он возник перед их прилавком. На спине у него висел рюкзак. Он пришел проститься, подтвердил, что едет в индийский монастырь, и спросил, не желает ли она отправиться с ним. «Почему бы и нет?» – подумала она. Посмотрела на Михаль. «Почему бы и нет? Почему бы и нет? Почему бы и нет?» – возопило все ее тело.

– Подождать тебя, пока вещи соберешь? – спросил он.

– Да мне и собирать-то нечего.

– Да вы прям готовая монашка, сударыня, – засмеялся Клаус.

– Жалко, сеструха, – вяло обняла ее на прощанье Михаль. – Только все начало налаживаться…

В монастыре Айелет прожила два года. Два года – это вроде бы много, но на самом деле это один день плюс один день плюс еще один день… Она научилась управлять своим сознанием. Дышать животом и изгонять из головы все мысли. Повторять мантру до тех пор, пока взор не заволочет туманом, как бывает, когда долго смотришь на какую-нибудь точку в пространстве. Вызывать сны. Питаться одним рисом. Радоваться картошке. Укрощать жадность. Она узнала, как тонка и хрупка грань между смирением и отчаянием. И лишь одного ей не удалось добиться – перестать думать о Мошике. В лицах монахов ей чудились его черты. На вырубленных в горе ступенях слышались его шаги. В самый неподходящий момент – во время еженедельной проповеди гуру или в разгар поста – ее охватывала невыразимая тоска. А по ночам она просыпалась и обнаруживала свою руку в промежности.

Она решила посоветоваться с гуру и три месяца ждала, пока тот согласится ее принять. Наконец Клаус, успевший стать правой рукой высокочтимого учителя, сообщил ей, что тот будет ждать ее в своем кабинете в пять часов утра.

– Я не знаю, откуда берется эта тоска, – призналась она учителю. – Явно не из сознания. Откуда-то выше. Или ниже.

– Нет ничего, кроме сознания.

– Я уже не уверена, что это так.

Он промолчал.

– Я уже не уверена, что это так, – повторила она. – Ведь есть еще и тело.

Он снова промолчал, опустил глаза, и она поняла, что аудиенция окончена.

На следующий день она покинула горный монастырь. В пикапе, отправлявшемся за продуктами и прихватившем ее с собой, она почувствовала огромное облегчение. «Я не богиня. Я убегиня», – записала она в блокноте. В пикапе работало радио. Передавали веселую танцевальную музыку. «Как я могла столько времени жить без музыки?» – думала Айелет, возбужденно поерзывая на сиденье.

– Мисс, – обратился к ней водитель, – где прикажете вас высадить?

– У моря. Подвезите меня как можно ближе к морю, – беззаботно попросила она.

Когда она была маленькой, отец по пятницам возил ее на море. Только ее. Сестра и мама не любили море. «Как можно не любить море?» – удивленно спрашивала она отца, и тот согласно кивал. Это был их счастливый час – час еженедельного слета партии ПИА (Папа и Айелет). Отец вырос на побережье, знал названия всех крабов и моллюсков, умел интересно о них рассказывать, скользить по волнам, словно его тело было доской для серфинга, в нашествие медуз защитить дочь от ожогов и погружаться – без маски и трубки – на несколько минут. (Если верить Книге рекордов Гиннесса, отец не дотягивал до мирового рекорда всего десять секунд – она сама засекала время с хронометром в руках.) Даже когда она нашла его лежащим в комнате и белым, как полярная сова, то сначала подумала, что он просто задержал дыхание, но сейчас выдохнет и засмеется: «Что, испугалась, дурочка?»

Пересаживаясь с попутки на попутку, она добралась до моря. В прибрежном ресторане сидели три израильтянина. Впервые за долгое время она услышала речь на иврите. Один из мужчин мускулистой подтянутой фигурой и кошачьими движениями напомнил ей Мошика. Она опустилась на подушку и, пользуясь тем, что они не догадывались, что она их понимает, стала подслушивать. Двое обсуждали достоинства и недостатки ее внешности, но парень, похожий на Мошика, сидел потупившись и смущенно молчал. Она тут же решила, что переспит с ним. Айелет заговорила с ним на испанском, которому научилась от отца, и они переспали в его домике на односпальном матрасе. В момент оргазма она вдруг перешла на иврит. Парень обалдел и немного обиделся, что она выставила его идиотом. Она извинилась и взяла в рот его еще влажный от ее выделений член, а про себя подумала, что он ничуть не похож на Мошика. Когда он засопел и заснул, она достала блокнот и записала: «Никогда не узнаешь, насколько глубоко проник в твое сердце человек, пока не попробуешь его оттуда извлечь».

Рано утром, не дожидаясь, пока парень проснется, она собралась и уехала.

Пока ее вез тряский автобус, она прыгающим почерком записала: «На этом пляже нет спасателя».

Она вышла на другом пляже, о котором узнала, подслушивая накануне израильтян. Они говорили, что там живет химик, который производит в своей лаборатории запрещенные вещества для американского рынка и бесплатно испытывает их на всех желающих.

Одно из них – в пластиковом пакетике цвета какао – она попробовала и уже через несколько минут беседовала со своим отцом. Они сидели на тяжелом густом облаке – из тех, что проливаются на землю дождем, – а возле них, на другом облаке, восседал ее гуру. Отец выглядел безмятежным и не утратил спокойствия, даже когда она задала ему мучивший ее вопрос: «Почему?» Но не успел он открыть рот для ответа, как гуру закричал: «Нет ничего, кроме сознания! Нет ничего, кроме сознания! Нет ничего, кроме…» – и заглушил голос отца. Так она его и не услышала.

Она купила у алхимика тридцать пакетиков и с каждым приемом немного приближалась к ответу отца; казалось, еще чуть-чуть, и она наконец его расслышит, но этому всегда мешал какой-нибудь посторонний звук.

Через месяц она потеряла сознание. «Какао» подавляло жажду и аппетит, поэтому она почти не пила и ничего не ела. Находившаяся на пляже израильская супружеская пара доставила ее в грязную больницу. Как только ее капельницами привели в чувство, она оттуда сбежала и снова явилась к химику.

– Хватит, красавица. Тебе пора завязывать, это становится опасным, – сказал химик.

Она приблизила к нему лицо, обдав его своим дыханием:

– Мне надо еще. За один пакетик я готова на все. Буквально на все.

В блокноте она в этот период не писала.

Израильские туристы, заметившие, что она подсела на какую-то дрянь, позвонили в посольство, и на пляж прибыла специальная бригада по борьбе с наркотиками. Возглавлял ее верзила с пронзительным взглядом, подполковник в отставке Гад Ронен. Именно он на руках и отнес Айелет в присланный за ней вертолет. Во всяком случае, так впоследствии утверждал он сам. Она ничего не помнила. Сознание у нее к тому времени полностью заволокло облаками.

– Ты была легкая, как ребенок, – сказал он ей позднее за сытным, как принято в Израиле, завтраком, который для нее приготовил.

«Я не верю этому человеку, – записала она в блокноте, когда он ушел в посольство. – Он слишком надежный».

Однажды утром, оставшись одна в его большом доме, она позвонила с его телефона в правление кибуца. Пока она набирала номер, палец у нее дрожал, а рука покрылась гусиной кожей. Она попросила к телефону Мошика.

– Мошик тут больше не живет, – ответила секретарша. – Перебрался в Город праведников.

– В Город праведников?

– Да. В религию ударился. Представляешь? Демобилизовался и женился на дочери раввина. Кстати, Израиль тоже женился. На Михаль. Помнишь Михаль? Ну, она еще после армии в Японию уехала, торговала бижутерией. Свадьбу, само собой, сыграли в кибуце. На лужайке. Перед столовой. Было здорово. А сама-то ты как, Айелет? Тут про тебя болтают всякое…

– Правильно болтают.

Айелет повесила трубку, а про себя подумала: «Никого у меня больше нет в этом мире».

В тот день, вернувшись домой, подполковник в отставке Гад Ронен обнаружил на клавиатуре компьютера записку: «Пожалуйста, не надо меня спасать. Спасти себя могу только я сама». Еще через две недели ему сообщили, что видели на одном из больших рынков на юге Индии красивую израильтянку в драной майке и с затравленным взглядом – она просила милостыню. Он слетал туда на своем вертолете и снова на руках отнес ее к себе. Уложил в застеленную белоснежной простыней кровать, подождал, пока она заснет, попытался выяснить, нельзя ли отправить ее в Израиль, и узнал, что у нее там никого нет: отец покончил с собой, когда ей было шестнадцать, с матерью она с тех пор не общается, а ее единственная сестра лежит в психушке.

– Я же просила не спасать меня, – проснувшись, сказала она.

– Это моя работа, – ответил он. – За это Министерство иностранных дел платит мне зарплату.

– Ладно. Но знай, что я никогда тебя не полюблю. Даже не рассчитывай. В кино, даже если женщина в начале говорит это мужчине, в конце она оттаивает, и потом они живут долго и счастливо. Но у нас этого не будет, ясно? Мое сердце не просто превратилось в лед. Оно умерло.

Она прожила у него два года. Два года – только кажется, что это много, но на самом деле это один день плюс один день плюс еще один день…

Они вместе смотрели по спутниковой антенне израильское телевидение. Вместе принимали по пятницам гостей и готовили угощение. Она помогала ему писать отчеты. Он учил ее управлять вертолетом (это было потрясающе, хотя иногда у нее появлялось желание врезаться в гору). Они приглашали его друзей по работе. Ходили в кино и, сидя в темном зале, держались за руки. Вернее, это он держал ее за руку.

«Мы оба ждем, когда в нас что-то прорастет», – записала она в блокноте.

«За первой комнатой археолог души обнаружил еще одну, более древнюю», – записала она в блокноте.

«Как тебе не стыдно, Айелет? По крайней мере, хотя бы переспи с этим великодушным человеком», – записала она в блокноте.

Но она с ним не переспала. Ее конфликт с собственным телом был слишком острым, а злость на мужчин – слишком сильной. Кроме того, ее никогда не тянуло к верзилам с пронзительным взглядом.

Спали они в разных комнатах. Иногда он приводил к себе женщин, и она слышала их сладострастные стоны. Он пытается вызвать в ней ревность, поняла она.

– Я тебя не ревную, – сказала она ему. – Потому что я тебя не люблю. И никогда не полюблю.

– Я знаю.

«Возможно, – записала она в блокноте, – мы подходим друг другу больше, чем кажется на первый взгляд. Я не могу любить, а он не способен быть любимым».

Когда срок его пребывания в Индии истек, он предложил ей вместе с ним вернуться в Израиль.

– Не могу. Слишком рано. Слишком больно, – сказала она и добавила: – Спасибо тебе за все, Гади, но с этим пора кончать.

Она осталась в его большом доме одна. Чтобы ее не выбросили на улицу, он оплатил ей аренду на год вперед. Но без него ей стало скучно. Она скучала не по нему – просто ее одолевала скука. Она записалась в библиотеку при центре Хабада. Там был отдельный зал не религиозной, а светской литературы: длинные ряды полок с книгами, привезенными израильскими туристами, в том числе вышедшими за последние шесть лет, пока она жила за границей. Она читала запоем. Чтение помогало ей вспомнить, что значит быть человеком. Она проглатывала книгу за два дня и шла за новой.

«Мир – это очень узкий мост, – записала она в блокноте. – И доски этого моста – книги».

За три месяца она перечитала все имевшиеся в библиотеке романы и, чтобы не упасть в черную реку под мостом, стала бродить по улицам города в надежде встретить израильских туристов и разжиться у них книгами. Пыталась выменять их на свои, приглашала бесплатно переночевать у нее в большом доме, а одному туристу, у которого была книга Давида Гроссмана, даже предложила свое тело – уж очень ей хотелось ее прочесть. Но через некоторое время и эта жила иссякла: все везли из Израиля одни и те же немногочисленные бестселлеры. Тогда она снова отправилась в центр Хабада и приблизилась к полкам, от которых раньше шарахалась, как от огня, – тем, где стояли труды по иудаизму.

«Ничего, на войне как на войне, – подбодрила она себя. – Кроме того, если это увлекло Мошика, может, это не так ужасно?»

* * *

Осталось последнее – установить лампы дневного света. Бен-Цук чуть выждал, с удовлетворением оглядывая дело рук своих, после чего влез на стремянку, одну за другой привинтил длинные трубки, щелкнул выключателем – проверить, что все работает, – и заменил перегоревшую лампу. Помещение залил мягкий свет. Полки сияли чистотой. Удобные ступени манили по ним спуститься. Два месяца работы – и вот она, первая миква в Сибири!

Приходивший накануне представитель раввината ворчал, что аварийный выход находится не там, где положено, но дал добро на открытие миквы. (Еще бы он его не дал! Вся деятельность раввината полностью зависела от финансовой поддержки Данино.) Бен-Цук разделся и аккуратно сложил одежду на скамью, поставленную специально с этой целью. Дома Менуха вечно пилила его за разбросанные как попало вещи, но здесь царил такой порядок, что ему не хотелось его нарушать. Прежде чем опустить в воду ногу, он прочитал молитву. Ее текст, заключенный в рамку, висел перед входом в микву, но Бен-Цук не нуждался в подсказках.

«Благословен Ты, Всевышний, Бог наш, царь Вселенной, освятивший нас заповедями своими и повелевший нам омовение в микве… Яви милость свою и сжалься надо мной, ибо сделал я все, что положено сделать, и исполнил все, что обязан исполнить. Подобно тому, как очищаю я плоть свою от нечистот материальных, так и Ты очисти мою душу, разум и сердце от нечистот, скверны и грязи проступков моих… Смой с меня проступки мои и от грехов моих очисть меня; дохни на душу, разум и сердце мои дыханием святым и чистым Своим, дабы мог я всегда верно служить Тебе и поклоняться Тебе каждый день… Дай мне, Боже, сердце чистое и просвети разум мой. Верни мне радость и веру в спасение, одари великодушием Своим… Готов я и намерен, Всевышний, исполнить заповедь омовения в микве, дабы приобщиться святости Твоей».

* * *

В школе у Айелет была учительница Талмуда, которая всегда приносила на урок большую коробку зерновых хлопьев. Раз в несколько минут она совала руку в коробку, вынимала горсть хлопьев и быстро отправляла в рот. «У меня язва желудка, – объясняла она. – Если я ее не покормлю, она меня съест».

Много лет спустя, когда новый знакомый Айелет, Яков, спросил ее, в какой именно момент она поняла, что Бог есть, она ответила не сразу.

– Не было такого момента, – после долгого молчания сказала она. – На меня не снизошло откровение. Мне на плечо не опустился ангел. Со мной не говорил из горящего куста Бог.

– Но все-таки? – настаивал он. – С чего это началось?

Тогда Айелет вспомнила свою школьную учительницу.

– С язвы. У меня в душе была язва, и мне надо было ее чем-то накормить.

* * *

Иногда, например сидя на скамье в спортзале в ожидании, когда ее команду вызовут на баскетбольную площадку, Айелет размышляла о том, что случилось бы, если бы:

– Мошик согласился бежать с ней из страны «что люди скажут»;

– она родила и они вместе растили ребенка;

– ее отец не покончил с собой;

– мама ее любила.

Пришла бы она тогда к Богу?

Или человек взывает к небесам, только когда ему очень плохо?

* * *

Раввин из центра Хабада в Нью-Дели был похож на ее отца, но поняла она это только много лет спустя, когда умерла ее мать. На похороны в Израиль она не полетела. Еще чего. Но тетка прислала ей ссылку на сайт, который в память о сестре создала с помощью двоюродных братьев Айелет. На одной из помещенных там фотографий она увидела свою семью: мама, папа и маленькая Айелет на прогулке. Папа держит ее на руках, мама держит папу под руку.

Отец на фото совсем молодой, не старше тридцати. Бородка, намек на щетину на подбородке, нос, почти целующий верхнюю губу, и, конечно, улыбка и добрые глаза… Не то чтобы они с раввином были похожи как две капли воды, но сходство бросалось в глаза.

«А может, – думала она, прокручивая экран, чтобы посмотреть другие фотографии, – это и есть то самое недостающее звено в рассказе о цепочке событий, превративших меня из Айелет в Батэль?»

Поначалу она питала свою «язву» словами из Песни песней (в центре Хабада книга сразу привлекла ее внимание своим названием, и с полки, где стояла литература по иудаизму, она сняла ее первой). «Да лобзает он меня лобзанием уст своих!» «Подкрепите меня вином, освежите меня яблоками, ибо я изнемогаю от любви». «Голубица моя в ущелье скалы под кровом утеса! Покажи мне лице твое, дай мне услышать голос твой, потому что голос твой сладок и лице твое приятно…» Какая красота! Почему на уроках Библии никто не рассказывал им про эту красоту? Почему их всегда спрашивали только об одном: «Кто это сказал и кому?» Все записи в блокноте вдруг показались ей до ужаса убогими. «Я пишу, как говорю, а могла бы писать на прекрасном иврите», – сокрушалась она, стыдясь своего невежества, и, чтобы доказать себе, что уже не боится, стала посещать недавно организованный в центре Хабада в Нью-Дели религиозный семинар. Каждый четверг верующие и неверующие под руководством молодого рыжего раввина обсуждали очередную главу Пятикнижия и отрывок из Талмуда.

На первых занятиях она молчала, убежденная, что все остальные владеют материалом лучше нее. Но однажды набралась храбрости и не без волнения предложила взглянуть на обсуждаемую проблему под другим углом.

– Вы обратили внимание на то, что на протяжении всей двадцать второй главы Книги Бытия ни разу не упоминается Сара? По-моему… это не случайно. Потому что в ее присутствии ничего этого не произошло бы. Какая мать согласится, чтоб ее сына принесли в жертву? Автор библейского текста просто решил облегчить себе жизнь и вычеркнул Сару из этой главы. Но мне… То есть на мой взгляд, это показывает, насколько все это мужская история. Только мужчина способен на такой религиозный фанатизм, чтобы занести нож над родным сыном. Только Бог-мужчина может потребовать, чтобы в доказательство веры ему принесли в жертву маленького ребенка…

Она замолчала, и в комнате стало тихо. Такая тишина наступает, когда на проигрывателе заканчивается одна композиция, а игла еще не успела добежать до следующей. Айелет была уверена, что раввин выгонит ее с семинара. Но тот мягко сказал:

– Ты подняла интересный вопрос, Айелет. Он волновал многих наших мудрецов. Мне кажется, их точка зрения немного отличается от твоей, но давайте это обсудим. Кто хочет высказаться? Почему наша праматерь Сара не упоминается в этой главе?

Теперь Айелет с большим нетерпением ждала четверга и встречи с другими участниками семинара. Ей нравилось чувствовать, что ее мозг работает с максимальным напряжением; нравилось возвращаться после семинара домой; нравилось включать в свои записи в блокноте цитаты из древних священных текстов. Ей нравился раввин. Нравились его скромность и безграничное терпение, с каким он воспринимал ее провокационные высказывания, нравилось, что в конце каждого занятия он пел под гитару песню Эхуда Баная: «Пока дождик не превратился в ливень, я должен найти незапертую дверь… Поверь: если ты что-то сломал, ты можешь это починить. Да-да». Не Шломо Карлебаха, не Иегуду Галеви, а именно Эхуда Баная.

Как уже упоминалось, на нее не снизошло озарение, ее не коснулся крылом ангел, но занятия в религиозном семинаре умиротворяли ее душу. Хотя бы частично. А уже из этого умиротворения со временем родилось и искреннее чувство. Однажды раввин прочитал им следующий текст: «Жена зачала и родила сына и, видя, что он очень красив, скрывала его три месяца; но не могши долее скрывать его, взяла корзинку из тростника и осмолила ее асфальтом и смолою и, положив в нее младенца, поставила в тростнике у берега реки». Айелет побледнела. У нее закружилась голова, как перед обмороком. Заметив, что ей дурно, кто-то из мужчин принес ей стакан воды, но она отказалась, покинула собрание и пошла бродить по улицам Нью-Дели.

Она проходила всю ночь (дважды ее чуть не сбил рикша), перебирая в памяти все, что случилось с ней после отъезда из Израиля, и на рассвете у нее из груди вырвался немой крик, слышный только ей одной: «Господи! Как же я ошибалась! Все эти годы я горевала не о Мошике, а о ребенке, которого убила!»

На следующий день ей позвонил раввин узнать, как она себя чувствует.

– Я запуталась.

– Приходи, поговорим, – предложил он.

По пути в синагогу у нее возникло ощущение, что она идет по незнакомому городу, не тому, в котором прожила больше двух лет. Кишащие на улицах калеки, голодные, сироты, попрошайки перестали быть частью пейзажа и превратились в живых людей; их страдания, на которые она, погруженная в собственную боль, все это время не обращала внимания, сейчас сделались настолько реальными, что она физически почувствовала, как они через кожу проникают ей в кровь. В конце концов она наклонилась к лысому мальчику с кольцом в ухе и отдала ему свою бутылку минеральной воды. Тот благодарно улыбнулся и начал пить, а она вдруг заплакала.

Это ее удивило. За последние два года она не пролила ни слезинки. Даже когда покидала клинику в Городке-на-границе, и то не плакала. Что же с ней такое?

Когда она вошла в расположенный в задней части синагоги кабинет раввина, тот сказал: «Оставь дверь открытой», – и в ответ на ее недоуменный взгляд пояснил: «Иудаизм запрещает мужчине и женщине находиться наедине в закрытом помещении».

Она села и рассказала ему все. Все, что с ней случилось после отъезда из кибуца – места чрезвычайно религиозного, но лишенного Бога. Пока она говорила, у раввина дважды краснела шея.

– Я великая грешница? – спросила она. – Да?

– Исправиться никогда не поздно. Знай: слезы, которые текли у тебя сегодня на улице, это что-то вроде зова. Они как бы говорят тебе, что разум неотделим от сердца. Ты изучаешь Тору, но знания, которые ты получаешь, влияют и на твою душу.

– Душа – это слишком громко сказано. Я не привыкла к громким словам.

– Тогда скажи своими собственными. Что ты чувствуешь?

– Понимаете, я уже не в первый раз… В смысле я всегда чувствовала, что должно существовать нечто помимо… повседневности. Что жизнь не сводится только к этому. Кроме того… Это не имеет прямого отношения… хотя как сказать… С тех пор как я стала посещать ваш семинар, я чувствую, что… Понимаете, после того, что со мной случилось, я утратила веру в людей… Перестала верить, что союз мужчины и женщины… вообще союз двух людей может привести к чему-то хорошему.

Он молчал, но его взгляд без слов говорил: «Продолжай, я слушаю».

«Я уже не помню, когда так откровенничала, и успела забыть, каково это», – подумала она, а вслух сказала:

– Вы себе не представляете, уважаемый ребе, как мне трудно заниматься в группе, и все-таки я не пропустила ни одного занятия… Я вижу… Я вижу, как внимательно вы нас слушаете, как пытаетесь найти в каждом из нас что-то хорошее. И вот я… Понимаете, я смотрю на вас и думаю: может, можно жить и по-другому?

Он опустил глаза:

– Но, Айелет, я всего лишь посредник.

Она промолчала.

– На наших занятиях, – продолжил он, – я всего лишь стараюсь познакомить вас с теми сокровищами, которые предлагает иудаизм. Но существуют эти сокровища независимо от меня. Понимание, милосердие, оптимизм… Все это присутствует в иудаизме уже много тысяч лет. Почему, по-твоему, ты исправилась благодаря иудаизму, а не благодаря монастырю, в котором жила? Это заложено у тебя в генах.

– Исправилась? Уважаемый ребе, о чем вы говорите? Я все еще во власти порока.

– Это процесс, Айелет, – понимающе вздохнул он. – Ты пока в самом начале пути.

Всю ночь она ворочалась с боку на бок, а утром прибежала в синагогу, без стука ворвалась в кабинет раввина и с порога выпалила:

– Я считаю ваше отношение к женщинам возмутительным!

– Доброе утро, Айелет, – улыбнулся раввин.

– Доброе утро, уважаемый ребе, – смутилась она. – Простите за вторжение. Просто…

– Ничего страшного.

– Вчера вы сказали, что я в самом начале пути. Так? Но на самом деле все гораздо хуже. Есть одна вещь, которая не позволяет мне даже ступить на правильный путь. Объясните мне, пожалуйста, как такие умные люди, как… как наши мудрецы… проявляют такую ограниченность и узколобость, когда дело касается женщин?

– Все гораздо сложнее, чем тебе кажется.

– Тогда объясните мне, – взмолилась она.

Он попытался.

Он пытался целых три недели.

Каждое утро они садились за стол напротив друг друга, почти соприкасаясь ногами, и вспоминали великих женщин, упомянутых в Библии (четырех праматерей, пророчицу Девору, царицу Есфирь). Раввин подчеркивал пиетет, с каким о них говорится в тексте, но Айелет это не убедило. Тогда они стали читать Книгу Руфь.

– Эта книга только притворяется историей про мужчин, хотя на самом деле это история про женщин – Руфь и Ноеминь. Вот послушай: «…куда ты пойдешь, туда и я пойду, и где ты жить будешь, там и я буду жить». – Он посмотрел Айелет в глаза, словно адресуя эти слова ей.

– Но, уважаемый ребе, – возразила она, – если убрать из текста красивые слова, что от него останется? Молодую женщину отправляют переспать со стариком, чтобы он взял ее под свою защиту.

У раввина снова покраснела шея.

– Уважаемый ребе, – сказала Айелет, – у вас шея краснеет. Это очень смешно.

Раввин бросил на нее странный, удививший ее взгляд, и поправил шляпу.

– Я бы хотела и дальше… заниматься в вашем семинаре, но буду с вами откровенной. Мне кажется, я никогда не смогу молиться в вольере, который именуется «женской половиной».

– Тогда… Тогда мы, наверное… Тогда я, наверное, не гожусь тебе в раввины, – сказал он и отвел взгляд.

– Что значит «не годитесь»? – почти обиделась она.

– Айелет, я верю, что мужчина – это мужчина, женщина – это женщина, а нечистые помыслы – это нечистые помыслы, – хриплым голосом произнес он. – Поэтому необходимо отделять мужчин от женщин… Нужна перегородка… Но, Айелет… Есть ведь и другие направления в иудаизме. Я с ними категорически не согласен, но как знать? Может, одно из них подойдет тебе больше.

– Какие направления? Где с ними познакомиться?

– Тебе придется искать их самостоятельно, – сказал он, резко поднимаясь. – Ты не можешь просить, чтобы я… делал это вместо тебя.

Она хотела что-то добавить, извиниться, задать вопрос, задержаться возле него еще немного, но не нашла нужных слов.

Он указал ей глазами на открытую дверь: мол, встреча окончена. Тем и завершилось их длившееся три недели общение, когда они сидели за одним столом, склонившись над книгой, почти соприкасаясь коленями.

Лишь много лет спустя, когда Айелет будет гораздо лучше ориентироваться во внутренних иудейских «разборках», она поймет, каким необычным было в то утро поведение раввина из Нью-Дели. Какую смелость он проявил, сообщив ей о существовании в иудаизме других течений, зная, что толкает ее в объятия своих идеологических противников.

* * *

Мошик спустился на три ступеньки вниз и окунулся в воду. От холода у него мгновенно перехватило дыхание, и он выпрямился, чтобы набрать в легкие воздуха. Вода была чистой и прозрачной; ни намека на маслянистый налет, какой появляется в микве после погружения сотен потных людей. «Повезло мне, – думал он, окунаясь еще раз. – Не каждому выпадает своими руками построить микву и стать ее первым посетителем».

Он вдохнул поглубже, намереваясь в третий раз окунуться в маленький бассейн, но не успел, потому что раздался стук в дверь. Как же он забыл, что договорился о встрече с этой женщиной?

* * *

Через год после переезда в Нью-Йорк, после общей молитвы в бруклинской синагоге, к Айелет подошел широкоплечий мужчина, представился Яковом и пригласил на свидание.

– Завтра я занята, – ответила она. – И послезавтра тоже.

Но он не отставал, настойчиво уговаривал, и, чтобы он наконец отвязался, она согласилась встретиться с ним в кошерном ресторане.

– Я не могу жить с мужчиной, – прямо сказала она ему. – Я еще не обрела свой путь. Я в процессе. Моя вера крепнет день ото дня, но иногда у меня случаются срывы.

– Меня это вполне устраивает. Ваши срывы меня не пугают. Мне это даже нравится.

– Но я не желаю никому нравиться. Мужчина нужен мне только для того, чтоб делать с ним детей.

– Мне тоже нужна женщина, чтоб делать с ней детей. Хватит, нагулялся. Хочу создать семью.

– Но вы меня совсем не знаете. Я могу при всех ляпнуть что-нибудь такое, и вам будет за меня стыдно.

– Тогда напишем в контракте, что вам разрешается «ляпать» только дома.

– В контракте? В каком еще контракте?

– В брачном. Если вы не против, завтра я пришлю вам его с курьером. Почитайте. Если что-то смутит, обсудим и найдем более подходящую формулировку.

– Вы шутите? – засмеялась она.

У него на лице не дрогнул ни один мускул.

– Ни в малейшей степени. Мы проживем вместе много лет, и у нас будет четверо детей. Поэтому о некоторых вещах стоит договориться заранее. Если вы не против.

«Этот человек никогда не всколыхнет мне душу так, как Мошик, – подумала она. – Но и не испугается, как Мошик, когда я забеременею».

* * *

Стук в дверь повторился, уже громче и настойчивее.

– Одну минуту! – крикнул Бен-Цук, вылезая из воды. – Одну минуту! – Он торопливо оделся.

Его предупредили, что банщица лишь недавно обратилась к религии. Банщицы со стажем работать в Сибири отказывались: далеко, автобусы ходят редко, да и праведник, явившийся Йермиягу Ицхаки во сне, сетовал, что ему не нравится местоположение миквы. Пришлось пригласить новенькую, без опыта. Не идеал, но, как говорится, лучше меньше, чем ничего.

Как был, с мокрыми волосами и влажным под одеждой телом, он открыл дверь.

На пороге стояла банщица. В повязанном на голове платке, как принято у неофиток, и длинной юбке. Несмотря на морщинки вокруг рта – следы беспощадного времени, он мгновенно ее узнал.

* * *

– Я хочу поговорить с вами наедине, – сказал Наим. – Если можно.

– Можно, – кивнул старший следователь и повернулся к коллегам: – Освободите помещение.

– Но…

– Никаких «но»! Всем выйти.

Наим и следователь остались одни. На протяжении последних недель Наиму без конца угрожали: «Не расколешься, вызовем начальника. Его все боятся. Смотри, пожалеешь».

Узнав, что он проводит время, изучая определитель птиц, они затянули окно в его камере, из которого был виден кусочек неба, брезентом. Надеялись его этим сломать.

– Послушай, Наим, – на удивление ласково сказал следователь, – больше так продолжаться не может. Ты должен решить. Или ты во всем признаешься, или мы заставим тебя признаться.

– Но я ничего не сделал!

– Вот в этом и есть твоя ошибка. Ты рассуждаешь о том, что сделал и чего не делал.

– А о чем я должен рассуждать?

– О том, как отсюда выбраться.

– Что вы имеете в виду?

Он прекрасно понял, что тот имеет в виду, но нарочно тянул, пытаясь сообразить, откуда он знает этого человека. Едва войдя в кабинет, Наим сразу вспомнил, что уже где-то видел эту отутюженную форму, этот накрахмаленный воротничок и эту лысину. Но где? Может, следователь живет в одном из близлежащих поселков и Наим делал ему пристройку к дому? Или тот в сезон миграции птиц приезжал с семейством на озеро-в-котором-нет-воды?

Старший следователь встал и, расхаживая по кабинету, принялся объяснять Наиму, как изменится к нему отношение, если он сдаст своих кураторов. И тут Наима осенило.

Следователь на одну-единственную секунду повернулся к нему в профиль, и Наим мгновенно вспомнил тот день, когда в свой обеденный перерыв наблюдал в бинокль за парой серых журавлей, взлетевших с военной антенны. Он тогда заметил спрятанный за оливковым деревом «пежо». И видел, что происходило в его салоне.

– Ну, что скажешь, Наим? – спросил следователь, став у Наима за спиной и дыша ему в затылок. – Как тебе мое предложение?

– Скажу, что вы совершаете ошибку.

– Я? Ошибку?

– Вы, господин следователь, задаете себе один вопрос: «Что мне известно про Наима?» А вам надо бы поинтересоваться совсем другим: «Что Наиму известно обо мне?»

3

«Здравствуйте, дорогие друзья». Так сдержанно, даже без восклицательного знака, украшавшего обращение в его предыдущих письмах, Джеремайя Мендельштрум начал свое третье послание.

Следующую строчку, подобно остановившемуся перевести дух альпинисту, он оставил пустой.

«Я очень обрадовался, узнав из вашего письма, что сооружение миквы в память о госпоже Мендельштрум идет по плану и здание будет готово к моему приезду, то есть к августу. Я очень доволен, что вы строите микву не где-нибудь, а в квартале, заселенном репатриантами из России, с целью вернуть их в лоно иудаизма. Вы делаете благое дело. Более того, это даже представляется мне символичным, так как у госпожи Мендельштрум были русские корни.

Надеюсь, вы простите меня за то, что я не смог сам прочитать ваше письмо и ознакомился с его содержанием благодаря своей преподавательнице игры на кларнете, Ионе. В данный момент я прикован к постели и мне трудно напрягать глаза. Причиной тому – неприятное происшествие, случившееся со мной на последнем занятии. Я играл нежно мной любимую еврейскую мелодию, и, когда добрался до самого ритмичного пассажа, в котором звуки короче, пальцы бегают по клапанам быстрее, а душа воспаряет к потолку, как заполненный гелием воздушный шар, моя преподавательница, Иона, вдруг вскочила со стула и пустилась в пляс. Не знаю, дорогие праведники, какая картина встает перед вашим взором, когда вы читаете мое письмо, поэтому я с вашего позволения и для ясности опишу ее подробнее. В танце преподавательницы Ионы не было ничего неприличного. Она не срывала с себя одежду (даже не сняла жакет) и не распускала свой строгий пучок. Она не виляла задом, как какая-нибудь танцовщица в ночном клубе, и не скакала как вертихвостка по комнате. Она просто подняла вверх руки и стала поводить плечами, рисуя ими воображаемые круги, словно колышущаяся под ветром пальма, – роль ветра исполняла музыка моего кларнета. Глаза она держала закрытыми, как будто хотела меня успокоить: мол, я танцую не для вас, а для себя. Но несмотря на это, друзья из Города праведников, моя душа – не стану отрицать – при виде столь восхитительного зрелища едва не выпорхнула из груди, а сердце… Пока Иона танцевала, оно бежало наперегонки с кларнетом.

Верх взяло сердце. Грудь у меня сдавило, и я рухнул на ковер.

Иона вызвала скорую и настояла, чтобы ей разрешили меня сопровождать. В больнице она сидела возле моей кровати и не отходила от меня ни на шаг. Потом приехали мои дети.

– Это еще кто? – поинтересовались они, когда она вышла из палаты.

– Моя преподавательница игры на кларнете.

– На кларнете? – ехидно переспросил старший сын. – Что-то ты не очень похож на кларнетиста.

– Вы ничего про меня не знаете! – разозлился я. – Да и откуда вам знать? Вы ко мне не приезжаете, не звоните, не беспокоитесь о моем здоровье…

– Мог бы и сам позвонить, – сказал старший сын.

– Мама всегда сама звонила, – добавил младший.

«А кто, по-вашему, напоминал ей, что надо позвонить?» – хотел сказать я, но промолчал.

Я знал, что они не поверят. Папа – плохой, мама – хорошая; папа всегда на работе, мама всегда с ними. С этим детским мифом бесполезно бороться. Их уже не переубедишь. Поздно.

– Вы хоть знаете, – сказал я, – что я пожертвовал деньги на строительство миквы в Городе праведников? В память о маме.

– В смысле в Израиле, что ли? – удивились они.

– Да, – сказал я. – И в августе я туда еду. Хочу увидеть микву собственными глазами.

– В таком состоянии ты никуда не поедешь, – отрезал старший сын.

– Тем более один, – поддержал его младший.

– Так поехали со мной, – предложил я.

(Может, хоть вы, дорогие друзья, это мне объясните? Почему наши близкие расстраивают нас куда чаще, чем чужие люди? И почему мы готовы это терпеть?)

– У меня с работой завал, – пожал плечами младший сын.

– Ехать на Ближний Восток опасно, – проворчал старший. – Ты что, телевизор не смотришь?

Когда они ушли, вернулась Иона.

– С вами поеду я, – сказала она. – Если, конечно, вы будете хорошо себя чувствовать.

Я поставил тарелку с остатками ужина на тумбочку. Каждые несколько секунд с монитора кардиографа раздавался писк. За стенкой какой-то пациент кричал от боли. Из торгового центра, расположенного на первом этаже больницы, слышалась музыка, предваряющая очередное объявление. «Когда эта женщина рядом, – подумал я, – все становится музыкой».

– Я буду счастлив, – сказал я и взял ее за руку.

– Только давайте сразу договоримся, – серьезно произнесла она и высвободила свою руку.

– О чем? – испугался я.

– Больше я при вас танцевать не буду, – улыбнулась она. – Ни за что и никогда!

На том и порешили. Я купил два билета на самолет. На август. Вылет – тринадцатого, в Святую землю прибываем четырнадцатого. Будем крайне признательны, если в аэропорту нас встретит кто-нибудь из мэрии. Окажите любезность, пусть этот человек, если он придет, напишет на картонке не только мое имя, но и имя Ионы (ее фамилия – Авиэзер). Также вы очень нас обяжете, если забронируете нам два отдельных номера в лучшей гостинице города, желательно соседние. Полагаю, что в микву мы, с Божьей помощью, отправимся на следующий день и тогда же в соответствии с вашим любезным предложением прикрепим к стене табличку с именем моей покойной супруги. Табличка, насколько я понял, уже готова».

* * *

Над Сибирью спустился ранний вечер. Банщица Батэль отперла калитку новой миквы и стала ждать посетителей. Прошел час – никого. «Ничего страшного, – подумала она. – Мошик меня предупредил. Люди еще не знают, что в квартале открылась миква. Слух о ней еще не успел распространиться». Она села на стул, достала маленький псалтырь, который носила с собой постоянно, и погрузилась в чтение. Обычно торжественные псалмы царя Давида внушали ей чувство собственной ничтожности; с этого чувства, с понимания того, что ее мелкие переживания на самом деле не имеют никакого значения, начинался каждый ее день. Но сегодня утром псалмы заманили ее в западню и не только не прогнали грешные мысли, но, напротив, сделали их назойливее. «Как лань желает к потокам воды, так желает душа моя к Тебе», – читала она, но вместо Всевышнего думала о Мошике, о его плечах, таких же сильных – это было видно даже под черным пиджаком, – как раньше. «Да исчезнут, как распускающаяся улитка», – читала она, но видела перед собой его глаза. Он упорно отводил взгляд в сторону, что выдавало его чувства явственнее любых слов. «Прилипни язык мой к гортани моей, если не буду помнить тебя», – читала она и вспоминала, как пересохло у нее во рту, когда они, почти касаясь друг друга, ходили по микве, и как смотрел на нее Мошик, когда она облизала нижнюю губу…

«Хватит», – приказала она себе. Захлопнула книгу и подняла глаза.

К микве приближалась толпа. Мужчины и женщины. Она удивилась и поднялась со стула. Может, они не сюда? Но нет, больше идти им некуда. Позади – только долина с обилием птиц, за долиной – военная база, ощерившаяся антеннами. Толпа подошла еще ближе, и Айелет заметила, что некоторые из людей несут деревянные доски в клеточку, а другие – стеклянные банки, похоже с маслинами. В полном недоумении она заперла калитку. На всякий случай.

Мужчина, шагавший во главе толпы, – пожилой, с умными глазами, обутый в белые мокасины, – подошел, приветливо улыбнулся Айелет, поздоровался с ней по-русски и взялся за калитку, явно намереваясь войти.

– Нет-нет, – остановила она его. – Это вход для женщин. Мужчинам – с другой стороны.

Он уставился на нее, явно ни слова не поняв из ее речи.

– Это миква, – чуть громче сказала она. – Мик-ва. Вы знаете, что такое миква?

В ответ он показал ей шахматную доску (его жест повторили все остальные) и снова взялся за калитку.

– Нет! – еще громче сказала она. – Это не клуб! Вы ошиблись адресом!

Похоже, он обиделся – пробурчал по-русски что-то, встреченное толпой одобрительным гулом. Неожиданно вперед вышел другой мужчина – с кустистыми бровями и решительным взглядом. Он забрался на валун и с жаром заговорил. Айелет ничего не поняла, кроме отдельных знакомых слов: Троцкий, Ленин, эмансипация. Дослушав его, люди в толпе зааплодировали и бросились на штурм калитки. Они так на нее налегли, что Айелет стало страшно: или калитка сломается, или, что еще хуже, они кого-нибудь раздавят.

Она отперла засов. Пусть сами убедятся, что ошибаются.

Толпа втекла в здание миквы и исчезла внутри. Дверь закрылась, и воцарилась тишина. Поначалу приятная, через несколько минут она показалась Айелет подозрительной, а еще через несколько – тревожной.

Айелет открыла дверь. В помещении миквы – на скамьях, на полу, везде, где можно было примоститься, – кроме бассейна, – сидели шахматисты. Они разбились на пятнадцать пар. Перед каждой стояла шахматная доска, на ней – белые и черные фигуры, а рядом – шахматные часы и тарелки с маслинами. Делая очередной ход, шахматисты хлопали по кнопке на часах.

Они были так увлечены игрой, что не заметили Айелет. Она вышла и позвонила Мошику.

* * *

– Добро пожаловать, Айелет, – сказал он ей вчера. (Он не сказал: «Я боялся твоего прихода. Уже несколько месяцев я ощущаю твое присутствие».)

– Я больше не Айелет, теперь меня зовут Батэль, – ответила она. (Она не сказала: «Я все еще не уверена, что поступила правильно. Новое имя не полностью стерло Айелет, и теперь во мне живут две конфликтующие личности».)

– Рад тебя видеть, Батэль, – сказал он. (Он не сказал: «Ты все такая же красивая. Годы пошли тебе на пользу – сгладили острые углы».)

– Я слышала, что ты здесь, но не знала, можно ли этому верить, – сказала она. (Она не сказала: «Как-то раз я увидела тебя в окне твоего дома. Ты смотрел на кладбище. У меня вдруг стало так горячо в паху, что я испугалась и спряталась за надгробием.)

– Верить. Верить стоит всегда, – сказал он. (Он не сказал: «Если ты прислушаешься, то уловишь, что от стен миквы эхом отражаются звуки твоего имени. Потому что я твердил его, пока ее строил».)

– Говорят, тебя можно поздравить, – сказала она. (Она не сказала: «Ты сам еще ребенок. Как у ребенка могут быть дети?»)

– Спасибо. А ты как? Тоже мама? – спросил он. (Он не сказал: «Надеюсь, то, что ты сделала из-за меня… не обернулось для тебя… упаси Боже…»)

– Нет. Пока не получается, – сказала она. (Она не сказала: «Может, из-за того, а может, и нет. Откуда мне знать?»)

– Мне очень жаль.

– Поэтому мы и приехали сюда из Нью-Йорка. Тут есть могилы праведников, – объяснила она. (Она не сказала: «Этот совет нам дал раввин моего мужа. Не спешить с разводом, пока не съездим в Город праведников. Вдруг поможет? Еще он порекомендовал мне устроиться банщицей в микву, на добровольных началах. Вроде бы это известное средство от бесплодия».)

– С Божьей помощью все образуется, – сказал Бен-Цук.

– Жарко тут, – кивнула она.

– Да, – согласился он. – На женской половине прохладнее. Пойдем, я все тебе покажу.

Они прошли на женскую половину (дверь, чтобы не оказаться наедине с ней в закрытом помещении, он оставил широко распахнутой); он показал ей скамьи, окна, раздевалки, душевые и рассказал, что военные арестовали Ноама и ему волей-неволей пришлось самому строить микву.

– Все это сделал ты? – поразилась она. – Здорово!

– Ну, не все, – потупился он. – Фундамент заложил подрядчик, Ноам. Так что это наша совместная работа.

– Все равно ты молодец, Мошик. Это самая красивая миква из всех, что я видела. Не самая большая, не самая роскошная, но самая красивая. Видно, что ты вложил в стройку душу.

– Спасибо, – поблагодарил он, а про себя подумал, что за последние недели так и не сумел объяснить Менухе, что унизительное задание, полученное им от Данино, он удивительным образом воспринял как некую миссию. «Заканчивай там поскорей и возвращайся в мэрию, – каждый день пилила она его. – Пока кто-нибудь не занял твое место».

– Ты даже полотенца разложил, – восхитилась Айелет, глядя на полки. – Ничего не забыл.

– Да, я хотел, чтобы здесь было удобно работать. Не обязательно тебе… Той, кто… Я же не знал, что это будешь ты… – пролепетал он и испугался. Ничего не изменилось. Эта женщина по-прежнему сводила его с ума. Его страх разлетелся по микве и, отразившись от стен, вернулся к нему многоголосым эхом. Айелет понимающе ему улыбнулась, а подувший из окна ветерок донес до него знакомый запах. Ее запах… Он почувствовал, что еще немного, и он не выдержит: сорвет у нее с головы платок, зароется лицом в змеиный клубок ее каштановых волос и будет дышать ими, пока не задохнется. Бен-Цук вздрогнул и быстрым шагом направился к выходу. Бежать! Бежать от нее! Как можно дальше!

На улице они остановились на безопасном расстоянии друг от друга и огляделись. Кроме двух старушек на автобусной остановке – тех же, что Бен-Цук видел, приехав сюда впервые, – вокруг не было ни души. Бушевала весна. В палисадниках цвели маки и миндаль. В поисках нектара порхали бабочки и жужжали пчелы.

– Тебе говорили, что это квартал новых репатриантов? – спросил он.

– Да.

– Возможно, пройдет некоторое время, пока появятся первые посетители. Придется тебе поскучать.

– Не волнуйся, у меня есть псалтырь. – Она показала ему книжечку с лирой на обложке.

– «…И Тору Его изучает он днем и ночью», – процитировал Бен-Цук. – Лучше этой книги нет.

– «Ибо от каждой беды Он спасал меня», – подхватила Айелет.

– Запиши мой телефон, – сказал он. – Будут проблемы, звони.

– Постараюсь тебя не беспокоить.

– Ладно. Ну пока? – Он почувствовал, что его ноги приросли к земле.

– Всего хорошего.

– Всего хорошего, – ответил он и ушел. Это стоило ему огромного труда.

И вот он снова летел на ее зов. Услышав по телефону ее голос, он и обрадовался, и испугался.

– У меня проблема, – сказала она. – Можешь приехать?

«Мошик, – вяло пытался он внушить себе, – ты не обязан это делать. Пошли туда кого-нибудь другого. У тебя еще есть шанс спастись…»

* * *

– Катя! – возбужденно, как вернувшийся с баскетбольного матча мальчишка, крикнул Антон, вбегая в дом. Вместе с ним в помещение ворвался пряный аромат цветущих растений, и Катя чихнула. – Котик! Я сейчас такое тебе расскажу – ты обалдеешь!

– Что случилось? – спросила она, утирая нос, и добавила: – Чаю хочешь?

– Чаю? – захохотал Антон. – Революционеры не пьют чай!

– Революционеры?

– Именно! – Антон подошел к бару со спиртным. – Сегодня в еврейской стране наконец-то кое-что произошло!

– Ты поставил Шпильману детский мат?

– Ха! – Он разлил по рюмкам коньяк. – Подожди. Сейчас расскажу. Терпение!

– Антон, если ты не заметил, я уже давно жду.

– Жалко, Котик, что тебя там не было…

Катя уперла руки в боки – явный признак того, что она готова взорваться, – и он приступил к рассказу:

– В общем, сегодня в десять утра подходим мы к клубу. Все члены шахматной лиги. На входе стоит какая-то женщина и нас не пускает. Я ей говорю: так, мол, и так, мы в клуб. Но она по-русски – ни бум-бум. Знай себе лопочет что-то на иврите. Ребята, конечно, расстроились и собрались уже поворачивать назад, но тут Никита – нет, представляешь, Никита! – влез на валун, как Ленин на броневик, и толкнул речугу!

– Что же он сказал?

– Он сказал, что этот клуб – наш, потому что он находится в нашем квартале, и она не имеет права нас не впускать. Мэрия игнорирует нас с первого дня, но сегодня мы положим этому конец! Мы, может, и старые, но и старики заслуживают уважения. Если она не освободит нам проход, сказал он, он не ручается за ее безопасность. С другой стороны, зачем подвергать опасности такую красивую женщину, которая станет еще привлекательней, если распустит волосы и приоденется. Он даже не исключает, что сам… Тут я понял, что его понесло не туда, и крикнул ему: «Ближе к делу!» Он опомнился и показал на забор: «Давайте-ка навалимся все вместе! Что она нам сделает? Нас не одолели ни немцы, ни Сталин. Мы, старики, объединились и вопреки всему репатриировались дружной командой. Так неужели нас остановит какой-то жалкий забор?»

– И что сделала эта женщина? Она же ничего не поняла.

– Не поняла. Но когда мы навалились на калитку, сразу ее отперла.

– И что? Там действительно шахматный клуб?

– Не совсем.

– А что же?

– Ну, что-то вроде места для мытья.

– Баня, что ли?

– Не совсем баня. Лавки есть, но не деревянные. Парной нет, веников тоже.

– Тогда что же это?

– Да какая разница! – рявкнул Антон и глотнул из рюмки. – Настоящие революционеры не спрашивают, что это. Настоящие революционеры спрашивают, что я хочу из этого сделать.

* * *

– Какие еще шахматы? – недоуменно переспросил Данино и развел в стороны большие пальцы сунутых за пояс рук.

– Не знаю, – извинился Бен-Цук. – Понятия не имею, как им это в голову пришло.

– Но это же… Это же миква. Какой из нее клуб? Куда они кладут шахматные доски? Где сидят? В бассейне?

– Когда я пришел туда во второй раз, бассейн был заложен деревянными досками, а в раздевалке стояли столы и стулья. Кроме того, они оборудовали уголок с чайными принадлежностями.

– Какие еще столы и стулья в раздевалке? Это же собственность мэрии!

– Похоже, у них там есть мастер на все руки. Я, честно говоря, был поражен.

– Это катастрофа, Бен-Цук! Катастрофа! Ты понимаешь, что будет, когда приедет Мендельштрум? Когда он увидит, что вместо миквы мы построили шахматный клуб?

– Так давайте его закроем. Повесим на дверь замок.

– Не пойдет. Мендельштрум черным по белому написал: к его приезду миква должна работать. Ра-бо-тать! Мы должны найти выход из положения, Бен-Цук. Обязаны! Ты пытался с ними поговорить?

– Пытался. Но они не говорят на иврите, а мы с Айелет… то есть с Батэль… ну, с банщицей… мы не говорим по-русски. Может, полицию вызвать?

Нет одиночества горше, чем одиночество человека, которому надо принять решение. Данино посмотрел на украшающие его кабинет портреты политических лидеров. Бен-Гурион. Герцль. Вейцман. Леви Эшколь. Как бездетные супруги, мечтающие о потомстве, и одиночки, отчаявшиеся найти пару, ничком ложатся на могилы праведников, прижимаясь губами к камню в надежде слиться с ними душой и проникнуть в сокровенные тайны Торы, так Данино в минуту сомнений обращал взор на лица политических лидеров, смотревшие на него со стены: вглядывался в глаза мыслителя Герцля, решительного премьера Бен-Гуриона, благородного бунтаря Менахема Бегина или мудрого дедушки Леви Эшколя. Кстати, последнего он ребенком видел лично на церемонии закладки первого камня в основание так и не построенного городского колледжа и даже немного с ним пообщался. Вернее, это Эшколь пообщался с ним. Правда, говорил он на идише и Данино ни бельмеса не понял, но ему понравились интонация Эшколя и теплота, звучавшая в его словах.

– Нет, – наконец выдал он. – Я не хочу связываться с полицией. Через два месяца выборы, и скандалы мне ни к чему. Неизвестно, чего ждать от этих русских. Они вполне способны разбить о голову полицейского бутылку водки.

– Так что же нам делать?

– Съездим туда в пятницу вместе и потолкуем с ними.

– Но как? Я же вам сказал: они не говорят на иврите.

– Не может быть. Уверен, что хоть один из них говорит.

– Никто не говорит. Поверьте мне. Я пытался. С тем же успехом мог обращаться к ним по-китайски.

– Допустим. Но к ним наверняка приезжают родственники? Есть же у них дети, внуки…

* * *

Даниэль влюбился в Шони на Хануку, но предложить ей дружбу не решался до самого Песаха. Четыре месяца он сверлил ее глазами в надежде, что она сама обо всем догадается по его взгляду, и внимательно изучал ее повадки. Он заметил, что она смущается, когда во время переклички в классе ее называют полным – и очень смешным – именем Шунамит Шпицер. Заметил, что она съедает только половину бутерброда с шоколадной пастой, а вторую половину выбрасывает. Заметил, что по пятницам она приходит в школу в платье и на перемене, поедая бутерброд, старается его не запачкать. Заметил, что после урока физкультуры она подолгу принимает душ, даже рискуя опоздать на следующий урок. Заметил, что, входя в класс, она извиняется за опоздание, не опуская глаз, и садится на свое место, не дожидаясь разрешения. Заметил, что на уроках Библии она тянет руку выше всех, желая произвести впечатление на учителя Габриэля, и при этом у нее становится видна подмышка. Заметил, что, когда на уроке литературы она декламирует стихи Бялика, голос у нее дрожит. Заметил, что она беспрерывно переписывается с соседкой по парте Сиван, а если они в ссоре, Шони проводит между ними границу карандашом и ни в коем случае ее не нарушает.

Однажды девочки повздорили и переругивались слишком громко. Тогда их классная руководительница Геула пересадила Шони за парту к Даниэлю, место рядом с которым пустовало. Это прекрасное наказание длилось целую неделю. Целую неделю он имел возможность вдыхать ее запах, одалживать ей карандаш (когда ее собственный ломался), смотреть с ней на уроке географии в один и тот же атлас и даже – он не верил своему счастью! – обмениваться с ней записками. Инициатором, разумеется, выступил не он. «Ну и скукотища», – написала она в своей первой записке, и для него это прозвучало чистой поэзией. Он долго размышлял, что ответить, и наконец придумал: «Мне тоже. Хочешь, поиграем в страны и города?» Отдавая ей свой листок, он вдруг ужаснулся собственному почерку – с наклоном вправо, как в русском языке, – а кроме того, засомневался, не наляпал ли орфографических ошибок. Но она протянула ему два листка бумаги с расчерченной таблицей.

– Алеф, бет, гимель… – зашептала она буквы ивритского алфавита.

Когда она дошла до буквы самех, он шепнул:

– Стоп!

Шони написала в колонке «Буква»: «Самех» – и они принялись лихорадочно заполнять каждый свой листок. Она закончила первой, и они обменялись таблицами, чтобы проверить друг друга и подсчитать очки. В колонке «Страна» она написала: «Сенегал»; он: «Словакия». В колонке «Город» она – «Сидней», он – «Санкт-Петербург». В колонке «Известная личность» она – «Сандра Буллок», он – «Сталин». В колонке «Мужское имя» она – «Став», он – «Саша». В колонке «Женское имя» оба написали «Сиван». В колонке «Профессия» она написала «Стилист». Он хотел написать «Спортсмен», но не знал, считается ли это в Израиле профессией, и, решив не рисковать, сделал выбор в пользу «Сценариста».

Она вернула ему его таблицу, в которой обвела кружком слово «Санкт-Петербург», пририсовала стрелку и приписала: «Где это?» – «Санкт-Петербург, – застрочил он, – это бывший Ленинград, а еще раньше – Петроград. Там появился социализм и Красная армия победила Гитлера. Это большой город на реке. В нем много каналов и красивых мостов. Летом мосты по ночам разводят, чтобы под ними проходили суда. Если опоздаешь перейти на другую сторону, тебе придется ждать до утра. Обязательно туда съезди».

Он отдал ей свой листок и замер в ожидании ее реакции. Он надеялся, что его совет посетить Санкт-Петербург вызовет у нее смех или хотя бы улыбку, но он уже давно заметил, что в этой стране людей веселит совсем не то, что в России. Вскоре она вернула ему листок с припиской под его «лекцией»: «ОК. Теперь твоя очередь».

Через неделю Шони позволили вернуться на свое место рядом с Сиван, и Даниэль почувствовал, как у него заныло под ложечкой. Точно те же болезненные ощущения он испытал на уроке физкультуры, когда во время забега на 600 метров его на последнем круге с легкостью обогнал, быстро исчезнув вдали, чемпион школы по бегу на короткие, средние и длинные дистанции Эран Турки.

Незадолго до Песаха у них в классе была вечеринка, и некоторые мальчики предложили некоторым девочкам свою дружбу. Эран Турки выбрал Сиван, Дорон – Дорит, а Цахи – Майю. К Шони подкатывались многие. Она отказала всем – вежливо, но твердо.

– Естественно, – прокомментировал Антон, когда они с Даниэлем шли в недавно открывшийся шахматный клуб.

– Что «естественно»? – рассердился Даниэль.

– Она ждет предложения от кого-то еще. Если девочка пользуется таким успехом, у нее всего один резон отвечать всем отказом. Она дожидается, пока к ней не обратится мальчик, которому она скажет «да».

– Какой мальчик? – удивился Даниэль. – Ей же никто не…

– Ты, дурачок, – фыркнул Антон и ущипнул его за плечо.

– Не может быть! – запротестовал Даниэль. – Я в классе новенький. Меня никто не… Ей нужен кто-нибудь… Этого не может быть!

– Иногда люди предпочитают тех, кто им вроде бы не подходит, – сказал Антон, толкая калитку. – И вообще, кто не рискует, тот не пьет шампанское. Если ты не предложишь ей дружбу – как ты узнаешь, что она о тебе думает? Так и будешь страдать по ней до конца учебного года? Кстати, если я правильно понял, на будущий год тебя переводят в другую школу. Ты об этом не забыл?

В клубе Даниэль сел рядом с Антоном.

– Будешь моим ассистентом, – сказал Антон и погладил его по голове. – Идет?

Но Даниэлю, еще не усвоившему все правила игры, вскоре наскучило следить за ходом партии, и он стал разглядывать шахматистов.

Если ты за шесть лет меняешь четыре школы, у тебя волей-неволей развивается острая наблюдательность – иначе не выжить. Ты учишься замечать вещи, на которые раньше не обратил бы внимания. Например, в первый же школьный день в Городе вина Даниэль понял, что их классная руководительница терпеть не может свою работу – хотя она все время улыбалась, было очевидно, что она ждет не дождется годичного отпуска; что хулиган Цахи Бренер стесняется своих поношенных кроссовок, доставшихся от брата; что Наоми, на всех торжественных мероприятиях игравшая на фортепиано, мечтает играть на гитаре; что приезжавшая за ним мама, расфуфыренная, словно собралась на концерт, смущалась, ловя на себе любопытные взгляды, и торопила его скорей садиться в машину, хотя они никуда не спешили.

Когда Шпильман подставил под удар своего ферзя, Даниэль заметил, как у него подрагивает верхняя губа, и шепнул Антону:

– Осторожно, ловушка.

– Уверен? – удивился Антон и отдернул руку от коня, которым собирался бить ферзя.

Верхняя губа у Шпильмана задрожала сильнее.

– Сто процентов, – подтвердил Даниэль.

– Молодец, Даник! – Антон, еще раз изучив положение фигур на доске и разгадав замысел противника, хлопнул мальчика по плечу.

Через несколько ходов он добился столь явного преимущества, что откинулся на спинку стула, взял горсть маслин и принялся с удовольствием их посасывать.

В этот момент в микве появились какие-то незнакомцы. Они пришли без шахматных досок и без банок с маслинами.

– Добрый день, – на иврите поздоровались они.

Шахматисты уставились на них.

– Мальчик, – обратился к Даниэлю один из пришедших, чье лицо показалось ему знакомым, – ты говоришь на иврите?

Даниэль кивнул.

– Скажи им, что их пребывание здесь незаконно. Скажи, что они должны немедленно очистить помещение.

Даниэль молчал. Он вдруг вспомнил, где видел этого человека с грустными зелеными глазами. На больших щитах на въезде в город. «Поздравляю с Песахом, праздником весны! Мэр Авраам Данино».

– Мальчик, – снова обратился к нему тот же мужчина. – Почему ты не переводишь?

– Чего они от тебя хотят? – прошептал ему Антон.

– Чтобы я перевел то, что он сказал, – ответил Даниэль. – Э-э-э… Антон, по-моему, этот человек – мэр города.

– И что он говорит?

– Что вам нельзя тут находиться. По-моему, он сказал, что это незаконно.

– Скажи мэру, – попросил Антон, – что мы крайне тронуты тем, что он наконец-то почтил нас своим визитом, и будем рады обсудить с ним любую тему. Но только после закрытия клуба. То есть в половине третьего.

По бокам от мэра стояли его спутники: молодой мускулистый мужчина (чем-то напомнивший Даниэлю тигра) и молодая женщина с серьезным, как у учительницы, лицом, но с озорными, как у школьницы, глазами. Несмотря на присутствие между ними мэра, Даниэль почувствовал, что эту пару связывает какая-то невидимая нить. Между тем троица, сбившись в тесный кружок, приступила к совещанию. Впрочем, то, как держался мэр, позволяло предположить, что у него есть конкретный план, а с остальными он совещался исключительно для самоуспокоения.

– Скажи им, – попросил он Даниэля через несколько минут, – что в половине третьего мы будем ждать их возле миквы. Надеемся встретиться с делегацией от жителей квартала, уполномоченных вести переговоры.

– Хорошо, – согласился Антон и попросил Даниэля добавить: – Нам неудобно вести переговоры с такими уважаемыми людьми на улице. Скажи, что я приглашаю их в гости.

* * *

Первым в дом вошел Бен-Цук. Следом за ним – с рукой в штанах по самые гениталии – Данино. Замыкала шествие Батэль. Обстановка показалась Бен-Цуку смутно знакомой, но он никак не мог вспомнить откуда, и это вызвало у него легкое беспокойство. Он несколько секунд в растерянности стоял в прихожей.

– Похоже на дом деда Нахума, правда? – прошептала ему на ухо Батэль.

В кибуце Бен-Цук жил у приемного деда Нахума, который наотрез отказывался признавать себя таковым. «Я тебе не дед, а ты мне не внук, – ворчал он. – Я ничего тебе не должен. Если бы ты мне не нравился, я бы тебя и на порог к себе не пустил».

Дед Нахум был одним из основателей кибуца, а какое-то время – даже секретарем правления. Пока не построили обувную фабрику. «Эти босоножки нас прикончат!» – гневно предрек он на общем собрании, но никто не прислушался к его предостережениям. Уже в первый год работы фабрика начала приносить доход, что позволило расширить бассейн, заасфальтировать дорожки, внести разнообразие в меню столовой и отправить больше молодежи на учебу. «Рвачи! Хапуги!» – бушевал дед Нахум на собраниях, на которые приходило все меньше народу. Он с грустью смотрел, как ликвидировали коровник, за ним – курятник, а на месте яблоневого сада возвели еще один фабричный цех. Сад вырубили за месяц до сбора урожая. На дорожках кибуца валялись раздавленные бульдозерами трупы незрелых яблок, и еще много дней в воздухе висел противный запах прокисшего компота. Однажды он схватил за грудки шедшего ему навстречу секретаря правления (это был отец Израиля) и заорал: «Вероотступник! Убийца! Твои проклятые босоножки убивают все, во что мы верили!»

Кибуцники их разняли, но дед Нахум все никак не мог успокоиться. Кончилось тем, что ему вызвали скорую.

Вернувшись после принудительного лечения, он, ко всеобщему удивлению, объявил: «Еду назад, в матушку Россию. Я перебрался в Палестину не для того, чтобы стать здесь мелким буржуем».

Никто не принял его слов всерьез, но он и правда начал готовиться к отъезду и первым делом ликвидировал в доме все признаки левантийского образа жизни, превратив его в «Москву Галилейскую»: купил на блошином рынке Городка-на-границе самовар, в лавке старьевщика в Портовом городе приобрел гипсовый бюст Ленина, ну а тома Пушкина и Лермонтова он и без того бережно хранил.

Затем он приступил к осуществлению своего замысла. То были времена железного занавеса, и московская баскетбольная команда «ЦСКА» только что продула в бельгийском Виртоне тель-авивскому «Маккаби». Дед Нахум разработал хитроумный и смелый план, как преодолеть все препятствия. Развесил на стенах большие карты; все промежуточные пункты своего путешествия пометил цветными кнопками; добавил неизвестно где добытые аэрофотоснимки погранзастав, а также обзавелся париками, накладными усами, набором для подделки паспортов и зимним снаряжением, поскольку часть пути намеревался проделать пешком по заснеженным ущельям в Татрах. Мошика, которого приемная мать послала к деду Нахуму отнести судки с едой (тот отказывался ходить в столовую), отчаянный план деда привел в восторг, и он предложил свою помощь. «Не нужна мне ничья помощь!» – рявкнул на него дед Нахум, но все же не прогнал мальчика (возможно, потому, что каждому нужен кто-то, кому можно довериться). Дед объяснил Мошику разницу между картами и аэрофотоснимками, объяснил, как изготовить фальшивый паспорт любой европейской страны, и даже раскрыл свой самый большой секрет: показал купленную у какого-то сомнительного типа в Городе грехов ручку а-ля Джеймс Бонд, стреляющую снотворными стрелками.

Дед Нахум был единственным, кто знал тайну Мошика, в которую проник случайно. Как-то ночью он прогуливался по кибуцу (он выходил только по ночам, чтобы ни с кем не встречаться) и услышал в кустах у реки подозрительный шум. Он взвел курок «беретты», которая всегда торчала у него за поясом, и пошел взглянуть: вдруг там арабские диверсанты. При виде открывшейся его взору картины он кашлянул и крикнул испуганному голому Мошику: «Ну ты даешь! Трахаешь невестку секретаря правления, а мне ничего не сказал? Тебе не стыдно? Когда натешитесь, жду в гости. Чаю попьем».

– Остерегайся этой женщины, – сказал он Мошику после этого чаепития. – Она напоминает мне мою покойную Эльку. От нее у тебя будут одни неприятности. Бросит она тебя.

В действительности «покойная» жена деда Нахума Элька не умерла, а сбежала в Англию с волонтером на двадцать лет ее моложе. Но дед Нахум объявил по ней шиву, чем вверг в ступор родственников, не понимавших, как им себя вести: то ли сидеть с ним в траурном шалаше, поставленном во дворе дома, то ли влепить ему пару затрещин и потребовать, чтобы он прекратил позорить их перед людьми.

– Даже глаза у твоей зазнобы бесстыжие, как у покойной Эльки, – добавил дед. – И ногти на ногах она тоже красит в красный цвет.

«Бойся женщин, которые красят ногти на ногах в красный цвет!» – предостерегал он Мошика после каждого визита Айелет, но продолжал приглашать их в гости, а когда они приходили, увивался вокруг нее, как влюбленный юнец, угощал конфетами, укрывал пледом, чтобы, не дай бог, не замерзла, ругал вместе с ней ортопедические босоножки и ее свекра и повторял, что красный педикюр ей очень идет. «Спасибо, дедушка Нахум», – отвечала она. После этого они распивали бутылку подогретого вина и заводили жаркий спор на актуальные темы. Они кричали друг на друга, а потом устраивали состязание – кто лучше знает малоизвестные исторические факты. Например, на каких выборах партия МАПАЙ вступила в коалицию с партией «Ахдут ха-Авода», образовав Объединение рабочих Израиля? Каким орудием был убит Лев Троцкий? Из-за разницы в возрасте Айелет, естественно, всегда проигрывала и в качестве наказания распивала с дедом еще одну бутылку вина. До дна.

«Как и почему два человека находят общий язык? – думал Мошик, глядя на них. – Загадка. Только когда она с дедом Нахумом, я могу представить себе, какой она была в детстве».

В ту ночь, когда она предложила ему все бросить и сбежать, он отправился к деду Нахуму. Больше ему посоветоваться было не с кем. Не у кого было спросить, почему его так напугало ее предложение. Ведь, казалось бы, он так об этом мечтал. Но, подойдя к дому Нахума, он увидел, что дверь заперта, а к ней приклеена желтая записка: «Уехал в Россию. Назад не вернусь».

Первая открытка от деда Нахума пришла через неделю. «Все идет по плану, – писал он из Вены. – Надеюсь, у тебя все в порядке. Привет твоей красавице». Потом Мошик получил открытки изо всех остальных пунктов, обозначенных на большой карте цветными кнопками: из Осло, Стокгольма, Хельсинки. На последней открытке были изображены Кремль и Красная площадь. «Я вернулся домой, – прочитал Мошик. – Да здравствует революция!» Больше открыток не было.

Может, деда Нахума арестовали и сослали в Сибирь? Может, он умер и его похоронили там, где он родился? И что бы, интересно, он сказал, если бы в ту роковую ночь оказался дома? Стал бы его уговаривать? Сказал бы: «Брось сомневаться, наплюй на то, что люди скажут, и беги с Айелет!»

– И правда, немного похоже на дом деда Нахума, – кивнул Бен-Цук и огляделся.

Прямо у порога – тумба для обуви, над ней – вешалка для верхней одежды. В буфете – хрусталь. На столе – включенный самовар. На стенах – не картины с пейзажами, а фотографии людей. Вдоль одной стены – стеллаж, плотно уставленный книгами. Стопка газет на русском языке. Сахарница с кусочками рафинада…

– Присаживайтесь, что же вы стоите? – пригласила Катя, указывая на единственный в гостиной диван.

Данино сел первым и широко расставил ноги. Бен-Цук и Батэль примостились слева от него. Батэль плотно сдвинула колени, но все равно почти касалась ими коленей Бен-Цука, и его обдало ее таким знакомым запахом.

– Не желаете что-нибудь выпить? – предложила Катя.

– Данино – черный кофе с двумя кусочками сахара, – перевел Даниэль. – Бен-Цуку – растворимый кофе с молоком, и побольше молока. Батэль – травяной чай.

– Как вам живется в Сиби… в квартале Источник Гордости? – первым решился Данино.

Даниэль перевел.

– Очень хорошо, – дипломатично ответила Катя. – Здесь чистый воздух. С тех пор как мы приехали, никто из наших не умер. Неплохо, верно? Ни одной могилы. Как будто нас охраняет гора.

– Никто не умер, но никто толком и не живет, – мрачно вставил Антон. – Здесь нечем заняться, некуда пойти, нет даже…

Даниэль прервал его, чтобы успеть перевести.

– С вашего позволения я перейду непосредственно к делу, – сказал Данино, выслушав перевод Даниэля. – Скоро начинается Шаббат, а по соглашению с избравшей меня коалицией я не имею права в Шаббат заниматься политической деятельностью. Я, разумеется, понимаю, что жителям квартала нужен клуб. Это естественная и крайне важная человеческая потребность. Наверное, нам в мэрии следовало подумать об этом раньше. Нет, не переводи «наверное», – обратился он к Даниэлю. – Переведи «безусловно». Хорошо? Но здание, которое вы заняли, это миква, построенная на деньги филантропа из Нью-Джерси. Первая миква в квартале Источник Гордости…

– Простите, – перебил его Даниэль, – а что такое миква?

Данино ошарашенно уставился на него.

– Вы не знаете, что такое миква? – воскликнул он. – И вам не стыдно?

«А вы знаете, кто такой Пушкин и кто такая Ахматова?» – Даниэлю хотелось ответить мэру словами его матери, которую учительница литературы отчитывала на родительском собрании за то, что ребенок не знает, кто такая Леа Гольдберг. Но он и в самом деле был всего лишь ребенком. Поэтому он молча сжался в комок, и в глазах у него блеснули слезы.

«Только этого мне не хватало, – подумал Данино. – До Шаббата – двадцать минут, а мой единственный переводчик вот-вот разревется».

– Это не переводи, – сказал он Даниэлю. – Лучше скажи вот что. Давайте считать это недоразумением. Вы приняли это здание за клуб, но, к сожалению, у него совсем другое предназначение. Поэтому вы больше не сможете играть в нем в шахматы. Это исключено.

– Так что вы предлагаете? – спросил Антон.

– Да. Что он предлагает-то? – грозно подхватили Никита и Шпильман, явившиеся поддержать Антона.

Данино кивнул Бен-Цуку, и тот расстелил на столе заранее заготовленную карту. При этом он задел локтем руку Батэль, и обоих как будто ударило электрическим током – больно, но приятно.

– Итак… – Бен-Цук ткнул указкой в точку в центре карты, и присутствующие склонили головы над столом. – Мы находимся здесь. Миква – здесь. – Он ткнул в другую точку. – А здесь мы нашли участок, пригодный для строительства клуба. Если вы согласны, можно начать уже на следующей неделе.

– Переводи, – повернулся к Даниэлю Антон. – Скажи, что его карта не произвела на нас никакого впечатления. Все это мы можем увидеть и с собственного балкона. На следующей неделе? Мы уже имели удовольствие наблюдать, как они работают. Курам на смех. День поработают – и нет их. Еще на день появятся – и опять ищи-свищи. Откуда нам знать, когда они закончат? Скажи, что мы не освободим это здание, пока не получим другое. Вот так.

Даниэль покосился на бицепсы Бен-Цука, все еще сжимавшего в руке указку, и решил реплику про карту не переводить. Зачем обижать человека?

– Они требуют предоставить им помещение немедленно, – сказал он Данино. – Иначе будут продолжать играть в шахматы в микве.

Данино и Бен-Цук незаметно переглянулись, но это не ускользнуло от внимания Батэль, как чуть раньше, склоняясь над картой, она уловила блеск в глазах Бен-Цука, смотревшего на ее ключицу.

– Тогда у меня другая идея, – сказал Данино.

* * *

В воскресенье в квартал Сибирь въехал грузовик с длинным кузовом, в котором стоял панельный домик. Жители квартала дружно высыпали на улицу – посмотреть, что будет дальше. Грузовик доставил домик на окраину квартала, в место, помеченное Бен-Цуком на карте. Бен-Цук убедился, что секретная-база-про-которую-знают-все отсюда не видна, после чего домик подцепили тросами, подняли краном и опустили на землю. Через два дня поспешной отделки Бен-Цук вручил Антону ключи.

«Помещение меньше, чем обещали, – отметил Антон, зайдя внутрь. – Пол кривоват. Ни мрамора, ни красивых полок. Акустика никудышная, о Яшином концерте нечего и мечтать. Зато никаких дурацких душевых, полотенец и бассейна, мешающего проходу. С другой стороны, там от стен исходило какое-то загадочное излучение, а здесь его нет».

Благодаря этому излучению у него впервые за многие годы встал. В первый раз – когда он играл со Шпильманом, на следующий день – к его ужасу – во время партии с Никитой. Как будто кто-то зарядил здание сексуальной энергией. Это было прекрасно, но думать об этом ему было невыносимо. Дома он ни словом не обмолвился Кате о случившемся чуде, сгорая от стыда при мысли, что испытал эрекцию не при ней, так терпеливо ждавшей этого момента, а при мужиках.

– Что скажете? – спросил его Бен-Цук и в отсутствие переводчика (Даниэль вернулся домой) изобразил в воздухе знак вопроса.

Антон смачно выматерился (хорошо, что Даниэль уехал) и поставил на подоконник нового шахматного клуба банку маслин: дескать, договорились.

* * *

Батэль снова сидела на улице у входа в микву и ждала. Заходить внутрь и устраиваться за конторкой не было смысла ввиду отсутствия посетителей. На ликвидацию ущерба, нанесенного микве шахматистами, она потратила неделю, но потом пожалела, что так торопилась. Если бы она работала медленнее, ей не пришлось бы сидеть здесь сейчас наедине со своими мыслями.

Время от времени ее навещали птицы. Садились на стену, закрывающую обзор, или на электропровода, высматривали струйки воды, подтекающей из труб, убеждались, что воды нет, и улетали. Как-то вечером забежала лисица; зыркнула на Батэль своими хитрыми глазками и исчезла. Иногда мимо шли направляющиеся в шахматный клуб или на автобусную остановку жители квартала. Мужчины кивали ей, а один, тот, что произносил с валуна речь про Ленина и эмансипацию, даже снимал шляпу. Но при этом так улыбался, что было ясно, на какие мысли наводит его вид Батэль.

Но в микву никто не заходил.

Кроме Мошика, посещавшего ее по воскресеньям, средам и пятницам (до наступления Шаббата).

Его приближение она чувствовала за несколько минут до того, как его машина появлялась на улицах Сибири. Тогда она доставала из сумки зеркальце и, коря себя, прихорашивалась. Она встречала его у входа на мужскую половину и отпирала ему дверь. Оба знали, что у него есть свой ключ, но предпочитали об этом не упоминать.

Потом она шла на женскую половину. От мужской ее отделяла толстая стена, но в ней была более тонкая дверь аварийного выхода, предусмотрительно поставленная Мошиком, и Батэль прикладывала к ней ухо. Слушала, как он молится, как погружается в воду… Порой ею овладевал соблазн, и она пыталась представить себе его тело, которое помнила совсем молодым. «Интересно, сильно он изменился? У него на груди все тот же нежный пушок? Он сохранил по-юношески литой торс или, как многие отцы семейств, успел нарастить бабьи сиськи? Раньше у него на бедрах были трогательные мелкие прыщики. Их стало больше или они исчезли?»

Батэль внушала себе, что тело – это всего лишь инструмент, оболочка, но это не помогало. Ее всем нутром тянуло к нему, и ее тоска впитывалась в каменные стены миквы, и без того разогретые фантазиями строившего ее Мошика и неожиданной эрекцией Антона.

Наконец Бен-Цук выбирался из воды, и Айелет торопливо возвращалась на свой стул перед входом в микву. К ней выходил Бен-Цук. После душа и бритья от него приятно пахло одеколоном. Он не спешил прощаться, а вместо этого брал себе стул и садился рядом. Не слишком близко, но и не далеко. Вечерело, дул прохладный летний ветерок, доносивший слова Мошика до слуха Батэль, и наоборот.

Она расспросила его о детях. Он рассказал об их успехах.

– Старший – вундеркинд. Говорят, будет великим знатоком Торы. А младший – уникум. В годик уже пошел, а в два – попадал мячом в баскетбольную корзину.

– В настоящую? – поразилась она.

– Нет, – улыбнулся он, – в игрушечную. Я повесил ее у него в комнате.

– Какой ты молодец! Я знала, что ты будешь прекрасным отцом, – восхитилась она, но он молчал и разглядывал свои ботинки. – Я, кстати, тоже играла в баскетбол, – добавила она, чтобы прервать затянувшуюся паузу.

– Где? С кем? – Теперь уже изумился он.

– В Бруклине, в спортивном центре, с женщинами.

Оба вспомнили, как познакомились в кибуце, когда он повел ее играть в баскетбол с парнями: он – ее облегающую майку, она – как он весь матч отдавал ей передачи.

– Ну и как? – спросил он. – Хорошо американки играют?

– Хорошо. Правда, норовят солировать. Приходилось обучать их командной игре.

– Представляю себе, – засмеялся он и тут же принялся опасливо озираться.

Она тоже. В Городе праведников они бы не посмели так сидеть. Злые языки моментально пустили бы слух. Но здесь, в далекой Сибири, их никто не знал, и тот факт, что они сейчас почти слились душами, никого не волновал.

– По правде говоря, я далеко не идеальный отец, – признался Мошик.

«В одном он не изменился, – подумала Батэль. – Раньше тоже постоянно перескакивал с темы на тему».

– Идеален только Всевышний, – утешила его она.

Но он не принял ее утешения.

– Не знаю… Как будто я им чужой… – тихо произнес он и опустил глаза. – Между нами… как будто пропасть… Особенно с одним…

– Что значит «пропасть»? Что ты имеешь в виду? – спросила она, в первый раз посмотрев ему прямо в глаза.

Но он вдруг резко вскочил, едва не уронив стул, и бросил взгляд на часы:

– Мне пора. Поздно уже. Тебе, наверно, тоже надо идти готовиться к субботе.

– Да, – кивнула она. – Еще прибраться надо в мужском отделении.

– Ну тогда… Всего хорошего, – попрощался он.

– Всего хорошего, – бросила она его удаляющейся спине, а про себя подумала: «Больше он не придет. Впрочем, оно и к лучшему. После каждой нашей встречи я несколько часов сама не своя».

Но он продолжал приходить и в воскресенье, и в среду, и в пятницу до наступления Шаббата, а после миквы брал стул и садился рядом. Всегда на одном и том же расстоянии. В первые минуты они молчали и слушали шелест листвы. Со всех окрестных гор слетались, опускаясь на ветви деревьев, птицы. (Да, птицы тоже наблюдают за людьми – без бинокля, который им не нужен. Когда в сердцах людей вспыхивает любовь, птицы чувствуют это и спешат издалека, чтобы ими полюбоваться.)

– Вот что странно… – заговорил Бен-Цук, словно возвращаясь к какому-то давнему разговору. – Все это как будто давно мне знакомо. Я не чувствую, что попал в новый для себя мир. Я словно получил доступ к чему-то, что и так уже было у меня в душе.

– Значит, в прошлой жизни ты тоже был верующим.

– Может быть. Или стал им в этой. До того, как мои родители… До того, как я попал в кибуц… Понимаешь?

– Понимаю.

– В любом случае все случилось естественно. Как будто у меня на руке уже были бороздки от ремешков тфилина.

– А я… – осторожно начала Батэль. – Я вот смотрю на тебя… Ну, с тех пор как мы снова встретились… и пытаюсь понять, к какой общине ты принадлежишь. К брацлавской или к любавичской? А может, к партии ШАС?

– Я принадлежу к партии Бен-Цука, – улыбнулся Мошик. – Я так и не прибился ни к одной общине… Во всяком случае, не полностью… У каждой из них свои достоинства и недостатки… Но все хотят одного: чтобы ты выбрал именно их, а всех прочих отверг.

– У тебя что, даже раввина нет? Нет человека, с которым ты можешь посоветоваться?

– Нет.

– Это непросто. Идти к Богу в одиночку очень трудно. Даже с раввином, и то трудно.

– Ничего не поделаешь, – развел он руками. – Приблудного только могила исправит.

Ее вдруг охватило желание погладить его по щеке, и она даже потянулась к нему пальцами, но тут же спрятала руки за спину и спросила:

– Но ты доволен собой? В смысле, ты живешь в согласии с собой?

«Я жил в согласии с собой, пока вдруг не появилась ты», – подумал он, но вслух произнес:

– Разве человек может быть полностью доволен собой?

Его вопрос повис в воздухе. Она понимала, что он ждет ответа, но боялась заговорить, не уверенная, что не скажет лишнего.

Бен-Цук молчал, не собираясь на нее давить.

«С ним всегда было приятно молчать», – подумала она.

Еще она подумала: «На иврите молчат не так, как на английском».

– Ну вот я, например, довольна, – наконец сказала она. – Довольна, что уверовала во Всевышнего. Довольна, что иудаизм привнес гармонию в мое существование. Довольна, что теперь не сужу людей так строго, как раньше, а на себя налагаю больше ограничений…

– Но? – глядя ей в глаза, продолжил он.

– Кто сказал, что есть «но»?

– Мне показалось, ты хотела сказать «но».

– Я все еще не… Порой у меня такое ощущение, что я всего лишь поменяла один кибуц на другой. Ты меня понимаешь?

– Понимаю.

– И, между нами, я не в восторге от этого наряда. – Она показала на свое длинное платье. – Иногда так хочется надеть шорты или юбку! Особенно летом.

Бен-Цук кивнул. Сколько лет он ни с кем так не разговаривал! Он уже успел забыть, что бывают беседы, которые не сводятся к покорному: «Что Бог ни делает, все к лучшему».

Но Айелет вдруг испугалась собственной смелости и от смущения перекинула левую ногу на правую, мыском туфли почти коснувшись штанины Бен-Цука. Кажется, ее нога в опасной близости от его. Отдернуть ее? Или это будет выглядеть еще глупее?

Что до Бен-Цука, то он не только не отодвинул свою ногу, но и позволил себе вообразить Айелет сначала в шортах, а потом – в короткой юбке. У него в груди заворочался, просыпаясь от долгой спячки и выпуская когти, медведь желания. «А твой муж? – чуть не проревел Бен-Цук. – Он знает, что ты тоскуешь по коротким юбкам? И вообще, кто он, мужчина, сумевший тебя заполучить? Он смешит тебя, как смешил я? А каков он в постели? С ним ты тоже стонешь от удовольствия стоном, похожим на плач? Или, как и я, довольствуешься воспоминаниями?»

Но ничего этого он не сказал. Здесь, в этом сибирском раю, они никогда не обсуждали своих супругов. Наверное, боялись распугать слетевшихся птиц.

О том, что в новую микву никто не ходит, они тоже не говорили. По идее, им, конечно, следовало бы известить Данино, ведь до приезда американского филантропа оставалось меньше двух недель. Но если они это сделают, мэр примет меры и они лишатся возможности сидеть в тиши и делиться друг с другом тем, о чем они так долго молчали.

* * *

Однажды в среду их мирную беседу прервал, заставив обоих вздрогнуть, визг автомобильных шин. «Все! – подумали они. – Нас раскрыли! Кончились дни медовые – настали дни бедовые…» Но из затормозившей машины выбрались строитель-орнитолог Ноам-Наим и молодая длинноногая блондинка.

* * *

– Э-э-э… – промычал старший следователь, когда Наим рассказал ему, что в тот день видел в бинокль. – Если так… То у меня есть предложение…

– Это у меня есть предложение, – перебил его Наим, откидываясь на спинку стула и вытягивая ноги. – Вернее, ультиматум. Вы освобождаете меня не позднее чем через два часа и возвращаете мне бинокль. Иначе я сообщу куда надо, чем вы занимаетесь в своем «пежо» в обеденный перерыв.

Старший следователь провел рукой по лысине, словно приглаживал несуществующие волосы. Он долго ворочал во рту языком, как будто пытался извлечь застрявший в зубах кусочек пищи.

– Ну допустим, – наконец проговорил он. – Допустим, я тебя выпущу. А где гарантия, что после освобождения ты на меня не донесешь?

– Мы, арабы, свое слово держим. Не то что вы, евреи.

– Ладно, – после паузы решился старший следователь. – Но бинокль останется у меня. И вот еще что, Наим. Держись отсюда подальше. Я больше не желаю видеть тебя возле наших военных баз. Ни с биноклем, ни без. Ясно тебе?

– Не волнуйтесь, господин следователь, – сказал Наим. – Ваши базы нужны мне как собаке пятая нога.

Из тюрьмы Наим поехал не домой, а на озеро-в-котором-нет-воды. «Родня подождет, – думал он. – После всего этого кошмара мне надо посмотреть на что-нибудь красивое». Сотрудники заповедника, где он когда-то работал, сразу его узнали. Обняли (словно знали, что именно это ему сейчас нужно), напоили, накормили, отвели в душ, дали чистую одежду и одолжили бинокль. «Эти люди евреи, и тюремные следователи тоже евреи, – недоумевал он. – Вот и пойми что-нибудь в людях. С птицами проще».

Он повесил бинокль на шею и отправился в заповедник. Летом здесь обычно было мало интересного – разве что иногда наткнешься на какую-нибудь редкую птицу, например на летящего домой и присевшего отдохнуть ливанского дрозда. Наим поднялся на недавно построенный для туристов деревянный мост и облокотился на перила. В болоте копошились выдры. Вокруг стояла тишина, время от времени нарушаемая посвистом стрижа или хриплым клекотом цапли. Но что это? На противоположном конце моста он заметил… страуса? «Страус? – замер он. – На озере-в-котором-нет-воды? Не может быть!» Он поднес к глазам бинокль, навел его на страуса и понял, что это женщина. С длинными, как у страуса, ногами, круглым, как у страуса, задом и заостренными, но красивыми чертами лица. Неожиданно женщина-страус тоже приставила к глазам бинокль и навела его на Наима. Тот мгновенно опустил свой. У орнитологов есть неписаный закон: не наблюдать в бинокль за людьми. Как же он с ней объяснится? Скажет, что принял ее за птицу? Нет, лучше сбежать. Превратиться в выдру и скрыться под мостом. Но что это? Женщина вдруг замахала ему руками-крыльями: мол, сюда! сюда! – и показала пальцем на дерево. Как будто увидела там что-то необычное.

– Смотрите, – шепнула она ему по-английски, когда он подошел.

На ветке сидел красноклювый тукан. Наим знал его по фотографиям в книгах. Птица редкая, водится только в Центральной Америке. Но даже там встретиться с ней непросто.

– Что он здесь делает? – шепнул он тоже по-английски.

– Наверное, lost solo, – предположила она.

Наим читал про lost solos. Так называют отбившихся от стаи птиц, замеченных вдали от мест своего обитания, даже на других континентах. Как если бы у них сломался внутренний компас или с ними произошла генная мутация. Разные ученые по-разному объясняют это удивительное явление, но ни одна гипотеза пока не получила подтверждения.

– Первый случай зарегистрирован в 1912 году, – рассказала она ему позже, когда они пили кофе в кафетерии заповедника. Она сидела за столиком, вытянув длинные белые ноги. – Немецкий орнитолог Вильгельм Штанц сфотографировал и окольцевал одинокого африканского журавля, появившегося в Ботаническом саду Берлина и умершего через несколько дней после этого. Затем, во время Первой мировой войны, орнитологи наткнулись в Аргентине на стайку чуть живых европейских кукушек. По-видимому, те сбежали от грохота артиллерийских снарядов. Кстати, вскоре их сожрали аргентинские кошки, напрочь лишенные научной этики. Разумеется, бывает и незаконная транспортировка птиц, которым удается вырваться из клетки, – ответила она на вопрос, который Наим как раз собирался ей задать. – Но даже если отбросить все эти случаи, все равно каждый год обнаруживается не менее двух-трех десятков птиц, которых нельзя квалифицировать иначе, как lost solos.

– Значит, вы приехали сюда в поисках lost solos? – спросил он и впервые после выхода из заключения закурил.

– Lost solos искать бесполезно. Они сами тебя находят, – сказала она и тоже достала из пачки сигарету. Длинную, как она сама.

Он перегнулся через стол и дал ей прикурить от своей.

– А ваш акцент… – сказала она. – Он не такой, как у других, с кем я здесь общалась.

– Естественно. Я же араб, – сказал он, хотя никто не тянул его за язык.

Она сделала длинную затяжку.

– А в Израиле много орнитологов-арабов?

– Насколько мне известно, я единственный.

В ее голубых глазах вспыхнула искорка научного любопытства.

– Если хотите, можете меня окольцевать, – сказал он, и она рассмеялась.

Как давно женщины не смеялись над его шутками…

– Наим, – протянул он ей руку.

– Дайана, – протянула она ему белое крыло.

– Так откуда вы, Дайана?

– Отовсюду. Или ниоткуда.

Теперь улыбнулся он. Они курили и молчали. Работник кафетерия составлял один на другой пластмассовые стулья.

– Долго вы здесь пробудете? – спросил Наим.

– Пока меня не унесет термик посильнее.

– Тогда у меня есть предложение, – сказал он (внутренний голос приказал ему: «Только без вранья! Хватит притворства!»). – Сегодня я вышел из тюрьмы, где просидел целый месяц. Сейчас мне надо съездить в деревню, повидаться с родней. Но завтра я с удовольствием свожу вас в одно интересное местечко. В путеводителях вы его не найдете.

– Прогулка с бывшим заключенным, – сказала она, туша в пепельнице окурок. – Звучит заманчиво.

На следующий день он заехал за ней. Она жила в Городке-на-границе, в гостинице «Вершины».

Когда-то, в последнюю ночь перед уходом Бен-Цука в армию, они с Айелет снимали здесь номер. Позднее в здание угодила ракета, и на полученную от государства щедрую денежную компенсацию хозяин сделал капитальный ремонт, в результате чего гостиница приобрела еще более унылый вид.

– Вы ведь не собираетесь меня похищать? – спросила Дайана, наклоняясь к открытому окну машины. Она была в больших солнечных очках; на груди – орнитологический бинокль.

– Мы, арабы, похищаем женщин только по ночам, только в полнолуние и только девственниц.

– Правда? Ну, значит, мне можно не волноваться.

И машина стала карабкаться в гору.

* * *

– Поздравляю с освобождением, Ноам! – Бен-Цук встал и протянул Наиму руку.

– Меня зовут Наим. – Он с неохотой пожал протянутую руку. – А это моя гостья, Дайана.

Дайана тоже протянула Бен-Цуку руку, но тот и не подумал ответить на ее рукопожатие.

– А это – Батэль, – пробормотал он, не желая уступать Наиму в вежливости. – Она банщица… В смысле женщина, которая…

– Я знаю, кто такая банщица, – перебил его Наим и с отвращением уставился на высокую стену, перекрывшую обзор долины.

– Ваш друг, – обращаясь к Дайане, сказал Бен-Цук, – гений. Это он спроектировал здание, которое вы видите. Я всего лишь следовал его указаниям. Верно, Ноам? Ой, прошу прощения. Наим.

– Кроме стены, – уточнил Наим.

– Да, это СПН. Стена, препятствующая наблюдению. Я построил ее по требованию… – начал Бен-Цук, но смутился и умолк на полуслове.

– Можно войти? – спросил Наим, в котором профессиональное любопытство пересилило отвращение.

– Конечно! – разрешил Бен-Цук, переглянувшись с Батэль. – А мы тут побудем, на улице. На случай, если кто-нибудь появится.

Наим и Дайана зашли в микву. От ее стен, пропитанных неутоленной страстью предыдущих посетителей, веяло жаром. Глаза Наима автоматически отметили там и сям недочеты, но в целом все выглядело более или менее прилично.

– Это миква, – объяснил он, показывая на маленький бассейн. – Женщины совершают здесь омовение через несколько дней после менструа… в общем, в определенные дни… Таким образом они очищаются перед… Короче, это у евреев обычай такой.

Дайана слушала его рассеянно, но кивала. Ей понравилось, что, заговорив о женских делах, Наим запнулся. У нее самой вскоре должны были начаться месячные. Они проникли на мужскую половину, и ей вдруг ужасно захотелось дотронуться до Наима, – то ли из-за приближения критических дней, в преддверии которых у нее обострялись все чувства, то ли из-за наэлектризованной атмосферы миквы. Это место чем-то напоминало сауну, хотя и отличалось от нее.

– Аварийная дверь только одна и слишком тонкая, – бормотал себе под нос Наим. – И расположена не там, где надо. Она должна выходить на улицу, а не в другое отделение. В обоих отделениях дверь запасного хода должна выходить на улицу…

– Что вы говорите? – не расслышала Дайана.

Он обернулся к ней. Она стояла совсем рядом. На ее лице блестели капельки пота. Бинокль прилип к груди.

– Ничего, – поперхнулся он. – Так, пустяки.

– А зачем мужчины ходят в микву? – спросила Дайана. – Ведь у них не бывает месячных. От чего они очищаются?

– Не знаю, – ответил Наим, глядя ей прямо в глаза. – Может, от своих грязных мыслей?

– Как вам не стыдно! – Она укоризненно, как учительница, погрозила ему пальцем, а он – бес в него вселился, что ли? – поймал ее палец в кулак.

Но тут вдруг открылась дверь, и оба вздрогнули. В освещенное неоновыми лампами помещение проник солнечный свет. На пороге показался Бен-Цук.

– Ну? Что скажешь? – обратился он к Наиму. – Как тебе моя работа?

Ему очень хотелось, чтобы Наим его похвалил.

– Недурно, – ответил Наим. – У тебя большое будущее.

– Я не экономил на материалах, – похвастался Бен-Цук.

– Заметно, – кивнул Наим.

– У тебя нет никаких замечаний? Может, что-то стоит улучшить?

Наим все еще зажимал в кулаке палец Дайаны. Он его не выпустил, а Дайана не выдернула. Наоборот: поскольку оба вспотели, влажный палец скользнул в кулак еще глубже, словно смазанный вазелином.

– Давайте выйдем, – предложил Бен-Цук. – Жарко здесь.

На улице Дайана высвободила свой палец из кулака Наима и отошла в сторону – полюбоваться степной пустельгой, которая парила над долиной.

– Так что скажешь? – снова пристал к нему Бен-Цук. – Тебе понравилось?

Наим решил не говорить про аварийный выход. Не хватало еще, чтобы Бен-Цук обвинил в ошибке его: дескать, что ж ты меня не предупредил? А то и вовсе заставит переделывать. Унизит его перед Дайаной… Евреи, они на все способны.

– Кроме стены, все очень хорошо, – повторил он, обращаясь уже к банщице, и, не удержавшись, спросил: – Только почему тут все такое новое и чистое? Как будто сюда никто не ходит.

– Так и есть, – подтвердила Батэль. – Сюда действительно никто не ходит. – И, отвечая на удивленный взгляд Наима, пояснила: – В этом квартале живут репатрианты из России. Миква им без надобности. Она их не интересует. А горожане… Они не бывают здесь из-за одного человека. У него было видение, что строить здесь микву нельзя. Так что пока сюда ходит только Мошик… то есть Бен-Цук.

– Жалко, – сказал Наим. – А Данино про это знает?

– Конечно, – в один голос соврали Батэль и Бен-Цук.

– Ничего, этот пройдоха что-нибудь придумает, – пробормотал Наим и подошел к Дайане, остановившейся возле СПН.

– Стена, – расстроенно произнесла она. – Ничего не видно.

– Стена, – согласился Наим. – Они – в смысле военные – думают, что отсюда можно вести наблюдение за базой. Вот и построили стену. А меня арестовали, когда я смотрел на птиц. Но вы не огорчайтесь. Я отвезу вас туда, где нет никаких стен. Хотите? Это недалеко.

– Если вы не собираетесь меня похищать, то хочу, – кивнула Дайана.

– Не пропадай, – прощаясь, сказал ему Бен-Цук. – Я должен заплатить тебе за твою часть работы. И вообще, я хорошо знаю этот город и знаю Данино – наверняка будут и другие проекты. Кроме того, дружище… Я хотел бы, чтобы мы продолжили…

– Боюсь, что это невозможно, – не дал ему договорить Наим.

– Но почему? Из-за ареста? Чтобы ты знал: я никогда не верил, что ты… ну, это самое. Не позволяй этим идиотам испортить тебе…

– Я выхожу из игры, – перебил его Наим (иногда мы принимаем решение посреди разговора с не самым близким человеком).

– Ты что, не хочешь больше заниматься строительством?

– Не хочу больше заниматься ничем, – сказал Наим, который еще сам не до конца верил, что это так. – Хочу сменить обстановку.

Дайана не поняла из речи Наима ни слова, зато услышала дрожь в его голосе, и положила ему на плечо свою руку-крыло. Ей уже приходилось слышать такую же дрожь в голосах деда, отца и старшей сестры, когда те сообщали, что собираются уехать.

* * *

– У тебя нет другого выхода, – сказала Батэль Мошику. – Ты должен рассказать мэру о том, что здесь происходит.

– О том, чего здесь не происходит, – уточнил Бен-Цук и окинул взглядом пустую улицу.

Наим с Дайаной ушли туда, где мир не перегорожен стенами. Посетителей, как обычно, на горизонте не наблюдалось. Даже птицы на деревьях и те не щебетали, предпочитая слушать.

– Так вот почему ты при Наиме как воды в рот набрала? – спросил Бен-Цук.

– В том числе, – ответила Батэль (вообще-то она помалкивала еще и потому, что своим носом с горбинкой Наим напомнил ей мужа, и она испытала чувство вины; но признаваться в этом Мошику она не стала, чтобы его не огорчать). – Так больше не может продолжаться. Это грех по отношению к мэрии и грех по отношению к человеку, давшему деньги на микву.

«А также грех по отношению к нашим супругам, грех по отношению к Богу и грех по отношению к образу жизни, который мы выбрали», – подумал Мошик, но вслух сказал:

– Ты права. Я поговорю с Данино. – Он пообещал себе сделать это сразу по возвращении домой.

Но дома выяснилось, что старшему надо помочь с уроками по арифметике, а потом засорилась раковина. Он прочистил сифон и только собрался принять душ, как раздался телефонный звонок – какой-то незнакомец интересовался покупкой его машины, хотя Бен-Цук не давал никаких объявлений о ее продаже. Менуха окинула его подозрительным взглядом: когда это он решил продать машину? «Ничего я не продаю, – ответил он, удивленный ее подозрительностью, прежде за ней не замечавшейся. – Я понятия не имею, кто этот человек и зачем он позвонил». Он сказал чистую правду, но у него было ощущение, что он врет. Потом он уложил детей спать и сам задремал прямо на полу, возле кровати младшего, который соглашался закрыть глаза, только если папа был рядом. Спал Бен-Цук недолго, минут пятнадцать, не больше, но успел увидеть во сне Айелет. Она ела некошерный бублик, но каждый раз, когда откусывала от него по куску, бублик снова оказывался целым. Когда Бен-Цук проснулся, в доме стояла тишина. Он почувствовал, что проголодался. Обычно в подобных случаях он брал лаваш и доставал из холодильника хумус, но в последние недели, с тех пор как появилась Айелет, он, боясь растолстеть, начал себя ограничивать, поэтому сделал себе большую тарелку салата и заправил его обезжиренным йогуртом. Перекусив, посмотрел на часы – почти двенадцать. Бен-Цук знал, что Данино в это время еще не спит и смотрит в одиночестве детективы, которые берет в видеотеке, но решил, что для звонка поздновато. В спальне он разделся, лег рядом с Менухой, прислушался к ее тихому дыханию, осторожно, чтобы не разбудить, поцеловал ее в лоб, напомнил себе: «Она мать моих детей» – и поклялся, что завтра же поговорит с Данино. Но назавтра Данино на весь день уехал по делам в Священный город, а там и неделя подошла к концу; между тем Бен-Цук по опыту знал, что накануне Шаббата приставать к Данино с щекотливыми вопросами не стоит. Миновало еще три дня, но Бен-Цук так и не исполнил данного себе и Айелет обещания и не сообщил Данино о том, что происходит в микве. Зато он успел еще раз навестить ее и даже рассказал историю своего бегства с военной базы («Я несся как сумасшедший, не разбирая дороги»). Когда он дошел до эпизода с синим склепом, который увидел, подняв голову с земли, на глазах у Батэль выступили слезы. Это всегда его удивляло: из них двоих плакала она, хотя была сильной, смелой и решительной. Он продолжил свой рассказ о том дне, не скрывая ничего – ни одной самой мелкой подробности, ни одной самой сокровенной мысли; ни с кем и никогда он не говорил с такой прямотой. Внезапно его пронзил страх. Он снова был влюблен в Айелет и ни за что на свете не хотел бы лишиться их невинных встреч, потому что только рядом с ней чувствовал свою принадлежность к человеческому сообществу. Только она знала, кто таится за всеми его многочисленными личинами, которые он привык менять, как меняют одежки.

В воскресенье утром он столкнулся в коридоре с Данино, и тот сообщил ему, что назначил на завтра рабочее совещание по поводу миквы в Сибири.

Бен-Цук понимал, что не сможет солгать мэру.

* * *

Раз в неделю Менуха ездила в Священный город навестить сестру Нахалу и ее сына Хананеля.

Протокол визита не менялся никогда. Они с сестрой пили кофе, докладывая друг другу обо всем, что произошло за неделю, а Хананель крутился рядом. Когда кофе был допит, а пирог съеден до последней крошки, Менуха говорила Нахале:

– Иди, сестра. Мы побудем одни.

– Ты уверена, что тебе это не в тягость? – всегда спрашивала Нахала.

– Более чем уверена, – отвечала Менуха.

Игра, в которую играли Менуха с Хананелем, тоже никогда не менялась: они собирали лего.

Мальчик вываливал на пол все детали и сортировал их по цвету, размеру и форме. Затем он делил их на кучки по четыре, шесть и так далее деталей. Менуха ему помогала, как если бы он был директором завода, а она – простой работницей. Спустя время, когда ей казалось, что он в достаточно благодушном настроении, она пыталась ввести в игру какие-нибудь новшества: «Давай соберем дом из красных деталей? Давай построим две башни и перекинем между ними мост?»

Иногда он принимал эти новшества, иногда – отвергал, а иногда – если, например, вдруг включался и начинал тарахтеть холодильник – вскакивал и в гневе швырял детали конструктора в стену или в Менуху. Или убегал в угол, затыкал уши руками и принимался раскачиваться. Поначалу она пугалась его приступов, но постепенно привыкла. Чтобы вернуть его к игре, она пела ему песню – всегда одну и ту же. «Исходил дорог я много, истину везде искал и не раз в своих скитаньях вкус греха познал».

Она не знала, почему Хананель был восприимчив именно этим к строчкам Ади Рана. Воистину неисповедимы пути Господни.

Через два часа возвращалась домой похорошевшая Нахала, и они еще немного болтали. Когда в незримых песочных часах падала на дно последняя песчинка, Нахала с Хананелем шли проводить Менуху до автобусной остановки в конце улицы. Заслышав издалека шум приближающегося автобуса, Хананель обнимал Менуху – слишком крепко, но она не возражала. Нахала тоже ее обнимала, приговаривая: «Что бы я без тебя делала, сестричка?» – и иногда смахивала слезу. У Менухи в такие минуты возникало чувство, знакомое по работе – до замужества – в сиротском приюте: как будто у нее внутри загорался свет – верный знак того, что она сделала что-то хорошее.

Позже, по дороге домой, в Город праведников (а путь до него был неблизкий), она вспоминала, как волновались они с Моше, пока каждому из их сыновей не исполнилось два года. Как пугались, когда им мерещилось, что у них тоже аутизм. И какое облегчение испытывали, когда оказывалось, что это не так, и, стоя на пороге детской, смотрели на спящих малышей. Они стояли рядом, бедро к бедру, плечо к плечу, ощущали исходившее от детских тел тепло и благодарили Всевышнего за милосердие.

Но с тех пор как Мошик взялся строить микву, думала она, глядя на пейзаж за окном автобуса и не видя его, он как будто стал чужим. Да, у него в душе всегда были запретные зоны, куда ей не было ходу, но в последнее время эти зоны так расширились, что слились в единое недоступное пространство. С детьми он еще худо-бедно общается, особенно с младшим, но с ней… Если она к нему подходит, он отшатывается, а стоит ей с ним заговорить, ее слова как будто натыкаются на невидимую стену, которой он себя окружил, и скатываются по ней, не достигая его слуха.

«Сядь на диету! Купи себе новое платье! – с улыбкой сказала Нахала, когда Менуха поделилась с ней своими переживаниями. – Ты старшая сестра, и не мне тебя учить, как растопить сердце мужчины». Менуха постыдилась признаться, что уже садилась на диету и купила новое платье. Моше ничего этого не заметил.

«Я способна достучаться до ребенка-аутиста, – думала она, глядя на ржавые броневики у развязки Шаар-ха-Гай. – А до собственного мужа – нет».

* * *

– Почему ты мне раньше не сказал? – вскипел Данино, когда Бен-Цук сообщил ему о том, чего не происходит в микве.

Мэр стукнул кулаком по стене у себя за спиной, и портрет Бен-Гуриона перевернулся вверх ногами. Теперь бывший премьер как будто стоял на голове.

Бен-Цук молчал. По спине у него ползли мурашки стыда.

– Закрой дверь, пожалуйста, – попросил Данино.

Бен-Цук повиновался. Он уже не раз был свидетелем того, как мэр говорил кому-то из сотрудников: «Закрой дверь». Обычно за этим следовало предложение собирать вещички. Или – что то же самое – пройти в бухгалтерию за расчетом. Но, к его удивлению, в голосе Данино прозвучала мягкая, почти отеческая теплота:

– Что с тобой в последнее время творится, праведник? Ты очень изменился. Дома проблемы? Рассказывай, не бойся. Ты же знаешь: ты мне как сын.

На секунду у Бен-Цука возникло искушение выложить ему все как на духу. Снять с души грех, облегчить совесть. Но в последний момент он спохватился. Что, если его признание навредит Айелет?

– А может, дело в красотке-банщице? – снова удивил его Данино. – Одно твое слово – и я ее уволю.

– Нет-нет, что вы! – испуганно пробормотал Бен-Цук. От вранья у него зарделись уши.

– Ладно, не хочешь – не рассказывай. Ты уже большой мальчик. Но мне сейчас нужна твоя помощь. Нужна как никогда раньше. Понимаешь?

Бен-Цук кивнул.

– А мне кажется, не вполне. Значение этой миквы намного больше, чем ты можешь себе представить. Через три месяца выборы. Хоть про это ты не забыл? И знаешь, кто вчера выдвинул свою кандидатуру? Йермиягу Ицхаки! У этого придурка снова было видение. Во сне к нему явился Нетанэль Анихба – Не-та-нэль Анихба! – и потребовал, чтобы он баллотировался на пост мэра. А когда изберется, положит конец осквернению его могилы, каковым считает строительство квартала Источник Гордости. Такие, брат, дела. А знаешь, какой у Ицхаки предвыборный лозунг? «Город праведников нуждается в праведнике!» Как тебе такое? Но загвоздка в том, что жители этого города как раз и клюют на подобные глупости. Они не думают, как лучше решать проблемы, и предпочитают уповать на помощь небес. Вот почему мне так нужны надежные люди вроде тебя. И деньги. Понимаешь, к чему я клоню? Нет? Тогда слушай. Если этот миллионер, Мендельштрум, останется доволен миквой, он вполне может дать денег на мою избирательную кампанию. Но как он останется доволен, если микву никто не посещает? Знаешь, что он пишет в своем последнем письме? Что его сердце ликует от того, что мы построили микву для репатриантов. А когда сердце ликует, открывается карман. Я прав?

– Бесспорно, – согласился Бен-Цук.

– Буду с тобой откровенен, – вздохнул Данино и посмотрел на портреты политических лидеров на стене. – Возможно, я совершил ошибку. Возможно, мне не следовало писать Мендельштруму, что миква находится в квартале репатриантов. Возможно, нам вообще не следовало слушать того умника из Министерства внутренних дел и строить микву в Сибири. Но, Бен-Цук, снявши голову, по волосам не плачут. Ошибки надо исправлять! Филантроп приезжает через неделю. Значит, у нас всего неделя! Если горожане до сих пор не удостоили внимания микву в Сибири, значит, они не забыли про сон Ицхаки и никогда туда не придут. Мы должны придумать, как привести туда русских. Надо их уговорить. Они – наш единственный шанс. Поехали к ним прямо сейчас.

* * *

С самого Песаха Антон постоянно напоминал Даниэлю: кто не рискует, тот не пьет шампанское. Но хотя Даниэлю нравилась эта поговорка, сама мысль о том, что Шони надеется на дружбу с ним и потому отказывает всем остальным, так грела его сердце, что он не хотел рисковать, проверяя, правда это или нет. В результате он так к ней и не подошел. Но пока он катил на велосипеде на вечеринку в честь окончания учебного года, вдруг понял, что это, возможно, его последний шанс. Родители покупают квартиру в другой части города, и если он ничего не предпримет сейчас, то будет жалеть об этом все летние каникулы. А может даже, всю оставшуюся жизнь.

«Как только она появится в зале, – решил он, – я сразу подойду к ней и прямо спрошу, хочет ли она со мной дружить. Была не была!»

Как ни странно, Шони вообще не пришла, и ему пришлось танцевать с Сиван. Ее друга, Эрана Турки, тоже почему-то не было.

Ему, с его наблюдательностью, следовало догадаться еще тогда.

Но пелена с его глаз спала только сегодня, когда он увидел Эрана Турки и Шони возвращающимися из городского бассейна. Они шли, держась за руки! Все эти месяцы, понял Даниэль, она ждала Эрана Турки. Ждала, что ему надоест терять время с Сиван и он обратит внимание на нее. Естественно. Они так подходят друг другу. Оба красивые; оба родились в Израиле. А он-то, дурак, надеялся… Поверил в чушь, которую наговорил ему Антон.

Он не станет тянуть до пятницы и прямо сейчас отправится в Город праведников. Он должен немедленно поговорить с Антоном. Выместить на нем свой гнев. Поделиться с ним своим горем. Но как туда добраться? На автобус нужны деньги; деньги надо просить у родителей. Тогда придется все им рассказать, и тут начнется. Мама будет ахать и охать, жалея его; отец, наоборот, не проявит и тени сочувствия. Под конец один из них попытается его утешить, но только провернет нож в кровоточащей ране: «В любом случае, Даник, на следующий год ты пойдешь учиться в другую школу и забудешь эту девочку». Нет, он не желает это выслушивать. Он поедет в Город праведников автостопом. Да, автостопом. Говорят, это опасно, ну и что? Чем он рискует? Его похитят террористы? Вот и прекрасно. Он совершит отчаянный побег, станет национальным героем, и Шони пожалеет, что его не замечала.

По пути он рассеянно пинал валяющиеся на земле камешки и воображал, как скажет похитителям: «А мой приемный дед не еврей!» Он скрывал этот факт от одноклассников, но похитителей он наверняка поразит и заставит на целую секунду замереть с разинутыми ртами. Он воспользуется этой секундой, откроет дверцу машины, выпрыгнет и скроется в придорожных кустах.

Шагая к мосту на выезде из города, он представлял себе, как дает интервью зарубежным СМИ. На голове у него марлевая повязка с симметрично расположенными кровавыми пятнами, и фотографы соревнуются другом с другом за право его запечатлеть.

На мосту, там, где солдаты обычно ловили попутки, не было ни души. Даниэль стал одной ногой на шоссе и вытянул руку с поднятым вверх большим пальцем – он видел, что так делали солдаты. Но водитель первой же остановившейся машины его строго отчитал:

– Ты еще маленький, чтобы путешествовать неизвестно с кем!

– Мне срочно надо в Город праведников. У меня бабушка в больницу попала, – объяснил Даниэль.

– Ну если бабушка, то садись.

Только забравшись в машину, Даниэль увидел пистолет, торчащий у водителя за поясом. В первый момент он даже хотел осуществить свой план и выпрыгнуть из машины, но вместо этого завязал с водителем разговор. Как выяснилось, тот тоже ехал в больницу – проведать родственницу, точнее говоря сестру.

– Ей сделали операцию, – сообщил он. – Дорогущую. Если я тебе скажу, сколько мы заплатили, ты не поверишь.

– А где вы достали деньги на операцию? – спросил Даниэль, стараясь поддержать разговор.

– Лучше тебе этого не знать.

– Если вы скажете, вам придется меня убить? – пошутил Даниэль, кивая на пистолет.

– Чем? Этой игрушкой? – засмеялся водитель. – Это водяной пистолет. Сыну купил. А за пояс заткнул, чтобы не забыть в машине. А ты, бедняга, испугался?

– Немножко, – признался Даниэль и снова посмотрел на пистолет. Что-то не похож он на водяной.

– А ты ничего парень, нормальный, – хмыкнул водитель и добавил: – Не то что остальные… понаехавшие.

Даниэль прекрасно понял, каких «понаехавших» тот имеет в виду. От жгучей обиды у него перехватило дыхание, и он надолго умолк.

– Ладно, я скажу, где мы достали деньги, – через несколько минут сказал водитель, чтобы прервать затянувшуюся паузу. – Все равно ты этих людей не знаешь. А я хоть душу облегчу.

– Это не обязательно. Может, лучше не… – попытался остановить его Даниэль, но было поздно: на водителя напал приступ откровенности.

– У меня, кроме сестры, есть брат. Арбитр национальной футбольный лиги. Ну и вот… Пару недель назад он судил матч. Счет матча не имел особого значения ни для одной из команд, зато имел значение – да еще какое! – для тех, кто играет на тотализаторе. Ну, мы кое с кем потолковали… ну с ребятами, которые этим занимаются… И договорились: если мой брат присудит одной из команд два пенальти и красную карточку, ему дадут за это пятьдесят тысяч долларов. Сечешь?

Даниэль торопливо кивнул.

– Ты, я гляжу, парнишка смышленый, – глядя на него в зеркало заднего вида, добавил водитель. – Вот и скажи мне, что важнее: счет футбольного матча или жизнь сестры?

За рулем следующей остановившейся машины сидела женщина. Она тоже прочитала Даниэлю нотацию:

– Знаешь, почему я тебя подобрала? Чтоб ты не попал в лапы какому-нибудь маньяку!

При этом у нее самой во взгляде было что-то безумное. Она не держала за поясом пистолет, но вела машину так, словно вознамерилась кого-нибудь убить или погибнуть самой. Перестраиваясь, она не включала поворотник, на поворотах не сбрасывала, а увеличивала скорость и беспрестанно костерила других водителей: «Вот урод! Кто ему только права дал?»

Даниэль держался за крючок для одежды и молчал, хотя ему очень хотелось сделать ей замечание. Но после того как она всего за минуту дважды проехала на красный свет, спросил:

– Простите, а вы не боитесь полиции?

– А чего мне бояться? – ухмыльнулась та. – Что права отберут? Так у меня все равно их нет.

– Вы ездите без прав? – ужаснулся Даниэль.

– Отобрали. Два месяца назад.

– Но ведь если вас остановят… Вас же посадят!

– Понимаешь, моя мать – вдова, и кроме меня у нее никого нет. А живет она в такой дыре, куда никакие автобусы не ходят. Так что лучше: ездить без прав или бросить ее там одну? По мне, так мать важнее. Ты согласен?

Третий водитель, к счастью, молчал и слушал радиостанцию «Традиция». Раввин отвечал на вопросы верующих. Можно ли кормящей матери, родившей два дня назад, поститься в день Девятого ава? Можно ли ребенку, отдыхающему в летнем лагере для детей с особыми потребностями, посещать бассейн в период Девяти дней Ав? Можно ли отправлять ребенка в лагерь, принимающий и мальчиков, и девочек? Можно ли за границей в целях безопасности ходить без кипы?

Даниэль слушал радио вполуха, предпочитая смотреть в окно. Пейзаж за окном постепенно менялся, зелень набирала густоту, и незаметно для себя Даниэль задремал. Ему приснился футбольный судья, который показывал Эрану Турки красную карточку.

Даниэля разбудил женский голос. Он не сразу сообразил, что слышит радио.

– Уважаемый ребе, – попросила женщина. – Можно мне не называть свое имя?

– Анонимная слушательница не собирается прислать нам анонимку? – пошутил раввин.

Даниэль не понял шутку – в отличие от водителя, который усмехнулся.

– Нет, – продолжила женщина. – Мне снятся греховные сны. Вот уже несколько недель. Очень греховные. Снится младший брата моего мужа. Каждый вечер я молюсь Всевышнему: Господи, пусть хоть сегодня он мне не приснится! А он все равно снится. И вот я не знаю… То есть я хочу спросить. Как это с точки зрения иудаизма? Эти греховные сны. Это то же самое, что греховные помыслы? Неужели я грешница? Честное слово, уважаемый ребе, я не хочу видеть этих снов!

– Вы задали очень интересный вопрос… – начал раввин, но тут водитель выключил радио.

– Тебе в Сибирь? – останавливая машину, спросил он.

– В Сибирь? – не понял Даниэль.

– Ну, где русские живут. Ты вроде говорил, что тебе туда. Да?

– А, ну да.

– А мне – в центр. Так что вылезай. Дальше пешком дойдешь. Тут недалеко. Дорогу знаешь?

– Да, конечно.

Так после пяти часов пути Даниэль очутился на въезде в Город праведников. Он немного постоял под жарким августовским солнцем у перекрестка, а затем двинулся по поднимающемуся в гору шоссе. Подъем оказался круче, чем он ожидал, и он то и дело останавливался передохнуть.

Ему хотелось пить и есть. Вскоре ему начали мерещиться лужи воды, исчезавшие при его приближении. Мираж… Он вспомнил, что читал об этом явлении в Большой советской энциклопедии. Правда, там было написано, что оно наблюдается в пустыне, а разве тут пустыня? Или все-таки пустыня? Может, это вообще не Город праведников? Может, водитель его обманул? У него закружилась голова. Он уже собрался сесть на асфальт, когда рядом раздался скрип тормозов. В машине сидели мэр и его помощник.

– Мальчик! – обратился к Даниэлю помощник. – Что ты здесь делаешь? Ты заблудил…

– Ты что, не узнаешь? – перебил его мэр. – Это же наш переводчик! Его нам само небо послало! Садись-ка в машину, сынок. Подбросим тебя до бабушкиного дома.

* * *

Первым делом Даниэль снял ботинки и надел домашние тапочки; потом бабушка принесла ему персикового компота со льдом, который он обожал. Антон пообещал ему, что сразу после переговоров с мэром они пойдут прогуляться по Тополиной аллее и обсудят случившееся как мужчина с мужчиной. Только тогда Даниэль с неохотой согласился поработать переводчиком. После болтовни водителей, трескотни по радио и ходьбы под палящим солнцем голова у него гудела, но на диване сидели мэр и его помощник, которые привезли его сюда, и он знал, что без него переговоры не состоятся.

– Спроси, довольны ли они новым шахматным клубом, – попросил мэр.

– Довольны, – ответил Антон. – Кондиционер только слабоват. Уж больно у вас тут летом жарко.

– Заменим, – пообещал мэр и сказал Бен-Цуку: – Запиши. На что еще жалуетесь? Чем могу, помогу.

– Да вроде все… – пробормотал Антон, судорожно вспоминая все предложения, с которыми обращался в мэрию, и не решаясь выбрать что-то конкретное.

– Скамейки, – вмешалась в разговор Катя. – Скамеек нам не хватает. Народ у нас пожилой, и нам нужны скамейки. Посидеть, отдохнуть. Приходится ходить на автобусную остановку. Водители думают, что люди ждут автобус, и останавливаются, а никто не садится. Неудобно получается.

– В квартале нет скамеек, – перевел Даниэль.

Перед глазами у него все плыло, и переводить каждое слово не было сил.

– Будет сделано, – сказал мэр и снова повернулся к Бен-Цуку: – Запиши. К воскресенью установить четыре скамейки.

– Вообще-то у нас много соображений, – встрепенулся Антон. – Если вам интересно… Я писал в мэрию письма. Может, вы их не получили? Но основное я помню.

– Я готов исполнить все ваши просьбы, – ответил мэр. – Но вы тоже должны мне помочь.

– Так я и знала! – вырвалось у Кати. Она сразу догадалась, что этот человек, не выпускавший руку из штанов, чего-то от них хочет, и ждала, когда же он наконец перейдет к делу. Она принесла с балкона пластмассовый стул и села.

– Я имею в виду микву, – продолжил мэр. – Которую вы приняли за клуб. Я был бы очень рад, если бы вы сочли возможным посетить ее снова. Только на этот раз уже не как клуб, а как микву.

– Не понял, – сказал Антон.

– Чего он не понял? – удивился мэр, обращаясь к Даниэлю.

– Он хочет знать, что они должны там делать, – объяснил Даниэль, смочив горло остатками компота.

Кате, в отличие от Антона, уже приходилось слышать слово «миква». Она смутно помнила, что лет пятьдесят назад ее мама и бабушка что-то такое говорили про микву. Но что именно – этого она не помнила.

– Миква, – начал Бен-Цук, – предназначена для очищения. В центре ее расположен маленький бассейн. В него окунаются с головой. Раза два-три, не больше. Есть отделения для женщин и для мужчин. Женщины проходят ежемесячный обряд очищения, готовясь к возобновлению супружеских отношений. Мужчины очищаются перед богослужением…

«Да остановись ты! – взмолился про себя Даниэль. – Я не могу запомнить так много слов!»

Но Бен-Цук не слышал немой мольбы юного переводчика и продолжал с воодушевлением рассказывать, как много недель строил здание и для чего оно предназначено.

– После погружения к вашим услугам душевые и чистые полотенца. Для тех, кто перед погружением хочет помолиться, есть тексты молитв. Вода, кстати, регулярно проходит очистку. Так что эта процедура не вредит здоровью. Очень рекомендую.

Антон и Катя смотрели на Даниэля в ожидании перевода, но у того закружилась голова. Иврит и русский смешались у него в голове, образуя единый тарабарский иврусский язык. Ничего хорошего это ему не сулило, потому что никто в мире не понимает по-иврусски, а от него требовали разделить этот язык на два. Прямо здесь, прямо сейчас. Ухватить каждый за ухо и растащить их в разные стороны.

– Там есть… два бассейна, – медленно заговорил Даниэль.

Антон одобрительно кивнул ему: молодец, очень хорошо, давай дальше.

– В них надо окунуться, – чуть приободрившись, продолжил Даниэль. – С головой. Женщины – отдельно, мужчины – отдельно. У них… разные отделения. Потом надо вытереться, а кто хочет – помолиться. И еще… Это очень полезно для здоровья.

– Понятно, – отозвался Антон, вспомнив свою неожиданную эрекцию в микве, и погрузился в размышления, прикидывая плюсы и минусы ситуации. Как будто обдумывал шахматный ход.

– Послушайте, – подал голос Данино, стремясь ковать железо, пока горячо. – По причинам, в которые сейчас я не буду вдаваться, вы должны посетить микву уже на этой неделе. И не только вы. Поговорите с жителями квартала. Убедите их сходить туда на этой неделе. Только на этой неделе – и все. Потом можете делать что хотите.

Даниэль перевел.

– А что? – сказала Катя. – По-моему, ничего особенного от нас не требуют. Всего-то делов – сходить на неделе в баню.

– Я вам больше скажу, – обрадовался Данино. – Если вы окажете мне эту услугу, я в долгу не останусь. Например, ваши парковочные места. Они ведь у вас все равно пустуют? Почему бы не построить там что-то вроде кладовки? Или даже гостевого домика? Я могу дать вам на это разрешение, полномочия у меня есть. Мы понимаем друг друга?

– Есть только одна загвоздка, – ответил Антон. – Там, перед входом в баню, дежурит женщина. Она нас не пускает.

– Это банщица, – объяснил Бен-Цук.

– Кто-кто? – переспросил Даниэль, не знавший этого слова на иврите.

– Она… Ее зовут Айелет… То есть Батэль… Она впустит вас и окажет вам необходимую помощь. Объяснит, как окунаться… научит… проинструктирует…

– При ней мы окунаться не станем! – решительно заявила Катя. – Мыться мы и без нее умеем! («Она молодая и красивая, с гладкой кожей, – подумала она про себя. – Не собираюсь я трясти перед ней своим целлюлитом. Еще чего!»)

– По рукам, – согласился Данино, стрельнув глазами в Бен-Цука. Мэр понимал, как хрупок достигнутый компромисс. – Банщица проинструктирует вас на улице, расскажет, как окунаться, отдаст вам ключ и вернется, когда вы уйдете. О’кей?

* * *

– Уезжаешь? Как это – уезжаешь? – крикнул отец Наима.

Наим молчал, крепче сжимая руку Дайаны.

– Как, ты сказал, называется это место? Коста-Лика? – спросил отец.

– Коста-Рика.

– Там живут родители этой женщины?

– Нет.

– Тогда я не понимаю, Наим. Зачем тебе эта Коста-Рика? Что ты там забыл?

– Там птицы. Много красивых птиц, которых я еще не видел.

– Птицы? – воскликнул отец, гневно сверкнув глазами, вскочил и принялся нервно расхаживать по комнате, выписывая ногами восьмерки, напоминающие символ бесконечности. – Ты все еще гоняешься за птицами? Тебя за это уже арестовывали! Тебе мало, да?

Наим молча теребил уголок цветной подушки.

– А потом куда, сынок? – спросила Наима мать. – Ну насмотритесь вы на птиц. А потом куда?

– Не знаю, – признался Наим. – Куда глаза глядят.

– Не нравится мне это, сынок. Куда глаза глядят… Так только еврей может сказать. Евреи – они привыкли кочевать. Они всегда кочевали. А мы, арабы, всегда жили на своей земле.

– Кто это «мы», мама?

– Как это, кто это «мы»? – вскипел отец. – «Мы» – это твоя семья. «Мы» – это твоя деревня. Ты знаешь хоть одного араба, который в твоем возрасте потащился в эту Косту? Не можешь жить, как все?

– Не могу, – сказал Наим, и Дайана, чувствуя, что разговор близится к кульминации, придвинулась к нему ближе. – Меня никогда не интересовало то, что интересует других. Я всегда был здесь чужим… На своей земле, говорите… Я не виноват, что здесь родился. Большинству людей на родине хорошо. Им хорошо на своей земле, это правда. Но есть и те, кому плохо. С самого рождения они чувствуют, что живут… не там.

– Это она тебя подучила? Эта девка? – Мать Наима с ненавистью смотрела на Дайану.

– Нет, – ответил Наим, – не она. Тюрьма. У меня было время подумать.

– Слишком много думать нехорошо, – пробормотал отец себе под нос, как будто молился. – И нехорошо быть не таким, как все. Нехорошо покидать свою землю. И путаться с бабой, не знающей твоего языка. Все это очень нехорошо, сынок…

– Человек без родни – что цветок без солнца, – подхватила мать, горестно воздев руки, словно оплакивала покойника.

– А в деревне-то что скажут? – всполошился отец, и лицо его исказила гримаса беспокойства. – Ты об этом подумал? Как мы людям в глаза смотреть будем? Мало мы из-за твоих птиц натерпелись? Хочешь опозорить нас еще больше?

– Пап, мне плевать, что скажут люди. Извини.

– Вот все вы такие! Молодежь! – Отец приблизился к Наиму с таким видом, словно собрался его ударить. Дайана сжала лежащую на подушке руку Наима – то ли чтобы приободрить его, то ли чтобы самой приободриться. – Плевать вам на всех, кроме себя.

Наим молчал. Ему до дрожи хотелось ответить, но он сдерживался.

– И почему надо уезжать именно сейчас? – атаковала его мать с другого фланга. – К чему такая спешка? По телевизору сказали, скоро подпишут мирный договор с евреями. Тогда, слава Аллаху, жить станет полегче.

– Не подпишут, – горько усмехнулся Наим. – Всех, кто пытался заключить мир, уже убили. Эта страна проклята. Неужели не понимаете? Над ней даже птицы летать скоро перестанут!

– В последний раз прошу тебя, сынок: одумайся! – с угрозой в голосе сказал отец, и наступило долгое молчание.

У каждого вертелись на языке свои слова, но никто не решался произнести их вслух. Наим не сказал: «А вы, старшее поколение? Вы вцепились в свою землю, в свои масличные деревья, и ждете, когда что-то изменится само. Как можно так жить? Ничего не делать и только ждать?» Отец не сказал: «Это я во всем виноват. Надо было у него на глазах свернуть голову какой-нибудь птице. Вот что бывает, когда миндальничаешь с сыном». Мать не сказала: «Когда я была маленькой, мы совершили паломничество в Мекку, и у меня всю дорогу болели колени». Дайана не сказала: «Они все здесь меня ненавидят, но это не значит, что я должна ненавидеть их».

– Я улетаю в воскресенье, – в конце концов нарушил молчание Наим. – Уже и билет купил. Можете проводить нас до аэропорта. Но можете и не провожать.

* * *

Антон и Катя шли в микву. Под руку. Они дали мэру слово и не собирались его нарушать. У входа их встретила Батэль и протянула им два ключа: один – от мужской половины, второй – от женской. Выполняя распоряжение мэра, Батэль, чтобы не смущать Катю, не пошла вместе с ней в микву и жестами объяснила, что перед погружением в воду надо снять сережки и кольца.

Не успел Антон зайти на мужскую половину, как почувствовал зуд желания. Молекулы желания отрывались от стен и проникали в него через поры кожи. Он спустился в маленький бассейн, дважды окунулся, выбрался из воды, начал вытираться и… Кровь прилила у него к сосудам мощным потоком. Это эрекция! Настоящая! Полная! Гордая! Королевская! И на сей раз никаких мужчин поблизости не было и в помине!

– Катя! – крикнул он, а затем еще раз, громче: – Котик!!!

Катя подошла к разделяющей их двери запасного выхода.

– Антон? – с тревогой спросила она. – Что случилось? У тебя все нормально?

– Более чем, – торжествующе ответил Антон. – Иди сюда. Хочу тебе кое-что показать. Одну маленькую штучку.

– Какую еще маленькую штучку?

– Вообще-то она уже не такая маленькая… Она подросла.

– Подросла?

– И продолжает расти. Думаю, Котик, это под влиянием твоего голоса.

– Антон! Что ты говоришь?

– Что слышишь. Так ты идешь или нет?

– Да как я к тебе попаду? Дверь заперта. Если только с улицы зайти… Но там стоит эта женщина, она меня не пустит. Ну вот что. Одевайся и выходи. Жду тебя возле заградительной стены.

Но как только Антон оказался на улице, волшебное действие стен миквы прекратилось, и его член скукожился, обмяк и пристыженно обвис.

– Ничего не понимаю, – пробормотал Антон, хватая за руку Катю, которая пыталась расстегнуть ему ширинку. – Колдовство какое-то. Но работает только там. Очень странная история.

– Пока не потрогаю – не поверю, – хмыкнула Катя.

– Завтра возьму с собой ящик с инструментами, – сказал он. – Взломаю дверь – для меня это раз плюнуть. Дождусь эффекта и позову тебя.

На следующий день он, чтобы не вызывать ненужных вопросов, не стал брать с собой ящик, а инструменты принес в сумке с чистой одеждой. Ничего не подозревающая Батэль снова дала им ключи. В микве Антон сразу принялся за дело. Просунул в замочную скважину проволоку, вставил в щель пластмассовую карточку, чуть покрутил и крикнул:

– Готово!

– Отлично, – отозвалась Катя, но, как они и договорились, в мужское отделение пока не пошла.

Антон дважды окунулся, вылез из воды, вытерся и стал ждать. Сначала не происходило ничего, но потом медленно, как публика, стекающаяся поглазеть на уличного жонглера, кровь прилила в район его гениталий.

– Котик! Пора!

Голая и, несмотря на морщины, прекрасная Катя вошла, села на Антона, обхватила его ногами и погладила по щеке. Он не брился всего один день, но такое впечатление, что целую неделю.

– Теперь ты мне веришь? – спросил он.

Она кивнула, и они медленно, нежно, с наслаждением занялись любовью.

* * *

Микву они покинули порознь (Антон из мужского отделения, Катя – из женского), порознь вернули банщице ключи и взялись за руки только на улице.

Вечером Катя полила на подоконнике цветы, удобрила почву кусочками размягченного в воде черствого хлеба, проверила, готов ли творог, подвешенный в мешочке на оконную ручку, и вышла на балкон. Антон вынес стул и сел рядом с ней. По пути он погасил единственную лампочку, освещавшую балкон. Чтоб светили только звезды.

Катя откинулась на спинку стула.

Обычно Антон тоже откидывался на спинку стула. Обычно в этот час они слушали концерт ре минор. В исполнении оркестра шакалов.

Но не сегодня.

«Красный орел! Красный орел!» – грохотала система оповещения секретной базы, сзывающая солдат на учения. Антон наклонился вперед.

– На моего отца кто-то донес, – сказал он, когда стихла сирена. – Вначале мы не знали, кто это сделал. Доносчик написал, что он прячет продукты, и ночью… Ночью за ним пришли люди в форме, от которых воняло мерзлой картошкой. Они колотили в дверь, и папа пошел открывать. Он был в синей пижаме. Они велели ему одеться и собираться на допрос. Мама заплакала, а он сказал: «Даша, это же просто допрос. Я скоро вернусь». И все.

– Что «все»?

– Больше мы его не видели.

– Теперь я понимаю, почему ты не любишь солдат.

– Ничего ты не понимаешь, – зло пробурчал Антон.

– Ну так объясни.

– На отца донес Михаил, – проговорил он, глядя в темноту.

– Михаил? Твой брат? – не поверила она.

– Да. Ему в школе промыли мозги. Внушили, что кулаки – враги революции, а частная собственность – угроза для безопасности страны.

– И он донес?

– Пошел к учительнице и настучал, что папа у себя во дворе выращивает помидоры. Той ничего не оставалось, как передать это директору, а директор сообщил об этом куда следует.

– Но вы-то как об этом узнали?

– Мы не узнали. Нам такое и в голову не могло прийти. Если бы он сам не признался, я бы так ничего и не узнал. Но он признался. Ночью. Перед тем как сбежать из дома. «Теперь, – говорит, – ты все знаешь и можешь делать что хочешь».

– Сколько тебе было?

– Шестнадцать. А Михаилу четырнадцать. Я любил его. По ночам мы обнимались ногами.

– Как это?

– Я прижимал свою правую ногу к его левой. Потому что он боялся темноты. Истории всякие ему рассказывал. Веселые. Он хохотал до изнеможения, а потом засыпал. Так я и начал всем этим заниматься: сочинять истории и писать письма. Из-за Мишки.

При слове «Мишка» голос у Антона дрогнул, и Катя накрыла его руку своей ладонью.

– И что ты сделал? – спросила она. – Ну, когда он все тебе рассказал.

– Ничего, – ответил Антон. – Я знал: если я его выдам, старшие братья найдут его и убьют.

– Наверно, это непросто: носить в себе такую тайну.

– Тогда все жили двойной жизнью. – Антон высвободил свою руку и в упор посмотрел на Катю. В его голосе неожиданно прорезался металл. – Не мне тебе объяснять. Дня было не прожить, чтоб хоть раз не солгать.

– Все равно, Антон. Быть единственным человеком в семье, который знает…

– Это-то как раз пустяки, Катя. У меня были проблемы и серьезнее.

– Что ты имеешь в виду?

– Почему, по-твоему, я стал слесарем? Ты не задавалась вопросом, почему такой человек, как я, не поступил в университет?

– Честно говоря…

– Потому что я попал в черный список – вот почему. Из-за отца. Попал в черный список и не мог из него выбраться.

– Я не знала… Ты не…

– Ладно, не бери в голову. Если бы я знал, что ты так расстроишься…

– Прости, – сказала она и подавленно умолкла.

Завыли шакалы. Кате показалось, что сегодня они воют на октаву выше. «Интересно, Антон это заметил?»

Она придвинула к нему стул и положила голову ему на плечо. Вскоре вой шакалов заглушила сирена, означающая окончание учений.

– А все-таки хорошо, что ты мне это рассказал.

– Я никогда никому этого не рассказывал, – сдавленным голосом произнес Антон. – Даже первой жене.

– Ну, это-то как раз не удивительно. Ты же был женат на ведьме.

– Точно! – Он впервые за этот вечер улыбнулся.

Потом обнял ее за плечи и прижал к себе:

– Какой прекрасный день!

– Ради таких дней стоит рождаться на свет, – сказала она и сунула руку ему между ног. В качестве напоминания.

– Выпьем за баню! – Он поднял воображаемый бокал.

Она сделала то же и чокнулась с ним.

– Я тебя знаю. Завтра весь квартал будет в курсе того, чем мы там занимались.

– А ты против? – удивился он.

– Я бы предпочла, чтобы ты с этим не торопился. Мне немного не по себе от того, что мы там делали. В смысле, я рада, что мы это сделали, но мне не нравится, что мы делали это именно там. Я хочу сказать… Там не просто устроены два отделения – женское и мужское. Я помню, как моя прабабушка… Не знаю… Может, это не просто баня? Может, это как-то связано с религией? Вдруг это сакральное место? А мы по незнанию… его осквернили?

– А мне до лампочки, – ухмыльнулся Антон. – Это ваша религия, еврейская, а не моя.

– А мне не до лампочки. – Катя отодвинулась от него. – Я же не говорю, что мы не должны… Ни в коем случае… Я просто прошу тебя: давай пока это не афишировать.

– Договорились, котик. Твое желание для меня закон.

Но на следующее утро, когда они снова пришли в микву, то обнаружили, что калитка распахнута, а банщицы нет. Антон открыл дверь в мужское отделение и от изумления едва не потерял дар речи: его взору предстал спектакль с участием двух актеров.

* * *

Пять дней Бен-Цук соблюдал строгий пост, то есть воздерживался от общения с Айелет.

Данино приказал: «Держись от этой банщицы подальше. Отныне ты должен постоянно быть у меня на виду и присутствовать на всех совещаниях в рамках избирательной кампании».

Бен-Цук понурил голову и подчинился.

Дважды в неделю к мэру приезжал пиарщик из Города грехов – человек в начищенных до блеска ботинках, с рыбьими глазами и трехдневной щетиной. Он знакомил их с результатами социологических исследований, обсуждений в фокус-группах и уличных опросов.

«Ситуация тревожная, – докладывал он. – Ицхаки набирает популярность».

Или: «Надо выяснить, чего хотят люди, сочинить соответствующие лозунги – простые и запоминающиеся, а затем повторять их снова и снова».

Или: «У нас должна быть железная дисциплина. Ни одного интервью без моего разрешения. Содержание каждого интервью согласовываем заранее».

Данино слушал его жадно, как живое божество, и лишь иногда, словно выполняя неприятную обязанность, неохотно интересовался мнением Бен-Цука.

– Что скажешь, Моше? – спросил он его на очередном совещании.

Бен-Цук долго молчал, пытаясь представить себе, что сказала бы Айелет, окажись она сейчас здесь, и в конце концов пролепетал:

– Лозунги – это, конечно, хорошо, но что будет стоять за ними? Это же просто слова. Чем мы собираемся их подкрепить? Что мы реально предлагаем для того, чтобы…

– Реально, – оборвал его пиарщик, – мы предлагаем избрать мэром прекрасного человека, Авраама Данино. Люди голосуют не за программу – они голосуют за человека. А с человеком нам повезло. У нас харизматичный, авторитетный мэр. В рейтинге избирательских симпатий он обгоняет соперника по пяти пунктам из семи.

Данино удовлетворенно кивнул, вынул руку из штанов и погладил себя по гладко выбритой щеке (он договорился, что сегодня его будут фотографировать для местной газеты). Бен-Цук с большим трудом удержался от комментария, вместо этого представив себе, как вечером расскажет обо всем Айелет. «Мне даже не придется ничего ей объяснять, – думал он. – Она сама поймет, какими глупостями мы здесь занимаемся». Но потом он вспомнил, что дал себе зарок не видеться с Айелет, и настроение у него ухнуло в пропасть, как сорвавшийся с тросов лифт.

Через неделю пиарщик показал им макет предвыборного плаката. Под большой фотографией мэра красовался слоган кампании: «Шагаем в будущее! Авраам Данино».

– Ну как вам? – спросил он Бен-Цука.

– Прекрасно, очень впечатляет, – похвалил Бен-Цук, но все же добавил: – Только не хватает конкретики. Плана действий, предвыборной платформы…

– Платформы нужны для грузоперевозок, – презрительно сострил самоуверенный пиарщик. – Для предвыборной кампании требуются простые, запоминающиеся слоганы, которые надо повторять, повторять и еще раз повторять.

«Шагаем в будущее… – с горечью думал Бен-Цук. – Всего три слова… Впрочем, а зачем больше-то? Можно даже сократить. До одного. Может, хватит и одной буквы. Да и та ни к чему. И фотография лишняя. Пусть будет черная дыра. И “тьма над бездною”…»

Он чуть не поддался искушению поехать после совещания не домой, а в микву, убежденный, что только Айелет способна понять его мысль о словах, вытянутых из черной дыры, и на круговой развязке, с которой начинался подъем в Сибирь, даже свернул в ту сторону, но через пару десятков метров остановился на обочине, закурил вторую за день сигарету «Ноблес» и принялся переключать радиостанции, надеясь наткнуться на песню Шалома Ханоха. «Если повезет, – загадал он, – это будет мне знак!» Знак чего, он не загадал, но Шалома Ханоха так и не дождался. По всем радиостанциям передавали только Риту, причем одни и те же песни: «Раб времени», «Тропинка для бегства»… Он развернулся и поехал к детям. Дома он проделал все, что полагается: позанимался с сыновьями, искупал их, прочел им перед сном сказку. «Я и сам как предвыборный слоган, – думал он при этом. – Моя душа – черная дыра, и никто не знает, что в ней творится».

– Папа, почему ты такой грустный? – прервал его размышления младший сын.

– Грустный? – Он изобразил удивление. – Ничего подобного. Просто немножко устал, вот и все. Пойдемте-ка лучше спать.

Но на следующий день малыш снова его удивил.

– Папа, ты не уходи! – сказал он, пока Бен-Цук вытирал его после купания.

Бен-Цук застыл как вкопанный.

– Не уходить? Куда? Ты о чем?

Но сын вырвался от него и побежал играть со старшим братом.

Уложив детей (младший вопреки обыкновению уснул первым), Бен-Цук отправился мыть посуду, и тут сзади к нему подошла Менуха. Погладила его по спине – что делала крайне редко – и сказала:

– Ты какой-то чужой в последнее время. У тебя все нормально?

«В последнее время… Разделяющую нас пропасть уже не замостить никакими разговорами», – подумал он, а вслух сказал:

– Работы невпроворот. Ты же знаешь: выборы на носу.

– Младший меня сегодня ужасно насмешил.

Это был самый короткий путь к его сердцу, и он знал, что она об этом знает, но все равно обернулся и спросил:

– Правда? Что он сделал?

– Он не сделал, он сказал. «Сегодня, – говорит, – нам в садике рассказывали про всемирный подкоп. Начался всемирный подкоп, и все звери парами собрались в Ноевом ковчеге».

– Всемирный подкоп! – умилился Бен-Цук. – Потрясающий ребенок! У него даже ошибки гениальные!

– Тебе надо побриться, – сказала Менуха, погладив его по щеке, и добавила: – Ладно, праведник, пойду-ка я спать. Если ты голодный, в холодильнике есть фаршированные перцы. И посмотри, что там с сушилкой, а то она барахлит. Средние огурцы в холодильник не убирай, они еще не готовы. Кстати, в гостиной валяются твои ботинки. Нехорошо. Ты же знаешь: оставлять перевернутые ботинки – это все равно что повернуться к Богу спиной.

Покончив с делами, Бен-Цук вышел на балкон, с которого открывался вид на кладбище. Спрятавшись за батареей стеклянных банок, он облокотился на перила и стал молиться о знаке. О знамении. Чтобы с неба упала звезда. Или чтобы из какой-нибудь могилы раздался голос и объяснил ему, почему Айелет – воплощение греха, если благодаря ей его любовь к этому миру удвоилась. И почему Бог вернул ее в его жизнь именно сейчас. Почему его чувство к ней не изменилось, разве что стало сильнее. Неужели все, что произошло с ним в последние годы, было напрасным? А может, наоборот? Может, все, что с ним произошло, было подготовкой к этому испытанию? К преодолению плотского искуса? Но если это греховный искус, то почему ему так хорошо с Айелет? Почему он постоянно думает об их медовых днях, прошлых и настоящих? Почему ему кажется, что они созданы друг для друга? Что они – две половинки, стремящиеся слиться воедино. Что она его настоящая жена, а он ее настоящий муж. Или он заблуждается? Хотел бы он составить карту своей душевной смуты, но как, черт побери, это сделать? Как обозначить на ней любовь, ответственность, похоть, чистоту, грех, искупление?..

Вечером четвертого дня «воздержания от Айелет» он в отчаянии направился на могилу Абы Хизкии и, как и в первый раз, когда удрал с военной с базы, с шага перешел на бег. Он бежал мимо огромных щитов с портретом Авраама Данино и таких же огромных – с портретом Йермиягу Ицхаки, обогнал парочку городских сумасшедших, разгуливавших далеко от тех мест, где им следовало находиться в соответствии с картой распространения душевнобольных, и бездельничающих подростков – из тех, что вечно сидят на выезде из города на металлических ограждениях и ищут, к кому бы привязаться. Он миновал деревья, тянувшие к нему руки-ветви, желая его то ли обнять, то ли задушить; миновал тополя Тополиной аллеи, промчался по крашенным в белый цвет камням, обозначавшим ведущую к могиле тропинку, внезапно обрывавшуюся возле зарослей крапивы; проскочил мимо лис и ночных птиц, мимо распускающихся по ночам цветов, добежал до знакомой поляны и упал возле склепа на колени. Ему хотелось снова пережить испытанное в прошлом откровение, хоть он и понимал, что такое бывает только раз в жизни. Но, открыв глаза, он увидел на ступеньках, ведущих в склеп, оставленную кем-то книгу. Это был Танах. В нем проснулась надежда. Может, это и есть знак? Вряд ли книга оказалась возле могилы случайно. Он взял ее в руки и раскрыл наугад. Свет звезды упал на строки: «И Яаков полюбил Рахель, и сказал: “Я буду служить тебе семь лет за Рахель, дочь твою младшую”». «Вот же он! Вот этот знак! – обрадовался Бен-Цук. – Семь лет пришлось мне служить Менухе, чтобы получить свою Рахель, в смысле Батэль, и лишь теперь, после семи голодных лет, я достоин любить ее по-настоящему». Но тут порыв ветра перелистнул страницы, и глазам Бен-Цука предстали другие строки: «Отчего же пренебрег ты словом Господа, сделав то, что есть зло в глазах Моих: Урию Хетийца убил ты мечом и жену его взял ты себе в жены». Бен-Цук вздрогнул. Ведь и он пренебрегает словом Господа, проводя долгие часы в обществе замужней женщины. Но как эти строки согласуются с предыдущими? Каким из них верить? Разрешить дилемму мог бы третий отрывок, и Бен-Цук стал ждать, чтобы ветер перелистнул страницы еще раз. Но ждал он напрасно – воздух застыл неподвижно. Потеряв надежду получить ответ от ветра, Бен-Цук отложил Танах, вошел в темный склеп, распластался на могиле, прижался губами к тому месту, где, по его расчетам, находилось ухо праведника, и – сначала молча, а потом вслух – принялся просить, умолять и требовать: «Не бросай меня! Я так долго тебя искал! Дай мне знак! Дай мне его прямо сейчас!»

* * *

Вскоре после того, как у Батэль начались месячные, муж сказал ей:

– Я хочу вернуться в Нью-Йорк.

От ее внимания не ускользнуло, что он сказал не «мы», а «я».

– Мне здесь плохо, – объяснил он. – Я хочу домой, в свой кабинет. Все равно ты не беременеешь. Что толку и дальше торчать в этом городе мертвых?

«Мой муж – человек практичный», – с горечью подумала Айелет. Практичные мужчины склонны влюбляться в непрактичных женщин. Сперва это их возбуждает, делает их серую жизнь более яркой, но потом, добившись своего, они пугаются. И начинают медленно тебя изводить. Мелкими ядовитыми замечаниями. Убивать в тебе все прекрасное и светлое. И ты им это позволяешь. Лишь бы снова не остаться одной, лишь бы снова не сбиться с пути. Практичные мужчины без колебаний меняют женщину, если та не справляется со своими обязанностями.

– Яков… – сказала она.

Но капризный ребенок, нацепивший деловой костюм ее мужа, не дал ей договорить:

– Да и ты тоже… Ты стала здесь другой. Ты не со мной, и я не знаю, где ты. Иногда я с тобой разговариваю, но ты меня не слушаешь. Ты хоть слышала, что я только что сказал?

– Слышала. Я всегда терпеливо выслушиваю тебя. Жаль только, что тебе не хватает терпе…

– Но, Батэль! Я терплю уже шесть месяцев. Мы обошли все без исключения могилы. Лежали на них, молились, делали пожертвования. Но Всевышний глух к твоим…

– К моим? – взорвалась она. – А ты здесь ни при чем?

– Тише! – зашипел он.

«Невероятно! – подумала она. – Даже здесь он боится соседей!» – а вслух сказала:

– Нечего мне рот затыкать! Кто сказал, что виновата моя матка, а не твоя сперма? Анализы не показа…

– Да, виновата именно твоя матка! И твои грехи! Твоя прошлая жизнь! Твоя порочность! Твой разврат! Вот что навлекло на нас проклятье! – крикнул он гнусаво (с тех пор как они сюда приехали, у него вечно был насморк) и, не дав ей ответить, ушел в свою комнату.

Она слушала через дверь, как он звонит туроператору, справляется о рейсах, пытается – как всегда – выбить скидку, вращает большой глобус, привезенный с собой из Нью-Йорка, и думала о том, что к десяти заповедям Богу следовало бы добавить еще одну: «Не упрекай жену в прегрешениях, в которых она тебе призналась, чтобы победить ее в споре». Она успокоила себя с помощью дыхательных упражнений – одна из двух вещей, которым она научилась в монастыре, – и вошла к мужу.

– Послушай, Янки, – обратилась она к нему с ласковым домашним прозвищем. – Давай подождем еще два месяца. Побудем здесь до октября. Я чувствую, что надо подождать. Не могу тебе этого объяснить, но чувствую, что надо.

– Месяц, – сказал он, остановив вращающийся глобус. – Новый год я хочу отпраздновать с цивилизованными людьми.

Она мысленно усмехнулась. Месяц – больше ей и не требовалось, но она уже знала: с бизнесменами вроде ее мужа нельзя не торговаться.

Позднее, когда он уснул, она лежала в постели с открытыми глазами и думала: «Почему мне так хочется остаться в Городе праведников? Из-за чудотворных могил или из-за чего-то другого? Верней, из-за кого-то другого? Не случайно же Бог свел меня с Мошиком через семь лет после того, как мы расстались. Таких случайностей не бывает. И эта боль в груди… Самая настоящая боль. С тех пор как мы перестали видеться в микве, она не проходит. Откуда она взялась? А то, что я постоянно веду с ним мысленный разговор? Это ведь тоже не просто так». Вообще эта встреча с прошлым, о котором она изо всех сил старалась забыть (даже не позвала на свадьбу никого из родных или знакомых по кибуцу), наверняка имела какой-то смысл. Хоть и заставила ее грешить. Много грешить. В последние недели она нарушила как минимум одну заповедь. Но чувствовала, что поступает правильно. «Как же одно согласуется с другим? – недоумевала она. – Разве можно быть одновременно и грешной, и добродетельной?»

Она встала с постели, пошла в гостиную и в надежде найти ответ открыла псалтырь. Через пару секунд ее взгляд упал на стих «Время действовать ради Господа: они нарушили Тору Твою!» Еще когда она впервые прочитала этот стих, он вызвал у нее недоумение. Что он означает? Что бывают ситуации, когда единственный способ угодить Богу – это нарушить Его законы? Когда-то в Нью-Йорке она осмелилась спросить об этом раввина. Тот похвалил ее за хороший вопрос (он не сказал: «Хороший вопрос для неофитки», – но выдал себя интонацией) и отослал к Талмуду, где, по его словам, содержится подробный комментарий этого стиха. Но она почему-то побоялась лезть в Талмуд. Однако сейчас она решилась и подошла к полке с книгами, специально доставленными из Нью-Йорка отдельным контейнером. («По-моему, это безумие – тащить их с собой, – сказал ей тогда Янки. – Мы же едем всего на несколько месяцев».) Батэль погрузилась в источник древней мудрости. Здесь одна спорная мысль наталкивала на другую, та – на третью и так далее. Именно это Батэль и нравилось.

Сначала она выяснила, что стоит за выражением «они нарушили Тору Твою». Как выяснилось, евреи осмелились записать устную Тору, что было категорически запрещено Богом. Затем она стала читать о преступлениях, совершенных ради благой цели. Книга книг ими буквально изобиловала. Жена Хевера-кенийца, Яэль, заманила в свой шатер и убила вражеского полководца Сисру. Дочери Лота переспали с родным отцом, чтобы сохранилось семя Израилево. Эстер вступила в брак с царем Ахашверошем, чтобы спасти соплеменников. «Но все эти женщины грешили во благо своего народа. Что у меня с ними общего?» – подумала Батэль и принялась читать дальше: вдруг найдется ситуация, больше похожая на ее собственную.

К трем часам ночи она узнала, что есть и другие грехи, прощенные потому, что были совершены с благой целью. Авраам попросил Сару соврать фараону, что она его сестра, чтобы спасти свою жизнь. Иаков украл у Исава первородство…

– Но как определить, благая это цель или нет? – вслух спросила Батэль. – Как это узнать?

Через несколько страниц ей ответил ребе Мордехай Йосеф: «Единственное оправдание преступления во имя благой цели – не достигнутый результат, а воля Всевышнего».

– Это, конечно, здорово, – вздохнула Батэль-Айелет, – но как узнать волю Всевышнего?

На часах было уже пять, и глаза у нее слипались. Она вернула книги на место, совершила ритуальное омовение рук и стала делать второе упражнение, которому научилась за два года жизни в монастыре: вызывать сны. Написала на листке бумаги имена всех замешанных в этой истории людей, прочитала их вслух, а потом закрыла глаза и стала ждать, что ей приснится первым. Первыми приснились тапочки отца; они стояли рядом с его кроватью. Она встала, набросала их несколькими линиями на другом листе бумаги, подложила рисунок под лист с именами, отправилась на кухню, съела немного белого, как снег, риса и вернулась в постель.

* * *

Пять дней не виделись Мошик и Батэль. Пять дней мучились и думали друг о друге. На шестой Мошику явился во сне ангел в белом с черными от гнева глазами (некоторые скажут, что на самом деле это был не ангел, а дьявол, а некоторые – что ему вообще никто не являлся и это было игрой его подсознания). «Скитальцем будешь ты на земле, пока не исправишь то, что разрушил». Мошик встал перед ангелом на колени и спросил: «Что я разрушил и как мне это исправить?» Ангел отвел Мошика в детскую, где вместо двух кроватей стояли три: две сдвинутые, а третья – отдельно. Мошик хотел подойти к третьей кровати и посмотреть, кто в ней, но ангел остановил его и сказал: «Ибо в очах его сие есть благо! Ибо в очах его сие есть благо! Ибо в очах его сие есть благо!» Мошик не понял: что «сие»? и в чьих очах оно благо? Он протянул к ангелу руку, намереваясь схватить его за край одеяния и расспросить, но ангел увернулся: «Прошу простить, но я должен посетить сон другого человека», разбежался и взлетел. Бесшумно махая крыльями и держась невысоко над землей, он пролетел через весь город – через узкие переулки, изнемогающие под весом гроздьев лозы, развешанное на веревках белье, – добрался до Цветочного района, впорхнул в дом Батэль, проник в ее комнату, приблизился к ее кровати, пробрался в ее сон, позвал: «Пойдем со мной», взял за руку и подвел к окну. Там они увидели еще одну Батэль. Она шла по улице с большим животом, и глаза у нее сияли. «Ибо в очах его сие есть благо», – сказал ангел. Батэль не поняла: что «сие»? и в чьих очах оно благо? Она протянула к ангелу руку, намереваясь схватить его за край одеяния и расспросить, но ангел увернулся, взмыл в небо и улетел.

Утром она выплыла из пучины сна…

Рядом с ней никого не было; муж, как обычно, встал спозаранку и ушел по делам. Она лежала с открытыми глазами и вспоминала свой сон. Сны, в которых она беременела, снились ей и раньше, но она от них отмахивалась. Однако на сей раз все было иначе: во-первых, она сама вызвала этот сон, а во-вторых, он приснился ей очень вовремя: в последний день месячных. Она посмотрела на часы. Если она поторопится, то успеет окунуться в микву перед тем, как та откроется для посетителей. Может, после этого сон станет более понятным?

Она направилась в Источник Гордости. Шла она размашистым шагом, и в сердце у нее горел огонек надежды.

* * *

Мошик тоже направился в микву, но радости не испытывал. Сон сильно его озадачил, и он не понимал, что он ему навеял – страх или чувство облегчения. Он не знал также, что ему надо сделать и какой из своих многочисленных грехов, совершенных за последние недели, он должен искупить. Поэтому он решил окунуться в микву – в одиночестве, пока другие не пришли. Может, это очистит не только его тело, но и мысли? Может, после этого ему наконец откроется смысл сна и он узнает, как ему поступить?

У него все еще был ключ от мужского отделения. Он открыл дверь, вошел в пропитанное любовной страстью помещение, разделся, произнес молитву и про себя добавил: «Господи, помоги мне понять, чего хочешь Ты и чего хотел Твой посланник, посетивший меня во сне. И был ли это Твой посланник? Может, это было порождение моих извращенных желаний? Я устал скитаться по пустыне сомнений! Я хочу куда-нибудь прийти!»

* * *

Услышав за стеной плеск воды, Айелет-Батэль сразу догадалась: это Мошик. Она уже успела вытереться, но одеваться не спешила. «Разве это не чудо? – думала она. – Мы с ним не договаривались, но оказались здесь в одно и то же время!» «Ибо в очах его сие есть благо», – вспомнила она слова ангела, и ей вдруг открылся их смысл. Нет, не случай свел их сегодня здесь! Случайностей не бывает! Это Божественное провидение! Само небо привело их сюда!

Она закуталась в полотенце, подошла к двери аварийного выхода, приложила к ней ухо, услышала, что Мошик выходит из воды, и поняла, что должна сейчас сделать. Но тут ее снова охватили сомнения. Может, она ошибается? Может, она навлечет на себя позор? «С трепетом в сердце совершаю я заповедь погружения в микву, – вслух произнесла она. – Молю о спасении и уповаю на Тебя». Если Бог позволит ей открыть разделяющую мужскую и женскую половины тяжелую дверь, она воспримет это как знак. Если нет, тогда она оденется, заберет сережки и обручальное кольцо, которые сняла, и вернется домой.

Она с силой налегла на дверь, накануне взломанную Антоном, и та без труда открылась. Бывшая Айелет, а ныне Батэль, в полотенце на голое тело, стояла перед своим бывшим любовником, перед отцом своего мертвого ребенка, перед своим проклятьем.

Перед Мошиком.

Перед Моше Бен-Цуком.

Он тоже был голый. Его тело потеряло юношескую стройность, но глаза оставались молодыми.

Она позволила полотенцу медленно сползти на пол и широко расставила руки, словно призывая Мошика к себе.

Мошик не двигался и смотрел в сторону. Чтобы не видеть ее голой.

Но она знала: она своего добьется.

Она приблизилась к нему, взяла его за руки, опустила их себе на затылок, шепнула: «Иди ко мне», наклонилась и поцеловала его в лоб. Ее соски скользили по его груди, распущенные длинные волосы щекотали ему плечи.

– Иди ко мне, Мошик, – дохнула она ему в ухо. От ее дыхания его охватила дрожь. – Ибо сие во благо! – добавила она и повторила: – Ибо сие во благо!

– Ибо сие во благо! – подхватил он сначала беззвучно, почти шепотом, потом чуть слышно и наконец – в полный голос, зарылся лицом ей в шею, прижал ее к себе, впился пальцами ей в спину и, выпуская на волю любовь, которую семь лет держал взаперти в своем теле, крикнул: «Во благо! Во благо! Сие во благо в очах Его!» («Его… его… его…» – эхом ответили ему стены.) Затем, глядя в глаза своей настоящей супруге, он слился с ней, и стали они плоть едина. И пока они ритмично двигались в полной гармонии, все светлей становилось в микве и во всем мире…

4

Преподавательница кларнета Иона приняла душ, открыла чемодан и начала раскладывать вещи, чтобы придать гостиничному номеру видимость домашнего уюта. Она повесила в шкаф блузки, уложила в ящик комода белье, расставила на полке в ванной косметику, а затем отдернула штору и открыла окно, впуская в номер ночную прохладу. Внизу проехала машина; раздался гудок клаксона. «А говорили, тихая деревенская гостиница…» – проворчала она себе под нос. На письменном столе лежала программка фестиваля кларнета. «Просмотрю, когда пойду в туалет», – решила Иона, убрала с покрывала корзину с цветами, шоколадкой и открыткой и вытянулась на постели. Наконец-то! Они десять часов летели до Израиля, а потом еще три часа добирались до Города праведников. Все тело у нее болело, во рту стоял противный привкус. Наверное, от еды, которой их кормили в самолете. Она встала, пошла в ванную, почистила зубы и вернулась в постель. Тут вдруг ее охватил страх. «А вдруг в футляре нет кларнета? Вдруг кто-нибудь в аэропорту выждал, пока я отвернусь, и украл его?» Она снова встала и с бьющимся сердцем открыла футляр. Кларнет был на месте. Она опять легла и попыталась заснуть. Двуспальная кровать была слишком широкой. Она отгородилась от второй половины подушками и одеялом и смежила отяжелевшие веки, но сон не шел. Она включила телевизор и нашла канал CNN. Нет в мире лучшего успокоительного, чем репортажи о катаклизмах в других странах. Как назло, на CNN рассказывали про Израиль. Проклятье! Она принялась щелкать пультом и выяснила, что канала порнофильмов нет. В Европе он обычно есть. Она взяла книгу и надела очки. Это был детектив, сюжет которого строился вокруг секретов Каббалы, но Иона слишком устала, чтобы сосредоточиться на чтении. Глаза бегали по строчкам, но смысл текста от нее ускользал. Секреты Каббалы так и остались нераскрытыми. Она сказала себе, что должна поспать. Завтра трудный день. Утром – церемония открытия миквы в память о жене Джеремайи, вечером – концерт.

Она отложила книгу и попыталась уснуть, но под окном снова проехала машина. «Интересно, кто жил в этом номере до меня?» – подумала она, принюхиваясь. В воздухе веяло слабым запахом мужского лосьона после бритья и денежных купюр. Или это ей чудилось? Она повернулась на другой бок, пристроила голову на самый край подушки. Это не помогло. Ничего не помогало. А что, если ей так и не удастся заснуть и завтра она весь день будет клевать носом? От мини-бара исходило тихое жужжание в диапазоне семи октав. Может, достать кларнет и сыграть с ним дуэтом? Она встала и, прихватив программку, пошла в туалет – чтобы с ужасом обнаружить, что ей предстоит играть на открытии фестиваля, в амфитеатре под открытым небом, и ее выступление заранее объявлено гвоздем программы. Но почему в амфитеатре? Это же значит, что соберется куча народу и все будут ждать от нее чуда. А она после перелета чувствует себя совершенно разбитой. Иона вернулась в постель; ей хотелось плакать. «Это все от усталости, все от усталости», – твердила она себе, но сама в это не верила. Она снова встала, сменила ночную сорочку на другую, прозрачную, вышла из номера, сделала три шага и тихонько постучала в дверь Джеремайи.

– Эти гостиничные номера… – начала она, когда он ей открыл.

– Что «гостиничные номера»? – перебил он, распахивая руки для объятья.

– …они наводят на меня грусть, – пожаловалась она.

Он самым естественным жестом, словно их тела наконец созрели для близости, прижал ее к груди. Они немного постояли в обнимку на пороге, а потом он завел ее внутрь, запер дверь и принялся гладить Иону по спине. Вверх и вниз – от ягодиц до шеи и от шеи до ягодиц. Как раз в том ритме, который сейчас был ей нужен.

* * *

Сидя за шахматной доской, Антон подстерегал удобный момент, чтобы поделиться со Шпильманом потрясающей новостью. Оба долго осторожничали и не предпринимали смелых атак, пока Антон не подставил своего коня (это была хитроумная западня: если бы Шпильман поверил, что он зевнул, и взял коня, его песенка была бы спета) и не нажал кнопку часов.

– Ты не представляешь, что я тебе сейчас расскажу! – И Антон поведал о том, что случилось с ним и Катей в бане.

Шпильман какое-то время продолжал смотреть на доску, но потом оторвался от нее и проворчал:

– В каком смысле «в стенах что-то есть»? Я геолог, Антон. Мне подавай факты, а не мистику.

– Фактами всего не объяснишь. Сам сходи, если не веришь. Только ты туда попадаешь, с тобой происходит что-то невероятное. Ты чувствуешь себя быком-производителем. Молодым быком-производителем!

Последние слова он произнес громко, чтобы слышали все присутствующие. Это сработало. Шахматисты и шахматистки подняли над досками светлые и темные головы и повернулись к Антону, требуя подробностей.

Он повторил то, о чем сообщил Шпильману, а потом дополнил рассказ историей о том, как их навестил мэр.

– Он не просто просил сходить в баню нас с Катей. Он попросил уговорить сходить туда всех жителей нашего квартала и послал туда своего помощника! С женщиной! Чтобы те наглядно продемонстрировали, какое чудодейственное влияние это здание оказывает на людей.

– Предвыборная пропаганда! – возмутился Никита. – Я ездил в город… в этот их Кошачий квартал. И видел там плакаты с портретом человека, который вел с нами переговоры. Раз есть плакаты с портретом, значит, скоро выборы. Полагаю, он хочет, чтоб мы за него проголосовали, и решил дать нам взятку «борзыми щенками».

– Вот и хорошо, – не согласилась жена Грушкова – лучшая шахматистка клуба; однажды она играла против трех мужчин одновременно и без труда их победила. – Если выборы в Еврейском государстве проходят так, то да здравствует демократия!

Все присутствующие, кроме Никиты, засмеялись, а Антон сказал:

– Мы с Катей решили, что будет нечестно это от вас утаить. В нашем возрасте не так много удовольствий…

– Вы с Катей молодцы, – одобрил Шпильман. – Честное слово, молодцы. Но, Антон, надеюсь, ты простишь меня, если я отнесусь к твоей теории со здоровым научным скептицизмом. До тех пор, пока сам там не побываю и не получу убедительных доказательств твоей правоты.

– Разумеется, о чем речь! – улыбнулся Антон, достал из кармана ключ и, не переставая улыбаться, добавил: – Я сделал дубликаты ключей для дверей в обоих отделениях и для аварийного выхода.

– Ладно, схожу при случае, – пробормотал Шпильман, напустив на себя равнодушный вид, взглянул на шахматную доску, взял ферзем коня Антона, клюнув на его приманку, и попал в расставленную ему сеть.

На следующий день желающих побывать в бане оказалось так много, что Антону пришлось составить график посещений и скотчем приклеить его к калитке миквы. Каждой паре отводилось шестьдесят минут, но тем, кто изъявил желание повеселиться вчетвером (нашлись и такие), Антон великодушно выделил два часа. А что такого? Лично ему никто, кроме Кати, был не нужен, но он понимал, что у людей могут быть разные сексуальные предпочтения.

Охранявшая баню женщина в платке бесследно исчезла, поэтому на протяжении четырех дней и четырех ночей здание было в их полном распоряжении. Никто за ними не присматривал, и они вытворяли что хотели. То, что происходило в эти четыре дня, кто-то, конечно, назвал бы Содомом и Гоморрой, но факт остается фактом: примерно двести пятьдесят пожилых репатриантов из России, еще не успев умереть, попали в рай. Мужья и жены снова воспылали страстью друг к другу; мужчины с той же проблемой, что у Антона (как выяснилось, он был такой не один), вернули в эти медовые дни самоуважение; старухи испытали наслаждение, сопоставимое с тем, что пережили в возрасте пятнадцати лет, когда впервые ублажали себя проворными пальчиками под пуховым одеялом. Подавленные сексуальные желания, десятилетиями отравлявшие людям жизнь, наконец-то были утолены. Их души перемешались, как жидкости в сосуде, а тела обрели внутреннее равновесие. У одних из-за непривычной физической нагрузки отнялась поясница; у других после мощного оргазма дрожали руки. По Тополиной аллее прогуливались мужчины и женщины в нескромных прозрачных одеяниях, повсюду слышался громкий раскатистый смех, а супруги, до посещения бани державшиеся на расстоянии нескольких метров друг от друга, теперь расхаживали в обнимку.

– Ну что, стоило репатриироваться в Израиль, а? – через пару дней лукаво подмигнул Антон Шпильману и нажал на кнопку шахматных часов.

– Не знаю, – промычал Шпильман и спрятал своего короля за забором из пешек. – Чтобы сделать окончательный вывод о влиянии стен в бане на потенцию, мне надо провести еще несколько экспериментов. Можешь поставить меня завтра утром первым? И дай мне еще два часа вечером. С Грушковым и его женой.

– На что я только не готов ради науки, – ухмыльнулся Антон и сделал ход ладьей: – Шах и мат.

* * *

– Дорогой мистер Мендельштрум, как вам спалось? А долетели как? Нормально? А лимузин вам понравился? Я выделил вам нашего лучшего водителя. Вы это заслужили. Вы пожертвовали нашему городу большую сумму и поступили очень великодушно, а великодушие всегда находит отклик в людских сердцах. Без вашей помощи мы не смогли бы приобщить большую группу репатриантов к традициям иудаизма. И ваша миква – хвала Всевышнему – уже действует. Если бы ваша покойная супруга могла сегодня нас видеть, она бы нами гордилась. Впрочем, кто знает? Может, она действительно нас видит. С небес. У меня был сын, Янука. Он умер, но иногда я чувствую, что…

– Вы отклоняетесь от темы, – шепнул пиарщик на ухо Данино и добавил: – И не забудьте про его спутницу.

– И вы тоже, мадам, – продолжил Данино еще энергичнее. – Вы тоже внесли в это дело немалый вклад, и принимать вас для нас большая честь. Кларнетисты такого класса на нашем фестивале еще не выступали. Знаете, я прослушал вашу пластинку и должен сказать: ваши мелодии проникают в самую душу. Мне это напомнило музыку, которую я слышал в доме своего деда. Правда, там играли не на кларнете, а на арабской лютне, но музыка есть музыка, верно?

– Помолчите немного, – прошептал Данино пиарщик. – Американские богачи привыкли, что слушают их. Дайте ему тоже что-нибудь сказать. И руку из штанов выньте.

Данино закрыл рот и сунул руку за ремень. Они стояли в холле единственной в городе пятизвездочной гостиницы. В холле висела мертвая тишина. Ни стука перетаскиваемых чемоданов. Ни шороха открывающихся дверей лифта. Когда Данино баллотировался на пост мэра, он со всех трибун обещал, что через два года заполняемость отеля достигнет ста процентов, но пока туристы по-прежнему предпочитали останавливаться в поселках или в гостиницах, расположенных на берегу озера-в-котором-нет-воды. Ицхаки наверняка будет разыгрывать эту карту в своей избирательной кампании и издеваться над его обещаниями. «Господи, – одернул себя Данино, – почему я думаю об этом именно сейчас? Откуда у меня в такой радостный день такие мрачные мысли?»

– Спасибо за ваши теплые слова и за ваше гостеприимство, – наконец заговорил Джеремайя Мендельштрум. – В номере мы нашли программу нашего визита. Насколько я понимаю, на сегодня вы запланировали для нас посещение могил праведников. Но душа моя жаждет увидеть микву, а тянуть с удовольствиями в нашем возрасте опасно. Надеюсь, вы меня понимаете?

Данино не знал, что ему делать. Прежде чем везти в микву Мендельштрума, он собирался съездить туда сам и убедиться, что все в порядке. Правда, лазутчики, которых он туда заслал, уже доложили, что народ валит в микву толпами, но, как говорится, доверяй да проверяй.

– Видите ли, – ответил он филантропу, – сейчас для этого не очень подходящая погода. Давайте наведаемся туда позже, когда она улучшится.

– Выполните его просьбу, – прошептал пиарщик. – Богачи не привыкли, чтобы им перечили.

– Впрочем, если это так важно для вас, – поправился Данино, – то лимузин отвезет нас туда прямо сейчас.

– Самое время показать ему табличку, – прошептал пиарщик.

– А вот и табличка, о которой вы писали. Она готова, разумеется. – Данино сделал знак Бен-Цуку, и тот протянул Мендельштруму позолоченную табличку с надписью на двух языках: иврите и английском. Мендельштрум взял ее, крепко сжал в руках и – прямо в холле гостиницы «Цитрон» – заплакал.

Он плакал потому, что впервые с тех пор, как его жена ушла в мир иной, понимал – по-настоящему понимал, – что она оттуда не вернется. Он плакал потому, что с тех пор, как она умерла, ни разу не произносил вслух ее имя: при Ионе называл ее «моя жена», при детях – «мама». И вот теперь ее имя, написанное крупными буквами на двух языках, было у него перед глазами и привело его в такой же трепет, как тогда, на церемонии обрезания, когда знакомый показал на нее глазами и сказал: «Смотри, какая девушка». Еще он плакал потому, что перед его мысленным взором всплыла картинка: Нью-Джерси, жена возвращается домой из миквы, волосы у нее еще мокрые, а кожа – он чувствует это издалека – пахнет свежестью и желанием. Не все заповеди иудаизма жена соблюдала строго, и из-за этого они часто ссорились (какими глупыми казались ему сейчас, с расстояния многих лет, эти ссоры), но в микву она ходить любила.

– Когда я произношу слова: «Смой с меня все мои прегрешения и заблуждения, все мои печали и скорбь» и окунаюсь в воду, – однажды объяснила она ему, – я чувствую, что это происходит на самом деле. Вода действительно меня очищает, и у меня есть реальный шанс начать новую жизнь, стать другой, лучше, чем я есть.

– Не знаю, – сказал он ей тогда, – мне лично ты и такой нравишься.

Она подошла к нему, положила руку ему на грудь и сказала:

– Ты необъективен.

Он снова посмотрел на табличку с ее именем. Когда сегодня утром он проснулся в гостиничном номере рядом с Ионой, ему захотелось рассказать о том, что произошло ночью, своей жене – женщине, которая пятьдесят лет была его лучшим другом, но он вспомнил, что не может этого сделать и не сможет уже никогда, и чуть не заплакал. Из уважения к лежавшей рядом с ним обнаженной и оттого казавшейся беззащитной женщине он сдержался, но сейчас, когда он смотрел на табличку, его прорвало.

Плакал он тихо – носом не шмыгал, лицо в ладонях не прятал. Слезы стекали по его щекам, как спускаемые с корабля на воду резиновые лодочки, и собирались в уголках рта.

– Вам не нравится табличка? – испугался Данино. – Это не проблема. Одно ваше слово – и мы…

Иона глазами показала ему, чтобы он оставил старика в покое, и приблизилась к Джеремайи на такое расстояние, чтобы он, с одной стороны, видел, что она его любит, а с другой – чтобы, не дай Бог, не подумал, что она лезет ему в душу.

Длилось все это довольно долго. Данино, Бен-Цук и пиарщик стояли в холле отеля «Цитрон», потупившись и скрестив руки за спиной, как во время сирены в День памяти, а Джеремайя Мендельштрум плакал. Мимо сновали горничные со стопками постельного белья, юный лифтер волочил по полу чемодан, стайкой проскользнули работники кухни, пришедшие на смену, а филантроп все плакал и плакал. У него уже намокла рубашка на груди. Лишь когда его слезные железы опустели, он вернул табличку Бен-Цуку и сказал:

– Ну что ж, господа, теперь можно и в путь.

Они двигались длинной колонной во главе с белым лимузином. За ним вереницей следовали машины членов горсовета от партии Данино, сотрудников орготдела, сверкающий в лучах солнца автомобиль пиарщика из Города грехов. Отдельно ехали кинооператор и фотограф, которым было поручено заснять торжественную церемонию, чтобы потом использовать в предвыборной кампании. Замыкал колонну Моше Бен-Цук на личном автомобиле.

Когда кортеж добрался до круговой развязки, откуда начинался подъем к Источнику Гордости, Бен-Цук развернулся и покатил назад. Он не чувствовал в себе сил ехать в микву, где согрешил с Айелет, но никто не заметил его исчезновения, и механизированная сороконожка продолжала карабкаться в гору.

На въезде в квартал водителю лимузина пришлось остановиться. Путь преграждал удравший из загона конь. Он перепрыгнул через забор и, опьянев от внезапно обрушившейся на него свободы, стоял посреди дороги – красивый, с нахально выставленным напоказ крупом, – принюхивался и размышлял, в какую сторону направиться. Но тут водитель лимузина нетерпеливо надавил на клаксон; этот звук подстегнул коня, как хлыстом, и он сорвался с места и поскакал на север, к сородичам, в родные ливанские просторы. Под шкурой у него играли и перекатывались литые мышцы, по шоколадному телу пробегала дрожь возбуждения, и он быстро удалялся… Дорога освободилась, водитель лимузина медленно, боясь проехать, двинулся вперед и вскоре затормозил на тротуаре напротив миквы. Вслед за ним остановилась и вся колонна. Часть машин припарковались на той же стороне улицы, часть – на противоположной. Самые смелые заняли пустующие парковочные места жителей квартала.

Данино первым выбрался из лимузина и поспешно открыл дверцу, выпуская миссис Иону и мистера Мендельштрума. Мендельштрум приставил к глазам руку козырьком и с удивлением оглядел собравшуюся вокруг небольшую толпу.

– Вы хотите установить табличку лично или предпочитаете, чтоб это сделал кто-то из моих сотрудников? – наклонился к нему Данино.

Мендельштрум отрицательно помотал головой, чем привел Данино в полное замешательство.

– Так к чему вы склоняетесь, мистер Мендельштрум? – снова спросил он филантропа.

– Если можно, – закрыв глаза, ответил тот, – я хотел бы зайти в микву один. Окунуться без посторонних. Вы не против?

– Разумеется! Как вам будет угодно!

Данино приветливо распахнул перед ним калитку. («Кстати, а где банщица? Она вроде должна здесь дежурить».) Он поискал глазами Бен-Цука, но тот тоже куда-то запропастился.

Мендельштрум шагнул за калитку и направился на мужскую половину. Шел он медленно, по-стариковски, и вместе с тем величественно, а Данино вдруг обожгла мысль: «Господи! Там же дверь заперта! А единственный ключ у Бен-Цука! Где этого сукина сына черти носят?» Но когда Мендельштрум взялся за ручку двери, та без труда открылась, и он исчез внутри.

* * *

Через семь минут тишину Сибири разорвала сирена скорой помощи.

* * *

«Концерт известной кларнетистки Ионы Авиэзер, назначенный на сегодняшний вечер, отменяется. Билеты можно сдать в кассе фестиваля или обменять на билеты на другие концерты». Объявления с таким содержанием висели над всеми билетными кассами фестиваля и перед входом в амфитеатр. Но слухи, которым умудренные опытом жители Города праведников верили больше, чем официальным заявлениям, утверждали совсем другое: всемирно известная кларнетистка якобы исполняла свою концертную программу в отделении реанимации местной больницы, возле койки своего спутника.

В коридоре, возле палаты Джеремайи Мендельштрума, столпилось несколько десятков человек. Все они, затаив дыхание, слушали концерт Ионы. Некоторые стояли, прислонившись к стене; другие принесли складные стулья и забрались на них, чтобы лучше видеть. Чистые, как молитва, звуки кларнета разносились по больничным палатам, излечивая от одышки астматиков, снимая дрожь в коленях у пациентов с болезнью Паркинсона, возвращая здравый ум и ясную память страдающим болезнью Альцгеймера. Но музыка не могла пробудить Джеремайю Мендельштрума от комы, в которую он впал после того, как в микве в Сибири ему стало плохо с сердцем.

* * *

Три дня и три ночи просидела Иона у постели Джеремайи; три дня и три ночи играла она «Огненный столб», «Если бы я был Ротшильдом», «Диббук» и «Скрипач на крыше», ненадолго прерываясь только для того, чтобы смочить губы, и так блистательно импровизируя, что впоследствии ни за что не смогла бы повторить свои импровизации. Три дня и три ночи в коридоре сменяли друг друга все новые слушатели, но лишь когда Иона отклонилась от стандартного еврейского репертуара, который считала подходящим для этого города и для этой ситуации, и заиграла старинный негритянский блюз Мишель Байден («Не бросай меня! Я так долго тебя искала!»), лишь тогда Джеремайя медленно открыл глаза, протер мизинцем скопившуюся в их уголках слизь и спросил:

– Где я? Что случилось?

Иона положила кларнет, легонько, почти незаметно взмахнула правой рукой, давая сотням слушателей понять, что пора расходиться по домам, и сказала:

– Ничего страшного. После церемонии официального открытия миквы тебе стало плохо, вот и все.

– Странно, – сказал Джеремайя. – Ничего не помню. Все стерлось из памяти.

«Иногда говорить правду преступно», – подумала Иона и накрыла его руку своей ладонью:

– Церемония была очень достойная, очень трогательная. И миква потрясающая, великолепная. Если бы твоя жена знала, как ты увековечил ее имя, она была бы довольна.

* * *

Данино тоже пытался скрыть, что произошло в микве в Сибири. Как только уехала скорая, он по совету пиарщика собрал всех очевидцев и заставил поклясться, что никто ни о чем не проболтается.

– Незачем лить воду на мельницу Йермиягу Ицхаки, – объяснил он.

Но соблазн был слишком велик, и один из членов горсовета выдал секрет Ицхаки, а тот взамен пообещал включить его в свой избирательный список. Однако Ицхаки предавать полученную информацию гласности не стал и проявил к Аврааму Данино великодушие, какое могут позволить себе только абсолютно уверенные в своей победе люди. Он пригласил мэра к себе, в расположенное у него во дворе святилище, и хорошо знакомым Данино тоном попросил «закрыть за собой дверь».

– Зря ты не послушался Нетанэля Анихба, – язвительно произнес Ицхаки.

Данино прикинулся непонимающим.

– Я все знаю, Данино, – сказал Ицхаки, наклоняясь к мэру. – Знаю, какую мерзость увидели в микве люди, когда пришли за Мендельштрумом. Знаю, что на мужскую половину заходили женщины. Знаю про алкоголь, знаю про… Ладно, хватит. Мне даже говорить об этом и то противно. Данино, мы оба знаем, что это скандал. Если про это пронюхают журналисты, они от тебя мокрого места не оставят. Но я волнуюсь не за тебя, а за город. Ты представляешь, что станет с нашей репутацией? Что про нас подумают верующие? Как к нам будут относиться туристы? Разве после такого позора мы сможем называть себя Городом праведников? Кто сюда поедет? Сторонники Шабтая Цви и Якова Франка? Что мы сделаем с теми, кто захочет побить их камнями?

– Что ты предлагаешь? – спросил Данино и впервые за два срока своего пребывания на посту мэра со страху не сунул руку в штаны, а подложил под правое бедро.

– Объяви, что снимаешь свою кандидатуру. А я забуду об этой истории. Навсегда.

– Хватайтесь за это предложение обеими руками, – уверенно посоветовал пиарщик из Города грехов, когда они сидели в его немецкой машине, припаркованной на стоянке мэрии. По радио передавали зажигательную сальсу. – В сложившейся ситуации, – сказал он, – это наилучший выход. Отдохнете несколько лет от политики. А на следующих выборах, после того как Ицхаки погрязнет в скандалах, снова выставите свою кандидатуру. Память у наших избирателей короткая, как автомат «узи».

– Но чем я буду все эти годы заниматься? – спросил Данино, в упор глядя на пиарщика. – Вы не понимаете. Я должен все время что-то делать. Когда у меня появляется свободное время, я начинаю думать о Януке. Вижу его щечки… его глазки… Вспоминаю, как они закрылись, когда у него поднялась температура…

– Чем заниматься? – переспросил пиарщик, барабаня пальцами по рулю в ритме сальсы. – Откуда я знаю? Ну откройте винодельню, организуйте производство крафтового вина. В Городе грехов это сейчас нереально модный тренд. Думаю, до вашей глуши он в конце концов тоже доберется. Я больше скажу. Может, я даже войду с вами в долю. Анонимно. Со временем.

– Правда? – усомнился и одновременно приободрился Данино.

– Возможно. Но при условии, что вы не возьмете в долю этого типа, Бен-Цука. Парень он работящий, ничего не скажешь, но я не доверяю вчерашним безбожникам. Кто поменял взгляды один раз, может поменять их и во второй.

* * *

Покинув направлявшуюся в микву колонну, Бен-Цук поехал домой. Из-за штабеля сложенных у крыльца газовых баллонов ему навстречу вышла Айелет-Батэль. В глазах у нее застыл немой вопрос.

– Не здесь, – сказал он и повел ее в ближайший переулок.

Но из окна дома, возле которого они стояли, высунулась чья-то голова, и они поспешили уйти в другой переулок. Туда вслед за ними вбежала стайка хохочущих детей, и им пришлось ретироваться в сквер. А в сквере в этот утренний час было слишком много младенцев, жадных до материнского молока, и матерей, жадных до сплетен. Пригнувшись, словно над головами у них свистели пули, они бросились в заброшенный квартал художников и спрятались в полуразрушенном доме. Когда-то в нем жил выдающийся живописец, создавший свою школу, но сейчас там обитали только черные кошки, которые при виде Батэль и Бен-Цука бросились врассыпную.

Проникший в окно луч солнца осветил Батэль, позолотив ее локоны.

– Я беременна, – сказала она.

– Откуда ты знаешь? Прошло же всего несколько…

– Я знаю, – перебила она его и положила руку на живот. – Знаю – и все тут.

– Что ты намерена делать? – спросил он, накрыв ладонью ее руку, лежавшую на животе.

– Мы можем сбежать. Уедем из страны «что люди скажут» как можно дальше и создадим семью. Если ты хочешь, разумеется. Ты хочешь?

В будущем Бен-Цук будет снова и снова возвращаться мыслями к этой минуте и мучиться угрызениями совести.

Одна из черных кошек вернулась посмотреть, ушли ли незваные гости, и заглянула в окно.

Издалека донеслась музыка из фургона мороженщика.

Язык у Бен-Цука словно прирос к гортани.

– Понимаешь… это не так просто. У меня семья. И потом… Будет скандал. Незаконнорожденный ребенок… От нас все отвернутся…

– Я знаю одно: ты отец этого ребенка, и я его хочу, – сказала Батэль-Айелет. – На этот раз я от него не избавлюсь. Так и знай!

– Я понимаю… Не хочешь брать на душу еще один грех… Но даже если… Надо все обдумать… Сообщить жене…

– Я уезжаю завтра утром, – сказала она. – Буду ждать тебя в полночь. Здесь, в этом доме. Придешь – значит, придешь. Нет – пришлю тебе ее свадебные фотографии.

– Чьи фотографии?

– Твоей дочери. И не спрашивай, откуда я знаю, что это дочь.

– Знаешь – и все тут? – спросил Бен-Цук и взял ее руки в свои.

Хотя всего несколько дней назад они страстно занимались любовью, сделал он это очень сдержанно, поэтому она притянула его к себе, взяла за руки и, как будто он был марионеткой, а она кукловодом, положила их себе на бедра.

– Мошик, ты мой настоящий муж, а я твоя настоящая жена. Семь лет мы делали вид, что это не так, и бежали друг от друга как от чумы. Но Всевышний не позволил нам разлучиться.

* * *

Мошик медленно кивнул. Айелет-Батэль приняла это за знак согласия. И не она одна. Пока Бен-Цук шел домой, он и сам был уверен, что на этот раз не упустит данный ему Богом шанс все исправить. Когда он поднимался по лестнице, его решение окрепло настолько, что он стал вспоминать, где лежит большой чемодан, который он брал в поездку с семьей на Мертвое море и с тех пор не видел. «На антресолях, наверно», – подумал он, вдохнув проникавший на лестничную площадку из кухни, где располагалась домашняя фабрика солений, запах чеснока с таким наслаждением, словно это был аромат лилий, и посмотрев на красивую фарфоровую табличку «Семейство Бен-Цук» на двери так пристально, словно хотел запечатлеть ее в памяти.

Однако дома его ждал неприятный сюрприз: в гостиной на синем диване лежал с закрытыми глазами и влажным компрессом на лбу младший сын.

– Моше, как хорошо, что ты пришел! – обрадовалась вышедшая ему навстречу из кухни Менуха. – Не знаю, что и делать. Его привезли из детского сада с температурой тридцать восемь и один, а сейчас уже тридцать девять и две. Я уж и холодной водой его обтирала, и компресс сделала, и куриный бульон сварила. Но он к нему даже не притронулся.

– Когда ты в последний раз мерила ему температуру? – спросил Бен-Цук.

– Двадцать минут назад, – сказала Менуха. – А сейчас кладу ему руку на лоб, а он весь горит.

– Давай померим еще раз, – предложил Бен-Цук, и она протянула ему градусник.

– Открой ротик, мой сладкий, – сказал он, наклоняясь к сыну.

– Пап, – сказал тот, приоткрыв один глаз, – а на антресолях чемодана нет. Мы его одолжили дяде Аарону.

– Целый час уже это твердит, – сказала Менуха. – «На антресолях чемодана нет, на антресолях чемодана нет». Ума не приложу, чего он хочет.

– Давай, мой сладкий, открой ротик, – повторил Бен-Цук, пытаясь унять внутреннюю дрожь. – Вот… Папа ставит своему мальчику градусник. Молодец. А теперь закрой. Отлично.

Не успел градусник коснуться губ ребенка, как ртуть поползла вверх: через две минуты перевалила через 40, еще через минуту достигла отметки 40,9.

40,9. Знакомая цифра… Мошику понадобилось несколько секунд, чтобы вспомнить, где он ее уже слышал. Янука Данино! У него была точно такая температура! Однажды после пятничного ужина они с Данино вышли на балкон, и тот, разоткровенничавшись, рассказал ему про это. Они повезли ребенка в больницу, но было уже поздно.

– Пошли, – сказал Бен-Цук Менухе, подхватывая сына под мышки. – Мы едем в больницу.

– Я только кое-что возьму, – сказала Менуха, надевая головной убор. – Я мигом. – И побежала за псалтырем.

– На антресолях чемодана нет, на антресолях чемодана нет, – бормотал мальчик, обнимая отца за шею, пока тот нес его к машине.

Исходивший от ребенка жар проник сквозь одежду Бен-Цука, расплавив его защитную броню, и его желание бежать с Батэль улетучилось.

– И дался ему этот чемодан, – пробормотала Менуха.

Бен-Цук промолчал, завел машину, дал по газам и проехал перекресток на желтый свет.

– Кстати, он прав, – сказала Менуха дрожащим голосом.

– В смысле? – вздрогнул Бен-Цук.

– Чемодан действительно у Аарона. Я одолжила его ему в праздники, когда они ездили в Умань.

– А-а-а, – сказал Бен-Цук и проехал следующий перекресток на красный свет.

– На антресолях… – начал мальчик, но силы у него кончились и он не договорил.

Бен-Цук взглянул на него в зеркало. Менуха повернула к нему голову. Оба увидели, что веки у ребенка медленно опускаются.

Менуха побледнела как мел, закатила глаза и крикнула в потолок машины:

– За что нам это, Отче? В чем мы провинились?

Бен-Цук крепко, до боли вцепился в руль, выжал педаль газа до отказа, вспомнил крошечную, без надгробья – только столбик и картонка с именем – могилу Януки Данино на окраине кладбища и принялся беззвучно, даже не шевеля губами, молиться: «Только не это! Я на все готов, Отец Наш небесный! Только не дай ему умереть!»

* * *

Как только самолет, на котором Айелет и Янки улетали в Бруклин, оторвался от земли, температура у сына Бен-Цука моментально упала – так же внезапно, как поднялась, а на теле появилась красная сыпь, означавшая, что кризис миновал.

– Есть вещи, которые медицина объяснить не в состоянии, – сказал Менухе и Бен-Цуку лечащий врач.

– На все воля Божья, – добавил ассистировавший ему интерн в черной кипе.

«Побуду здесь еще несколько дней, подожду, пока сын поправится, и поеду к Айелет», – решил Бен-Цук. Но потом родственники Менухи отмечали бар-мицву, и не пойти было неудобно. Потом победивший на выборах Йермиягу Ицхаки предложил ему должность помощника с повышением оклада (обязанности у Бен-Цука остались прежние, за исключением строительства микв; по обоюдному согласию заниматься ими поручили другому человеку). Потом настали праздники. После праздников навалились дела. А потом в Тель-Авиве убили на площади премьер-министра, и все стали вести себя крайне осторожно. За рулем и не только.

* * *

По пути из Санта-Элены в заповедник Монтеверде Наим и Дайана попали под сильный дождь. Лило так, что не спасали даже толстые куртки. Поэтому, свернув с раскисшей грунтовой дороги, они углубились в лес, спрятались под развесистой кроной момбина – этого небоскреба тропического леса, сели на усыпанную палой листвой землю и прижались друг к другу.

Птичьего гомона не было слышно, но раз в несколько минут у них над головой коротко и деловито взмахивала крыльями какая-нибудь ищущая убежища птица.

Несколько минут Наим и Дайана терпеливо, как и положено путешественникам, смотрели, как все вокруг них размокает, и прислушивались к шуму дождя, а когда ливень немного стих, встали, намереваясь продолжить путь, но обнаружили, что одежда у них так промокла, что идти в ней почти невозможно.

– В путеводителе Lonely Planet я читал, что вдоль этой дороги есть жилье, – сказал Наим. – Давай вернемся и пройдем чуть дальше. Может, пустят обсушиться?

Дайана кивнула. Они путешествовали по Коста-Рике уже три месяца, и он научился понимать ее кивки. На этот раз она кивнула равнодушно, что означало: «Я рада, что ты берешь инициативу на себя, потому что моя голова сейчас занята совсем другим».

Несколько минут они шлепали по грязи, пока наконец не увидели спрятанную между двумя складками ландшафта хижину. Из трубы валил дым.

Они свернули с дороги, добрались, прыгая по настеленным в грязи доскам, до входной двери, и та вдруг распахнулась.

На пороге появились мужчина и женщина. Некрасивые и вместе с тем красивые.

– Проходите-проходите, – пригласили они. – Мы вас ждем.

Наим и Дайана недоуменно переглянулись, однако три месяца путешествия научили их, что когда ты говоришь «да», то шансов раскаяться потом гораздо меньше, чем когда ты говоришь «нет». Кроме того, в доме горел камин. Поэтому они вошли. Возле камина стояли два чемодана.

– Супу хотите? – предложил мужчина.

– Нет, спасибо, – смущенно отказался Наим.

– Да, спасибо, – согласилась Дайана, которая очень любила суп.

Мужчина принес две деревянные миски и наполнил их красноватой похлебкой.

– Я Джеф, – сказал он, протягивая им миски.

– А я Селина, – сказала женщина.

Наим и Дайана тоже представились, после чего воцарилось молчание. В тишине стало слышно, как они хлебают суп, и оба постарались есть потише, целиком засовывая ложку в рот.

– Пойдемте, – сказала Селина Дайане, когда та доела суп. – Хочу показать вам дом.

– Пойдемте, – сказал Джеф Наиму. – Хочу показать вам двор.

Они вышли на улицу. Моросил мелкий дождик.

– Если хочешь знать мое мнение, амиго, – сказал Джеф, – то природу лучше не трогать. Но тут иногда такие дожди, что может затопить дом. Поэтому я выкопал сточную канаву, чтобы вода уходила в овраг.

Наим осмотрел кривую канаву и подумал: «Я бы выкопал и получше».

– Сам понимаешь, древесины для камина здесь хватает, – продолжил Джеф, – но она часто сырая и плохо горит. Поэтому, – он указал на небольшой, крытый листовым железом навес, – я устроил здесь сухой уголок, где можно хранить дрова.

Наим осмотрел самодельный навес, поленницу, брошенные на землю топоры и подумал: «Я бы соорудил что-нибудь получше».

– Ну вот, собственно, и все, – подытожил Джеф, положил Наиму руку на плечо и повел его обратно в дом. – Если даже такой хилый горожанин, как я, смог здесь выжить, значит, кто угодно сможет.

В доме их ждали Дайана и Селина. Дайана смотрела на Наима новым взглядом, не похожим ни на один из тех десятков взглядов, которые он научился читать на протяжении трех месяцев путешествия. В зрачках у нее играли отблески пламени камина.

– Ладно, – сказала Селина. – Если вопросов у вас больше нет, мы пошли.

Наим и Дайана переглянулись, словно решая, кто из двоих сообщит хозяевам неприятную весть.

– Э-э-э… – начала Дайана.

– Это какое-то недоразумение, – поспешил ей на помощь Наим. – Наверно, вы ждали кого-то другого. Мы оказались тут чисто случайно.

– Мы знаем, – кивнула Селина. – Мы видели, как вы сидели под момбином и слушали дождь. Нам кажется, что вы подходите.

– Подходим? Для чего?

– Этот дом уже пятьдесят лет переходит от жильца к жильцу, – объяснила Селина. – Без арендной платы, без договора, на одном доверии. Я получила его от своей лучшей подруги, художницы. Она думала, что нам с Джефом это пойдет на пользу и мы снова начнем писать. Мы тоже так думали. Но оказалось, что без городского шума нам никак. Верно, Джеф?

– Людей не любим, но жить без них не можем, – засмеялся Джеф и добавил: – Мы поняли это еще несколько месяцев назад, но ждали, пока не появится достойная смена.

– В общем, – заключила Селина, – вы пришли вовремя. Потому что нам пора. Автобус в столицу, в смысле в Сан-Хосе, ходит раз в день, и через час он будет в Санта-Элене.

– Постойте. А сколько мы можем тут жить? – спросила Дайана.

– Сколько хотите, – ответила Селина. – Некоторые оставались здесь на две недели, другие – на десять лет. Все зависит только от вашего желания.

* * *

Авраам Данино направлялся в мэрию. Солнце еще не взошло, и уличные фонари еще не погасли. Мимо промчалась скорая помощь. «Надеюсь, санитары слишком торопятся в больницу и меня не заметят, – подумал он. – А если заметят, то не узнают в шагающем по улице одиноком мужчине с картонной коробкой в руках бывшего мэра».

В мэрии не было ни души, и его шаги отдавались в длинных пустых коридорах гулким эхом. В некоторых кабинетах горел свет. «Мало того что ничего не делают, так еще и электричество зря жгут», – проворчал он, но потом вспомнил, что это уже не его забота. Перед дверью своего кабинета он остановился и, держа коробку одной рукой, второй достал из кармана связку ключей.

Он не стал окидывать кабинет взглядом, чтобы запечатлеть его в памяти, не расправил грудь, чтобы в последний раз надышаться воздухом власти: он слишком спешил. Архивариус Реувен имел привычку рано приходить на работу, а Данино не хотел быть здесь застигнутым.

Он снял со стены портреты политических лидеров и уложил в коробку в порядке их появления на исторической арене: первым – Герцля, последним – Бегина. Поверх портретов он осторожно разместил многочисленные благодарственные грамоты, полученные от руководства секретной-базы-про-которую-знают-все, а в оставшиеся пустоты запихнул сувениры, подаренные за долгие годы его мэрства представителями городов-побратимов. В коробку отправились ручка из Тулузы, кубик Рубика из Будапешта и морская раковина из Загреба.

Когда он вышел из мэрии, уже рассвело, но в воздухе еще веяло приятной прохладой. Как ни странно, настроение у него улучшилось. По идее, ему следовало грустить, но он почти радовался, и заполненная до краев коробка совсем не казалась тяжелой, наоборот: с каждым шагом она как будто становилась легче. Мимо промчалась еще одна скорая, и из окна на него смотрели санитары. «Ну и пусть смотрят, – подумал он. – Это же не потенциальные избиратели и не представители общественности. Обычные люди, как и я. Я теперь тоже просто человек».

По пути он заглянул в супермаркет и взял еще две пустые картонные коробки. Возле двери своей квартиры он поставил коробки на пол и достал из кармана связку ключей. Обычно, когда он возвращался, у него учащалось сердцебиение – до того ему не хотелось идти домой. На этот раз все было иначе. Сердце билось ровно, а рука, поворачивающая ключ в замке, не дрожала.

Он поставил коробки на пол и принялся укладывать в них немногочисленные предметы, необходимые ему в новой жизни. Он не стал окидывать гостиную взглядом, чтобы запечатлеть ее в памяти, не расправил грудь, чтобы в последний раз надышаться воздухом дома: он слишком спешил упаковаться. Минут через тридцать проснется жена, и он объявит ей, что уходит.

Он точно знал, какие слова ей скажет, потому что они рвались из него уже много лет.

* * *

Когда Джудит исполнился месяц, ее мать уложила вещи в два больших чемодана и перебралась с ней в одну из гостиниц в Бруклине.

Янки был на работе.

Когда он вернулся домой, на обеденном столе его ждала записка от жены.

«Мы с тобой давно живем во лжи, и я лгу тебе по десять раз в день. Я больше так не могу».

Его не удивило (а если удивило, то не слишком) ее сделанное ниже признание, как не удивила и просьба, завершавшая письмо.

Он давно это подозревал. Еще когда они жили в Городе праведников. «Она меня бросила, – подумал он тогда. – Она еще рядом, но уже не со мной. Тело ее еще здесь, но душа уже далеко».

А потом родилась Джудит, которая была совсем на него не похожа.

Прочитав письмо, он дал себе двадцать четыре часа на то, чтобы предаться гневу, и еще двадцать четыре часа на то, чтобы предаться горю, а когда это время истекло, закурил трубку, сел за письменный стол и набросал черновик договора о разводе.

В черновике говорилось: «Договаривающаяся сторона, далее именуемая “Мать”, обязуется не предъявлять денежных либо иных претензий ко второй договаривающейся стороне, далее именуемой “Отец”, и полностью берет на себя все расходы, связанные с воспитанием третьей стороны, далее именуемой “Дочь”. “Отец”, в свою очередь, обязуется хранить молчание относительно незаконности рождения “Дочери”, дабы в будущем это не помешало ей выйти замуж».

* * *

От дома Антона похоронная процессия направилась на Тополиную аллею. За исключением двух постоянно сидевших на скамейке старушек, проводить в последний путь первого в квартале покойника вышли все жители Сибири.

Возглавляла процессию Катя, которая несла в руках урну с прахом своего возлюбленного. Рядом с ней шагал сын Антона, отец Николай, прилетевший по этому случаю из Москвы; за ними следовали родители Даниэля и сам Даниэль. Ростом он уже догнал отца. С ним вместе шла, держась за руку, девушка по имени Юлия.

Никита громко рыдал, но все остальные шли молча. Процессия двигалась медленно, шаркая по асфальту подошвами. Мужчины были в костюмах и пальто, накануне похорон отданных в химчистку, головы женщин украшали дорогие шляпы.

(Когда Йермиягу Ицхаки избрали мэром, то на месте миквы он построил в Сибири мемориальный комплекс праведника Нетанэля Анихба. Вскоре по всей стране пронесся слух, что там творятся настоящие чудеса: каждый, кто посетил это место, нашел себе спутника жизни или излечился от бесплодия. В Сибирь толпами повалил народ. И поскольку всем им надо было где-то ночевать, Ицхаки разрешил жителям квартала (предварительно взяв с них клятву никому не рассказывать о злосчастном происшествии в микве) возвести на месте пустующих парковок гостевые домики со всеми удобствами и даже выделил на это средства из муниципального бюджета. В результате меньше чем за год материальное положение репатриантов значительно улучшилось.)

Умер Антон тихо, во сне, примерно через полтора года после сноса миквы. Возле его пишущей машинки Катя нашла завещание.

«Если я умру летом, – просил он, – то устраивать мне похороны не надо. У вас слишком жаркая страна, а я не хочу, чтобы на моих похоронах кому-нибудь стало плохо. Если же вам повезет и я умру зимой, то пусть похоронная процессия пройдет по Тополиной аллее до поворота на военную базу, но не сворачивает к ней, а проследует дальше, по грунтовке, до рощицы, из которой открывается вид на высокую гору с иногда заснеженной вершиной.

Тело мое прошу сжечь, а пепел развеять в роще, над долиной. Только сначала проверьте направление ветра. Чтобы пепел не полетел вам в лицо».

Он также просил, чтобы на похоронах присутствовал его сын, но ни в коем случае его не отпевал; чтобы Катя надела не черное, а синее платье, потому что синий – ее любимый цвет; чтобы никто не произносил никаких надгробных речей, кроме написанной им самим.

Похоронная процессия шла по заасфальтированной аллее, которую палая листва окрасила в желтый и бурый цвета, и звери с удивлением за ней наблюдали. Они еще никогда не видели здесь столько людей, идущих вместе. Лисы спустились с холмов, коровы со свойственной им неторопливостью подошли к ограде пастбища, в небе летали птицы – кругами, но не возвращаясь в исходную точку.

Дойдя до рощи, откуда открывался вид на иногда-заснеженную-гору, животные и люди остановились. Дул такой сильный ветер, что едва не сбивал их с ног, и им приходилось держаться друг за друга.

Катя достала из кармана надгробную речь и стала читать:

– Умер наш Антон. Он не был важной персоной, но любившие его люди им дорожили.

Умер наш Антон. Он не был веселым человеком, но с удовольствием смеялся хорошей шутке.

Умер наш Антон. Он не был примерным отцом, но оказался отличным приемным дедом.

Умер наш Антон. При жизни он только и делал, что грешил, но никогда не шел против совести.

При жизни он презирал все заурядное и ординарное, но понимал, что в этом презрении тоже есть нечто банальное.

Его детство пришлось на Великую Отечественную войну, но он знал, что самая безжалостная война – та, что бушует у нас в душе.

Умер наш Антон. Много лет его сердце было куском льда, но перед смертью к нему пришла любовь. Не подобие любви. Не воображаемая любовь. Не подделка под любовь. Самая настоящая, страстная любовь. Четыре дня и четыре ночи в ныне разрушенном заколдованном здании он предавался и плотской любви. И по истечении этих четырех дней он сказал Богу: «Ты сотворил со мной чудо, хотя я в тебя даже не верю».

С Богом у нашего Антона были сложные отношения. Иногда он его любил, иногда на него злился, иногда утверждал, что его не существует, иногда называл выдумкой отчаявшихся людей. Но ведь когда-то он и любовь считал выдумкой отчаявшихся людей. А за несколько дней до смерти он напечатал на машинке: «Бог – это любовь», хотя и эта формулировка не вполне его удовлетворила.

Умер наш Антон. Далеко от дома, где родился. Слишком далеко или достаточно далеко? Трудно сказать. Может, именно поэтому он и хотел, чтобы мы пришли сюда? Чтобы увидели заснеженную гору и вспомнили, откуда мы родом?

Умер наш Антон. Король пал. Уронил голову на черную клетку и лежит на шахматной доске. Но будем надеяться, что осиротевшие фигуры скоро очнутся и завтра кто-нибудь сыграет ими новую партию.

Катя сложила листок с речью и сунула его назад в карман. Траурная процессия развернулась и медленно двинулась в обратном направлении. Армейский грузовик, который вез на секретную-базу-про-которую-знают-все солдат нового призыва, уступил ей на перекрестке дорогу. «Я вообще не знал своего отца, – думал Николай. – Полагал, что знаю, но на самом деле никогда не знал». «Отдам его вещи отцу Даника, у них примерно один размер, – думала Катя. – Кое-что, наверное, оставлю себе. Ради запаха». «Нехорошо, что на похоронах любимого дедушки я постоянно возвращаюсь мыслями к Юлии», – думал Даниэль. А Никита думал: «Кто следующий? Плотину прорвало. Так кто же следующий?»

Из головы Никиты этот вопрос перекочевал в голову Грушкова, оттуда – в голову жены Грушкова, и уже через несколько секунд вопрос «Кто следующий?» звучал в головах всех участников похорон. «Кто следующий? Кто следующий? Кто следующий? Кто следующий?» – думали они, с ужасом глядя друг на друга.

Впрочем, через некоторое время они успокоились и снова стали думать о привычных пустяках, но, дойдя до мемориального комплекса Нетанэля Анихба, на месте которого прежде находилась миква, принятая ими сначала за шахматный клуб, а потом за баню, невольно вспомнили незабываемую сцену, а вспомнив, улыбнулись и прослезились.

…Антон выбегает из миквы в чем мать родила и, помогая себе энергичными жестами, пытается на русском языке объяснить членам горсовета, терпеливо дожидающимся Мендельштрума, что в микве случилось нечто ужасное. Пиарщик из Города грехов умоляет фотографов-операторов перестать снимать, мэр хватается руками за голову. Иона отделяется от толпы и бежит в микву. С электрических проводов испуганно взлетает стая красношеих журавлей, а Антон вдруг вспоминает, что он голый, и, не переставая одной рукой жестикулировать, второй тщетно пытается прикрыться.

5

Между счетом за воду и счетом за электричество лежит конверт, обклеенный иностранными марками. Моше Бен-Цуку достаточно одного взгляда на него, чтобы понять, что находится внутри. Дождавшись, пока Менуха уснет, он выходит на балкон, с которого открывается вид на кладбище, и осторожно вскрывает конверт канцелярским ножом. Смотрит на фотографию, читает письмо, снова смотрит на фотографию, переворачивает конверт, проверяет, нет ли на другой стороне обратного адреса, и снова смотрит на фотографию.

Всю ночь он, дрожа от холода, сидит на балконе и возвращается в дом только на рассвете. Молится, одевается, сует конверт с фотографией в карман куртки (дома его спрятать негде), выходит из дома, садится в машину и едет в мэрию. Однако на перекрестке руки, перестав его слушаться, поворачивают руль и направляют машину к лесу.

Начинается дождь. На петляющей между деревьями грунтовой дороге появляются первые лужи.

В выходные на парковке винодельни нет ни одного свободного места, но сейчас зима и середина недели, поэтому на стоянке пусто. «Вот и хорошо», – думает Мошик, паркуется и, прихрамывая, двигается к входу. Конверт по-прежнему у него в кармане.

– Рад тебя видеть, праведник, – говорит Данино, обнимая Бен-Цука, как родного сына.

– Взаимно, – отвечает Бен-Цук и садится на высокий стул у стойки бара.

– Как дела? – спрашивает Данино.

– Все слава Богу, – отвечает Бен-Цук.

– А в мэрии как? – интересуется Данино, и Бен-Цук начинает рассказывать.

Чтобы подчеркнуть, как хорошо было при предыдущем мэре и как плохи дела при нынешнем, он всегда рисует очень мрачную картину.

– Прискорбно, – не без удовольствия вздыхает Данино и наливает им обоим красного вина. – А ты сам-то как, сынок? У тебя все хорошо? – спрашивает он и протягивает Бен-Цуку бокал.

– А что? – Бен-Цук опускает глаза.

– Ну, как-никак я тебя знаю уже двадцать лет, – говорит Данино.

«Я могу сейчас вынуть конверт и положить его на стойку, – думает Бен-Цук. – Могу вынуть фотографию, показать ее Данино и сказать: “Это моя дочь в подвенечном платье. Она ничего про меня не знает. Это очень горько”».

Но его рука по-прежнему сжимает ножку бокала и не лезет в карман куртки.

– Будем здоровы! – поднимает свой бокал Данино, поняв, что ответа не дождется.

Они чокаются, залпом выпивают вино, смотрят на дождь за окном, постепенно превращающийся в снег, и погружаются каждый в свои воспоминания.

* * *

Можно было ожидать, что люди будут передавать эту историю из уст в уста, шептаться о ней на лестничных площадках или в спальнях и долгие годы пересказывать ее в мельчайших подробностях, но, как ни странно, когда она случилась – несмотря на то что были свидетели, очевидцы в буквальном смысле слова, – никто о ней даже не обмолвился. Ни на иврите, ни по-русски, ни по-английски. Как будто все решили, что время прикроет скандал, словно пеленой, и секунды, как снежинки, слипнутся в минуты. Все равно никто не поверит.

Но если, допустим, в полночь кто-нибудь принесет лестницу и приставит ее к западной стене здания мэрии, если проворные ноги ступенька за ступенькой заберутся по ней и решительная рука откроет нужное окно (разбивать его необходимости нет: архивариус мэрии Реувен любит оставлять его приоткрытым, чтобы поддувал легкий ветерок), то он без всякого труда, щелкнув выключателем, зажжет свет и найдет во втором ряду, на одной из нижних полок, слегка разлохматившуюся по краям папку «Пожертвования 1993–1994», а в ней, быстро перелистав бумаги, – адресованное мэру официальное письмо от Джеремайи Мендельштрума из Хилборна, штат Нью-Джерси.

Следует предупредить читателя, что письмо это хоть и официальное, но отнюдь не короткое, ибо с господином Мендельштрумом, похоже, произошло то, что происходит иногда с авторами, помещающими в конце своих романов список лиц, которым они выражают благодарность. Боясь кого-нибудь пропустить, Мендельштрум перечисляет имена не только всех сотрудников мэрии, имевших отношение к организации его визита, но и имена всех медиков, лечивших его после прискорбного происшествия в микве. «Все эти люди – праведники», – пишет он и, только покончив с похвалами охранникам больничной стоянки, переходит на менее официальный тон.

«Друзья мои! – пишет он. – Несколько дней назад мне попалась на глаза заметка в The Times. В ней говорилось, что на площадь перед Линкольн-центром неожиданно села птица под названием тукан. Эта птица водится за несколько тысяч километров от Нью-Йорка, в джунглях Коста-Рики. Рядом с заметкой была помещена фотография птицы (окруженная толпой любопытных, она клевала хлебные крошки), а ниже приводился комментарий орнитолога. Он объяснял, что это редкое явление, известное как lost solos. Так называют птиц, которые неожиданно объявляются вдалеке от мест своего обитания, в таких уголках земного шара, где их, по идее, быть не должно. Как будто у них сломался внутренний компас.

Точно таким же потерянным и одиноким чувствовал себя после кончины жены и я, дорогие друзья. Именно в этом, думал я, и состоит наказание, наложенное на нас Всевышним после изгнания из рая: мы обречены на одиночество, и все, что мне в этой жизни остается, – это ждать встречи с женой на небесах. Но после того, как я приехал в ваш город, и после того, как Иона много часов просидела возле моей постели, держа меня за руку, я понял, что самое большое чудо на свете – это не вода, забившая из скалы, не манна небесная и не расступившееся Красное море. Самое большое чудо на свете происходит тогда, когда встречаются два человека и становятся друг для друга единственными.

Чтобы подкрепить мою глубокую признательность делом и не ограничиваться одними словами (которые в конечном счете всего лишь слова), я хочу пожертвовать вашему городу еще одну микву, взяв на себя все связанные с ее сооружением расходы. Буду рад, если вы со мной свяжетесь и мы обсудим это подробнее. Однако советую вам, друзья мои, поторопиться. Ибо из точки, в которой я нахожусь, уже виден конец».

Источники

В книге использованы части строк, строки, заголовки или парафразы строчек из следующих песен:

«Город-убежище» и «Не бойся» Эхуда Баная; «В ожидании мессии» и «Известные дороги» Шалома Ханоха; «Ты святой» Ади Рана; «Поезд уже ушел» Эстер Шамир; «Одно нежное прикосновение» Али Моар.

Особая благодарность Борису Зайдману за слово «иврусский», которое впервые появилось в его книге «Расколотый язык» (Змора-Бейтан, 2010)

© Все права на фрагменты произведений других авторов, используемые в данной книге в качестве цитат, сохраняются за их авторами и/или за израильским агентством авторских прав «ACUM».

Об авторе

Эшколь Нево родился в 1971 году в Иерусалиме. Он внук третьего премьер-министра Израиля Леви Эшколя, в честь которого и был назван.

Изучал психологию в Университете Тель-Авива. Преподает писательское мастерство в Художественной академии «Бецалель» (Иерусалим), Тель-Авивском университете, Колледже Сапир и Открытом университете Израиля. Основатель и владелец школы писательского мастерства, считается ментором многих молодых израильских талантов.

Нево – автор шести романов, сборника рассказов и книги нон-фикшен. Все его романы стали бестселлерами в Израиле, издаются во многих странах мира.

Удостоен Золотой и Платиновой наград Ассоциации книгоиздателей Израиля, нескольких престижных зарубежных литературных наград.

Живет в Раанане, в пятнадцати километрах севернее Тель-Авива, с женой и тремя дочерьми.

Content

Эшколь Нево
Медовые дни

1

2

3

4

5

Источники

Об авторе