Атул Гаванде

Всё возможное: Как врачи спасают наши жизни

Моим родителям и сестре

Научный редактор Александр Минич, канд. мед. наук

Фото на обложке Alyson Aliano/Redux/East News

© Atul Gawande, 2007

© Издание на русском языке, перевод. ООО «Альпина нон-фикшн», 2021

Введение

Когда-то на выпускном курсе медицинской школы у меня была одна пациентка, которая врезалась в мою память. Я проходил последнюю перед окончанием колледжа ротацию в терапевтическом отделении. Старший ординатор назначил меня ответственным за трех или четырех пациентов. Среди них была морщинистая португалка 70 с чем-то лет, которую положили в больницу, потому что – строго говоря – она не слишком хорошо себя чувствовала. У нее болело все тело. Она постоянно уставала. Она кашляла. Температура была нормальная. Пульс и давление тоже. Однако по результатам лабораторных анализов обнаружилось аномально высокое содержание лейкоцитов в крови. Рентген грудной клетки показал вероятность пневмонии – может, она была, а может, и нет. Поэтому лечащий врач направил ее в больницу, вот так она и попала ко мне. Я взял мокроту и кровь на бактериальный посев и, следуя указаниям ее врача, назначил антибиотик от предполагаемой пневмонии. В течение нескольких следующих дней я наблюдал ее, приходя дважды в день. Я проверял ее основные жизненные показатели, прослушивал легкие, просматривал результаты анализов. День за днем ее состояние оставалось примерно одинаковым. У нее был кашель. Температура не повышалась. Она просто чувствовала себя нехорошо. Я решил, что мы назначим ей антибиотики и посмотрим. Все должно быть в порядке.

Однажды на обходе в семь утра она пожаловалась на бессонницу и ночную потливость. Мы проверили записи ее основных жизненных показателей. У нее по-прежнему не было лихорадки. Давление в норме. Пульс, возможно, немного выше, чем раньше. Вот и все. Старший ординатор велел мне не спускать с нее глаз. «Разумеется», – сказал я, хотя никаких существенных изменений по сравнению с прошлыми утренними обходами заметно не было. Мысленно я запланировал осмотреть ее днем, примерно в обед. Старший ординатор, однако, сам дважды возвращался в то утро, чтобы проверить ее состояние.

С тех пор я часто думал об этой, казалось бы, мелочи. Это был пустяк, проявление элементарной добросовестности. Что-то в ее состоянии тревожило его. К тому же он присматривался ко мне на утренних обходах. И видел студента четвертого курса, для которого уже есть место в ординатуре по общей хирургии, который проходит свою последнюю ротацию в медицинской школе. Доверял ли он мне? Нет, не доверял. Поэтому сам наблюдал за ней.

И это не было минутным делом. Она лежала на 14-м этаже больницы. Помещение, где проходили наши утренние учебные конференции, кафетерий и все остальные места, где нам нужно было быть в тот день, находились на двух нижних этажах. Лифты были ужасно медленными. Старший ординатор должен был проводить одну из этих учебных конференций. Он мог рассчитывать, что медсестра сообщит ему, если возникнет проблема, и так поступило бы большинство врачей. Он мог поручить младшему ординатору приглядывать за пациенткой. Но он этого не сделал, а предпочел подниматься к ней сам.

Зайдя к ней в первый раз, он обнаружил, что у нее поднялась температура до 38,8 градуса и потребовалось увеличить подачу кислорода через назальные канюли. Во второй раз оказалось, что у нее упало давление, медсестры подключили маску для подачи кислорода, и он перевел пациентку в отделение интенсивной терапии. К тому времени, когда я узнал о том, что происходит, он уже назначил ей лечение – новые антибиотики, внутривенные растворы, лекарства для поддержания кровяного давления, потому что у нее начал развиваться септический шок в результате резистентной фульминантной пневмонии. Она выжила благодаря тому, что он следил за ее состоянием. Именно поэтому лечение оказалось успешным. Не понадобилось подключать пациентку к аппарату искусственной вентиляции легких. Через сутки температура спала. Через три дня ее выписали.

Что нужно для того, чтобы преуспеть там, где так легко потерпеть неудачу? Когда я был студентом, а потом ординатором, то больше всего стремился стать компетентным. Но в тот день старший ординатор продемонстрировал больше, чем просто компетентность, – он не только прекрасно знал, как обычно развивается пневмония и как ее правильно лечить, он сумел не пропустить и победить конкретную пневмонию у той конкретной пациентки, именно в тот момент и именно с теми ресурсами и людьми, которые были в его распоряжении.

Люди часто пытаются научиться выкладываться по полной у великих спортсменов. И такого хирурга, как я, спортсмены несомненно могут многому научить – тому, насколько ценны настойчивость, напряженные усилия и тренировки, точность. Но успех в медицине имеет не те измерения, что на спортивной площадке. Во-первых, на кону стоят человеческие жизни. Следовательно, наши решения и наши упущения имеют моральный аспект. Перед нами пугающая неизвестность. Задача медицины – побеждать болезни и обеспечивать каждому человеку долгую жизнь и сохранение молодости, насколько это позволяет наука. Часто мы вынуждены двигаться наугад. Объем знаний, которым мы должны обладать, обширен, но в то же время неполон. Тем не менее от нас ждут быстрых и согласованных действий, даже когда требуются усилия сотен людей для лечения одного-единственного человека, – от лаборантов до медсестер в каждой смене и инженеров, следящих за тем, чтобы системы подачи кислорода были в исправном состоянии. От нас также ожидают человечности, доброты и заботы. И не только грандиозность задач, но и многогранность работы в медицине делает ее такой интересной и в то же время беспокойной профессией.

Недавно у меня была пациентка, страдающая раком груди. Вирджиния Магбу, 64 лет, преподаватель английского языка, обнаружила у себя шарик, уплотнение в груди. Биопсия позволила поставить диагноз. Опухоль была небольшой, всего около двух сантиметров в диаметре. Вирджиния обдумала предложенные ей варианты и выбрала лечение, позволяющее сохранить грудь: широкое иссечение опухоли и так называемая биопсия сигнального лимфоузла, чтобы убедиться, что рак не распространился на лимфоузлы. После этого предполагалась лучевая терапия.

Предстоящая операция не была особо сложной или опасной, но требовала от операционной бригады скрупулезности на каждом этапе. В назначенный день, перед тем как доставить пациентку в операционную, анестезиолог дважды проверила все данные, чтобы убедиться, что можно приступать. Она просмотрела историю болезни Магбу и назначенные ей препараты, проверила результаты анализов на компьютере и электрокардиограмму. Она удостоверилась, что пациентка ничего не ела в течение не менее шести часов, и попросила ее открыть рот, чтобы посмотреть нет ли у нее шатающихся зубов, которые могут выпасть, или протезов, которые полагалось снять. Медсестра сверила имя пациентки по браслету, чтобы удостовериться, что мы не перепутали больного; узнала, нет ли у нее аллергии на лекарства, уточнила, что в форме согласия указана именно та процедура, которую пациентка ожидала. Медсестра также проверила, нет ли у пациентки контактных линз, которые нельзя оставлять в глазах, и ювелирных украшений, которые могут пережать палец или зацепиться за что-нибудь. Маркером я отметил точное место, где Магбу ощущала уплотнение, чтобы не ошибиться с расположением опухоли. Рано утром перед операцией ей также ввели немного радиоактивного маркера рядом с уплотнением в груди для подготовки к биопсии сигнального лимфоузла. После этого с помощью переносного счетчика Гейгера я определил, куда поступил маркер, и убедился, что показания прибора достаточно высокие, а значит, указывают именно на тот «горячий» лимфоузел, который требовалось удалить. Тем временем в операционной две медсестры удостоверились, что она тщательно вымыта после предыдущей процедуры и что у нас есть все необходимое оборудование. На комплекте хирургических инструментов есть наклейка, которая становится коричневой после термической стерилизации, и они убедились в том, что она коричневая. Техник забрал электрокоагулятор и заменил другим после того, как возникли сомнения в его исправности. Все было проверено и перепроверено. Магбу и операционная бригада были готовы.

К 14 часам я закончил процедуры с другими пациентами и тоже был готов. Потом мне позвонили.

Диспетчер операционного блока сказала мне, что операцию отложили.

«Почему?» – спросил я.

Оказалось, что переполнена послеоперационная палата. Так что пациентов из трех операционных некуда девать, и все следующие операции приостановили до тех пор, пока в послеоперационной палате не освободится место.

Хорошо. Никаких проблем. Иногда такое случается. Подождем. Однако и в 16 часов Магбу еще не взяли на операцию. Я позвонил на диспетчерский пост операционного блока, чтобы узнать, что происходит.

Мне сказали, что места в послеоперационной палате появились, но Магбу пришлось уступить очередь пациенту из приемного покоя с разрывом аневризмы аорты. Персонал постарается выделить для нас другую операционную.

Я объяснил ситуацию Магбу, лежащей на каталке в предоперационной, и извинился. «Уже скоро», – пообещал я ей. Она была настроена философски. «Будь что будет», – сказала она. Она попыталась поспать, чтобы убить время, но постоянно просыпалась. И каждый раз все оставалось по-прежнему.

В 18 часов я снова позвонил и поговорил с заведующим операционным блоком. Он сообщил, что операционная для меня есть, но нет медсестер. После 17 часов останется такое количество медсестер, которого хватит для обслуживания лишь 17 из наших 42 операционных. А в настоящий момент идут 23 операции, и, так как он уже попросил медсестер в четырех операционных поработать сверхурочно, больше он никого не может выделить. Прооперировать еще одного пациента нет никакой возможности.

Хорошо, ну и когда он планирует взять Магбу?

«Вероятно, мы ее вообще не возьмем», – сказал он. После 19 часов, пояснил он, медсестер хватит только на девять операционных; после 23 – максимум на пять. И Магбу была не единственным ожидающим пациентом. «Скорее всего, ее придется отменить», – заключил он. Отменить? Как мы можем отменить ее?

Я лично спустился на диспетчерский пост. Там уже был один хирург, пришедший раньше меня и уговаривавший дежурного анестезиолога. Второй кричал в ухо заведующему операционным блоком по телефону. Всем нам требовалась операционная, а их не хватало. У одного пациента – злокачественная опухоль легкого, и ее нужно удалить. Другому требовалась биопсия образования на шее. «Я быстро», – уверял один хирург. «Мой пациент не может ждать», – говорил другой. Нам предлагали операционные на завтра, но никто из нас не хотел соглашаться. У каждого были запланированы другие операции, которые пришлось бы отменять, чтобы взять еще одного пациента. И какие гарантии, что назавтра эта чехарда не повторится?

Я пытался отстоять свою пациентку Магбу. У нее рак груди. Опухоль необходимо удалить. Чем раньше, тем лучше. Радиоактивный маркер, введенный более восьми часов назад, с каждым часом терял свои свойства. Если операцию отложить, радиоактивный маркер придется вводить снова, удваивая лучевую нагрузку, просто потому, что для нее не нашлось операционной. «Это бессовестно», – сказал я.

Однако никто не мог ничего обещать.

* * *

Это книга о результативности работы в медицине. Становясь врачом, вы приходите в профессию, думая, что все дело в искусной диагностике, техническом оснащении и способности сопереживать людям. Но вскоре выясняется, что это не так. В медицине, как и в любой другой профессии, нам приходится бороться с системами, ресурсами, обстоятельствами, людьми, а также с нашими собственными недостатками. Мы сталкиваемся с препятствиями, разнообразие которых, кажется, бесконечно. Но так или иначе мы должны идти вперед, мы должны совершенствоваться, мы должны становиться лучше. В этой книге я рассказываю о том, насколько нам это удается.

Книга состоит из трех частей и рассматривает три основных требования к успеху в медицине или в любом предприятии, связанном с риском и ответственностью. Первое – это усердие, необходимость уделять должное внимание мелочам, чтобы избежать ошибок и преодолевать препятствия. Усердие кажется легкой и пустяковой добродетелью (просто нужно быть внимательным, правда?). Но это не так. Усердие не просто главное, но и чертовски сложно выполнимое условие достижения результата, и это я показываю на примере трех историй. Первая – о том, какие шаги потребовались для того, чтобы врачи и медсестры просто начали мыть руки; вторая – об уходе за ранеными солдатами в Ираке и Афганистане; и третья – о титанических усилиях по избавлению мира от полиомиелита.

Второе необходимое условие – поступать правильно. В основе своей медицина – профессия человеческая. Следовательно, в ней всегда будет место человеческим недостаткам, таким как алчность, высокомерие, неуверенность в себе, непонимание. В этой части я рассматриваю некоторые из самых неудобных вопросов: например, сколько должны зарабатывать врачи, какую ответственность мы несем перед пациентами за свои ошибки. Я рассказываю истории четырех врачей и одной медсестры, которые пошли против кодекса врачебной этики и принимали участие в казнях заключенных. Я ломаю голову над тем, как понять, когда стоит продолжать бороться за больного, а когда стоит остановиться.

Третье условие успеха – это изобретательность, способность мыслить по-новому. Изобретательность часто понимают неправильно. Тут дело не в выдающемся интеллекте, а в характере. Самое важное – готовность признавать неудачи, не замалчивать проблемы и меняться. Изобретательность проистекает из целенаправленного, даже маниакального анализа неудач и постоянного поиска новых решений. Такие качества сложно, но вполне возможно взрастить в себе. Здесь я рассказываю истории обычных медиков, которые благодаря своей изобретательности преобразили медицинскую практику (например, методы родовспоможения или борьбы с такой неизлечимой болезнью, как муковисцидоз), и пытаюсь понять, как еще больше людей могли бы делать то же самое.

Совершенствование – это непрестанный труд. Мир хаотичен, дезорганизован и вызывает раздражение, а медицина существует не в пустом пространстве. И что еще хуже – мы, медики, тоже всего лишь люди. Рассеянные, уставшие, с кучей собственных забот. И все-таки быть врачом означает жизнь, неотделимую от жизни других людей и науки, во всей их сложной и запутанной взаимосвязи. Это означает жить ответственно. Следовательно, вопрос не в том, принимаешь ли ты ответственность. Сама профессия это подразумевает. Вопрос в том, как, признавая эту ответственность, делать свою работу хорошо.

Вирджиния Магбу лежала еще два часа в ожидании, встревоженная и голодная, в тихом, залитом белым светом помещении без окон. Время шло, минута за минутой. Порой в медицине кажется, будто ты находишься внутри колоссального и невероятно сложного механизма, колеса которого проворачиваются исключительно в собственном, произвольном ритме. Представление, что человеческая забота, попытка сделать больше для людей, в состоянии изменить что-то к лучшему, может казаться безнадежно наивным. Но это не так.

Магбу спросила меня, есть ли у нее перспектива быть прооперированной в этот вечер. Я ответил, что вероятность приближается к нулю. Но я не мог заставить себя отправить ее домой и попросил подождать вместе со мной. Затем, около 20 часов, я получил сообщение на пейджер. На дисплее было написано: «Мы можем принять вашего пациента в операционной 29». Оказалось, что две медсестры увидели, какая очередь скопилась в оперблоке, и вызвались остаться допоздна, хотя легко могли уйти домой. «Да у меня и дел-то особых не было», – призналась одна, когда я заговорил с ней. Когда вы прилагаете усилия, то иногда обнаруживаете, что вы в этом не одиноки.

Через 11 минут после того, как я получил сообщение, Магбу уже была на операционном столе и ей вводили анестетик. Обработали кожу. Укрыли тело простыней. Удаление опухоли прошло гладко. Метастазов в лимфоузлах не оказалось. Операция была завершена. Магбу спокойно пришла в себя, когда мы накладывали повязку. Я увидел, что она смотрит на операционный светильник, висевший над ней.

«Лампа напоминает морские ракушки», – сказала она.

Часть I

Усердие

О чистоте рук

В один из обычных декабрьских дней я совершал обход нашей больницы в сопровождении инфекциониста Деборы Йоко и микробиолога Сюзан Марино, членов нашего отдела инфекционного контроля. Вместе со своими тремя коллегами они постоянно следят за тем, чтобы по больнице не распространялись инфекции. Эта работа не на виду, да и сами они люди скромные. Йоко 45, у нее мягкий голос и веснушки. На работе ходит в кроссовках. Марино за 50, она сдержанная по натуре. Но им доводилось справляться и с эпидемиями гриппа, и с легионеллезом, и с бактериальным менингитом с фатальными последствиями, а всего пару месяцев назад, судя по результатам биопсии мозга пациента, они столкнулись с болезнью Крейтцфельдта – Якоба – инфекцией страшной не только потому, что она неизлечима и смертельна, но также потому, что ее возбудителя под названием прион невозможно уничтожить обычной термической стерилизацией[1]. К тому моменту, когда пришли результаты анализа, через инструменты для биопсии мозга, которые использовал нейрохирург, уже могли быть заражены другие пациенты. Но работники отдела инфекционного контроля вовремя отследили эти инструменты и подвергли их химической стерилизации. Йоко и Марино повидали корь, чуму и туляремию (вызываемую исключительно легко распространяющейся в больничных лабораториях бактерией, которая считается вероятным средством биологического терроризма). Однажды они инициировали отзыв из продажи замороженной клубники в масштабе всей страны после того, как отследили вспышку гепатита А, обнаружив вирус в партии ягод, которые подавали на вечеринке вместе с мороженым. В последнее время, сказали они мне, в больнице распространены ротавирус, норовирус, несколько штаммов синегнойной палочки, сверхрезистентная клебсиелла и вездесущий бич современных больниц – резистентные бактерии Staphylococcus aureus и Enterococcus faecalis, частые причины пневмоний, раневых инфекций и инфекций кровотока.

По данным Центров по контролю и профилактике заболеваний США, каждый год два миллиона американцев подхватывают какую-нибудь инфекцию в больницах. Девяносто тысяч от этой инфекции умирают. Самое сложное в работе отдела инфекционного контроля, говорит Йоко, не борьба с самыми разнообразными инфекциями, с которыми они сталкиваются, и не паника, которая иногда охватывает пациентов и персонал. Нет, сложней всего заставить практикующих врачей, таких как я, делать то единственное, что надежно тормозит распространение инфекций, – мыть руки.

Они перепробовали практически все. Проходя по хирургическому отделению, куда поступают мои пациенты, Йоко и Марино показали мне предупреждения, которые они развесили, раковины, которые переместили, новые раковины, которые велели установить. Некоторые раковины они сделали автоматическими. Они приобрели специальные тележки стоимостью по пять тысяч долларов, на которых в одной эргономичной, компактной и эстетичной упаковке есть все необходимое для того, чтобы помыть руки, надеть перчатки и халат. Они раздавали бесплатные билеты в кино тем отделениям, где лучше всего соблюдали требования. Они выпустили карточки с отчетами о гигиене. Однако все эти мероприятия не улучшили ситуацию. Наша внутрибольничная статистика демонстрировала то же, что и данные из любых других больниц: что мы, врачи и медсестры, моем руки в три или два раза реже, чем полагается. Пожав руку пациенту с насморком, сняв липкую повязку с чьей-либо раны, прижав стетоскоп к чьей-то потной груди, большинство из нас просто вытрут руки о собственный белый халат и отправятся дальше – осмотреть следующего пациента, сделать запись в истории болезни или перекусить.

К нашему стыду, в этом нет ничего нового. В 1847 году венский акушер Игнац Земмельвейс, которому было тогда 28 лет, пришел к знаменательному заключению, что, поскольку доктора не всегда или недостаточно тщательно моют руки, в послеродовых септических осложнениях они могут винить только себя[2]. Послеродовая лихорадка, также называемая пуэрперальным сепсисом, была ведущей причиной материнской смертности при родах в эпоху, предшествовавшую антибиотикам (и до того, как выяснилось, что возбудителями инфекционных заболеваний являются микроорганизмы). Это – бактериальная инфекция, чаще всего вызываемая стрептококком, той же бактерией, которая вызывает острый фарингит. После родов она из влагалища попадает в матку. Каждый год в больнице, где работал Земмельвейс, из трех тысяч рожениц от этой болезни умирали 600 или даже больше, и материнская смертность достигала 20%. Среди женщин, рожавших дома, умирало не более 1%. Земмельвейс пришел к выводу, что инфекцию среди пациентов распространяли сами врачи, и обязал всех врачей и медсестер своего отделения мыть руки щеточкой для ногтей и обрабатывать их хлоркой перед осмотром каждого больного. Смертность от послеродового сепсиса мгновенно снизилась до 1% – казалось бы, неопровержимое доказательство его правоты. Однако другие врачи не спешили менять свой подход. Некоторых коллег его заявления даже оскорбили; для них было невероятным, что доктора могли убивать своих пациентов. Земмельвейса не только не одобрили, но конце концов даже уволили с работы.

История Земмельвейса дошла до нас как наглядный пример упрямства и слепоты врачей. Но это не такая уж простая история. Частично проблема заключалась в том, что в XIX веке у врачей было множество объяснений послеродовой лихорадки и каждое казалось в равной мере разумным. Например, существовало твердое убеждение, что причиной были миазмы в воздухе больниц. А Земмельвейс почему-то отказался публично объяснить логику своей теории или обосновать ее убедительными экспериментами на животных. Вместо этого призывы продемонстрировать доказательства он воспринял как личное оскорбление и агрессивно нападал на своих критиков.

«Вы, герр профессор, являетесь соучастником этого массового убийства», – писал он одному акушеру из Венского университета, подвергавшему его теорию сомнению. В письме коллеге из Вюрцбурга он заявлял: «Если вы, герр Гофрат, не доказав ошибочности моей доктрины, продолжите настраивать своих учеников [против нее], клянусь перед Богом и всем миром, что вы – убийца, и не будет несправедливостью, если вы войдете в “историю послеродовой лихорадки” как медицинский Нерон». Его собственный персонал отвернулся от него. В Пеште, куда он переехал, потеряв работу в Вене, он, бывало, стоял возле раковины и бранил каждого, кто забывал помыть руки. Люди начали умышленно уклоняться, иногда даже саботировать предписание мыть руки. Да, Земмельвейс был гением, но он также был безумцем, и это превратило его в гения-неудачника. Лишь через 20 лет Джозеф Листер опубликовал в британском медицинском журнале Lancet свой призыв использовать антисептики в хирургии в понятной, более убедительной и более уважительной форме.

Однако после 140 лет заражений по вине врачей поневоле задаешься вопросом, что, может быть, нужен именно безумец, чтобы остановить их. Подумайте только, с чем приходится бороться Йоко и Марино. На коже человека нет ни одного участка, свободного от бактерий. Численность бактерий на кистях рук варьирует от пяти тысяч до пяти миллионов колониеобразующих единиц на квадратный сантиметр. На волосах, под мышками и в паху концентрации даже еще выше. В глубоких бороздках на коже рук задерживается от 10 до 20% этой микрофлоры, поэтому удалять ее сложно даже щетками, а стерилизация невозможна. Но хуже всего под ногтями. Поэтому, согласно последним требованиям Центров по контролю и профилактике заболеваний, ногти у персонала больниц должны быть не длиннее пяти миллиметров, и никаких накладных ногтей.

Обычное мыло в лучшем случае обеспечивает среднюю степень дезинфекции. Компоненты мыла удаляют нестойкие загрязнения и жир, но, если мыть руки в течение 15 секунд, бактерий становится всего на порядок меньше. Земмельвейс понял, что обычного мыла недостаточно, и использовал для дезинфекции раствор хлора. Современное антибактериальное мыло содержит такие химические вещества, как хлоргексидин, разрушающие мембраны и белки микроорганизмов. Но даже при использовании правильного мыла тщательное мытье рук требует соблюдения строгой процедуры. Сначала нужно снять часы, кольца и иные ювелирные украшения (идеальные места для скопления бактерий). Затем намочить руки теплой проточной водой. Нанести мыло, вспенить и обработать все поверхности, включая нижнюю треть предплечий, в течение рекомендованного производителем времени (обычно от 15 до 30 секунд). Смывать не менее 30 секунд. Тщательно высушить чистым одноразовым полотенцем. Затем этим же полотенцем взяться за кран и закрыть его. Повторять после каждого контакта с пациентом.

Практически никто так не делает. Это кажется невозможным. На утренних обходах наши ординаторы осматривают по 20 пациентов в час. У медсестер в отделениях реанимации и интенсивной терапии примерно столько же контактов с пациентами, между которыми требуется мыть руки. Даже если сократить весь процесс мытья до одной минуты на пациента, все равно это означает, что треть времени персонала уйдет только на мытье рук. Такое частое мытье рук может также вызывать раздражение кожи, отчего может развиться дерматит, что само по себе увеличивает количество бактерий.

В Европе уже почти два десятилетия используются спиртовые растворы и гели, меньше раздражающие кожу, чем мыло, но по неизвестной причине они лишь недавно прижились в Соединенных Штатах. Это более быстрый метод: чтобы протереть гелем ладони и пальцы и дать ему высохнуть на воздухе, требуется всего примерно 15 секунд. Диспенсеры легче установить у постелей, чем раковину. А спиртовые средства в концентрации от 50 до 95% также более эффективно удаляют микроорганизмы (удивительно, но чистый спирт менее эффективен – для разрушения белков микроорганизмов нужно хотя бы немного воды).

Тем не менее Йоко потребовалось больше года, чтобы приучить наш персонал использовать 60%-ный спиртовой гель, который мы недавно приняли на вооружение. Сначала его внедрение тормозилось опасениями персонала, что из-за него воздух в здании станет токсичным. (Этого не произошло.) Затем, несмотря на свидетельства обратного, возникли страхи, что гель будет сильней раздражать кожу. Поэтому закупили средство с алоэ. Люди начали жаловаться на запах. Тогда алоэ убрали. Потом часть медсестер отказалась использовать гель, когда пошли слухи о том, что он приводит к снижению фертильности. Эти слухи утихли, только когда отдел инфекционного контроля предъявил доказательства того, что спирт не впитывается через кожу, а наш специалист по фертильности одобрил применение геля.

Гель наконец стали использовать повсеместно, и показатели соблюдения гигиены рук значительно улучшились: примерно с 40 до 70%. Но – и это тревожный результат – показатели внутрибольничной инфекции не снизились ни на йоту. Оказалось, что мало соблюдать требования на 70%. Если 30% времени люди не обрабатывали руки, шансов для передачи инфекций все равно оставалось предостаточно. Действительно, темпы распространения резистентных стафилококковых и энтерококковых инфекций продолжали расти. Каждый день Йоко получает таблицы с данными. Однажды, не так давно, мы с ней проверяли их и оказалось, что 63 из наших 700 пациентов или носители, или заражены MRSA (метициллин-резистентным золотистым стафилококком), а еще 22 обзавелись VRE (ванкомицин-резистентным энтерококком) – увы, это типичные уровни заражения для американских больниц.

Растущие показатели инфицированности сверхрезистентными бактериями становятся нормой во всем мире. Первая вспышка VRE произошла лишь в 1988 году, когда в Англии оказалось заражено отделение гемодиализа. К 1990 году бактерия пересекла границы, и четверо из каждой тысячи пациентов в американских отделениях реанимации и интенсивной терапии оказались инфицированы. К 1997 году заражены были уже 23% пациентов в отделениях реанимации и интенсивной терапии – потрясающе высокий процент. Когда в 2003 году в Китае появился вирус, вызывающий SARS, тяжелый острый респираторный синдром, в течение нескольких недель он поразил почти десять тысяч человек в нескольких десятках стран мира (и 10% из них умерли), основным путем распространения были руки медицинских работников. Что произойдет, если (или, скорее, когда) появится еще более опасный микроорганизм – птичий грипп, скажем, или новая более болезнетворная бактерия? «Это будет катастрофа», – говорит Йоко.

Начинает казаться, что может сработать только маниакальный подход Земмельвейса к мытью рук, всего остального недостаточно. Йоко, Марино и их коллеги сейчас проводят выборочные точечные проверки на этажах. Они показали мне, что делают в отделении реанимации и интенсивной терапии. Они приходят без предупреждения. Они идут прямо в палаты пациентов. Они смотрят, нет ли невытертых лужиц, невымытых туалетов, текущих кранов, диспенсеров, в которых закончился гель, переполненных емкостей для игл, нехватки перчаток и халатов. Они проверяют, надевают ли медсестры перчатки, когда меняют пациентам повязки и катетеры, потому что это ворота для проникновения инфекции. И разумеется, они проверяют, все ли моют руки перед тем, как контактировать с пациентом. Они не стесняются требовать объяснений, хотя и стараются делать это вежливо («Вы не забыли обработать руки гелем?» – самая популярная фраза). Персонал начал узнавать их. Я наблюдал за тем, как из палаты пациента вышла медсестра в перчатках и халате и взяла историю болезни этого пациента (которую нельзя было брать грязными руками), потом заметила Марино и остановилась как вкопанная. «Я ни до чего не дотрагивалась в палате! Я чистая!» – выпалила она.

Йоко и Марино ненавидят эту сторону своей работы. Они не хотят быть полицейскими инфекционистами. Радости мало, да и не факт, что эффективно. Так как у нас 12 этажей с палатами пациентов, по четыре разных отсека на каждом, они не могут стоять и сурово наблюдать, как это делал Земмельвейс у единственной раковины в своем отделении. И они рискуют, что персонал восстанет против них так же, как восстал персонал Земмельвейса. Но что же остается? Я просмотрел старые выпуски Journal of Hospital Infection и Infection Control and Hospital Epidemiology, двух ведущих изданий в данной области, и статьи в них – это печальный, унылый перечень неудачных экспериментов в попытках повлиять на пути передачи инфекции. Отличным и внушавшим надежды решением было бы мыло или жидкость для рук, дезинфицирующее действие которых сохранялось бы часами, и нам всем было бы несложно вести себя хорошо. Но ничего такого не придумали. Ситуация вынудила одного эксперта предложить – наполовину в шутку, наполовину всерьез, – что, возможно, лучше всего прекратить настаивать на мытье рук и просто запретить прикасаться к пациентам.

Мы всегда надеемся на легкое решение: единственное простое изменение, которое мгновенно устранит проблему. Но в жизни так практически не бывает. Наоборот, на пути к успеху требуется сделать сотни маленьких шажков в нужном направлении, один за другим, без промахов, без оплошностей, общими силами. Мы привыкли представлять врачевание как уединенный, интеллектуальный труд. Но нередко двигать медицину в нужном направлении – значит не столько ставить сложные диагнозы, сколько следить за тем, чтобы все мыли руки.

Если сравнить, как отличается история операционной после Листера от истории отделения больницы после Земмельвейса, контраст окажется поразительным. В операционной никто не делает вид, что соблюдение требований к мытью рук на 90% уже достаточно хорошо. Мы ужасаемся, если единственный врач или медсестра не вымоет руки перед тем, как подойти к операционному столу, и, разумеется, нас не удивит, если через несколько дней у пациента разовьется инфекция. После Листера наши ожидания только возросли. Теперь мы обязательно используем стерильные перчатки и халаты, закрываем рты масками, а волосы – шапочкой. Мы обрабатываем кожу пациента антисептиком и стелим стерильные простыни. Мы подвергаем наши инструменты паровой или химической (если они слишком хрупкие для автоклава) стерилизации. Ради антисептики мы пересмотрели все детали устройства операционной. Мы даже добавили в бригаду еще одну, так называемую циркулирующую, медсестру, чья основная задача, по сути, – следить за тем, чтобы хирургическая бригада оставалась стерильной. Каждый раз, когда для операции требуется инструмент, использовать который изначально не планировалось, бригада не может все бросить и ждать, пока один из них выйдет из стерильной зоны, чтобы взять инструмент с полки, снова обработает руки и вернется. Поэтому была придумана дежурная медсестра. Дежурные медсестры приносят дополнительные тампоны и инструменты, отвечают на телефонные звонки, оформляют документы, организуют помощь, когда необходимо. Их задача не просто помочь провести операцию гладко. Они защищают пациента от заражения. Самим своим существованием они делают стерильность приоритетом каждой операции.

Прекращение массового распространения инфекций в наших больницах упирается не в невежество, не в отсутствие знаний о том, что нужно делать. Это вопрос несоблюдения требований – когда какой-то человек неправильно применяет эти знания. Но добиться соблюдения требований очень сложно. Почему за 140 лет педантичность операционной не вышла за пределы ее двойных дверей – загадка. Но нередко предельно тщательные в операционной люди проявляют небрежность в палатах. Я это знаю, так как понял, что сам один из них. Обычно я пытаюсь одинаково добросовестно относиться к мытью рук как в операционной, так и вне ее. И могу сказать, что неплохо с этим справляюсь. Однако нет-нет да и забуду. И так почти каждый день. Я захожу в палату к пациенту и думаю о том, что именно мне нужно сказать ему о предстоящей операции, или о его взволнованных родственниках, которые могут там присутствовать, или о забавном анекдоте, который только что рассказал мне ординатор, и совершенно забываю побрызгать ладони дезинфицирующим гелем, сколько бы напоминающих объявлений ни было развешано по стенам. Иногда я помню об этом, но, прежде чем нахожу диспенсер, пациент уже протягивает руку, приветствуя меня, и мне кажется, что будет очень странно, если я не пожму его руку в ответ. Временами я даже думаю: «Да ладно! Я опаздываю, мне нужно бежать и что случится, если сделать так разок?»

Несколько лет назад Пол О'Нил, бывший секретарь казначейства и генеральный директор алюминиевого гиганта Alcoa, согласился возглавить региональную инициативу в области здравоохранения в Питтсбурге, штат Пенсильвания. И одним из главных приоритетов для него стало устранение внутрибольничных инфекций. Чтобы продемонстрировать, что эту задачу можно решить, он договорился, чтобы в единственное хирургическое отделение на 40 коек в Питтсбургской больнице для ветеранов (Pittsburgh Veterans Hospital) приняли инженера по имени Питер Перрейя. Один доктор, работавший в том проекте, рассказал мне, что, когда Питер познакомился с персоналом отделения, он «не стал спрашивать: “Почему вы не моете руки?” Он спросил: “Почему не можете это делать?”». Чаще всего люди отвечали, что у них нет времени. Он был инженером, поэтому начал разбираться с тем, что съедало время персонала. Он придумал систему, при которой у постели больного были не только халаты и перчатки, но также марля, пластыри и все, что необходимо персоналу, чтобы не ходить туда-сюда. Вместо того чтобы заставлять всех протирать стетоскопы, известные переносчики инфекции от пациента к пациенту, он устроил так, чтобы на стене возле каждой кровати висел отдельный стетоскоп. Он помог внедрить десятки упрощающих изменений, которые не просто сократили возможности распространения инфекции, но и устранили препятствия для поддержания чистоты. Другими словами, каждая больничная палата теперь напоминала операционную. Он добился также, чтобы при поступлении в больницу у каждого пациента брали мазок из носа независимо от того, казался пациент инфицированным или нет. Так персонал мог сразу узнать, кто из пациентов является носителем резистентной бактерии, и заранее предпринять более строгие меры предосторожности в их отношении – эту стратегию иногда называют «найти и обезвредить». Показатели инфицированности в отношении MRSA – больничной инфекции, ответственной за большее количество смертей, чем какая-либо другая, – упали почти на 90%, с четырех – шести случаев заражения в месяц до примерно такого же количества, но за целый год.

Однако спустя два года, несмотря на поощрения и увещевания, лишь одно из отделений больницы переняло эти идеи. В других отделениях не было Перрейи. А когда он ушел, чтобы заняться другим проектом, показатели стали ухудшаться и в его отделении. Разочарованный О'Нил бросил этот проект. По большому счету ничего не изменилось.

Тем не менее вера в то, что что-то может измениться, не умерла. Джон Ллойд, хирург, помогавший Перрейе в том проекте, продолжал ломать голову над тем, что нужно сделать. И тут на глаза ему попалась статья о программе «Спасите детей», посвященной борьбе с недоеданием во Вьетнаме[3]. Ллойду показалось, что эта история может послужить уроком для Питтсбурга. В своей программе по борьбе с голодом диетолог Университета Тафтса Джерри Стернин и его жена Моник оставили попытки использовать чужие решения применительно к деревням, где были голодающие дети. Раз за разом эта стратегия не срабатывала. Несмотря на то что методы борьбы с недоеданием были известны, например выращивать больше питательных продуктов и активнее кормить голодающих детей, многие не желали менять привычки и слушать чужаков, чем именно и когда кормить детей. Поэтому Стернины сосредоточились на поиске решений среди местного населения. Они спрашивали в небольших группах бедных деревенских жителей, чьи дети самые упитанные, – кто среди них демонстрировал то, что Стернины назвали «положительным отклонением» от нормы. Потом односельчане приходили к матерям тех детей домой, чтобы посмотреть, что именно они делают.

Уже одно это кардинально изменило ситуацию. Жители деревни обнаружили, что среди них, несмотря на бедность, есть вполне упитанные дети и что матери тех детей во многом нарушали сложившиеся местные традиции: кормили своих детей, даже когда у них была диарея; кормили их несколько раз в день понемногу, а не один или два раза, но большими порциями; добавляли ботву батата к рису, несмотря на то что она считалась низкосортным продуктом. И эти идеи начали распространяться. Они укоренились. Руководители программы оценивали результаты и вывешивали их в деревнях, чтобы все могли их видеть. За два года в каждой деревне, где побывали Стернины, недоедание сократилось на 65–85%.

Ллойда захватила идея положительного отклонения – идея использовать возможности, которые уже есть, а не указывать людям, как они должны меняться. К марту 2005 года вместе с Перрейей они склонили руководство Питтсбургской больницы для ветеранов попробовать применить принцип положительного отклонения к внутрибольничным инфекциям. Ллойд даже убедил Стернинов присоединиться. Вместе они провели ряд получасовых групповых дискуссий с работниками здравоохранения на каждом уровне: с работниками пищеблока, уборщицами, медсестрами, врачами и самими пациентами. Каждую встречу они начинали примерно с таких слов: «Нас привела сюда проблема внутрибольничной инфекции, и мы хотим спросить, что вы знаете о том, как ее устранить». Не было ни указаний, ни графиков, которые, по мнению экспертов, необходимо использовать. «Если поначалу мы и следовали какой-то догме, – говорит Джерри Стернин, – это была заповедь: не пытайся все исправить».

Идеи полились рекой. Люди сообщали о местах, где не хватало диспенсеров с дезинфицирующим гелем для рук, предлагали способы поддерживать запас халатов и перчаток, рассказывали о медсестрах, которые, казалось, всегда успевали вымыть руки и даже приучили к этому пациентов. Многие говорили, что впервые кто-то вообще спросил их мнение о том, что нужно сделать. Нормы начали меняться. Когда были получены 40 новых диспенсеров для геля, персонал вызвался развесить их в нужных местах. Медсестры, которые прежде никогда не стали бы докладывать о случаях, когда врач не вымыл руки, следуя примеру других медсестер, начали это делать. Восемь терапевтов, убежденных в том, что глупо надевать перчатки для общения с пациентами, поддались доводам двоих коллег и пришли к выводу, что это нормально. Подобные идеи не были такими уж новыми. «После восьмой группы новых идей мы уже не слышали, – говорит Стернин. – Но мы не прекращали работу, даже если для нас это была уже 33-я группа, потому что люди впервые получили возможность быть услышанными, впервые у них появился шанс самим поучаствовать в инновациях».

Группа обязательно публиковала идеи и информацию о маленьких победах на сайте больницы и в информационных листках. Команда также осуществляла контроль, делая мазок из носа у каждого пациента при поступлении в больницу и при выписке. Они публиковали результаты за каждый месяц и по каждому отделению. За один год эксперимента – и после того как годами ситуация не улучшалась – показатели инфицированности MRSA по всей больнице упали до нуля.

Фонд Роберта Вуда Джонсона и Еврейский фонд здравоохранения недавно запустили программу на несколько миллионов долларов для внедрения этого подхода еще в десяти больницах страны. Ллойд предостерегает: нужно еще посмотреть, долго ли продержатся достигнутые результаты в Питтсбурге. Также пока неясно, можно ли повторить этот успех на национальном уровне. Но ничто другое не срабатывало, и из всего, что кто-либо придумал для решения этой проблемы за целое столетие, пока это самая привлекательная идея.

Как-то раз, когда мы с Йоко и Марино делали обход в обычном больничном отделении, я наконец начал видеть картину их глазами. Множество физиотерапевтов, нянечек, медсестер, диетологов, ординаторов, студентов сновали то в палаты, то из них. Некоторые мыли руки. Другие нет. Йоко указала, что на трех из восьми палат висели ярко-желтые предупреждения о том, что в них лежат пациенты с MRSA или VRE. Только тогда я осознал, что мы находимся на этаже, где лежит один из моих пациентов. Одно из тех предупреждений висело на двери его палаты.

Ему было 62 года, и он лежал в больнице уже почти три недели. Он поступил к нам в шоковом состоянии из другой больницы, где что-то пошло не так во время операции. Я выполнил экстренное удаление селезенки, а затем мне пришлось снова вскрыть его брюшную полость, потому что кровотечение не прекратилось. У него была незашитая рана на животе, и он не мог есть. Приходилось вводить ему питание внутривенно. Тем не менее он поправлялся.

Через три дня после поступления его перевели из реанимации в обычную палату. Первично взятые мазки на резистентную микрофлору были отрицательными. Однако новые мазки, взятые через десять дней после его поступления, оказались положительными как на MRSA, так и на VRE. А еще через несколько дней у него поднялась температура до 39 градусов. Давление начало падать. Пульс подскочил. У него развился сепсис. Его центральный катетер – жизненно-важный канал для подачи питательных веществ – был инфицирован, и нам пришлось его удалить.

До того самого момента, когда я стоял там, глядя на предупреждение на двери его палаты, мне и в голову не приходило, что эту инфекцию мог передать ему я. Но, по правде говоря, это вполне мог быть я. Один из нас точно.

«Подчистка»

Люди недооценивают усердие. Наверняка дело в том, что эта добродетель кажется им чрезвычайно обыденной. Определение усердия гласит: «непрестанное и искреннее стремление завершить начатое»[4]. Тут чувствуется некое бесхитростное упорство. И если бы это была главная цель в жизни человека, такая жизнь, несомненно, казалась бы ограниченной и лишенной амбиций.

Несмотря на то что усердие считается залогом великих свершений, это самое сложное испытание для людей, решающих задачи, сопряженные с риском и последствиями. Оно задает высокие, казалось бы невозможные, ожидания в отношении результативности и поведения человека. Тем не менее некоторые достижения в медицине превзошли самые невероятные ожидания. Именно таким примером может служить кампания по искоренению полиомиелита в Индии.

Нулевым пациентом был 11-месячный мальчик с густыми черными волосами, которые его мама любила зачесывать вперед так, чтобы они обрамляли его круглое личико. Его семья живет на юге Индии, в штате Карнатака, в деревне Аппарахолли на реке Тунгабхадра. С трех сторон над деревней нависают голые скалистые горы. Там совсем нет проточной воды и практически нет электричества. Мама мальчика неграмотна, отец способен прочитать только дорожные знаки. Они работают на ферме и вместе с тремя детьми живут в единственной комнате глинобитной хижины, покрытой тростниковой крышей. Но дети не голодают, а мама носит золотые и серебряные серьги. Время от времени они путешествуют.

В апреле 2003 года они отправились на север, навестить родственников. Вскоре после возвращения, первого мая, у мальчика подскочила температура и начались мучительные приступы тошноты и рвоты. Родители отвезли его в ближайшую клинику, где врач сделал ему укол антибиотика. Через два дня жар спал, но ребенок не мог пошевелить ногами. В панике родители снова отвезли его к врачу, и тот отправил их в районную больницу в Беллари, находившуюся примерно в 40 милях. В течение дня слабость распространилась по всему телу мальчика. Его дыхание стало поверхностным и затрудненным. Он лежал без движения на больничной койке.

Следуя стандартной процедуре в случае внезапного детского паралича, врач позвонил медицинскому инспектору Всемирной организации здравоохранения в Бангалоре, столице штата Карнатака. Медицинский инспектор распорядился взять у ребенка пробы стула и отправить в лабораторию в Мумбай (как теперь называется Бомбей) для анализа на микрофлору. Двадцать четвертого июня из лаборатории наконец были получены результаты. В Нью-Дели на звонок ответил молодой сотрудник ВОЗ; это был подтвержденный случай полиомиелита, заболевания, которое считалось ликвидированным в Южной Индии, и это стало сигналом к действию[5].

Почти два десятилетия длится кампания Всемирной организации здравоохранения по ликвидации полиомиелита во всем мире. В случае успеха она может стать самым амбициозным достижением человечества. Но все это под большим вопросом. Международные организации любят давать грандиозные обещания избавить планету от той или иной угрозы. Однако они почти всегда терпят неудачу. Мир слишком велик и многообразен, чтобы подчиняться предписаниям свыше.

Рассмотрим другие попытки искоренить отдельные заболевания. В 1909 году только что созданный фонд Рокфеллера запустил первую всемирную кампанию по ликвидации анкилостомидоза с помощью антигельминтных препаратов в 52 странах. Но ничего не вышло. Сегодня миллиард человек – шестая часть населения всего мира – заражены анкилостомами, кишечным паразитом, питающимся человеческой кровью. Семнадцатилетнюю кампанию против желтой лихорадки, инициативу фонда Рокфеллера и вооруженных сил Соединенных Штатов, пришлось прекратить в 1932 году, когда обнаружилось, что, помимо человека, у желтой лихорадки есть и другой резервуар (вирус желтой лихорадки сохраняется в яйцах комаров). В 1995 году ВОЗ и ЮНИСЕФ начали кампанию по ликвидации фрамбезии, инфекционного заболевания, вызывающего болезненные, гнойные язвы на коже; сотрудники этих организаций проверили 160 миллионов человек в 61 стране и лечили каждый выявленный случай пенициллином. Двенадцать лет спустя кампания была прекращена, когда обнаружилось, что скрытые, бессимптомные носители продолжают распространять инфекцию. В 1950-х и 1960-х миллиарды долларов были потрачены на устранение малярии; сегодня это заболевание поражает более 300 миллионов человек в год.

За 100 лет усилий единственной успешной попыткой ликвидации заболевания в мировом масштабе стала борьба против оспы – при всей своей грандиозности это предприятие все-таки было несравненно проще, чем кампания по борьбе с полиомиелитом[6]. Оспа с ее характерными волдырями и пузырьками распознается быстро и без труда; как только где-то выявляется случай инфекции, туда можно направить группу и сделать прививки всем, кто мог контактировать с заболевшим. Благодаря такой стратегии, которая называется «кольцевая вакцинация», к 1979 году это заболевание было ликвидировано. Полиомиелит распознать гораздо сложней. На каждого парализованного приходится от 200 до 1000 инфицированных с симптомами вряд ли более серьезными, чем у желудочного гриппа, – но после выздоровления они в течение еще нескольких недель продолжают бессимптомно распространять инфекцию. Кроме того, не каждый случай оказывается паралитической формой полиомиелита, а на получение проб стула, доставку их в лабораторию и правильное тестирование уходят недели. Прежде чем будет выявлен один заболевший, он успеет заразить массу других людей. В результате зона охвата вакцинацией должна быть гораздо больше, чем при оспе. И если от оспы прививку нужно сделать всего один раз и она начинает действовать немедленно, то единичная доза полиовирусной вакцины не всегда может сработать: у детей с диареей оральная вакцина, как правило, проходит транзитом. Поэтому прививку требуется повторять каждые четыре – шесть недель. С точки зрения логистики разница сравнима с тем, чтобы задуть пламя свечи или потушить лесной пожар.

Тем не менее, несмотря на препятствия, кампания против полиомиелита добилась колоссальных успехов. Благодаря рутинной вакцинации полиомиелит стал редким явлением на Западе, но еще в 1980-х годах в Соединенных Штатах, Канаде и Европе продолжали выявлять случаи заболевания, и оно остается эндемическим во многих регионах мира. В 1988 году у более 350 тысяч человек развился паралитический полиомиелит и не менее 70 миллионов были заражены этим вирусом. К 2001 году было выявлено всего 498 случаев. В настоящее время болезнь искоренена в Северной и Южной Америке, Европе и западной части Тихого океана, а также почти во всей Африке и Азии.

Однако с 2001 года, как раз когда болезнь была уже практически ликвидирована, каждый год в той или иной стране Азии или Африки случается вспышка, которая выплескивается на соседние страны и создает угрозу, что полиомиелит заполыхает с новой силой. В 2002 году такой страной была Индия. В результате вспышек на севере было выявлено 1600 случаев полиомиелита – четыре пятых всех случаев в мире за тот год. Тем не менее считалось, что болезнь не вышла за пределы горстки северных штатов. Затем, в 2003 году, полиомиелитом заболел мальчик на юге Индии – первый случай в штате Карнатака почти за три года. Если бы заболевание начало распространяться оттуда, кампания была бы практически обречена.

Менее чем через сутки после сообщения о случае полиомиелита в Карнатаке, 25 июня, Сунил Бал, врач и технический специалист в представительстве ВОЗ в Дели, отправил электронное сообщение ключевым лицам в ВОЗ, ЮНИСЕФ и правительстве Индии. Он отвечал за первоначальную оценку фактов на месте. «Этот случай заболевания находится в исторически самом сложном регионе в Карнатаке», – написал он. Там плохо организована плановая вакцинация и в первые годы кампании наблюдалось больше всего случаев полиомиелита. «Риск распространения вируса в регионе велик, если не предпринять широкие и решительные меры в виде массовой подчищающей иммунизации». «Подчищающая» иммунизация – жаргонное выражение, используемое в ВОЗ и означающее целевую кампанию по иммунизации всех детей в зоне риска вокруг нового случая. Именно это делается в регионе, где благодаря рутинной вакцинации полиомиелит устранен, но возникает случай заражения, угрожающий возвращением этого заболевания. Такие кампании проводятся быстро, всего за три дня, чтобы охватить вакцинацией максимум населения и облегчить набор волонтеров.

Сунил Бал разослал карту планируемого региона для «подчистки». Его площадь составляла 130 тысяч квадратных километров. С учетом летних нерабочих и праздничных дней правительство выбрало 27 июля для начала первого этапа вакцинации. Второй должен был состояться через месяц. Брайан Уилер, 35-летний техасец, руководитель службы оперативного управления программы ВОЗ по борьбе с полиомиелитом в Индии, объяснил мне логистику. «Индийское правительство должно сформировать и организовать группы медиков и волонтеров», – сказал он. Их должны будут обучить делать прививку, обеспечить транспортом, вакциной и холодильниками с теплоизоляцией и хладоэлементами, чтобы хранить вакцину при низкой температуре. И они должны будут разъехаться по разным местам и вакцинировать всех детей младше пяти лет. Если не охватить 90% целевой популяции, – именно столько нужно для того, чтобы остановить распространение инфекции, – это будет считаться провалом.

Я спросил его, сколько человек потребуется для этого.

Он сверился с бюджетом. По его словам, планировали нанять 37 тысяч вакцинаторов и 4 тысячи медицинских инспекторов, арендовать 2 тысячи транспортных средств, предоставить больше 18 тысяч сумок-холодильников для вакцин и отправить работников обходить дома, чтобы привить 4,2 миллиона детей. За три дня.

Полиомиелит – это заболевание, поражающее практически исключительно детей. Более 80% случаев паралича наблюдаются у детей в возрасте до пяти лет. Его вызывает кишечный вирус; чтобы заболеть, вирус нужно проглотить. Попав в кишечник, он проникает сквозь его стенки и поселяется в ближайших лимфоузлах. Там он размножается, вызывая жар и расстройство желудка, и выходит вместе с каловыми массами. Инфицированные могут заражать одежду, места купания и источники питьевой воды, тем самым распространяя болезнь (вне тела вирус может сохранять активность до шести дней).

Полиовирус поражает всего несколько видов нервных клеток, но пораженные клетки разрушаются. В самых тяжелых случаях вирус вместе с кровотоком попадает в нейроны ствола головного мозга – клетки, благодаря которым мы можем дышать и глотать. Чтобы избежать смерти, человека приходится кормить через трубку и подключать к аппарату ИВЛ. Но чаще всего вирус атакует двигательные нейроны спинного мозга, которые контролируют мышцы рук, ног и брюшной полости. Во многих случаях повреждается так много нейронов, что мышцы полностью перестают функционировать. Сухожильные рефлексы исчезают. Руки и ноги повисают плетью.

Первая эффективная вакцина от полиомиелита появилась в 1955 году, пройдя крупнейшие клинические испытания в истории (440 тысяч детей были привиты вакциной Джонаса Солка, содержащей убитый вирус полиомиелита, 210 тысяч получили инъекцию плацебо, а более миллиона служили контрольной, невакцинируемой группой). Через пять лет Альберт Сейбин опубликовал результаты по альтернативной полиовирусной вакцине, которую он использовал во время кампании по вакцинации в Мексике, в городе Толука со 100-тысячным населением, где в тот момент наблюдалась вспышка полиомиелита. В отличие от вакцины Солка, его вакцина была оральной, а значит, ее было проще применять. Кроме того, это была живая вакцина, содержащая ослабленный, но неповрежденный вирус полиомиелита, поэтому она не только давала иммунитет, но и вызывала легкую форму заболевания, при которой заражались окружающие, вырабатывая собственный иммунитет. Всего за четыре дня группа Сейбина смогла привить более 80% детей в возрасте до 11 лет – всего 26 тысяч детей. Это был блицкриг. Через несколько недель город был свободен от полиомиелита.

Сейбин утверждал, что такой подход можно использовать для ликвидации полиомиелита в целых странах, даже во всем мире. Единственным лидером на Западе, который подхватил его идею, был Фидель Кастро. В 1962 году кубинский Комитет защиты революции организовал 82 366 местных комитетов для проведения нескольких недельных национальных кампаний по поголовной вакцинации с использованием вакцины Сейбина. В 1963 году на Кубе был зарегистрирован только один случай полиомиелита.

Несмотря на эти результаты, грандиозная идея Сейбина укоренилась только в 1985 году, когда Панамериканская организация здравоохранения инициировала программу ликвидации полиомиелита в Северной и Южной Америке (шесть лет спустя Луис Фермин Тенорио, двухлетний мальчик из города Пичанаки в Перу, стал последней жертвой полиомиелита на Американском континенте). В 1988 году, на волне растущего успеха кампании, ВОЗ взяла на себя обязательство искоренить полиомиелит во всем мире. В том году ассоциация Ротари Интернэшнл (Rotary International) пообещала выделить четверть миллиарда долларов в поддержку этих усилий. (В результате она выделила на 350 миллионов долларов больше.) ЮНИСЕФ согласился организовать производство и распространение вакцины во всем мире. А Соединенные Штаты сделали эту кампанию одной из ключевых инициатив Центров по контролю и профилактике заболеваний, делясь опытом и обеспечивая значительное дополнительное финансирование.

Основным элементом этой кампании стали так называемые национальные дни вакцинации – три дня, когда всем детям младше пяти лет в стране делают прививку, независимо от того, получали ли они ее раньше. За одну неделю в 1997 году прививки были сделаны одновременно 250 миллионам детей в Китае, Индии, Бутане, Пакистане, Бангладеш, Таиланде, Вьетнаме и Бирме. Как-то в национальные дни вакцинации удалось привить до полумиллиарда детей – почти десятую часть населения Земли. Благодаря таким усилиям – и надежной сети наблюдателей, регистрирующих вспышки, – кампания ВОЗ довела заболеваемость полиомиелитом во всем мире до менее 1% от прежних показателей.

Поразительно то, что на самом деле у ВОЗ нет на это никаких полномочий. Она не может указывать государствам, что делать. Она не нанимает вакцинаторов и не распространяет вакцины. Это небольшая организация, находящаяся в Женеве и состоящая из нескольких сотен международных делегатов. Каждый год совместным голосованием они определяют что, но не как нужно сделать. В Индии, с населением в миллиард человек, ВОЗ нанимает 250 врачей по всей стране для мониторинга полиомиелита. Единственный значимый ресурс, который ВОЗ развивает, – это информация и опыт. Я не понимал, как этого может быть достаточно. А потом я отправился в Карнатаку.

В течение трех дней «подчистки» мы ездили по Карнатаке вместе с Панкаджем Бхатнагаром, педиатром ВОЗ, который должен был следить за тем, чтобы все делалось правильно. Ему за 40, он полноват, легок в общении и доброжелателен. Пока мы в Дели ждали самолета на юг, он объяснил мне, какое это непростое дело. Большую часть средств на мероприятия по «подчистке» выделяет ВОЗ. ЮНИСЕФ предоставляет вакцины. Отделение ассоциации Ротари в Индии печатает рекламные баннеры и поддерживает кампанию на местах. Но сама кампания проводится людьми, не относящимися ни к одной из этих организаций, – это сотрудники министерства здравоохранения, которые должны нанять тысячи вакцинаторов, провести инструктаж и отправить их обходить дома.

Мы прилетели в Бангалор, затем восемь часов ехали на ночном поезде в Беллари, оживленный пыльный город, административный центр региона, где находится Аппарахолли. Там в маленьком странном отеле (оформленном в стиле сафари) Панкадж собрал за завтраком членов своей группы. Для контроля вакцинации четырех миллионов детей у него было всего четыре человека: трое молодых медицинских работников и он сам. Только они знали местное наречие – канада. Медработники закончили завтрак, состоявший из лепешек идли и доса, и закурили сигареты (похоже, в Индии курит половина врачей, работающих в сфере общественного здравоохранения), после чего Панкадж попросил их доложить о состоянии дел.

Ему сообщили, что после нулевого пациента в регионе появилось четыре новых подтвержденных случая полиомиелита, включая еще одного ребенка в Аппарахолли, а по другим четырем «горячим» случаям ожидались подтверждающие анализы. В 13 округах, намеченных для «подчистки», все случаи, кроме одного, приходились на Беллари.

«Тогда нам нужно сосредоточиться на этом регионе, – решил Панкадж. – Сейчас здесь происходит самое интенсивное распространение полиомиелита в мире». Другой доктор достал некоторые цифры по этому району. «В округе Беллари, – сказал он Панкаджу, – 542 деревни и девять городов с населением 2 965 459 человек. 52% мужчин и 74% женщин неграмотны. В районной системе здравоохранения всего 99 врачей». Он обратился к карте. «Случаи полиомиелита, – продолжил он, – группируются в треугольнике между деревнями вокруг Сиругуппы, маленького городка, полного трущоб, примерно в 60 километрах отсюда».

Панкадж выдал задания. Он будет проверять ход подчистки по крайней мере в Аппарахолли, в деревне Сириджере, где появился полиомиелит, в двух городских районах с горячими случаями и на шахте в Читрадурге, куда вакцинаторам может быть особенно сложно получить доступ, потому что дома находятся на территории, принадлежащей частной компании. Он распределил оставшиеся деревни среди членов группы и попросил их приехать после него для второй проверки в Аппарахолли и в городские районы. После этого группа разделилась. К 8:30 мы с Панкаджем уже были в пути.

У нас был арендованный внедорожник «тойота» с жующим бетель водителем, который после часа езды по дороге с колдобинами сообщил нам, что аккумулятор разряжен. «Каждый раз при выключении двигателя, – сказал он, – нам придется толкать машину, чтобы снова завести ее». Впрочем, Панкаджа это только развеселило.

Земля за окнами была выжжена жарким солнцем, а коричневые холмы напоминали кожу пустынных ящериц. Муссон в этом году не пришел. Зеленели всего несколько полей с капельным орошением. Дорогу в 55 километров до Сириджере, деревни из скучившихся глинобитных хижин, мы одолели примерно за два часа. На улице валялся мусор и повсюду играли дети с запыленными лицами. Панкадж велел водителю остановиться возле случайной вроде бы группы хижин. На каждой двери мелом был нанесен номер, буква П и дата. Номер соответствовал номеру дома. «П» означало, что вакцинаторы приходили, обнаружили всех детей младше пяти лет, которые жили в том доме, и вакцинировали их – в тот самый день, согласно написанной дате. Панкадж достал планшет с листами бумаги и зашагал к одной из хижин. Он спросил молодую женщину, стоявшую в дверях, сколько детей живет в доме. «Один», – ответила она. Он попросил показать ему ребенка. Когда она нашла его, Панкадж взял его за руку и заметил метку, сделанную черными чернилами на ногте его мизинца – именно так вакцинаторы помечают детей, которые получили капли вакцины полиомиелита. Есть ли кто-то еще в поле? У родственников? «Нет», – сказала она. Он спросил, делали ли ее мальчику другие плановые прививки до сегодняшнего дня. «Нет», – повторила она. Слышала ли она о случае полиомиелита в городе? – Слышала. Слышала ли она о группе вакцинации до того, как вакцинаторы пришли к ней? – Не слышала. Он поблагодарил ее, записал всю информацию на бланке и пошел дальше.

Обойдя несколько домов, Панкадж сказал, что до сих пор вакцинаторы делали все правильно. Но он был обеспокоен: никто не знал о приезде вакцинаторов в тот день. Кроме развешенных баннеров (мы видели пару, когда въезжали в деревню), вакцинаторы должны были использовать громкоговорители – моторикши с динамиками, воспроизводящими записанные объявления о предстоящей вакцинации, чтобы о кампании узнали неграмотные. Без такого предупреждения некоторые могли отказаться впускать постучавшихся к ним вакцинаторов.

Обойдя еще несколько хижин, мы натолкнулись на группу вакцинаторов – социального работника в сандалиях, синем сари и с цветком в волосах и молодую студентку колледжа, волонтера, тоже с цветком в волосах и висящей у нее на плече сумкой-холодильником с вакцинами. Они стояли перед хижиной, которую пометили «Х», а не «П», – хозяйка дома сказала, что у нее трое детей, но одного сейчас не было дома и сделать прививку ему не получилось. Панкадж попросил вакцинаторов открыть сумку-холодильник. Он проверил хладоэлементы, лежащие в ней, – они были по-прежнему заморожены, несмотря на жару. Он проверил отдельные флаконы с вакциной – пока еще свежие. На каждом флаконе серо-белая метка. Известно ли им, что она означает? «Что вакцина все еще хорошая», – сказали они. «А как она выглядит, когда срок действия вакцины истекает?» – «Белый внутри метки становится серым или черным». Правильно. Панкадж двинулся дальше.

Мы отправились в дом, где был недавний случай полиомиелита. Девочке было полтора года, и она совсем не разговаривала. Беременная мать с трехлетним мальчиком, жмущимся к ней, положила девочку на спину, чтобы мы ее осмотрели. Обе ножки были безжизненными. Поднимая их по очереди, я не ощутил сопротивления в тазобедренных, коленных, голеностопных суставах ребенка. С тех пор как она заболела, прошло всего четыре недели. Практически наверняка она все еще была заразна.

Панкадж нашел троих детей, которые приходили к ним в гости. У каждого он проверил руки. Никто из них пока не получил вакцины.

Мы подтолкнули свой внедорожник, чтобы завести его, и отправились в ближайший к Сириджере медцентр, находившийся в нескольких километрах от деревни. Это было унылое, неокрашенное бетонное здание с тремя помещениями. Обрадованный нашему приезду, сотрудник центра встретил нас в дверях. Лет 40, в выглаженных брюках и рубашке с короткими рукавами, единственный выпускник колледжа в этих краях, он явно был настроен пообщаться с нами. Он предложил нам чай и попытался завести светскую беседу. Но Панкадж был настроен по-деловому. Не успели мы усесться, как он попросил: «Покажите мне ваш микроплан, пожалуйста». Он имел в виду план по жилым зонам, который составлял каждый местный сотрудник. Это ключевой элемент организации кампании.

Микроплан медицинского работника представлял собой пачку потрепанных листов бумаги с начерченными маркером картами и заполненными карандашом таблицами. На первой странице было указано, что он набрал 22 группы по два вакцинатора в каждой, чтобы охватить 34 144 человека. «Откуда вы знаете, что численность населения именно такая?» – спросил Панкадж. Медработник ответил, что у него есть данные переписи. Панкадж посмотрел на карту – деревни в том районе были разбросаны на расстоянии больше 16 километров друг от друга. «Как вы передаете вакцину вакцинаторам, которые находятся далеко?» – «На машине», – сказал медработник. «Сколько у вас машин?» – «Две», – ответил он. «Какие это машины?» – «Одна – скорая. Вторая – арендованный автомобиль». – «А как инспектор выезжает на места?» Пауза. Медработник порылся в микроплане. Нет ответа. Он не знал.

Панкадж продолжил. Двадцати двум группам потребовалось бы примерно 100 хладоэлементов в день, на весь период – 300. «Почему у вас бюджет только на 150 хладоэлементов?» – «Мы замораживаем их ночью, чтобы использовать на следующий день», – объяснил медработник. «Где?» Он показал Панкаджу морозильник. Панкадж открыл его и достал термометр, который показывал температуру выше нуля. «Электричество отключается», – объяснил медработник. «Какой у вас план на этот случай?» Есть генератор. Но после требования показать его, он был вынужден сознаться, что генератор на самом деле тоже не работает.

Панкадж не выглядит внушительно. У него мальчишеская копна густых черных волос с пробором почти по центру, и иногда они топорщатся. На мобильном телефоне вместо звонка у него мелодия из Джеймса Бонда. По дороге он обращает наше внимание на обезьян, мимо которых проезжаем. Шутит и смеется, запрокидывая голову. Но на работе он серьезен и собран. Он не говорит людям, правильно или нет они отвечают: держит всех в напряжении. Я порывался сказать медработнику, что у него все в порядке. Но Панкадж, казалось, намеренно не пытался заполнить паузы.

В Сиругуппе, где были выявлены два «горячих» случая, мы прошлись по округе вместе с еще одним медработником. Сиругуппа – это плотно заселенный городок, застроенный бетонными коробками многоквартирных домов с глухими стенами, пристройками с ржавыми крышами из гофрированного металла и примерно 43 тысячами жителей. Нам пришлось прокладывать путь по узким улочкам, кишащим буйволами, мотоциклистами, орущими козами и продавцами фруктов. Здесь есть электричество, заметил я: там и сям со столбов свисали провода, а из домов слышались звуки телевизора.

Два «горячих» случая, как выяснилось, были в небольшом мусульманском анклаве, образовавшемся там несколькими месяцами ранее. Проходя от дома к дому, Панкадж узнал, что практически никому из детей в этом анклаве не делали профилактические прививки. Некоторые семьи относились к нам с подозрением, односложно отвечая на вопросы или вообще пытаясь уклониться. Мы нашли одного мальчика, которого пропустили вакцинаторы. Панкадж опасался, что и других детей могли прятать. В прошлом году среди мусульман ходили слухи, что индийское правительство давало мальчикам какие-то капли, чтобы сделать их бесплодными. Считалось, что эти слухи были развеяны благодаря просветительской кампании и более активному участию мусульман в программе иммунизации. Но развеяны ли?

Позднее, проходя с местным доктором и группой вакцинации по деревне Балкунди, мы подошли к дому маленькой симпатичной женщины. На пальцах ног у нее были кольца, а на бедре – младенец. Еще один ребенок, мальчик примерно трех лет, стоял поблизости, пристально разглядывая нашу небольшую группу. Оба ребенка не были привиты, поэтому Панкадж спросил, можем ли мы дать им капли полиовакцины. Нет, сказала она. Она не проявляла ни злобы, ни страха. Панкадж спросил, знает ли она, что в ее округе был случай полиомиелита. Да, ответила она, но все равно не хотела, чтобы детям дали капли. Почему? Она не объяснила. Панкадж сказал окей, поблагодарил ее за потраченное время и направился к следующему дому.

«И это все?» – спросил я.

«Да», – сказал он.

Местный доктор, однако, задержался, и когда мы обернулись, то увидели, что он кричит на мать: «Ты что, тупая? Твоих детей парализует. Они умрут».

Это был единственный раз, когда я увидел, что Панкадж рассердился. Он вернулся и потребовал объяснений от доктора. «Почему вы кричите? – строго спросил Панкадж. – Раньше она, по крайней мере, слушала. А что теперь? Теперь она просто будет все игнорировать».

«Она же неграмотная! – вскричал доктор, ощущая неловкость из-за того, что его прилюдно отчитывают. – Она не знает, что лучше для ее ребенка!»

«Какая разница? – ответил Панкадж. – Криком делу не поможешь. А уж тем более нам не нужны разговоры, что мы принуждаем кого-то принимать капли».

«До сих пор мало кто отказывался от капель, и это уже хорошо», – сказал он мне позже. Единственный скверный слух может свести на нет всю операцию.

Все – местные врачи, деревенские жители, сотрудники, утомленно шагающие от дома к дому, – постоянно задавали один сложный вопрос. И этот вопрос был: зачем? Зачем нужна эта широкая кампания по ликвидации полиомиелита, когда все, что требуется, – вписать нужное – это чистая вода (от диареи погибают 500 тысяч индийских детей в год), лучшее питание (у половины детей до трех лет замедленный рост), работающие системы очистки стоков (что помогло бы предотвратить не только полиомиелит, но и другие болезни), ирригация (так, чтобы единственный засушливый сезон не разорял семьи фермеров)? Мы видели районы, где происходили вспышки малярии, туберкулеза, холеры. Но туда годами не приезжала ни одна важная шишка. А теперь единственный случай полиомиелита – и столько шума?

На это имеется несколько дежурных ответов. Первый – мы в состоянии сделать все это. Мы можем бороться с полиомиелитом и лучше сражаться на других фронтах. На деле, однако, приходится делать выбор. В течение всей той недели, например, врачи на севере штата Карнатака практически закрыли свои клиники для проведения вакцинации от полиомиелита.

Панкадж предпочитает несколько более убедительную аргументацию: покончить с полиомиелитом само по себе благо. Я видел, как житель одной деревни требовал ответа, почему вместо этого правительство и ВОЗ не борются с голодом у них. «Их возможности небезграничны, – сказал Панкадж, – а если вы голодаете да вдобавок будете парализованы, это уж точно не поможет делу».

Однако подобные заявления можно делать по поводу практически любой человеческой проблемы, за которую вы решите взяться, – будь то слепота, рак или, если на то пошло, камни в почках («Если вы голодаете, боль в почках уж точно не поможет делу»). А потом есть еще вопрос денег. До настоящего времени на кампанию было потрачено 3 миллиарда долларов во всем мире, более 600 долларов на один случай. Для сравнения: в 2003 году весь бюджет индийского правительства, выделенный на здравоохранение, составлял четыре доллара на человека. «Для того чтобы окончательно остановить полиомиелит, – сказал мне один чиновник, – может уйти до 200 миллионов долларов». Даже если в результате кампании с полиомиелитом будет покончено, вполне возможно, что в будущем удастся спасти больше жизней, если потратить эти деньги, скажем, на строительство нормальных систем канализации или улучшение базового медицинского обслуживания.

Более того, успех ни в коем случае не гарантирован. ВОЗ уже сдвигала установленные сроки ликвидации с 2000-го на 2002-й, затем на 2005 год, а сейчас приходится снова сдвигать их. За последние годы кампании все больше и больше средств тратится на вылавливание нескольких сотен случаев, которые продолжают появляться. Неизбежно накапливается определенная усталость. Каждый год в Индии рождаются 24 миллиона детей – новый пул потенциальных жертв полиомиелита, равный населению целой Венесуэлы. Просто чтобы не сдавать позиции, каждый год приходится планировать колоссальную кампанию по иммунизации каждого ребенка в возрасте до пяти лет. Вся правда в том, что никакие расчеты затрат и выгод не могут сейчас убедить нас, что эти деньги тратятся с умом.

Тем не менее, при всех этих сомнениях, на сегодняшний день кампания помогла предотвратить порядка пяти миллионов случаев паралитического полиомиелита – важнейшее достижение само по себе. И хотя избавление от этой болезни во всем мире великая и, вероятно, даже абсурдная цель, она достижима, и эта задача в числе тех немногих, которые мы как цивилизация в состоянии решить ради непреходящей пользы для всего человечества. Ликвидация оспы навсегда останется даром для всех следующих поколений, а теперь, кто знает, возможно, ликвидация полиомиелита станет таким же даром.

Но это означает, что мы должны довести дело до последнего случая заражения. Иначе усилия сотен тысяч волонтеров и потраченные миллиарды обернутся ничем, а может быть, и хуже, чем ничем. Поражение в этой борьбе поставило бы под вопрос сам идеал искоренения полиомиелита.

За этим идеалом кроется изнурительная, малопривлекательная работа с сомнительными результатами. Если ликвидация полиомиелита станет нашим памятником, это будет памятник идеально выполненной работе, демонстрация того, чего можно достичь усердием и скрупулезностью в сочетании с великой целью. Есть система, благодаря которой полиомиелит ликвидирован в странах с гораздо худшими условиями, чем те, что я видел в Индии, – например, в Бангладеш, во Вьетнаме, в Руанде, в Зимбабве. В Анголе полиомиелит искоренили в разгар гражданской войны. Вспышка в Кандагаре в 2002 году была погашена благодаря операции «подчистки» под руководством ВОЗ, несмотря на войну в Афганистане. В 2006 году новые подчищающие вакцинации осуществлялись на севере Нигерии, эндемичной по полиомиелиту страны, откуда он периодически распространяется в соседние страны. Панкадж рассказал мне, что в Индии проводились кампании на верблюдах по пустыне Тар в Раджастане, на джипах по племенным общинам в лесах Джаркханда, на моторных лодках по затопленным регионам Ассама и Мегхалая, на крейсерах ВМФ по удаленным островам в Бенгальском заливе. Во время нашей «подчистки», передвигаясь из города в город, мы проделали примерно полторы тысячи километров. Почти все время Панкадж был на связи по мобильному телефону. Располагая передаваемой им информацией, правительственные чиновники организовали поставки от заводов по производству льда группам, у которых заканчивались хладоэлементы, и продлили «подчистку» еще на один день в регионе, где местный сотрудник сильно недооценил количество человек, которых нужно было вакцинировать. В шести километрах от деревни Балкунди мы наткнулись на поселение живущих во времянках рабочих-мигрантов, не обозначенное ни на одной карте. Однако на мизинчиках у всех детей, которых мы проверили, были чернильные метки вакцинаторов. В Читрадурге мы обнаружили захудалые шахты, но правительственные чиновники позаботились о том, чтобы компания-владелец дала вакцинаторам доступ к баракам рабочих. Поискав, мы обнаружили там и сям нескольких детей. Все они также были привиты.

На момент окончания «подчистки» сотрудники ЮНИСЕФ распределили более пяти миллионов доз живой вакцины в 13 округах. Телевидение, радио и местные газеты были полны социальной рекламы. Отделение ассоциации Ротари в Индии напечатало и предоставило 25 тысяч растяжек, 6 тысяч плакатов и более 650 тысяч листовок. И 4 миллиона детей из запланированных 4,2 были успешно вакцинированы.

В 2005 году в Индии было зарегистрировано всего 66 новых случаев полиомиелита. Панкадж с коллегами верят, что наконец приближаются к своей цели – ликвидации полиомиелита в Индии. И если это возможно в Индии, то возможно и во всем мире.

Тем не менее нельзя отрицать масштабов того, с чем борются Панкадж и его коллеги. Панкадж говорит, что за годы работы педиатром он видел более тысячи случаев полиомиелита. Когда мы проезжали через деревни и города, он мог с первого взгляда определить жертв полиомиелита. Я начал понимать, что они повсюду: нищий на деревянной тележке, сидящий на сложенных тощих ногах; человек, волочивший одну безжизненную ногу; прохожий с прижатой к боку укороченной рукой.

На второй день «подчистки» мы добрались до Аппарахолли, деревни, с которой началась вспышка в Карнатаке. Самому первому заболевшему полиомиелитом ребенку теперь исполнилось 14 месяцев, у мальчика здоровая, крепкая верхняя часть тела; после нескольких первых дней болезни дыхание его восстановилось. Но, когда мама положила его на животик, стало видно, что ножки у него безжизненные. Благодаря упражнениям, которые показали маме медсестры, левая ножка мальчика стала достаточно крепкой, чтобы он мог ползать, но правая бессильно волочилась.

Проложив путь мимо сточных канав в Аппарахолли, мимо покрытых грязью свиней и коров, которые лежали, свернувшись на кошачий манер калачиком и положив голову на копыта, мы нашли соседскую девочку, заболевшую полиомиелитом после того мальчика. Ей было полтора года: большое, встревоженное лицо, идеальные белые зубки и короткий ежик волос; в ушах – маленькие золотые сережки, одета в платье в желто-коричневую клетку. Она ерзала на руках у матери, но ее ножки безжизненно свисали из-под платья. Лицо матери, стоявшей перед нами на солнце и державшей своего парализованного ребенка, не выражало никаких эмоций. Панкадж мягко спросил ее, получала ли девочка когда-нибудь капли от полиомиелита – возможно, она получила вакцину, но та не сработала. Мать сказала, что за несколько недель до того, как дочка заболела, приходил медработник с каплями от полиомиелита. Но она слышала от других жителей деревни, что от этих капель у детей бывает жар. Так что она отказалась от вакцинации. На лице ее появилась глубокая печаль. Ума не хватило, сказала она, потупив голову.

Наконец Панкадж продолжил свой маршрут, проверяя вакцинаторов, обходящих дома. Потом, когда он закончил, мы уехали. Из деревни вела красная грунтовая дорога, и мы покатили, грохоча по выбоинам от гужевых повозок.

«Что ты будешь делать, когда полиомиелит наконец-то исчезнет?» – спросил я Панкаджа[7].

«Ну, еще корь остается», – сказал он.

Жертвы войны

Каждый вторник Министерство обороны США обновляет онлайн-данные об американских потерях в результате войн в Ираке и Афганистане[8]. Согласно этим данным, на 8 декабря 2006 года при боевых действиях в общей сложности пострадали 26 547 военнослужащих. Из них 2662 человека погибли, 10 839 человек выжили, но не смогли вернуться в строй, а 13 085 получили менее тяжелые ранения и вернулись на службу в течение трех суток. Со времен войны во Вьетнаме нашим военным медикам никогда не приходилось нести таких потерь.

Когда в сентябре 2005 года число убитых американцев в Ираке достигло двух тысяч, этот факт привлек внимание всего мира. Смертность в ходе боевых действий считается показателем масштаба и уровня опасности войны точно так же, как количество убийств считается показателем размаха и степени опасности насилия в нашем обществе. Однако оба эти показателя ненадежные. Мало кто осознает, что в вопросе жизни и смерти фундаментальную роль играет медицинская система, а не только оружие противника. Например, в последние годы количество убийств в США упало до невиданных с середины 1960-х годов уровней. При этом число случаев насилия при отягчающих обстоятельствах, особенно с применением огнестрельного оружия, за этот период более чем утроилось. Похоже, ключевым смягчающим фактором является оказание помощи при травмах: возможно, несмотря на то что огнестрельных ранений становится больше, еще больше тех, кого врачи спасают[9]. Смертность при нападениях с применением огнестрельного оружия упала с 16% в 1964 году до 5% сегодня.

То же самое верно и в отношении военных действий. Хотя огневая мощь увеличилась, летальность снизилась. В Войне за независимость американские солдаты шли против штыков и однозарядных винтовок, и 42% раненых в сражениях погибали. Во Второй мировой войне американских солдат поражали гранаты, бомбы, снаряды и пулеметы, тем не менее умирало всего 30% раненых. Ко времени Корейской войны оружие уж точно не стало менее ужасным, но смертность среди раненых солдат упала до 25%.

В течение следующих 50 лет дальнейшего прогресса практически не наблюдалось. Во Вьетнамской войне (где 153 303 человека были ранены и 47 424 убиты) и даже в 1990–1991 годах во время войны в Персидском заливе (где 467 человек были ранены и 147 убиты) смертность среди раненых на поле боя оставалась на уровне 24%[10]. Казалось, наши технологии спасения раненых едва поспевали за технологиями, причиняющими ранения.

Военные отчаянно хотели найти способы добиться большего. Самым многообещающим подходом было сконцентрироваться на разработке новых методов лечения и медицинских технологий. В прошлом веке именно в этом наблюдался прогресс – в открытии новых анестетиков и техники сосудистой хирургии для солдат Первой мировой войны, в разработке лучших способов лечения ожогов, методов переливания крови и пенициллина для солдат Второй мировой войны, в наличии широкого ряда антибиотиков для солдат Корейской войны. Соединенные Штаты, соответственно, вкладывали сотни миллионов долларов в многочисленные новые возможности: разработку заменителей крови и лиофилизированной плазмы (для переливаний при отсутствии свежей крови), методы генной терапии для травматических ран, способы лечения при повреждении легких, миниатюрные системы для мониторинга и передачи основных жизненных показателей солдат в полевых условиях.

Однако если какие-то из них и были реализованы, то очень немногие, и их применением нельзя объяснить то, что мы наблюдаем в сегодняшних войнах в Иране и Афганистане: заметное, поистине историческое, снижение летальности от боевых ран. Хотя в текущей войне ранения получило больше американских солдат, чем в Войне за независимость США, войне 1812 года и Испано-американской войне, вместе взятых, и больше чем за первые четыре года военного участия во Вьетнаме, смертей стало значительно меньше. Умерло только 10% раненых американских солдат.

Важно задуматься о том, как военные медики добились этого. Они смогли это сделать, хотя со времен войны в Персидском заливе никаких принципиально новых технологий или методов лечения не появилось. И они смогли это сделать, несмотря на нехватку медицинского персонала. На все свои военные кампании в 2005 году у армии в распоряжении было всего около 120 хирургов общего профиля на действительной воинской службе и 200 в резерве. В помощь 130–150 тысячам военнослужащих, сражающихся в Ираке, она смогла отправить в районы боевых действий не более 30–50 хирургов общего профиля и от 10 до 15 хирургов-ортопедов. И этим хирургам со своими бригадами приходилось бороться с тяжелейшими травмами.

Во время посещения Национального военно-медицинского центра имени Уолтера Рида в Вашингтоне осенью 2004 года, куда я был приглашен для участия в «военных обходах», как называют их врачи, я смог получить представление о масштабах травм. Каждый четверг хирурги центра проводят телефонную конференцию с армейскими хирургами в Багдаде, чтобы обсудить ранения американских солдат, доставленных в Вашингтон. В день моего посещения перечень случаев включал: одно пулевое ранение, одно при подрыве на противотанковой мине, одно от разрыва гранаты, три ранения от реактивной противотанковой гранаты, четыре от миномета, восемь от самодельного взрывного устройства (СВУ) и семь без указанных причин. Всем этим солдатам не было и 25 лет. Самое легкое ранение получил 19-летний – серьезная контузия и проникающие ранения лица и шеи от взрыва мины. Среди других случаев был солдат с частичной травматической ампутацией кисти руки; солдат, которому при взрыве оторвало правую ногу целиком, а левую до колена, и в паху у него зияла открытая рана; солдат с огнестрельными ранениями левой почки и толстой кишки; солдат с огнестрельными ранениями под мышкой, требующими реконструкции подмышечной артерии и вены; и солдат с разрывом селезенки, скальпированной раной головы и сквозной рваной раной языка. Это страшные и тяжелые раны. Тем не менее все были спасены.

* * *

Если ответ на вопрос «как?» – это не новые технологии, то, похоже, это и не какие-то особые таланты военных врачей. Джордж Пиплз, 42-летний хирург-онколог, был моим старшим ординатором, когда я был интерном в хирургии. В октябре 2001 года, после атак 11 сентября на Всемирный торговый центр и Пентагон, он повез первую хирургическую бригаду в Афганистан. Не успел он вернуться оттуда, как в марте 2003 года его отправили в Ирак вместе с наземными войсками, наступавшими из Кувейта через пустыню, чтобы вторгнуться в Багдад. Он получил общее медицинское образование в Военной академии США в Вест-Пойнте, прошел ординатуру по хирургии в Медицинской школе Университета имени Джонса Хопкинса в Балтиморе и в больнице «Бригам энд Уименс» в Бостоне (Brigham and Women’s Hospital in Boston), после чего специализировался в хирургической онкологии в Онкологическом центре им. М. Д. Андерсона. Закончив, наконец, обучение, он отдал армии 18 лет службы, но ни я, ни кто-либо из моих знакомых никогда не слышал, чтобы он жаловался на сделанный выбор. В 1998 году его направили на работу в Центр имени Уолтера Рида, и вскоре он стал заведующим отделением хирургической онкологии. В ординатуре Пиплз славился тремя вещами: хладнокровием, интеллектом (еще до окончания обучения он опубликовал 17 научных работ по исследованиям в области создания вакцины от рака груди) и тем, что, пока он учился, они с женой обзавелись пятью детьми. Но особого опыта в травматологии у него не было. Со времен ординатуры и до отправки в армию ему не приходилось иметь дело с пулевыми ранениями, да и потом он не встречал ничего подобного тем ранам, которые увидел в Ираке. В Центре Уолтера Рида он специализировался на хирургии молочной железы. Тем не менее в Ираке его бригаде удалось спасти беспрецедентное число раненых.

«Как такое возможно?» – спрашивал я его. Я спрашивал и его коллег. Спрашивал каждого встречного, кто работал в медицинских бригадах на войне. И в их рассказах обнаруживалось стремление совершить то, что мы в гражданской медицине делаем в лучшем случае эпизодически: превратить свою деятельность в науку, изучить, насколько хорошо используются уже имеющиеся знания и технологии, и усовершенствовать этот процесс. Врачи рассказывали мне о простых, практически тривиальных изменениях, которые давали потрясающие результаты.

Например, одним таким изменением стало использование кевларовых жилетов. Кевлар далеко не новинка. Он был разработан в конце 1970-х годов. Городская полиция начала использовать кевларовые жилеты в начале 1980-х годов. Они были у американских войск во время войны в Персидском заливе. Семикилограммовый кевларовый бронежилет защищает тело человека – сердце, легкие, органы брюшной полости – от взрывов, ударов и проникающих ранений. Но специалисты, изучавшие реестры ранений, полученных в ходе войны в Персидском заливе, обнаружили, что на раненых, поступавших в медицинские пункты, не было кевларовой защиты. Они не надевали бронежилеты. Поэтому были изданы приказы, обязывающие командующих следить за тем, чтобы их солдаты всегда были в бронежилетах, невзирая на жалобы, что в них жарко или что они тяжелые или неудобные. Как только солдаты начали регулярно надевать их, процент убитых на поле боя мгновенно упал.

Второе ключевое открытие было сделано, по сути, тоже благодаря более внимательному анализу работы системы. Полковник Рональд Беллами, хирург в военно-медицинском институте имени Бордена, анализировал статистику по Вьетнамской войне и обнаружил, что эвакуация на вертолетах позволяет сократить время транспортировки раненых солдат в госпиталь с более чем 11 часов в среднем во время Второй мировой войны до менее одного. А из тех, кто попадал к хирургам, умирало всего 3%. Тем не менее в общей сложности погибало 24% всех раненых солдат, поскольку оказание хирургической помощи в пределах часа все равно слишком долго. У гражданских хирургов есть понятие «золотого часа», в течение которого большинство пострадавших можно спасти, если успеть оказать помощь. «Но травмы на поле боя, в частности кровопотеря, настолько серьезней, что у раненых солдат есть только “золотые пять минут”», – сообщил Беллами[11]. Жилеты могли бы продлить эти пять минут. Но нынешняя ставка на мобильные воинские формирования, выдвигающиеся вперед за линии снабжения и медицинских пунктов, только усложняла и замедляла эвакуацию при необходимости медицинской помощи. Перспективы для раненых скорей ухудшались, а не улучшались.

Поэтому армия решила обратиться к принципу «передовых хирургических бригад» (ПХБ), использовавшихся в отдельных случаях еще во Вторую мировую войну. Это небольшие бригады, состоящие всего из 20 человек: три хирурга общего профиля, один хирург-ортопед, две медсестры анестезиологии, три медсестры плюс другие медработники и вспомогательный персонал. В Ираке и Афганистане они выдвигаются на шести многоцелевых автомобилях повышенной проходимости сразу за войсками, прямо на поле боя. С собой везут три легких быстровозводимых палаточных укрытия, которые вместе образуют полевой госпиталь площадью 84 квадратных метра. В пяти черных нейлоновых рюкзаках есть все необходимое для срочной реанимации раненых и операций: реанимационный комплект, комплект фельдшера-хирурга, комплект для анестезии, комплект для общей хирургии и ортопедический комплект. Комплекты включают стерильные инструменты, оборудование для анестезии, лекарства, перевязочные средства, халаты, катетеры и портативный блок, позволяющий врачам сделать общий анализ крови, анализ на электролиты или газовый анализ по одной капле крови. Передовые хирургические бригады также имеют аппарат УЗИ, портативные мониторы, передвижные аппараты ИВЛ, концентратор кислорода, подающий кислород в концентрации до 50%, 20 единиц эритроцитной массы для переливания и шесть складных носилок со стойками. Все это – самое обыкновенное медицинское оборудование. Бригадам приходится отказываться от многих технологий, обычно доступных хирургу, таких как оборудование для ангиографии и рентгенографии (хирургам-ортопедам, например, приходится выявлять переломы на ощупь). Но на развертывание полнофункционального госпиталя с двумя операционными столами и четырьмя кроватями интенсивной терапии, оборудованными аппаратами ИВЛ, им требуется менее одного часа.

Пиплз руководил 274-й ПХБ, которая во время вторжения в Ирак прошла вместе с войсками 1770 километров. Бригада разворачивалась в Насирии, Наджафе, Кербеле и других населенных пунктах по дороге в пустыне на юге, затем в Мосуле на севере и, наконец, в Багдаде. Согласно журналу, бригада оказала медицинскую помощь 132 американским и 74 иракским раненым (22 из иракцев были военными, 52 – гражданскими). В какие-то дни бывало затишье, в другие – поток раненых. Однажды в Насирии бригада приняла десять солдат в критическом состоянии, среди которых: один – с осколочными ранениями в правую нижнюю конечность; один – с огнестрельными ранами в желудке, тонком кишечнике и печени; еще один – с огнестрельными ранениями мочевого пузыря, печени и поперечной ободочной кишки; один – с осколочными ранениями в шею, грудь и спину; один – с огнестрельным ранением в прямую кишку; и два – с пулевыми ранениями в конечности. На следующий день поступило еще 15 человек.

Пиплз описал мне, насколько радикально новая система изменила для него и его бригады методы ухода за ранеными. При прибытии раненого они применяли стандартные протоколы экстренной помощи при травмах, которые используют все гражданские травматологические бригады. Однако из-за высокой доли проникающих ранений – 80% раненых, поступавших в 274-й ПХБ, имели пулевые ранения, осколочные ранения или травмы от поражения ударной волной – оперативное лечение для сохранения жизни требуется гораздо чаще, чем в гражданских травматологических пунктах. Ограниченной оснащенности передовых хирургических бригад хватало только на небольшие операции и на не более шести часов послеоперационной интенсивной терапии. Поэтому члены бригады концентрировались на оказании не полномасштабной, а первой помощи. Они накладывали повязку при травмах печени, чтобы остановить кровотечение, вставляли временные пластмассовые трубки в кровоточащие артерии, чтобы направить кровь в обход разрыва, скрепляли скобками перфорации кишечника, промывали загрязненные раны – делали все что нужно, чтобы предотвратить заражение и большую кровопотерю. Они старались выполнять операции максимум за два часа. Затем, стабилизировав состояние солдата, они отправляли его – зачастую еще не пришедшего в себя после анестезии, подключенного к аппарату ИВЛ, с раной на животе, закрытой только марлевыми салфетками, с еще не соединенными петлями кишечника и незашитыми кровеносными сосудами – другой бригаде, для оказания дальнейшей медицинской помощи.

Для этого у них были два полевых госпиталя (Combat Support Hospital, или CSHs – CaSHes – как они их называют) в четырех местах. Это госпитали на 248 коек, обычно с шестью операционными столами, некоторыми специализированными хирургическими службами, радиологическим отделением и лабораторией. Это также мобильные госпитали; они доставляются в виде передвижных модулей по воздуху, на тягачах с прицепом или на кораблях и могут быть полностью развернуты за сутки или двое. Даже на уровне полевых госпиталей не всегда стоит задача полностью залечить раны. Максимальная продолжительность пребывания в них ограничивается тремя днями. Раненых американских солдат, требующих более длительного лечения, переводят в так называемые госпитали IV уровня – один такой был организован в Кувейте, другой – в Испании, в городе Роте, но главный находится в Германии, в Ландштуле. Тех, кому требовалось более 30 дней лечения, отправляли домой, главным образом в Центр имени Уолтера Рида или в Военно-медицинский центр имени Брука в Сан-Антонио, Техас. Иракские пленники и гражданские, однако, оставались в полевых госпиталях до полного выздоровления.

Понадобилось время, чтобы привыкнуть к такой системе. Сначала хирурги на каждом уровне старались удержать своих пациентов, то ли полагая, что смогут довести их до выздоровления самостоятельно, то ли не доверяя врачам на следующем уровне («Никому не доверяй» – это мантра, которую мы усваиваем, обучаясь хирургии). По статистике, собранной Центром Уолтера Рида, в течение первых нескольких месяцев войны для доставки тяжелораненых солдат – тех, кому явно требовалось продолжительное и серьезное лечение, – с поля боя в госпиталь в Америке требовалось в среднем восемь дней. Тем не менее постепенно хирурги поняли целесообразность этого подхода. Сейчас среднее время доставки с поля боя в Соединенные Штаты составляет менее четырех дней (во Вьетнаме на это уходило 45 дней). И система заработала.

Один рядовой авиации, которого я встретил во время своего визита в Вашингтон, попал под минометный обстрел возле Балада 11 сентября 2004 года и всего 36 часов спустя уже был на операционном столе в Центре Уолтера Рида. В терминальном состоянии из-за двусторонних ранений бедра, ранений брюшной полости, шрапнели в правой кисти и ран на лице он был доставлен с поля боя в ближайший 31-й полевой госпиталь в Баладе. Врачи остановили кровотечение, начали реанимационные мероприятия путем внутривенных вливаний и переливания крови, выполнили гильотинную ампутацию на уровне бедра. Эксплоративная операция на брюшной полости выявила разрыв толстой кишки, поэтому была выполнена колостомия. Его брюшную полость оставили открытой, защитив ее прозрачной пластиковой накладкой. Липкой лентой к нему прикрепили записку с детальным объяснением выполненных хирургических манипуляций. После этого реанимационная бригада военно-воздушных сил отвезла его в Ландштуль. В Германии военные хирурги определили, что на его выздоровление, если оно вообще возможно, потребуется больше 30 дней. Реанимационные мероприятия были продолжены, сразу же более основательно промыли раны, после чего отправили в Центр Уолтера Рида. И там, проведя несколько недель в отделении реанимации и интенсивной терапии и перенеся многочисленные операции для завершения восстановления, он выжил. Подобная последовательность этапов лечения беспрецедентна, результат – соответствующий. В прошлые войны солдаты с такими травмами не выживали.

Но если смертность низка, гуманитарные последствия остаются высокими. Тот рядовой авиации потерял одну ногу выше колена, другую – на уровне тазобедренного сустава, кисть правой руки и часть лица. Вопрос о том, как он и подобные ему смогут жить и функционировать, остается открытым. Из-за ран на животе он был не в состоянии подняться с кровати или пересесть в инвалидное кресло. Имея всего одну руку, он не мог справляться с калоприемником после колостомии. Мы никогда не сталкивались с необходимостью реабилитации людей с такими обширными ранами. Мы только начинаем разбираться, что можно сделать, чтобы их жизнь была достойной.

После того как 4 апреля 2004 года в Фаллудже, к западу от Багдада, были убиты четыре контрактника частной военной компании, а их тела изуродованы, три батальона морской пехоты начали наступление, чтобы освободить город от орудовавших там 15–20 тысяч боевиков. Пять дней спустя, после интенсивных боев и протестов со стороны иракских властей, Белый дом приказал войскам отступить. Через семь месяцев, 9 ноября, морские пехотинцы предприняли второе наступление. Четыре батальона морской пехоты и два армейских механизированных пехотных батальона, насчитывающих в общей сложности около 12 тысяч военнослужащих, вели уличные бои против снайперов и групп боевиков, скрывающихся в 200 мечетях и 50 тысячах зданий города. Город был отбит примерно через неделю, но бои после этого продолжались еще несколько недель. В ходе двух сражений за Фаллуджу американские потери составили в общей сложности более 1100 человек, а потери боевиков до сих пор неизвестны. Для лечения раненых в том районе находилось не более 20 травматологов, а нейрохирургов во всей стране было только два. Часть раненых приняли военно-морские и армейские передовые хирургические бригады, но они быстро захлебнулись. Других раненых транспортировали вертолетами «Блэк Хоук», вертолетами медицинской эвакуации, летающими со скоростью свыше 300 километров в час, прямо в полевые госпитали, причем примерно половина из них была доставлена в 31-й полевой госпиталь в Багдаде.

Еще один хирург, вместе с которым я проходил учебу в Бостоне, Майкл Мерфи, в то время состоял в запасе. Он был сосудистым хирургом из Северной Каролины и записался в резерв в июне 2004 года. В октябре ему позвонили из Центрального командования. «Я выехал из Дарема в воскресенье, а через неделю уже двигался в колонне по “Ирландскому маршруту” в Ираке с пистолетом М9 в руке, размышляя, во что я ввязался», – рассказывал он мне позднее.

Когда Мерфи прибыл в 31-й полевой госпиталь, не успел он и сумки бросить, как его отправили в операционную для оказания помощи солдату с осколочными ранениями живота, оторванными ногами и поврежденной артерией на руке. Мерфи впервые видел такие тяжелые ранения. Врачи, медсестры и остальной медперсонал взяли его под свое крыло. Ему никогда не доводилось работать в настолько слаженной бригаде. «За две недели я превратился в максимально спокойного и уверенного в себе хирурга. От парня, который до смерти боялся, что не справится, не осталось и следа», – говорит он.

В ходе операции «Ярость призрака» – так военные назвали ноябрьскую битву за Фаллуджу – полевой госпиталь был загружен до предела. «Раненые поступали волнами – каждые два часа по пять, десять, пятнадцать человек», – говорит Мерфи. В полевом госпитале было 25 коек экстренной помощи, пять операционных столов и одна бригада интенсивной терапии. Но они справлялись. Самых тяжелых раненых принимали хирурги и врачи экстренной помощи. Врачи общего профиля, педиатры и даже офтальмологи – все, кто был свободен, – занимались теми, чьи ранения были менее серьезные. В операционных хирургические бригады оказывали только экстренную хирургическую помощь, чтобы быстрее освобождать операционные столы. Как только состояние американских раненых стабилизировалось, их эвакуировали в Ландштуль. Одну треть пациентов составляли раненые иракцы, и их приходилось оставлять до тех пор, пока для них не находились места в иракских больницах, если они были гражданскими, или сотрудниками органов правопорядка, или пока они не восстановятся достаточно для того, чтобы их можно было отправить в тюрьмы, если они были боевиками. Мерфи говорит, что в разгар всего этого они с коллегами работали 48 часов, изредка позволяя себе получасовые перерывы или короткий сон, после чего работали еще 48 часов.

В первые шесть дней ноябрьского сражения ранения получили 609 американских солдат. Тем не менее бригады военных врачей смогли удержать общую смертность на уровне всего 10%. Из 1100 американских солдат, раненых в двух битвах за Фаллуджу, бригадам удалось спасти всех, кроме 104, – поразительное достижение. И это стало возможным благодаря, можно сказать, непоколебимому усердию, которое трудно вообразить. Подумайте, например, о том, что нам даже известна статистика того, что происходило с ранеными в Фаллудже. И это только потому, что медицинские бригады, несмотря на хаос и крайнюю усталость, выделяли время и заполняли журналы с описанием травм и их последствий. В 31-м полевом госпитале три старших врача взяли на себя сбор данных; по каждому пострадавшему они заносили более 75 разных фактов – все для того, чтобы позднее можно было проанализировать закономерности в том, что случилось с солдатами и насколько эффективным оказалось лечение. «У нас была маленькая ординаторская с двумя компьютерами, – вспоминает Мерфи. – Бывало, я видел, как поздно ночью, иногда уже за полночь, ребята заносят данные».

Здесь, в нашей родной стране, мы практически не занимаемся таким отслеживанием информации. Спросите в обычной американской больнице о количестве смертей и послеоперационных осложнений в хирургии за последние полгода, и они не смогут вам ответить. Мало где докторов просят собирать эту информацию. Меня подмывает сказать, что у докторов нет времени. Но потом я вспоминаю тех хирургов в Багдаде, сидящих по ночам за компьютерами. Им было настолько важно знать собственные результаты, что они отказывались от сна ради того, чтобы собрать эти данные. Они понимали, что такое пристальное внимание к деталям их собственной работы – такое же как у врачей ВОЗ, работающих над ликвидацией полиомиелита во всем мире, и в отделениях Питтсбургской больницы для ветеранов, стремящихся избавиться от внутрибольничных инфекций, – было единственным шансом добиться большего.

Военные действия продолжались, и медицинским бригадам приходилось сталкиваться с многочисленными непредвиденными обстоятельствами. Война шла гораздо дольше, чем планировалось, количество раненых увеличивалось, и характер ранений менялся. Однако собранные данные оказались чрезвычайно важными. Хирурги, отслеживающие журналы ранений, начали отмечать, например, пугающе высокую частоту ранений, приводящих к слепоте. Солдатам было приказано надевать средства защиты глаз, но оказывается, они считали выданные им защитные очки слишком уродливыми. Как выразился один солдат: «Они похожи на очки, какие носят пенсионеры во Флориде». Поэтому военные отдали дань моде и перешли на более крутые защитные очки марки Wiley. Частота глазных травм заметно снизилась.

Военные врачи обнаружили также, что увеличилось количество травм от взрывов: включая акты террористов-смертников, наземные мины и иные самодельные взрывные устройства, с которыми было особенно сложно справляться. Самодельные взрывные устройства (СВУ) часто дают комбинацию проникающих ранений, тупых травм и ожогов. Поражающей шрапнелью могут быть не только гвозди, болты и тому подобное, но и грязь, одежда и даже кости противника. Жертвы атак с применением СВУ могут истечь кровью от многочисленных, казалось бы, незначительных ран. Поэтому военные обновили индивидуальные аптечки, в том числе повязки экстренной помощи, применяемые как кровоостанавливающие жгуты, которые солдаты могут затянуть одной рукой. Были выданы новые повязки, пропитанные веществом, способствующим более быстрому свертыванию крови. Хирургические бригады, принимающие жертв взрывов, научились сначала накладывать марлевые повязки на кровоточащие раны, а уже потом приступать к полостной операции или другим вмешательствам. И они начали неукоснительно и методично промывать раны, чтобы эффективно удалять вызывающие инфекции инородные тела.

Это не значит, что военные врачи всегда находили решения. По журналам было видно, как много проблем еще не нашли решения. В начале войны в Ираке, например, кевларовые жилеты безотказно предотвращали травмы туловища. Однако хирурги обнаружили, что СВУ способствовали поражениям взрывной волной, распространявшейся снизу вверх под броней и внутрь через отверстия под мышками. Поражения взрывной волной также вызывали беспрецедентное количество того, что ортопеды называют «искалеченными конечностями», – тяжелые повреждения мягких тканей, костей и зачастую сосудов. Это могут быть психологически тяжелые, потенциально смертельные травмы, а ампутация – одно из самых трудных решений в ортопедической хирургии. Обычно при принятии решения военные хирурги руководствуются гражданскими критериями травматизма. Однако изучение их результатов показало, что на этой войне такие критерии ненадежны. Возможно, травмы конечностей были более серьезными или чаще сочетались с повреждениями других органов, в итоге попытки спасти конечности, исходя из традиционных критериев, часто заканчивались неудачей, что приводило к угрожающим жизни кровопотере, гангрене и сепсису.

Большую сложность также представляли поздние осложнения. Хирурги начали отмечать пугающую частоту возникновения эмболии легочной артерии и тромбообразования в нижних конечностях (тромбоз глубоких вен), например, возможно, из-за тяжести повреждений конечностей и необходимости транспортировки раненых на большие расстояния. Согласно первоначальным данным, у 5% раненых, поступавших в Центр имени Уолтера Рида, развивалась эмболия легочной артерии, в двух случаях закончившаяся смертью пациентов. Очевидного решения не существовало. Использовать антикоагулянты – вещества, разжижающие кровь, – у пациентов со свежими ранами, нуждающихся в многочисленных процедурах, казалось неразумным.

Непонятно почему, но раненые солдаты также привезли с собой из Ирака эпидемию инфекций, вызванных мультирезистентной бактерией Acinetobacter baumannii. Подобных инфекций не наблюдалось у солдат из Афганистана, и неизвестно, объясняется ли резистентность использованием антибиотиков, или штаммы, поразившие войска в Иране, уже обладали этим свойством. В любом случае данные по 442 эвакуированным раненым, поступившим в Центр Уолтера Рида в 2004 году, показывали, что 37 из них (8,4%) были инфицированы Acinetobacter – беспрецедентно высокий показатель. Микроорганизмы заражали раны, протезы и катетеры солдат, передаваясь как минимум трем другим пациентам. Позднее раненых, эвакуированных из Ирака, начали планово изолировать по прибытии и проверять на наличие бактерий. В Центре Уолтера Рида также пришлось предпринять меры, чтобы заставить медицинский персонал более ответственно подходить к обработке рук.

Это все сложности медицинского характера. Другие не менее важные проблемы были вызваны изменяющимися условиями войны. По мере того как молниеносные мобильные военные операции сменялись постоянной дислокацией на продолжительные периоды, полевым госпиталям приходилось переходить на стационарный режим. Например, в Багдаде медицинский персонал переехал в больницу «Ибн Сина» (Ibn Sina Hospital) в Зеленой зоне. Такое изменение привело к тому, что за помощью стало обращаться все больше иракских гражданских лиц, но общей политики по ее оказанию не существовало. Некоторые больницы отказывались лечить гражданских, опасаясь, что среди них могут оказаться террористы-смертники, пытающиеся добраться до американцев. Другие принимали иракцев, но, будучи переполненными, особенно больными детьми, испытывали дефицит персонала и материалов.

Запросы на дополнительный персонал и ресурсы поступали со всех уровней. Медицинские потребности армии росли, но новые медики приезжали все реже. Интерес к поступлению на военную службу резко упал. По данным армии, в 2004 году, кроме Мерфи, резерв пополнили всего 14 хирургов. Многие хирурги оставались на второй срок или продлевали свой срок пребывания в войсках. Но их не хватало. Тогда обязанности хирургов общего профиля поручали исполнять военным урологам, пластическим хирургам и кардиоторакальным хирургам. Плановики начали подумывать о том, чтобы приказать хирургам оставаться на третий срок. Министерство обороны объявило, что будет шире использовать финансовые стимулы для привлечения большего числа медицинских работников. Но эта стратегия не сработала. Зарплата никогда не была решающим фактором, а если учесть реальную перспективу оставить семью ради службы за границей и опасный характер работы, этого было недостаточно для того, чтобы вызвать интерес к поступлению на военную службу. К середине 2005 года войны в Ираке и Афганистане продолжались уже дольше, чем американское участие во Второй мировой войне или в любой войне без призыва. В отсутствие воинского призыва бригадам американских военных хирургов было крайне сложно сохранять высокое качество своей работы.

Тем не менее они сохраняли его, по крайней мере до определенного момента. В конце 2006 года медицинские бригады по-прежнему спасали жизни 90% солдат, раненых в бою. Военные врачи продолжали трансформировать свои стратегии лечения пострадавших на войне. Они делали это благодаря решимости учиться в процессе работы, не дожидаясь новых научных открытий. И они делали это в чрезвычайно сложных условиях, принося героические личные жертвы.

Один хирург заслуживает особого признания. Марк Тейлор начал свою военную службу в 2001 году в качестве хирурга общего профиля в армейском медицинском центре «Уомак» в Форт-Брэгге в Северной Каролине (Fort Bragg’s Womack Army Medical Center in North Carolina), согласно условиям получения военной стипендии, благодаря которой он смог учиться в медицинской школе Университета Джорджа Вашингтона за несколько лет до этого. Как и многие другие, он был дважды командирован в Ирак – в первый раз с февраля по май 2003 года, а затем с августа 2003-го и всю зиму следующего года, в составе 782-й передовой хирургической бригады. В 2004 году, 20 марта, в окрестностях Фаллуджи, за четыре дня до возвращения домой, хирург попал под обстрел реактивными противотанковыми гранатами, когда вышел из казармы, чтобы позвонить. Ему был 41 год. Несмотря на все усилия, спасти его не удалось. Ни один врач не заплатил более высокой цены.

Часть II

Поступать правильно

Нагота

В вышедшем в 2001 году фильме «Кандагар», действие которого происходит в Афганистане при власти талибов, есть любопытная сцена, когда врача-мужчину просят осмотреть пациентку. Их разделяет перегородка, что-то наподобие висящего между ними одеяла. Находящаяся за ней женщина закрыта с головы до ног буркой. Врач и пациентка не общаются друг с другом напрямую. Посредником выступает младший сын женщины – ему с виду лет шесть. Он говорит, что у нее болит живот.

– У нее есть рвота? – спрашивает доктор.

– У тебя есть рвота? – спрашивает мальчик.

– Нет, – отвечает женщина достаточно громко, но доктор ждет, как будто ничего не слышал.

– Нет, – передает ему мальчик.

Для осмотра в перегородке вырезано отверстие диаметром пять сантиметров. «Попроси ее встать поближе», – говорит доктор. Мальчик просит. Она приближает рот к отверстию, и доктор заглядывает в него. «Пусть приблизит глаз к отверстию», – говорит он. И осмотр продолжается в таком духе. По-видимому, такими бывают требования правил приличия.

Когда я начинал свою хирургическую практику, мне ничего не было известно об этикете медосмотра. В Соединенных Штатах четкие стандарты отсутствуют, ожидания расплывчаты, и сама эта тема может быть сопряжена с риском. Медицинский осмотр – вещь интимная, а манипуляции врача с обнаженным телом, особенно когда врач – мужчина, а пациент – женщина, неизбежно затрагивает вопросы пристойности и доверия.

Похоже, никто не нашел идеального подхода. Один иранский хирург рассказал мне, как принято проводить медицинский осмотр у него на родине. Он сказал, что не стесняется полностью обследовать пациенток, когда это необходимо, но, поскольку разнополые врач и пациент не могут оставаться наедине, не вызывая в обществе подозрений, при осмотре всегда должен присутствовать член семьи. Женщины не снимают одежду и не переодеваются в халат. Вместо этого они поочередно обнажают тот или иной небольшой участок тела. Медсестру, по его словам, редко просят присутствовать при осмотре: если врач – женщина, в этом нет необходимости, а если мужчина, тогда семья следит за тем, чтобы не происходило ничего неподобающего.

Как я узнал у одного из венесуэльских врачей, с которым познакомился в Каракасе, у пациенток практически всегда есть свидетель при осмотре груди или влагалища, независимо от того, кто врач – мужчина или женщина. «Это способ избежать двусмысленности», – пояснил доктор. Однако присутствовать при осмотре должен медик. Поэтому приглашают медсестру, а семью просят покинуть смотровую. Если подходящего человека найти невозможно или пациент отказывается от чьей-то кандидатуры, осмотр не проводится.

Терапевт из Киева призналась, что не слышала, чтобы врачи использовали сопровождающих. Пришлось объяснять ей, кто это такой. Она сказала, что, если при визите к врачу присутствует член семьи, на время осмотра его просят выйти. На докторе обязательно белый халат. Обращаются к пациентам всегда по имени и отчеству. Никто даже не пытается вести себя неформально, чтобы не усложнять ситуацию. Она полагает подобный подход вполне достаточным для того, чтобы завоевать доверие и не допустить ошибочного истолкования поведения врача.

Похоже, у врача есть разные варианты выбора.

В октябре 2003 года я вывесил расписание своего амбулаторного приема и вскоре уже принимал первых пациентов. Впервые я осознал, что на самом деле остаюсь с пациентами наедине. Ни курирующего врача-ординатора в кабинете или готового прийти; ни суеты персонала приемного покоя за занавеской. Только я и пациент. Вот мы сядем. Вот поговорим. Я спрошу о причине визита, о прошлых проблемах со здоровьем, о принимаемых лекарствах, о семейном и социальном анамнезе. Затем придет время осмотра.

Должен признать, бывали неловкие моменты. У меня было инстинктивное отвращение к халатам для осмотра. В нашей клинике они либо из тонкой ткани, либо из тонкой бумаги, но сидят одинаково плохо. Похоже, они задуманы так, чтобы пациенты чувствовали себя незащищенными и озябшими. Я решил позволить пациентам оставаться в своей одежде во время осмотра, чтобы не ущемлять их достоинство. Если на пациентке с камнями в желчном пузыре была блузка, она могла выправить ее, освободив живот, – это прекрасно работало. Но потом мне попалась пациентка в колготках и платье, а дальше случилось вот что: ее платье оказалось вокруг шеи, а колготки спущены до колен, и мы оба недоумевали, что, черт возьми, происходит. Теоретически провести осмотр по поводу уплотнения в груди легко: женщина может расстегнуть бюстгальтер и приподнять или расстегнуть блузку. Но на деле это выглядело странно. Даже проверка пульса могла представлять проблему. Поднять штанину достаточно высоко, чтобы проверить пульс на бедренной артерии (бедренная артерия нащупывается в паховой складке), невозможно. Пытаться, однако, стащить брюки поверх башмаков… ладно, забудем. В конце концов я стал предлагать пациентам переодеваться в эти проклятые халаты. (Однако мужчин я просил гораздо реже, чем женщин. Я поинтересовался у своей подруги-уролога, переодеваются ли ее пациенты-мужчины в халат при осмотре гениталий или ректальном обследовании. Она сказала, что нет. Оба мы просто просили их расстегнуть молнию и спустить штаны.)

В отношении свидетелей на медосмотрах пациенток у меня не было строгой политики. Оказалось, что я всегда прошу ассистента присутствовать при гинекологических осмотрах, но при обследовании молочных желез обычно нет. В отношении ректальных осмотров я был совершенно непоследовательным.

Я опросил коллег о том, как они поступали, и получил самые разные ответы. Многие говорили, что приглашают сопровождающих для всех гинекологических и ректальных осмотров – «все, что ниже пояса», – но очень редко для осмотра молочных желез. У других кто-то обязательно присутствовал при осмотрах молочных желез и гинекологических осмотрах, но не при ректальных. Некоторые вообще обходились без свидетелей. Действительно, по прикидкам акушера-гинеколога, с которым я поговорил, примерно половина врачей-мужчин в его отделении, как правило, никого не приглашали. Сам он ненавидит слово «свидетель», потому что оно предполагает гарантированное недоверие, но предлагает звать «ассистента» на время гинекологического осмотра и осмотра молочных желез. Однако после первого осмотра лишь некоторые из его пациенток считают, что присутствие ассистента необходимо, сказал он. Если пациентка предпочитает, чтобы ее сопровождали сестра, бойфренд или мать, он не возражает, но у него нет никаких иллюзий относительно того, защитит ли член ее семьи его самого от обвинений в недобросовестном поведении. Поэтому, решая, приглашать ли медсестру в качестве свидетеля, он полагается на собственное восприятие пациента.

Один из наших ординаторов, некоторое время обучавшийся в Лондоне, сказал, что ему кажется странной наша избирательность. «В Британии я бы никогда не стал ощупывать живот пациентки в отсутствии медсестры. Но здесь, в приемном покое, когда я просил медсестру зайти, если мне нужно было провести ректальный осмотр или проверить паховые узлы у женщины, они думали, что я свихнулся. “Просто пойди и сделай это!” – говорили они». «В Англии, – рассказал он, – если необходимо провести осмотр молочных желез, или ректальный осмотр, или даже проверить пульс на бедренной артерии, особенно у молодой женщины, неразумно или даже глупо делать это без свидетеля. Много не надо: достаточно жалобы от одного пациента (“Я пришел с болью в ступне, а доктор начал щупать мой пах”) – и вас могут отстранить от работы для расследования сексуального домогательства».

В Великобритании стандарты строгие: Генеральный медицинский совет, Королевская коллегия врачей и Королевская коллегия акушеров и гинекологов предписывают, чтобы «интимные осмотры» (то есть осмотры молочных желез, гениталий или прямой кишки) пациентов проходили в присутствии сопровождающих, независимо от пола пациента или врача. Свидетель необходим, когда врач-мужчина проводит интимный осмотр пациентки. Присутствовать должна женщина из медицинской бригады, и ее имя нужно указать в карточке пациентки. Если пациентка отказывается от сопровождающего, а обследование не срочное, его следует отложить до тех пор, пока его не сможет провести врач-женщина[12].

В Соединенных Штатах, где нет таких инструкций, наши пациенты имеют слабое представление о том, чего от нас ожидать. Справедливости ради следует сказать, что некоторые минимальные стандарты были установлены. Федерация государственных медицинских советов сформулировала, что касание молочных желез или гениталий в целях, не связанных с медицинской помощью, является сексуальным правонарушением и дисциплинарным проступком. То же самое относится к оральному контакту с пациентом, побуждению пациента к мастурбации в присутствии врача и оказанию медицинских услуг в обмен на сексуальные услуги. Неподобающее сексуальное поведение, не связанное с прикосновениями, но также запрещенное, включает приглашение пациента на свидание, критику сексуальной ориентации пациента, сексуальные комментарии о теле или одежде пациента и приглашение обсудить собственный сексуальный опыт или сексуальные фантазии. Не могу сказать, что в медицинской школе мне никто не рассказывал об этих границах, но хотелось бы думать, что никому это и не требуется[13].

Для врачей, которые ведут себя прилично, сложность заключается в том, что медицинские осмотры неизбежно допускают двоякое толкование. Любой пациент может задуматься: «Доктору действительно нужно трогать меня там?» И когда врач просто интересуется сексуальным анамнезом пациента, может ли кто-то быть уверен в его намерениях? Сам факт, что каждому медику доводилось краснеть во время визита пациента или осознавать, что его мысли ушли в нежелательном направлении, говорит о том, что нарушение приличий возможно.

Порой достаточно одного слова, шутки, замечания о татуировке в неожиданном месте, чтобы повлиять на атмосферу врачебного приема. Один хирург рассказал мне о молодой пациентке, озабоченной уплотнением в ее «сисе». Но когда он в ответ использовал то же самое слово, она ужасно засмущалась и впоследствии на него пожаловалась. Одна моя знакомая отказалась от своего гинеколога после того, как во время вагинального исследования он мимоходом выразил восхищение ее загаром.

Сам осмотр – как и к чему прикасается врач, – разумеется, самая потенциально опасная территория. Если у пациента возникает даже тень сомнения в уместности действий врача, что-то, вероятно, делается неправильно. Какими же тогда должны быть наши подходы?

Существует множество причин установить более строгие, более единообразные профессиональные стандарты. Одна из них – небходимость защитить пациентов от вреда. Около 4% приказов о дисциплинарных взысканиях, издаваемых государственными медицинскими комиссиями в отношении врачей, связаны с нарушениями сексуального характера. Один из 200 врачей в тот или иной момент своей карьеры получает дисциплинарное взыскание за сексуальные домогательства в отношении пациентов[14]. Случались даже такие возмутительные действия, как половой акт с пациентками во время гинекологического осмотра. В подавляющем большинстве случаев участниками были врач-мужчина и пациентка, и практически всегда это происходило в отсутствие сопровождающего лица. В одном штате примерно в трети случаев речь шла о свиданиях с пациентами или сексуальных прикосновениях к ним; в двух третях – о неприличном поведении сексуального характера или неуместных прикосновениях на грани полового контакта.

Более четкие стандарты могут также уменьшить количество ложных обвинений в адрес врачей. В частности, свидетели на медосмотре обеспечивают врачам более надежную защиту при предъявлении подобных обвинений. Это же может предотвратить неподобающее поведение со стороны пациента. Проведенное в 1994 году исследование показало, что 72% студенток и 29% студентов медицинских школ сталкивались по крайней мере с одним случаем сексуального поведения со стороны пациента. Двенадцать процентов сообщали, что пациенты трогали или обнимали их.

И тем не менее стремление избежать неправомерных действий и обвинений не должно быть приоритетом для врачей при осмотре тела пациента. Дело не в том, что проблемы редки (хотя статистика подтверждает это) или что полностью предотвратить непристойное поведение (так называемая нулевая толерантность) невозможно. Дело в том, что меры тотальной профилактики неизбежно приближаются к талибским и рискуют навредить пациентам, препятствуя полному и тщательному обследованию.

Наоборот, самая важная причина учитывать ужесточающиеся стандарты медицинского протокола – это просто повышение доверия и взаимопонимания между пациентами и врачами. Новый неформальный стиль в медицине, когда уже нет белых халатов, а пациенты с врачами иногда обращаются друг к другу по имени, размыл границы, которыми мы когда-то руководствовались. Если врачи не знают правил поведения в смотровой, разве удивительно, что и пациенты их не знают? Или что возникают недоразумения? Мы отвергли старые порядки, но не придумали ничего взамен.

Мой отец, уролог, серьезно размышлял над тем, как не допустить подобных ситуаций неопределенности. Он говорил мне, что, будучи чужаком, иммигрантом из Индии, практикующим в нашем маленьком городке на юге Огайо, с самого начала ощущал неустойчивость своего положения. В отсутствие официальных рекомендаций, благодаря которым пациенты могли быть уверены в том, что его действия – рутинные процедуры уролога, он приложил все усилия, чтобы избежать каких-либо вопросов.

Процесс начинается еще до осмотра. Он всегда надевает галстук и белый халат. Ведет себя исключительно вежливо. Хотя он часто знаком с пациентами за пределами больницы и не отказывается обсудить с ними личные вопросы (темы могут быть любыми – от импотенции до сексуальных отношений), но при этом использует исключительно медицинскую лексику. Если пациентке нужно надеть халат, он выходит из кабинета, пока она переодевается. Он обязательно объясняет, что собирается делать во время осмотра и почему. Если пациент ложится и ему необходимо после этого расстегнуться, он никак не старается помочь. Он надевает перчатки, даже когда нужно просто ощупать живот. Если это пациентка или ребенок младше 18 лет, приглашает поприсутствовать медсестру, независимо от того, «интимный» это осмотр или нет.

Его подход работает. У него много пациентов. О нем никогда не ходит кривотолков. В детстве я знал многих его пациентов, и, похоже, они полностью ему доверяли.

Однако я считаю, что некоторые его методы не очень мне подходят. У моих пациентов могут быть проблемы как выше, так и ниже пояса, а присутствие сопровождающего лица при обычной пальпации живота или увеличенных лимфатических узлов под мышкой кажется мне абсурдным. И я надеваю перчатки только для осмотра гениталий. Тем не менее я постарался воссоздать атмосферу врачебных приемов моего отца – подобающие лексика и форма одежды, сдержанность и точные действия при осмотре. И, поразмышляв о его примере более основательно, я внес изменения: теперь я регулярно привожу ассистентку не только для вагинального исследования, но и для осмотра молочных желез и прямой кишки. «Если не возражаете, я приглашу Джанис? – говорю я. – Она может поприсутствовать при осмотре».

Очень неприятно обнаружить, что достаточно пустяка, чтобы свести на нет успех в медицине. Ты приходишь в эту профессию, вооруженный знаниями и технологиями, и не представляешь себе, что какой-то вопрос этикета может выбить тебя из колеи. Но социальные вопросы оказываются не менее важными, чем научные, например: насколько непринужденным следует быть, насколько формальным, насколько сдержанным, насколько прямолинейным. А еще: насколько готовым извиниться, насколько самоуверенным, насколько озабоченным денежными вопросами. Наша работа против болезни начинается не с генетических или клеточных взаимодействий, а с человеческих. Именно они делают медицину такой сложной и увлекательной. От нашего общения с пациентом зависит, доверяет ли он нам, слышим ли мы его, правильный ли диагноз ставим и правильное ли лечение назначаем. Но в этой науке нет идеальных формул.

Возьмем, например, мое решение приглашать на осмотр свидетелей. Одна знакомая из Манхэттена, которой за 30, рассказала мне о визите к дерматологу по поводу беспокоившей ее родинки. Врачу было за 60, и он вел себя абсолютно профессионально. Когда настал момент осмотреть родинку и проверить, нет ли других под ее тонким халатом, он пригласил сопровождающего. Теоретически это было сделано для того, чтобы она чувствовала себя спокойно и уверенно. На деле пациентка в присутствии женщины-ассистента, наблюдавшей за тем, как дерматолог осматривал ее тело, чувствовала себя еще более незащищенной.

«Было так неловко, – рассказывала моя приятельница. – Сама идея сопровождения осмотра кажется вопиющей: это крайне наэлектризованная ситуация, и, чтобы избежать возможного разбирательства в стиле “он сказал, она сказала”, эта медсестра будет стоять тут молча и бесцельно в углу. От этого чувствуешь себя еще более настороженно, а неадекватность ситуации переходит на уровень “полной боеготовности”. Мне казалось, будто рутинный осмотр превратился в викторианскую мелодраму».

Так что же, помогает ли женщине присутствие наблюдателя чувствовать себя спокойнее при интимных осмотрах врачами-мужчинами? Я бы поставил на то, что привлечение ассистента больше помогает, чем вредит. Но мы не знаем: никаких исследований на эту тему никогда не проводилось. И само это уже свидетельствует о том, насколько мы недооцениваем важность и сложность человеческих взаимодействий в медицине. Обычный, казалось бы, прием у врача может быть сопряжен с самыми разными вещами: от этикета до экономики, от гнева до этики. Взаимоотношения носят глубоко личный характер, в них замешаны обещания, доверие и надежда, и именно от этого зависит успешность действий врача, а не просто от клинического исхода и статистики. И мы должны поступать правильно. Однако что значит правильно обращаться с пациентами, иногда совершенно неясно. Приглашать наблюдателя или нет? Если при осмотре вы обнаруживаете родинку и думаете, что она подозрительная, но другой врач так не считает, пересмотрите вы свой диагноз или нет? Если вы испробовали несколько вариантов лечения, но они не помогли, продолжите вы бороться или прекратите? Приходится делать выбор. Не существует правильного решения на все случаи жизни. Однако есть способы сделать наш выбор лучше.

Врачебный долг

Был обычный понедельник в Высшем суде округа Мидлсекс в Кембридже, Массачусетс. Рассматривались 52 уголовных и 147 административных дел. В зале номер 6А шел суд над Дэниелом Качулем по трем пунктам обвинения в изнасиловании и трем пунктам обвинения в нападении. В зале номер 10В шел суд над Дэвидом Сантьяго по обвинению в незаконном обороте кокаина и незаконном хранении смертоносного оружия. В зале номер 7В шло совещание по срокам рассмотрения гражданского иска «Минихан против Уоллингер» о правонарушении по неосторожности при управлении транспортным средством. А в соседнем зале номер 7А перед судом предстал доктор Кеннет Рид по обвинению во врачебной халатности.

Рид, дерматолог с гарвардским дипломом, практикующий уже 21 год, никогда прежде не привлекался к ответственности за халатность. В тот день его допрашивали по поводу двух медицинских приемов и одного телефонного звонка, имевших место почти десять лет назад. Летом 1996 года терапевт направил к Риду 58-летнюю Барбару Стэнли по поводу темного, похожего на бородавку узелка на левом бедре диаметром примерно шесть миллиметров. В кабинете под местной анестезией Рид срезал верхнюю часть узелка для биопсии. Через несколько дней пришло гистологическое заключение, что практически наверняка это рак кожи – злокачественная меланома. На следующем приеме Рид сказал Стэнли, что образование придется полностью удалить. Для этого потребуется дополнительно срезать вокруг него два сантиметра здоровой кожи. Он волновался по поводу метастазов и рекомендовал провести процедуру немедленно, но пациентка уперлась. Диаметр планируемого иссечения у нее на ноге был бы более семи сантиметров, и она не могла поверить, что действительно необходима такая обезображивающая процедура. Она сказала, что у нее есть подруга, которой ошибочно диагностировали рак и провели ненужную операцию. Рид, однако, настаивал, и к концу обсуждения она позволила ему удалить остатки видимой опухоли на ноге, диаметром всего чуть больше сантиметра, для второй биопсии. Он, в свою очередь, согласился отдать ткани на биопсию другому гистологу, чтобы получить второе мнение.

К удивлению Рида, в новом образце ткани никаких признаков рака не обнаружилось. И когда второй гистолог, доктор Уоллес Кларк, выдающийся специалист по меланоме, исследовал первый образец, он сделал заключение, что первоначальный диагноз был ошибочным. «Сомневаюсь, что это меланома, но полностью исключить не могу», – говорилось в его отчете. Рид и Стэнли обсудили новые данные по телефону в середине сентября 1996 года.

Тут все было ясно, вопросы вызывало то, что происходило во время телефонного звонка. По словам Стэнли, Рид сообщил ей, что в конечном счете меланомы у нее нет – второе мнение о первоначальной биопсии «отрицательное» – и дальнейшей операции не требуется. Рид же запомнил разговор иначе. «Я передал Барбаре Стэнли мнение Уоллеса Кларка, что это доброкачественное образование, называемое невусом Шпица, но он не на 100% уверен в том, что это не меланома, – свидетельствовал Рид. – Я также объяснил ей, что доктор Кларк счел лечение адекватным, что потребуется последующее наблюдение и что доктор Кларк не видит острой необходимости в операции. Я также объяснил Барбаре Стэнли, что это противоречит предыдущему гистологическому заключению и самое благоразумное решение – это позволить мне [удалить дополнительно кожу] на два сантиметра вокруг». Однако она вспылила из-за якобы ошибки в первоначальном диагнозе и заявила, что больше не хочет никаких операций. «В тот момент я снова подчеркнул, что, по крайней мере, она должна регулярно наблюдаться». Но она не хотела снова приходить к нему. Более того, впоследствии она написала ему гневное письмо, обвиняя в неправильном лечении, и отказалась оплачивать счет.

Два года спустя образование появилось снова. Стэнли обратилась к другому врачу, и в этот раз гистологическое заключение было однозначным: глубоко инвазивная злокачественная меланома. Ей сказали, что, вероятно, еще в первый раз следовало сделать полное иссечение. К тому времени, когда ей наконец провели более радикальную процедуру, рак уже распространился на паховые лимфоузлы. Ей назначили годовой курс химиотерапии. Через пять месяцев у нее случился судорожный припадок. Рак распространился на мозг и левое легкое. Она прошла курс лучевой терапии. Через несколько недель Барбара Стэнли умерла.

Но прежде она успела позвонить прямо с больничной койки адвокату. В телефонном справочнике она нашла рекламное объявление некоего адвоката по имени Барри Лэнг, специалиста по делам о врачебной халатности, и в тот же день он навестил ее в больнице. Она сказала ему, что хочет засудить Кеннета Рида. Лэнг взялся за это дело. Шесть лет спустя, выступая в суде Кембриджа от имени детей Барбары Стэнли, он вызвал Рида в качестве первого свидетеля.

Исков о врачебной ошибке боятся, они часто приводят в бешенство, но это не такое уж редкое событие в жизни врача (против меня настоящих обвинений в профессиональной небрежности пока не выдвигалось, но зарекаться не могу). Против среднего доктора, занимающегося практикой, связанной с высоким риском вроде хирургии или акушерства, выдвигают обвинения примерно один раз в шесть лет. В 70% случаев либо истец отзывает иск, либо врач выигрывает дело в суде. Но расходы на защиту велики, а когда врач проигрывает, то по приговору суда присяжных он должен выплатить в среднем полмиллиона долларов. В зависимости от судебного климата в штате, где они практикуют, хирурги общего профиля платят страховые взносы для защиты от судебного преследования от 30 до 300 тысяч долларов в год, а нейрохирурги и акушеры на 50% больше. Эта система кажется иррациональной большинству врачей. Оказывать медицинскую помощь сложно. На этом пути возможны тысячи ошибок, и ни один врач не может избежать порой трагичных оплошностей. Соответственно, иски на шестизначные суммы за неблагоприятный клинический исход представляются врачам злодейством, тем более если на самом деле никакой ошибки не было[15].

Похоже, у каждого врача есть собственная история безумной судебной тяжбы. Однажды на мою мать, педиатра, подали в суд после того, как здоровый двухлетний ребенок, бывший у нее на плановом осмотре, неделю спустя умер от синдрома внезапной детской смерти. В иске утверждалось, что она должна была предотвратить смерть, хотя из самого названия ясно, что смерть приходит без предупреждения. Один из моих коллег оперировал женщину по жизненно важным показаниям – удаление раковой опухоли поджелудочной железы, и единственной благодарностью в ответ был поданный спустя годы судебный иск за то, что у бывшей пациентки развилась хроническая боль в руке. Невероятно, но она винила в этом калий, который ей вводили внутривенно в период восстановления после операции. Есть у меня и собственная история безумной тяжбы. В 1990 году, когда я был студентом-медиком, пожилая женщина на переполненной автобусной остановке в Кембридже споткнулась о мою ногу и сломала плечо. Я оставил ей свой номер телефона в надежде, что она позвонит мне и расскажет, как у нее дела. Она передала номер адвокату, и, когда тот обнаружил, что это коммутатор медицинского колледжа, он попытался подать на меня в суд за халатность, заявляя, что я не смог диагностировать сломанное плечо у женщины, когда пытался ей помочь. (Судебный пристав передал мне повестку в суд на занятии по физиологии.) Когда выяснилось, что я всего лишь первокурсник и не занимался лечением женщины, суд отклонил претензию. После этого адвокат подал на меня иск на полмиллиона долларов, утверждая, что я наехал на его клиентку на велосипеде. У меня не было велосипеда, но я потратил полтора года – и 15 тысяч долларов на судебные издержки, – чтобы доказать это.

Мое дело рассматривалось в том же зале суда, что и дело Рида, и по телу у меня прошла дрожь, когда я узнал это место. Однако не каждый видит систему так, как видят ее врачи, и я пришел в попытке понять эту разницу во взглядах. В зале заседаний суда я занял место рядом с Эрни Броу, сыном Барбары Стэнли. Он сказал мне, что устал за шесть лет мучительной волокиты. Он работал в химической лаборатории в штате Вашингтон, и ему приходилось брать отпуск и тратить деньги из собственных сбережений на оплату гостиниц и авиаперелетов, включая два дня, на которые были назначены слушания, но, когда он приехал, оказалось, что их отменили. «Если бы не просьба матери, меня бы тут не было, но она просила об этом перед смертью, – сказал он. – Она была зла, зла за то, что потеряла все эти годы из-за Рида». Он был рад, что Рида призвали к ответу.

Дерматолог сидел прямо и неподвижно на месте для свидетеля под градом вопросов Лэнга. Он пытался не нервничать. Мой друг, пластический хирург-педиатр, у которого был опыт иска о халатности, рассказал мне об инструкциях, которые дал ему адвокат перед слушанием в суде: не надевать экстравагантных или дорогих вещей. Не улыбаться, не шутить и не хмуриться. Не выказывать гнев или дискомфорт, а также слишком большую уверенность или пренебрежение. Как же тогда нужно выглядеть? Похоже, Рид решил просто сохранять невозмутимость. В каждом вопросе он искал подвох и от напряженных попыток избежать ошибок выглядел встревоженным и оправдывающимся.

«Вы согласны, – спрашивал Лэнг, – что [меланома] вполне излечима, если ее удалить, прежде чем у нее будет шанс распространиться?» Если бы это спросил пациент, Рид с готовностью ответил бы «да». Но когда этот же вопрос задал Лэнг, он замешкался, не зная, как лучше ответить.

– Гипотетически, – сказал Рид.

От такого ответа Лэнг пришел в восторг. Однако самая большая проблема Рида была в том, что он не сохранил заметок о своем телефонном разговоре с Барбарой Стэнли в середине сентября. Он ничем не мог подтвердить собственную версию событий. А истцы, как Лэнг регулярно напоминал присяжным, не должны предъявлять доказательства при отсутствии разумных, обоснованных сомнений в том, что ответчик совершил врачебную ошибку. Лэнгу было нужно, чтобы 10 из 12 присяжных посчитали, что скорее это так, чем нет.

– Вы задокументировали телефонный разговор с Барбарой Стэнли 31 августа, это правда? – спросил Лэнг.

– Правда.

– Ваша ассистентка задокументировала обсуждение между вами и Барбарой Стэнли 1 августа, правильно?

– Правильно.

– Вы задокументировали телефонный звонок в больницу «Малден» (Malden Hospital), правильно?

– Правильно.

– Вы задокументировали телефонный разговор 6 сентября, когда выписали Барбаре Стэнли рецепт на препарат от инфекции, правильно?

– Правильно.

– Значит, вы старались документировать общение с пациентами и телефонные разговоры и у вас это было принято, так?

– Так.

Лэнг гнул свою линию. «По вашим словам, Барбаре Стэнли требовалось иссечение диаметром два сантиметра, так?»

– Именно это я ей предписал.

– И тем не менее вы не сказали доктору Хохману (терапевту Стэнли), что ей нужно иссечение размером два сантиметра, правильно?

– Правильно.

– И вы хотите, чтобы присяжные поверили, что вы сказали об этом Барбаре Стэнли?

– Я хочу, чтобы присяжные поверили в правду – а именно: я сказал Барбаре Стэнли, что ей требуется иссечение размером два сантиметра.

Лэнг заговорил громче. «Вы должны были сказать это Барбаре Стэнли, разве не так?» Он практически назвал Рида лжесвидетелем.

«Я неоднократно говорил об этом Барбаре Стэнли! – протестовал Рид. – Но она отказывалась». Рид пытался сдерживать раздражение, а Лэнг делал все возможное, чтобы дискредитировать его.

– Доктор, сколько статей в журналах вы опубликовали за всю свою карьеру? – спросил Лэнг в другой момент.

– Три, – сказал Рид.

Лэнг поднял брови и пару секунд стоял с раскрытым ртом. «За двадцать лет вы опубликовали три статьи?»

– Доктор, вы много занимаетесь косметической медициной, не так ли? – спросил он через некоторое время.

Я не мог понять, поддаются ли присяжные инсинуациям Лэнга. От его допроса у меня мурашки пошли по коже. Я легко мог представить себя обороняющимся на трибуне ответчика в бессчетном количестве случаев, которые закончились плохо, и я не записывал подробности каждого разговора с пациентом. Лэнг был 60-летним лысым громогласным коротышкой. Он постоянно расхаживал туда-сюда и закатывал глаза в ответ на протесты Рида. Он вел себя беспардонно и неучтиво. Практически стереотип адвоката по делам о халатности – за исключением одного момента, и как раз по этой причине я пришел на это конкретное заседание: раньше Барри Лэнг был врачом.

В течение 23 лет он был успешным практикующим хирургом-ортопедом, опытным специалистом в педиатрической ортопедии. Он даже выступал в качестве свидетеля-эксперта от имени других хирургов. Затем сменил курс, поступил на юридический факультет, оставил медицинскую практику и погрузился в новую карьеру, выступая в тяжбах против врачей. Наблюдая за ним, я задавался вопросом, пришел ли он к другому пониманию ответственности врачей, чем все мы?

Я отправился на встречу с Лэнгом в его офис в центре Бостона, на десятом этаже здания по адресу Стейт Стрит, дом 1, в самом сердце финансового квартала. Он тепло приветствовал меня, и я обнаружил, что мы разговариваем скорее как коллеги-врачи, а не потенциальные противники. Я спросил, почему он бросил медицину и стал адвокатом по делам о халатности? Ради денег?

В ответ Лэнг рассмеялся и сказал, что решение заняться юридической практикой «оказалось финансовой катастрофой». В самом начале он ожидал хоть каких-то гонораров. «Я решил, что возьму несколько дел и, если они будут перспективными, врачи быстро уладят их, чтобы разделаться с ними. Но нет. Я был невероятно наивен. До суда никто никогда ничего не улаживает. Неважно, насколько сильны твои доказательства. Они всегда думают, что правы. Кроме того, ситуация может измениться со временем. А выбирая, заплатить сейчас или заплатить позже, что бы вы предпочли?»

Он занялся адвокатской практикой, сказал он, так как думал, что у него хорошо это получится, думал, что сможет помогать людям, и потому, что после 23 лет работы в медицине, устал от нее. «Когда-то было: “Сегодня две замены бедренного сустава – ура!” – вспоминал он. – Потом стало: “Сегодня две замены бедренного сустава – о-ох”».

Когда я говорил с его женой, Джанет, она сказала, что была потрясена его решением сменить профессию. С того дня, как они познакомились, будучи студентами-выпускниками Сиракузского университета в штате Нью-Йорк, всегда хотел быть только врачом. После окончания медицинского колледжа в Сиракузском университете и ортопедической ординатуры в Темплском университете в Филадельфии он создал оживленную ортопедическую практику в Нью-Бедфорде, штат Массачусетс, и вел насыщенную и разнообразную жизнь. Даже когда он записался на вечерние курсы юридического факультета на юге Новой Англии, всего в нескольких кварталах от своей практики, она ничего не заподозрила. Как она выразилась, муж «постоянно учился». Один год ходил на уроки английской литературы в местном колледже. Другой год – посещал занятия по иудаизму. Лэнг научился управлять самолетом и вскоре уже принимал участие в соревнованиях по высшему пилотажу. Юридический факультет тоже начинался как очередное увлечение. «Это просто из спортивного интереса», – сказал он.

Однако по окончании он сдал экзамен на право заниматься адвокатской практикой и получил лицензию. Лэнг стал сертифицированным государственным защитником и время от времени брал дела неимущих клиентов. В то время ему было 50 лет. Он достаточно долго занимался ортопедической практикой и скопил кучу денег, а юриспруденция начала казаться гораздо увлекательней медицины. В июле 1997 года Лэнг передал свою практику потрясенным партнерам, «и на этом все закончилось», – сказал он.

Лэнг решил: единственное, что он может предложить, – это свои медицинские знания, и попытался начать юридическую практику, защищая врачей. Но, поскольку у него не было опыта, крупные юридические фирмы, занимающиеся защитой по искам о врачебных ошибках, не хотели брать его, а компании, занимающиеся страхованием гражданской ответственности врачей, не посылали ему дел. Поэтому он арендовал небольшой офис и начал работать адвокатом, занимаясь исками пациентов по поводу врачебных ошибок. Несколько тысяч долларов в месяц у него уходило на рекламу на телевидении и в телефонном справочнике, где он фигурировал как «доктор права». После этого пошли звонки. Через пять лет после начала новой карьеры его дела наконец начали рассматриваться в суде. Это был восьмой год его адвокатской практики по делам о врачебных ошибках, и он добился мирового соглашения по крайней мере по 30 делам. Еще восемь были переданы в суд, и большинство из них он также выиграл. За две недели до суда над Ридом он выиграл дело, и присяжные присудили компенсацию в размере 400 тысяч долларов в пользу женщины, у которой во время операции на желчном пузыре был поврежден главный панкреатический проток, из-за чего ей потребовалось несколько операций для его реконструкции. (Лэнгу досталось более трети от этой суммы. Согласно закону штата Массачусетс, адвокаты получают до 40% от первых 150 тысяч долларов, 33,3% от следующих 150 тысяч долларов, 30% от следующих 200 тысяч долларов и 25% от сумм свыше полумиллиона.) Сейчас у Лэнга на рассмотрении было не менее 60 дел. Если когда-то у него и были проблемы с деньгами, они уже закончились.

Лэнг сказал, что получает от 10 до 12 звонков в день, главным образом от пациентов или их семей, некоторых направляют к нему другие юристы, которые не занимаются делами о врачебных ошибках. Большинство из них он отклоняет. Он хочет хорошее дело, а хорошее дело, по его словам, должно отвечать двум требованиям. «Первое – нужен врач, проявивший халатность. Второе – нужен врач, причинивший вред». Многие дела не удовлетворяют этим двум требованиям. «Однажды мне позвонил один чувак. Говорит: “Я прождал в приемном покое четыре часа. Других принимали без очереди, а мне было очень плохо”. Я говорю: “И что же случилось в результате?” “Ничего, но я не должен был ждать четыре часа”. Ну это же смешно».

Некоторые звонившие столкнулись с халатностью врачей, но практически без каких-либо последствий. В типичном случае женщина обращается к врачу по поводу уплотнения в груди, а ей говорят, причин для волнений нет. И все же, обеспокоенная, она обращается к другому врачу, ей делают биопсию, и она узнает, что у нее рак. «И вот она звонит мне и хочет засудить первого доктора, – сказал Лэнг. – Ну да, первый доктор проявил халатность. Но каков ущерб?» Ей вовремя поставили диагноз, и она прошла курс лечения. «Ущерба нет».

Я спросил его, каким должен быть потенциальный ущерб, чтобы он решил, что делом стоит заняться. «Это все интуитивно», – сказал он. Его расходы по делу обычно составляют от 40 до 50 тысяч долларов. Поэтому он бы никогда не взялся, скажем, за дело по стоматологии. «Назначат ли мне присяжные компенсацию в размере 50 тысяч долларов за потерю зуба? Ответ – нет». Чем больше ущерб, тем лучше. Как сказал мне другой адвокат: «Я ищу телефонный номер» – ущерб, исчисляемый семизначной цифрой.

Другой момент – какое впечатление произведет истец на присяжных. У кого-то может быть отличное дело на бумаге, но Лэнг выслушивает все с точки зрения присяжных. Достаточно ли ясно выражается этот человек? Не покажется ли другим, что он неразумный или странный? Действительно, ряд адвокатов, с которыми я беседовал, подтвердили, что характер истца, а не только причиненный вред бывает ключевым фактором при присуждении компенсаций. Вернон Гленн, крайне успешный судебный адвокат из Чарльстона, Южная Каролина, сказал мне: «Идеальный клиент – это тот, который соответствует социальному, политическому и культурному эталону, сложившемуся в том регионе, где ты находишься». Он рассказал мне о деле, которое у него было в округе Лексингтон, Южная Каролина, – консервативном, благочестивом христианском округе, в котором на выборах 2004 года 72% проголосовало за Джорджа Буша и присяжные в котором критически настроены к адвокатам, занимающимся делами о врачебной халатности.

Но его истцом была белая христианка 30 с чем-то лет с тремя маленькими детьми, которая из-за врачебной ошибки потеряла мужа – трудолюбивого 39-летнего автомеханика, который любил гонки серии NASCAR, в течение последних 20 лет голосовал за республиканцев и своими руками соорудил пристройку к коттеджу, в котором они жили. Во время рутинной операции на желчном пузыре врачи травмировали его кишечник, но не заметили этого (после того как его выписали из больницы, жена несколько раз звонила по поводу усиления боли, но ей просто порекомендовали дать ему больше обезболивающих), в конце концов он потерял сознание и умер. У женщины была правильная речь, она была привлекательной, но не настолько, чтобы смутить присяжных. Она не казалась обозленной или жаждущей мести, но явно скорбела и нуждалась в помощи. Если бы эта семья не говорила по-английски, если бы у мужа была длинная история психических заболеваний, или алкоголизма, или курения, если бы они судились в прошлом или имели судимость, Гленн, возможно, и не взялся бы за это дело. Он сказал, что «она была чертовски близка к идеальному клиенту». За день до суда ответчики согласились на выплату компенсации в размере 2,4 миллиона долларов.

Из 60 человек, обратившихся к Барри Лэнгу за неделю, он может взяться за два дела и начать анализировать медицинские документы в поисках веских доказательств халатности. Многие юридические фирмы имеют в своем штате медсестру или фельдшера для первичного анализа. Но Лэнг самостоятельно собирает все медицинские записи, упорядочивает их в хронологическом порядке и просматривает страницу за страницей.

Существует юридическое определение халатности («когда врач нарушил свой долг по оказанию медицинской помощи»), но я хотел узнать, как его формулирует Лэнг, исходя из своего опыта. Тот сказал, что если находит ошибку, которая привела к причинению вреда, а врач мог бы не допустить ее, то, с его точки зрения, речь идет о халатности.

Для большинства врачей это настораживающее определение. Учитывая сложность многих случаев – неясные диагнозы, деликатные операции, – мы все становимся причиной серьезных осложнений, которых можно было бы избежать. Я рассказал Лэнгу о нескольких своих пациентах: мужчине с сильным кровотечением после лапароскопической операции на печени, пациентке, которая после операции на щитовидной железе охрипла на всю жизнь, женщине, чей рак груди я не смог диагностировать в течение нескольких месяцев. Все это были сложные случаи. Но, оглядываясь на них, я также вижу, что мог сделать лучше. Выдвинул бы он иск против меня? Если бы ему удалось показать присяжным, как я мог избежать вреда, и если бы ущерб был существенным, «я бы в мгновение ока подал против вас иск», – сказал он. Но что, если бы у меня был хороший послужной список среди хирургов и в целом отличные клинические исходы и добросовестное отношение к делу? «Это не имело бы значения, – сказал он. – Единственное, что имеет значение, – это мои действия в рассматриваемом деле. Это все равно что управлять машиной: у меня может быть отличная история вождения, но, если однажды я проеду на красный свет и собью ребенка, это будет считаться преступлением по халатности».

Лэнг настаивает, что не ведет священную войну против врачей. В свою бытность хирургом он и сам столкнулся с тремя судебными исками о халатности. Один из них касался артроскопии, которую он проводил молодой женщине с разорванным хрящом в колене, вызванным спортивной травмой. «Несколько лет спустя, – продолжал он, – она подала на меня в суд, потому что у нее развился артрит коленного сустава – известный, часто неизбежный исход». Вопреки его желанию, страховщик договорился с пациентом о выплате, которую Лэнг назвал «компенсацией неприятностей», – пять тысяч долларов или около того, – так как это было дешевле, чем оплачивать судебные издержки.

В другом случае рабочий с травмой запястья, в результате которой у него онемели три пальца, подал на него в суд, после того как попытка Лэнга устранить онемение только усугубила его и человек не смог работать. Как объяснил Лэнг, он предупреждал пациента, что операция связана с повышенным риском. Сделав разрез, он обнаружил, что главные нервы скованы толстым слоем рубцовой ткани. Высвободить их было чрезвычайно трудно: все равно что пытаться отклеить скотч от обоев, сказал он. И некоторые нервные волокна неизбежно оказались выдернуты. Но страховщик сомневался, что этот аргумент возобладает в суде, и договорился на компенсацию в размере 300 тысяч долларов. Оба дела казались незаслуженными, и Лэнг был раздражен, как был бы раздражен любой другой врач.

Третье дело, однако, стало результатом явной ошибки, и, хотя инцидент случился два десятка лет назад, он по-прежнему не может вспоминать о нем спокойно. «Я мог сделать больше», – сказал он мне. Пациентом был мужчина 60 с чем-то лет, которому Лэнг запланировал замену коленного сустава. За несколько дней до операции мужчина пришел к Лэнгу на прием с жалобой на боль в голени. Лэнг рассматривал возможность тромбоза глубоких вен – сгустка крови в ноге, но решил, что это маловероятно, и не назначил дальнейшего обследования. Однако у пациента действительно оказался тромбоз глубоких вен, и когда через два дня тромб оторвался, то попал в легкие и убил его. Страховщик Лэнга уладил вопрос примерно за 400 тысяч долларов.

«Если бы я был на стороне истца, взялся бы я за это дело против себя? – сказал он. – Да».

Быть ответчиком тяжко, вспоминает Лэнг. «Это ужасное ощущение. Ни один врач не причиняет вред своему пациенту намеренно». Тем не менее он настаивает, что даже в то время относился к подобным процессам философски. «Быть подсудимым – будто из тебя высасывают все соки, но нужно понимать, что это издержки бизнеса. Я имею в виду, что каждый в жизни может допустить служебную ошибку, неважно кто ты – врач, автомеханик или бухгалтер. Неосторожные поступки случаются, именно поэтому ты и покупаешь страховку. Если ты оставляешь дома включенной духовку и дом сгорает – это твоя небрежность. Это не значит, что ты преступник». По его мнению, общественность вправе ожидать: если врач причинит кому-то серьезный вред в результате некачественного лечения или явной ошибки, он должен нести ответственность за последствия.

Три судебных иска, предъявленных Лэнгу за время его врачебной карьеры, как мне показалось, отражают картину вокруг дебатов о врачебной халатности. Два из трех исков против него оказались необоснованными, и, что бы Лэнг сейчас ни говорил, нельзя сбрасывать со счетов потери для нашей системы и в деньгах, и в доверии. Но один из исков касался настоящей ошибки, которая стоила жизни человеку. Разве в таких случаях врачи не в долгу перед пациентами и их семьями?

Билл Франклин – мой знакомый врач, более 40 лет проработавший в Массачусетской больнице общего профиля (Massachusetts General Hospital – MGH) в Бостоне. Он специализируется на лечении тяжелых, угрожающих жизни аллергий. Но еще он – отец. Много лет назад его сын Питер, бывший тогда студентом второго курса Медицинской школы Бостонского университета, позвонил ему, чтобы сказать, что плохо себя чувствует. У него были потливость, кашель, и он чувствовал себя изможденным. Франклин пригласил его в клинику и осмотрел. Он не нашел очевидного объяснения симптомам своего сына, поэтому направил его сделать рентген грудной клетки. Позже в тот же день позвонил радиолог. «У нас большие проблемы», – сказал он Франклину. Рентген показал опухоль, заполняющую грудную клетку Питера и сдавливающую легкие. Это была одна из самых больших опухолей среди тех, с которыми приходилось сталкиваться радиологу.

Взяв себя в руки, Франклин позвонил Питеру домой и сообщил ему и его молодой жене страшную новость. У них было двое детей, они жили в маленьком домике с кухней, в которой шел ремонт. Их жизнь остановилась. Питера положили в больницу, и биопсия показала, что у него лимфома Ходжкина. Ему назначили высокодозную лучевую терапию широким полем, чтобы захватить грудную клетку и шею. Тем не менее Питер был полон решимости вернуться к учебе. Он спланировал сеансы облучения так, чтобы они не мешали занятиям, даже после того как левая половина диафрагмы оказалась парализованной, а левое легкое повреждено настолько, что он не мог нормально дышать.

Для лучевой терапии опухоль оказалась слишком обширной. Она активно разрасталась и уже распространилась на два лимфатических узла внизу живота Питера. Врачи сказали его отцу, что это один из самых тяжелых случаев, которые они когда-либо видели. Питеру требовались несколько месяцев химиотерапии. От нее ему будет плохо, и она сделает его бесплодным, но, по их словам, это должно было сработать.

Франклин не мог понять, как опухоль смогла достичь таких размеров у всех под носом. Размышляя о болезнях и лечении Питера на протяжении многих лет, он вспомнил, что за четыре года до того у Питера удалили зубы мудрости. Операция проводилась под общей анестезией, на ночь он остался в MGH, и ему должны были сделать рентген грудной клетки. Франклин попросил одного из радиологов найти тот старый рентгеновский снимок и взглянуть на него еще раз. Радиолог сказал ему, что образование видно на снимке. Более того, его видел и первый радиолог, смотревший снимок грудной клетки Питера. «Рекомендуется провести дополнительное обследование», – говорилось в отчете четырехлетней давности. Но Франклинам об этом никто не сказал. И челюстно-лицевой хирург, и ординатор хирургического отделения записали в карте Питера, что все в норме.

Если бы опухоль пролечили тогда, Питеру практически наверняка хватило бы одной лучевой терапии и при значительно менее токсичных дозах. Теперь казалось маловероятным, что он закончит медицинскую школу, если вообще выживет. Билл Франклин был вне себя. Как такое могло случиться, тем более с врачом нашей больницы? На какую поддержку могут рассчитывать жена и дети Питера?

Тысячи людей, находящихся в аналогичных обстоятельствах, подают иски о халатности, чтобы получить ответы на такие вопросы. Но Билл Франклин хотел не этого. Врачи, занимавшиеся лечением его сына, были коллегами и друзьями, а он не в восторге от системы судебных преследований за халатность. На него самого подавали в суд. У него была давняя пациентка с тяжелой астмой, которой он прописал стероиды, чтобы облегчить ей дыхание во время приступа. Ее состояние улучшилось, но высокие дозы стероидов вызвали продолжительное психическое расстройство, и ей пришлось лечь в больницу. В иске утверждалось, что Франклин по халатности прописал ей стероиды, зная о риске, связанном с ними, и, следовательно, несет финансовую ответственность за последствия. Франклин был в ярости. У нее была проблема, угрожающая жизни, и он использовал лучшие из возможных методов лечения.

Теперь ради Питера он решил встретиться с директором больницы. Он попросил провести небольшое расследование того, как была допущена эта ошибка и как ее предотвратить в будущем; он также хотел заручиться финансовой поддержкой для семьи Питера. Директор сказал ему, что не может с ним это обсуждать. Он сказал, что ему нужен адвокат. А по-другому нельзя? Франклин хотел знать. Нельзя.

Именно в этом мы, медики, потерпели неудачу. Когда в процессе лечения происходит что-то плохое, а пациент и его семья хотят знать, было ли это неизбежно или произошла ужасная ошибка, куда им следует обратиться? Большинство людей обращаются в первую очередь к врачам. Врачи несут моральную ответственность за то, чтобы сообщать пациентам, когда из-за ошибки им причинили вред. Но что, если они не проявляют чуткости, если кажется, что они больше беспокоятся о судебном иске, чем о пациенте, или их объяснения звучат не вполне убедительно? Люди часто звонят адвокату, просто чтобы он помог им выяснить, что произошло.

«Большинство людей толком не знают, чего они от меня хотят, – сказал мне Вернон Гленн, судебный адвокат Южной Каролины. – Часто они получают неофициальную информацию от медсестер, которые говорят: “Это была просто ошибка. Этого не должно было случиться”». Семьи просят его взглянуть на медицинские документы. Если ущерб или травма серьезные, он просит эксперта просмотреть документы. «И ты не представляешь, как часто мы говорим: “Произошло вот что. Думаем, это не предмет судебного разбирательства”. А они в ответ: “По крайней мере, теперь мы знаем, что случилось”».

Адвокаты по делам о халатности вряд ли являются самыми беспристрастными экспертами в вопросах медицинской помощи, но медицина не предлагает реальной альтернативы – потому что мы, врачи, как правило, не желаем нести финансовую ответственность за последствия своих ошибок. Действительно, единственный довод, который убеждает многих врачей откровенно признать ошибку, заключается в том, что тем самым они могут избежать судебного иска со стороны пациента.

Тем не менее когда ситуация становится диаметрально противоположной и от медицинской ошибки пострадал кто-то из близких врача, наши взгляды, похоже, меняются. В ходе недавнего национального опроса врачам и людям других профессий предложили следующий случай: «Во время операции хирург дает указание ввести антибиотик 67-летнему мужчине, не заметив в его карте записи о том, что у него аллергия на этот препарат. Ошибку замечают только после ввода антибиотика, и, несмотря на все усилия, в результате пациент умирает. Что нужно сделать?» В отличие от 50% не связанных с медициной граждан, почти никто из врачей не считал, что у хирурга должны отобрать лицензию. Но 55% врачей сказали, что подали бы на хирурга в суд за халатность.

Именно так, с некоторой тревогой, решил поступить Билл Франклин. Друзья-юристы предупредили его, что в случае плохого исхода дела ему, возможно, придется уволиться из больницы. Он любил больницу и свою практику, а челюстно-лицевой хирург, лечивший Питера, был другом. Но его сыну был причинен вред, и он чувствовал, что Питер и его молодая семья имеют право на компенсацию за все свои потери и страдания. Сам Питер был против иска. Он боялся, что судебный иск может настроить врачей против него и они не станут лечить его должным образом. Но его убедили согласиться.

Сначала Франклинам сказали, что ни один адвокат не возьмется за это дело. Ошибка была допущена четыре года назад – больше, чем трехлетний срок давности, установленный законом. Как и в большинстве других штатов в то время, подать гражданский иск по случаю, произошедшему в далеком прошлом, было нельзя – и неважно, что Питер узнал об этой ошибке, только когда оказалось слишком поздно. Затем они нашли молодого бостонского судебного адвоката по имени Майкл Мон, который довел дело до Верховного суда Массачусетса и в 1980 году добился внесения изменений в закон. Разбирая дело «Франклин против Массачусетской больницы и др.», суд постановил, что отсчет срока давности должен начинаться с момента обнаружения вреда, и суды руководствуются этим прецедентом и поныне. Поправка позволила возбудить дело.

Судебный процесс состоялся в 1983 году в городе Дедхэм, в том же здании суда, где 60 лет назад были осуждены за убийство анархисты Сакко и Ванцетти. «Я мало что помню о суде, я вытеснила его из памяти, – говорит Бев Франклин, мама Питера. – Но я помню зал заседаний. И я помню, как Майкл Мон произнес слова, которых мы так долго ждали: “Леди и джентльмены, у этого молодого человека в груди тикала бомба замедленного действия. И в течение четырех – четырех лет – врачи не делали ничего”». Суд продолжался четыре дня. Присяжные вынесли вердикт в пользу Питера и присудили ему компенсацию в размере 600 тысяч долларов.

Билл Франклин говорит, что в больнице никаких негативных последствий для него не было. Его коллеги, видимо, все понимали, а врачи Питера сделали для него все возможное. К концу долгого года, после шести полных курсов химиотерапии, в лимфатических узлах в грудной клетке Питера все еще таились остаточные раковые клетки. Ему был назначен новый курс химиотерапии, который ослабил его иммунную систему настолько, что он чуть не умер от вирусной инфекции легких. Он пролежал в больнице несколько недель и в конце концов был вынужден взять академический отпуск. После вирусной инфекции всякий раз, когда он занимался чем-то, что требовало большего напряжения, чем подъем на половину лестничного пролета, у него появлялась одышка, а также возникала жгучая невралгия в ступне. Его брак медленно распадался; несчастье может либо сблизить людей, либо отдалить друг от друга, и это несчастье разделило Питера и его жену.

Но Питер выжил. В конце концов он закончил медицинскую школу и решил заняться радиологией. Ко всеобщему удивлению, его не взяли на программы ординатуры, на которые он нацеливался в первую очередь. Декан Бостонского университета позвонил председателю одной из программ по радиологии, чтобы узнать почему. «Этот парень – маргинал! Он судится с врачами!» – таков был ответ. Декан рассказал историю Питера председателю, а потом спросил: «Если бы это был твой сын, что бы ты сделал?» После этого Питера приняли. Он выбрал программу Бостонского университета, а по окончании его пригласили в штат. Вскоре его поставили заведовать отделением. Он снова женился, сейчас ему 58 лет, он специалист по томографии опорно-двигательного аппарата, у него усы щеточкой, седина в волосах и хронические проблемы с легкими и печенью, вызванные химиотерапией. В 2000 году он создал группу телерадиологии, которая сейчас занимается анализом изображений для 150 центров по всей стране. Он также является специальным консультантом профессиональных спортивных команд, в том числе «Сан-Диего Чарджерс» и «Чикаго Беарз».

Он говорит, что пройденные им испытания научили его быть исключительно внимательным в работе. Он создал ревизионную комиссию для выявления и анализа ошибок. Тем не менее самая большая статья бюджета в его группе – страхование от халатности. Оказывается, наиболее распространенные случаи возбуждения дел по халатности в стране – это обвинения врачей в ошибках наподобие той, с которой однажды столкнулся Питер: неустановленный или слишком поздно поставленный диагноз. Я спросил его, как он воспринимает свою ответственность за судебный иск, после которого стало легче выдвигать подобные обвинения. Он поморщился и помедлил с ответом.

«Я думаю, что система защиты от халатности вышла из-под контроля, – сказал он в конце концов. – Я думаю, мой небольшой опыт не имеет к этому отношения – система просто кишит проблемами. Но, если ты пострадал, ты пострадал. Если мы напортачили, я считаю, мы должны получить по заслугам». Разве он не противоречит сам себе? Нет, противоречие заключается в системе. Немногие из тех, кто заслуживает компенсации, на самом деле ее получают. Его дело было необычным в том, что он действительно получил компенсацию, но потребовалось семь лет борьбы, прежде чем все апелляции и протесты были окончательно отклонены. В то же время слишком много не имеющих на то оснований пациентов судятся, что влечет за собой огромные расходы и страдания. На его взгляд, система порочна по своей сути.

Парадокс здравоохранения заключается в том, что, как бы хорошо ни оказывалась медицинская помощь, никогда не бывает все безупречно. Медицина день за днем дарит людям годы здоровой жизни, которых в противном случае они были бы лишены. С 1950-х годов смертность от сердечных заболеваний снизилась кардинально, почти на две трети. Риск смерти от инсульта упал более чем на 80%. Частота выживаемости при раке теперь составляет 70%. Но для этих достижений потребовались лекарства, аппараты и операции, а главное – решения, которые могут так же легко навредить людям, как и спасти их. Именно благодаря нашим огромным успехам в случае неудачи люди не могут не задаваться вопросом, что пошло не так.

Я – хирург и в следующем году проведу примерно 350 операций: от экстренного грыжесечения до удаления раковой опухоли щитовидной железы. У шести, может быть, восьми пациентов – это около 2% – дела пойдут не очень хорошо. У кого-то разовьется опасное для жизни кровотечение. Или я задену важный нерв и он окажется поврежден. Или я поставлю неправильный диагноз. Что бы там ни говорил Гиппократ, иногда мы вредим. Исследования серьезных осложнений показывают, что обычно около половины из них неизбежны, и в таких случаях я мог бы найти некоторое утешение в этом факте. Но что касается второй половины неудач – это результат оплошности, которая порой может навсегда изменить чью-то жизнь. Общество все еще ищет адекватный способ оценки таких случаев. Неужели врачи, которые совершают ошибки, злодеи? Нет, потому что тогда мы все злодеи. Но вред, причиняемый нами, позорит нас.

Я смотрю много соревнований по бейсболу и часто думаю о задаче третьего бейсмена. За сезон у третьего бейсмена будет примерно столько же шансов вывести игрока в аут, сколько у меня оперировать. Самые лучшие (такие игроки, как Майк Лоуэлл, Хэнк Блэлок, Билл Мюллер) делают это идеально почти каждый раз. Но в 2% случаев даже они роняют мяч или бросают его над головой первого бейсмена. Никто, играя полный сезон, не избегает глупых ошибок. Когда такое происходит, болельщики освистывают и осмеивают игрока. Если его ошибка будет стоить победы, на него начнут орать. Но представьте себе, что каждый раз, когда Майк Лоуэлл промахивается при броске, ошибка будет лишать жизни или портить ее тому, кто вам дорог. Одна ошибка оставит старика с трахеостомией; другая усадит молодую женщину в инвалидное кресло; третья на всю жизнь повредит мозг ребенку. Товарищи по команде все равно будут сочувствовать Лоуэллу, а остальные? Некоторые захотят броситься на поле, требуя его крови. Другие вспомнят все эпизоды, когда он спасал игру, и простят ему его провалы. Но никто больше не будет относиться к нему по-прежнему. И никто не будет радоваться, если игра продолжится, как будто бы ничего не случилось. Мы бы хотели, чтобы он выказал сожаление, взял на себя ответственность. Мы бы хотели, чтобы людям, которым он причинил вред, была оказана значимая помощь.

Такова наша ситуация в медицине, и судебные разбирательства оказались исключительно неудовлетворительным решением. Они дороги, растянуты во времени и мучительны. И помогают они очень немногим. Девяносто восемь процентов американских семей, пострадавших от медицинских ошибок, не подают в суд. Они не в состоянии найти адвокатов, которые сочли бы их подходящими истцами, либо они просто слишком запуганы. Из тех, кто подает в суд – а это примерно 55 тысяч в год, – большинство проигрывает. В конечном итоге из 100 заслуживающих компенсации семей менее чем одной достаются хотя бы какие-то деньги. Остальные не получают ничего: ни помощи, ни даже извинений. И во всех нас проявляется только худшее.

Существует альтернативный подход, разработанный для людей, пострадавших в результате вакцинации. Вакцины защищают десятки миллионов детей, но каждый год один из десяти тысяч или около того страдает от побочных эффектов. В период с 1980 по 1986 год адвокаты, специализирующиеся на возмещении личного ущерба, подали в американские суды иски против врачей и производителей на сумму более 3,5 миллиарда долларов. Когда они начали выигрывать дела, цены на вакцины подскочили и некоторые производители ушли из бизнеса. Запасы вакцин сократились. Возник дефицит. Поэтому пришлось вмешаться Конгрессу. Теперь цена на американские вакцины включает надбавку в 75 центов (около 15% от общей стоимости), которая перечисляется в Фонд детей, пострадавших в результате вакцинации. Программа не пытается отделить тех, кому был причинен вред по халатности, от тех, кто пострадал, потому что им не повезло[16]. Экспертная комиссия составила перечень известных негативных последствий, вызываемых вакцинами, и, если у вас есть одно из них, фонд компенсирует медицинские и иные расходы. Если вы не удовлетворены, можете подать в суд. Но мало кто это делает. С 1988 года выплаты по этой программе составили в общей сложности 1,5 миллиарда долларов. Так как это прогнозируемые и равномерно распределяемые расходы, производители вакцин не просто вернулись на рынок, но и создали новые вакцины, включая вакцины от гепатита, ветрянки и рака шейки матки. Программа также публикует данные по производителям – у кого были судебные иски и за что, в то время как в медицинских делах выплаты по судебным решениям практически всегда скрыты от глаз. У этой системы есть недостатки, но она помогла гораздо большему количеству людей, чем могли бы суды.

Главная проблема любой системы, хотя бы отдаленно сопоставимой с этой по части справедливости и эффективности, заключается в том, что при более широком применении она оказалась бы погребена под исками. Даже если бы на каждого врача в год приходился всего один пациент, получивший ущерб и заслуживающий компенсации (весьма оптимистичное допущение), полная компенсация превысила бы расходы на все медицинские услуги в Америке. Такая система была бы практичной, только если были бы установлены твердые и, возможно, кажущиеся произвольными ограничения прав на получение компенсаций, а также их размеров. В Новой Зеландии решились на такую систему[17]. В течение примерно 30 лет она предлагала компенсации ущерба здоровью по вине медиков в редких (менее 1% случаев) и тяжелых (приводящих к смерти или длительной нетрудоспособности) случаях. Как и в ситуации с американским фондом вакцинации, попыток отсортировать жертвы ошибок от жертв невезения нет. Тем, кого признают пострадавшими, программа оплачивает потерю дохода, медицинские расходы, а при постоянной нетрудоспособности – дополнительную фиксированную сумму за причиненные страдания. Деньги перечисляются в пределах девяти месяцев с момента подачи заявки. Гигантских, произвольных внезапных выплат, как в нашей системе, нет, но общественность считает эти суммы разумными и никаких громких требований вернуть эти дела на рассмотрение в суд нет.

Единственное, что можно сказать в защиту нашей системы компенсации преступной небрежности врача, – она направила в цивилизованное русло бушующие по этому поводу страсти. Возможно, это и не рациональная система, но все-таки она дает людям с самыми ужасными травмами возможность бороться. Время от времени с ее помощью из врача вытягивают достаточно денег, чтобы получить не только компенсацию, но и удовлетворение от сурового наказания, неважно, справедливого или нет. И хотя большинство истцов не получают ничего, люди, чьи близкие пострадали от осложнений, потом не бунтуют в коридорах больниц, как это делали семейные кланы в некоторых странах.

Каждые несколько лет в Соединенных Штатах наблюдается всплеск усилий по «реформированию» нашей системы компенсаций в связи с врачебными ошибками. Более половины американских штатов установили лимиты на суммы выплат, которые присяжные могут присудить пострадавшим. Но никакие лимиты не сделают систему более справедливой или менее разочаровывающей как для врачей, так и для пациентов. Они просто произвольно устанавливают предельные выплаты, чтобы хотя бы на время врачи могли позволить себе страховые взносы.

С лимитом или без него, за следующие десять лет я потрачу более половины миллиона долларов на страховые взносы. Лучше бы я перечислял эти деньги в фонд помощи моим пациентам, пострадавшим от осложнений в результате моего лечения, даже если этот фонд не может быть таким щедрым, как нам хотелось бы. Однако реальных шансов на это сейчас нет. В настоящий момент нам приходится обходиться тем, что имеем.

В зале заседаний 7А суда им. Эдварда Дж. Салливана в Кембридже, после семи лет судебных разбирательств, более 20 тысяч долларов выплат в пользу медицинских экспертов, судебных приставов, секретарей суда, судьи и адвокатов защиты, чей час стоит 250 долларов, плюс драгоценное время в перегруженном расписании суда, а также почти две недели, вычеркнутые из жизни принудительно привлеченных к процессу 14 присяжных, Барри Лэнг стоял на трибуне суда, собираясь выступить с заключительным словом от имени наследников Барбары Стэнли. Впервые в течение всего заседания Лэнг прекратил ходить туда-сюда. Он говорил медленно и четко. В его изложении история казалась ясной и понятной. Во время того рокового телефонного разговора, утверждал он, Рид не предложил Стэнли варианта более радикального иссечения кожи, которое могло бы спасти ей жизнь. «Доктор Рид не преступник, – сказал Лэнг, обращаясь к присяжным. – Но он проявил небрежность, и его небрежность оказалась ключевым фактором, приведшим к смерти Барбары Стэнли».

Однако это совсем не простой случай. Как утверждал адвокат Рида в своем заключительном обращении к присяжным, перед Ридом стояла сложная медицинская проблема: гистологи, которые противоречили друг другу по поводу того, показала ли первая биопсия рак кожи, вторая биопсия, которая не помогла однозначно поставить диагноз, и недоверчивая пациентка, которую в первую очередь раздражало как раз то, что он делал слишком много. Было далеко не однозначно – тогда или задним числом, – что более радикальное иссечение поможет. Под микроскопом границы ткани, которую Рид иссек вокруг опухоли Стэнли, выглядели чистыми. Соответственно, его эксперты засвидетельствовали, что на тот момент рак, скорее всего, уже распространился по организму и что более обширное иссечение ничего бы не изменило. Кроме того, Рид упорно настаивал на том, что с самого начала предложил Стэнли вариант более радикального удаления образования.

После того как адвокаты выступили с заключительным словом, судья Кеннет Фишман проинструктировал присяжных. Сын Стэнли, Эрни Броу, сидел в первом ряду галереи с одной стороны, а Кеннет Рид – с другой стороны, на один ряд дальше. Оба казались опустошенными. К тому времени, как судья закончил, было уже поздно, и, к разочарованию Броу и Рида, он объявил перерыв до завтра. Оба ожидали, что решение будет принято к концу дня.

На следующее утро присяжные наконец-то приступили к обсуждению. Незадолго до полудня служащий суда объявил, что присяжные вынесли вердикт: доктор Кеннет Рид не проявил халатности при лечении Барбары Стэнли. Сын Стэнли сидел ссутулившись, глядя в пол, и долго не двигался. Барри Лэнг сразу вскочил и принялся собирать свои бумаги. «Это было трудное дело», – сказал он. Рид не пришел в суд, чтобы выслушать вердикт. Он провел все утро в своем кабинете, принимая пациентов.

Сдельная работа

Чтобы стать врачом, приходится так много учиться, не поднимая головы, стараясь не опозориться и просто продержаться до следующего дня, что испытываешь потрясение, когда приближаешься к финишу и вот уже кто-то пожимает тебе руку и предлагает работу. Но этот день наступает. Мой наступил, когда я заканчивал восьмой год учебы и последний в ординатуре хирургического отделения. Мне назначили второе собеседование на должность хирурга в штате больницы в Бостоне, где я проходил обучение. Это была отличная работа – я смог бы заниматься общей хирургией, но также специализироваться на хирургии опухолей определенного вида, которые меня интересовали. В назначенный день я, в своем лучшем костюме, сидел в облицованном деревом кабинете заведующего хирургическим отделением. Заведующий сел напротив и сказал, что они берут меня. «Хотите?» – «Да», – ответил я слегка ошарашенно. Он объяснил, что зарплата на этой должности гарантирована в течение трех лет. После этого я буду предоставлен сам себе: я буду получать деньги от пациентов и оплачивать собственные расходы. «Итак, – продолжил он, – на какую зарплату вы рассчитываете?»

После того как все эти годы мне говорили, сколько я буду платить (около 40 тысяч долларов в год за медицинскую школу) или получать (около 40 тысяч долларов в год в ординатуре), я находился в растерянности. «А сколько обычно зарабатывают хирурги?» – спросил я.

Он покачал головой. «Послушайте, – сказал он, – вы мне скажите, какой доход считаете подходящим для начала, пока не начнете работать самостоятельно. Если это будет разумная сумма, мы будем вам платить». Он дал мне несколько дней на раздумье.

Большинство людей прикидывают, какая зарплата была бы для них достойной, исходя из того, сколько платят за такую же работу другим, поэтому я попробовал поспрашивать знакомых среди хирургического персонала. Разговоры на эту тему оказались неловкими. Я задавал свой простой вопрос, а они начинали мямлить, будто их рты были набиты крекерами. Я перепробовал самые разные формулировки. Может быть, они скажут, сколько получится, если проводить, допустим, восемь крупных операций в неделю? Или какую сумму, по их мнению, мне стоит попросить? Никто не называл определенной цифры.

Для большинства людей вопрос о том, сколько они зарабатывают, щепетильный, но в медицине ситуация, похоже, особенно сложная. Считается, что врачи должны приходить в профессию не из-за денег, и чем сильнее ощущение, что врач озабочен заработком, тем подозрительней относятся люди к оказываемой им помощи (именно поэтому хорошие врачи в медицинских сериалах ездят на старых машинах и живут в ветхих квартирах, в то время как плохие врачи носят костюмы, сшитые на заказ). Во время ординатуры, когда приходится работать по 100 часов в неделю, получая чуть больше минимальной зарплаты, мы с гордостью даем понять людям, как много мы работаем и как мало зарабатываем. А несколькими годами позже, освоившись в профессии, врачи предпочитают уходить от подобных разговоров. С начала 1980-х годов опросы общественного мнения показывают, что две трети американцев считают, что врачи «слишком заинтересованы в зарабатывании денег». Однако система здравоохранения, как я вскоре обнаружил, требует от врачей беспримерного внимания к вопросам вознаграждения труда и расходов.

Чтобы получить представление, о каких суммах может идти речь, я попросил в бухгалтерии нашей группы врачей копию «общего прейскуранта», где указано, сколько различные страховые компании платят нашим врачам за оказываемую медицинскую помощь. Это таблица из 24 столбцов, по одному для всех основных страховых планов, плюс столбец слева, где перечислены все услуги, за которые врач может выставить счет. Наша текущая редакция занимает более 600 страниц. Там есть всё, и на всё указаны суммы в долларах. Для тех, у кого есть Medicare, программа государственного медицинского страхования для пожилых людей, расценки примерно средние: прием у врача для нового пациента с проблемой «низкого уровня сложности» (услуга №99203) стоит $77,29. Прием по поводу проблемы «высокого уровня сложности» (услуга №99205) стоит $151,92. Вправление вывиха в плечевом суставе (услуга №23650) стоит $275,70. Удаление костной мозоли: $492,35. Удаление аппендикса: $621,31. Удаление легкого: $1 662,34. Самая дорогая услуга в списке? Хирургическая реконструкция тела младенца, рожденного без диафрагмы: $5 366,98. Самая дешевая? Подрезание ногтей пациента («любое количество»): $10,15. Больница собирает платежи за все понесенные расходы отдельно.

Идея подобного прейскуранта, где услуги и цены перечислены, как в меню ресторана, может показаться странной. На самом деле она уходит корнями в древнюю историю. Еще со времен Законов вавилонского царя Хаммурапи врачам платили сдельно; в Вавилоне в XVIII веке до н.э. хирург получал десять сиклей за любую выполненную операцию, спасающую жизнь (но только два сикля, если пациент был рабом). Однако стандартизованный прейскурант – это целиком и полностью современное изобретение. В 1980-х годах страховщики, как государственные, так и частные, начали агитировать за более «рациональный» прейскурант медицинских услуг. Десятилетиями они платили врачам в соответствии с так называемыми обычными, общепринятыми и разумными ставками. Получалось примерно столько, сколько запрашивали врачи. Неудивительно, что некоторые суммы начали существенно расти. Возникли чудовищные перекосы. Например, плата за операцию по удалению катаракты (которая в 1985 году могла достигать $6000) была установлена во времена, когда эта операция обычно длилась от двух до трех часов. Когда новые технологии позволили офтальмологам делать это за 30 минут, она не изменилась. Счета за эту операцию выросли и составляют 4% бюджета Medicare. В целом платежи за проведение процедур значительно превысили платежи за диагностику. В середине 1980-х врачи, которые тратили час на постановку сложного и спасающего жизнь диагноза, получали $40; а за час, потраченный на колоноскопию и удаление полипа, они получали более $600.

Федеральное правительство решило, что это неприемлемо. Система отбивала желание оказывать качественную первичную медицинскую помощь и способствовала коррупции в области специализированной помощи. Поэтому правительство определило, что оплата труда должна быть соразмерна объему выполненной работы. Это был простой и разумный принцип; но реализовать его на практике – совсем другое дело. В 1985 году Уильяму Сяо, экономисту из Гарварда, было поручено измерить точный объем работы, необходимый для выполнения врачом каждой задачи. Это поручение могло показаться оторванным от реальности, чем-то наподобие просьбы измерить точное количество гнева в мире. Но Сяо придумал формулу. Он определил, что работа является функцией потраченного времени, умственного напряжения и здравого смысла, технических навыков и физических усилий, а также стресса. Он собрал большую группу, которая опросила тысячи врачей примерно двух десятков специальностей и изучила их работу. Они проанализировали, что требовалось для выполнения всех задач: от 45 минут психотерапии для пациента с панической атакой до гистерэктомии у женщины с раком шейки матки.

Они определили, что гистерэктомия занимает примерно в два раза больше времени, чем сеанс психотерапии, требует в 3,8 раза больше умственного напряжения, в 4,47 раза больше технических навыков и физических усилий, а ее риск выше в 4,24 раза. Общий расчет: трудозатраты в 4,99 раза выше. Таким образом были выполнены оценки и экстраполяции для тысяч услуг (согласно им, операция по удалению катаракты подразумевает чуть меньше работы, чем гистерэктомия). Были учтены накладные расходы и расходы на обучение. В конце концов группа Сяо вывела относительную ценность каждого вида врачебной деятельности. Некоторые специалисты были в ярости от отдельных оценок. Но Конгресс установил коэффициент для преобразования относительных значений в доллары, новый прейскурант был узаконен, и в 1992 году в соответствии с ним врачам начали платить по программе Medicare. Вскоре прейскуранту начали следовать и частные страховщики (хотя они и применяли несколько иные коэффициенты, в зависимости от заключаемых с местными врачами соглашениями).

Этому результату присуща определенная произвольность. Кто на самом деле может сказать, является ли гистерэктомия более трудоемкой, чем операция по удалению катаракты? Созванная впоследствии комиссия пересмотрела и откорректировала относительные значения для более чем шести тысяч различных услуг. Этот неблагодарный труд, несомненно, будет продолжаться и дальше. Но система была принята, более или менее[18].

Даже имея перед глазами прейскурант, мне было сложно разобраться, сколько я смогу зарабатывать. Моя работа предполагала прием пациентов, некоторые операции общей хирургии (удаление аппендикса, желчного пузыря, операции на кишечнике и молочной железе) и, учитывая мой интерес к эндокринным опухолям, множество операций на щитовидной железе и надпочечниках. Каждая такая процедура оплачивается в среднем от $600 до $1100, и я мог рассчитывать, что в неделю буду выполнять около восьми подобных манипуляций. Допустим, за год я отработаю 48 недель, тогда мой годовой доход составит сногсшибательную сумму в полмиллиона долларов. Но из них $31 000 мне придется потратить на годовую страховку от врачебной ошибки и $80 000 – на годовую аренду кабинета и места в клинике. Мне пришлось бы купить компьютеры и другую оргтехнику и нанять секретаря и медицинского ассистента или медсестру. Хирургическое отделение вычитает 19,5% на покрытие собственных накладных расходов. Потом есть пациенты, не имеющие страховки, которые не могут заплатить (15% американцев не застрахованы), и, как и многие другие доктора, я считаю, что, по возможности, мы обязаны лечить таких пациентов. Далее, даже если пациенты застрахованы, одни страховые компании платят гораздо меньше, чем другие. Исследования также показывают, что страховщики находят причины и отказываются оплачивать до 30% выставленных счетов.

Роберта Парилло – специалист по разрешению финансовых проблем у врачей. К ней обращаются врачебные коллективы или больницы, когда внезапно выясняется, что они не могут свести концы с концами («я улаживаю неурядицы» – так она мне это объяснила). Она закончила аспирантуру по американской литературе («я собиралась стать писательницей»), но, когда это не принесло успеха, начала работать с группой врачей из Коннектикута, помогая им разобраться со страховыми формами. Сейчас ей за 50, жизнь ее проходит в самолетах и гостиницах, и она по-прежнему занимается примерно тем же. Когда я с ней разговаривал, Роберта находилась в Пенсильвании, пытаясь разобраться в том, что и как пошло наперекосяк у испытывающей трудности больницы. За последние месяцы Парилло побывала в Миссисипи, чтобы помочь группе из 125 врачей, оказавшихся в долгах, в Вашингтоне, где врачи беспокоились, выживут ли они, и в Новой Англии (она не хотела говорить, точно где), в крупном анестезиологическом отделении, потерявшем 50 миллионов долларов. Она отвергла дюжину других клиентов. «Одна группа врачей, – объяснила она мне, – может вообще ничего не заработать».

Доктора быстро начинают понимать, что их доход мало отражает их профессионализм. В многом он зависит от того, как они справляются с коммерческой стороной своей практики. Многие ожидают, что проблемами со страховкой будут заниматься пациенты. Но это прямой путь к тому, что ты ничего не получишь. Если врач отправляет счет, а страховщик отказывается платить, вопрос нужно решить в течение 90 дней, иначе страховщики вообще ничего не заплатят. Отдайте счет пациенту – и аналогичный результат почти обеспечен. «Поэтому, чтобы преуспеть, – резюмировала она, – многие проблемы со страховкой вы должны брать на себя».

«Пациент звонит, чтобы договориться о визите, и уже в этот момент все может пойти наперекосяк», – продолжала она. Если у пациента нет страховки, вам придется проверить, подпадает ли он под условия программы государственной помощи, такой как Medicaid. Если у него есть страховка, вам нужно выяснить, включены ли вы в перечень врачей, услуги которых страховщик оплачивает. Вам нужно убедиться в том, что страховщик оплачивает услугу, по поводу которой обратился к вам пациент, и выяснить условия оказания этой услуги. Вам также нужно убедиться, что у пациента должным образом оформлено направление от его лечащего врача. Вам также придется выяснить, не требуется ли от пациента дополнительный платеж и нет ли у него непогашенных задолженностей, так как в подобном случае пациент должен заплатить непосредственно вам сразу после приема.

«Пациентов это выводит из себя, – сказала Парилло. – “У меня есть страховка! Почему я должен платить за что-то?! У меня нет с собой денег!” Внезапно вам приходится исполнять роль финансового консультанта. И в то же время вы чувствуете себя ужасно, когда приходится отказывать им в приеме, потому что у них нет с собой наличных, чеков или кредитной карты. Так что вы все равно принимаете их и теперь потеряете 20% (примерно столько предполагает дополнительный платеж пациента по условиям страхования), а это уже больше, чем ваша прибыль».

Даже если все это будет улажено, дальше начинается волокита из-за умопомрачительных страховых требований. Если вы хирург, вам может понадобиться получить отдельные направления для приема и для любой операции, выполняемой вами. Вам также может понадобиться экземпляр предварительного одобрения. После этого вы должны записать в соответствующие расчетно-учетные формы номера направлений, номер предварительного одобрения, номер программы страхования, коды диагнозов, коды процедур, коды посещений, ваш идентификационный номер налогоплательщика и любую другую информацию, которую требует страховщик. «При любой ошибке денег не будет – откажут», – сказала Парилло. У страховщиков также есть компьютерные программы, призванные отклонять определенные сочетания кодов диагноза, процедуры и приема врача. При любом отказе пациент должен полностью оплатить счет. Если звонить страховщику, приходится выслушивать автоматический ответ и бесконечно ожидать на линии.

Рекомендации Парилло довольно просты. Врачи, по ее словам, должны компьютеризировать свои системы выставления счетов. Они должны тщательно проверять счета, которые отправляют, и платежи, которые страховщики посылают обратно. Они должны нанимать офисный персонал для взаимодействия со страховыми компаниями. Если хорошо наладить дело, можно снизить число отказов страховщиков с 30 до, скажем, 15%. «Вот как врачи зарабатывают деньги», – завершила она свой рассказ. Это война со страховщиками на каждом шагу.

Когда я учился на врача, старшие коллеги часто обескураживали меня разговорами о том, что никогда бы не пошли в медицину, знай они то, что знают теперь. Многие из них, казалось, просто не в состоянии продраться сквозь трясину страховых требований. Возможно, именно поэтому опрос, проведенный в 2004 году среди врачей Массачусетса, показал, что 58% не удовлетворены соотношением между своим доходом и количеством рабочих часов, 56% считают, что их доход не конкурентен по сравнению с тем, что другие зарабатывают в сопоставимых профессиях, а 40% ожидают, что в течение следующих пяти лет их доходы упадут[19].

Уильям Уикс, профессор из Дартмута, провел ряд исследований трудовой жизни врачей. Они с коллегами обнаружили, что врачи действительно работают больше, чем представители любых других профессий (типичный хирург общего профиля работает 63 часа в неделю). Он также обнаружил, что если рассматривать расходы, связанные с учебой в колледже и профессиональным обучением, как инвестиции, то в медицине отдача несколько хуже, чем в некоторых других профессиях. Отслеживая судьбу выпускников медицинских, юридических и бизнес-школ с сопоставимыми средними баллами при поступлении, он подсчитал, что к среднему возрасту годовой коэффициент окупаемости в первичной медицинской помощи составляет 16% в год, в хирургии – 18, в юриспруденции – 23 и в бизнесе – 26%. В целом неплохо, но разница заметна. Доход врачей к тому же, как правило, достигает максимума после того, как они проработали по специальности от пяти до десяти лет, а в следующие годы снижается, по мере убывания их желания и способности работать сверхурочно.

Тем не менее, похоже, грех жаловаться. Вот факты. В 2003 году средний доход врачей общей практики составлял $156 902. Для хирургов общего профиля, таких как я, он равнялся $264 375. По некоторым специальностям доход может быть значительно выше. Активно практикующие хирурги-ортопеды, кардиологи, специалисты по обезболиванию, онкологи, нейрохирурги, специалисты, занимающиеся хирургией кисти, и радиологи часто зарабатывают более полумиллиона долларов в год. Вероятно, доход юристов и бизнесменов бывает и выше. С другой стороны, большинство биохимиков, архитекторов, математиков зарабатывают меньше. В конце концов, мы работаем ради прибыли или ради пациентов? Мы можем считать себя счастливчиками, потому что нам не нужно выбирать.

Однако есть те, кто реально выбирает, – и им удается зарабатывать значительно больше, чем большинству. Я поговорил с одним таким хирургом. В течение трех десятилетий он работал в общей хирургии в той же самой больнице на Восточном побережье. Он говорил, что любит свою работу. Его график не был чрезмерно плотным. Он принимал пациентов с 9:30 до 15:30 всего один раз в неделю. Он выполнял примерно шесть операций в неделю. Он сумел проявить особый интерес к лапароскопии – операциям, выполняемым через крошечные разрезы с использованием тонких инструментов и волоконно-оптической видеокамеры, – и приобрести необходимые навыки. И его больше не вызывали на неотложные операции посреди ночи. Я спросил его, несколько окольным путем, сколько он зарабатывает. «Чистыми? – спросил он. – В прошлом году примерно один миллион двести тысяч».

На мгновение у меня перехватило дыхание. В течение как минимум последних десяти лет он зарабатывал более миллиона долларов в год. Мне было интересно, как это возможно, или приемлемо, зарабатывать так много на общей хирургии. Моя реакция не была для него сюрпризом (как и для больницы, которая не хотела, чтобы его имя или ее название фигурировали в печати). «Я думаю, врачи сами себя обделяют, – сказал он. – Врачи работают за те же, если не за меньшие, деньги, что и сантехники или электрики, а им не нужно десять лет учиться». Он не видит причины, почему врачи должны позволять страховым компаниям диктовать, какой должна быть компенсация. Поэтому он не принимает никаких страховок. Если вы решаете пойти к нему на прием, то платите наличными. Если потом захотите побороться со страховщиком за возмещение своих затрат, – это ваше дело.

Он считает, что его расценки соответствуют рыночным. За лапароскопическую холецистэктомию – удаление желчного пузыря, одну из самых распространенных операций в общей хирургии, – страховщики платят хирургам около $700. Он берет $8500. За фундопликацию желудка, операцию, которая избавляет от тяжелой формы рефлюкса (обратного тока) желудочной кислоты, страховщики платят $1100. Он берет $12 000. Недостатка в пациентах у него нет.

Неясно, насколько легко другие могли бы повторить его успех. Все же он работает в большом столичном городе, где у многих людей либо высокие доходы, либо достаточно хорошие страховые полисы для оплаты его услуг. А еще он что-то наподобие звезды в своей области. «В глубине души я знаю, что могу делать то, чего не могут другие хирурги», – признался он мне.

Но предположим, я сделал бы то, что делает он, – отказался иметь дело со страховками и брал максимальную рыночную цену. Я бы не заработал миллионы, но мог получать гораздо больше, чем в противном случае. Я был бы избавлен от всей возни со страховками. Так вот, хотел бы я быть врачом только для тех, кто может позволить себе мои услуги?

«Почему нет? – спрашивал тот хирург. «Если врачи думают, что мы должны быть альтруистами, – они прячут голову в песок», – продолжал он. «Из нас все выжимают деньги, все, от поставщиков, которым мы платим, до страховщиков, которые должны платить нам». В 2005 году компенсация генерального директора компании Aetna составила десять миллионов долларов, заметил он. «Это коммерческие компании. Страховые компании зарабатывают, удерживая страховое возмещение врачам или не одобряя оплату услуги, которую мы оказали». Для него вопрос в том, зачем мы вообще имеем с ними дело. По его мнению, врачи должны понимать, что мы – бизнесмены, ни больше ни меньше, и чем скорее мы это осознаем, тем лучше.

В его позиции есть определенная бодрящая ясность. Тем не менее если это исключительно бизнес по принципу услуга/деньги, если работа врача ничем не отличается от продажи автомобилей, то зачем тратить 12 лет на выматывающую медицинскую подготовку, а не провести, скажем, два года в бизнес-школе? Причина, должно быть, заключается в том, что врачами, по крайней мере частично, движет желание заниматься осмысленной и уважаемой работой на благо людей и общества. Отсюда та ответственность, которую большинство из нас ощущают, – ответственность за заботу о людях, даже когда их страховщики раздражают нас или когда у них вообще нет страховки. Если мы подведем обычных людей, вера в то, что мы делаем что-то особенное, пропадет. Я могу понять желание избежать страховой трясины. Но разве нет способа как-то иначе обойти ее?

В 1971 году 33-летний терапевт по имени Харрис Берман решил работать немного по-другому. Он и его друг, который только что завершил курс обучения по общей хирургии, вернулись в свой родной штат Нью-Гэмпшир, в город Нашуа. Они объединились с педиатром, семейным врачом и акушером. Вместе они предлагали медицинские услуги пациентам за фиксированную ежегодную плату, минуя всяческие страховые компании. Это был радикальный эксперимент. Они платили каждому, независимо от специальности, фиксированную зарплату – 30 тысяч долларов в год (скромный доход для врача в то время). Также они приобрели перестраховочную программу, чтобы оплачивать расходы, превышающие, насколько помнится Берману, 50 тысяч долларов, на случай развития у пациента смертельно опасного заболевания.

Схема работала. Эту историю рассказал мне Берман, которому сейчас 68 лет. Они назвали себя «План медицинского обслуживания Мэтью Торнтона» (Matthew Thornton Health Plan) в честь врача, который был одним из трех депутатов, подписавших Декларацию независимости в Нью-Гэмпшире. По сути, это была организация медицинского обеспечения, хотя и очень маленькая. За короткое время на программу подписалось около пяти тысяч пациентов. Врачи процветали, а хлопот и проблем было удивительно мало. В начале у них не было ни одного узкого специалиста, поэтому, когда пациентов направляли к офтальмологу или ортопеду, врачам «Торнтона» приходилось оплачивать эти визиты. В конце концов они попросили специалистов принимать фиксированную сумму ежемесячно без лишней бумажной волокиты.

«Некоторые согласились, – сказал Берман. – И результат с точки зрения медицинского обслуживания был замечательный. Например, урологи сразу же сочли нужным просветить нас, какие пациенты действительно нуждаются в их осмотре, а какими мы можем заняться сами. Они приехали к нам и объяснили, как обследовать пациентов, у которых кровь в моче, и как понять, в каких случаях стоит беспокоиться. Офтальмологи приехали и рассказали, как лечить зуд в глазах и слезящиеся глаза. Принимая этих необязательных пациентов, они бы все равно не заработали больше, а так они нашли способ помочь нам повысить нашу эффективность».

Через несколько лет «План медицинского обслуживания Мэтью Торнтона» стал доступнее по сравнению с другими страховщиками. На это обратили внимание работодатели, и число подписок взлетело до небес. Берману пришлось нанять больше врачей. Именно тогда все стало усложняться. «В самом начале мы все работали на успех нашего предприятия, – сказал он. – Мы много трудились, не жалея сил и времени, были преданы делу, молоды и хотели заработать. Затем, когда мы начали расти и нанимать новый персонал, мы обнаружили, что другие присоединялись к нам по другим причинам. Им нравилась гарантированная зарплата, когда можно спокойно работать, а не быть наготове день и ночь. У некоторых был неполный рабочий день. Мы начали замечать, как ближе к пяти люди уже поглядывали на часы. Стало ясно, что у нас проблема с продуктивностью». К тому же, когда они пытались взять специалистов на полную ставку для работы в группе, специалисты не соглашались на такое же жалованье, как у других. Чтобы хирург-ортопед согласился присоединиться к ним, Берману пришлось платить ему значительно больше, чем всем остальным. Это было первое из многочисленных сделанных им изменений условий оплаты труда его коллег-врачей.

Чего только он не придумывал за 30 лет! Высокое жалованье или низкое платил Берман, все равно он видел, как в 15 часов сотрудники уходят домой. Он платил за выполнение конкретных услуг и наблюдал, как накапливаются бумаги, а врачи влезают в долги, чтобы получать больше денег. Он придумывал сложные схемы начисления премий за продуктивность и выделял врачам бюджеты для контроля. Он создавал для пациентов наличные счета, чтобы они самостоятельно платили своим докторам. Но ни одна система не позволяла обеспечить простоту и оптимальное соотношение бережливости и вознаграждения за хорошее медицинское обслуживание пациентов.

К середине 1980-х годов на «План медицинского обслуживания Мэтью Торнтона» были подписаны 60 тысяч пациентов, главным образом потому, что он позволял лучше контролировать расходы, чем другие планы. Он стал вторым крупнейшим страховщиком в Нью-Гэмпшире. А теперь врачи жаловались именно на Бермана и его правила и его контракты. В 1986 году Берман отказался от «Плана Мэтью Торнтона», и впоследствии организация перешла под управление ассоциации «Голубой крест» (Blue Cross). Берман стал генеральным директором «Плана медицинского обслуживания Тафтса» (Tufts Health Plan), одной из крупнейших медицинских страховых компаний Новой Англии (где он сам имел доход генерального директора). Радикальный эксперимент был закончен.

В 2005 году Соединенные Штаты потратили более двух триллионов долларов – одну шестую всех имеющихся у нас средств – на здравоохранение[20]. Это составило $7110 на человека. Примерно 80% этих расходов разделили между собой правительство и частные страховые компании, а остальное главным образом поступило из карманов пациентов. Почти треть этих денег забрали больницы, еще одну треть – практикующие врачи, а оставшаяся часть пошла на другие нужды: дома престарелых, рецептурные препараты и расходы на управление нашей страховой системой. Похоже, американцы вполне довольны своим медицинским обслуживанием, но им не нравятся цены – в 2005 году страховые премии выросли на 9,2%.

Доходы врачей за вычетом издержек составляют довольно небольшой процент от стоимости медицинских услуг. Но мы ответственны за большую часть расходов. Пациентам, которых я принимаю в течение одного дня, я делаю назначения на разные услуги примерно на 30 тысяч долларов – в виде консультаций специалистов, хирургических процедур, лечения в стационаре, рентгеновских снимков и лекарств. А от того, насколько хорошо возмещается стоимость этих услуг, зависит и моя щедрость. Здесь не избежать денежных вопросов, как и борьбы между соображениями целесообразности и выгоды.

Помню, 12 лет назад я получил счет за операцию на сердце, которая спасла жизнь моему сыну Уокеру. Общая сумма в нем составила почти четверть миллиона долларов. А сколько я заплатил? Пять долларов – таков был размер моей доли в стоимости первого осмотра в приемном покое и работы врача, который понял, что наш бледный и ослабший мальчик страдал от сердечной недостаточности. Тогда я был интерном и не имел возможности оплатить сколь-нибудь существенную часть его медицинских расходов. Если бы нам с женой пришлось это делать, лечение сына обанкротило бы нас. Но страховка означала, что всем – и нам, и врачам, и медсестрам – пришлось думать только о его потребностях. Это было прекрасно. Но это также и источник того, что экономисты называют «риск недобросовестности»: когда счета оплачиваю не я, меня не волнует, сколько было потрачено на спасение моего ребенка или сколько за это запросили. С моей точки зрения, все члены медицинской бригады заслужили миллион долларов за то, что они сделали. Расходы покрывали другие, поэтому разбираться в правомочности цены пришлось им. Отсюда и состязательные отношения пациентов и врачей со страховщиками. Независимо от того, предоставляется ли страховка государством или корпорациями, нет никаких причин думать, что битвы по поводу запрошенных сумм, не принятых к оплате счетов, игры с предварительным одобрением когда-нибудь закончатся.

Учитывая проблемы с оплатой, поражает то, насколько существенными остаются выплаты возмещения за медицинскую помощь. Врачи в Соединенных Штатах сегодня получают большие суммы компенсаций, чем врачи в других странах мира[21]. Наши доходы более чем в семь раз превышают доходы среднестатистического американского наемного работника, и со временем этот разрыв только увеличился. (В большинстве промышленно развитых стран это соотношение меньше трех.) Это позволяет американской медицине привлекать в свои ряды множество прекрасных специалистов и удерживать врачей, готовых работать более напряженно, чем представители практически любой другой профессии. В то же время мы как страна мало заботимся о незастрахованных. Каждый седьмой американец не имеет страховки, а в ближайшие два года каждый третий в возрасте до 65 лет в какой-то момент потеряет ее. Эти люди не могут претендовать на государственные программы по бедности или по старости, но их рабочие места недостаточно хороши, чтобы обеспечить им льготы. Им сложно найти врачей, которые возьмутся за их лечение, они гораздо чаще становятся банкротами из-за счетов за медицинские услуги, и велика вероятность, что такие проблемы, как высокое кровяное давление, болезни сердца, аппендицит и рак, у них останутся незамеченными или пациенты не получат должного лечения[22]. Наша хитроумная система страхования оставляет пробелы тут и там. В один прекрасный день это должно измениться.

Через несколько дней после того, как заведующий хирургическим отделением предложил мне работу, я снова пришел к нему и назвал свою цифру.

«Годится», – сказал он, и мы пожали друг другу руки. Теперь уже мне очень неловко рассказывать, сколько я зарабатываю. Мы поговорили еще немного о том, как вписать в график исследовательскую работу, сколько у меня должно быть ночных дежурств и как мне выкраивать время для моей семьи. Перспективы новых обязанностей наполнили меня и радостью, и страхом.

Однако, когда беседа уже подходила к концу, я понял, что не задал последний важный вопрос.

«Что покрывает медицинская страховка?» – спросил я.

Врачи в камере смертников

14 февраля 2006 года окружной суд Соединенных Штатов вынес беспрецедентное решение о смертной казни путем инъекции убийце Майклу Моралесу в Калифорнии[23]. Постановление предписывало государству предоставить врача, а именно анестезиолога, который будет лично контролировать приведение смертного приговора в исполнение, или кардинально изменить стандартный протокол смертельных инъекций. Согласно этому протоколу, сначала вводится анестетик тиопентал натрия в таких массивных дозах, от которых в течение одной минуты должно остановиться дыхание и угаснуть сознание; затем парализующее средство панкуроний, после которого следует смертельная доза хлористого калия. Судья, однако, обнаружил, что, как показывали записи в журналах исполнения приговоров, шестеро из последних восьми заключенных, казненных в Калифорнии, все еще продолжали дышать, когда техники вводили им парализующее средство; это открытие заставило всерьез заподозрить, что от парализующего средства заключенные ощущали удушье, как если бы их хоронили заживо, и сильную боль от введенной дозы калия. Согласно Восьмой поправке к Конституции, предусматривающей запрет жестоких и изощренных наказаний, такое было неприемлемо. Поэтому судья распорядился, чтобы в камере приговоренного присутствовал анестезиолог, который мог бы убедиться в том, что заключенный действительно находится без сознания и можно вводить вторую и третью инъекции, либо чтобы за казнью с использованием только тиопентала натрия наблюдал врач общего профиля.

Калифорнийская медицинская ассоциация, Американская медицинская ассоциация (American Medical Associaon – AMA) и Американское общество анестезиологов (American Association of Anesthesiologists – ASA) сразу же и во всеуслышание выступили против такого участия врачей, усматривая в этом явное нарушение принципов медицинской этики. «Врачи – целители, а не палачи», – сказал репортерам президент ASA. Тем не менее всего через два дня тюремная администрация объявила, что нашла двух изъявивших желание анестезиологов. Суд согласился сохранить их анонимность и позволить им скрыть свою личность от свидетелей. Однако за день до казни оба сняли свои кандидатуры, после того как Апелляционный суд девятого округа добавил еще одно положение, требующее от них лично вводить дополнительные препараты, если заключенный будет оставаться в сознании или испытывать боль. На это они не смогли пойти. Тогда казнь отложили (в январе 2007 года Моралес все еще оставался приговоренным к смертной казни), однако федеральные суды так и продолжали требовать содействия медицинских работников при проведении любой казни путем смертельной инъекции.

В Соединенных Штатах казнь стала медицинской процедурой[24]. Этот факт вынудил нескольких врачей и медсестер, которых просили принять участие в казнях, сделать выбор между этическими принципами и желаниями общества в целом. Законы медицинских сообществ, как и законы общества, не всегда верны. Есть важные, но иногда не вполне ясные различия между тем, действует ли профессионал умело, законно или этично. Поэтому меня интересовало, как отдельные врачи и медсестры разграничивают для себя эти понятия и как делают свой выбор.

Решение суда по делу Моралеса является кульминацией непрекращающейся эволюции методов казни в Соединенных Штатах. Второго июля 1976 года, принимая решение по делу «Грегг против штата Джорджия», Верховный суд узаконил смертную казнь после десятилетнего моратория на приведение смертных приговоров в исполнение. Через полгода казни возобновились: 17 января 1977 года в Юте за убийство Бена Бушнелла, управляющего мотелем в городе Прово, был расстрелян Гэри Гилмор.

Однако расстрел стали считать слишком кровавым и плохо контролируемым способом казни (например, сердце Гилмора остановилось лишь через две минуты после выстрелов, кроме того, стреляющие могут дрогнуть в последний момент, как это случилось в 1951 году в Юте, когда пятеро стрелков промахнулись, попав не в сердце Элисио Мареса, а в правую часть грудной клетки, отчего он долго истекал кровью, пока не умер).

Повешение стало считаться еще более бесчеловечным. В лучшем случае происходит перелом в шейном отделе позвоночника у второго позвонка, ведущий к параличу диафрагмы, и заключенный, прежде чем умереть, в течение нескольких минут задыхается.

Газовые камеры оказались не лучше: асфиксия от цианистого газа, который лишает клетки способности усваивать кислород, инактивируя жизненно важный фермент цитохромоксидазу, занимала больше времени, чем смерть от повешения, а публика возмущалась при виде задыхающихся заключенных, судорожно пытающихся вдохнуть и постепенно затихавших по мере того, как организм утрачивал способность усваивать кислород. Например, в 1992 году в Аризоне тройной убийца Дональд Хардинг мучился от удушья в течение 11 минут, и зрелище это было настолько шокирующим, что репортеры плакали, генерального прокурора стошнило, а начальник тюрьмы объявил, что уйдет в отставку, если его заставят провести еще одну такую казнь. С 1976 года только двоих заключенных расстреляли, троих повесили и одиннадцать казнили в газовой камере.

Гораздо больше приговоренных к высшей мере наказания, 74 из первых 100 после Грегга и 153 в общей сложности, встретили свою смерть – менее мучительную и более приемлемую, как тогда считалось, – на электрическом стуле. Но позже обнаружилось, что при этом часто возникает электрическая дуга, поджаривая плоть заключенных, а иногда даже вызывая возгорание. Часто патологоанатомическое исследование приходилось откладывать, так как тела были слишком горячими, вдобавок для умерщвления некоторых обреченных требовались множественные удары током. В Алабаме, например, в 1979 году Джон Луис Эванс III был все еще жив после двух циклов с напряжением 2600 вольт; начальник тюрьмы позвонил губернатору Джорджу Уоллесу, который велел ему продолжать, и только после третьего цикла, под возгласы свидетелей и спустя почти 20 минут страданий, Эванс, наконец, умер. Только во Флориде, Вирджинии и Алабаме продолжались периодические казни на электрическом стуле, и под угрозой пересмотра решений Верховным судом там тоже отказались от этого метода.

Сегодня смертельная инъекция представляется единственным методом казни, который суды считают достаточно гуманным согласно требованиям Восьмой поправки – в основном благодаря превращению процесса в медицинскую процедуру. Заключенный лежит на больничной каталке, накрытый белой простыней. К его руке подсоединен внутривенный катетер. В соответствии с протоколом, разработанным в 1977 году доктором Стэнли Дойчем, заведующим кафедрой анестезиологии Университета Оклахомы, заключенным сначала вводят от 2500 до 5000 миллиграмм тиопентала натрия (в пять – десять раз больше рекомендованного максимума для обычного терапевтического использования), что уже само по себе может привести к смерти в результате полного прекращения электрической активности мозга с последующей остановкой дыхания и сосудистым коллапсом. Однако, если использовать только тиопентал, смерть может наступить через 15 или более минут, и тогда кажется, будто заключенный судорожно пытается вдохнуть, стремится вырваться или бьется в конвульсиях. Поэтому примерно через одну минуту после тиопентала вводят от 60 до 100 миллиграмм панкурония (в десять раз больше обычной дозы), чтобы парализовать мышцы заключенного. Наконец, чтобы вызвать быструю остановку сердца, вводят 120–240 миллиэквивалентов калия.

Чиновникам понравился этот метод. Так как в нем использовались устоявшиеся методы анестезии, казнь стала больше походить на знакомые медицинские процедуры, чем на вызывающее ужас и отвращение зрелище, в которое она превратилась. (В Миссури казни даже стали проводить в процедурной тюремного лазарета.) Процесс стал менее шокирующим для свидетелей. Используемые препараты были дешевыми и доступными (для сравнения: раздобыть цианистый газ и электрогенераторы мощностью 30 тысяч ватт было чрезвычайно сложно). А исполнители могли обратиться к врачам и медсестрам за помощью в случае технических трудностей, попросить засвидетельствовать безболезненность и надежность методики и сделать атмосферу процесса более профессиональной.

Но медики воспротивились. В 1980 году, когда планировалось провести первую казнь по методу Дойча, AMA приняла резолюцию, расценивающую участие врачей в казнях как нарушение ключевых принципов медицинской этики. Резолюция звучала довольно расплывчато. В ней, например, не рассматривался вопрос о том, приемлемо ли констатировать смерть при казни – то, что врачи делали раньше. Поэтому в своем Кодексе медицинской этики от 1992 года AMA внесла уточнения в запрет. Статья 2.06 гласит: «Врач, как представитель профессии, посвященной сохранению жизни, когда на это есть надежда, не должен становиться участником законно санкционированной казни», хотя мнение отдельного врача о смертной казни остается «личным нравственным решением человека». Кодекс также определяет, что неприемлемое участие включает в себя назначение или введение препаратов в рамках процедуры казни, мониторинг основных показателей жизнедеятельности, предоставление технических консультаций, выбор места для инъекции, введение или контроль за введением внутривенных катетеров или просто присутствие в качестве врача. Констатация смерти также считается неприемлемой, поскольку врачу не разрешается реанимировать заключенного, если будет обнаружено, что он жив. Допускаются только два действия: предоставлять по просьбе заключенного седативное средство, чтобы снизить тревожность, и подписывать свидетельство о смерти после констатации смерти другим человеком.

Этический кодекс Общества врачей исправительных учреждений устанавливает еще более строгий запрет: «Медицинский работник исправительных учреждений… не должен принимать участие ни на каком этапе приведения смертной казни в исполнение». Американская ассоциация медицинских сестер (American Nurses Association – ANA) приняла аналогичный запрет. Участие разрешает только национальное фармацевтическое общество – Американская фармацевтическая ассоциация (American Pharmaceutical Association), допуская добровольное предоставление фармацевтами лекарственных препаратов для казни в качестве этического поведения[25].

Тем не менее для штатов присутствие медиков было желательно. В 1982 году в Техасе Ральф Грей, главный врач тюрьмы штата, и еще один врач, Баском Бентли, согласились присутствовать на первой в стране казни путем смертельной инъекции, хотя и только для того, чтобы констатировать смерть. Но, когда они прибыли на место, Грэя убедили осмотреть заключенного и показать команде лучшее место для инъекции. Тем не менее врачи отказались давать советы по поводу самой инъекции и просто наблюдали, как надзиратель подготавливал препараты. Однако, когда он попытался надавить на поршень шприца, из него ничего не вышло. Он смешал все препараты и образовался сгусток.

«Нужно было мне предупредить вас», – говорят, сказал один из врачей, покачав головой.

После второй попытки Грэй пошел констатировать смерть заключенного, но обнаружил, что тот еще жив. Однако теперь врачи уже были частью команды; они предложили подождать, пока в кровь попадет больше препаратов.

Сегодня все 38 штатов, где существует смертная казнь, используют смертельную инъекцию. Из 1045 убийц, казненных с 1976 года, 876 получили инъекцию. Вопреки решительному сопротивлению АМА и медицинских обществ штатов, 35 из 38 штатов недвусмысленно разрешают врачам участвовать в казнях. А семнадцать даже требуют этого: Колорадо, Флорида, Джорджия, Айдахо, Луизиана, Миссисипи, Невада, Северная Каролина, Нью-Гэмпшир, Нью-Джерси, Нью-Мексико, Оклахома, Орегон, Южная Дакота, Вирджиния, Вашингтон, Вайоминг и Южная Дакота. Чтобы защитить участвующих врачей от отзыва лицензий за нарушение этических кодексов, штаты обычно обещают анонимность и судебный иммунитет. Тем не менее, несмотря на эти обещания, в нескольких штатах врачам пришлось предстать перед судом, чтобы публично засвидетельствовать законность и безболезненность процедуры. И несмотря на иммунитет, несколько врачей столкнулись с требованиями отзыва лицензий, хотя до сих пор никто из них ее не потерял.

Штаты подтвердили, что врачи и медсестры, включая тех, кто работает в тюрьмах, имеют право отказаться от какого-либо участия в казнях. Тем не менее они нашли врачей и медсестер, готовых участвовать. Кто эти люди? Почему они это делают?[26]

Ответы на эти вопросы найти нелегко. Кто из медицинских работников помогает в проведении казней, установить сложно, и они не горят желанием обсуждать свою роль, даже если им обещают анонимность. Однако из тех 15, кого мне удалось найти, только четверо врачей и один медбрат согласились поговорить со мной; в общей сложности они ассистировали не менее чем на 45 казнях. Никто из них не был ярым сторонником смертной казни и ни у кого не было простого объяснения, почему они занимались этой работой. Большинство говорили, что это получилось как-то случайно.

Доктор А помогал примерно на восьми казнях в своем штате. Ему было очень неловко говорить на эту тему. Тем не менее в конце концов он согласился рассказать свою историю.

Ему почти 60 лет, он врач высшей категории, специализируется на внутренних болезнях и интенсивной терапии. Живет с семьей в небольшом городке уже 30 лет. Уважаемый человек. Лечит почти всех местных важных персон – банкиров, коллег-врачей, мэра. Среди его пациентов – начальник тюрьмы строгого режима, которая находится в его городе. Однажды, несколько лет назад, они разговорились во время приема. Начальник тюрьмы пожаловался на трудности с укомплектованием тюремной клиники и спросил доктора А, не хочет ли тот время от времени навещать заключенных. Доктор А сказал, что готов. В собственной клинике он бы заработал больше – тюрьма платила 65 долларов в час, – но тюрьма была важна для местного населения, ему нравился начальник, и это было всего несколько часов в месяц. Он был рад помочь.

Затем, год или два спустя, начальник тюрьмы обратился к нему за помощью в решении другой проблемы. В штате существовала высшая мера наказания, и законодательство предусматривало исключительно смертельную инъекцию. Казни должны были проводиться в тюрьме начальника. Он сказал, что ему нужны врачи. Не поможет ли доктор А? Ему не понадобится делать инъекцию. Надо просто помочь с кардиомониторингом. Начальник тюрьмы дал врачу время подумать.

«Моей жене не понравилась эта идея, – сказал мне доктор А. – Она спросила: “Зачем тебе туда идти?”» Но его терзали сомнения. «Я знал кое-что о прошлом этих убийц». Один из них убил мать троих детей во время ограбления круглосуточного магазина, а затем, скрываясь, застрелил человека, стоявшего у своей машины. Другой похитил, изнасиловал и задушил 11-летнюю девочку. «У меня нет твердого мнения по поводу смертной казни, но я и не против ее применения в отношении таких людей. Приказ о приведении приговора в исполнение вступил в законную силу по решению суда. А с точки зрения морали – только подумайте какие зверства творили некоторые из этих людей…» В конце концов он решил согласиться, по его словам, потому что это только помощь с наблюдением, потому что он был нужен начальнику тюрьмы и своему городу, потому что приговор – это решение общества и потому что наказание казалось правильным.

Во время первой казни его задачей было стоять за занавеской и наблюдать за сердечным ритмом заключенного на кардиомониторе. Ни свидетели за застекленным окном, ни заключенный не могли его видеть. Техник подсоединил две капельницы. Кто-то, вне поле его зрения, ввел в катетер три препарата один за другим. На мониторе доктор увидел, как нормальный ритм замедлился, затем форма колебаний изменилась. Он увидел знакомые высокие пики, вызванные токсичным действием калия, за которыми последовали мелкие выбросы фибрилляции желудочков, и, наконец, прямую, неколеблющуюся линию систолической остановки сердца. Он подождал полминуты, потом подал знак другому врачу, который вышел к свидетелям и приложил стетоскоп к неподвижной груди заключенного. Врач послушал в течение 30 секунд, а затем сказал начальнику тюрьмы, что заключенный мертв. Через полчаса доктор А был свободен. Он прошел через боковую дверь, мимо собравшейся снаружи толпы, к своей припаркованной машине и отправился домой.

Однако на трех следующих казнях у приговоренных не могли найти вены, чтобы поставить катетер[27]. Заключенные либо страдали ожирением, либо в прошлом употребляли наркотики внутривенно, либо и то и другое. Снова и снова техники пытались ввести катетер, но через полчаса сдавались. К такому развитию событий начальник тюрьмы не был готов. Доктору А приходилось ранее неоднократно ставить катетеры. Может быть, он попробует?

Хорошо, решил доктор А. Дайте-ка взглянуть.

Это был поворотный момент, хотя в то время он этого не осознавал. Доктор находился там, чтобы оказывать помощь, у них возникла проблема, поэтому он и помог. Ему и в голову не пришло, что можно отказаться.

У двух заключенных, сказал он мне, он нашел хорошую вену и поставил катетер. Однако у одного не смог найти вену. Все глаза были устремлены на него. Он чувствовал себя ответственным за ситуацию. Заключенный был спокоен. Доктор А помнит, как заключенный говорил ему практически утешительно: «Да, у меня никогда не могут найти вену». Доктор решил поставить центральный катетер, трубку, которая вводится в крупную вену в грудной клетке. Персонал бросился искать набор.

Я спросил его, как он установил катетер. Точно так же, как и «любому другому пациенту», последовал ответ. Он решил установить его в подключичную вену, толстый кровеносный сосуд, проходящий под ключицей, потому что именно так он делал чаще всего. Доктор открыл набор с трехпросветным катетером и объяснил заключенному все, что собирается делать. Я спросил его, не боялся ли он заключенного. «Нет», – сказал он. Заключенный был исключительно покладистым. Доктор А надел стерильные перчатки, халат и маску. Он протер кожу мужчины антисептиком.

«Зачем?» – спросил я.

«Привычка», – сказал он. Он сделал укол местного анестетика. Попал в вену с первой попытки. Убедился, что выходит хороший, не пульсирующий поток темной венозной крови. Ввел проволочный проводник через иглу, расширитель по проводнику и наконец вставил катетер. Все прошло гладко. Он промыл трубки физраствором, зафиксировал катетер на коже швом и наложил чистую повязку, все как всегда. Потом снова ушел за занавеску, чтобы контролировать смертельную инъекцию.

Похоже, его очень беспокоил только один случай. Осужденный, убивший полицейского, весил почти 160 килограммов. Группа без проблем поставила ему внутривенные катетеры. Но после того, как ему сделали все три инъекции, сердце заключенного продолжило биться. «Это было агональное состояние», – сказал доктор А. Ритм с удлиненной формой на ЭКГ, всего лишь 10–20 ударов сердца в минуту. «Он был мертв», – настаивал он. Тем не менее сердцебиение продолжалось. Группа посмотрела на доктора А. Его объяснение того, что случилось дальше, расходится с тем, что я узнал от другого источника. Мне сказали, что он велел ввести еще одну дозу калия. Когда я спросил его, так ли это, ответил: «Нет, не так. Насколько я помню, я ничего не говорил. Я думаю, это мог быть другой врач». Тем не менее было ясно, что доктор А зашел слишком далеко. Он соглашался участвовать в казнях для наблюдения за кардиомонитором, но простым своим присутствием и опытом создал ситуацию, когда его постоянно просили сделать что-то еще и еще, взять на себя ответственность за саму казнь. Вероятно, он не был палачом. Но он был чертовски близок к этому. И похоже, его это беспокоило.

Я спросил его, знал ли он, что его действия – от мониторинга казней до оказания помощи должностным лицам в процессе ввода препаратов – нарушают этический кодекс AMA. «Я и понятия не имел», – ответил врач. И действительно, единственный опрос, проведенный по этому поводу в 1999 году, показал, что только 3% врачей знали о каких-либо рекомендациях, регулирующих их участие в казнях[28]. Однако гуманность смертельной инъекции, к участию в которой был привлечен доктор А, была оспорена в суде. Штат вызвал его для дачи публичных показаний в отношении этого процесса, включая подробности казни, во время которой заключенному потребовалось установить центральный катетер. Эта история попала на страницы местной газеты. Информация распространилась по городу. Вскоре после этого, приехав как-то раз на работу, он увидел на двери своей клиники листок со словами «врач-убийца». От штата потребовали аннулировать его медицинскую лицензию. Если раньше доктор А не осознавал, что на кону стоял вопрос этики, то теперь он это понял.

Девяносто процентов его пациентов поддержали его, сказал он, а медицинский совет штата подтвердил его лицензию в соответствии с законом, который определяет участие в казнях как приемлемый вид деятельности для врача. Но он решил, что больше не хочет участвовать во всем этом, и уволился. А по-прежнему считает, что не сделал ничего плохого. Однако, если бы он знал о позиции AMA, «никогда бы в это не ввязался», – сказал он.

Доктор Б поговорил со мной в перерыве между приемами в клинике. Б – семейный врач и участвовал примерно в 30 казнях. Он начал заниматься этим уже давно, когда основным методом была казнь на электрическом стуле, а затем продолжил со смертельными инъекциями. Занимается этим и по сей день. Однако этот шаг для него был явно более взвешенным и продуманным, чем для доктора А. В то же время именно Б казался более обеспокоенным.

К доктору Б тоже сначала обратился пациент. «Один из моих пациентов был следователем по делам исправительных учреждений, – начал свой рассказ доктор. – Я никогда толком не понимал, чем тот занимается, но он был посредником между государством и заключенными. Он должен был следить за тем, как государство заботится о них. После восстановления смертной казни были приведены в исполнение первые два смертных приговора, и на второй казни возникла проблема – врачи зашли через минуту или около того после смертельной инъекции, но все еще слышали сердцебиение. Оба врача участвовали в казнях из любезности, так как учреждение находилось в их районе. Но этот случай настолько выбил их из колеи, что они ушли. После этого чиновники изо всех сил пытались найти другого врача. В этой ситуации и произошла беседа с моим пациентом».

Доктор Б не очень-то хотел в это ввязываться. Ему тогда было за 40. Он окончил престижную медицинскую школу. Он выступал против войны во Вьетнаме в 1960-х годах. «За эти годы я прошел путь от радикального хиппи до американца среднего класса, – сказал он. – Я больше не участвовал в массовых акциях». Но его пациент заверил его, что врач нужен в группе только для того, чтобы констатировать смерть. Доктор Б не имел личных возражений против смертной казни. Так что в мгновение ока – «это было стремительное решение» – согласился, «но только на констатацию смерти».

Через несколько дней была назначена казнь на электрическом стуле. «Это было жуткое зрелище», – сказал Б. «Многие говорят, что смерть от электрического тока – это пустяки. Но, когда кто-то подскакивает на электростуле на пятнадцать сантиметров, это неспроста». Доктор не сразу подошел к заключенному. А когда подошел, то провел подробное обследование. Проверил пульс на сонной артерии. Трижды послушал сердце человека стетоскопом. Проверил реакцию зрачков фонариком. Только тогда он объявил, что человек мертв.

После того первого раза Б всерьез задумался о том, стоит ли ему оставаться в этом деле. «Я отправился в библиотеку и изучил вопрос», и вот тогда обнаружил руководящие принципы AMA от 1980 года. Насколько он понял, согласно кодексу, если он будет только констатировать смерть, его действия будут правильными и этичными. (Дело было до публикации разъяснений AMA в 1992 году, согласно которым констатация смерти на месте приведения смертного приговора в исполнение стала считаться явным нарушением кодекса, однако разрешалось подписывать свидетельство о смерти.)

Знакомство с руководящими принципами успокоило его и настроило на продолжение этой работы. Б даже отважился обозначить более строгие границы своего участия. Во время первых смертельных инъекций он и еще один врач «находились в камере, когда вводили препараты, – вспоминал он. – Мы видели телеметрические данные [кардиомонитор]. Нам было видно многое. Но я потребовал, чтобы мы находились в другом помещении. Я сказал: “Я не хочу никакого доступа к монитору или ЭКГ”… Пару раз, когда были проблемы с попаданием в вену, они просили меня дать рекомендации. Я отказался: “Нет. Я не собираюсь помогать вам в чем-либо”. Они спрашивали о количестве препаратов. У них были проблемы с получением препаратов. Но я ответил, что у меня нет никакого интереса во всем этом участвовать».

Доктор Б держался в стороне от процесса казни, но не мог не признать, что с этической точки зрения его положение не является безупречным. Когда он отказался оказывать дополнительную помощь, группа исполнения приговора просто нашла других, тех, кто был готов это делать. Его обрадовало присутствие этих людей. «По-моему, без врачей и медсестер невозможно компетентно или с предсказуемым результатом делать [смертельные инъекции]. Поверьте мне, не будь этих людей, меня тоже там не было бы».

«Каждый раз, когда меня туда приглашают, меня мучают вопросы этичности всего этого», – признается доктор. Его жена с самого начала знала о его участии, но детям он рассказал об этом, только когда они выросли. Б не посвящал практически никого. Даже его медицинский персонал не в курсе.

Проблема не в том, что смертельные инъекции кажутся ему жестокими. «В основном они проходят очень спокойно», – сказал он. Наоборот, для него мучительны сомнения в том, что благодаря им что-то достигается. «Вся система кажется неправильной, – подытожил он наш разговор. – Думаю, это потому, что я вижу все больше и больше казней и задаюсь вопросом… Просто похоже, что система правосудия заходит в тупик. Я не считаю, что благодаря [смертельной инъекции] что-то происходит реже. На самом деле угнетает то, что, если этих людей упустить, еще до того как им исполнится три, или четыре, или пять лет, потом их уже не изменишь. Они потеряны для нас прежде, чем пойдут в старшую группу детского сада. Я не вижу, чтобы [казни] как-то влияли на это».

Больше всего беседы со мной опасались штатные медицинские работники государственной пенитенциарной системы. Тем не менее двое решились на разговор: один – врач из тюрьмы южного штата, а другой – медбрат, работавший в тюрьме на западе страны. Похоже, у обоих было меньше сомнений по поводу участия в казнях, чем у доктора А или доктора Б.

Доктор В был моложе и ниже по статусу по сравнению с другими врачами, работавшими в его тюрьме. Он не верил, что я сохраню его личность в тайне, и, думаю, беспокоился за свою работу, если кто-нибудь узнает о нашем разговоре. В результате, несмотря на то что у меня была информация от независимых источников о том, что тот участвовал по крайней мере в двух казнях, он говорил только в общих словах об участии врачей. Но он не скрывал своих убеждений.

«Я думаю, что если вы собираетесь работать в исправительных учреждениях, то вполне вероятно, что вам придется [участвовать в казнях], – заявил доктор В. – Это лишь крошечная часть ваших услуг в рамках государственной системы здравоохранения. Многие считают, что этим людям вообще не следует оказывать никакой медицинской помощи». Но в своей работе от него требуется следовать закону, а закон обязывает его обеспечивать нужную помощь, сказал он. Закон также определил наказание для заключенных. «Тринадцать присяжных, граждан штата, вынесли решение. И если я живу в этом штате и таков закон, то я бы рассматривал это как обязанность быть готовым помочь».

Доктор В пояснил: «Я думаю, что если бы мне пришлось присутствовать на казни кого-то, кого люблю, то предпочел бы, чтобы это было сделано путем смертельной инъекции, и хотел бы знать, что это сделано грамотно».

У медбрата был примерно такой же взгляд на собственное участие. Во время войны во Вьетнаме тот был морским пехотинцем, а позже стал медбратом. Выйдя в запас, он служил в хирургическом отряде в Боснии и в Ираке. Проработал много лет в отделениях интенсивной терапии и почти десять лет – старшим медбратом в беспокойном отделении неотложной помощи. Затем он устроился в исправительное учреждение своего штата, где ему довелось ассистировать на одной казни путем смертельной инъекции.

В этом штате впервые казнь осуществлялась таким методом, а «в то время существовало ужасно наивное представление о смертельной инъекции, – сказал В. – Никто там не имел ни малейшего представления о специфике процесса». Начальник тюрьмы получил протокол из Техаса и решил, что все достаточно просто. Зачем ему медицинский персонал? Начальник тюрьмы сказал медбрату, что сам начнет ставить катетеры, хотя раньше никогда этого не делал.

«Вы как врач позволили бы этому человеку полчаса тыкать иголкой в заключенного просто по неопытности? – спросил медбрат. – Я – нет». Он продолжил: «У меня не было сомнений. Если это нужно сделать правильно и если в принципе это нужно, то делать это должен я».

Однако это не значит, что для него это была пара пустяков. «Как морпех и как медбрат… я надеюсь, что никогда не стану тем, для кого лишить другого человека жизни – не проблема. Но общество определило, каким будет наказание, и сделало это тщательно, проведя многочисленные судебные проверки», – сказал он. Этот осужденный убил четырех человек, уже находясь в тюрьме. Договорился с сообщником, чтобы тот взорвал дом окружного прокурора, на которого он точил зуб, когда прокурор с женой и ребенком были дома. Когда этот сообщник дал показания против своего подельника, заключенный устроил так, чтобы его пытали и убили возле одного придорожного сервиса. Медбрат был согласен с окончательным решением о том, что этот человек должен быть предан смерти.

Медбрат подходил к своей задаче серьезно. «Так как я был руководителем медицинской бригады, – сказал он, – моей обязанностью было проследить за тем, чтобы все делалось профессионально, а с заключенным обращались уважительно, как с человеком». Он обсудил процесс с чиновником из государственного совета медицинских сестер, и, хотя участие в казнях противоречит этическому кодексу ANA, тот сообщил, что по закону штата ему разрешено делать все, кроме ввода препаратов.

Поэтому медбрат выписал заявку на приобретение лекарственных препаратов у фармацевта. Он провел репетицию с выбранным для выполнения инъекций общественным представителем и с охранниками, чтобы убедиться, что они знают, как привести заключенного и как пристегнуть его ремнями. В день казни медбрат оделся как для операции: медицинский костюм, маска, шапочка, стерильный халат и перчатки. Он подробно объяснил заключенному, что будет происходить. Он поставил два катетера и закрепил их пластырем. Начальник тюрьмы зачитал заключенному окончательный приказ и предоставил ему последнее слово. «Тот ничего не говорил о своей вине или невиновности, – сказал медбрат. – Только заявил, что участие в казни делает всех нас убийцами, такими же, как и он».

Начальник тюрьмы подал знак начинать инъекцию. Медбрат подсоединил шприц к внутривенному порту и попросил общественного представителя ввести тиопентал натрия. «Заключенный начал говорить: “Да, я чувствую…”, а потом потерял сознание». Они завершили инъекции, и через три минуты на кардиомониторе уже была ровная линия. Двум присутствующим врачам не оставалось ничего иного, как констатировать смерть.

Я лично выступал за смертную казнь. Я был высокопоставленным должностным лицом в президентской кампании Клинтона 1992 года и в его администрации и в этой роли защищал позицию президента в поддержку смертной казни. У меня нет иллюзий, что смертная казнь остановит кого-то от убийства. Меня также очень волнует способность нашей системы правосудия не допустить умерщвления невинного. Однако я считаю, что есть люди, которые совершают такое зло, что заслуживают смерти. Меня не беспокоит, что Тимоти Маквей был казнен за смерть 168 человек, погибших во время устроенного им взрыва в Оклахома-Сити, как не тревожит и казнь Джона Уэйна Гейси, виновного в 33 убийствах.

Но я практически не задумывался о том, как именно проводятся казни. А участие в казнях врачей и младшего медперсонала я инстинктивно всегда считал неправильным. Общество дает нам чрезвычайное и исключительное право применять лекарственные препараты, в том числе и для того, чтобы приводить людей в бессознательное состояние, разрезать их тела, делать то, что в противном случае считалось бы нападением, потому что мы делаем это для их собственного блага, чтобы спасать их жизни и облегчать их состояние. Позволить государству распоряжаться нашим мастерством и обращать его против человека, преследуя собственные цели – для наказания, кажется опасным извращением идеи. Общество доверило нам огромные возможности, и чем больше мы готовы использовать свои способности против отдельных людей, тем больше рискуем предать это доверие.

Однако разговоры с врачами и медбратом, которых я отыскал, поколебали обе эти точки зрения – и больше всего разговор с последним доктором. Доктор Г – 45-летний врач скорой помощи. А еще он волонтер – главный врач в приюте для детей, подвергшихся насилию. Он работает, чтобы снизить уровень беспризорности. Он выступает против смертной казни, потому что считает ее бесчеловечной, аморальной и бессмысленной. И на сегодняшний день Г участвовал в шести казнях.

Около десяти лет назад недалеко от больницы, где он работал, на той же улице построили новый следственный изолятор, и в нем был большой медпункт «по размеру как все наше отделение скорой помощи». В изоляторе требовался врач. Поэтому, в немалой степени просто из любопытства, доктор Г начал там работать. «Оказалось, что мне нравится, – сказал он. – Следственные изоляторы – ниша здравоохранения, получающая мало внимания». Следственные изоляторы, по его словам, отличаются от тюрем тем, что в них содержатся арестованные в ожидании суда. Большинство из них находятся там всего от нескольких часов до нескольких дней, а затем их выпускают. «Там много злоупотреблений наркотиками и проблем с поведением. У этих людей масса самых разнообразных медицинских проблем. Весьма занятная публика. Обстановка очень похожа на приемный покой. Можно существенно повлиять на людей и на общественное здравоохранение». Со временем он стал все больше и больше работать в системе следственных изоляторов. Он создал группу медработников для следственных изоляторов в своем районе и вскоре стал отстаивать интересы медицины исправительных учреждений.

В 2002 году врачи, участвовавшие в казнях в его штате, отказались это делать. Официальные лица спросили доктора Г, не согласится ли его группа заключить контракт. Прежде чем дать ответ, он отправился понаблюдать за казнью. «Это зрелище вызвало у меня очень сильные эмоции, – признался доктор. – Наблюдать такое было для меня потрясением». Г выступал против смертной казни еще в колледже, и то, что он увидел, только подкрепило эту точку зрения. Но в то же время он чувствовал, что здесь есть потребности, которые он как врач исправительной системы может удовлетворить.

Г читал об этической стороне участия в казнях. Он знал, что AMA выступает против этого. В то же время он чувствовал, что не должен оставлять заключенных в момент смерти. «Не мы, врачи, решаем судьбу этого человека, – рассуждал доктор. – Для меня это был вопрос конца жизни, как и при любой другой неизлечимой болезни. Просто в этом случае происходит не медицинский, а юридический процесс. Когда у нас есть пациент, которого мы уже не можем вылечить, мы как врачи должны облегчить его состояние. Пациент [приговоренный к смерти] ничем не отличается от пациента, умирающего от рака, за исключением того, что его рак – это решение суда». Доктор Г сказал, что у него есть «лекарство от этого рака» – отмена смертной казни, но, «если люди и правительство не позволяют вам использовать его и пациент умирает, разве вы не постараетесь сделать его уход из жизни спокойным?»

Его группа заключила контракт, и с тех пор он входит в состав медицинской бригады на каждой казни. Врачи присутствуют, чтобы оказать помощь в случае возникновения трудностей с введением препарата в вену, и доктор Г считает, что их задача – обеспечить, чтобы заключенный не испытывал при этом боли или страданий. Он сам следит за сердцебиением по монитору и констатирует смерть. Наблюдая за изменениями двух линий на электрокардиограмме, по его словам, он постоянно ощущает «инстинктивное желание что-то сделать с этим ритмом». Кроме этого, его обычная реакция – жалость ко всем участникам: к заключенному, чья жизнь привела его к такому концу, к жертвам, тюремным сотрудникам, врачам. Медицинская бригада получает существенную плату – 18 тысяч долларов, но он жертвует свою часть детскому приюту, где работает волонтером.

Через три недели после разговора со мной доктор все-таки разрешил указать его имя. Его зовут Карло Муссо. Он присутствует на казнях в Джорджии. Ему не хотелось, чтобы показалось, будто он что-то скрывает. Напрашиваться на неприятности он тоже не хотел. Но активисты уже потребовали лишить его лицензии и членства в AMA, и ему приходится бороться. «Нам просто кажется неправильным все бросить, отречься от своей ответственности перед пациентами», – сказал он.

Нет особых сомнений в том, что смертельная инъекция может быть безболезненной и мирной, но, как признали суды, это требует существенной медицинской помощи и знаний – для установки внутривенных катетеров, мониторинга сознания, а также корректировки времени ввода и дозы медикаментов. В последние годы медицинские сообщества убедили два штата, Кентукки и Иллинойс, принять законы, запрещающие врачам участвовать в казнях. Тем не менее чиновники в каждом из этих штатов намерены продолжать полагаться на медицинский контроль, привлекая вместо врачей младший медперсонал и анестезиологов. Как же тогда устранить противоречие между стремлением правительства обеспечить присутствие медиков и нашими этическими принципами, запрещающими это? Может, наша этика должна меняться?

Доводы врачей и медсестер в пользу компетентности и гуманности процедуры казни, безусловно, имеют основания и заставили меня задуматься. Но, как бы ни желали эти врачи облегчить процесс для пациента, мне кажется очевидным, что заключенный на самом деле не является их пациентом. В отличие от настоящих пациентов, заключенный не имеет возможности отказаться от «лечения» врача. Более того, заключенный и его семья даже не имеют права знать, кто его врач. А оказание медицинской помощи в первую очередь служит целям государства, а не потребностям и интересам заключенного как пациента. Медицину превращают в орудие наказания. Нежная рука, которая особенно осторожно вставляет катетер в вену, особенно тщательно вводит дозу калия, – рука смерти. Нам не уйти от этой правды.

Именно эта правда убеждает меня в том, что мы должны придерживаться этического кодекса и запретить участие врачей и медсестер в казнях. И если выяснится, что тогда казни нельзя будет приводить в исполнение без «противоречащих конституции боли и жестокости», выражаясь юридическим языком, то смертную казнь следует отменить.

Вовсе не очевидно, что общество, которое карает самых отвратительных убийц пожизненным заключением, хуже, чем общество, которое наказывает их смертью. Но обществу, в котором государство активно подрывает основополагающие этические принципы медицинской практики, без сомнения, гордиться нечем. Правительство США продемонстрировало готовность использовать медиков с их навыками против отдельных лиц в собственных целях: медицинский персонал, например, оказывает помощь в проведении допросов заключенных, приводит в порядок их медицинскую документацию и свидетельства о смерти, вводит им питательные зонды при принудительном кормлении и помогает их казнить[29]. По мере развития наших способностей управлять человеческим телом интерес правительства к нашим навыкам будет только возрастать. И верность принципам медицинской этики как никогда важна.

Четыре врача и медбрат, с которыми я побеседовал, действовали вопреки устоявшимся принципам своей профессии. В результате их индивидуальных действий эти принципы фактически утратили свою актуальность; до тех пор пока тюрьма может рассчитывать на помощь горстки врачей и медсестер в исполнении смертных приговоров, этика многих не имеет значения. Тем не менее следует сказать, что большинство из тех, с кем я беседовал, серьезно относились к своему моральному долгу. Стоит задуматься и об этой правде.

Легче всего врачу или медсестре просто следовать писаным правилам. Но долг каждого – не делать это вслепую. В медицине нам часто приходится делать трудный выбор, решая, как правильнее поступить в той или иной ситуации: облегчение страданий неизлечимо больных, обеспечение наркотическими препаратами пациентов с хроническими болями, прекращение искусственного поддержания жизненных функций смертельно больных, аборты и казни и во многих других случаях. Все они подчиняются профессиональным правилам и регулируются законом, но бывает, что правила и предписания не годятся, и так будет всегда. Тогда выбор приходится делать нам самим. И мы должны сделать все, что в наших силах, чтобы этот выбор был разумным и мудрым.

Иногда, однако, мы будем ошибаться; так, я думаю, бывало и с теми врачами и медсестрами, которые использовали свои исключительные навыки, чтобы сделать возможными 876 (на сегодняшний день) смертей от смертельной инъекции. Так что каждому из нас нужно понимать свою ответственность за последствия. Прежде всего мы должны быть готовы заметить, когда искусное использование наших навыков вступает в конфликт с тем, как использовать их правильно. Яркий пример – это помощь в исполнении смертных приговоров. Но он далеко не единственный. И это даже не самое трудное.

О борьбе

Раньше я думал, что самое сложное во врачевании – это овладение навыками. Но это не так, хотя только вы начинаете ощущать уверенность в том, что делаете, как неудача сбивает вас с ног. Это и не напряженная работа, хотя иногда вы выматываетесь до предела. Нет, я обнаружил, что самое трудное для врача – это знать, что в твоей власти, а что нет.

У меня есть пациент, мистер Томас, который однажды осенью пришел ко мне в клинику с синдромом Кушинга, гормональным заболеванием, при котором надпочечники увеличиваются и начинают выделять огромное количество кортизола, стероидного гормона. Это как если бы человек постоянно получал внутривенно слишком большую дозу стероидов. И это не те стероиды, от которых растут мышцы, а те, которые их разрушают.

Томасу 72, в прошлом учитель истории в средней школе в Нью-Йорке. До того года это был энергичный человек, вместе с женой они наслаждались жизнью на пенсии на Кейп-Код. Он был здоров. Принимал лекарства от артериального давления и артрита в правом тазобедренном суставе, который время от времени давал о себе знать, вот и все. Но прошлой зимой подозрительный рентгеновский снимок привел его на компьютерную томографию, которая выявила образование диаметром семь сантиметров – рак в левой почке. Оглядываясь назад, можно видеть, что на томографии надпочечники выглядели слегка увеличенными, но не ужасно, и больше беспокойства вызывал рак. Томасу сделали операцию по удалению почки. Похоже, что рак выявили вовремя, и Томас поправился без проблем.

Однако в течение следующих нескольких месяцев у него развилась выраженная отечность лица, ног и рук. Он выглядел округлившимся, даже опухшим. У него стали легко появляться синяки. У него развилась странная, рецидивирующая пневмония – грибковая пневмония, которая обычно поражает только людей, проходящих химиотерапию или ВИЧ-инфицированных. Для своих врачей он был головоломкой. Они провели всевозможные тесты и в конце концов обнаружили запредельные уровни кортизола – синдром Кушинга. Повторное сканирование показало, что его надпочечники увеличились, превысив по крайней мере в четыре раза нормальные размеры, и что они производят слишком большие дозы стероидов. Врачи провели дополнительные исследования, чтобы выяснить причину всплеска гормонов надпочечников – часто, например, это следствие нарушения функции гипофиза, – но ничего не нашли. Он слабел все больше и ощущал такую усталость, что самое простое движение требовало от него колоссальных усилий. Тем летом ему стало трудно подниматься по лестнице. К сентябрю он с трудом мог встать из сидячего положения. Его эндокринолог пробовал понизить уровень гормона с помощью лекарств. Но к ноябрю Томас уже совсем не мог стоять и оказался прикован к инвалидному креслу. Несмотря на противогрибковое лечение, у него повторно развивались пневмонии. От неконтролируемого потока гормонов из надпочечников его мышцы разрушались, а иммунная система начинала отказывать.

Его направили ко мне на консультацию незадолго до Дня благодарения. Его жена не могла скрыть тревогу, но сам он был спокоен, даже отдавал команды, несмотря на инвалидное кресло и инопланетную обстановку смотровой, залитой белым флуоресцентным светом. Ростом он был метр восемьдесят, афро-карибского происхождения и говорил четко и прямо, как человек, привыкший быть авторитетом в классе. Я сразу перешел к делу. Я сказал ему, что единственный способ устранить проблему с надпочечниками – это удалить обе железы. Я объяснил, что эти железы сидят на почках как две мясистые желтые треуголки – правая железа скрыта под печенью, левая – за желудком – и что удаление обеих является радикальной мерой. Вместо проблем из-за избыточного количества гормонов возникнут проблемы из-за их недостатка: пониженное артериальное давление, депрессия, еще большая утомляемость и критическая неспособность вызвать стрессовую реакцию на инфекцию или травму – хотя гормональные таблетки, как правило, сглаживают эти эффекты. Операция большая, с риском серьезных осложнений, начиная от кровотечения до отказа органов, особенно учитывая ухудшение его здоровья и то, что во время предыдущей операции ему пришлось удалить почку с раковой опухолью. Однако было ясно, что в противном случае он будет угасать и через несколько месяцев умрет.

Томас не хотел умирать. Но он признался, что операция и ее последствия пугали его больше. Он не хотел боли, не хотел быть вдали от дома. Я сказал, что ему нужно отбросить страхи. Я спросил, на что он надеется. Он хотел жить нормальной жизнью, быть со своей женой, снова гулять по пляжу около дома. Именно поэтому он должен сделать операцию, сказал я ему. Безусловно, есть серьезные риски. Восстановление будет трудным. Операция может не дать результата. Но это его единственный шанс, и если все пройдет хорошо, то жизнь, на которую он надеется, станет возможной. Томас согласился на операцию.

Насколько это вообще возможно, операция прошла гладко. После удаления надпочечников уровень кортизола резко упал, и его можно было поддерживать в нормальном диапазоне с помощью лекарственных препаратов. Он уже не умирает. Но даже сейчас, спустя семь месяцев, он все еще не дома. Три недели Томас был в коме. У него рецидивирующая пневмония. Нам пришлось сделать трахеостомию и вставить питательный зонд. Затем у него развилась инфекция в брюшной полости, которая потребовала введения нескольких дренажных трубок. У него развился сепсис от двух разных бактерий, гуляющих по больнице. Он провел в общей сложности четыре месяца в отделении интенсивной терапии, а истощение еще больше разрушало те немногие мышцы, которые у него еще оставались.

Сейчас Томас находится в учреждении для хронических больных. Недавно его доставили ко мне в кабинет на носилках (привезли в машине скорой помощи). Он набирается сил, сказали мне врачи-реабилитологи, но ему было трудно даже просто поднять голову с подушки. Я закрыл его трахеостому, чтобы он мог говорить. Он спросил меня, когда сможет снова стоять, пойти домой. Я сказал, что не знаю, и он заплакал.

Сегодня в нашем распоряжении замечательные возможности современной медицины. Научиться ими пользоваться достаточно сложно. Но самая трудная задача – понять их пределы.

* * *

Однажды родственники моей жены в Нью-Гэмпшире позвонили мне по поводу своей 12-летней дочери, Кэлли. Чуть более года назад у нее неожиданно появилась одышка. Рентген грудной клетки показал, что ее заполняет какая-то масса. Это оказалась лимфома, довольно похожая на ту, что была у Питера Франклина, когда он был студентом-медиком. Но это была неходжкинская лимфома, которую врачи могут вылечить более чем у 80% детей на этой стадии. Кэлли прошла стандартный шестимесячный курс химиотерапии. У нее выпали волосы. Во рту появились язвочки. Она ослабела, и ее тошнило. Но рак исчез. Затем несколько месяцев спустя обнаружилось, что опухоль выросла снова и до прежних размеров. В учебниках не приводится статистика по случаям рецидива лимфомы после химиотерапии. В них только указывается, что «прогноз плохой». Однако онколог предложил Кэлли варианты лечения. Вместе с семьей они решили попробовать новую химиотерапию. Но после начальной дозы количество лейкоцитов у Кэлли упало до очень тревожного уровня. Лишь через несколько недель в больнице она смогла восстановиться. Ее онколог обсудила дальнейшие действия с Кэлли и ее семьей. Они решили не сдаваться и попробовать химиотерапию другого типа. И снова количество лейкоцитов упало до опасного уровня. А опухоль не уменьшилась ни на сантиметр.

Именно на том этапе я разговаривал с ее отцом, Робином. Он не знал, что делать. Несмотря на три разные схемы химиотерапии, раковая опухоль росла. Кэлли пришлось вставить в грудную клетку трубку толщиной в один сантиметр, чтобы отводить накапливающуюся жидкость. И опять ее мучила непереносимая тошнота. Из-за постоянной рвоты она почти не могла есть. Она была измотана и истощена. Трубка в грудной клетке, рак, уколы, смена повязок – почти ежечасно она ощущала боль. Но все-таки варианты еще оставались: другие виды химиотерапии, экспериментальные методы лечения, возможно даже трансплантация костного мозга. Но Робин хотел знать, насколько реальны ее шансы. Нужно ли им настаивать на дальнейшем лечении и причинять ей дополнительные страдания? Или лучше забрать ее домой и дать умереть?

Многие рассуждают о границе между тем, что мы можем сделать, и тем, что не можем, так, будто это яркая линия, проведенная поперек больничной кровати. Аналитики часто отмечают, как это нелепо, что более четверти средств, выделяемых на общественное здравоохранение, тратится на последние шесть месяцев жизни. Знать бы, когда у людей остаются эти последние шесть месяцев, может, мы могли бы избежать этих бесплодных расходов.

Вся правда в том, что в ситуации неопределенности нам нужны врачи, которые борются. Один друг представил меня Уотсону Боусу – младшему, известному профессору акушерства и гинекологии, в настоящее время почетному профессору Университета Северной Каролины. Мы разговорились, и я спросил его, чем тот больше всего гордится в своей карьере. Я ожидал услышать о лабораторных открытиях или акушерских методах. Уотсон провел фундаментальное исследование путей доставки кислорода плоду и одним из первых в США научился переливать кровь внутриутробно. Но больше всего профессор гордился экспериментом, который он, будучи молодым акушером, провел в 1975 году в Колорадском университете. В то время считалось, что у младенцев, родившихся на два месяца и более раньше срока, почти нет шансов выжить. Соответственно, для них практически ничего не делалось. Однако в течение одного года Уотсон решил обращаться с такими новорожденными, исходя из того, что младенцы будут жить, пусть даже они синюшные, слабые и крошечные. Врачи в его бригаде не использовали никаких новых технологий. Они просто обращались с ними так, как если бы это были доношенные младенцы. Если при родах возникали проблемы, они делали кесарево сечение, тогда как раньше избавили бы мать от операции ради такого безнадежного ребенка. Врачи использовали кардиомониторы для слежения за сердцебиением плода, а раньше бы не стали. Они ставили капельницы и подключали младенцев к аппаратам ИВЛ, какими бы вялыми и безжизненными они ни казались. И они обнаружили, что подавляющее большинство этих недоношенных младенцев, младенцев с массой всего 900–1300 грамм, могут выжить и вырасти нормальными и здоровыми – только благодаря тому, что врачи боролись за них[30].

Даже когда мы не знаем, сумеет ли пациент полностью восстановиться и стать здоровым, мы хотим, чтобы врачи боролись. Вспомните войны в Ираке и Афганистане, где военные хирурги научились спасать солдат, которых никогда раньше не спасали, – солдат с почти 100%-ными ожогами тела, солдат с тяжелыми и необратимыми травмами головы, солдат с травмами брюшной полости и с тремя оторванными конечностями. Мы понятия не имеем, можно ли прожить хорошую жизнь без рук и с одной ногой. Но мы не хотим, чтобы врачи сдавались. Напротив, мы хотим, чтобы они считали своей задачей научиться проводить реабилитацию выживших, несмотря на беспрецедентную тяжесть их травм. Мы хотим, чтобы врачи не сдавались и искали пути.

Мы также хотим, чтобы врачи сражались даже в самых обыденных ситуациях. Моя десятилетняя дочь Хэтти долгое время страдала от тяжелого псориаза. Он в общем-то не опасен для жизни. Но от болезни по всему ее телу – на коленях, спине, волосистой части головы, лице – образовались толстые, красные, зудящие и шелушащиеся бляшки. Дерматолог пробовал все более сильные стероидные кремы и лекарственные препараты. Они вроде бы смягчали проявления болезни, но это касалось только наиболее острых процессов. Он сказал, что это максимум, что мы можем сделать для нее. Мы будем просто пытаться контролировать болезнь и надеяться, что Хэтти перерастет ее. Поэтому долгое время мы так и жили. Но это состояние было ей отвратительно, и больше всего она ненавидела высыпания на лице. Она постоянно просила нас с матерью: «Пожалуйста, просто отвезите меня к другому доктору». Так что в конце концов мы отвезли ее. Второй дерматолог предложила попробовать другой метод и назначила Хэтти амоксициллин, обычный антибиотик. Она сказала, что он не помогает взрослым, но иногда срабатывает у детей. Через две недели бляшки исчезли.

Казалось бы, самое простое и разумное правило для врача: «Никогда не сдавайся. Всегда ищи, что еще можешь сделать». Я поддерживаю это правило. Оно дает нам максимальный шанс избежать худшей ошибки – поставить крест на том, кому мы могли бы помочь.

У пожилой бабушки одного моего друга случился шок из-за желудочного кровотечения вследствие приема ибупрофена от боли в спине. Кровотечение было обильным. Ей пришлось сделать несколько переливаний крови, просто чтобы компенсировать кровопотерю. Дозы эритроцитной массы, состоящей из эритроцитов и плазмы крови, поместили в инфузионные пакеты под давлением, чтобы можно было как можно быстрее вводить их в ее слабые вены. Ей сделали несколько экстренных эндоскопий и ангиограмм, и после многочасовых усилий поврежденный сосуд был найден и кровотечение остановлено. Но ее состояние не улучшалось. Несколько недель она находилась в реанимации, без сознания, на аппарате искусственной вентиляции легких. У нее отказали легкие и сердце. В итоге ей пришлось сделать трахеостомию, вставить питательный зонд, ввести артериальный катетер в одну руку, центральные венозные катетеры в шею и мочевой катетер. Прошло больше месяца, но признаков улучшения не было. Семья мучительно размышляла, стоит ли продолжать лечение. Вероятность, что она поправится и вернется к нормальной жизни, казалась удручающе низкой. В конце концов семья обратилась к врачам со словами, что пришло время отключить ее от систем жизнеобеспечения.

Но врачи воспротивились. Давайте подождем еще немного, предложили они. «Они проявляли участие, но твердо стояли на своем», – вспоминает мой друг. Они и слышать не хотели об отключении. Поэтому семья подчинилась их воле. А через десять дней или около того состояние бабушки моего друга начало стремительно улучшаться. Медики вскоре смогли снять все катетеры и трубки. Ее трахеостома зажила. Кризис миновал, и, хотя на восстановление ушло еще несколько недель, она вернулась к прежней жизни и наслаждалась ею в течение еще нескольких лет. «Она часто признавалась, как рада, что осталась в живых», – говорит он.

Так может, нам стоит всегда бороться и не сдаваться. Что может быть безопаснее перед лицом неопределенности? Однако не надо много времени, чтобы понять: это и неосуществимо, и негуманно. У всех врачей, будь то хирурги, психиатры или дерматологи, есть пациенты, вылечить которых или даже поставить им диагноз они не в состоянии, как бы ни старались. У меня есть несколько пациентов, обратившихся ко мне с хроническими, сильными болями в животе того или иного рода. И я пытался изо всех сил выяснить причину их боли. Я делал КТ и МРТ. Я отправлял пациентов к гастроэнтерологам на эндоскопию толстой кишки и желудка. Я исключил панкреатит, гастрит, язвы, непереносимость лактозы и менее известные заболевания, такие как целиакия. Но боль у них не проходила. «Просто удалите мой желчный пузырь», – умоляла меня одна пациентка, и ее поддержал даже терапевт. Боль у нее была именно там, где расположен желчный пузырь. Но по результатам всех исследований желчный пузырь выглядел нормально. Стоит ли удалить желчный пузырь на всякий случай – вдруг именно в нем все дело? В определенный момент вы должны признать, что столкнулись с проблемой, которую не можете решить, и, продолжая усердствовать, можете причинить больше вреда, чем пользы. Иногда ничего нельзя сделать.

Однажды я шел по коридору, когда меня остановила Жанна, одна из медсестер отделения интенсивной терапии. Она была явно сердита. «Что же вы делаете, доктора? – сказала она. – Вы что, совсем не знаете, когда нужно остановиться?» В тот день она ухаживала за мужчиной, страдающим раком легких. Ему удалили одно легкое, и с тех пор за пять месяцев он провел без малого три недели в реанимации. Из-за пневмонии, развившейся в оставшемся после операции легком, он не мог дышать без трахеостомии и аппарата ИВЛ. Его пришлось ввести в медикаментозный сон, иначе у него падал уровень кислорода. Он получал питание через хирургически установленную в желудок трубку. В связи с сепсисом у него отказали почки, и врачи перевели его на постоянный гемодиализ. Уже давно стало ясно, что этот человек не сможет жить вне больницы. Но казалось, ни врачи, ни его жена не хотели признать это, поскольку у него не было неизлечимой болезни (рак был успешно удален) и ему было всего лишь за 50. И вот он лежал там, без явной надежды на улучшение, а врачи просто пытались не допустить ухудшения его состояния. И это был не единственный такой пациент у Жанны.

Но, пока мы разговаривали, Жанна рассказала мне и о врачах, которые, как ей казалось, сдались слишком рано. Поэтому я спросил, как, по ее мнению, поступают лучшие врачи. Она немного подумала, прежде чем ответить. «Хорошие врачи в конце концов понимают главное: речь идет не о них, а о пациенте, – сказала она. – У хороших врачей не всегда есть правильные ответы. И они порой либо затягивают процесс, либо сдаются слишком рано. Но по крайней мере, они останавливаются, чтобы подумать и переосмыслить свой путь. Они спрашивают мнение коллег. Они оставляют в стороне свое эго».

Такой взгляд и мудрее, и сложнее для понимания, чем это может показаться. Когда кто-то обращается к вам в надежде на ваши знания, а ваши знания не помогли, что вам остается? Вам остается только проявить характер, а проявляется иногда лишь ваша гордыня. Вы можете просто отрицать, что ваш план не сработал, отрицать, что больше ничего нельзя сделать. Вы можете разозлиться. Вы можете обвинить пациента: «Она не следовала моим инструкциям!» Вам может быть неприятно даже просто снова увидеть пациента. Со мной все это случалось. Но это никогда не ведет ни к чему хорошему.

В конце концов, никакие рекомендации не могут сказать нам, над чем мы властны, а над чем нет. Сталкиваясь с неопределенностью, лучше ошибиться, продолжая бороться, а не сдавшись. Но вы должны быть готовы понять, когда продолжение борьбы – это всего лишь эго, всего лишь слабость. Вы должны быть готовы понять, когда борьба может обернуться вредом.

В некотором смысле наша задача действительно «никогда не сдаваться». Но наша борьба не всегда означает, что надо делать больше. Она заключается в том, чтобы поступать правильно по отношению к нашим пациентам, пусть даже не всегда понятно, как правильно.

Врачи Кэлли не могли точно сказать, насколько малы ее шансы после того, как курсы химиотерапии не помогли. Кто знал, что может дать экспериментальный препарат или другой вид химиотерапии? Успех еще был возможен. Но врачи также заверили Кэлли и ее родителей, что если они захотят прекратить, то это нормально.

Разговаривая с Робином, ее отцом, который был в смятении и пытался понять, как поступить, я обнаружил, что могу только подтвердить варианты, которые предложили ее врачи. Он хотел надеяться, что его дочь будет жить. Но не хотел подвергать ее ненужным страданиям. Если дальнейшее лечение способно спасти двоих из 100 детей, а 98 обречены на мучительную смерть, стоит ли пытаться пробовать это лечение для Кэлли? У меня не было ответа. Кэлли и ее родителям пришлось разбираться с этим самостоятельно.

Вскоре после нашего разговора мать Кэлли, Шелли, отправила родственникам и друзьям электронное письмо, которое началось с цитаты: «Мы должны с корнем вырвать из души страх и ужас перед тем, что приходит к нам из будущего»[31]. Два дня спустя, 7 апреля 2006 года, родители Кэлли забрали ее домой. 17 апреля Шелли снова написала: «Кэлли мирно умерла дома вскоре после часа ночи в Пасхальный понедельник. Все хорошо. Наш дом наполнен невероятным покоем».

Часть III

Изобретательность

Шкала

Это было не так давно. Прохладным бостонским утром, в 5 часов, Элизабет Рурк, ирландка с густыми темно-коричневыми волосами, бледной кожей и беременностью больше 41 недели, потянулась к своему мужу Крису, чтобы разбудить его.

– У меня схватки, – сказала она.

– Ты уверена? – спросил он.

– Уверена.

Роды должны были начаться неделю назад, а пронзительная боль, сжимающая ее как в тисках, совсем не походила на спазмы, случавшиеся у нее время от времени. Казалось, боль шла от поясницы, опоясывая и стискивая весь живот. Первый спазм пробудил ее от крепкого сна. Потом второй. И третий.

Это был их первый ребенок. До сих пор беременность проходила хорошо, если не принимать во внимание упадок сил и тошноту в первом триместре, когда единственное, чего ей хотелось, – это лежать на диване и пересматривать старые эпизоды сериала «Закон и порядок». («Теперь, как только вижу Сэма Уотерстона, мне становится как-то нехорошо», – говорит она.) Сама терапевт, она недавно окончила ординатуру, а несколько месяцев назад устроилась на работу в Массачусетскую больницу общего профиля и сумела проработать весь срок своей беременности. Теперь они с мужем сидели на постели, проверяя периодичность схваток по часам на прикроватной тумбочке. Схватки происходили каждые семь минут, и так продолжалось какое-то время.

В 8:30, когда в больнице включили телефоны, Рурк позвонила в кабинет своего акушера, хотя заранее знала, что ей скажут: приезжайте в больницу, только когда схватки будут каждые пять минут и будут длиться по крайней мере минуту. «Ты ходишь на занятия в школу для будущих родителей, и там эту информацию вдалбливают в тебя миллион раз, – говорит Рурк. – Весь смысл занятий для будущих родителей, как мне кажется, был в том, чтобы убедить нас не приближаться к больнице, пока роды не начнутся на самом деле».

Медсестра спросила, были ли схватки с интервалом в пять минут и длились ли они больше минуты. Нет. Воды отошли? Нет. Ну что ж, у нее «хорошее начало». Но приезжать пока не надо.

Во время своей медицинской подготовки Рурк присутствовала примерно на 50 родах и сама приняла четырех младенцев. Последние роды случились на больничной парковке.

«Они позвонили и сказали: “Мы рожаем! Мы едем в больницу, она рожает!”» – говорит Рурк. – Мы были в приемном покое и помчались туда. Было жутко холодно. К больнице подлетела машина, визжа тормозами. Дверь распахнулась. И правда, там оказалась мамочка. Уже виднелась головка ребенка. Ординатор, бежавший вместе со мной, опередил меня на секунду. Он наклоняется, протягивает руки, и младенец выскользнул – жжуух – прямиком в его вытянутые руки, прямо на парковке. Холодина страшная. Никогда не забуду, как от младенца валил пар. Он синий и плачет, а от него идет пар. Потом мы положили этого крошечного малыша на огромную каталку и погнали обратно в больницу».

Рурк не хотела рожать на парковке. Она хотела хорошие, нормальные, естественные роды. Она даже не хотела эпидуральной анестезии. «Я не хотела оказаться прикованной к постели, – говорит она. – Я не хотела, чтобы вся моя нижняя часть тела, ниже талии, была онемевшей. Я не хотела, чтобы мне вставляли мочевой катетер. Мне не нравилось все, что связано с эпидуральной анестезией». Она не боялась боли. Она видела, как проходили многие роды и боялась главным образом потерять способность контролировать то, что с ней делают.

Она подумывала нанять доулу – наставницу, помогающую во время родов. Согласно некоторым исследованиям, присутствие доулы может снизить вероятность кесарева сечения или эпидуральной анестезии. Однако чем больше она изучала этот вопрос, тем больше беспокоилась, что напарница окажется слишком навязчивой и это будет раздражать. Она подумывала о родах с акушеркой. Но как врач она чувствовала, что будет иметь больше контроля, рожая в присутствии другого врача.

В настоящий момент, однако, она не чувствовала, что контролирует ситуацию. К полудню ее схватки не очень-то участились; они по-прежнему происходили каждые семь минут, максимум шесть минут. Ей становилось все труднее находить удобную позу. «Легче всего было, как ни странно, стоять на четвереньках», – вспоминает она. Так она и проводила время, слоняясь по дому и просто вставая на четвереньки во время схваток. Ее муж был рядом, оба нервничали, и у них голова шла кругом при мысли, что скоро родится их малыш.

Наконец в 16:30 схватки стали происходить каждые пять минут, поэтому они отправились в больницу на своей машине с детским креслом позади, с сумкой, набитой всем, что рекомендовалось в руководствах для будущих мам, вплоть до помады (которой она даже не пользовалась). Когда они добрались до приемного отделения, она была готова. Их малыш собирался появиться на свет, и она была рада привести его в мир так, как было задумано природой.

«Я не хотела никаких вмешательств, никаких врачей или лекарств. Я не хотела ничего такого, – говорит Элизабет. – В идеальном мире я бы хотела родить своего ребенка в лесной избушке в окружении фей».

Рождение человека – удивительное природное явление. Кэрол Бёрнетт однажды объяснила Биллу Косби[32], на что это похоже. «Возьми свою нижнюю губу и оттяни ее как можно сильнее, – сказала она. – А теперь натяни ее на голову». Этот процесс – решение эволюционной проблемы: для того чтобы млекопитающее могло ходить вертикально, требовался маленький, неподвижный таз из костей, однако, учитывая большой мозг, голова младенца слишком велика, чтобы пройти через этот маленький таз. Частично решение заключается в том, что в некотором смысле у всех человеческих матерей роды происходят преждевременно. Другие млекопитающие рождаются достаточно созревшими, так, чтобы через несколько часов уже начать ходить и искать пищу; наши новорожденные остаются маленькими и беспомощными в течение многих месяцев. Но даже при этом рождение человека – это нелегкий труд, включающий замысловатую последовательность событий[33].

Сначала у матери расширяется таз. Начиная с первого триместра, благодаря гормонам, вырабатывающимся в организме матери, суставы, связывающие четыре кости таза, растягиваются и становятся гибкими. Добавляется почти два с половиной сантиметра пространства. При ходьбе беременные женщины иногда ощущают, как у них двигаются различные части таза.

Потом, когда наступает время родов, происходят изменения в матке. Во время беременности это уютный округлый, герметичный мешочек; а в процессе родов он принимает форму воронки. С каждой схваткой голова ребенка выдавливается вниз, через воронку, в таз. Так происходит даже у парализованных женщин; матери не приходится ничего делать.

Тем временем шейка матки, которая во время беременности представляет собой жесткий цилиндр из мышечной и соединительной ткани толщиной более двух с половиной сантиметров, которым заканчивается воронка, размягчается и расслабляется. За счет давления головки ребенка ткани постепенно растягиваются, пока не становятся тонкими как бумага – процесс, который называется «утоньшение» шейки матки. Появляется маленькое круглое отверстие, расширяющееся с каждой схваткой, как будто на голову ребенка натягивают тесную рубашку. Ребенок не сможет появиться на свет, пока от схваток шейка матки не раскроется на десять сантиметров – это полный диаметр головы ребенка от виска до виска. Таким образом, момент рождения ребенка определяет состояние шейки матки. Когда шейка раскрыта всего на два-три сантиметра, мать все еще находится в первом периоде родов. До рождения еще много часов. При раскрытии на четыре – семь сантиметров схватки становятся сильнее. Начинается «активный» период родов. В определенный момент от давления разрывается околоплодный мешок и из него изливается поток прозрачной жидкости. Схватки становятся еще сильнее.

Когда шейка матки раскрывается на семь – десять сантиметров – «переходная фаза», – схватки достигают наибольшей интенсивности. При схватках головка младенца выталкивается во влагалище и самое узкое место кольца из тазовых костей. Таз обычно шире в поперечном размере, чем в передне-заднем, поэтому лучше всего, если младенец выходит в таком положении, когда его виски – самая широкая часть головки – совпадают с поперечным измерением таза матери. Становится видна макушка. У матери нарастает потребность тужиться. Сначала выходит головка, потом плечики, и вдруг рождается ребенок. Он дышит и кричит, ему перерезают пуповину. Плацента отделяется от оболочки матки. Слегка тянут за пуповину, мать тужится, и плацента извергается. Матка спонтанно сжимается в плотный мышечный шар, перекрывая кровоточащие синусы – расширенные вены в стенке матки. Обычно из материнской груди сразу же начинает выделяться молозиво, первое молоко, и новорожденный может ухватиться за грудь и начать сосать.

Это если все пройдет хорошо. Почти на любом этапе процесс может пойти не так. Тысячелетиями роды были самой частой причиной смерти молодых женщин и младенцев. Есть риск кровотечения. Плацента может порваться, или отделиться, или ее фрагмент может остаться в матке после родов и вызвать обильное кровотечение. Или матка может не сократиться после родов, поэтому поврежденные поверхности и венозные синусы продолжат кровоточить до тех пор, пока мать не умрет от потери крови. Иногда во время родов матка разрывается.

Возможно попадание инфекции. Как только отойдут воды, риск попадания бактерий в матку увеличивается с каждым часом. В XIX веке, как обнаружил Земмельвейс, инфекцию часто заносили врачи, поскольку они осматривали больше зараженных пациентов, чем акушерки, и при этом не мыли руки. Бактерии запросто проникали в матку и убивали плод, а часто и мать вместе с ним. В эпоху до антибиотиков пуэрперальный сепсис оставался главной причиной материнской смертности. Даже сегодня, если роды не происходят в течение суток после того, как отошли воды, шанс заражения матери составляет 40%.

Самая серьезная проблема – это «обструктивные роды», когда плод невозможно извлечь. Ребенок может быть слишком крупным, особенно если беременность длится больше 40 недель. Таз матери может быть слишком маленьким, как это часто бывало, когда из-за недостатка витамина D и кальция рахит был обычным явлением. Ребенок может зайти в родовые пути боком, и тогда высовывается только его ручка. Случается тазовое предлежание, когда плод идет вперед ягодицами, с ножками, прижатыми к груди, и застревает. Бывает неполное ягодичное предлежание, когда сначала показываются ножки плода, но затем он застревает в районе груди с ручками, вытянутыми над головой. Ребенок может пойти головкой вперед, но застрять, потому что головка развернута не так, как надо. Иногда головка рождается, а плечики застревают за лобковой костью материнского таза.

Это опасные ситуации. Когда младенец застревает, пуповина, единственный источник крови и кислорода для плода, в конце концов запутывается или оказывается пережата, вызывая у ребенка асфиксию. История знает случаи поразительно долгих родов, когда матери не могли разродиться и умирали вместе со своим ребенком. В 1817 году, например, принцесса Уэльская Шарлотта, дочь короля Георга IV, которой был 21 год, провела в родах четыре дня. Ее мальчик, весивший четыре килограмма, находился в положении на боку, а его головка была слишком большой для таза Шарлотты. Только после 50 часов активных родов он наконец родился – но мертвым. Шесть часов спустя умерла и сама Шарлотта, от геморрагического шока. Поскольку она была единственным ребенком Георга, трон перешел к его брату, а затем к его племяннице – так королевой стала Виктория.

Акушерки и врачи долго искали способы не допустить таких катастроф, и история изобретательности в акушерстве – это история этих усилий[34]. Первое надежно спасающее жизнь матерей изобретение называлось акушерскими костными щипцами, или краниокластом: это длинный инструмент с заостренными концами, часто с крючками, подобными когтям, который акушерки использовали в отчаянных ситуациях, чтобы проткнуть и раздробить череп плода, извлечь плод и хотя бы спасти жизнь матери.

Многие акушеры и повитухи увековечили свои имена, придумывая способы помочь обоим – и матери, и ребенку – при обструктивных родах. Например, есть прием Ловсета для застрявшего плода с ягодичным предлежанием и ручками, вытянутыми над головой: вы берете младенца за бедра и поворачиваете на бок, затем просовываете руку внутрь, беретесь за плечико плода и опускаете руку над грудкой, выводя ее наружу. Если ручки ребенка с ягодичным предлежанием вышли, но головка застряла, можно использовать прием Морисо – Смелли – Вейта: вы помещаете палец в рот ребенка, что позволяет вам сильно потянуть, одновременно контролируя положение головки.

Ребенок, головка которого уже вышла, а тельце застряло в родовых путях – «плечевая дистоция», – задохнется в течение пяти – семи минут, если его не высвободить и не достать полностью. Иногда, если резко надавить кулаком чуть выше лобковой кости матери, можно сдвинуть плечико; если не получилось, то есть прием винта Вудса, при котором вы вводите руку внутрь, дотягиваетесь до заднего плечика плода и отводите его назад, чтобы высвободить ребенка. Есть также прием Рубина (вы беретесь за застрявшее переднее плечико и подталкиваете его вперед, к груди ребенка, чтобы высвободить его) и прием Мак-Робертса (резко сгибаете ноги матери в коленях, прижимая бедра к животу, и, таким образом, поднимаете лобковую кость с плечика плода). И наконец, есть прием, которому никто не хотел давать свое имя, но который спас жизнь многим младенцам: вы ломаете ключицы плода и достаете его.

Таких приемов десятки, и, несмотря на то что они спасли жизни бесчисленному множеству младенцев, за каждым из них числится значительный процент неудач. С древних времен для спасения застрявшего плода используют операции. Римское право в VII веке до н.э. запрещало хоронить неразродившуюся женщину до тех пор, пока из ее тела не вырежут ребенка, в надежде, что он выживет. В 1614 году папа Павел V издал аналогичный указ, предписывающий крестить ребенка, пока он жив. Но кесарево сечение на живой матери на протяжении большей части истории считалось преступлением, потому что мать почти всегда погибала из-за кровотечения и инфекции, а ее жизнь была важнее жизни ребенка (название «кесарево» сечение, возможно, возникло из легенды о том, что Цезарь появился на свет посредством чревосечения его матери, Аурелии, но историки считают, что это миф, так как Аурелия прожила еще долго после его рождения). Лишь после того, как в конце XIX века появились анестезия и антисептики, а в начале XX века – методика двухслойного ушивания, которая позволяла остановить кровотечение из разрезанной матки, кесарево сечение стало реальной опцией. Но даже тогда оно не пользовалось популярностью. И это потому, что всегда был доступен лучший вариант: акушерские щипцы.

История появления щипцов и поражает, и обескураживает, потому что это история идеи, спасающей жизнь, которую хранили в секрете более века. Инструмент разработал Питер Чемберлен (1575–1628), первый из долгой династии французских гугенотов, принимавших роды в Лондоне. Инструмент выглядел как большие металлические щипцы для салата, с двумя лопатками специальной формы, плотно обхватывающими головку плода, и ручками, скрепленными одним винтом по центру. Он позволял врачам практически выдергивать застрявших младенцев и стал первым методом, который при аккуратном применении позволял спасать как младенца, так и мать. Чемберлены понимали значение изобретения и решили сохранить тайну в семье. Всякий раз, когда их вызывали на помощь матери во время затрудненных родов, они выпроваживали всех из комнаты и накрывали нижнюю часть тела роженицы простыней или одеялом так, чтобы даже она не могла видеть, что происходит. Секрет щипцов хранился в семье три поколения. В 1670 году Хью Чемберлен, из третьего поколения Чемберленов, попытался продать принцип устройства французскому правительству, однако попытка оказалась неудачной. В конце своей жизни он поделился методом с амстердамским врачом-акушером Роджером Роонхайсеном, который в течение еще 60 лет хранил его в собственной семье. Только к середине XVIII века секрет перестал быть секретом и сразу получил широкое признание. В 1817 году, когда у принцессы Шарлотты случились неудачные роды, ее врача-акушера, сэра Ричарда Крофта, все осуждали за то, что он не воспользовался щипцами. Не выдержав угрызений совести, вскоре после этого он застрелился.

К началу XX века проблемы, связанные с рождением человека, казалось бы, в значительной степени были решены. У врачей в арсенале был целый ряд средств, которые могли гарантировать безопасные роды: антисептики, щипцы, переливание крови, лекарственное средство (спорынья), которое может стимулировать схватки и вызвать сокращение матки после родов, чтобы остановить кровотечение, и даже, в отчаянных ситуациях, кесарево сечение. К 1930-м годам большинство матерей в городах перестали рожать дома с повитухами и предпочли рожать в больнице под наблюдением врачей.

Но в 1933 году Нью-Йоркская академия медицины опубликовала шокирующее исследование по поводу 2041 случая материнской смерти при родах в Нью-Йорке. Исследователи обнаружили, что по крайней мере две трети из них можно было предотвратить. За последние два десятилетия показатели смертности матерей совершенно не улучшились, а показатели смертности новорожденных фактически возросли. Больничный уход не дал никаких преимуществ; матери чувствовали себя лучше, рожая дома. Исследователи пришли в смятение, обнаружив, что многие врачи просто не знают своего дела: они пропускали явные признаки геморрагического шока и других излечимых состояний, нарушали базовые стандарты обеззараживания, результатом неправильного наложения щипцов становились разрывы и заражения у женщин. После этого аналогичный национальный доклад опубликовал Белый дом. Пусть у врачей были нужные инструменты, но у повитух, не имевших их, получалось лучше.

Эти два доклада ознаменовали поворотный момент в современном родовспоможении. Специалисты в этой области продемонстрировали необыкновенную изобретательность. Они накопили знания и разработали инструменты для решения многих проблем, связанных с деторождением. Однако знаний и инструментов оказалось явно недостаточно. Если акушерство не собиралось идти по пути френологии или трепанации, оно должно было открыть иной вид изобретательности. Оно должно было придумать, как стандартизировать роды.

Спустя три четверти века медицина настолько преобразила процесс рождения, что это ошеломляет, а у некоторых вызывает тревогу. Сегодня электронный мониторинг сердечного ритма плода используется более чем в 90% родов, внутривенные вливания – более чем в 80%, эпидуральная анестезия – в трех четвертях, лекарственные средства для ускорения родов (основной препарат – уже не спорынья, а окситоцин, синтетический аналог естественного гормона, стимулирующего сокращения матки) – не менее чем в половине случаев. Тридцать процентов родов в Америке в настоящее время происходят путем кесарева сечения, и эта доля продолжает расти. Акушерство изменилось – и, возможно, необратимо, так же как и само деторождение[35].

Сотрудница приемного покоя отвела Элизабет Рурк и ее мужа в небольшое помещение, где пациентов распределяли в зависимости от срочности. Сестра-акушерка определила периодичность схваток у Рурк – они действительно происходили каждые пять минут, – а затем провела гинекологический осмотр, чтобы увидеть, насколько раскрылась шейка матки. Рурк прикинула, что после двенадцати часов регулярных болезненных схваток шейка может быть раскрыта на семь-восемь сантиметров. Но она была раскрыта всего на два.

Эта новость озадачивала: роды только начинались. Младшая сестра раздумывала, не отправить ли ее домой, но в конце концов решила оставить. Родильное отделение имело форму подковы – 12 палат для пациентов окружали сестринский пост. Для больниц роды – это хороший бизнес. Если матерям все нравится, они остаются клиентами больницы в течение многих лет. Поэтому помещения проектируются так, чтобы они выглядели теплыми и гостеприимными, хотя по сути это просто процедурные. В каждом – утопленные светильники, декоративные шторы на окнах, удобные кресла для семьи, индивидуальный климат-контроль. В палате Рурк даже было джакузи. Следующие несколько часов она провела, отмокая в ванне, сидя на резиновом мяче для родов или гуляя по коридорам, останавливаясь и напрягаясь при каждой схватке.

Вечером, к 22:30, схватки участились и происходили уже каждые две минуты. Дежурный врач группы акушеров осмотрел ее. Шейка матки по-прежнему была раскрыта всего на два сантиметра: роды застопорились, если они вообще начались.

Доктор предложил ей два варианта. Можно стимулировать роды окситоцином. Или она может поехать домой, отдохнуть и подождать, пока не начнутся настоящие активные роды. Рурк не понравилась идея использовать лекарственный препарат. Поэтому в полночь они с мужем отправились домой.

Не успела она вернуться домой, как поняла, что совершила ошибку. Боль была слишком сильной. От Криса, который, оказавшись в постели, сразу же отключился, толку было мало, а справиться самостоятельно ей не удавалось. Она продержалась еще два с половиной часа, просто чтобы не выглядеть глупо, после чего заставила Криса отвезти ее обратно. В 2:43 медсестра опять просканировала ее больничный браслет со штрих-кодом. Врач-акушер снова провел осмотр. Шейка матки у Рурк раскрылась почти на четыре сантиметра. Начиналась активная родовая деятельность.

Однако Рурк начала ощущать, что силы покидают ее. Регулярные схватки продолжались уже 22 часа, а бессонница и боль истощили ее. Она попробовала принять наркотический анальгетик «Нубаин», чтобы приглушить боль, а когда он не помог, сдалась и попросила эпидуральную анестезию. Вошел анестезиолог и усадил ее на кровать спиной к нему. Она почувствовала влажное прикосновение тампона с антисептиком к позвоночнику, давление от иглы и резкую боль, прострелившую ногу; эпидуральный катетер был установлен. Врач ввел дозу местного анестетика в катетер, боль от схваток растаяла и на смену ей пришло онемение. А потом у нее упало давление – известный побочный эффект эпидуральных инъекций. Команда вводила ей жидкости внутривенно и колола эфедрин, чтобы повысить кровяное давление – у нее и у плода. Давление стабилизировалось через 15 минут. Но все это время монитор показывал, что пульс у ребенка оставался в норме, около 150 ударов в минуту. Группа разошлась, и около 4 утра Рурк заснула.

В 6 утра врач-акушер вернулся и, к ужасу Рурк, обнаружил, что шейка матки у нее все еще раскрыта всего на четыре сантиметра. Ее решимость отказаться от медицинских вмешательств ослабла еще больше, и в ход пошла капельница с окситоцином. Схватки участились. В 7:30 шейка матки раскрылась на шесть сантиметров. Это был настоящий прогресс. Рурк была в восторге. Она отдохнула еще немного. Она чувствовала, как силы возвращаются к ней. Она приготовилась начать тужиться через несколько часов.

С утра на смену заступила доктор Алессандра Печчеи и посмотрела на белую доску, висевшую за сестринским постом, где каждый час записывали ситуацию по каждой роженице. В обычное утро в одной палате у роженицы могли быть потуги, в то время как в другой – происходили роды, простимулированные лекарствами; еще в одной палате мамочка могла просто ждать, потому что ее шейка матки раскрылась только частично, а младенец был все еще высоко. Напротив фамилии Рурк на белой доске было написано «G2P0 41.2 wks pit+ 6 / 100 / -2» – роженица с двумя беременностями, ноль родившихся (в прошлый раз у Рурк был выкидыш), срок беременности 41 неделя и два дня. Получает окситоцин (фирменное название препарата – Pitocin). Шейка матки раскрыта на шесть сантиметров и сглажена на 100%. Высота стояния головки плода – минус два, то есть примерно в семи сантиметрах от прорезывания головки – момента, когда головка становится видимой при входе во влагалище.

Печчеи зашла в палату Рурк и представилась ей как курирующий врач-акушер. К своим 42 годам Печчеи приняла более двух тысяч новорожденных и внушала обнадеживающее впечатление компетентности и дружелюбия. Собственных детей она родила с акушеркой. Рурк чувствовала, что они понимают друг друга.

Печчеи подождала три часа в надежде, что роды у Рурк начнут прогрессировать. В 10:30 утра она снова осмотрела ее и нахмурилась. Шейка матки оставалась без изменений, и по-прежнему была раскрыта всего на шесть сантиметров. Плод больше не опускался. Печчеи нащупала макушку ребенка в поисках заднего родничка, чтобы получить представление о положении головки, и обнаружила, что она обращена вбок. Младенец застрял.

Иногда при увеличении силы схваток головка плода может повернуться в нужном направлении, и он начнет продвигаться. Поэтому пальцем руки в перчатке Печчеи проткнула натянутую оболочку плодного пузыря. Воды излились, схватки сразу же усилились и ускорились. Ребенок, однако же, не сдвинулся с места. Хуже того, на мониторе его пульс стал падать с каждой схваткой – 120, 100, 80, прошла почти минута, прежде чем он пришел в норму. Не всегда понятно, что означают такие снижения частоты пульса. Адвокаты по делам о врачебных ошибках любят говорить, что это младенец «взывает о помощи». В некоторых случаях так оно и есть. Аномальный пульс может сигнализировать о том, что плод недополучает кислорода или крови – пуповина ребенка может быть обмотана вокруг его шейки или вообще пережата. Но обычно, даже когда сердцебиение плода снижается на продолжительное время и после окончания схватки не сразу приходит в норму, плод в порядке. Снижение пульса часто происходит, просто когда головка ребенка очень сильно сдавливается.

У доктора Печчеи не было уверенности в том, что именно происходит. Поэтому она отключила капельницу с окситоцином, чтобы уменьшить силу схваток. Она дала Рурк, а значит и ребенку, дополнительный кислород через носовой катетер. Она потрогала головку ребенка так, чтобы потревожить его и ускорить сердцебиение. Во время схваток пульс продолжал снижаться, но всякий раз восстанавливался. Через 25 минут он, наконец, перестал снижаться и снова стал нормальным и стабильным.

Что теперь? За пять часов шейка матки у Рурк больше не раскрылась ни на сантиметр. Головка плода застряла в положении на боку. К этому моменту роды у Рурк продолжались уже 30 часов, и младенец, похоже, никуда не собирался.

Ежегодно в мире рождаются 130 миллионов детей, более 4 миллионов из них – в Соединенных Штатах. Независимо от предпринимаемых действий, какой-то процент родов может закончиться плохо. Тем не менее врачи твердо верили, что они могут вмешаться и по крайней мере снизить этот процент. Когда национальные доклады 1930-х годов продемонстрировали, что акушерство не справляется с этой задачей и что главная причина – в некомпетентности врачей, в медицине начали использовать стратегию введения строгих нормативов по отдельным практикам. Были сформулированы требования к подготовке врачей, принимающих роды. В больницах установили жесткие правила в отношении того, кто может принимать роды, какие шаги они должны делать и разрешено ли им использовать щипцы и иные рискованные вмешательства. Больницы и государственные органы расследовали случаи материнской смертности, чтобы установить, не связаны ли они с нарушениями базовых стандартов.

Наличие этих стандартов значительно сократило материнскую смертность. В середине 1930-х годов роды были самым опасным событием в жизни женщины: одна из 150 беременностей заканчивалась смертью матери. К 1950-м годам, отчасти из-за ужесточения стандартов, а отчасти из-за открытия пенициллина и других антибиотиков, этот риск упал более чем на 90%, до всего лишь одной смерти на две тысячи рожениц[36].

Но для новорожденных ситуация была не столь обнадеживающей: каждый 30-й все равно умирал при рождении, что едва ли лучше, чем 100 лет назад, и было неясно, как это можно изменить. Тогда у доктора Вирджинии Апгар, работавшей в Нью-Йорке, появилась идея. Это была невероятно простая идея, но она трансформировала роды и уход за новорожденным. Апгар не назовешь революционеркой в акушерстве. Для начала скажем, что она никогда не принимала роды и даже не рожала сама.

Апгар была одной из первых женщин, принятых в хирургическую ординатуру Колледжа врачей и хирургов Колумбийского университета в 1933 году. Дочь страхового менеджера из штата Нью-Джерси по фамилии Уэстфилд, Апгар была рослой и выглядела бы весьма внушительно, если бы не очки в роговой оправе и невидимки в волосах. В ней сочетались бесстрашие, тепло и прирожденный энтузиазм, что привлекало к ней людей. Когда у кого-нибудь были проблемы, она садилась рядом и говорила: «Расскажи-ка все мамочке». В то же время она была въедливой во всем, чем занималась. Она была не только талантливой скрипачкой, но и мастерила собственные инструменты. В 59 лет она начала летать на одномоторных самолетах. Когда Апгар была ординатором, один пациент, которого она оперировала, умер после операции. «Вирджинии не давала покоя мысль, что она могла перевязать небольшую, но важную артерию, – вспоминал позже ее коллега Стэнли Джеймс. – Разрешение на вскрытие получить не удалось. Поэтому она тайно отправилась в морг и вскрыла шов, сделанный во время операции, чтобы найти причину. Артерия была перевязана. Она немедленно рассказала об этом хирургу. Апгар никогда не пыталась скрыть ошибку. Ей нужно было знать правду, чего бы это ни стоило»[37].

По окончании хирургической ординатуры ее руководитель сказал ей, что при всех ее достоинствах шансов на то, что пациенты будут обращаться к женщине-хирургу, мало. Он убедил ее пойти анестезиологом на факультет Колумбийского университета, а в то время это был гораздо более низкий статус. Апгар полностью погрузилась в работу, став второй женщиной-анестезиологом высшей категории в стране. Вирджиния создала самостоятельное подразделение анестезии в Колумбийском университете, а впоследствии кафедру, на равных с хирургией. Она была анестезиологом у более 20 тысяч пациентов. У нее в сумочке даже лежали скальпель и отрезок трубки на случай, если вдруг какому-то прохожему понадобится экстренная помощь, и, говорят, успешно использовала их более десятка раз. «Делай то, что должно, и прямо сейчас», – часто говорила она.

На протяжении всей своей карьеры Апгар больше всего любила давать анестезию при родах. Ей нравилось наблюдать начало жизни новорожденного, пришедшего в мир. Но уход за младенцами ее ужасал. Дети, родившиеся недоразвитыми или просто слишком маленькими, синюшными и еле дышащими, регистрировались как мертворожденные, их убирали с глаз долой и оставляли умирать. Считалось, что они слишком слабы, чтобы выжить. Апгар верила в обратное, но у нее не было полномочий оспаривать сложившуюся практику. Она не была гинекологом, и она была женщиной в мире мужчин. Поэтому Апгар использовала менее прямой, но в конечном счете более эффективный подход: она придумала шкалу.

Шкала Апгар, ставшая повсеместно известной под этим названием, позволяла медсестрам оценивать состояние младенцев при рождении в баллах от нуля до десяти. Младенец получал два балла, если все его тельце было розовым, два – если сразу закричал, два – за хорошее, энергичное дыхание, два – если двигались все четыре конечности и два – если пульс был выше 100 ударов в минуту. Десять баллов означали, что ребенок родился в идеальном состоянии. Четыре балла или меньше набирал синюшный, вялый малыш.

Опубликованная в 1953 году шкала произвела революционный эффект, превратив неосязаемую и основанную на впечатлениях клиническую концепцию – состояние новорожденных – в цифры, которые можно собирать и сравнивать. Применение шкалы требовало более тщательного наблюдения и документирования истинного состояния каждого ребенка. Более того, уже сам дух состязательности подстегивал желание врачей иметь более высокие оценки – а следовательно, и лучшие результаты – для новорожденных, которых они принимали.

Во всем мире практически каждый ребенок, родившийся в больнице, получает оценку по шкале Апгар через минуту и через пять минут после рождения. Вскоре стало понятно, что младенца с самыми низкими оценками по шкале Апгар на первой минуте часто можно реанимировать – используя такие меры, как кислород и обогрев, – и добиться отличного результата на пятой минуте. Появились неонатальные отделения реанимации и интенсивной терапии. Такой подход сказался и на ведении самих родов. Было установлено, что при спинальной, а впоследствии эпидуральной анестезии младенцы рождаются с лучшими оценками, чем при общей анестезии. Для заблаговременного выявления возможных проблем в процессе родов стало применяться пренатальное УЗИ. Стали использовать фетальные мониторы для наблюдения за сердцебиением плода. За эти годы были внедрены сотни корректировок и нововведений в области ухода и сформировался так называемый пакет мер по родовспоможению. И этот пакет мер дал впечатляющие результаты. Сегодня в Соединенных Штатах умирает лишь один доношенный младенец на 500 родов и менее чем одна роженица на десять тысяч. Если бы статистика 1930 года осталась неизменной, то в прошлом году умерло бы 27 тысяч матерей (а не менее 500) и 160 тысяч новорожденных (вместо одной восьмой от этого числа).

Тут есть парадокс. Спросите большинство врачей-исследователей, как может развиваться профессия, и они расскажут вам о модели «доказательной медицины» – о том, что ничего нельзя внедрять в практику, если эффективность не подтверждена испытаниями исследовательских центров, при этом предпочтительно посредством двойного, слепого, рандомизированного, контролируемого исследования. Но в 1978 году в рейтинге медицинских специальностей, использующих убедительные доказательства, полученные в ходе рандомизированных клинических исследований, акушерство занимало последнее место[38]. Врачи-акушеры проводили мало рандомизированных исследований, а если и проводили, то в основном игнорировали их результаты. Возьмем фетальные кардиомониторы. Тщательные исследования показали, что в обычных родах они не дают никаких дополнительных преимуществ по сравнению с медсестрами, просто ежечасно прослушивающими сердцебиение плода. На самом деле использование мониторов, похоже, приводит к увеличению ненужных кесаревых сечений, так как небольшие отклонения в сердечном ритме заставляют всех нервничать, поскольку при естественных родах приходится ждать развития событий. Тем не менее они используются почти в каждых родах в больницах. Или возьмем практически полное исчезновение щипцов в родильных отделениях, несмотря на то что в нескольких исследованиях сравнивали щипцовые роды и кесарево сечение и не нашли никаких преимуществ у последнего (а в некоторых случаях было обнаружено, что в действительности при использовании щипцов исход для рожениц более благоприятный).

Врачи других специальностей всегда смотрели свысока на своих коллег-акушеров. Они считали их не очень умными – долгое время акушерам не удавалось привлекать лучших студентов-медиков к своей специальности: казалось, в том, что они делают, не требуется особой науки или мастерства. Тем не менее никакая другая область медицины не спасла столько жизней, как акушерство. Да, произошли поразительные изменения в том, что мы можем сделать для лечения болезней и улучшения жизни людей. Теперь у нас есть лекарства, чтобы лечить инсульты и рак; у нас есть стенты для коронарных артерий, механические суставы и аппараты искусственной вентиляции легких. Но используем ли все эти средства мы, врачи, работающие в других областях медицины, так же надежно и безопасно, как врачи-акушеры используют свои? Ничего подобного.

Обычная пневмония, например, остается четвертой по распространенности причиной смерти в развитых странах, а за последнюю четверть века смертность даже увеличилась. Отчасти причина в том, что пневмонии стали более тяжелыми, но также и в том, что мы, врачи, недостаточно хорошо трудились. Наглядные исследования показали нам, какие антибиотики лучше использовать и что пациенты, нуждающиеся в госпитализации, с меньшей вероятностью умрут, если антибиотики начать применять в течение четырех часов с момента поступления. Но мы уделяем мало внимания тому, что происходит на самом деле. Недавнее исследование показало, что 40% больных с пневмонией не получают антибиотики вовремя. А когда мы назначаем антибиотики, 20% пациентов получают не те.

В акушерстве тем временем, коль скоро новая стратегия показалась стоящей, врачи не ждали, пока исследования подтвердят, что все в порядке. Они просто шли вперед и пробовали, а потом смотрели, улучшились ли результаты. Акушерство шло тем же путем, что Toyota и General Electric: совершенствуясь на ходу, но всегда обращая внимание на результаты и стараясь их улучшить. И этот подход сработал. Все ли корректировки и нововведения в акушерском пакете мер необходимы и полезны, может, и не вполне ясно: например, рутинное наблюдение за сердцебиением плода до сих пор вызывает споры. Но пакет в целом сделал роды более безопасными, и это несмотря на увеличивающийся возраст, ожирение и, как следствие, проблемы со здоровьем у беременных женщин.

Шкала Апгар изменила все. Практичная и удобная для расчетов, она сразу же давала палатным врачам информацию о том, насколько эффективен их уход. В медицине мы привыкли измерять десятки специфических параметров: показатели крови, уровень электролитов, частоту пульса, титры вирусов. Но у нас нет стандартных критериев, объединяющих эти данные для оценки общего состояния пациента. У нас есть только впечатление о том, насколько хорошо мы работаем, а иногда и того нет. Как я оцениваю шансы своего пациента на смерть по окончании трудной операции – один к пятидесяти или один к пятистам? Не знаю. Я не чувствую разницы по ходу дела. «Как прошла операция?» – спрашивает меня семья пациента. «Хорошо», – единственное, что я могу сказать.

Шкала Апгар не просто давала врачам быструю и объективную оценку результатов их работы. Благодаря шкале изменился характер решений, направленных на лучшие результаты. Руководители акушерских служб начали анализировать показатели по Апгар у своих врачей и акушерок, и в этом они ничем не отличались от начальника цеха на хлебозаводе, подсчитывающего, сколько буханок хлеба сожгли пекари. И те и другие хотят принимать решения, которые улучшат результаты каждого сотрудника, от новичка до самого опытного. Иногда это означает выбор в пользу надежности вместо возможности эпизодически добиваться совершенства.

Судьба щипцов – показательный пример[39]. Я поговорил с Уотсоном Боусом – младшим, почетным профессором акушерства Университета Северной Каролины, о том, что случилось со щипцами. Помимо его исследований о выхаживании недоношенных детей, он был автором главы популярного учебника, посвященной технике наложения щипцов. К тому же он работал врачом в 1960-е годы, когда менее 5% родов происходили с помощью кесарева сечения и более 40% – с помощью щипцов. Да, сказал он, многие исследования продемонстрировали потрясающие результаты по использованию щипцов. Но единственное, что они показали, – это насколько хорошо могут проходить роды в крупных больницах, когда щипцы в руках очень опытных акушеров-гинекологов. Между тем профессия была ответственна за улучшение баллов по Апгар и снижение смертности новорожденных повсюду – в маленьких и больших больницах, где работают врачи с самыми разными уровнями компетенции.

«Научить накладывать щипцы очень трудно, это гораздо сложнее, чем кесарево сечение, – объяснил Боус. – При кесаревом сечении вы стоите напротив ученика. Вы видите все, что он делает. Вы можете подсказать: “Не там. Там”. Со щипцами, однако, есть ощущение, что научить ими пользоваться очень трудно».

Чтобы пристроить щипцы к детской головке, надо изловчиться. Нужно подобрать правильный тип с учетом формы таза роженицы и размеров головки ребенка – существует как минимум полдюжины типов щипцов. Ложки нужно вводить симметрично по бокам, точно в пространство между ушками и глазками и над скулами. «Большинству ординаторов требуется два-три года подготовки, чтобы стабильно делать все правильно», – сказал он. Потом врачу приходится одновременно и тянуть, и сжимать – тянуть, как объясняется в главе Боуса, со средней продольной силой от 180 до 300 ньютонов и сжимать череп плода с силой в 22 ньютона. «Когда вы тянете щипцы, вы должны ощущать некоторое движение», – продолжал он. Слишком большое усилие – и может порваться кожа, может треснуть череп, может произойти смертельное кровоизлияние в мозг. «Одним ординаторам это давалось легко, – заметил Боус, – а другим нет».

Перед акушерством стоял следующий вопрос: медицина – это ремесло или индустрия? Если медицина – это ремесло, тогда главным образом надо учить акушеров необходимым навыкам: прием винта Вудса для плода с застрявшим плечиком, прием Ловсета для плода с ягодичным предлежанием, наложение щипцов для плода со слишком большой головкой. Вы проводите исследования, чтобы найти новые методы. Вы понимаете, что не у всех все будет получаться.

Но если медицина – это индустрия, отвечающая за максимально безопасное появление на свет примерно четырех миллионов младенцев в год в одних только Соединенных Штатах, то требуется новое понимание. Фокус смещается. Вы стремитесь к надежности. Вы начинаете задаваться вопросом, смогут ли 42 тысячи врачей-акушеров в Соединенных Штатах действительно безопасно применять все эти методы. Вам постоянно попадаются на глаза сообщения об ужасных травмах, полученных младенцами и матерями при использовании щипцов, несмотря на всю подготовку, которую получили врачи. После внедрения шкалы Апгар врачи-акушеры решили, что им нужен более простой и предсказуемый способ вмешательства, когда у роженицы возникает проблема. Таким способом оказалось кесарево сечение.

Сразу после 19:30, на 39-м часу схваток, Элизабет Рурк прооперировали, чтобы извлечь ребенка. Печчеи предлагала ей вариант кесарева сечения восемь часов назад, но Рурк отказалась. Она была не готова сдаться и перестать выталкивать своего малыша в мир, и, хотя врач сомневалась, что усилия Рурк увенчаются успехом, судя по кардиомонитору, ребенок чувствовал себя хорошо. Рурк могла продолжать стараться, вреда в этом не было. Врач слегка увеличила дозу окситоцина, до такого уровня, при котором пульс плода все еще был нормальным. Несмотря на эпидуральную анестезию, боль при схватках стала невыносимой. Но был и прогресс: к 15:00 шейка матки у Рурк раскрылась почти до девяти сантиметров. Благодаря схваткам плод продвинулся на два сантиметра вперед. Даже Печчеи начала думать, что Рурк, возможно, родит сама.

Однако прошло еще три часа, а головка плода по-прежнему оставалась в том же положении на боку, а шейка матки больше не раскрылась ни на сантиметр. Рурк наконец-то призналась себе, что ее малыш не выходит. Когда Печчеи снова предложила ей кесарево сечение, она согласилась.

Капельницу с окситоцином отсоединили. Монитор, регистрирующий схватки, убрали. Слышно было только быстрое сердцебиение на фетальном мониторе: тук-тук-тук. Печчеи представила свою коллегу, которой предстояло проводить операцию, – Рурк так долго находилась в родах, что успело смениться три бригады акушеров. Ее отвезли по коридору в просторную операционную, выложенную белой плиткой. Ее муж, Крис, натянул зеленый хирургический костюм, маску с завязками, высокую хирургическую шапочку и синие бахилы на ботинки. Он сел на стул около нее, в изголовье операционного стола, и положил руку ей на плечо. Анестезиолог ввел дополнительные лекарства в ее эпидуральное пространство и ущипнул живот, чтобы убедиться, что полоса онемения достаточно широка. Медсестра обработала кожу желто-коричневым антисептиком. Потом начали резать.

Кесарево сечение – одна из самых странных операций, которые я когда-либо видел. При этом она совсем незамысловата. Скальпелем №10 вы рассекаете плоть, выполняя поперечный разрез внизу выпуклого живота. Вы разделяете кожу и золотистый слой жира аккуратными, широкими движениями. Белой марлевой салфеткой вы промакиваете точечки проступающей крови, распускающиеся как красные цветы. Вы разрезаете покрывающую брюшную мышцу фасцию – оболочку, похожую на футляр из соединительной ткани, и поднимаете ее, обнажая находящуюся под ней мясистую красную мышцу. Прямая мышца живота – это две вертикальные ленты, которые вы раздвигаете посередине, как занавес, двумя металлическими ретракторами, растягивая их влево и вправо. Вы прорезаете брюшину, тонкую, почти полупрозрачную оболочку, – и вот перед вами зияет матка, цвета сливы, плотная и крепкая. Скальпелем вы проделываете в матке небольшое начальное отверстие, а затем берете ножницы для разрезания повязок, чтобы быстрее и легче открыть ее. Ощущение – как будто разрезаешь жесткий, кожистый фрукт.

Потом происходит то, что до сих пор кажется мне сюрреалистичным. Вы просовываете руку внутрь, но вместо того, чтобы найти опухоль или какую-то другую аномалию, как обычно делают хирурги, когда разрезают чей-то живот, вы нащупываете пять крошечных шевелящихся пальчиков на ноге, колено, целую ножку. И внезапно понимаете, что в ваших руках извивается новый человечек. Вы почти забываете о матери на столе. Младенца иногда бывает трудно вытащить. Если голова находится глубоко в родовых путях, нужно обхватить тельце, выпрямиться и потя-ну-у-уть. Иногда нужно, чтобы кто-то надавил на головку ребенка снизу. После этого перерезают пуповину. Ребенка пеленают. Медсестра записывает баллы по шкале Апгар.

После следующего сокращения матки отделяется плацента, и вы достаете ее через разрез. Свежей марлевой салфеткой обтираете матку роженицы изнутри, очищая ее от сгустков крови и иных фрагментов. Вы зашиваете ее двухрядным швом, как на бейсбольном мяче, прочным рассасывающимся шовным материалом. Сшиваете мышечную фасцию другим швом, а затем сшиваете кожу. Вот и все.

Эта процедура, некогда очень редкая, теперь стала обычным делом. Если раньше акушеры учились одной технике для ножного предлежания, другой – для ягодичного предлежания с ручками над головкой, третьей – для плода с застрявшей в тазу головкой, все по-своему хитроумные, то теперь есть одно решение, практически не зависящее от проблемы: кесарево сечение. Каждый врач-акушер сегодня без проблем делает кесарево сечение. С операцией легко справляются и в маленьких больницах. Процедура впечатляет свой стабильностью.

Но, какими бы простыми ни были эти операции, возможны осложнения. Можно порезать ребенка. Если плацента отделилась, а головка сразу не выходит, ребенок может задохнуться. Риски для роженицы также значительные. Меня как хирурга вызывали, чтобы помочь восстановить разорванный кишечник и зашить разошедшиеся швы. Кровотечение может быть сильным. Нередки раневые инфекции. Возрастает риск образования тромбов и пневмонии. Даже если все прошло без осложнений, на восстановление потребуется на несколько недель больше, и оно протекает болезненней, чем при обычных родах. А во время следующих беременностей матери могут столкнуться с серьезными трудностями. При попытке родить самостоятельно в одном случае из 200 матка может разорваться по линии рубца. Также есть риск, что рубец может прирасти к плаценте новорожденного и вызвать серьезное кровотечение. Кесарево сечение – это хирургическая операция. От этого никуда не деться.

Но и без кесарева сечения невозможно обойтись. Мы достигли такого этапа, что, когда возникает вопрос о риске при родах, врачи обращаются именно к кесареву сечению – просто потому, что это самый надежный вариант. Если мать вынашивает ребенка весом более четырех с половиной килограмм, если раньше ей уже делали кесарево сечение, если ребенок находится в положении на боку или в ягодичном предлежании, если это близнецы, в случае любых потенциальных осложнений стандарт медицинской помощи требует, чтобы, как минимум, роженице предложили кесарево сечение. Врачи все чаще неохотно идут на риск, каким бы малым он ни был, и изо всех сил стараются избежать его.

Я спросил Боуса, как бы он справился с такими затрудненными родами, как у Рурк, тогда, в 1960-х. В первую очередь, как и следовало ожидать, он обратился бы к щипцам[40]. По его словам, он принял более тысячи детей с помощью щипцов, при этом частота неонатальных травм была не выше или даже ниже, чем при кесаревом сечении, а матери восстанавливались намного быстрее. Если бы он принимал роды у Рурк в те годы, то практически наверняка она смогла бы благополучно родить без операции. Но Боус владеет сложным инструментом виртуозно. Когда протоколы его профессии изменялись, он менялся вместе с ними. «Если ты – профессор, ты должен быть примером для подражания. Тебе не нужно быть ковбоем, который появляется, чтобы сделать то, что твои ординаторы сделать не в состоянии, – сказал он мне. – А неуверенность была всегда». Даже ему приходилось беспокоиться: вдруг когда-нибудь его здравомыслие и мастерство подведут его.

Таковы были цеховые правила. Чтобы предотвратить попытки неопытных медиков применять щипцы – а также использовать все эти приемы, названные в честь их авторов-врачей, – в акушерстве перестали рекомендовать использовать их. Когда в 1999 году Боус заканчивал свою карьеру, он выполнял кесарево сечение в 24% случаев, как и остальные его коллеги. Он не сомневается, что если бы он все еще практиковал, то приблизился бы к 30%, как и его коллеги сегодня.

Понять, насколько безопасным стало кесарево сечение, можно по ожесточенным, но искренним дебатам о том, следует ли матери на 39-й неделе беременности без особого риска предлагать роды с кесаревым сечением в качестве альтернативы ожиданию естественных родов. Эта идея кажется худшим видом гордыни. Как можно рассматривать кесарево сечение, даже не попробовав естественные роды? Хирурги не предлагают здоровым людям удалить аппендикс и не заявляют, что искусственные тазобедренные суставы прочнее, чем те, которыми наделила нас природа. Мы не можем похвастаться низким уровнем осложнений даже при простых процедурах. Тем не менее полагаю, что в следующем десятилетии, или чуть позже, промышленная революция в акушерстве вполне может сделать роды с кесаревым сечением стабильно более безопасными, чем процесс рождения, дарованный нам эволюцией[41].

В настоящее время один младенец из 500, здоровый и подвижный на 39-й неделе, умирает до или во время родов – это исторически низкий показатель, но у акушеров есть основания полагать, что плановое кесарево сечение может предотвратить по крайней мере некоторые из этих смертей. Многие утверждают, что эти результаты относятся и к матерям. Плановое кесарево сечение, безусловно, гораздо менее рискованно, чем экстренное, когда операция выполняется поспешно в отчаянных обстоятельствах, а мама и младенец уже находятся в бедственном положении. Одно из недавних американских исследований поставило под вопрос, достаточно ли безопасно плановое кесарево сечение, однако исследование, проведенное в Великобритании, и еще одно в Израиле фактически показали, что при плановом кесаревом сечении материнская смертность ниже, чем при естественных родах. Матери, которым делается плановое кесарево сечение, также могут (хотя это остается в основном догадкой) иметь меньше проблем с недержанием мочи и опущением матки в более позднем возрасте.

Однако есть нечто настораживающее в том, что рождение ребенка так легко становится хирургической процедурой. В некоторых больницах страны более половины родов разрешаются с помощью кесарева сечения. Это вызывает беспокойство не просто из-за ностальгии. Мы теряем связь с еще одним естественным процессом жизни. И мы видим, как исчезает искусство принимать роды. Умение безопасно провести ребенка с проблемами через родовые пути, при всей нестабильности результата, развивалось и поддерживалось на протяжении веков. В повседневной практике родовспоможения это искусство скоро будет полностью утрачено.

Скептики отмечают, что кесарево сечение подозрительно удобно для рабочего графика акушеров и с учетом почасовой оплаты более выгодно, чем вагинальные роды. Врачи-акушеры говорят, что из страха перед исками за врачебные ошибки они идут на кесарево сечение, даже если не вполне уверены в его необходимости. Вряд ли мы можем гордиться тем, что оперируем так много матерей. Но наше неистребимое желание уменьшить риск для младенцев – самый мощный стимул к его популярности; это цена надежности, к которой мы стремимся.

В некотором смысле шкала Апгар деспотична. Мы оцениваем здоровье новорожденного, а боль матери, ее кровопотеря и длительность восстановления, получается, мало что значат. У нас нет баллов для оценки состояния матери, мы только спрашиваем, жива ли она, – нет критериев, стимулирующих нас улучшить результаты и для нее. Но по крайней мере, этот дисбаланс уж точно можно исправить. Если мы оцениваем состояние ребенка, почему бы не оценивать и состояние матери? Действительно, нам нужна шкала Апгар для всех, кто сталкивается с медициной: для пациента психиатра, для пациента в больничной палате, для человека, которого оперируют, и да, для матери во время родов тоже. Моя исследовательская группа недавно разработала хирургическую шкалу Апгар – десятибалльный рейтинг, основанный на объеме кровопотери, самом низком пульсе и самом низком артериальном давлении у пациента во время операции. Из почти тысячи пациентов, на которых мы ее протестировали, среди тех, кто набрал девять или десять баллов, шансы на осложнения были менее 4%, а смертей не было совсем; среди тех, кто набрал менее пяти баллов, шансы на осложнения были более 50%, а риск умереть – 14%. Все пациенты имеют право на простые показатели, которые отражают, насколько успешно они справились с болезнью, и которые подталкивают остальных медиков к инновациям. Нет причин, по которым мы не можем стремиться к тому, чтобы все работали лучше.

«Знаешь, а я наблюдала, – говорит Рурк. – Я все видела в отражении на операционных светильниках. Я видела, как появилась ее головка!» Кэтрин Энн родилась весом 3,6 килограмма, с каштановыми волосами, сине-серыми глазами, а на головке, в тех местах, где она упиралась в тазовые кости матери, виднелись багровые следы. У нее было восемь баллов по шкале Апгар на первой минуте и девять на пятой – практически идеально.

Матери пришлось тяжелее. «Я была совершенно разбита, – говорит Рурк. – Я была настолько измождена, что практически находилась в ступоре. И боль была невыносимая». Ее роды длились почти 40 часов и закончились кесаревым сечением. Печчеи сказала ей на следующее утро: «Тебе досталось по полной программе, да и дальше тебе будет нелегко». Она была настолько измотана, что молоко никак не приходило.

«Я чувствовала себя полной неудачницей: казалось, что бы я ни наметила себе, обречено на провал, – говорит Рурк. – Я не хотела эпидуральную анестезию, а потом умоляла сделать ее. Я не хотела кесарево сечение, но согласилась на него. Я хотела кормить малыша грудью, но ничего не вышло». Всю неделю она страдала. «Потом однажды я поняла: “Знаешь что? Глупо так думать. У тебя совершенно потрясающая малышка, и пора начать уделять чуть больше внимания своей совершенно потрясающей малышке”. Каким-то образом благодаря ей я смогла оставить все свои сожаления в прошлом».

График нормального распределения

Открытие рационального способа оценки качества результатов, что, как показала Вирджиния Апгар, возможно при родах, само по себе – форма изобретательности. Однако, чтобы воспользоваться этой оценкой на деле, требуется иной тип изобретательности, и, наконец, для дальнейших положительных изменений необходимо и то и другое. Это понял врач из Миннеаполиса, который четыре десятилетия совершенствовал методы лечения одного редкого и смертельного заболевания. Его опыт – наука для всех нас. Однако прежде, чем рассказывать вам его историю, нужно рассказать об Энни Пейдж, девочке, у которой обнаружили эту болезнь.

Болезнь Энни Пейдж началась с таких маленьких, ничем не примечательных деталей, о которых задумываешься уже по прошествии времени. Например, когда она была малышкой, отец иногда звал ее Маленькая Картофельная Чипса, потому что, когда он ее целовал, ее кожа была соленой на вкус. А мать Энни заметила, что иногда у девочки бывает немного хриплое дыхание, хотя педиатр в стетоскоп не слышал ничего подозрительного.

Факт, который в конце концов позволил заподозрить неладное, – это размеры Энни. Какое-то время казалось, что тонкая кость и миниатюрность Энни были просто семейной чертой. У педиатра в карте физического развития ее сестра, Лорин, которая была на четыре года старше, всегда соответствовала нижней границе нормы для девочек ее возраста. Однако к тому времени, когда Энни исполнилось три года, ее показатели уже выходили за пределы допустимого. Ее рост был приемлемым – 86 сантиметров, но она весила всего 10,5 килограмма – меньше, чем 98% девочек ее возраста. Не сказать что она выглядела истощенной, но все же казалась не совсем здоровой.

«Задержка в развитии» – вот как это называется, и тому может быть множество объяснений: проблемы с гипофизом, гипотиреоз, наследственные болезни обмена веществ, воспалительные заболевания кишечника, отравление свинцом, ВИЧ, инфекция, вызванная ленточными червями. В учебниках полный список занимает как минимум страницу. Доктор Энни тщательно все проверил. Затем, 27 июля 1997 года, в 16 часов («Никогда не забуду этот день», – говорит мать девочки, Онор), педиатр позвонил домой Пейджам, чтобы сообщить результаты потовой пробы.

Это забавная простая проба. Кожу на внутренней поверхности предплечья ребенка очищают и высушивают. Наносят две небольшие марлевые салфетки – одна пропитана пилокарпином, препаратом, который заставляет кожу потеть, а другая – солевым раствором. Подключают электроды. Затем на пять минут включают небольшой электрический ток, благодаря чему пилокарпин проникает в кожу. На коже возникает красноватая, покрытая потом область примерно два с половиной сантиметра в диаметре, и на ней пластырем закрепляют сухую фильтровальную бумагу, которая должна впитывать в себя пот в течение получаса. Затем техник измеряет концентрацию хлорида в фильтровальной бумаге.

По телефону доктор сказал Онор, что уровень хлорида у ее дочери намного выше нормы. Онор – фармацевт в больнице, и ей приходилось видеть детей с такими аномальными результатами. «Это означало, что она умрет, больше я ничего не знала», – тихо сказала она, когда я навещал Пейджей в их доме в Лавленде, пригороде Цинциннати. Проба показала, что у Энни муковисцидоз.

Муковисцидоз – генетическое заболевание. Этот диагноз ставят всего тысяче американских детей в год. Около десяти миллионов человек в США являются носителями дефектного гена, но это заболевание – рецессивное: оно развивается у ребенка только в том случае, если оба родителя – носители и оба передают ему копию гена. Этот ген, обнаруженный в 1989 году на длинном плече 7-й хромосомы, вырабатывает мутантный белок, мешающий клеткам регулировать хлорид. Именно от этого пот людей с муковисцидозом такой соленый. (Собственно говоря, соль – это хлорид натрия.) Из-за дефекта, связанного с регуляцией хлорида, все выделения в организме сгущаются и становятся сухими и клейкими. Поток пищеварительных ферментов в протоках поджелудочной железы оказывается заблокирован, в результате ребенок все меньше и меньше способен усваивать пищу. Именно поэтому Энни практически перестала расти. Однако смертельной делает болезнь ее воздействие на легкие. Загустевшая слизь постепенно заполняет дыхательные пути и затвердевает, уменьшая жизненный объем легких. Со временем в процессе болезни легкие ребенка начинают функционировать так, будто их не два, а одно. Потом половина легкого. Потом вообще ничего.

В головах у Онор и Дона Пейджей была единственная, всепоглощающая мысль: нужно ехать в Детскую больницу. Детская больница Цинциннати (Cincinnati Children’s Hospital) – одна из самых достойных детских больниц в стране. Именно здесь Альберт Сейбин изобрел пероральную вакцину от полиомиелита. Глава о муковисцидозе в учебнике по педиатрии Нельсона (Nelson Textbook of Pediatrics) – библии по этой специальности – была написана одним из педиатров этой больницы. Пейджи позвонили и записались на следующее утро.

«Мы провели там несколько часов, встречаясь с разными специалистами, – вспоминает Онор. – Они измерили у Энни кровяное давление, уровень насыщения крови кислородом, сделали еще несколько тестов. Потом нас пригласили в комнату, и к нам подсел педиатр. Он говорил доброжелательно, но откровенно. Он спросил: “Вы понимаете, что это генетическое заболевание? Что оно не связано с чем-то, что вы делали, что это не заразная болезнь?” Он объяснил, что средний срок выживания пациентов – 30 лет. Еще при жизни Энни, сказал он, этот срок может увеличиться до 40 лет. Со своей стороны, он успешно участвовал в лечении больных муковисцидозом. Все оказалось лучше, чем мы опасались. Но всего 40! Это не то, что мы хотели услышать».

Члены команды проанализировали варианты лечения. Пейджам сказали, что им придется давать Энни панкреатические ферменты в таблетках в начале каждого приема пищи. Необходимо давать ей дополнительные витамины. Добавлять калории где только можно – класть столовые ложки сливочного масла во все, давать ей мороженое, когда она захочет, да еще поливать его шоколадным соусом.

Пульмонолог объяснил, что необходимо делать мануальную терапию грудной клетки как минимум два раза в день по полчаса, простукивая («перкутируя») тыльной стороной ладони тело дочери в определенных 14 участках спереди, сзади и по бокам, чтобы разрыхлять густую мокроту и помогать ей откашлять ее. Им выписали рецепты на лекарства для ингаляций. Доктор сказал, что Энни должна будет приезжать раз в три месяца для полного медицинского обследования. А потом они отправились домой, чтобы начать новую жизнь. Им рассказали почти все, что нужно было знать, чтобы дать Энни максимальный шанс прожить как можно дольше.

Единственное, чего врачи не сказали Пейджам, – это то, что вопреки их представлениям Детская больница Цинциннати вовсе не входила в число ведущих центров лечения детей с муковисцидозом в стране. По данным того года, их программа лечения была в лучшем случае неплохая. Это было немаловажно. В 1997 году пациенты центров среднего уровня доживали примерно до 30 лет; пациенты лучших центров обычно достигали 46 лет. По некоторым показателям результаты лечения в Цинциннати были значительно ниже среднего. Лучший критерий продолжительности жизни больного с муковисцидозом – функция его легких. В Цинциннати максимальная функция легких у пациентов в возрасте до 12 лет, таких как Энни, оставалась на уровне нижних 25% среди больных муковисцидозом в стране. И врачи больницы знали об этом.

Принято считать, что различия между больницами или врачами той или иной специальности в целом незначительны. Если бы вы стали строить график, отражающий результаты работы всех центров, занимающихся лечением муковисцидоза – да собственно говоря, и любого другого заболевания, – люди предположили бы, что кривая будет похожа на акулий плавник,

где большинство лечебных учреждений демонстрируют лучшие клинические результаты. Но данные свидетельствуют об обратном. Вместо этого, как правило, мы обнаруживаем график нормального распределения,

где некоторые коллективы демонстрируют плохие результаты для своих пациентов, очень немногие могут похвастаться серьезными достижениями и большинство – ничем не примечательные середнячки[42].

После обычной операции по удалению грыжи, например, шансы на то, что грыжа у пациента появится снова, составляют 1 к 10 – у хирургов на неутешительном конце спектра, 1 к 20 – у среднего большинства и менее 1 к 500 – у элитной горстки. Для новорожденных, поступивших в неонатальное отделение реанимации и интенсивной терапии, смертность с поправкой на риск в среднем составляет 10% при разбросе от 6 до 16% в зависимости от центра. При экстракорпоральном оплодотворении вероятность успешно забеременеть после отдельно взятой попытки имплантации оплодотворенного эмбриона составляет около 40% в большинстве центров, но колеблется в диапазоне от менее 15% до более 65% в зависимости от того, куда женщина обращается. Безусловно, такой разброс отчасти объясняется различиями в возрасте пациентов, которых принимает центр, его готовностью принимать пациентов из группы высокого риска и другими факторами. Тем не менее для конкретного пациента существуют огромные и значимые различия между центрами, и совсем немногие из них просто лучше остальных.

Врачам неприятно признавать факт нормального распределения. Это противоречит тому, что мы обещаем пациентам: мол, они могут рассчитывать на то, что медицинская система предоставит им самый лучший шанс. Это также противоречит вере почти каждого из нас в то, что мы делаем свою работу максимально хорошо. Но свидетельства действия закона нормального распределения стали доходить и до врачей, и до пациентов, а мы только еще начинаем выяснять, что происходит, когда оно уже происходит.

В медицине мы привыкли противостоять неудачам; у всех врачей случаются непредвиденные смерти и осложнения. Что мы не привыкли делать, так это сравнивать свои показатели успеха и неудач с данными наших коллег. Я – хирург в отделении, которое, как нравится считать нашим сотрудникам, одно из лучших в стране. Но правда заключается в том, что у нас не было и нет надежных доказательств того, что мы настолько хороши, как нам кажется. Бейсбольные команды регистрируют количество побед и поражений. Предприятия имеют ежеквартальные отчеты о доходах. А что можно сказать о врачах?

В интернете есть компания под названием HealthGrades, которая за 17,95 доллара выдаст вам информацию с оценками любого врача, какого пожелаете. Не так давно я запросил в этой компании такую информацию о себе и нескольких коллегах. Там не так много сведений. Например, вы узнаете, что я сертифицирован по своей специальности, не имею судимостей, меня никогда не увольняли ни из какой больницы, мою лицензию не приостанавливали и не отзывали, меня не привлекали к дисциплинарной ответственности за неправомерные действия. Все это, несомненно, полезно знать. Но планка установлена как-то низковато, не правда ли?

В последние годы предпринимается все больше усилий по оценке качества работы различных больниц и врачей. Непростая задача. Одна из трудностей заключается в том, чтобы понять, что именно нужно оценивать. В течение шести лет, с 1986 по 1992 год, федеральное правительство выпускало ежегодный доклад, получивший название «Смертный список». В нем все больницы страны были ранжированы по уровню смертности пожилых людей и инвалидов, проходящих лечение по программе Medicare. Разброс был тревожно широким, и в течение года после публикации «Смертный список» активно обсуждался в прессе[43]. Но рейтинги оказались практически бесполезными. Хотя бы потому, что смертность среди пожилых людей или инвалидов в основном определяется их возрастом или тем, насколько они больны, и специалистам по статистике никак не удавалось придумать, как распределить вину между природой и врачами. Изменчивость показателей была одним из признаков проблемы. От года к году рейтинг больниц резко колебался из-за горстки случайных смертей. Было неясно, какие изменения могли бы улучшить их работу (разве что отправлять самых тяжелых пациентов в другие больницы). Довольно скоро общественность просто стала игнорировать рейтинги.

Даже для молодых пациентов смертность – плохой показатель оценки работы врачей. В конце концов, очень немногие молодые пациенты умирают, а когда такое происходит, это редко становится неожиданностью; у большинства из них бывает рак с метастазами, или ужасные травмы, или что-то подобное. На самом деле людям нужно знать, как мы работаем в обычных условиях, – наверное, это должна быть своего рода оценка непосредственных результатов, а также описание предпринятых мер. Для пациентов с пневмонией: как часто в моей больнице им назначают правильные антибиотики и в целом – насколько хорошо у них идут дела? Как наши результаты соотносятся с результатами других больниц?

Собирать такие данные порой бывает сложно. Медицина по-прежнему в значительной степени полагается на бумажные документы, поэтому для сбора информации вы должны посылать людей либо просматривать медицинские карты, либо отслеживать самих пациентов – оба этих метода дорогие и трудоемкие. Недавние меры по защите персональных данных только усложнили задачу. Тем не менее этим начинают заниматься. В госпиталях для ветеранов страны теперь работают сотрудники, единственной задачей которых являются регистрация и сравнение показателей работы хирургов с точки зрения осложнений и смертности. Четырнадцать университетских больниц, в том числе и моя, недавно объединили усилия, чтобы делать то же самое. Калифорния, Нью-Джерси, Нью-Йорк и Пенсильвания собирают и сообщают данные по каждому кардиохирургу в своих штатах уже много лет.

Одна небольшая область в медицине значительно опережает большинство других в оценке результатов своих практикующих врачей: лечение больных муковисцидозом. На протяжении 40 лет Фонд борьбы с муковисцидозом (Cystic Fibrosis Foundation) собирает подробные данные из центров лечения муковисцидоза по всей стране. Фонд начал этим заниматься не потому, что его сотрудники более просвещенные, чем все остальные, а потому, что в 1960-х годах педиатр из Кливленда по имени Лерой Мэтьюс всерьез озадачил людей, работающих в этой области[44].

В 1957 году Мэтьюс, молодой специалист в сфере пульмонологии, начал программу лечения муковисцидоза в Кливлендской больнице для младенцев и детей (Babies and Children’s Hospital in Cleveland) и в течение нескольких лет заявлял, что ежегодная смертность у него составляет менее 2%. Для любого, кто в то время занимался муковисцидозом, это утверждение звучало абсурдно. Национальные показатели смертности от этого заболевания оценивались более чем в 20% в год, а среднестатистический пациент умирал к трем годам. Тем не менее Мэтьюс говорил, что им с коллегами удается сдерживать болезнь, не давая ей причинять серьезный вред в течение многих лет. «Сколько проживут [наши пациенты], пока не ясно, но я ожидаю, что большинство из них придут на мои похороны», – сказал он на одной из врачебных конференций.

В 1964 году Фонд борьбы с муковисцидозом выделил педиатру из Университета Миннесоты по имени Уоррен Уорик скромный бюджет в десять тысяч долларов, чтобы собрать отчетность по каждому пациенту 31 центра муковисцидоза в США за тот год – данные, призванные подтвердить или опровергнуть заявление Мэтьюса. Через несколько месяцев он получил результаты: медиана ожидаемого возраста на момент смерти у пациентов в центре Мэтьюса составила 21 год, что в семь раз превышало возраст пациентов, проходящих лечение в других местах. Мэтьюс был тем, что мы сейчас называем положительным отклонением. В течение по крайней мере пяти лет у него не умер ни один пациент младше шести лет.

В отличие от педиатров других медицинских учреждений, Мэтьюс рассматривал муковисцидоз не как внезапную напасть, а как постепенно развивающееся заболевание и проводил активное профилактическое лечение, чтобы отсрочить проявление видимых симптомов. От своих пациентов он требовал, чтобы те каждую ночь спали в пластиковой палатке, постоянно заполненной распыленным водяным туманом, настолько густым, что сквозь него было практически ничего не видно. Это разжижало вязкую мокроту, которая забивала их дыхательные пути, и им удавалось откашливать ее. Используя новаторский метод британских педиатров, он обучал членов семей ежедневно простукивать грудную клетку детей, чтобы разрыхлить мокроту. После публикации доклада Уорика принцип лечения Мэтьюса быстро стал стандартом в нашей стране. Американское общество специалистов в области торакальной медицины (American Thoracic Society) одобрило его подход, а регистр данных Уорика о лечебных центрах оказался настолько полезным, что Фонд борьбы с муковисцидозом продолжил собирать эту информацию.

Знакомство с данными на протяжении долгих лет – процесс и захватывающий, и озадачивающий. К 1966 году смертность от муковисцидоза в стране снизилась настолько, что средняя продолжительность жизни больных уже достигала десяти лет. К 1972 году она составила 18 лет – это была быстрая и замечательная трансформация. Однако центр Мэтьюса добился большего. Фонд никогда не указывал названия центров в своих данных; чтобы обеспечить участие, он гарантировал анонимность. Но центр Мэтьюса публиковал свои результаты. К началу 1970-х годов 95% пациентов, которые обратились туда прежде, чем у них развилось тяжелое заболевание легких, пережили свое 18-летие. Кривая нормального распределения присутствовала, но разброс значений стал чуточку меньше. Тем не менее каждый раз, когда среднее значение становилось выше, центр Мэтьюса и несколько других каким-то образом умудрялись оставаться в лидерах.

В 2003 году ожидаемая продолжительность жизни больных с муковисцидозом увеличилась до 33 лет по всей стране, но в лучшем центре она превысила 47 лет. Эксперты стали так же осторожны в расчетах ожидаемой продолжительности жизни, как и в расчетах уровня смертности в больницах, но другие оценки говорят о том же. Например, в медианном центре функция легких у пациентов с муковисцидозом – лучший показатель для прогноза выживаемости – составляет около трех четвертей от значения для людей без муковисцидоза. В самых лучших центрах средняя функция легких у пациентов неотличима от функции легких у детей, не страдающих муковисцидозом. Некоторые утверждают, что это объясняется просто различиями в конкретном гене, унаследованном пациентом, или социальным классом, к которому принадлежит его семья. Но, согласно недавнему исследованию, такие факторы, даже вместе взятые, объясняют в лучшем случае четверть вариабельности – и ничего не говорят о том, как некоторым центрам удается поддерживать состояние своего среднего пациента с муковисцидозом в норме, как у детей без этого заболевания.

Особенно озадачивает широкий разброс значений потому, что наша система лечения муковисцидоза гораздо более тщательно продумана, чем протоколы лечения большинства других заболеваний. Хотелось бы, чтобы вся медицина работала так, как работает лечение муковисцидоза[45]. Пациенты получают помощь в одном из 117 ультраспециализированных центров по всей стране. Все центры проходят строгий процесс сертификации. Их врачи имеют большой опыт лечения пациентов с муковисцидозом. Все они следуют одним и тем же схемам лечения муковисцидоза, гораздо более подробным, чем протоколы в большинстве других направлений медицины. Все они участвуют в исследованиях, чтобы найти новые и лучшие методы лечения. Поэтому можно подумать, что их результаты должны быть во многом одинаковыми. Тем не менее различия огромны. Пациенты об этом не знают. А что происходит, когда они обнаруживают это?

Зимой 2001 года врачи Детской больницы Цинциннати пригласили Пейджей и еще 20 семей на встречу, посвященную программе лечения муковисцидоза в больнице. Теперь семилетняя Энни была энергичной второклашкой. Она все еще плохо росла, и обычная простуда у нее могла протекать чертовски тяжело, но функция легких у нее была стабильна. Семьи собрались в большом конференц-зале больницы. После краткой вводной части врачи запустили на экране слайды: вот какие результаты по питанию и дыхательной функции в лучших программах, а вот какие результаты в больнице Цинциннати. Это был своего рода эксперимент по открытости. Врачи нервничали. Некоторые вообще считали, что не стоило устраивать эту встречу. Но руководство больницы настояло. Причиной тому был Дон Бервик.

Бервик – бывший педиатр, который руководит некоммерческой организацией в Бостоне под названием «Институт совершенствования здравоохранения» (Institute for Healthcare Improvement). Институт выделяет многомиллионные гранты больницам, готовым попробовать идеи Бервика по улучшению медицинской практики. Программа лечения муковисцидоза в Цинциннати выиграла один из грантов. И одним из основных условий Бервика было то, что получатели гранта должны раскрыть свои данные пациентам – «обнажиться», как выразился один врач.

Бервик – необычная фигура в медицине. В 2002 году отраслевое издание Modern Healthcare назвало его третьим наиболее влиятельным человеком в американском здравоохранении. В отличие от других в списке своим авторитетом он обязан не занимаемой должности. (Первое место занял секретарь по здравоохранению и социальному обеспечению, а второе – руководитель программ Medicare и Medicaid.) Он влиятелен благодаря тому, как он мыслит.

На конференции в декабре 1999 года Бервик выступил с 40-минутной речью, в которой выразил свои главные идеи по поводу провалов в американском здравоохранении. Прошли годы, а люди все еще обсуждают эту речь. Видео с этой речью распространялось как самиздат (именно так я и посмотрел ее – на скрипучей, заигранной кассете VHS – год спустя). Буклет с расшифровкой речи был разослан тысячам врачей по всей стране. Бервик – средних лет, тихий, неказистый, и он знает, как использовать свою кажущуюся заурядность себе на пользу. Он начал речь с захватывающей истории о лесном пожаре 1949 года в Монтане, загнавшем в ловушку парашютную пожарную бригаду. В панике они побежали, пытаясь вскарабкаться по склону крутизной в 76% и уйти за гребень в безопасное место. Но командир, человек по имени Уэг Додж, понимал, что их план не сработает. Поэтому он остановился, достал спички и поджег высокую сухую траву перед собой. Пламя быстро распространилось вверх по склону. Он шагнул в середину выгоревшего участка, который огонь оставил за собой, лег на землю и позвал свою бригаду присоединиться к нему. Спонтанно он изобрел то, что теперь называют «встречный пал», и позже это стало стандартной частью подготовки по пожарной безопасности в Службе лесной охраны. Однако члены его бригады то ли решили, что он сошел с ума, то ли не услышали его и пробежали мимо. В адском пламени погибли все, кроме двоих. Защищенный своим встречным палом, Додж остался практически невредим.

Как объяснил Бервик, пожарная служба была плохо организована. Люди потеряли способность мыслить слаженно, действовать сообща, осознавать, что идея, которая может спасти им жизнь, осуществима. Так происходит при плохой организации действий во время катастрофы, и то же самое, по его мнению, происходило в современном здравоохранении. Пытаясь справиться со все более усложняющимися знаниями и методами лечения, медицина терпит неудачи даже при выполнении самых простых задач. Чтобы исправить ситуацию в медицине, утверждал Бервик, нам нужно делать две вещи: оценивать себя и открыто рассказывать о том, что мы делаем. Мы должны регулярно сравнивать результаты работы врачей и больниц, рассматривая все, начиная от вероятности возникновения осложнений при операциях и заканчивая тем, как часто лекарства, заказанные для пациента, доставляются правильно и вовремя. И он настаивал, что больницы должны предоставлять пациентам полный доступ к информации. «”Никаких секретов” – это новое правило моего “встречного пала”», – сказал он. Он настаивал, что открытость будет способствовать улучшению ситуации, хотя бы даже в силу желания избежать неловкости. Благодаря открытости станет очевидно, что первостепенное значение имеют благополучие и комфорт пациентов, а не врачей. Открытость будет служить фундаментальному нравственному благу, потому что люди должны иметь возможность узнавать обо всем, что касается их жизни.

Институт Бервика получил серьезное финансирование от фонда Роберта Вуда Джонсона, чтобы выделять средства тем, кто воспользовался его идеями. И вот врачи, медсестры и социальные работники Детской больницы Цинциннати неуверенно стояли перед толпой семей пациентов в этом больничном конференц-зале, рассказывали им о том, какую плохую оценку получили результаты программы, и объявляли план по улучшению ситуации. Удивительно, но ни одна семья не вышла из программы.

«Мы думали об этом после той встречи», – сказал мне Ральф Блэквельдер. У них с женой, Трейси, восемь детей, четверо из которых имеют муковисцидоз. «Мы подумали, может, нам стоит переехать. Мы могли бы продать мой бизнес здесь и начать новый где-нибудь в другом месте. Мы рассуждали: зачем это нужно, чтобы наши дети наблюдались здесь, где лечение хуже? Я хочу, чтобы моих детей лечили самые лучшие врачи». Но их с Трейси впечатлило то, что команда сказала им правду. Никто в Детской больнице Цинциннати не прибегал к отговоркам, и было видно, что все отчаянно стремятся исправиться. Блэквельдеры знали этих людей много лет. Диетолог программы, Терри Шиндлер, сама родила ребенка, работая в программе. Пульмонолог Барбара Чайни – умная, внимательная и сердечная – отвечала на их звонки поздно вечером, пережила с их детьми ужасные кризисы, внедряла новые методы лечения, как только они становились доступны. Директор программы Джим Актон торжественно обещал, что вскоре в мире не будет лучшего лечебного центра.

Онор Пейдж была встревожена, когда увидела цифры. Как и у Блэквельдеров, у Пейджей были тесные отношения с командой в Детской больнице, но эти новости оказались проверкой их лояльности. Актон объявил о создании нескольких комитетов, которые будут работать над улучшением результатов программы. В каждый комитет, сказал он, должен входить хотя бы один родитель. Это необычно; больницы редко разрешают пациентам и их семьям участвовать в работе внутренних ревизионных комитетов. Поэтому вместо того, чтобы уйти, Онор решила записаться в комитет, контролирующий научную обоснованность лечения пациентов.

Ее комитет был озадачен тем, что результаты центра оказались не лучшими. Центр не только следовал национальным рекомендациям по лечению муковисцидоза, два врача центра участвовали в их написании. Комитет хотел посетить самые передовые центры, но никто не знал, какие именно были ведущими. Несмотря на то что в ежегодных отчетах Фонда борьбы с муковисцидозом были представлены индивидуальные результаты по каждому из 117 центров страны, никаких названий указано не было. Врачи звонили в фонд и писали электронные письма с просьбой назвать пять лучших, но безрезультатно.

Несколько месяцев спустя, в начале 2002 года, Дон Бервик посетил программу в Цинциннати. Его впечатлило искреннее желание персонала совершенствоваться и активное участие семей, но он был поражен, когда узнал, что комитет не может получить от фонда названия лучших программ. Он позвонил исполнительному вице-президенту Фонда по медицинским вопросам Престону Кэмпбеллу, но тот отреагировал с инстинктивной осторожностью. Он попытался объяснить, что центры передают свои данные добровольно. Они делали это в течение 40 лет в полной уверенности, что их данные будут храниться в тайне. Если центры утратят доверие, они могут перестать сообщать достоверную информацию, отслеживающую результаты различных методов лечения и собственную эффективность.

Кэмпбелл – осмотрительный и вдумчивый человек, детский пульмонолог, посвятивший свою карьеру пациентам с муковисцидозом. Дискуссия с Бервиком озадачила его. Фонд борьбы с муковисцидозом всегда выступал за ценность исследований; поддерживая экспериментальную науку, он помог выделить ген, ответственный за муковисцидоз, произвести два новых лекарства, одобренных для пациентов, и разработать более дюжины других лекарств, которые в настоящее время проходят испытания. Его инвестиции в отслеживание лечения пациентов позволили провести множество ценных исследований, в результате которых были разработаны новые рекомендации, более строгие стандарты сертификации, более упорядоченные подходы к лечению. Тем не менее эти исследования показали также, что разрыв в качестве лечения пациентов по-прежнему очень велик.

Через пару недель после телефонного звонка Бервика Кэмпбелл сообщил врачам Цинциннати названия пяти лучших центров. Более того, он и сам поверил в то, что дальнейшее улучшение произойдет только за счет большей прозрачности. В 2004 году фонд объявил, что будет стремиться сделать общедоступными результаты работы каждого центра. Но он настаивал, что для этого потребуется время. Лишь немногие из национальных центров лечения муковисцидоза согласились раскрыть данные о результатах своей работы.

Тем не менее после ознакомительной поездки в один из пяти лучших центров я понял, что мне придется указать название центра, который я посетил, и мне не удастся утаить личности врачей или завуалировать детали. Без этих подробностей просто не было способа объяснить, что делает этот прекрасный центр. Люди из Цинциннати тоже обнаружили это. В течение нескольких месяцев после того, как они узнали, какие пять центров входят в топ, они пообщались с персоналом в каждом из них, а затем посетили центр, который считали самым лучшим, Центр штата Миннесота по лечению муковисцидоза (Minnesota Cystic Fibrosis Center) в Университетской детской больнице «Фэрвью» (Fairview-University Children’s Hospital) в Миннеаполисе. Я поехал сначала в Цинциннати, а потом в Миннеаполис, чтобы сравнить.

То, что я увидел в Цинциннати, впечатлило меня, и, учитывая его средний рейтинг, удивило. Персонал центра муковисцидоза был квалифицированным, энергичным и преданным делу. Они только что завершили кампанию по вакцинации от гриппа, сделав прививки более 90% своих пациентов. Перед посещением клиники пациенты заполняли анкеты, чтобы команда могла лучше ответить на их вопросы и подготовиться к процедурам (таким как рентгенологические исследования, анализы и консультации специалистов), которые им понадобятся. Перед возвращением пациентов домой врачи передавали им письменный отчет об их посещении и полную копию их медицинской карты – то, чего я никогда не думал делать в своей собственной практике.

Однажды я провел утро с Кори Дэйнс, одной из семи специалистов по лечению муковисцидоза, на ее приеме. Среди пациентов, которых мы видели, была Алиса. Ей было 15, веснушчатая, худая, с ярко-красными ногтями и прямыми русыми волосами, завязанными в хвост. В одной руке у нее была газировка, она сидела нога на ногу и постоянно качала ступней. Каждые несколько минут она хрипло покашливала. Ее родители сидели сбоку. Все вопросы адресовались ей. Как у нее дела? Как дела в школе? Есть затруднения с дыханием? Проблемы с калориями? Поначалу ее ответы были односложными. Но Дэйнс знала Алису уже много лет, и постепенно она разговорилась. В основном все хорошо, сказала она. Девочка придерживалась схемы лечения – дважды в день кто-то из родителей простукивал ее грудную клетку, сразу же после этого делал ингаляции лекарственных препаратов с помощью небулайзера, а также давал витамины. В то утро ей измерили функцию легких, и она составила 67% от нормальной – немного ниже ее обычных 80%. Накануне кашель немного усилился, и решили, что это и стало причиной падения показателя. Дэйнс была обеспокоена болями в животе, которые Алиса испытывала в течение нескольких месяцев. Боль возникала непредсказуемо, сказала Алиса, – перед едой, после еды, посреди ночи. Она была острой и не проходила в течение пары часов. Обследования, анализы и рентгеновские снимки не выявили никаких отклонений, но последние пять недель девочка не ходила в школу. Ее родители, раздраженные, поскольку большую часть времени дочь казалась здоровой, хотели выяснить, не может ли быть так, что эта боль просто в ее голове. Но Дэйнс была не уверена. Она попросила штатную медсестру навестить Алису дома, договорилась о консультации с гастроэнтерологом и со специалистом по обезболиванию, а также назначила повторный прием не через три месяца как обычно, а на более близкую дату.

Это и есть настоящая медицина, думал я: немного сумбурная, человечная, но заботливая и добросовестная – лучшего и не пожелаешь. А потом я поехал в Миннеаполис.

Уже почти 40 лет директором центра муковисцидоза в Университетской детской больнице «Фэрвью» был не кто иной, как Уоррен Уорик, педиатр, который изучал подозрительно высокие показатели успеха Лероя Мэтьюса. С той поры Уорик исследует, что нужно для того, чтобы быть лучше, чем все остальные. Секрет прост, утверждает Уорик, и он узнал его у Мэтьюса: вы делаете все, чтобы легкие ваших пациентов оставались максимально чистыми. Лечение пациентов с муковисцидозом в центре «Фэрвью» было таким же, как в других центрах, – ингаляции для разжижения мокроты и освобождения дыхательных путей (аналог палатки с густым туманом), антибиотики и исправное простукивание грудной клетки каждый день. Тем не менее все, что делал Уорик, было уникально.

Однажды днем в клинике я присоединился к нему, когда он осматривал 17-летнюю старшеклассницу по имени Жанель, которой диагностировали муковисцидоз в возрасте шести лет, и с тех пор она находилась под его наблюдением. Это был плановый осмотр, который она проходила раз в три месяца. Черные крашеные волосы до лопаток, густо подведенные глаза, как у Аврил Лавин[46], по четыре сережки в каждом ухе, еще две на брови и пирсинг на языке. Уорику было 76 лет, высокий, сутулый, старомодный, в поношенной твидовой куртке, со старческими пятнами на коже, пучками седых волос – ну вылитый дряхлый академик 50-х годов прошлого века. Он постоял минутку перед Жанель, руки в боки, разглядывая ее, а затем сказал: «Ну, Жанель, что ты сделала для того, чтобы мы стали лучшей программой по лечению муковисцидоза в стране?»

«Вы же знаете, что это нелегко», – сказала она.

Они подшучивали друг над другом. У нее все было хорошо. В школе все хорошо. Уорик достал последние данные по ее функции легких. Показатели немного снизились, как и у Алисы. Три месяца назад у Жанель было 109% (на самом деле лучше, чем у среднего ребенка без муковисцидоза); а сейчас – около 90%. Это было все еще довольно хорошо, а цифры вполне могут немного колебаться. Но Уорик смотрел на эти результаты по-другому.

Он насупил брови. «Почему они упали?» – спросил он.

Жанель пожала плечами.

Кашель был в последнее время? Нет. Простуды? Нет. Температура? Нет. Она точно регулярно выполняла его предписания? Да, конечно. Каждый день? Да. Она когда-нибудь пропускала назначенное лечение? Конечно. Время от времени такое случается со всеми. Время от времени – это как часто?

Затем, постепенно, Уорик вытянул из нее совсем другую историю: за последние несколько месяцев, как оказалось, она практически не лечилась.

Он поднажал. «Почему ты не выполняешь назначения?» Он не был ни удивлен, ни сердит. Он по-настоящему любопытствовал, как будто никогда раньше не сталкивался с такой интересной ситуацией.

– Не знаю.

Он продолжал расспрашивать. «Что тебе мешает лечиться?»

– Не знаю.

– Вот здесь – показал он на собственную голову, – что происходит?

– Я. Не. Знаю, – сказала она.

Он помедлил, потом повернулся ко мне, изменив тактику. «Дело в том, что пациенты с муковисцидозом – хорошие ученые, – сказал он. – Они всегда экспериментируют. Мы должны помочь им интерпретировать их ощущения во время экспериментов. Итак, они прекращают лечение. И что происходит? Им не становится плохо. Следовательно, приходят они к выводу, доктор Уорик – чокнутый».

«Но давайте посмотрим на цифры», – обратился он ко мне, игнорируя Жанель. Он подошел к маленькой школьной доске, висевшей у него на стене. Похоже, ее интенсивно использовали. «Ежедневный риск получить серьезную болезнь легких для человека с муковисцидозом составляет 0,5%». Он записал это число на доске. Жанель закатила глаза. Она начала постукивать ногой. «Ежедневный риск получить серьезную болезнь легких при муковисцидозе с лечением составляет 0,05%», – продолжил он, записав и эту цифру. «Соответственно, когда вы проводите эксперимент, вы анализируете разницу между вероятностью не заболеть, равной 99,5%, и вероятностью не заболеть, равной 99,95%. Похоже, разницы практически нет, так? В любой отдельно взятый день практически 100%, что ты будешь в порядке. Но, – он сделал паузу и шагнул ко мне, – разница очень большая». Он записал расчеты. «Суммируем все за год, и получится разница между шансом не заболеть [в этом году], равным 83%, и шансом всего 16%».

Он повернулся к Жанель. «А как сохранить здоровье на всю свою жизнь? Как стать пациентом гериатра?» – спросил он ее. Она наконец-то перестала постукивать ногой. «Я не могу тебе ничего обещать. Я могу только сказать тебе, каковы шансы».

Я понял, что в этой короткой речи заключалась суть мировоззрения Уорика. Он считал, что совершенство достигается тогда, когда ты ежедневно видишь разницу между 99,5% успеха и 99,95% успеха. Конечно, именно так люди многое и делают: ловят высоко отбитые мячи, производят микрочипы, доставляют срочные посылки. Отличие медицины в том, что в этих небольших разницах теряются жизни.

И поэтому он принялся рассчитывать эту разницу для Жанель. В конце концов он выяснил, что у нее новый парень. А еще у нее была новая работа, где ей приходилось работать по ночам. У парня была своя квартира, и большую часть времени она проводила либо там, либо у подруги, поэтому редко добиралась домой, где могла сделать необходимые процедуры. В школе установили новые правила, и в течение дня ей приходилось ходить к медсестре за каждой дозой лекарства. Поэтому она пропускала приемы. «Это такая морока», – сказала она. Он узнал, что какие-то лекарства она принимала, а какие-то нет. Одно из них она принимала, потому что, по ее ощущениям, только оно на самом деле и помогало. Она также принимала витамины. («Почему витамины?» – «Потому что они классные».) На остальные она забила.

Уорик предложил ей сделку. Каждый день после школы Жанель будет отправляться домой, чтобы делать ингаляции, и договорится с подругой, что та будет контролировать ее. Она также будет держать основные лекарства в своей сумке или в кармане, когда будет в школе, и будет принимать их самостоятельно. («Медсестра мне не разрешит». – «Мы ей не скажем», – заверил он ее и ловко превратил заботу о здоровье в акт неповиновения.) Пока что Жанель не возражала. Но есть еще кое-что, сказал он: ей придется лечь в больницу на несколько дней для лечения, чтобы наверстать упущенное. Она уставилась на него.

– Сегодня?

– Да, сегодня.

– А может, завтра?

«Мы потерпели неудачу, Жанель, – сказал он. – Когда мы терпим неудачу, это важно признавать».

На этих словах она начала плакать.

Необыкновенным Уорика делает сочетание концентрации, напористости и изобретательности. Он много думает о своих пациентах, он побуждает их и с легкостью импровизирует. Двадцать лет назад, слушая церковный хор и размышляя над тем, как лучше обследовать своих пациентов, он придумал новый стетоскоп – стереостетоскоп, как он называет его. На нем болтаются две головки, и, благодаря встроенной задержке звука, можно слышать звуки легких со стереоэффектом. Он обратился к инженеру, и тот сделал его для него. Слушая Жанель с помощью этого прибора, он приложил одну головку к правой стороне ее груди, а другую – к левой и уверял, что всегда может определить звучание отдельных долей ее легких.

Он изобрел новый кашель. Ему было недостаточно того, что его пациенты активно откашливают мокроту. Он хотел добиться более глубокого, лучшего кашля, и позже, в своем кабинете, Уорик попросил другого пациента попробовать этот кашель. Пациент вытянул руки вверх, зевнул, зажал нос, наклонился, насколько смог, дал давлению нарасти, а затем, выпрямляясь, резко все откашлял. («Еще раз! – подбодрил его Уорик. – Сильнее!»)

Почти два десятилетия назад он создал свое самое масштабное изобретение – механизированный жилет для простукивания грудной клетки пациента. Самое сложное для людей с муковисцидозом – это придерживаться кропотливого ежедневного режима лечения, в частности простукивания грудной клетки. Это требует помощи другого человека. Это требует тщательности, потому что нужно простучать каждую из 14 точек на груди пациента. И это требует постоянства – дважды в день, изо дня в день, год за годом. Уорик заинтересовался исследованиями, показавшими, что надувание и сдувание манжеты для измерения кровяного давления вокруг груди собаки может мобилизовать мокроту в ее легких, и в середине 1980-х годов он создал то, что сейчас называется «жилет». Это похоже на черный бронежилет с двумя вакуумными шлангами по бокам. Их подключают к компрессору, который быстро и с высокой частотой накачивает воздух внутрь жилета и откачивает из него. (Я поговорил с одним пациентом, на котором был такой жилет. Он вибрировал, как машина на разбитой проселочной дороге.) Исследования в конечном итоге показали, что прибор Уорика был не менее эффективен, чем простукивание грудной клетки вручную, а пациенты очень редко пропускали сеансы. Сегодня 45 тысяч пациентов с муковисцидозом и другими болезнями легких используют эту технологию.

Как и в большинстве других медицинских клиник, в Центре муковисцидоза штата Миннесота работают несколько врачей и множество других сотрудников. Уорик начал созывать еженедельные совещания для обсуждения хода лечения пациентов каждого врача, требуя при этом единообразия, часто невыносимого для медперсонала. Некоторые раздражаются. Он может проявлять, как выразился один из врачей, «какое-то отсутствие, хм, уважения к различным схемам лечения своих коллег». И хотя он ушел с поста директора центра в 1999 году, уступив место протеже, Карлосу Милла, он остается его путеводной звездой. Их с коллегами не удовлетворяет, если функция легких у их пациентов составляет 80% от нормальной или даже 90%. Они стремятся к 100% или к лучшему. Почти 10% детей в его центре получают дополнительное питание через латексную трубку, хирургически вставленную в желудок, просто потому, что, по стандартам Уорика, они не набирали достаточно веса. Никаких исследований, которые показывали бы, что это нужно делать, никогда не публиковалось. Но почти за десять лет в центре не умер ни один ребенок. Старейшему пациенту центра сейчас 67.

В медицине мы научились понимать опасность незапланированных экспериментов на пациентах, опасность врачей-ковбоев. Мы стараемся придерживаться общепринятых данных. Но Уорик, постоянно сосредоточенный на фактических результатах своих пациентов, смог успешно внедрять инновации. И он стал почти пренебрежительно относиться к общепринятым данным. По его словам, национальные клинические рекомендации – это «не более чем документ из прошлого – у них должен быть срок годности». Я был с ним, когда он зашел к другому своему пациенту, Скотту Пайперу. Когда 32-летний Пайпер поступил на лечение в «Фэрвью», у него было утрачено не менее 80% объема легких. У него были такие слабость и одышка, что он не мог выйти прогуляться, не говоря уже о работе, и он думал, что ему осталось меньше года. Это было 14 лет назад.

«Есть дни, когда я думаю: “Это все… я больше не могу”, – сказал мне Пайпер. – Но в другие я думаю, что проживу до шестидесяти, семидесяти, может, и больше». Последние несколько месяцев, по предложению Уорика, Пайпер испытывал новую идею – надевал жилет не только на два ежедневных получасовых сеанса, но и когда он ложился подремать на пару часов днем. Засыпать в этой трясущейся штуковине у него получилось только после того, как он немного привык к ней. Но Пайпер вскоре смог играть в боулинг – для него это было первое регулярное занятие за многие годы. Он вступил в лигу, игравшую два вечера в неделю. Он не мог пройти четыре партии, и его счет всегда снижался в третьей игре, но он довел среднее количество очков до 177. «Как думаешь, что мы можем сделать, чтобы у тебя хватало сил на ту дополнительную партию, Скотт?» – спросил Уорик. Ну, сказал Пайпер, он заметил, что в холодную погоду – меньше десяти градусов и когда влажность воздуха ниже 50% – он справляется лучше. Уорик предложил проводить дополнительный час в жилете в теплые или влажные дни и в каждый игровой день. Пайпер сказал, что попробует.

Мы привыкли думать, что компетентность врача зависит в основном от науки и навыков. Миннеаполис – а на самом деле и медицинские палатки на полях сражений в Ираке, и деревни со вспышками полиомиелита, и родильные залы по всей стране, и все другие места, которые я описал в этой книге, – учат нас, что это, вероятно, самое простое в уходе за больными. Даже врачи с большим запасом знаний и техническими навыками могут иметь посредственные результаты; а более неочевидные факторы, такие как напористость, усердие и изобретательность, могут иметь огромное значение. В Цинциннати и Миннеаполисе врачи одинаково компетентны и многое знают о муковисцидозе. Но если бы Энни Пейдж, у которой не было проблем с дыханием или серьезных нарушений, оказалась в Миннеаполисе, ей почти наверняка ввели бы питательный зонд в желудок, а команда Уорика не оставляла бы ее в покое, придумывая, как сделать ее дыхание лучше, чем даже нормальное.

Дон Бервик считает, что нюансы врачебной практики, обеспечивающие высокие результаты, можно выявлять и изучать. Но многое от нас скрыто, поскольку никто не знает, у кого на самом деле высокие показатели. Только если мы будем знать результаты каждого, мы сможем выявлять положительные отклонения и учиться на них. Если нам действительно интересно, как лучшие добиваются своих результатов, считает Бервик, то идеи будут распространяться.

Теория Бервика уже реализуется. В декабре 2006 года Фонду борьбы с муковисцидозом удалось убедить входящие в него центры обнародовать свои индивидуальные результаты, скорректированные с учетом тяжести своих больных. В настоящее время эта информация размещена в открытом доступе на сайте фонда www.cff.org. – впервые в медицине есть область, которая добровольно занимается подобным.

Команда центра муковисцидоза в Цинциннати уже начала следить за питанием и функцией легких отдельных пациентов так, как это делает Уорик, и она тоже все более активно стремится улучшить результаты. Тем не менее нужно задаться вопросом, возможно ли воспроизводить людей, подобных Уорику, с их напористостью и постоянными экспериментами. Через несколько лет после того, как Фонд борьбы с муковисцидозом начал объединять центры, желающие поделиться своими данными, начали проявляться определенные закономерности, как говорит Брюс Маршалл, руководитель отдела по улучшению качества работы фонда. Все центры, похоже, добились значительных успехов. Однако ни один из них не добился больших успехов, чем центры, подобные «Фэрвью».

«Вы смотрите на темпы улучшения в различных квартилях, и быстрее всего улучшаются именно центры в верхнем квартиле, – говорит Маршалл. – Они рискуют оторваться». Кроме всего прочего, самые лучшие, возможно, обладают способностью учиться и меняться – и делать это быстрее, чем все остальные.

* * *

Признав, что, как ни улучшай средний показатель, кривая нормального распределения никуда не денется, мы видим, что возникает масса вопросов. Если врачи находятся в нижней половине, будет ли это использовано против них? Будем ли мы должны рассказывать нашим пациентам о своем рейтинге? Уйдут ли от нас пациенты? Будут ли те, что внизу, оплачиваться хуже, чем те, кто наверху? Ответ на все эти вопросы, скорее всего, «да».

В последнее время, например, наблюдается быстрый сдвиг в сторону «оплаты за качество» (никто никогда не говорит «вычеты за посредственность», но по сути это одно и то же). По всей стране такие страховые компании, как Medicare, Aetna и ассоциация Blue Cross – Blue Shield, теперь удерживают 10% и более из платежей врачам, если ими не достигнут заданный уровень качества. Medicare решила вообще не платить хирургам за операции по пересадке кишечника, если врачи не добиваются намеченных показателей успешности, и, возможно, распространит такой подход и на другие процедуры. Неудивительно, что это заставляет врачей нервничать. Однажды я был на презентации этой концепции врачам, которые впервые слышали о ней. По окончании некоторые чуть ли не кричали от возмущения: «Нам будут платить в соответствии с нашими оценками? Кто определяет оценки? Боже мой, как?»

Мы, медики, сейчас не единственные, кого оценивают. Это касается пожарных, генеральных директоров и продавцов. Даже учителя проходят аттестацию, а в некоторых учебных заведениях им даже платят, исходя из этого. Тем не менее мы все чувствуем себя неловко, когда о нас судят на основании таких оценок. Они, похоже, никогда не отражают то, что надо. Они не учитывают обстоятельства, над которыми мы не властны. Ими злоупотребляют; они несправедливы. И все же остаются простые факты: для всех видов человеческой деятельности существует кривая нормального распределения, и различия, которые вы оцениваете, обычно имеют значение.

Я спросил Онор Пейдж, что бы она сделала, если бы после всех ее усилий и усилий врачей и медсестер Детской больницы Цинциннати, стремящихся сделать так, чтобы «в мире не было лучше места» для лечения муковисцидоза, сравнительный рейтинг эффективности программы по-прежнему оставался неумолимо средним.

«Я не верю, что такое возможно», – сказала она мне. Персонал так старается, что, по ее словам, она не могла себе представить, что они потерпят неудачу.

И все же в ответ на мою настойчивость она сказала: «Я думаю, что не согласилась бы на Цинциннати, если бы они остались просто средними». Потом подумала еще немного. Неужели она действительно забрала бы Энни от людей, которые были так преданы ей все эти годы, только из-за цифр? Ну, может быть. Но в то же время она хотела, чтобы я понял, что их усилия значили больше, чем она могла выразить.

Я не особо задумывался обо всем этом, пока не начал размышлять над тем, какое место на кривой нормального распределения занимал бы сам за те операции, которые выполняю. Поскольку я специализируюсь на хирургии эндокринных опухолей, надеюсь, моя статистика должна быть лучше, чем у хирургов, которые лишь изредка делают подобные операции. Но нахожусь ли я наверху, на уорикской территории? Нужно ли мне отвечать на этот вопрос?

Самый трудный вопрос для любого, кто берет на себя ответственность за то, что он делает: «Что, если я окажусь средним?» Если бы мы взяли всех хирургов с моим опытом, сравнили наши результаты и обнаружили, что я один из худших, ответ был бы простым: я бы сдал свой скальпель. Но что, если бы у меня была четверка с минусом? Работая, как я, в городе, где полно хирургов, как я могу оправдать то, что кладу пациентов под нож? Я мог бы сказать себе: «Кто-то же должен быть средним. Если кривая нормального распределения – это факт, значит, в реальности большинство врачей окажутся средними. Нет ничего постыдного в том, чтобы быть одним из них, верно?»

Но конечно же, есть. Беспокойство вызывает не просто тот факт, что ты средний, а то, что ты смирился с этим. Все знают, что посредственность – удел большинства из нас. И в некоторых вопросах – внешний вид, деньги, теннис – мы вполне можем принять это. Но в своем хирурге, в педиатре вашего ребенка, в полицейском участке, в местной средней школе? Когда на кону наши жизни и жизни наших детей, мы хотим, чтобы никто не хотел быть средним.

Ради результата

Однажды я оперировал пациента, а напротив, в анестезиологической бригаде, был доктор Марк Саймон, 29-летний ординатор. Это был несложный случай. Поэтому мы начали болтать. Я упомянул программы по муковисцидозу, о которых продолжал размышлять, и разговор оказался более предметным, чем я мог предположить, так как у Марка был муковисцидоз. Я и понятия об этом не имел, хотя мы часто сталкивались по работе, а он невысокого роста и у него резкий кашель, что часто встречается у людей с этим заболеванием. Он сказал мне, что это страшная борьба. Первые три курса в медицинском колледже ему удавалось сохранять здоровье. Но на четвертом его болезнь начала прогрессировать, и ему пришлось лечь в больницу на четыре недели. На следующий год, в Бостоне, в ординатуре он пропустил шесть недель. Сейчас, не прошло и половины второго года его ординатуры, а он уже опять целый месяц провел в больнице. В 29 лет он отчетливо понимал, что средняя продолжительность жизни людей с муковисцидозом составляет всего 33 года. И мы стали обсуждать следующий вопрос: что скорее спасет его жизнь – инвестиции в лабораторные исследования или в усилия по улучшению качества существующего медицинского обслуживания?

Ответ, который дало бы большинство людей, – инвестиции в лабораторные исследования, в поиск лекарства. И в 1989 году, когда ученые открыли ген муковисцидоза, такой выбор показался бы разумным: считалось, что до появления лекарства остается всего несколько лет. Однако сногсшибательного прогресса не произошло. У Марка все еще была надежда, что лекарство будет найдено. Но он бы не стал ставить на то, что это случится при его жизни. Наоборот, сказал он, его надежды связаны с мерами по мониторингу, улучшению и преобразованию клинических подходов с использованием уже существующих ноу-хау. Из того, что делается в этом направлении, полагал он, именно такая работа может спасти больше жизней. И я с ним согласился.

Безусловно, нам нужны инновации, чтобы получать новые знания и разрабатывать новые методы лечения, будь то муковисцидоз, детская лимфома, болезни сердца или любой другой из бесчисленных сбоев в функционировании человеческого организма. Но мы недостаточно эффективно используем компетенции, которыми наука уже наделила нас. И мы даже не прилагаем хоть сколько-нибудь достаточных усилий, чтобы изменить это. Однако, когда мы начали изучать эффективность работы – как мы видели на примерах мытья рук, ухода за ранеными солдатами, рождения младенцев, – тысячи жизней были спасены. Действительно, научный подход к улучшению результатов в медицине, меры, на которые в настоящее время выделяется лишь небольшая часть бюджета науки, могут, пожалуй, спасти больше жизней в следующем десятилетии, чем кабинетная наука, больше жизней, чем исследования генома, лечение стволовыми клетками, вакцины от рака и все другие лабораторные исследования, о которых мы слышим в новостях. Нет ничего важнее.

Возьмем рак молочной железы. С 1990 года коэффициент смертности от рака молочной железы в промышленно развитых странах снизился примерно на 25%. Недавнее исследование данных американского реестра по заболеваемости раком молочной железы показало, что по крайней мере четверть, а скорее всего, больше половины этого снижения было достигнуто благодаря более широкому применению скрининговой маммографии у женщин. Маммография спасает жизни, позволяя выявить и вылечить рак груди на ранних стадиях, пока новообразование еще маленькое и его невозможно прощупать – и до того, как оно распространится. Но главное, чтобы женщины добросовестно проходили маммографию раз в год. Если делать это реже, у рака груди будет достаточно времени сформироваться, вырасти и распространиться незамеченным.

Так вот, сколько женщин делают маммографию каждый год? Если взять пятилетний период, то одна женщина из семи, а за десятилетний период – уже одна из 16. Причины разные. Часто виноваты сами женщины, но здесь действуют и важные скрытые факторы: процедура может требовать слишком много усилий, времени или денег, если нет страховки; бывает, что женщины слишком редко получают напоминания. Правительство Соединенных Штатов и частные фонды тратят почти миллиард долларов в год на исследования, цель которых – открыть новые методы лечения рака молочной железы, но ничтожно мало на инновации, упрощающие и повышающие доступность маммографического скрининга. Тем не менее исследования неизменно показывают, что более регулярное использование одной только этой технологии позволило бы сократить смертность от рака молочной железы на треть. Это лишь один из примеров того, чего можно достичь, улучшив качество работы в медицине.

Однако я не в полной мере осознавал всю широту возможностей, пока не задумался о медицинской практике в большей части остального мира, где самая большая надежда на спасение жизней лежит в повышении качества медицинского обслуживания, а не в увеличении масштабов исследований в области генетики. В 2003 году я только что завершил свою хирургическую подготовку и перед тем, как всерьез начать собственную практику, решил поехать в качестве приглашенного хирурга в Индию, на родину моих предков. За два месяца своего турне я поработал в шести государственных больницах по всей стране – от лечебно-диагностических центров на две тысячи коек до маленьких сельских больниц и обычных больниц общего профиля, как правило, по одной или по две недели в каждой.

Среди них была районная больница, которая обслуживает Ути, родное село моего отца. Ути находится в 650 километрах к востоку от Мумбая в штате Махараштра, прямо на север от Карнатаки, где я был свидетелем подчищающей вакцинации от полиомиелита. Там все еще живет большая часть семьи моего отца. Он – один из 13 братьев и сестер. Они фермеры. Они выращивают на продажу сахарный тростник, хлопок и сорго, разновидность пшеницы. Капельное орошение позволило им получать два урожая в год, и вместе с деньгами, которые посылает им мой отец, это обеспечило им определенное процветание. В Ути есть асфальтированная дорога и электричество. В нескольких домах есть водопровод. Недоедание больше не является проблемой. Если жители деревни заболевают или нуждаются в обследовании, существует центр первичной медицинской помощи и врач, который приезжает раз в неделю или около того. Если у них малярия или заболевание, сопровождающееся диареей, он посылает их в небольшую сельскую больницу в соседнем городке Умаркед. Если это что-то более серьезное, врач отправляет их в районную больницу в Нандеде, в 100 километрах отсюда. Именно туда поехал мой двоюродный брат по поводу камней в почках.

Больница в Нандеде, однако, единственная государственная больница на весь район из 1400 деревень, таких как Ути, где живут 2,3 миллиона человек. В больнице 500 коек, три основных операционных и, как я выяснил, когда посещал ее, всего девять хирургов общего профиля. (Вообразите Канзас, в котором всего девять хирургов!) Два главных четырехэтажных корпуса больницы построены из бетона, покрытого бежевой штукатуркой. Каждое утро, когда хирурги приезжают в больницу, в амбулаторное отделение уже пытаются пробиться несколько сотен человек. По крайней мере 200 из них приехали к хирургу. Хирургический стационар уже переполнен. Просьбы проконсультировать по поводу пациентов с другими проблемами, похоже, никогда не прекращаются. И для меня было загадкой: как они это делают? Как хирурги могут заниматься всеми этими грыжами, опухолями, аппендицитом, камнями в почках и умудряться спать, иметь хоть какую-то личную жизнь и выживать?

Однажды обычным утром я сопровождал доктора Ашиша Мотевара, хирурга общего профиля примерно 40 лет, дежурившего в тот день в отделении. У него были черные усы, как у Тома Селлека, брюки цвета хаки и голубая оксфордская рубашка с расстегнутой верхней пуговицей. Никакого белого халата. Из всего оборудования только ручка, а вдобавок тонкие, изящные пальцы и смекалка.

Больничные отделения в Нандеде были такими же, как и все другие, которые я видел в Индии. В летнюю жару они превращались в настоящие духовки. На стенах облупившаяся краска. Раковины покрыты коричневыми пятнами, а краны не работали. В каждой палате металлический письменный стол, несколько стульев, жужжащий вентилятор под потолком, прижатые камнем листочки чистой, разорванной на квадратики бумаги для выписывания рецептов и неизменно четыре, шесть, иногда восемь пациентов, сражающихся за внимание. Осмотры проводились за тонкой потрепанной занавеской с зияющими дырами.

За один час Мотевар осмотрел 60-летнего фермера с жалобами на потерю веса, понос и объемное образование в левом верхнем квадранте брюшной полости; мальчика-подростка с воспаленным, набухшим абсцессом над пупком, куда его ткнули ножом; и трех человек с болью в правом верхнем квадранте, причем у двоих из них были камни в желчном пузыре, подтвержденные ультразвуковым обследованием, заключения о котором они принесли с собой. Приехал застенчивый 31-летний водитель авторикши с опухолью в челюсти размером с грецкий орех. Хромой 70-летний мужчина в тюрбане спустил штаны, чтобы показать болезненную, невправимую грыжу справа в паху. Отец привез своего семилетнего сына с жалобами на то, что оказалось выпадением прямой кишки. Молчаливая, испуганная женщина за 30 развязала сари и показала раковую опухоль размером с детский кулак, вросшую в кожу груди.

В то утро за три часа Мотевар осмотрел в общей сложности 36 пациентов. Но, несмотря на хаос, доктор был спокоен. Он разглаживал усы большим и указательным пальцами и молча всматривался в бумаги, которые люди совали ему под нос. Затем принимался говорить медленно и тихо, так, что людям приходилось внимательно прислушиваться, чтобы услышать его. Порой врач проявлял бесцеремонность. Но он делал все возможное, чтобы уделить каждому хотя бы несколько минут внимания.

Не имея времени полностью обследовать больного, выслушать подробную историю или объяснения, Мотевар полагался в основном на быструю, отточенную клиническую оценку. Нескольких пациентов он отправил на рентген и лабораторные анализы. Остальных диагностировал на месте. Он вызвал ординатора, чтобы вскрыть абсцесс у подростка в смежной процедурной. Другому ординатору поручил запланировать операцию для пациентов с камнями в желчном пузыре и грыжей. Женщину с поносом и болями в животе он отправил домой с лекарством от глистов.

Особенно меня поразил его подход к лечению рака груди у той женщины с опухолью, проросшей в кожу. До приезда в Индию я предполагал, что сложное и дорогостоящее лечение вроде такого запущенного рака, требующее химиотерапии, облучения, операции, находится за пределами возможностей системы, и таких пациентов, как она, доктора отправляют домой умирать. Но ничего подобного хирург не сделал. Это было неприемлемо. Вместо этого он сразу же положил женщину в больницу и в тот же день сам начал делать ей химиотерапию. Будучи хирургом, я понятия не имею, как безопасно провести химиотерапию. На Западе это считается настолько сложным, что только онкологи знают, как это делается. Но в Индии производят дешевые (часто пиратские) версии большинства лекарственных препаратов, и повсюду, куда бы я ни поехал, хирурги сами научились дозировать и вводить циклофосфамид, метотрексат и фторурацил в импровизированных процедурных, на скамейках и раскладных стульях. Они шли на компромиссы из необходимости. Они не следили за картиной крови на случай осложнений, как это делаем мы в более богатых странах. Они вводили препараты посредством внутривенного капельного вливания, а не через дорогие центральные венозные катетеры, которые используем мы, чтобы защитить вены пациента от едких лекарств. Но пациенты у них поправлялись. То же самое относилось и к лучевой терапии, в которой нуждались пациенты. Если у них был работающий аппарат с радиоактивным кобальтом-60, аппарат для лучевой терапии, который использовался в США в 1950-х годах, то хирурги сами планировали процедуры и облучали пациентов. Если опухоль реагировала, после этого делали операцию. Это был хрестоматийный подход, реализованный другими средствами[47].

Вскоре я осознал, что люди обращались к хирургам с вполне обыденными проблемами, и это само по себе стало открытием. В сельской больнице неподалеку от деревни моего отца половину пациентов госпитализировали с болезнями, которые мы нечасто наблюдаем на Западе, – диарея от инфекций, передающихся через воду, туберкулез, малярия, – но едва ли они смертельны для них. Уровень первичной медицинской помощи значительно повысился, и уровень жизни тоже. Средняя продолжительность жизни в Индии увеличилась с 32 лет несколько десятилетий назад до 65 сегодня. (Когда я навещал своих двух теток, им было 87 лет и 92 года, и они все еще были на ногах. Дедушка умер в возрасте 110 лет лишь после того, как выпал из автобуса и получил кровоизлияние в мозг.) Люди продолжают заражаться холерой и амебиазом, но поправляются. А потом они сталкиваются с тем, с чем сталкиваемся и мы, – с проблемами с желчным пузырем, раком, грыжами, травмами, полученными в автомобильной аварии. Основной причиной смерти в Индии в настоящее время является ишемическая болезнь сердца, а не респираторные инфекции или заболевания, сопровождающиеся диареей. И большинство людей, даже неграмотные, знают, что медицина может помочь им пережить «новые» болезни.

Однако система здравоохранения создавалась не для борьбы с такими болезнями – она была рассчитана главным образом на борьбу с инфекционными заболеваниями. Годовой бюджет индийского правительства на здравоохранение составляет всего четыре доллара на человека – это удручающе мало для инфекционных заболеваний и совершенно недостаточно для чего-то наподобие сердечного приступа. Улучшение питания, иммунизация и санитария по-прежнему остаются важными приоритетами. Тем не менее потоки людей, нуждающихся в хирургическом вмешательстве и других видах специализированной помощи, не иссякают. По крайней мере 50 из 250 пациентов, которых утром принимали хирурги в Нандеде, требовалась операция. Однако операционных и персонала больницы хватало только на 15 таких операций в день. Всем остальным приходилось ждать.

И так было повсюду, где я побывал. Я провел три недели в качестве приглашенного хирурга во Всеиндийском институте медицинских наук в Дели (ВИМН). По индийским меркам, Дели – это большой и богатый город с высокоскоростным доступом к интернету, с банкоматами, торговыми центрами, а также «хондами» и «тойотами», сражающимися с коровами и рикшами за место на шестиполосных асфальтированных магистралях. ВИМН входит в число лучших государственных больниц страны с точки зрения финансирования и обеспеченности персоналом. Тем не менее даже у них был лист ожидания на жизненно необходимые операции. Однажды я сопровождал старшего ординатора, которому было поручено вести этот лист ожидания, представлявший собой солидный ежедневник в твердом переплете. Он ненавидел эту работу. В ежедневнике были записаны имена 400 пациентов, ожидающих, когда их прооперирует один из трех хирургов факультета, входящих в его команду. Он занимался планированием операций на шесть месяцев вперед. Он пытался ставить в первую очередь пациентов с онкологическими заболеваниями, но люди, по его словам, постоянно обращались к нему с письмами от министров, работодателей и чиновников, настаивая на том, что их очередь нужно продвинуть вперед. Так ординатор вынужденно содействовал им и, соответственно, передвигал пациентов, не имеющих подобных связей, еще дальше в конец очереди.

В больнице в Нандеде не было таких формальностей, как лист ожидания. Хирурги просто клали в больницу пациентов с наиболее острыми случаями и брали их на операцию по мере того, как освобождались пространство и ресурсы. В результате три хирургических отделения были переполнены. В каждом отделении было 60 металлических коек, выстроенных рядами. Некоторым пациентам приходилось ложиться парами или устраиваться между койками на грязном полу. Однажды в мужском отделении на трех койках лежали старик, восстанавливающийся после операции по поводу ущемления пупочной грыжи, молодой человек, которому в полночь прооперировали перфорированную язву, и 50-летний сикх в очках, который всю прошлую неделю ждал, пока ему дренируют большую воспаленную кисту поджелудочной железы. Напротив них, на полу, терпеливо сидел на корточках человек 70 лет в ожидании резекции кровоточащей раковой опухоли прямой кишки. Поблизости двое мужчин делили одну кровать: пешеход, которого сбила машина, и фермер, которому поставили катетер из-за большого камня, перекрывавшего выход из мочевого пузыря. Хирурги брали их по мере возможности, оперируя в течение дня, затем сменяли друг друга и продолжали в течение ночи.

При этом трудность для них заключалась не просто в количестве пациентов. На каждом шагу им не хватало необходимых ресурсов. И им не хватало базовых систем, на которые мы на Западе обычно можем рассчитывать, чтобы просто выполнять свою работу.

Я до сих пор с ужасом вспоминаю ночь, когда увидел, как 35-летний мужчина умирает от коллапса легких, с которым можно легко справиться. Он пришел в приемный покой большой городской больницы, в которой я тогда работал. Я не знаю, сколько он ждал своей очереди. Но когда вместе с хирургом-ординатором, которому передали его направление, мы подошли к нему, он сидел на незастеленной койке, обхватив колени, делал 40 вдохов в минуту, а глаза его были полны страха. Рентген показал, что вся левая часть его грудной клетки была заполнена жидкостью, вызвавшей облитерацию легкого и сдвинувшей сердце и трахею вправо. У него был учащенный пульс. Яремные вены вздуты. Ему требовался немедленный дренаж грудной клетки, чтобы выпустить жидкость и дать легкому снова расправиться. Однако организация этой простой процедуры оказалась за пределами наших возможностей.

Ординатор попробовал откачать жидкость с помощью иглы, но инфицированная жидкость была слишком вязкой. Нужен был катетер для дренирования плевральной полости. Но дренажных катетеров – дешевых и базовых приспособлений – не было в наличии. Поэтому ординатор передал брату этого человека рецепт на катетер, и тот выбежал в знойную ночь в поисках магазина, торгующего медицинским оборудованием, где мог бы найти его. Невероятно, но десять минут спустя он вернулся с катетером в руке, прямым катетером 28 по французской шкале – именно тем, что нам был нужен. Нехватка материалов настолько распространена, что вокруг любой больницы в Индии вы найдете ряды покосившихся лавок, где продается все, начиная от лекарств и заканчивая кардиостимуляторами.

Однако, когда мы перевезли пациента в процедурную, чтобы вставить дренажный катетер, обнаружилось, что нигде нет набора инструментов со скальпелем. Ординатор побежал искать медсестру. К тому моменту я уже делал непрямой массаж сердца. Когда ординатор со скальпелем наконец-то добрался до его ребер и сумел выпустить гной, мужчина был без пульса и дыхания уже не менее десяти минут. Манипуляция ничего не дала. Человек был мертв.

Очевидно, что отчасти винить стоит недостаток ресурсов. В этой больнице на тысячу коек не было ни катетеров для дренирования плевральной полости, ни пульсоксиметров, ни кардиомониторов, ни возможности измерять газы крови. Предполагается, что государственные больницы бесплатные, но из-за недостаточного снабжения врачам приходится регулярно просить пациентов самостоятельно купить лекарства, катетеры, тесты, сетку для грыжи, степлеры, шовный материал. В одной сельской больнице я встретил бледного 80-летнего мужчину, который добрался туда, за 30 километров, на автобусе и пешком, на прием к врачу по поводу ректального кровотечения из анального образования, но его сразу же отправили восвояси, потому что в больнице не было ни перчаток, ни геля для смазки, которые позволили бы врачу провести осмотр. Ему выдали рецепт, и через два часа человек приковылял обратно, сжимая и то и другое в руках.

Однако такие проблемы отражают не просто нехватку денег. В той же больнице, где я видел, как умер 35-летний мужчина, – где отсутствовало базовое оборудование, в приемном отделении было всего две медсестры и повсюду, куда ни ступи, была грязь, – стоял новенький спиральный компьютерный томограф и имелось великолепное ангиографическое оборудование, которое, должно быть, обошлось в десятки тысяч долларов. Врачи говорили, что легче получить новый магнитно-резонансный томограф, чем поддерживать запасы базовых материалов и гигиену. Такие аппараты стали символами современной медицины, но рассматривать их так – означает неправильно понимать природу успеха медицины. Наличие аппарата – это еще не лечение; необходимо понимание обычных, рядовых деталей в каждом конкретном случае. Система здравоохранения Индии сталкивается с фундаментальной и колоссальной проблемой адаптации к новым, внезапно усложнившимся заболеваниям собственного населения. Кроме ресурсов, для этого требуется рациональная, надежная организация. У хирургов в Индии не хватает ни того ни другого.

Такая ситуация наблюдается не только в Индии, и это делает ее ключевой проблемой нашего времени[48]. По всему Востоку стремительно меняются демографические показатели. В Пакистане, Монголии и Папуа – Новой Гвинее средняя продолжительность жизни увеличилась до более чем 60 лет. На Шри-Ланке, во Вьетнаме, в Индонезии и Китае – более 70 лет (и напротив, из-за СПИДа ожидаемая продолжительность жизни в большей части Африки остается менее 50 лет). В результате во всем мире растет число онкологических заболеваний, травм в результате дорожно-транспортных происшествий и таких проблем, как диабет и камни в желчном пузыре. Сердечно-сосудистые заболевания стали главными убийцами в мире. Новые лабораторные исследования не являются ключом к спасению жизней. А вот зарождающаяся наука о повышении эффективности – об использовании уже существующих ноу-хау – да. Однако ни одно правительство этого не признает. Поэтому во многих странах мира у хирурга вряд ли есть что-то, помимо обычной ручки, собственных умелых пальцев и смекалки, для того чтобы справиться с едва работающей системой и с постоянно растущим потоком пациентов.

Эти реалии, без сомнения, деморализуют. Медицинское сообщество Индии в основном смирилось с нынешними условиями. Все хирурги-ординаторы, которых я встречал, надеялись перейти в платный частный сектор (куда пациенты со средствами все чаще обращаются за медицинской помощью, учитывая несостоятельность государственной системы) или уехать за границу, когда закончат обучение, – думаю, и я на их месте поступил бы так же. Многие штатные хирурги тоже собирались уходить. Тем временем всем приходится идти на компромиссы и оказывать медицинскую помощь, которая их самих совершенно не устраивает.

Тем не менее, несмотря на сложившиеся условия, хирурги упорно продолжали совершенствоваться, и наблюдать это было удивительно. Я поехал туда, думая, что, будучи хирургом, прошедшим обучение в Америке, я могу научить их чему-то. Но квалификация среднестатистического индийского хирурга превосходила компетентность известных мне западных хирургов.

– Какую методику вы предпочитаете для удаления камней в мочевом пузыре? – спросил меня один хирург в городе Нагпур.

– Моя методика – позвать уролога, – сказал я.

Однажды во время обхода в Нандеде со штатным хирургом я видел пациентов, у которых он успешно лечил обструкцию простаты, дивертикулит толстой кишки, туберкулезный абсцесс в грудной клетке, паховую грыжу, зоб, заболевание желчного пузыря, кисту печени, аппендицит, коралловидный камень в почке, раковую опухоль на правой руке; наблюдал, как младенцу, родившемуся без ануса, он сделал отличную реконструкцию. Используя только учебники и советуясь друг с другом, хирурги этой обычной районной больницы в Индии накопили потрясающий опыт.

Чем это объясняется? Хирурги не могли контролировать многое: нескончаемый поток пациентов, бедность, отсутствие материалов. Но в том, над чем они были властны, – в своих навыках, например, – эти врачи стремились к совершенству. Они считали себя частью обширного мира медицинских знаний и достижений. Более того, они верили, что способны соответствовать его требованиям. Частично, я думаю, это объяснялось сплоченностью команды хирургов, работавших в Нандеде. Каждый день, пока я был там, хирурги находили время сделать короткий перерыв между больными и встречались днем в кафе через дорогу от больницы. В течение 15 или 30 минут они пили чай и обсуждали случаи, с которыми им пришлось иметь дело в тот день, что они сделали и как. Именно это общение, казалось, побуждало их ставить более высокие цели, а не просто проживать день. Они чувствовали, что могут добиться того, что задумали. Действительно, они верили не только в то, что являются частью большого мира, но и в то, что могут внести в него свой вклад.

В Нандеде я повидал много тревожного, в частности невероятное количество пациентов с прободными язвами. За восемь лет хирургической подготовки я видел только одного пациента с язвой такой степени тяжести, что желудочный сок буквально разъел дырку в кишечнике. Но Нандед находится в той части страны, где люди едят чрезвычайно острый перец чили, и пациенты с этим заболеванием прибывали почти каждую ночь, обычно с сильными болями и практически в шоковом состоянии после долгих часов страданий, перенесенных ими, пока они добирались из своих деревень. Единственное лечение в таком случае – хирургическое. Хирург должен срочно доставить пациента в операционную, сделать разрез по центру живота, вымыть всю едкую и инфицированную жидкость, найти отверстие в двенадцатиперстной кишке и зашить его. Это обширная и травмирующая операция, и часто такие пациенты не в состоянии пережить ее. Поэтому Мотевар нашел потрясающий выход. Он изобрел новую операцию: лапароскопическое ушивание перфоративной язвы через разрезы в полсантиметра, и вся процедура занимала в среднем 45 минут. Когда я позже рассказал коллегам дома об этой операции, они мне не поверили. Это казалось невозможным.

Мотевар, однако, ломал голову, как справиться с язвой, в течение многих лет и понял, что может придумать лучший вариант лечения. Его отделение смогло недорого приобрести старое лапароскопическое оборудование. Нести персональную ответственность за его чистоту и исправность было поручено ассистенту. И со временем Мотевар тщательно отработал свою методику. Я видел, как элегантно и быстро он делал эту операцию. Он даже провел рандомизированное исследование, результаты которого представил на конференции, и оказалось, что эта операция дает меньшее количество осложнений, а восстановление после нее гораздо более быстрое, чем после стандартной процедуры. Так, в удаленном пыльном городке Махараштра Мотевар и его коллеги стали одними из ведущих мировых хирургов, специализирующихся на язвенной болезни.

Истинный успех в медицине дается нелегко. Он требует воли, внимания к деталям и творческого подхода. Но урок, который я извлек в Индии, заключался в том, что это возможно где угодно и достичь успеха может кто угодно. Думаю, что в мире мало мест с более сложными условиями. И тем не менее там можно встретить удивительные достижения. И я заметил, что каждое из них начиналось предельно просто: с готовности распознать проблемы и твердого намерения их решить.

Поиск значимых решений – неизбежно медленный и трудный процесс. И все же я видел: работать лучше можно. Это не требует гениальности. Необходимо усердие. Нужна четкая нравственная позиция. Нужна изобретательность. И самое главное – готовность пробовать.

В переполненном хирургическом отделении в Нандеде я видел годовалого мальчика, которого привезли родители. На их тревожных лицах было то выражение страха, беспомощности и страстной надежды, которое я часто встречал в бедных, переполненных больницах. Ребенок лежал у мамы на руках подозрительно тихо, глаза его были открыты, но он смотрел без интереса и ни на что не реагировал. Его дыхание было ровным и незатрудненным, но неестественно быстрым, как если бы насос внутри него был настроен на неправильную скорость. Мать описала неоднократные приступы пугающе сильной рвоты – содержимое его желудка могло перелетать через стол. Врач педиатрического отделения отметил, что голова ребенка увеличена, ее окружность явно непропорциональна его маленькому тельцу, и поставил предварительный диагноз, который подтверждался рентгеновским снимком черепа: у мальчика тяжелая гидроцефалия – врожденное заболевание, при котором прекращается нормальный отток жидкости из мозга. Мозговая жидкость медленно накапливается, и постепенно от ее давления не только увеличивается череп, но и сжимается мозг. Если не сделать операцию, обеспечивающую отток жидкости из головного мозга и черепа, повреждение головного мозга усугубится, за непрерывной рвотой могут последовать потеря зрения, сонливость, кома и, наконец, смерть. Но после успешно проведенной операции ребенок может жить совершенно нормально. Поэтому педиатры отправили ребенка с родителями в хирургическое отделение.

Однако в хирургическом отделении не было нейрохирурга. Не было и оборудования, которое понадобилось бы нейрохирургу, – ни дрели для просверливания отверстия в черепе, ни шунтирующего устройства со стерильной трубкой одностороннего действия для отвода жидкости из головного мозга под кожей и вниз в брюшную полость. Но хирурги не хотели допустить смерти ребенка. Они рассказали отцу, какое устройство нужно его сыну, и он сумел найти копию одного из них на местном рынке за 1500 рупий (около 30 долларов). Оно было неидеальным – трубка была слишком длинной и нестерильной. Но доктор Джамдейд, заведующий хирургическим отделением, согласился взять этого больного.

Ребенка доставили в операционную на следующий день, мой последний день в Нандеде, и я наблюдал за работой хирургической бригады. Трубку обрезали до нужного размера и поместили в паровой автоклав. Анестезиолог усыпил мальчика инъекцией кетамина, дешевого и эффективного анестетика. Медсестра сбрила волосы с правой стороны головы бритвой и обработала кожу от головы до бедер йодом. Хирург-ординатор обложил операционное поле стерильными пеленками. На маленьком подносе под единственным операционным светильником медсестра выложила в ряд хирургические инструменты – серебристые, блестящие и, как мне показалось, совершенно не соответствующие задаче. С тем, что было у Джамдейда в распоряжении, я смог бы зашить только небольшую рваную рану. Но он взял скальпель и сделал разрез длиной примерно два с половиной сантиметра через кожу и тонкую мышцу в двух с половиной сантиметрах над ухом мальчика. Он взял кровоостанавливающий зажим – простой металлический зажим в форме ножниц, которым хирурги обычно пережимают небольшие кровеносные сосуды или захватывают нитку, и начал медленно вкручивать его острый кончик в обнажившийся белый череп ребенка.

Сначала ничего не происходило. Кончик постоянно соскальзывал с твердой поверхности кости. Но все же он нащупал точку опоры, и в течение следующих 15 минут хирург кропотливо вкручивал острие в череп, пока в нем не появилась крошечная дырочка. Он продолжал растачивать это отверстие, следя за тем, чтобы инструмент не соскользнул и не проткнул открывшийся теперь мозг. Когда отверстие стало достаточно большим, он просунул конец трубки в пространство между мозгом и черепом. Взяв другой конец трубки, он завел его под кожу на шее и на груди, направив вниз, к брюшной полости. Однако перед тем, как ввести трубку в открытое пространство брюшной полости, он остановился на мгновение, чтобы понаблюдать за потоком жидкости, вытекающей из мозга по новому каналу. Она была прозрачной и чудесной, как вода. Как совершенство. Он не сдался. И в результате по крайней мере этот ребенок будет жить.

Послесловие. Как стать положительным отклонением

В октябре 2003 года, вернувшись из Индии в Бостон, я официально начал свою карьеру хирурга общего профиля и хирурга-эндокринолога. По понедельникам я принимал пациентов в хирургическом отделении на четвертом этаже своей больницы. По вторникам и иногда по выходным отвечал на экстренные вызовы. По средам принимал пациентов в амбулаторном отделении через дорогу от бейсбольного стадиона «Фенуэй Парк». По четвергам и пятницам я оперировал. Жизнь моя стала упорядоченной, чем я был весьма доволен. Тем не менее было и много такого, к чему я оказался не готов, в частности к тому, какая все-таки маленькая роль отведена нам в мире. Большинство из нас, как правило, далеки от планирования «подчищающей» вакцинации от полиомиелита для 4,2 миллиона детей на юге Индии или изобретения новых способов спасения жизней солдат на фронтах. Наша миссия гораздо скромнее. В понедельник днем в клинике мне нужно подумать о миссис Х и ее камнях в желчном пузыре; о мистере Y и его болезненной грыже; о мисс Z и уплотнении в ее молочной железе. Медицина – это розничный бизнес. Мы можем заниматься только одним человеком за раз.

Однако ни один доктор не хочет считать себя в некотором роде статистом. Ведь доктора имеют право назначать более 6600 потенциально опасных лекарственных препаратов. Нам позволено разрезать человеческие существа, как дыни. Скоро нам даже разрешат вмешиваться в их ДНК. Именно от нас зависят жизни людей. И все же каждый доктор в этой стране – это всего лишь один из 819 тысяч врачей и хирургов, обязанных помогать людям прожить как можно более долгую и здоровую жизнь. Но эта цифра даже преувеличивает наш вклад. Кроме нас, этой работой также занимаются 2,4 миллиона медсестер, 388 тысяч ассистентов врачей, 232 тысячи фармацевтов, 294 тысячи лаборантов, 121 тысяча парамедиков, 94 тысячи специалистов по респираторной терапии, 85 тысяч диетологов.

Трудно не ощутить себя всего лишь одетым в белый халат винтиком в механизме – чрезвычайно успешном, но все же механизме. Да и как может быть иначе? Среднестатистический американец может рассчитывать как минимум на 78 лет жизни. Но достигнет ли он этого возраста и проживет ли дольше, больше зависит от этой системы, состоящей из миллионов людей, чем от любого отдельно взятого человека внутри нее. Незаменимых среди нас нет. Так что неудивительно, что в этой профессии начинаешь задумываться: что на самом деле зависит лично от меня?

Иногда я читаю лекции студентам в нашей медицинской школе. На одной из них я решил попытаться сформулировать ответ на этот вопрос, как для них, так и для себя. Я предложил пять советов, как можно приносить значимую пользу, иными словами, как стать положительным отклонением. И вот что я им сказал.

* * *

Свою первую рекомендацию я взял из любимого эссе Пола Остера: задайте нестандартный вопрос[49]. В нашей работе нам приходится разговаривать с незнакомцами. Почему бы не узнать что-нибудь о них?

На первый взгляд кажется, что нет ничего проще. А потом приходит новый пациент. Вам нужно осмотреть еще троих, ответить на два сообщения, а время уже позднее. В этот момент единственное, чего вы хотите, – это перейти прямо к делу. Где болит, где уплотнение, в чем проблема? Как давно это у вас? Что-нибудь помогает или становится хуже? Какие у человека болезни в анамнезе? Все знают заведенный порядок.

Но найдите момент, чтобы уделить чуточку времени самому пациенту, а не его болячкам. Задайте нестандартный вопрос: «Где прошло ваше детство?» Или: «Почему вы переехали в Бостон?» Или даже: «Вы смотрели вчера игру “Ред Сокс”?» Не нужно придумывать глубокомысленный или важный вопрос, спросите о чем-то, что позволит вам установить человеческий контакт. Некоторым это не нужно. Они просто хотят, чтобы вы посмотрели уплотнение. Ничего страшного. В таком случае посмотрите уплотнение. Делайте свое дело.

Однако вы обнаружите, что многие отзываются – потому что они вежливы, или дружелюбны, или, возможно, нуждаются в человеческом контакте. Когда такое произойдет, посмотрите, сможете ли вы продолжить разговор, не ограничиваясь двумя предложениями. Выслушайте. Запишите то, что узнали. Это не 46-летний мужчина с грыжей справа в паху. Это 46-летний бывший владелец похоронного бюро, ненавидевший похоронный бизнес, с грыжей справа в паху.

Конечно, так можно поступать и с другими людьми, не только с пациентами. Задайте случайный вопрос ассистенту врача, который проверяет их жизненные показатели, медсестре, с которой вы сталкиваетесь на обходах. Такая связь необязательно кому-то поможет. Но вы начинаете запоминать людей, которые приходят к вам на прием, и они перестают сливаться в единую безликую массу. А иногда вы обнаруживаете что-то неожиданное. Например, я узнал, что пожилой пакистанский флеболог, которого я встречал каждый день во время ординатуры, 20 лет был главным хирургом в Карачи, но эмигрировал ради образования своих детей. Я обнаружил, что тихая медсестра в аккуратно застегнутой форме, с которой я работаю, когда-то встречалась с Джими Хендриксом.

Если вы задаете вопрос, механизм начинает восприниматься уже не просто как бездушный механизм.

Мой второй совет был: не жалуйтесь. Вне всякого сомнения, доктору есть о чем поныть: вызовы ни свет ни заря, бессмысленная бумажная работа, сбои компьютерной системы, внезапная новая проблема в 18 часов в пятницу. Мы все знаем, каково это – быть уставшим и измотанным. Но в медицине нет ничего более удручающего, чем выслушивать жалобы врачей.

Недавно я присоединился к группе хирургов и медсестер, обедавших в больничном кафетерии. Сначала мы принялись довольно весело подшучивать друг над другом. Мы поболтали о пациенте, которого осматривал один из хирургов (это был мужчина с опухолью размером с голову, растущей на его спине), затем о двух банках ванильной колы, выпитых одной медсестрой (компания «Кока-Кола» перестала уже их выпускать, но медсестра запаслась и припрятала достаточно, чтобы не испытывать нужды). После этого, однако, один из хирургов рассказал горькую историю о том, как ночью, в 2 часа, в прошлое воскресенье его вызвали в приемное отделение, чтобы осмотреть женщину с сильным воспалением желчного пузыря. Он посоветовал начать лечить ее антибиотиками, капельницами, положить в больницу и отложить операцию до тех пор, пока не пройдет воспаление, но врач приемного покоя сказал ей, что такой план опасен и следует срочно делать операцию. Врач приемного покоя был не прав, считал хирург. Хуже того, хотя бы просто из любезности он мог позвонить и обсудить свои соображения, прежде чем разговаривать с пациенткой. Когда позднее хирург выразил ему свое неудовольствие, тот не счел нужным объясняться. Этот рассказ спровоцировал шквал аналогичных историй о непрофессиональном поведении. А когда обед закончился, мы все вернулись в свои операционные и больничные отделения, сердитые и переполненные жалости к себе.

Медицина – изнурительная профессия не столько из-за трудностей, связанных с болезнями, сколько из-за трудностей, связанных с необходимостью работать бок о бок с другими людьми в обстоятельствах, над которыми вы часто не властны. У нас командный вид спорта, но по сравнению с теми, где загорается счет на табло, у нашего есть два ключевых отличия: наши ставки – это жизни людей и у нас нет тренеров. Последнее имеет немаловажное значение. Считается, что врачи должны учить себя сами. Нам приходится самостоятельно выходить из трудных ситуаций. Но это у нас плохо получается. Где бы ни собирались врачи – в помещениях для совещаний, в конференц-залах, в больничных кафетериях, – разговор неизбежно скатывается к унылому перечислению бед и невзгод, окружающих нас повсюду.

Но этому нужно сопротивляться. Это скучно, это ничего не решает, и это удручает. Необязательно смотреть на все жизнерадостно. Просто имейте наготове другую тему для обсуждения: идею, о которой вы прочли, интересную проблему, с которой столкнулись, даже погоду, если больше ничего на ум не приходит. Посмотрите, сможете ли вы продолжить разговор.

Мой третий ответ на вопрос, как стать положительным отклонением: считайте что-нибудь. Независимо от того, чем вы занимаетесь в медицине – или даже вне медицины, – вы должны подходить к этому миру как ученый. Проще говоря, это значит, что надо что-то считать. Исследователь в лаборатории может подсчитывать количество опухолевых клеток в чашке Петри, которые имеют дефект определенного гена. Точно так же практикующий врач может отслеживать количество пациентов, у которых в результате лечения развивается то или иное осложнение, – или просто скольких из них принимают вовремя, а скольким приходится ждать. На самом деле неважно, что вы считаете. Вам не нужен грант на исследования. Единственное требование: сам предмет должен быть вам интересен.

В ординатуре я начал подсчитывать, как часто хирурги забывали в телах наших пациентов инструмент или тампон. Я выяснил, что нечасто: примерно один раз на 15 тысяч операций. Но когда такое случалось, это могло привести к серьезным последствиям. У одного пациента в теле забыли ретрактор размером 33 сантиметра, и он разорвал его кишечник и мочевой пузырь. У другого в мозгу оставили небольшой тампон, отчего у пациента возникли абсцесс и стойкое судорожное расстройство.

Затем я подсчитал, как часто такие ошибки случались из-за того, что медсестры не пересчитали все тампоны, как должны были, или потому, что врачи игнорировали предупреждения медсестер о том, что какого-то предмета не хватает. Оказалось, что практически никогда. Со временем я стал чуть более искушенным и начал сравнивать пациентов, у которых в теле забывали предметы, с теми, кого эта участь миновала. Я выяснил, что такие происшествия происходили преимущественно с теми, кого оперировали экстренно или когда во время операции было выявлено что-то неожиданное – например, хирург рассчитывал только на аппендицит, а обнаружил рак.

Цифры начали кое о чем говорить. Если медсестрам во время операции приходится отслеживать 50 тампонов и пару сотен инструментов – что само по себе непростая задача, – то в экстренных случаях или когда в результате неожиданно изменившихся планов требуется использовать гораздо больше оборудования это, понятно, становится намного сложнее. Я понял, что наш стандартный подход – наказание людей за ошибки – не устранит проблему. А поможет только технологическое решение – и вскоре мы с некоторыми коллегами уже придумывали устройство, которое могло бы автоматизировать отслеживание тампонов и инструментов[50].

Если вы считаете то, что вам интересно, вы и узнаете что-то интересное.

Моей четвертой рекомендацией было: пишите что-нибудь. Пожалуйста, не пугайтесь! Неважно, напишете ли вы пять абзацев для блога, статью для профессионального журнала или стихотворение для клуба любителей чтения. Просто пишите. То, что вы пишете, необязательно должно быть идеальным. Важно просто, чтобы вы делали какие-то наблюдения о вашем мире.

Не стоит недооценивать эффект своего вклада, каким бы скромным он ни был. Как однажды отметил Льюис Томас, цитируя физика Джона Зимана, «изобретение механизма систематической публикации “фрагментов” научных трудов, возможно, стало ключевым событием в истории современной науки»[51]. Обращаясь ко многим с просьбой внести скромный вклад, мы создали такое мощное хранилище коллективных знаний, каким никогда не будет обладать любой отдельно взятый человек. И это относится не только к науке.

Не стоит также недооценивать действенность самого писательского процесса. Я начал писать, только когда стал врачом. Но как только я стал врачом, я понял, что мне нужно писать. При всей своей сложности медицина больше физическая, чем интеллектуальная нагрузка. Поскольку медицина – это розничное предприятие и поскольку врачи оказывают свои услуги людям по очереди, это может выматывать. Вы можете утратить глобальное ощущение смысла. Но когда вы пишете, у вас появляется возможность притормозить и обдумать проблему. Даже самые гневные разглагольствования требуют от пишущего определенной степени вдумчивости.

А самое главное, поделившись своими соображениями с какой-нибудь аудиторией, пусть даже небольшой, вы становитесь частью большого мира. Запишите несколько мыслей на какую-нибудь тему в информационной рассылке и сразу же увидите, как начнете нервно гадать: заметят ли, что я написал? Что об этом подумают? Я написал какую-то глупость? Аудитория – это сообщество. Опубликовав что-то, вы заявляете о членстве в этом сообществе, а также о желании сделать для него что-нибудь значимое.

Так что выбирайте свою аудиторию. Пишите что-нибудь.

Мой совет номер пять и последняя рекомендация по поводу жизни в нашей профессии: меняйтесь. В медицине, как и во всем остальном, у людей бывает три реакции на новые идеи. Некоторые сразу принимают их, в бизнесе таких называют «ранними последователями». Большинство принимают их позднее. А некоторые остаются упорными скептиками, которые никогда не перестают сопротивляться. У врача могут быть веские причины для того, чтобы занять любую из этих позиций. Когда Джонас Солк опробовал свою новую вакцину от полиомиелита более чем на 400 тысячах детей, когда полевой хирург впервые отправил солдата в Ландштуль с остановленным кровотечением, но с открытой брюшной полостью, не завершив операцию, когда Уоррен Уорик начал устанавливать питательные трубки большему числу детей с муковисцидозом – кто мог бы сказать, что эти идеи действительно хороши? В медицине было много плохих идей. Когда-то для борьбы с хронической болью делали фронтальную лоботомию. Противовоспалительное средство «Виокс» оказалось причиной сердечных приступов. «Виагра», как недавно обнаружили, может вызвать частичную потерю зрения.

И все равно, становитесь ранними последователями. Ищите возможность измениться. Я не говорю, что вы должны принимать все новые тенденции. Но будьте готовы признать недостатки в том, что вы делаете, и искать решения. Как бы ни была успешна медицина, она по-прежнему полна неопределенностей и неудач. Именно это делает ее человеческой, порой уязвимой и в то же время такой ценной.

Решения, которые принимают врачи, неизбежно несовершенны, но они меняют жизни людей. В таких условиях часто кажется, что безопаснее всего делать то, что делают остальные, – быть просто еще одним наряженным в белый халат винтиком в механизме. Но врач не должен допускать этого, как не должен и кто угодно другой, кто берет на себя риск и ответственность в обществе.

Так что найдите и попробуйте что-нибудь новое, измените что-нибудь. Посчитайте, как часто вы добиваетесь успеха и как часто вы терпите неудачу. Напишите об этом. Спросите у людей, что они думают. Проверьте, сумеете ли вы поддерживать беседу.

Благодарности

Из всех людей, без которых не было бы этой книги, в первую очередь я хочу назвать свою помощницу Эми Карлэдж. Она сообразительна, безумно изобретательна и с успехом могла потратить три года своей жизни на что-то более путное. Но она помогала мне со сбором материалов для каждой главы, и без нее эта книга не была бы такой подробной и точной.

Если Эми обеспечила широкий охват тем, то моя жена, Кэтлин Хобсон, придала им глубину. Мои успехи и провалы стали ее успехами и провалами. Она была двигателем и вдохновителем этой книги, а когда я бывал в смятении и сомнениях, она выслушивала и направляла меня. И благодаря ей остальные дела и наша совместная жизнь не остановились из-за этой книги.

Я также должен выразить особую благодарность моим друзьям: Буркхарду Билгеру, Генри Файндеру, Малкольму Гладуэллу и Дэвиду Сигалу. Это одни из самых умных людей, кого я знаю, и они щедро дарили свое время и энергию, размышляя над моими идеями для этой книги. Мне повезло, что Генри был еще и моим редактором в The New Yorker – он был не только «повитухой в родах» пяти разделов, которые начинались как журнальные статьи, но и самым ближайшим наставником в моей писательской карьере. Другим важным для меня человеком на этом пути был Дэвид Ремник, который позволил мне продолжить работу в качестве штатного автора в The New Yorker, хотя мне приходилось совмещать ее с хирургической практикой. Не могу выразить, насколько важна для меня возможность писать для журнала.

Редактором книги «Всё возможное», как и книги «Тяжелый случай», была потрясающая Сара Берштель из Metropolitan Books. Она оказалась таким книжным редактором, которых, по слухам, уже не существует: ей глубоко небезразличны тексты и идеи, и она их правит. Ее коллега Рива Хохерман также внесла бесценные предложения. Благодаря им обеим эта книга стала лучше во всех отношениях.

Моя давняя подруга Тина Беннетт в течение последних семи лет также была моим агентом – такое сочетание обычно считается рискованным. Но ее здравый смысл безупречен. Она неутомима. И она продемонстрировала не только преданность друга, но и мудрость и верность агента, отстаивающего мои интересы.

Некоторые главы продолжили темы статей, написанных мной для New England Journal of Medicine, и я благодарен сотрудникам журнала Дебре Малина, Грегу Курфману, Стиву Моррисси и Джеффу Дрэйзену за их поддержку, советы и ободрение.

Эту книгу было бы невозможно закончить без понимания и поддержки моих коллег-хирургов: Майкла Зиннера, заведующего хирургическим отделением в больнице «Бригам энд Уименс» в Бостоне, Стэна Эшли, заведующего отделением общей хирургии в Harvard Vanguard Medical Associates, и Фрэнсиса «Чипа» Мура, моего партнера-хирурга. Благодарю также Сьюзан Крамер, Шилпу Рао и Кэти Томпсон из «Бригам энд Уименс», Арни Эпштейна из Гарвардской школы общественного здравоохранения и Джона Стерлинга из издательства Henry Holt.

Наконец, я хочу выразить свою глубокую благодарность пациентам и коллегам, упомянутым в этой книге по имени и без. Они разрешили мне попробовать рассказать их истории, и это самый щедрый и важный дар из всех.

Об авторе

Атул Гаванде, стипендиат фонда Макартуров 2006 года, хирург общего профиля в больнице «Бригам энд Уименс» в Бостоне, штатный автор The New Yorker, ассистент кафедры Гарвардской медицинской школы и Гарвардской школы общественного здравоохранения, а также постоянный автор журнала The New England Journal of Medicine. Его первая книга «Тяжелый случай: Записки хирурга» – бестселлер The New York Times и финалист Национальной книжной премии 2002 года. Гаванде живет с женой и тремя детьми в Ньютоне, штат Массачусетс.

Примечания

1

Руководство Центров по контролю и профилактике заболеваний США – Guideline for Hand Hygiene in Health-Care Settings – подготовленное Дж. М. Бойсом и Д. Питтетом, было опубликовано в еженедельнике Morbidity and Mortality Weekly Report, October 25, 2002, pp. 1–44. Его также можно найти на сайте www.cdc.gov.

2

Шервин Нуланд рассказывает историю Земмельвейса в книге The Doctors’ Plague: Germs, Childbed Fever, and the Strange Story of Ignac Semmelweis (New York: Norton, 2003).

3

Статья о подходе Стернинов к борьбе с голодом во Вьетнаме, которую нашел Джон Ллойд, была написана Д. Дорси и называлась Positive Deviant, напечатана в журнале Fast Company, ноябрь 2000 г., стр. 284. Более подробную информацию о положительном отклонении можно найти на сайте www.positivedeviance.org.

4

Определение усердия взято из словаря Random House Unabridged Dictionary (New York: Random House, 2006).

5

Обзор усилий ВОЗ по искоренению полиомиелита см. в статье Г. Уильямса WHO: The Days of the Mass Campaigns, World Health Forum 9 (1988): 7–23.

6

Кампания по борьбе с дракункулезом, возглавляемая Центром Картера и финансируемая ЦКЗ, ВОЗ и фондом Гейтса, является единственной глобальной программой, осуществляемой в настоящее время, помимо программы по борьбе с полиомиелитом (см. www.cartercenter.org). Как и в случае мер по искоренению полиомиелита, здесь есть большие надежды. Такой паразитический червь когда-то был эндемиком в Африке и Азии, и им заражалось от трех до десяти миллионов человек в год (в брюшной полости черви вырастают до 90 сантиметров в длину, а затем медленно и болезненно высвобождаются наружу через кожу, нарушая нормальную жизнь жертвы как минимум на два месяца или дольше). В настоящее время этот червь распространен только в десятке африканских стран, и в 2005 году было зарегистрировано всего десять тысяч случаев инфицирования. И здесь успех также зависел от тщательности контроля и последующей профилактики.

7

На веб-сайте www.polioeradication.org размещены обновленная информация о текущем количестве случаев заболевания полиомиелитом и карты с указанием мест вспышек.

8

Еженедельно обновляющуюся информацию Министерства обороны США о потерях среди американских военных можно найти на сайте http://www.defenselink.mil/news/casualty.pdf.

9

Исследование, в котором впервые была рассмотрена связь между количеством убийств и медицинским обслуживанием, провели А. Р. Харрис, С. Х. Томас, Г. А. Фишер и Д. Д. Хирш, Murder and Medicine: The Lethality of Criminal Assault, 1960–1999, Homicide Studies 6 (2002): 128–66.

10

Исторические данные о потерях получены от Министерства обороны США, «Principal Wars in which the United States Participated: U. S. Military Personnel Serving and Casualties», 2004 (http://web1.whs.osd.mil/mmid/casualty/WCPRINCIPAL.pdf). Некоторые эксперты утверждают, что данные Министерства обороны, опубликованные онлайн, неточны, так как изменилось понятие раненого (см. J. B. Holcomb, L. G. Stansbury, H. R. Champion, C. Wade, и R. F. Bellamy, Journal of Trauma 60 [2006]: 397–401). Если ограничиться цифрами о раненых, о которых известно, что им потребовался больничный уход в том или ином объеме, то смертность американских раненых составила 23% во Второй мировой войне (только по данным армии), 23% в Корейской войне и от 16 до 24% во Вьетнамской войне (данные по Вьетнаму остаются спорными и по сей день). (Эти данные взяты из публикации G. Beebe и M. E. DeBakey, Battle Casualties: Incidence, Mortality, and Logistic Considerations [Springfield: Charles C. Thomas, 1952]; F. A. Reister, Battle Casualties and Medical Statistics: U. S. Army Experience in Korea [Washington: Department of the Army, 1973]; R. F. Bellamy, «Why Is Marine Combat Mortality Less Than That of the Army?» Military Medicine 165 [2000]: 362–67.) Согласно этому определению раненых, смертность от боевых ранений в американских войсках во время войны в Персидском заливе составила 24%; в сегодняшних войнах в Ираке и Афганистане она не превышает 12%.

11

Подробнее о концепции «Золотых пяти минут» Рональда Беллами см. в его главе, посвященной боевым травмам, в учебнике Textbook of Military Medicine: Anesthesia and Pre-Operative Care of the Combat Casualty (Washington: Department of the Army, Office of the Surgeon General, Borden Institute, 1994), pp. 1–42.

12

Британские стандарты этикета медицинского осмотра описаны в докладе Генерального медицинского совета Intimate Examinations (London: General Medical Council Standards Committee, December 2001) и в публикации Королевского колледжа акушеров-гинекологов Gynaecological Examinations: Guidelines for Specialist Practice (London: Royal College of Obstetricians and Gynaecologists, July 2002).

13

При изучении этикета осмотров в Америке я полагался, в частности, на три доклада: доклад Специального комитета по проблемам несостоятельности врачей, Report on Sexual Boundary Issues (Dallas: Federation of State Medical Boards of the United States, April 1996); C. E. Dehlendorf и S. M. Wolfe, Physicians Disciplined for Sex-Related Offenses, JAMA 279 (1998): 1883–88; и J. A. Enbom и C. D. Thomas, «Evaluation of Sexual Misconduct Complaints: The Oregon Board of Medical Examiners, 1991 to 1995», American Journal of Obstetrics and Gynecology 176 (1997): 1340–48.

14

Данные о сексуальном поведении пациентов в отношении студентов-медиков взяты из доклада Х. M. Шульте и Дж. Кей в Academic Medicine 69 (1995): 842–46.

15

Основная информация об американской системе ответственности за врачебную халатность взята из исследования, проведенного моими коллегами Дэвидом Студдертом, Мишель Мелло и Троем Бреннаном из Гарвардской школы общественного здравоохранения. См. например, D. M. Studdert et al., «Negligent Care and Malpractice Claiming Behavior in Utah and Colorado», Medical Care 38 (2000): 250–60, и D. M. Studdert et al., «Claims, Errors, and Compensation Payments in Medical Malpractice Litigation», New England Journal of Medicine 354 (2006): 2024–33. Два отличных обзора того, что нам известно об американской системе ответственности за врачебную халатность, это обзор D. M. Studdert, M. M. Mello, T. A. Brennan, «Medical Malpractice», New England Journal of Medicine 350 (2004): 283–92 (короткий), и обзор Tom Baker, The Medical Malpractice Myth (Chicago: University of Chicago Press, 2005) (длинный).

16

Подробную информацию о Национальной программе компенсации вреда, причиненного в результате вакцинации, см. в описании Д. Риджвэя в Journal of Health Politics, Policy, and Law 24 (1999): 59–90, а также на сайте программы: www.hrsa.gov/osp/vicp/.

17

Новозеландская система ответственности за врачебную халатность подробно описана М. Бисмарком и Р. Патерсоном в публикации «No-Fault Compensation in New Zealand», Health Affairs 25 (2000): 278–83.

18

Уильям Сяо описал свою оценку относительного объема работы при выполнении врачами различных задач – шкала относительной ценности – в двух основных статьях: W. Hsiao et al., «Resource-Based Relative Values: An Overview», JAMA 260 (1988): 2347–53, и W. Hsiao et al., «Measurement and Analysis of Intraservice Work», JAMA 260 (1988): 2361–70.

19

Исследования Уильяма Уикса о том, сколько врачи работают и сколько зарабатывают, и сравнение с другими профессиями были представлены в публикациях W. Weeks и A. Wallace «Time and Money: A Retrospective Evaluation of the Inputs, Outputs, Efficiency, and Incomes of Physicians», Archives of Internal Medicine 163 (2003): 944–48, и W. Weeks и A. Wallace, «The More Things Change: Revisiting a Comparison of Educational Costs and Incomes of Physicians and Other Professionals», Academic Medicine 77 (2002): 312–19.

20

Финансирование здравоохранения в Соединенных Штатах отслеживается правительством, а с текущими цифрами можно ознакомиться на веб-сайте Medicare: www.cms.hhs.gov/NationalHealthExpendData/.

21

Информацию о доходах врачей по сравнению со средней заработной платой можно найти в увлекательной книге Дерека Бока The Cost of Talent (New York: Free Press, 1993) и в данных из «Международного монитора реформ» (International Reform Monitor) фонда Bertelsmann (см. www.reformmonitor.org).

22

Свидетельства о медицинских и финансовых последствиях отсутствия страховки можно найти в публикации Джека Хэдли «Sicker and Poorer», Medical Care Research and Review 60 (2003): 3S – 75S.

23

Полная версия решения окружного судьи США Джереми Фогеля по делу Майкла Анджело Моралеса против Родерика Хикмана – захватывающий и удивительно легко читаемый документ (No. C 06 219 JF; District Court, Northern District of California: February 14, 2006). См. также постановление апелляционного суда, в котором уточняется, что требуется от анестезиологов, участвующих в казнях, для обеспечения быстрой безболезненной смерти заключенного (Michael Angelo Morales v. Roderick Q. Hickman, No. CV 06 00926 JF; U. S. 9th Circuit of Appeals: February 20, 2006).

24

Об истории смертельной инъекции и других методов казни рассказывается в прекрасной книге Стивена Тромбли The Execution Protocol: Inside America’s Capital Punishment Industry (New York: Crown, 1992). Настолько же увлекателен фильм Ивана Солотарова The Last Face You’ll Ever See: The Private Life of the American Death Penalty (New York: HarperCollins, 2001).

25

Что говорится в этических кодексах об участии представителей различных медицинских профессий в казнях, можно узнать из следующих источников: позиция Американской медицинской ассоциации была опубликована в JAMA 270 (1993): 365–68, и на веб-сайте www.ama-assn.org. Общество врачей исправительных учреждений разместило свой этический кодекс на сайте http://www.corrdocs.org/about/ethics.html. С заявлением о позиции Американской ассоциации медицинских сестер в отношении участия медсестер при приведении в исполнение высшей меры наказания можно ознакомиться здесь: http://nursingworld.org/readroom/position/ethics/prtetcptl.htm. Текущая политика Американской фармацевтической ассоциации изложена в разделе «Мероприятия, связанные с обстановкой врачебной практики и вопросами качества труда и жизни» на сайте www.aphanet.org.

26

Важное исследование об участии врачей в казнях в США: Breach of Trust (Philadelphia: American College of Physicians and Physicians for Human Rights, 1994).

27

Текущие данные по приговоренным к смертной казни доступны в базе данных Информационного центра по проблемам смертной казни на сайте http://www.deathpenaltyinfo.org/executions.php.

28

Опрос, на который я ссылаюсь, об уровне осведомленности врачей об этических принципах участия в казнях был опубликован Н. Дж. Фарбером и др. в Annals of Internal Medicine 135 (2001): 884–88.

29

О готовности правительства США использовать медицинские навыки против отдельных лиц в государственных целях написал Стивен Майлз: Oath Betrayed: Torture, Medical Complicity, and the War on Terror (New York: Random House, 2006).

30

Исследование Уотсона Боуса – младшего с коллегами М. Халгримсоном и М. А. Симмонсом по интенсивной реанимации недоношенных младенцев было опубликовано в Journal of Reproductive Medicine 23 (1979): 245.

31

Цитата принадлежит австрийскому философу Рудольфу Штайнеру (1861–1925). – Прим. пер.

32

Кэролл Бёрнет и Билл Косби – известные американские комедийные актеры. – Прим. ред.

33

Информация об анатомии, физиологии и процессе родов в норме, а также о возможных патологиях и нарушениях взята из публикации F. G. Cunningham et al., eds., Williams Obstetrics, 22nd ed. (New York: McGraw-Hill, 2005).

34

Подробности об истории акушерских техник и осложнений взяты из разных источников, в частности: J. Drife, «The Start of Life: A History of Obstetrics», Postgraduate Medical Journal 78 (2002): 311–15; R. W. Wertz и D. C. Wertz, Lying-In: A History of Childbirth in America (New Haven: Yale University Press, 1989); и D. Trolle, The History of Caesarean Section (Copenhagen: University Library, 1982).

35

Отличным источником подробных сведений о современном опыте родов, в том числе о том, как часто роженицы соглашаются на медицинские вмешательства, такие как электронные кардиомониторы, эпидуральная анестезия и стимулирующие роды лекарственные препараты, является публикация E. R. Declercq et al., Listening to Mothers: Report of the First National U. S. Survey of Women’s Childbearing Experiences (New York: Maternity Center Association, 2002).

36

Исторические данные о перинатальной смертности матерей и новорожденных получены в американских Центрах по контролю и профилактике заболеваний.

37

Вскоре после смерти Вирджинии Апгар ее друг и коллега Л. Стэнли Джеймс опубликовал панегирик «Fond Memories of Virginia Apgar» в издании Pediatrics 55 (1975): 1–4. Другой ключевой источник информации о ее жизни – A. A. Skolnick, «Apgar Quartet Plays Perinatologist’s Instruments», JAMA 276 (1996): 1939–40. Отличная обзорная статья о том, как разрабатывалась шкала, и о ее значении – M. Finster и M. Wood, «The Apgar Score Has Survived the Test of Time», Anesthesiology 102 (2005): 855–57.

38

Рейтинг специальностей по использованию рандомизированных исследований 1979 года был составлен отцом доказательной медицины Арчи Л. Кокрейном в его статье «1931–1971: A Critical Review with Particular Reference to the Medical Profession», опубликованной в G. Teeling-Smith and N. Wells, eds., Medicines for the Year 2000 (London: Office of Health Economics, 1979).

39

Уотсон Боус – младший и В. Л. Кац опубликовали в 1994 году в Current Problems in Obstetrics, Gynecology, and Fertility 17 (1994): 86 обзор под названием «Operative Vaginal Delivery», посвященный исследованиям родов с использованием щипцов, в том числе в сравнении с кесаревым сечением. Например, в австралийском исследовании 1979 года сравнивали 296 родов с наложением щипцов со 101 кесаревым сечением и 207 самостоятельными родами. К пяти годам все дети имели одинаково хорошее развитие, в том числе по тестам IQ и двигательным тестам (W. G. McBride et al., «Method of Delivery and Developmental Outcome at Five Years of Age», Medical Journal of Australia 1, No. 8 [1979]: 301–4). Ряд исследований показал, что некоторые специалисты-практики могут достигать лучших результатов с помощью щипцов. В исследовании Калифорнийского университета 1990 года, например, сравнивали 358 родов с щипцами и 486 родов с кесаревым сечением и выяснили, что, хотя у младенцев не было разницы в баллах по Апгар или по показателям родовых травм, при наложении щипцов у матерей было меньше осложнений и кровопотерь (R. A. Bashore, W. H. Phillips Jr, C. R. Brinkman III, «A Comparison of the Morbidity of Midforceps and Cesarean Delivery», American Journal of Obstetrics & Gynecology 162, no. 6 [1990]: 1428–34).

40

На более раннем этапе родов он бы назначил окситоцин в гораздо более высокой дозе, чем приемлемо сегодня, чтобы ее шейка матки полностью раскрылась. После этого он бы наложил щипцы.

41

Итоговый обзор преимуществ и рисков планового кесарева сечения для матерей при полном сроке беременности был опубликован в марте 2006 года Национальными институтами здравоохранения и размещен на их веб-сайте: www.nih.gov. Он озаглавлен «National Institutes of Health State-of-the-Science Conference Statement: Cesarean Delivery on Maternal Request». См. также H. Minkoff и F. A. Chervenak, «Elective Primary Cesarean Delivery», New England Journal of Medicine 348 (2003): 946–50.

42

Информация о кривых нормального распределения для вправления грыжи взята из данных, собранных для исследования Управления по делам ветеранов: R. J. Fitzgibbons et al., «Watchful Waiting vs. Repair of Inguinal Hernia in Minimally Symptomatic Men», JAMA 295 (2006): 285–92. Клинические результаты неонатальных отделений реанимации и интенсивной терапии с поправкой на риск взяты из базы данных Vermont Oxford Network Database (Health Affairs 23 [2004]: 89). Результаты центров экстракорпорального оплодотворения публикуют ЦКЗ на сайте www.cdc.gov/ART.

43

Интригующее исследование злополучного «Смертельного списка» правительства США: S. T. Mennemeyer, M. A. Morrisey и L. Z. Howard, «Death and Reputation: How Consumers Acted upon HCFA Mortality Information», Inquiry 34 (1997): 117–28.

44

Более подробную информацию о превосходных результатах программы Лероя Мэтьюса по лечению муковисцидоза в Кливленде см. в статье W. J. Warwick, «Cystic Fibrosis: Nature and Prognosis», Minnesota Medicine 50 (1967): 1049–53; L. W. Matthews и C. F. Doershuk, «Management-Comprehensive Treatment of Cystic Fibrosis», Minnesota Medicine 52 (1969): 1506–14; и Американского общества специалистов в области торакальной медицины, «The Treatment of Cystic Fibrosis: A Statement by the Committee on Therapy», American Review of Respiratory Disease 97 (1968): 730–34.

45

В сравнении относительной значимости генетики, социальной демографии и различий в программах лечения муковисцидоза никто не сделал больше, чем Майкл Шектер, педиатр-пульмонолог и специалист по муковисцидозу в детской больнице Хасбро, Провиденс, Род-Айленд. См., в частности, его статью «Non-Genetic Influences on CF Lung Disease: The Role of Sociodemographic Characteristics, Environmental Exposures, and Healthcare Interventions», Pediatric Pulmonology 26 (2004): 82–85.

46

Популярная канадская певица, дизайнер и актриса. – Прим. ред.

47

Данные о недостатках маммографического скрининга в США приведены в двух статьях: K. A. Phillips et al., «Factors Associated with Women’s Adherence to Mammography Screening Guidelines», Health Services Research 33 (1998): 29–53, и K. Blanchard et al., «Mammographic Screening: Patterns of Use and Estimated Impact on Breast Carcinoma Survival», Cancer 101 (2005): 495–507.

48

Более подробную информацию об увеличении продолжительности жизни значительной части населения мира и обусловленном этим изменении характера заболеваний см. в докладе, подготовленном Всемирной организацией здравоохранения The World Health Report 1999: Making a Difference (Geneva: World Health Organization, 1999), и J. A. Salomon и C. J. L. Murray, «The Epidemiologic Transition Revisited: Compositional Models for Causes of Death by Age and Sex», Population and Development Review 28 (2002): 205–28.

49

Любимое эссе Пола Остера – это «Gotham Handbook» в сборнике Collected Prose (New York: Picador, 2003), и я обязан ему не только первым правилом, но и структурой этой главы и пониманием важности разговоров о погоде.

50

Исследование о забытых хирургических инструментах было опубликовано в медицинском журнале New England Journal of Medicine 348 (2003): 229–35.

51

Цитата Льюиса Томаса о Джоне Зимане взята из его эссе «On Societies as Organisms», опубликованном в Lives of a Cell (New York: Penguin, 1974).

Content

Атул Гаванде
Всё возможное: Как врачи спасают наши жизни

Введение

Часть I Усердие

О чистоте рук

«Подчистка»

Жертвы войны

Часть II Поступать правильно

Нагота

Врачебный долг

Сдельная работа

Врачи в камере смертников

О борьбе

Часть III Изобретательность

Шкала

График нормального распределения

Ради результата

Послесловие. Как стать положительным отклонением

Благодарности

Об авторе

Примечания