Макс Галло

Ночь длинных ножей. Борьба за власть партийных элит Третьего рейха. 1932 – 1934

Какая буря бушевала ночью!

Снесло трубу над комнатою нашей,

И говорят, что в воздухе носились

Рыданья, смертный стон и голоса,

Пророчившие нам годину бедствий

И смут жестоких.

Шекспир. Макбет, акт II, сцена 3.

(Пер. Ю. Корнеева)

На ум опять приходит Ричард III.

Нет, со времен Ланкастеров, Тюдоров

Мы не видали столько смертных мук.

Бертольт Брехт. Карьера Артуро Уи

Ни для кого не было секретом, что на этот раз революция будет кровавой. Когда мы говорили о ней, то называли ее «ночью длинных ножей».

...Я нес ответственность за всю немецкую нацию, следовательно, я один в течение тех двадцати четырех часов был высшим Верховным судом немецкого народа.

Во все времена и во всех странах бунтовщиков предавали смерти...

Я велел расстрелять лидеров мятежа. Я также приказал прижигать гнойник, порожденный внутренним и внешним ядом, до тех пор, пока не задымится живая плоть.

Адольф Гитлер. Речь 13 июля 1934 г.

Охраняется Законом РФ об авторском праве. Воспроизведение всей книги или любой ее части воспрещается без письменного разрешения издателя. Любые попытки нарушения закона будут преследоваться в судебном порядке.

ПРЕДИСЛОВИЕ

Данная книга представляет собой историческую повесть. Я попытался объяснить в ней не только общие причины и политический механизм описываемого крупного исторического события, но и воссоздать мысли и облик действующих лиц, их отношение к происходящему, а также напомнить о погодных условиях и окружающей среде, на фоне которых разворачивалась эта трагедия. Я выбрал такую форму потому, что она позволяет выйти за пределы сухого анализа и, в первую очередь, дать характеристику политического режима и обстановки, сложившейся в Германии того времени, которые, по словам Брехта, сразу наводят на мысль о шекспировской трагедии.

Для написания своей книги я использовал несколько источников – архивы Института современной истории в Мюнхене, документы расследования убийства тех или иных деятелей, газеты того времени, мемуары людей, принадлежавшим к обоим лагерям, и исторические исследования, посвященные как самим событиям 30 июня – 2 июля 1934 года, так и всему Третьему рейху в целом. Я также беседовал со всеми участниками той долгой ночи, с теми, кого сумел найти (основных и второстепенных), которые согласились ответить на мои вопросы, и побывал в местах, где разворачивались события.

Я перемешал все эти элементы и выстроил сюжет, в котором время смещается вперед и назад, прошлое перетекает в настоящее, а настоящее содержит элементы прошлого.

Удалось ли мне воссоздать драматизм и целостность событий тех дней, судить читателю. Книгу надо воспринимать такой, какой я хотел ее создать, – беллетризированным рассказом об историческом событии. Я хотел бы поблагодарить моего друга немецкого ученого Жака Келерна за ту помощь, которую он мне оказал.

Макс Галло

ПРОЛОГ

Суббота 30 июня 1934 года,

конец дня.

Во внутренний двор Штаделхеймской тюрьмы в Мюнхене врывается расстрельная команда СС. Группенфюрер (генерал-майор) Зепп Дитрих быстро идет по тюремным коридорам. За дверями камер люди, которые вчера еще были его товарищами или начальниками, вот уже несколько часов ожидают решения своей судьбы. Зепп Дитрих знает, что всех их ждет смерть. Отведя глаза, он прокричит каждому из них: «Фюрер приговорил вас к смерти за измену Германии. Хайль Гитлер!»

Не обращая внимания на их ругань и крики, он потребует, чтобы перед ним открыли следующую дверь. В это время первого заключенного уже вытащат во двор, где офицер СС, возглавляющий расстрельную команду Черной гвардии, прокричит: «По приказу фюрера – целься, пли!»

Эдмунд Шмидт, группенфюрер (генерал-майор) СА, камера 497: расстрелян.

Ганс Иоахим фон Шпрети-Вайлбах, штандартенфюрер (полковник) СА, камера 501: расстрелян.

Ганс Петер фон Хейдебрек, группенфюрер СА, камера 502: расстрелян.

Ганс Хайн, группенфюрер СА, камера 503: расстрелян.

Август Шнейдгубер, обергруппенфюрер (генерал-лейтенант) СА, полицейский префект Мюнхена, камера 504: расстрелян.

Через несколько часов в соседней камере двумя офицерами СС будет убит человек со шрамом на лице. Это – Эрнст Рем, рейхсминистр, один из основателей нацистской партии и начальник штаба СА. Одновременно с ним в Берлине будут убиты генерал фон Шлейхер, бывший рейхсканцлер, и его жена. Убийца-одиночка прикончит главу министерства связи Эриха Клаузенера, пустив ему пулю в спину в его собственном служебном кабинете.

Погибнут и многие другие, среди них: Эдгар Юнг, личный секретарь Франца фон Папена, вице-канцлера рейха, и Грегор Штрассер, соратник Гитлера с самых первых дней существования нацистской партии. Все эти люди, простые и знаменитые, будут убиты в промежуток между субботой 30 июня и понедельником 2 июля. Эта самая длинная ночь в немецкой истории, «ночь длинных ножей», станет свидетельницей уничтожения людей, которые когда-то были самыми близкими друзьями и помощниками фюрера, – Штрассера и Рема, генералов Шлейхера и Бредова.

В Третьем рейхе, как и во всем мире, появится много самых разнообразных версий, часто противоречащих друг другу, с помощью которых исследователи попытаются объяснить эти убийства. Будет отмечено, что все жертвы примут смерть от руки нацистов (это повторится и в будущем) во время выходных, когда высокопоставленные чиновники покинут столицу, оставив пустые министерства на подчиненных. Руководители страны станут недоступны, по крайней мере на несколько часов. Нацисты нанесут молниеносные удары, а редакторы газет в это время будут мирно спать, подписав в печать очередные номера своих изданий в полной уверенности, что в выходные дни никаких событий не произойдет. Большие города пусты, люди не ожидают никаких потрясений, общественная жизнь на нуле.

По всей Европе погода в субботу 30 июня и воскресенье 1 июля была солнечная и жаркая. В Ногенте в сверкающих водах реки отражаются отдыхающие, катающиеся на лодках. На берегу люди танцуют, – словом, все отдыхают и веселятся. В парках Лондона трава густа и шелковиста, люди ходят по ней босиком, там и сям лежат парочки.

Берега берлинских озер заполнены толпами отдыхающих – полногрудыми женщинами и русоголовыми детьми. Теплый ветерок колышет на пляжах нацистские флаги. Утром в субботу берлинское радио сообщает, что температура воздуха поднимется до 30 градусов, но до самого вечера ни слова не будет сказано о расстрельных командах, которые скосят ряды штурмовиков.

В воскресенье днем, 1 июля, в Берлине царит покой, и люди, как обычно, гуляют по улицам или сидят в кафе. Унтер-ден-Линден заполнена никуда не спешащими парочками. В кафе «Кранцлер» нет ни одного свободного столика, и светлое пиво, ароматизированное малиновым сиропом (фирменный напиток берлинцев), льется рекой.

Безразличие публики к происходящему в стране кажется невероятным. Вечерние газеты сообщают о смерти нескольких руководителей СА, а на улицах видны грузовики с эсэсовцами в черных рубашках, но никто не обращает на них никакого внимания и не задается вопросом, зачем они здесь. Фюрер устраивает роскошный прием в садах Канцелярии. В столице царят мир и покой.

Встревожились только иностранные дипломаты и журналисты, которые, несмотря на всеобщее спокойствие, пытаются узнать и понять, что происходит. Из их офисов и министерств вылетает целый рой вопросов. Сколько погибло людей? Почему? Погиб ли X или Y, бывший канцлер? Дипломаты и журналисты в шоке, они, не таясь, высказывают свое удивление и негодование. Андре Франсуа-Понсе, французский посол, всего лишь несколько дней назад обедал с капитаном Ремом, начальником штаба СА, но он находится в отпуске в Париже и может поделиться с министром иностранных дел лишь своими личными впечатлениями о пятидесятисемилетнем лидере СА из Мюнхена, который вступил в партию одновременно с Гитлером и который помог будущему канцлеру сделать первые шаги в политике.

«Я понятия не имел о политических маневрах Рема, – пишет Франсуа-Понсе. – Не знал я и о том, как далеко зашел его конфликт с Гитлером. Рем был мне всегда крайне неприятен, и я старался всячески избегать общения с ним, несмотря на его высокое положение в Третьем рейхе. Дело дошло до того, что руководитель протокола, граф фон Бассевиц, сделал мне замечание, и по его настоянию я согласился встретиться с Ремом и пообедать с ним. Нашу встречу никак нельзя было назвать сердечной, а беседу – интересной»[1].

Люди произносят шепотом имена погибших генералов, в особенности того, который в свое время был канцлером Германии, а также имена высокопоставленных чиновников. Иногда среди известных фамилий проскальзывает совершенно незнакомая – где-то обнаружили тело еврея или хозяина гостиницы. И снова звучит имя одного из основателей партии – самого Грегора Штрассера.

Все они были убиты бандами наемных убийц без каких-либо объяснений – холодно, бесстрастно и методично. Их расстреливали у дверей собственного дома, прямо на глазах у людей. Иногда пристреливали и жену, которая расплачивалась жизнью за неосторожное движение. Тела оставляли там, где они падали, – у входа в министерский кабинет, на обочине дороги – или бросали в лесное болото, где они лежали, наполовину покрытые водой. Через несколько часов приезжала полиция и увозила труп. Иные тела обнаруживали совершенно случайно несколько дней спустя. Штурмовиков убивали в Мюнхене, Берлине, Силезии. Отряды палачей работали в тюремных дворах. Сколько было убито – десятки? Сотни? Одни умирали с криком «Хайль Гитлер!» на устах, другие – с руганью. Одних приканчивали в постелях, других тащили в подвал, чтобы перерезать там горло. Неужели нацисты в эту долгую ночь начали уничтожать самих себя, как того требуют непреложные законы революции?

В Риме барон Помпео Алоизи, личный секретарь Муссолини, очень встревожился, ведь не далее как две недели назад он присутствовал на первой встрече дуче с фюрером, состоявшейся в Венеции. Тогда ничто не предвещало развернувшихся в Германии событий. Несмотря на отдельные слухи, СА по-прежнему казались одной из главных опор режима. Разве не коричневорубашечники со своим лидером капитаном Ремом помогли Гитлеру захватить власть и разве не они контролируют сейчас улицы немецких городов? 1 июля Алоизи записывает в своем дневнике: «Репрессии оказались весьма масштабными. Из тринадцати командиров корпусов СА было расстреляно семь». Но когда Алоизи получил свежие новости, он удивился еще больше. Отто Штрассер, брат Грегора, назвал события тех дней «немецкой Варфоломеевской ночью». Муссолини не скрывал своего отвращения. «Аресты, – сообщил ему Алоизи, – сопровождались омерзительными сценами». Дуче, гордясь своей мужественной латинской внешностью, уже успел подметить характерную особенность событий в Германии. «Одна из особенностей этого мятежа заключается в том, что большинство его лидеров, начиная с самого Рема, были педерастами».

Андре Франсуа-Понсе, самый элегантный и умный из послов в Берлине, чувствовал, что в Реме есть что-то «отталкивающее». Французский посол, чье чувство собственного достоинства граничило с высокомерием и чьи манеры и ум отличались изысканностью, принял приглашение отобедать с Ремом. Их встреча ни для кого не была секретом. Обед обслуживал Хоршер, управляющий одним из самых лучших ресторанов Берлина. Франсуа-Понсе явился первым и ждал, когда придет капитан Рем. «Он явился в сопровождении шести или семи юношей поразительной красоты и элегантности. Руководитель СА представил мне их как своих адъютантов». Но когда удивление посла прошло, ему стало скучно. «Еда была пресной, разговор – пустым. Рем показался мне тяжелым и апатичным человеком. Он оживился только тогда, когда начал жаловаться на свое здоровье и ревматизм, который собирался лечить в Висзее. По пути домой я проклинал нашего Амфитриона, заявляя, что по его милости я бездарно потерял вечер». Но позже, размышляя о своей встрече с Ремом и о судьбе банкира Регенданца, который пригласил его на этот обед, Франсуа-Понсе писал: «Он и я остались единственными живыми участниками этого обеда, да и то только потому, что Регенданц успел бежать в Англию».

2 декабря Гитлер вводит Рема в состав правительства в качестве министра без портфеля. Он повсюду появляется в форме штурмовика, проводя осмотр своей огромной армии, насчитывающей два с половиной миллиона человек, которую он сам же и создал. Он ходит, так и сочась наглостью и гордостью. Самые безобидные слова в его устах становятся грубыми и резкими, почти шокирующими – в этом, вероятно, виновата его уродливая внешность, которая превосходит все мыслимые пределы. Его череп всегда чисто выбрит, а жирное, грубое лицо от носа до подбородка пересекает большой шрам. Кончик его носа, результат пластической операции, выглядит карикатурно – он красный, идеально круглый и заостренный. Но на этой грубой, жестокой физиономии застыло выражение обиженного ребенка. Рем, с его лицом животного и огромным животом, от которого, кажется, вот-вот лопнет ремень, постоянно мозолит глаза людям, всегда появляясь в окружении молодых красавцев с гладкими щеками и томным взглядом. Их профили так и просятся на медаль, их ногти безукоризненно наманикюрены, а элегантная форма сшита у самых лучших портных. На всякого, кто говорит с ним, Рем глядит с открытым вызовом и спокойной наглостью, которую порождает ощущение могущества. «Я – солдат, – любит повторять он, – и смотрю на мир с точки зрения солдата, с точки зрения военного. В любой ситуации меня интересует только военный аспект».

Лицо и шрамы – визитная карточка Рема, его награды и личная печать. В 1908 году он был младшим лейтенантом. К 1914 году он был в Лорене, фронтовым офицером, который гнал своих солдат сквозь грязь и холод под пули противника. 2 июня 1916 года в чине капитана Рем отправился штурмовать Тиомон, укрепление в системе фортификаций Вердена. Он был серьезно ранен и обезображен – на его коже навсегда остались следы боевого прошлого. Он воевал на румынском и французском фронтах, пережил подписание позорного мира. Он был среди тех, кто присоединился к полковнику Риттеру фон Эппу из Добровольческого корпуса, который продолжал воевать и после заключения мира. Эпп, Рем и подобные им не могли смириться с мыслью, что жертвы четырех лет войны оказались напрасными. Как офицер сокращенной по условиям договора армии, Рем организовал Баварскую гражданскую охрану, чтобы сокрушить красных, которые верили, что в разгромленной и униженной Германии им удастся совершить революцию по русскому образцу. В двадцатых годах, туманными баварскими зимами, Рем вооружал и обучал своих добровольцев-полицейских. Как представитель армии, он вступил в Немецкую рабочую партию, будущую партию нацистов. Здесь, в атмосфере разнузданного фанатизма, он встретил ветерана франко-германского фронта, бледного, невзрачного человечка с экзальтированным взглядом, снедаемого националистическими страстями и непомерным тщеславием, человека, который произносил зажигательные речи, бросая в публику короткие, резкие, похожие на взрывы монологи, – Адольфа Гитлера.

Рем сделал его партийным пропагандистом, и вот теперь, 1 июля 1934 года, Рем погиб от руки двух офицеров СС, действовавших по приказу этого самого человека, который стал рейхсканцлером. А за шесть месяцев до этого, 31 декабря 1933 года, Рем получил от своего фюрера письмо, которое предали гласности газеты. Геринг, Геббельс, Гесс и Гиммлер и еще семь человек получили в этот день подобные письма от канцлера, которыми он хотел отметить первый год их совместного правления и выразить благодарность своим верным товарищам. Письмо Рему было наполнено самой искренней признательностью.

«Мой дорогой начальник штаба,

я смог возглавить борьбу нашего национал-социалистического движения только благодаря СА, которые сокрушили красный террор. Если задача армии – защищать страну от внешнего врага, то задача СА – обеспечить победу национал-социалистической революции на внутреннем фронте, а также существование национал-социалистического государства и единства нашего народа. Когда я призвал тебя на твой нынешний пост, мой дорогой начальник штаба, СА переживали серьезный кризис. Только благодаря тебе и твоей помощи этот политический инструмент стал в течение нескольких лет той силой, которая позволила мне начать решающую борьбу за власть и поставить наших марксистских противников на колени. Вот почему, в конце первого года национал-социалистической революции, я должен поблагодарить тебя, Эрнст Рем, за те неоценимые услуги, которые ты оказал нашему движению и всему немецкому народу. Ты должен знать, что я благодарен судьбе за то, что она дала мне возможность назвать такого человека, как ты, своим другом и соратником.

В знак моей дружбы и благодарности,

твой Адольф Гитлер».

Из двенадцати нацистских руководителей, которые получили подобные письма, только к Рему Гитлер обратился на «ты». «Я благодарен судьбе» – это слова самого Гитлера. А полгода спустя Рем будет убит по его приказу. Так что не будем говорить о судьбе.

Речь Гитлера

Эрнст Рем, казненный в конце концов. Кто же он – человек, предавший нацистов и фюрера? Или он сам был предан лицемером Гитлером, который окружил его вниманием только для того, чтобы не дать ему выскользнуть из западни, как в драмах Шекспира, где убийство, лицемерие и предательство составляют основу борьбы за власть?

Через две недели после убийства Рема, 13 июля, в пятницу, над немецкой столицей нависла удушающая жара. В тот день было назначено вечернее заседание рейхстага. К семи часам к зданию Кроль-оперы, расположенному в тихом, наполненном воздухом районе Берлина к западу от Кенигплац, между Тиргартеном и Шпрее, стали съезжаться служебные машины нацистских депутатов. Депутаты шли к зданию оперы, которое было построено в неоклассическом стиле в конце XIX века. Сюда после пожара Рейхстага 27 февраля 1933 года перенес свою работу парламент. Черные и белые мундиры перемешались, люди обмениваются партийными приветствиями. Это собрание энергичных людей, которым пошел пятый десяток. Все они коротко стрижены, разговаривают громким голосом и уверенно жестикулируют. 30 января 1933 года власть оказалась в их руках. А 30 июня 1934 года они пережили первую нацистскую чистку.

Когда появился Гитлер, окруженный эсэсовцами, и двинулся к трибуне, все встали и вытянули руки в нацистском приветствии. Андре Франсуа-Понсе заметил, что Гитлер был бледен и выглядел усталым. Геринг, в качестве президента рейхстага, в восемь часов вечера открыл заседание и тут же передал слово Гитлеру, который уже стоял на трибуне. В зале оперного театра, ложи и оркестровая яма которого были заполнены депутатами в форме, канцлер стоял, вцепившись в кафедру, установленную перед ним. Но вот он вытягивает руку в приветствии – только пальцы его сжаты в кулак.

«Депутаты! Члены немецкого рейхстага!» – начинает он.

Андре Франсуа-Понсе вспоминает, что голос Гитлера звучал резче, чем обычно, а слова сыпались, словно удары. Выступление с речью для Адольфа Гитлера всегда было актом насилия.

Он появился перед «самым представительным форумом нации», как он заявил в самом начале своей речи, «чтобы объяснить нашему народу события, память о которых, как я надеюсь, навсегда останется в нашей истории, а сама эта трагедия станет хорошим уроком для всех нас».

В Тиргартене, позади деревьев, окружающих Кениг-плац, стоят люди, слушающие речь Гитлера по репродуктору.

«Мой рассказ будет искренним и простым, – продолжает Гитлер, – я опущу лишь некоторые подробности, поскольку этого требуют интересы рейха и чувства приличия».

Берлинцы, слушавшие выступление Гитлера в ту пятницу 13 июля 1934 года, уже кое-что знали. Омерзительные сцены, о которых писал итальянский дипломат Алоизи, были вкратце описаны в некоторых газетах. Там утверждалось, что расстрелы были частично актом очищения нации – очищения кровью и смертью.

«Дело было не только в намерениях Рема, – продолжает рявкать Гитлер, – но и в его отношении к партии, от которой он все больше и больше отдалялся. Все те принципы, на которых основывается наше величие, стали для него пустым звуком. Поведение начальника штаба и некоторых других лидеров СА стало совершенно нетерпимым с точки зрения национал-социализма. И дело было даже не в том, что он и его друзья нарушали все правила приличия, но скорее в том, что разложение зашло слишком далеко и захватило уже даже самые далекие элементы».

Итак, капитан Рем, с которым Гитлер был на «ты», считая его самым старым и самым преданным своим другом, превратился в пугало, в «гнойник на теле нации», который требовалось удалить. Голос канцлера звучит все резче и резче. «Бунтовщиков судят по особым законам... – кричит он, – я велел расстрелять лидеров мятежа! Я приказал прижигать гнойник, порожденный внешним и внутренним ядом, до тех пор, пока не задымится живая плоть. Я также приказал расстреливать на месте всех тех, кто попытается оказать сопротивление при аресте».

«Расстрелять... пока не задымится живая плоть... расстреливать на месте». Слова Гитлера, словно пушечные выстрелы, характеризовали ту жестокость, которая сопровождала события той ночи, менее двух недель назад. «Операция завершилась ночью в воскресенье 1 июля, – добавляет канцлер, – и в стране восстановилась нормальная жизнь».

Вцепившись руками в кафедру, Гитлер продолжает говорить об очищении нации. Депутаты рейхстага встречают его слова долгими, бурными овациями. Заведенный страстями, которые он выпустил на свободу, фюрер говорит все быстрее и быстрее.

Его голос груб и резок. «Я готов перед лицом истории взять на себя всю ответственность за решения, которые мне пришлось принять, чтобы спасти то, чем мы больше всего дорожим, – немецкий народ и немецкий рейх».

Аудитория в едином порыве встает и разражается бурной овацией. Нацистские депутаты в большом зале, залитом ярким светом, громкими криками приветствуют решения, которые Гитлер перед лицом истории назвал своими собственными.

На улице толпы людей, наблюдающие, как депутаты покидают здание оперы, заметив высокопоставленных чиновников рейха Гитлера, Геринга, Гиммлера и Гесса, приветствуют их аплодисментами и вскидывают руки в нацистском салюте. Вскоре город погружается в ночную тишину. Верховный суд немецкого народа сказал свое слово.

Но решения, которые привели к расстрелам и убийствам, явились результатом долгого процесса, достигшего своего апогея в другую пятницу – 29 июня 1934 года в Бад-Годесберге на Рейне. Именно здесь, на террасе отеля, на фоне грозового вечернего неба, и началась «ночь длинных ножей».

Часть первая

НОЧЬ НА РЕЙНЕ

Пятница 29 июня – суббота 30 июня 1934 года

ГЛАВА 1

Пятница 29 июня 1934 года

Бад-Годесберг, отель «Дреесен»

14.00-21.00

Рейн протекает километрах в ста к северу от Бад-Годесберга. Порой, когда в Рейнской долине дует пронизывающий северо-восточный ветер, до самого Бад-Годесберга доносится дым Рура, пахнущий серой и угарным газом.

Впрочем, в июне северо-восточных ветров не бывает, и Рейн с террасы отеля «Дреесен» по утрам похож на сказочную реку прошлых лет, реку средневековых замков и Лорелеи. В лучах теплого, ласкового солнца он сверкает, словно длинная прядь русых волос. На террасе отеля собираются руководители компаний, прибывшие из мрачных, закопченных городов, дымных центров власти, чьи имена звучат как удары молота по наковальне – Эссен, Кельн, Бохум, Дортмунд, Гельсенкирхен. Они сидят, охваченные дремой, навеянной капризными рейнскими винами, и осоловело глядят на свежий июньский пейзаж.

Терраса отеля «Дреесен», этого «Клариджа» рейнской буржуазии, – одно из тех тихих местечек, которые так любят бизнесмены. Это место, куда они временами удаляются от дел и где в атмосфере алкоголя и сигарного дыма вспыхивают порой жаркие словесные бои. Здесь служат вышколенные официанты – молчаливые и незаметные. По будням, особенно в начале лета, «Дреесен» – идеальное место для какого-нибудь важного обеда или тайной встречи.

Но лето на лето не похоже. В тот день, 29 июня 1934 года, всем бизнесменам, которые регулярно обедали в «Дреесене», было отказано. Служащие освобождены от работы, а старший официант растерянно и бесцельно бродит по ресторану. Все покинули свои посты. Но самые храбрые все-таки ухитряются пристроиться поближе к террасе. Среди них Вальтер Брейтман – один из самых молодых официантов. Он хорошо помнит, как старший официант тщетно пытался вернуть его на место.

Брейтман с восхищением наблюдает, как к отелю подъезжают черные лимузины «Мерседес-Бенц», среди которых два с открытым верхом. Машины так медленно останавливаются у крыльца, что шуршания шин по гравию почти не слышно. А вот и сам фюрер. Раздаются аплодисменты и крики. Вальтер Брейтман тоже хлопает в ладоши и, увидев, что все вытягивают руки в нацистском приветствии, вскидывает руку. Из первой машины выбирается крупный мужчина в форме СА. Это обер-лейтенант Вильгельм Брюкнер – телохранитель, ординарец и адъютант Гитлера. На парадах и трибунах он всегда стоит с беспристрастным видом позади фюрера, нависая над ним как гора.

Сейчас он стоит лицом к машине Гитлера, обшаривая взглядом ожидающую появления фюрера толпу. После этого он открывает дверцу, и Гитлер выходит из машины. Крики и восклицания усиливаются, и канцлер поднимает руку. Потом он быстро поднимается по ступеням на террасу. Его лицо сурово и серьезно.

За Гитлером идет владелец отеля. Слышится звук захлопывающихся дверей, и машина, на которой приехал Гитлер, медленно отъезжает на стоянку, расположенную метрах в двадцати пяти – тридцати от гостиницы. Брюкнер останавливается и что-то говорит владельцу отеля. Тот извиняется, что не успел как следует подготовиться к приезду высоких гостей – ему сообщили об этом всего несколько часов назад.

Фюрер инспектировал лагеря Трудового фронта. Он проехал по лагерям всего гау (партийного округа) Нижний Рейн и Вестфалия и посетил по пути офицерское училище в Шлосс-Бадденберге, около Люнена.

В Шлосс-Бадденберге идет дождь, приятный летний дождик, больше похожий на теплый душ. В десять часов утра толпа, кричащая «Зиг хайль!», окружает открытую машину Гитлера, и фюрер, широко улыбаясь, пожимает руки, которые тянутся к нему со всех сторон. Когда машина останавливается у главного корпуса училища, из него выходит доктор Декер, чтобы приветствовать канцлера. Дождь уже почти совсем кончился, но везде блестят лужи, а в воздухе разлит запах мокрой травы и сырой земли.

Сотни стройных, энергичных молодых людей с бритыми подбородками и висками застыли на месте. Их обнаженные загорелые ноги и торсы блестят от пота и дождя, а правые руки вытянуты почти горизонтально в нацистском приветствии. Адольф Гитлер в длинном кожаном плаще, держа в руке фуражку, медленно проходит вдоль их рядов. Его мокрые волосы кажутся еще темнее, чем обычно. Отстав на несколько шагов, за фюрером идет полковник Константин Хиерль, тоже затянутый в длинный плащ. Это одеяние выглядит весьма странно, поскольку, несмотря на сырость, воздух удушающе горяч и тяжел. Брюкнер, Отто Дитрих и Шауб идут позади них.

Вскоре этим молодым людям, неподвижно застывшим на плацу, предстоит выступить перед Гитлером. Одни будут демонстрировать гимнастические упражнения, другие – петь в хоре или читать стихи во славу нацистской Германии, а лидеры партии, поставленные на службу ее делу, будут смотреть на этот праздник юности и задора.

Но Гитлер, несмотря на праздничную атмосферу, кажется, чем-то озабочен. Когда лидеры рейха покидают училище, здания которого украшены гирляндами цветов, а воспитанники демонстрируют радость от встречи с руководителями страны, он отвечает на прощальный салют Декера вялым движением руки.

Из Шлосс-Бадденбурга Гитлер и его свита отправляются в лагерь Ольфен, где их ждут те же церемонии, те же шеренги молодых напряженных парней, гордых от сознания своего морального превосходства. Стоя перед этими юношами, застывшими в идеально правильных прямоугольниках, Гитлер вполголоса что-то говорит своему адъютанту. Несколько человек бегом покидают группу руководителей, Брюкнер отдает приказ, и церемония прерывается. Канцлер решил отменить свою поездку в лагеря 210 и 211, где собирался осмотреть работы, выполненные добровольцами на реке Ниерс. Вместо него туда поедет Хиерль. Фюрер неожиданно решил устроить совещание в Бад-Годесберге, и Брюкнер посоветовал ему отель «Дреесен». Чиновники бросаются к своим машинам – среди них доктор Роберт Лей, руководитель Трудового фронта, Мерренбах, его адъютант, и доктор Дитрих, руководитель пресс-службы канцлера.

Официальная процессия мчится в Бад-Годесберг, притормаживая только в городах. Во всех населенных пунктах местные нацистские руководители собирают толпы жителей, которые приветствуют своего фюрера криками, вытянутыми руками и красными флагами с черной свастикой – гипнотизирующей эмблемой нового рейха. Как позже писали журналисты, весть о приезде Гитлера распространялась по улицам и площадям городов как огонь, и через несколько минут по пути следования машины фюрера уже стояли тысячи людей, а из каждого окна свешивался флаг или вымпел.

В Годесберге окна домов, вытянувшихся вдоль живописных узких улочек этого популярного курорта, тоже украшены флагами. Но машина канцлера быстро проносится мимо, а за ней и весь кортеж правительственных машин и автомобилей лидеров партии и нацистских организаций, которые съезжаются в отель «Дреесен» со всей Германии.

Отель «Дреесен» хорошо известен среди представителей среднего класса Бонна и Рура как тихое, уединенное местечко. В 1938 году Гитлер еще раз посетит его, чтобы встретиться с Чемберленом во время их последней попытки предотвратить войну. Но в ту пятницу 29 июня 1934 года «Дреесен» был знаменит только тем, что перед великим кризисом 1929 года, погубившим Веймарскую республику, сюда любил приезжать на отдых Густав Штреземан, министр иностранных дел Германии, сторонник союза с Францией.

Хозяин отеля считает за честь принять нового канцлера. Заученным жестом он показывает гостю панораму Рейна, петляющего среди плоской пойменной равнины, которая тянется вдоль его левого берега, и Бонна, расположенного километрах в десяти отсюда. Фюрер любит просторные природные ландшафты. Он выходит на террасу, висящую над рекой. Погода великолепна, и лидеры партии выходят вслед за ним.

К отелю подъезжает последняя машина – это Хиерль, который быстро осмотрел несколько трудовых лагерей и приехал в Годесберг. Он коротко рассказывает Гитлеру о своих впечатлениях, и все усаживаются.

Люди, находящиеся недалеко от террасы, слышат, как повышается и понижается голос Гитлера. Он говорит громко, почти кричит. Фразы звучат резко и грубо. Он замолкает только через несколько часов, вымотанный до предела, как это всегда бывает после речи, в которую он вложил всю свою страсть. Вечереет. Лидеры СС и СА вскидывают руки в приветствии и прощаются, а к ступеням отеля подъезжают машины, чтобы отвезти их домой. Только после этого Гитлер расслабляется. Он подходит к краю террасы. Здесь стоит гаулейтер Кельнского округа О-ла-Шапель, который представляет Гитлеру высокопоставленных чиновников своего округа и сотрудников более мелкого ранга. Под окнами собралась толпа любопытных; люди вскидывают руки в нацистском салюте, кричат, машут флагами. Маневрируя с точностью, которой позавидовали бы прусские полки, перед отелем выстраивается отряд Молодежного трудового корпуса.

Гитлер выходит на крыльцо и с довольным видом салютует молодым парням, которые застыли перед ним, словно статуи. Военный оркестр играет мелодии нацистских песен. Шестьсот добровольцев Трудового корпуса зажигают факелы и выстраиваются у подножия террасы в огромную, сверкающую свастику. Гитлер опирается на стену террасы. Оркестр играет Zapfenstreich.

Пламя факелов колеблется от дуновения сырого бриза с реки, наполненного сладким ароматом виноградников и мокрой травы. Черные баржи, идущие по Рейну, в сгущающихся сумерках уже зажгли свои бортовые огни.

На другом берегу реки вздымаются в небо округлые пики Семигорья. Это остатки старых вулканов Драхенфельс, Ольберг, Петерсберг и Левенберг (самый высокий из всех). В глаза сначала бросаются эти огромные массивы, а уж потом – величественная панорама Рейнской долины, наводящая на мысль о мощи и покое.

Весь день здесь было жарко и влажно, в воздухе не чувствовалось ни дуновения. Утром прошел дождь, небо и сейчас еще затянуто густыми, серыми облаками, которые над Руром кажутся черными от дыма сталелитейных заводов. Быть может, именно от этого влажного, душного воздуха у Гитлера такое серое лицо и беспокойный, бегающий взгляд. Чувствуется, что он потеет. Но, стоя на террасе и глядя на Рейн, эту воспетую поэтами артерию Германии, он постепенно успокаивается и расслабляется. Молодой официант Вальтер Брейтман уже вернулся на свой пост, но время от времени проходит по террасе или ухитряется посмотреть, что там происходит. Вокруг стола, за которым сидит фюрер, сгрудилась большая группа людей. Время от времени Гитлер откидывает голову назад и смотрит в небо. Ночная тьма принесла с собой прохладу. Река кажется теперь темной лентой, петляющей во мраке.

Разговаривая с официанткой, Гитлер улыбается. Он говорит с ней тем отстраненным тоном наделенного властью человека, которым он всегда беседует с простыми людьми, с теми, что более года назад, 30 января 1933 года, избрали его своим канцлером. Официантка, тронутая до глубины души вниманием фюрера, отвечает односложно и глуповато улыбается. Фюрер делает вид, что ему по-настоящему интересно то, что она рассказывает о своей семье, ежедневной жизни и планах на будущее, но выражение его лица отсутствующее. Слова и вопросы сыплются без остановки, но слышит ли он ее ответы?

Здесь, на берегу Рейна, в те минуты, когда на Германию опускается летняя ночь, чтобы дать людям короткий отдых от дневной жары, Гитлер понимает, что дорога каждая секунда. Может быть, он завел этот разговор с официанткой, чтобы скрыть свои мысли. Быть может, он приехал в этот маленький городок, подальше от многолюдных гигантов Рура и официального Берлина, чтобы принять ранее обдуманное решение, острое, как удар топора, болезненное, как прикосновение раскаленного железа к живой плоти. А может быть, необходимые приказы уже отданы и эта передышка на берегу реки является последней отсрочкой приговора, которую он дал намеченным жертвам для того, чтобы усыпить их подозрения?

Брюкнер заказывает ужин, потом встает и спрашивает, где здесь телефон. Фюрер не сводит с него глаз. Лицо его вновь напряглось и застыло. Он поглубже усаживается в кресло, которое обращено в сторону Рейна, и сидит в нем, опустив голову и ссутулив плечи, словно старик, которому неожиданно стало холодно. Он тих и задумчив. Время от времени кто-нибудь из присутствующих подходит к краю террасы и смотрит на него, но детективы и эсэсовцы, охраняющие покой фюрера, бросают на подошедшего испепеляющие взгляды, и он тут же ретируется. К этому хрупкому мужчине, сидящему летней ночью на открытой террасе, прикованы взгляды всей Германии, на нем сосредоточены все ее чаяния, а он думает неизвестно о чем! Опустив подбородок на руки и застыв на месте, со своим одутловатым лицом и прилизанными волосами, он похож на обычного человека, который о чем-то глубоко задумался. Ни Вальтер Брейтман, ни кто-либо другой из сотрудников «Дреесена» и подумать не мог, что грузовики, полные эсэсовцев, уже готовы в этот момент покинуть Берлин и что ночь, опустившаяся на мирную, величественную реку, станет ночью казней и убийств. Усталый канцлер, казалось, дремлет. В его власти открыть ворота насилию или запретить его по всей Германии – от Гамбурга до Мюнхена, от Бремена до Бреслау, от Берлина до Кельна. Возможно, убийства уже начались.

Тишина мягкой, спокойной рейнской ночи нарушается только приглушенными разговорами, редким вежливым смехом, ровным гудением моторов, доносящимся из долины, и шагами обер-лейтенанта Вильгельма Брюкнера, возвращающегося после телефонного разговора.

Молодой Вальтер Брейтман смотрит, как обер-лейтенант медленно пересекает комнату и подходит к Гитлеру, который поворачивает к нему голову. Они быстро о чем-то переговариваются тихими голосами, после чего Брюкнер снова уходит к телефону. Подают ужин, но канцлер, как обычно, ест очень мало. Когда Брюкнер снова появляется на террасе, Гитлер спрашивает его, нет ли известий от Виктора Лутце, которого он вызвал в Годесберг. Брюкнер отвечает, что, по его мнению, Лутце вскоре будет здесь, и Гитлер немного успокаивается. Обергруппенфюрер Лутце – преданный член СА. Как руководитель гау Ганновера, он один из тех десяти лидеров СА, которые контролируют всю Германию. Это спокойный, скромный человек, похожий на студента-отличника. По мнению его начальника, Эрнста Рема, Виктор Лутце не просто «грамотный и добросовестный исполнитель», а человек выдающихся способностей.

Брюкнер уверяет Гитлера, что Лутце приедет так быстро, как позволит ему дорога между Ганновером и Годесбергом. Расстояние между этими городами чуть более 300 километров. Шоссе хорошее, и он появится через несколько часов, ведь если Лутце получил приказ, можно считать, что он его уже выполнил. Канцлер снова погружается в раздумья. Когда прибудет группенфюрер, он уже должен будет принять решение, и соединениям капитана Рема придется подчиниться этому решению. Сколько же под его началом коричневорубашечников в фуражках и черных нарукавных повязках со свастикой? Два с половиной миллиона? Три? Или всего лишь миллион? Эти люди составляют основу власти Рема. Кроме СА под его командой находятся, прямо или косвенно, эсэсовцы, число которых выросло с 280 человек в 1929 году до, вероятно, 50 тысяч в январе 1933 года, когда нацисты захватили власть, и до 300 тысяч в июне 1934 года, Национал-социалистический автомобильный корпус НСАК и гитлерюгенд – всего где-то около миллиона молодых парней. Вернеру же фон Бломбергу, военному министру, подчиняется только 300 тысяч человек. Так что главным элементом являются штурмовики – основа силы Рема.

Ожидая на террасе приезда Лутце и новостей из Берлина, то есть того момента, когда ему придется принять судьбоносное решение, канцлер не может не думать обо всех этих людях в форме, которые поклялись пойти за него на смерть, а также о штурмовиках, которых Рем в своей последней речи перед иностранными журналистами 18 апреля 1934 года назвал «не просто группой бесстрашных людей, связанных клятвой, но армией верующих, мучеников, агитаторов и солдат. Фюрер дал нам красный флаг со свастикой, новый символ будущего Германии, и коричневую рубашку, форму штурмовика, которую он носит в битве, славе и смерти. По цвету этой рубашки легко узнать штурмовика, и это его оправдание, его отличительный признак, который позволяет друзьям и врагам с одного взгляда распознать того, кто верит в национал-социалистическую идею переустройства мира».

И вот сейчас решается судьба этих коричневорубашечников, этих политических бойцов, которые, по словам Рема, «своими кулаками проложили национал-социализму дорогу в будущее, дорогу к победе». Их судьба решается на террасе отеля «Дреесен», откуда открывается вид на Рейн.

Однако наносить удар надо со всей решительностью, ведь Рем любит повторять: «СА – это не институт благородных девиц, а союз закаленных в борьбе бойцов».

Время идет, и момент принятия решения приближается. Канцлер вспоминает немногочисленный полицейский отряд, организованный по инициативе Рема, который 3 августа 1921 года взял на себя охрану митинга нацистской партии и сделал все, чтобы не допустить собрания ее врагов. В СА вступали закаленные в боях ветераны Добровольческого корпуса, морской бригады капитана Левенфельда, которым командовал генерал Меркер, а также члены организации Эшериха. До вступления в СА они сражались с поляками на болотах балтийского побережья, разбойничали в составе наемных отрядов и банд грабителей или воевали в городах с рабочими и матросами, защищавшими революцию. Штурмовиков снабжали пулеметами армейские командиры, и эти отряды молодых, но уже прошедших огонь и воду опытных бойцов вели нелегальную, преступную войну. Нервные и агрессивные, похожие в своих пестрых одеждах на бандитов, они напоминали проклятые души, которых изгнало общество и которые бродили в тумане и анархии разгромленной Германии, словно солдаты империи, готовившейся к новым завоеваниям.

Первый руководитель СА Г. Клинч был ветераном бригады Эрхарда. Вскоре после создания СА в них вступили фон Килингер, убийца Эрцбергера, подписавшего перемирие, и Эдмунд Хайнес, покончивший с Ратенау. В марте 1923 года клятву верности идеалам СА принес Герман Геринг – герой войны, летчик-ас, чью ослепительную мужскую красоту еще не погубили наркотики и ожирение. В ноябре 1923 года, когда произошел первый нацистский путч, на холодных серых улицах Мюнхена штурмовики объединились вокруг своих лидеров. После разгрома путча, объявленные, как и сама партия, вне закона, отряды штурмовиков были реорганизованы Ремом, мечтавшим создать боевую нацистскую армию. Известные в ту пору под названием «фронтовые отряды», они в 1925 году снова стали называться штурмовиками.

В 1925 году многим казалось, что нацистская партия находится накануне развала. Геббельс требовал исключить из нее обуржуазившегося Гитлера. Грегор Штрассер, благодаря которому партия держала под контролем север Германии, проповедовал социализм и национал-большевизм и не был согласен с мнением осторожного Гитлера, который считал, что лучше обратиться за поддержкой к правым силам. Эрнст Рем, имевший вид бравого вояки, хотел подчинить партию штурмовым отрядам и преобразовать их в новый Добровольческий корпус. Но Гитлер подчинил штурмовиков партии, и Рем, солдат и искатель приключений, разочарованный, но дисциплинированный неудачник, уехал в Боливию создавать там армию и обучать боливийских офицеров.

В ту пору начала увеличиваться численность СС – боевого отряда, подчинявшегося непосредственно Гитлеру, его личной охраны, дисциплинированной и безраздельно ему преданной. 6 января 1929 года лидером СС становится Генрих Гиммлер, человек с лицом лишенным всякого выражения и глазами закрытыми очками в стальной оправе. «Мне никогда не удавалось поймать его взгляд, – говорил о нем Альфред Розенберг, – он всегда ускользал, прятался за стеклами пенсне». Но этот представитель среднего класса, католик, став руководителем СС, сумел создать крепкую организацию, Черную гвардию, которая шаг за шагом, сочетая фанатичный мистицизм с террором, неуклонно усиливала свою власть.

В 1931 году Гитлеру пришлось вызвать Рема в Германию, чтобы он занялся реорганизацией СА, численность которой возрастала с каждым успехом нацистской партии на выборах – со 100 тысяч человек в 1930 году до 300 тысяч в 1933 году и до примерно 3 миллионов в 1934-м.

Теперь они действуют повсюду, эти отряды личной армии фюрера, со своими собственными моторизованными соединениями и эскадрильями. СА делится на группы, штандарты (полки) и штурмы (роты). Такая организация оказалась очень эффективной – она держит всю страну в стальных тисках насилия и террора.

Главная задача СА не позволить врагам нацистов использовать улицы и залы немецких городов для проведения своих собраний. Еще в ноябре 1921 года, всего через несколько месяцев после возникновения СА, штурмовики ворвались в Мюнхенский пивной зал.

Гитлер в своей книге «Майн кампф» рассказывает об этом событии, во время которого родилась тактика прямого вмешательства СА: «Когда я без четверти восемь вошел в вестибюль Пивного зала, я уже не сомневался в саботаже... Зал был переполнен... Небольшой штурмовой отряд уже ждал меня в вестибюле... Я велел закрыть двери и приказал своим людям (их было человек сорок пять – сорок шесть) охранять их. Я сказал, что им предоставляется возможность доказать свою верность нашему движению и поэтому, что бы ни случилось, никто из них не должен покидать зал. В ответ они три раза прокричали «Хайль!», причем их голоса звучали резче и грубее, чем обычно». Гитлер выступил с речью, а потом отдал приказ начинать драку. «Танцы еще не начались, – продолжает он в «Майн кампф», – когда мои люди из штурмового отряда – с того дня их стали называть штурмовиками – бросились в бой. Подобно волкам, стаями по восемь – десять человек, они набрасывались на врагов, ошеломляя их градом ударов и выгоняя из зала. Через пять минут все уже были в крови. Это были настоящие мужчины, которых я с той минуты начал ценить. Их вел в бой мой храбрый Морис. Гесс, мой личный секретарь, и многие другие, уже сильно избитые, продолжали драться до тех пор, пока могли стоять на ногах». Фюрер назвал эту драку боевым крещением СА.

Штурмовиками становились не робкие и мягкие люди, выходцы из добропорядочного среднего класса. Экономический кризис 1929 года породил ту среду, из которой СА черпали свое пополнение. Это были безработные и рабочие из люмпен-пролетариата, которые получали форму и зарплату и которые нашли в СА организацию, где им всегда были рады и обещали осуществить революцию.

По мере усиления борьбы им приходилось сражаться с социалистами, объединившимися под знаменем империи, и коммунистами, которые принадлежали к Красной лиге фронтовиков. Все эти партии внимательно следили друг за другом, устраивали парады и маршировали с развевающимися знаменами под звуки труб и швыряли друг в друга камни. Полиция, отдававшая предпочтение СА, пыталась иногда развести враждебные группировки, но чаще всего появлялась уже после того, как драка заканчивалась и одна из сторон терпела поражение. Уличные бои следовали один за другим, и атмосфера насилия накалялась. В Эссене коммунисты хоронят члена своей партии. Процессия проходит мимо Коричневого дома, который охраняет штурмовик, и коммунисты начинают угрожать ему расправой. Стороны обмениваются выстрелами, штурмовика хватают и чуть было не убивают. В болоте находят тела профсоюзных деятелей, в тавернах все чаще и чаще вспыхивают драки. Когда убивают красного, штурмовикам всегда удается отвертеться от наказания. В Эссене член СА Киевский, напившись, падает, и его револьвер неожиданно стреляет. Ней, коммунист, валится мертвым.

В январе 1933 года, в эйфории победы, когда тысячи сторонников нового режима маршируют под окнами Канцелярии, выкрикивая приветствия новому канцлеру, штурмовики понимают, что последняя плотина, сдерживавшая их жестокость, пала. Суды без колебаний выносят приговоры врагам штурмовиков. Если центр СА забрасывают камнями, то СА отвечают пулями, а предполагаемый зачинщик (истинных виновников этих нападений всегда бывает очень трудно установить) получает смертный приговор или пожизненное заключение. Ряды СА быстро растут. Когда на тебе коричневая форма, твоя жестокость называется уже не жестокостью, а героизмом. В ряды штурмовиков вливаются парни с преступными наклонностями, сексуальные извращенцы и отбросы общества, которые всегда поднимаются на поверхность общественной жизни в периоды коренной ломки прежнего уклада. Они насаждают в отрядах садизм и жестокость.

Банды штурмовиков патрулируют улицы, которые звенят от их криков. Они ставят свои посты у входа в еврейские магазины, отпугивая покупателей, и собирают деньги в пользу нацистской партии, а может быть, просто для себя. Кто осмелится отказать им? Более того, 22 февраля 1933 года по решению Геринга, министра внутренних дел, который вскоре займет пост президента Прусского совета, 25 тысяч членов СА и 15 тысяч членов СС объявляются вспомогательной полицией. 17 февраля, отдавая приказ силам, призванным якобы поддерживать закон и правопорядок, Геринг напишет: «Те полицейские, которые при исполнении своих служебных обязанностей применят оружие, получат мою поддержку, вне зависимости от исхода дела. Тех же полицейских, которые из ложно понятого чувства деликатности не посчитают нужным прибегнуть к оружию, будет ждать суровое дисциплинарное взыскание». Итак, путь расчищен. Штурмовики могут теперь во все горло распевать своего «Хорста Весселя» – песню, в которой рассказывается о смерти героя СА, убитого в драке.

Власть, общественное положение и сила – все в их руках. По всей Германии в ряды штурмовиков вступают новые члены. Иногда это бывшие социалисты или коммунисты, отказавшиеся от прежних убеждений. Рем, в своей обычной провокационной манере, не преминул заметить: «Я уверен, что среди коммунистов, особенно в рядах красных ветеранов, много отличных бойцов». А по словам некоторых противников СА, в их рядах есть соединения, которые можно с полным правом сравнить с «бифштексами» – снаружи они коричневые, а внутри красные.

Для тех, кто не желает сдаваться, у СА были наготове лагеря и пытки. Штурмовики первыми допрашивают арестованных. Рудольфу Дильсу, монархисту по убеждениям, который некоторое время по распоряжению Геринга возглавлял тайную полицию Пруссии, удалось однажды посетить камеры, куда СА бросали свои жертвы. Здесь он увидел картины, от которых в жилах стыла кровь, – умиравших от голода заключенных с переломанными костями, лица которых были покрыты синяками и кровоподтеками, а тела – гноившимися ранами. Он сумел спасти некоторых из них, увезя их с собой в полицейской машине. «Похожие на куски окровавленной глины или на бесформенные куклы с потухшими глазами, они сидели на лавке полицейской машины, падая друг на друга при каждом толчке. Их обмякшие тела горели жаром. Полицейский, который сопровождал меня, увидев весь этот ад, просто онемел от ужаса». Иногда штурмовики загоняли своих пленников на деревья и заставляли петь, изображая птиц.

Рудольфа Дильса потрясло то, что он увидел. «Меня охватил ужас, – пишет он, – словно я побывал в царстве призраков. В лицах заключенных, на которых красовались желтые, зеленые и голубые синяки, не осталось ничего человеческого». Неожиданно, когда Дильс стоял рядом с узником, в комнату ввалились Эрнст, один из лидеров СА Берлинского района, и его свита, одетые в безукоризненно чистую форму, со старыми и новыми орденами на шее, смеясь и весело разговаривая.

Как говорил Рем, СА были созданы не для благородных девиц.

Не обращая особого внимания на Геринга, штурмовики развили в Пруссии большую активность. В одном только Берлине у них было около пятидесяти импровизированных тюрем – подвалы, склады, сараи, гаражи, где арестованных избивали, а потом приканчивали. В провинции (в Зонненбурге, Барниме, Кенигсвустерхаузене, Вуппертале, Кемме) в тюрьмах СА тоже раздавались крики заключенных. В большинстве случаев Рудольфу Дильсу удавалось освободить арестованных и закрыть тюрьмы СА. Но все это давалось ему с большим трудом и породило сильную, длительную вражду между прусской политической полицией, главой которой он был, и СА, а также между Герингом и Ремом. Чем бы ни занимались штурмовики – пытали ли заключенных, резали горло противнику или грабили чей-то дом, они всегда вели себя так, будто им все позволено, как будто победа нацистов развязала им руки. Они выбивали зубы и окна, похищали людей или убивали их в подвалах или, как это случилось на параде в Берлине, не давали девушкам смотреть на проходящих в колонне молодых парней, загородив им весь вид и со смехом отвечая на просьбы подвинуться: «Если хотите видеть, суньте головы нам между ног и смотрите».

Они были штурмовиками, которым позволено все. Сам Рем много раз повторял: «Батальоны коричневорубашечников были школой национал-социализма».

Тем не менее 31 июля 1933 года Рему под давлением законопослушных организаций партии пришлось рекомендовать штурмовикам соблюдать элементарные нормы поведения.

«Я пытаюсь, – писал он, – сохранить и полностью гарантировать права солдат СА, как авангарда национал-социалистической революции... Я принимаю на себя ответственность за все действия штурмовиков, которые не всегда соответствуют современным законам, но которые служат исключительно интересам СА. В этом отношении уместно напомнить, что за убийство одного штурмовика руководитель организации СА имеет право казнить до двенадцати членов враждебной организации, совершившей это убийство. Эти казни официально разрешены фюрером, они должны осуществляться быстро и с военной неукоснительностью.

Однако мне сообщили об инцидентах – правда, достаточно редких, – в которых отдельные члены СА, я не хочу называть их штурмовиками, ибо они не заслуживают этого звания, допустили непростительное превышение своих полномочий.

Это превышение включает в себя осуществление личной мести, недопустимую жестокость, вымогательство и грабеж».

Капитан Рем выражал свое возмущение этими людьми, опозорившими честь мундира СА, и угрожал немедленной показательной казнью любому ответственному лидеру СА, который из ложно понятого чувства товарищества вовремя не вмешается.

Но к 8 августа СА уже не были частью вспомогательной полиции, организованной Герингом. Недисциплинированность, сила и пугающая независимость штурмовых отрядов поставила их в оппозицию к централизованной власти.

Это было год назад, летом 1933 года.

ГЛАВА 2

Пятница 29 июня 1934 года

Бад-Годесберг, отель «Дреесен»

21.00-21.30

Ко входу в отель «Дреесен» подъезжает автомашина и останавливается так резко, что взвизгивают тормоза. Швейцар еще не успел выйти на ступени, как к ней подлетает полицейский. Из машины выходит пассажир, все узнают в нем Йозефа Геббельса. Нервный, еще более бледный и худой, чем обычно, он быстро вскидывает руку в нацистском приветствии и направляется к Брюкнеру, который вышел ему навстречу. Они обмениваются рукопожатиями, и обер-лейтенант Брюкнер указывает на террасу, где Геббельса ждет Гитлер. Геббельс приглаживает волосы и, хромая, начинает взбираться по ступеням. Вальтер Брейтман видит знакомое костлявое лицо с впалыми щеками и туго натянутой кожей и сверкающие глаза, свидетельствующие о том, что высокопоставленного калеку снедает тревога. Благодаря острому уму, отточенному чувством своей физической неполноценности, Геббельс поднялся от секретаря Грегора Штрассера до признанного мастера нацистской пропаганды. В свое время он устранил босса, предав его. Когда у Гитлера возник конфликт со Штрассером, Геббельс перешел на сторону Гитлера. Министр пропаганды карабкается по ступенькам, волоча больную ногу и обнажив в застывшей улыбке зубы, которые кажутся слишком большими для его тонкого лица. Брейтман отступает назад, чтобы пропустить партийного интеллектуала, маленького, темного, легко возбудимого, совсем не похожего на арийца. Когда он стал министром пропаганды, Alte Kampfer, «старые бойцы» партии, преклонявшиеся перед физической силой, только насмешливо улыбнулись. А штурмовики пели:

Боже всемогущий, ослепи меня.

Может быть, тогда я

В Геббельсе арийца разгляжу.

Геббельс прилетел этим вечером в Годесберг из-за СА. Он приветствует Гитлера, садится рядом с ним и начинает говорить, помогая себе жестами. Канцлер выглядит отстраненным и подозрительным. Он молча слушает, глядя в лицо Геббельсу, чей длинный подбородок и слишком большой рот находятся в постоянном, похожем на конвульсии движении. Геббельс говорит быстро, и каждое его слово сопровождается тиком, от которого на лице появляется гримаса недовольства, обозначенная глубокими и широкими линиями вокруг рта. Адольф Гитлер смотрит и слушает. Позже Геббельс вспоминал этот разговор: «Наблюдая, как он взвешивает все за и против, прежде чем сделать свой нелегкий выбор, я восхищался этим человеком, взвалившим на свои плечи ответственность за судьбу миллионов. На одних весах лежал мир и покой Германии, а на других – судьба людей, с которыми до этого момента он состоял в приятельских отношениях».

Йозеф Геббельс тоже состоит с фюрером в приятельских отношениях, и Гитлер наблюдает за ним. «Хромая утка» партии не принадлежит, как другие, к числу воинских начальников. Он не командует войсками СА или СС. Зато он блестящий тактик, хорошо чувствующий, на чьей стороне будет победа. И еще он интеллектуал, как и Розенберг, один из немногих нацистских лидеров, закончивших университет, – он доктор литературы. Но сразу же после университета его профессиональная карьера закончилась, не успев начаться. Ему не удалось получить пост литературного критика в «Берлинер тагеблат» – еврейской газете, как он ее называл. Циничный и озлобленный, он обратил свой взгляд на нацистов. В этой новой партии, испытывавшей недостаток в одаренных людях, его цинизм и способности были оценены по достоинству. Геббельс был талантливым пропагандистом и организатором, но в первую очередь хорошо знал, как эксплуатировать «социальный» и «радикальный» аспекты партийной программы. Эти формулировки Гитлер придумал вместе с Антоном Дрекслером в 1920 году, приведя их в своей программе из двадцати пяти пунктов, где заявлял, что новая партия не просто националистическая, но и социалистическая. В этих пунктах утверждалось, что «доходы, которые не являются результатом трудовых усилий, должны быть отменены. Следует ликвидировать рабство процентов... работники должны участвовать в прибылях крупных предприятий». В ту пору Геббельс вместе с Грегором Штрассером занимался популяризацией идей первой нацистской программы.

И вот теперь, 29 июня 1934 года, Гитлер внимательно наблюдает за этим левым нацистом, своим другом, который помог ему избавиться от Штрассера и который явился к нему именно в тот момент, когда возникла необходимость сломать хребет тем, и в особенности в рядах СА, кто все еще наивно настаивает на осуществлении второй революции.

Революция чаще всего означает освобождение рабочих мест – тех мест, которые до этого были заняты другими. В Данциге, вскоре после того, как нацисты захватили власть, к Герману Раушнингу, президенту сената этого свободного города, явился один из ветеранов партии и заявил, что хочет получить высокооплачиваемую должность. Он кричал Раушнингу: «Я не хочу больше жить в нищете! Вы можете ждать сколько хотите – под вами не горит! У меня нет работы, поэтому вы дадите мне хорошую должность, и я буду держаться за нее обеими руками, поскольку не желаю возвращаться в свою прежнюю жизнь. Такие, как я, никогда не попадают наверх дважды».

Те штурмовики, которым была обещана националистическая и социалистическая революция, хотели получить все сразу. Они хотели получить то, что им обещали, поскольку среди них были и предприниматели, отпрыски крупных купеческих семей, которые мечтали о власти и богатстве и желали, чтобы революция принесла им прибыль. Более того, нацистская партия, ставшая правящей партией Германии, начинает пополняться вполне «благопристойными» людьми. Гитлер появляется во фраке, а ветеранам, вышедшим из рядов пролетариата, закрадывается в голову мысль, что те, для кого они завоевали победу, оставили их в дураках. Неудачники и недовольные, надеявшиеся выиграть от смены режима, присоединяются к старым бойцам. Они проходят медицинское обследование, принимают присягу и вливаются в ряды штурмовиков. Иногда новобранцев сразу же пускают в долю – когда убивают или арестовывают какого-нибудь человека, это означает, что его место или должность займет другой, а имущество будет распределено между штурмовиками, но и этого им было мало.

Гитлер наблюдает за Геббельсом, который рассказывает фюреру о ситуации в Берлине. Он покинул столицу в такой спешке, что не успел даже повидаться с Герингом. Геббельс полетел в Бонн, где ему сообщили, что Гитлер отправился инспектировать лагеря Трудового фронта. В Эссене он узнал, что Гитлер уехал в отель «Дреесен» в Годесберге, где собирается устроить политическое совещание. И Геббельс тут же отправился в Годесберг.

На другом берегу реки играет оркестр Трудового фронта, чередуя «Песню о Хорсте Весселе» и «Саарскую песню» («Товарищи – наши бойцы, погибшие от рук реакционеров и красных, навсегда останутся с нами – они маршируют в наших рядах») с военными маршами, включая любимый Гитлером «Баденвейлерский марш».

К вечеру похолодало, даже в темноте чувствуется, что небо затянуто тучами и в любой момент может разразиться гроза. Геббельс все еще говорит. Да, в 1926 году он бросил Грегора Штрассера, когда тот отказался от союза нацистской партии с правыми силами, да, он примкнул к Гитлеру, который после провала ноябрьского путча 1923 года понял, что сможет прийти к власти только с помощью консервативных сил и что для этого всю социальную программу надо свести к одному антисемитизму, но можно ли доверять Геббельсу? Не слишком ли долго он якшался с Ремом? Поэтому Гитлер молчит.

Геббельс говорит не умолкая. Он давно уже порвал с Эрнстом Ремом, который в июне 1933 года заявил: «Мы одержали великую победу, которая на поверку оказалась фикцией». Рем по-прежнему является угрозой для партии. «Если средний класс думает, что для обновления государства достаточно просто сменить его эмблему, то он глубоко ошибается. Этого явно недостаточно. И, хотят того представители этого класса или нет, мы будем продолжать свою борьбу. Когда же они наконец поймут, что поставлено на карту, они присоединятся к нам. Но даже если этого и не произойдет, мы будем сражаться без них, а если потребуется, то и против них».

Рем – неисправимый провокатор. Когда Геринг объявил о лицензировании вспомогательной полиции СА, начальник штаба собрал свои войска. Почти год назад, 6 августа 1933 года, в летнюю жару, около 8 тысяч штурмовиков в коричневой форме собрались неподалеку от аэродрома в Темпльхофе, пригороде Берлина. Небо было затянуто облаками, воздух казался тяжелым от духоты и накала страстей. Рем не выбирал выражений, и его выступление было встречено яростными криками одобрения. «Пускай же те люди, которые думают, что СА выполнили свою миссию, – кричал он, – убедятся, что мы еще здесь и никуда отсюда не уйдем, что бы ни случилось!»

Штурмовики выражались еще грубее. «Мы должны очистить этот свинарник, – говорили они, махая сильными руками, привыкшими наносить удары. – Некоторые свиньи слишком много хотят, надо содрать с них шкуру».

Рем не желает отступать. Может быть, он выполняет волю штурмовиков, а может быть, толкает их на конфликт с властью, направляя их гнев в другое русло из опасения, как бы они не уничтожили его самого? Или, быть может, он подогревает их недовольство и надежду поживиться, рассчитывая на их поддержку в своей личной борьбе за власть?

В ноябре 1933 года он снова собирает штурмовиков. В Берлине, затянутом ледяным туманом, отряды СА занимают позиции перед массивным зданием «Спортпаласта». Зал уже полон – здесь собрались 15 тысяч человек сержантского состава СА, весьма представительные в своей коричневой форме. Они приветствуют капитана Рема, поднявшегося на трибуну и начинающего свою речь: «Среди представителей среднего класса раздаются голоса, что СА, мол, себя изжили... Эти господа сильно ошибаются». Слушатели вскакивают с мест и разражаются криками одобрения. «Мы выбьем старый бюрократический дух из этих буржуев, если удастся, то мягкими способами, а если не удастся – то обойдемся и без таких способов». Новые крики одобрения.

После собрания штурмовики разбредаются по соседним улицам и кафе. Скоро, говорят они, начнется вторая революция, настоящая «ночь длинных ножей» – и они ждут ее, но не одни, а со всеми, кто боится, что трудные времена затянутся надолго. Чьи же головы полетят в эту «ночь длинных ножей»? И когда она наступит, эта «ночь», которую с таким нетерпением ждут штурмовики, сами придумавшие для нее название? В начале 1934 года люди напуганы. Захват власти Гитлером чуть больше года назад кажется детским лепетом по сравнению с тем, что готовят коричневорубашечники. «Мы не буржуазный клуб, – напоминает им Рем. – Я хочу командовать не теми, кто слушает лавочников, а революционерами, которые потащат за собой всю страну».

Однако лавочники и вся страна хотят порядка и покоя – разве не поэтому Гитлер получил власть?

Гитлер слушает Геббельса, а на берегу реки разворачивается факельное шествие Молодежного трудового корпуса. Молодые парни маршируют, ритмично выкрикивая лозунги, которые сменяются песнями. Гроза надвигается. В долине между горами уже слышны раскаты грома, а над Бонном темноту, наползающих на Годесберг туч, разрывают голубые вспышки молний. Участники парада, одетые в форму, едва заметные при свете факелов, с их песнями и лозунгами, которые они выкрикивают в темноту рейнской ночи, служат олицетворением порядка и дисциплины. Но капитан Рем еще не сдался.

Он продолжает защищать СА. Во время войны в грязных окопах молодой капитан Рем завоевал себе славу защитника простого солдата – через него они сообщали далеким высокомерным офицерам Генерального штаба о своих нуждах. Теперь его солдаты – коричневорубашечники, которые повторяют его слова, приводящие в ярость старых бойцов: «Сегодня, когда мы выиграли битву, когда победа досталась нам, а антигерманские отбросы лежат у наших ног, вы тоже явились сюда и кричите «Хайль Гитлер!» громче, чем мы, словно вы тоже сражались, вы, скользкие, отвратительные типы, просочившиеся в наши ряды... надеясь поживиться тем, что мы завоевали своею кровью».

Оппортунистов, которые бросились вступать в ряды победоносной нацистской партии, называют специально придуманным термином... «мартовские фиалки». Примазавшись к победе нацистов, они не вызывают у штурмовиков ничего, кроме презрения.

Берегитесь, люди прошлого, —

Вам больше не обидеть старого бойца...

Скоро наступит «ночь длинных ножей», ночь, во время которой будут сведены счеты со стражами реакции, как называют их штурмовики. И Рем не собирается предавать своих людей. 16 апреля 1934 года он выступает в защиту их требований сохранить за ними права, которых министр внутренних дел собирался их лишить.

«В годы борьбы, предшествовавшие нашему приходу к власти, когда нам нужны были сильные люди, к нам приходили и вступали в наши ряды те, кто были не в ладах с законом. Эти люди, состоявшие на учете в полиции, приходили к нам, потому что они надеялись, что служба в СА поможет им смыть их прошлые грехи. Теперь же многим старым бойцам пришлось уйти в отставку из-за этих самых грехов... и это в Третьем рейхе, за который они готовы были отдать свою жизнь... Буржуа никогда не сможет понять, что без этих людей в СА нам не обойтись».

Так говорил Рем, защищая своих бойцов. Весной старые товарищи фюрера почувствовали, что фюрер постепенно меняет к ним отношение, что прежняя симпатия сменяется отчуждением, о чем Рем не замедлил сообщить им со всей безрассудной, прямой, пугающей откровенностью.

Встретив Раушнинга, Рем выпаливает: «Адольф превратился в декадента – он купил себе черный костюм... Он нас всех предал, он якшается только с реакционерами и не доверяет больше старым друзьям».

Этот возглас оскорбленного друга больше похож на жалобу отвергнутого любовника. И эти слова вылетели из уст одного из старейших товарищей Гитлера. Рем, гомосексуалист, испытывает к фюреру чувства более сильные, чем обычно испытывает мужчина к человеку, которому он доверяет. Рем окружил себя молодыми аристократами, которые образуют его блестящую свиту. Это юноши с лицами падших ангелов: барон фон Фалькенхаузен, граф фон Шпрети, князь фон Вальдек – все это адъютанты Рема, который знает, как ублажить преданных помощников, и который слишком много болтает.

Каждое утро он отправляется на верховую прогулку в Тиргартен с одним или двумя спутниками. В свежем апрельском воздухе они едут рысью в сторону Зигезаллее, вдоль которой выстроились статуи тридцати двух прусских монархов. Эта аллея пересекает парк с севера на юг. Потом Рем переводит коня на шаг и, опираясь на стремена и выпятив грудь, начинает разглагольствовать. Всадники проезжают мимо фонтана Врангеля, памятников Гете и Лессингу и, свернув на тропинку, ведущую в Потсдам, по которой люди предпочитают ночью не ходить, пересекают небольшой ручей, текущий в парке.

«Однажды апрельским утром, – вспоминает один из спутников Рема, – мы встретили группу высокопоставленных партийных чиновников. Рем проводил их взглядом и голосом полным презрения и недоверия произнес: «Посмотрите на этих людей. Партия уже больше не политическая сила, она превратилась в семейство старых времен. От людей, подобных этим, может быть, и была какая-то польза до нашей победы, но теперь они стали мертвым грузом. Надо поскорее избавиться от них, только тогда можно будет начинать настоящую революцию».

Голос Рема звенит от возбуждения. Он пускает коня рысью.

– Но как же от них избавиться? – спрашивает его спутник.

– Для этого есть мои штурмовые отряды.

Это было сказано апрельским утром в Тиргартене в 1934 году.

Сторонники Гитлера – те, которые боятся длинных ножей убийц и которых люди большого бизнеса и канцлер считают оплотом порядка и законности, – знают, на что надеются Рем и его СА. А Рем и не скрывает своих надежд. 18 апреля 1934 года человек, к которому Гитлер обращается на «ты» и который командует самой крупной силой в Третьем рейхе, государственный министр и начальник штаба штурмовых отрядов, решает нанести публичный удар. Он созывает в Берлине официальную пресс-конференцию для представителей дипломатических кругов и иностранных корреспондентов. На конференцию явились все журналисты и послы. Когда встает Рем, приземистый и массивный в своей коричневой форме, в зале воцаряется тишина. Все понимают, что Рем на самом деле обращается не к ним, а к Германии, к своим товарищам по партии и Адольфу Гитлеру.

Сначала он говорит о принципах национал-социализма.

«Национал-социализм, – кричит он, – означает духовный разрыв с идеями Французской революции 1789 года». Все это давно известно, все это повторение того, о чем Розенберг, идеолог партии, говорит вот уже много лет. Напряжение ожидания спадает, собравшиеся решают, что переоценили Рема.

Капитан делает паузу. В большом, ярко освещенном зале воздух горяч и тяжел, люди кашляют, скрипят стульями. Через большие окна виден сад, купающийся в лучах прохладного апрельского солнца.

«Я собираюсь рассказать вам о штурмовых отрядах, их задачах и особенностях». В зале мгновенно наступает тишина, все напряженно слушают. «СА – это героическое воплощение воли и идеи немецкой революции». После этого Рем принимается рассказывать об истории организации, которую он возглавляет. «Закон СА, – продолжает он, – очень прост: беспрекословное подчинение Верховному командующему СА Адольфу Гитлеру, и если он прикажет штурмовикам умереть, то они выполнят этот приказ. Все, чем я владею, всю мою кровь, всю мою силу и саму жизнь я отдам за Германию».

Все, что сказал Рем, давно всем известно. Аудитория понимает, что главное впереди. Рем продолжает говорить со своим баварским акцентом; его голос звучит ровно, но сильно – это голос офицера, привыкшего командовать. «Многолетняя борьба за осуществление идей немецкой революции – этапа, который мы сейчас переживаем, – научила нас бдительности. Большой и горький опыт позволяет нам распознавать явных и скрытых врагов новой Германии, под какими бы личинами они ни скрывались».

Означает ли это, что враги новой Германии скрываются под личинами нацистов? Может быть, СА считают своим врагом любого человека? Агрессивная, бестактная фраза Рема пугает всех, кто не является членом штурмовых отрядов.

«Мы совершили не просто националистическую, а национал-социалистическую революцию, – продолжает Рем, – причем в первую очередь социалистическую». Его голос повышается до крика, который режет ухо дипломатам и иностранным журналистам. «Все эти реакционеры, буржуазные конформисты, – вопит Рем, – когда мы думаем о них, нам хочется блевать!» В зале воцаряется тишина, напряженная и недовольная, которая показывает, что только что произнесенные слова и сам тон, которым они были произнесены, здесь совершенно неуместны, что Рем забыл, что он выступает не в «Спортпаласте» и что слушают его не штурмовики, а совсем другие люди.

«СА, – заканчивает он, – это национал-социалистическая революция!» С задних боковых рядов, где стоя слушают Рема сержанты СА, раздаются аплодисменты. Рем садится, и его адъютанты, особенно граф фон Шпрети, горячо поздравляют его.

Теперь, на террасе отеля «Дреесен», Геббельс и Гитлер вспоминают об этой речи, хотя и не ссылаются на нее напрямую. В этом нет нужды – Гитлер хорошо помнит слова Рема.

Неожиданно разражается гроза. На террасу падают первые крупные капли дождя, налетает свежий ветер, поднимая небольшие фонтанчики пыли. Поблизости раздается удар грома, и на сад перед террасой обрушивается сильный ливень, от которого сгибаются деревья и кусты. Все бегут в укрытие, за исключением Гитлера и Геббельса. Фюрер медленно встает, тряся головой, и смеется, откидывая назад мокрые волосы. Геббельс тоже смеется и, шагая рядом с ним, делает широкие жесты.

Снаружи, перед отелем, с еще большим энтузиазмом, чем раньше, звучит пение, словно молодые парни, собравшиеся там, решили продемонстрировать, сколько в них энергии и выносливости. Вдруг ветер стихает, также неожиданно, как и начался, падают последние капли, и в природе снова воцаряется покой. От мокрой земли исходит неожиданная, пробуждающая силы свежесть.

Для фюрера и Геббельса вносят сухие стулья. Когда Гитлер вновь выходит на террасу, толпа встречает его появление восторженными криками. Гитлер отвечает почти механическим приветствием. Толпа снова взрывается криками. Позже, вспоминая этот вечер, Геббельс писал: «Фюрер пребывал в серьезном, задумчивом настроении. Он смотрел в ясную темноту ночи, которая после очищающей грозы мирно раскинулась над широким, гармоничным ландшафтом».

Гитлер и Геббельс продолжают свой разговор. Время от времени появляется Брюкнер, который передает Гитлеру поступившие сообщения. Кто верен канцлеру, а кто готов изменить? Разве Рем не подтвердил клятвы верности 20 апреля после своей речи перед представителями дипломатического корпуса? Это было сделано по случаю сорокапятилетия Гитлера. По всей Германии проводились праздники, произносились речи, молодежные клубы организовали парады, а на партийных собраниях под огромными портретами фюрера ораторы призывали собравшихся кричать «Хайль Гитлер!». Все эти мероприятия организовало министерство пропаганды под руководством Геббельса. В тот день Рем произносил панегирики в адрес Гитлера. «Адольф Гитлер, верховный вождь СА... Для нас всегда было, есть и будет наивысшим счастьем и гордостью находиться среди самых верных его соратников, на которых он может опереться во времена побед, а самое главное – поражений. Да здравствует Адольф Гитлер, фюрер всех немцев, верховный вождь СА!» Кто же все-таки Рем на самом деле – лицемер и интриган или враг, но не столько самого Гитлера, сколько тех, кого штурмовики привыкли называть реакционерами?

Гитлер должен сделать свой выбор, и Геббельс приехал сюда, чтобы развеять все его сомнения. Более того, он явился, чтобы сразу же увидеть, что этот выбор сделан.

К обер-лейтенанту Вильгельму Брюкнеру подходит эсэсовец и что-то тихонько ему говорит. Адъютант фюрера быстро встает и удаляется в глубь отеля. Геббельс замолкает. Вместе с канцлером они ждут возвращения Брюкнера. Тот появляется с телеграммой, которую прислал рейхсминистр Геринг. Канцлер читает ее и передает Геббельсу. В Берлине Карл Эрнст, обергруппенфюрер СА, в пятницу 29 июля, начиная со второй половины дня, привел своих штурмовиков в состояние боевой готовности. Геббельс подтверждает это известие. Он и сам собирался сообщить об этом фюреру. Сообщение очень серьезное. Неужели СА собираются приступить к решительным действиям в столице? Неужели это начало той самой «ночи длинных ножей», о которой так много говорили штурмовики? Карл Эрнст очень решительный человек, один из тех лидеров СА, которые поднялись к власти из самых низов, убивая по приказу партии ее врагов. По мере увеличения силы и богатства моральных принципов у этих людей становилось все меньше и меньше. Теперь эти убийцы дорвались до власти.

Карлу Эрнсту нет еще тридцати пяти, а он уже командует армией в 250 тысяч человек. Бывший швейцар в отеле, а потом официант в кафе, он носит теперь блестящую форму, увешанную медалями и знаками отличия. Фуражка обергруппенфюрера на его большой вульгарной голове всегда лихо заломлена набок. Это голова малолетнего преступника, чьи толстые губы свидетельствуют о ненасытном аппетите. Он любит соблазнять наследниц семей высшего берлинского света. Поговаривают, что он такой же гомосексуалист, как и Рем. Когда он посещает заброшенные склады и подвалы, превращенные СА в бункеры, где штурмовики занимаются исправлением непокорных, его глаза загораются, а с уст слетает циничный смешок. Люди Эрнста не боятся наказания: грабежи, убийства, изнасилования – все это политические дела, и Эрнст гарантирует своим головорезам защиту. Жители Берлина боятся его, для некоторых он обыкновенный садист, убийца, превратившийся в ответственного чиновника, представителя порядка и государства. Тем не менее его принимают в высшем свете, его постоянно видят в обществе Августа-Вильгельма Прусского, четвертого сына кайзера. Таков человек, только что объявивший в своих войсках состояние боевой готовности. И он недоволен тем, что коричневорубашечники устроили заговор?

Еще в конце апреля Эрнст конфиденциально обсуждал свои проблемы в совсем не подходящем для этого месте. Он принял французского военного атташе генерала Ренондо, что принесло этому искателю приключений глубокое удовлетворение и способствовало успеху его предприятия. Эрнст хвастался перед генералом своими прошлыми подвигами и новыми обязанностями. Их частный разговор продолжался более двух часов. «Он рассказал мне, – писал генерал, – о многих эпизодах своей карьеры, которая только началась, но которая до момента захвата власти Гитлером была очень смелой и рискованной». Как и многие старые бойцы, Эрнст был неутомим.

«Я сказал ему, – продолжает генерал Ренондо, – что его нынешние обязанности, вероятно, кажутся ему более легкими, чем те, что приходилось выполнять раньше. Но он ответил: «Вы ошибаетесь. Мы много обещали, а эти обещания очень трудно выполнить. Мы должны успокоить нетерпеливых и безрассудных. Я конечно же в первую очередь позаботился о своих старых товарищах, которые сражались рядом со мной. Они все получили работу. Но на их место пришли другие, а с ними не так-то просто». Генерал Ренондо добавляет: «Это признание одного из самых активных штурмовиков из тех, что я встречал, показалось мне очень важным».

И вот, если верить Герингу и Геббельсу, недовольные берлинские штурмовики приведены в состояние боевой готовности и готовы к сражению.

Тишину, царящую в отеле «Дреесен», снова нарушает рев мотоцикла – пришло еще одно сообщение от Геринга о ситуации в Берлине и Мюнхене. В Мюнхене штурмовики тоже подняты по тревоге. Канцлер перечитывает послание, но ничего не говорит. Геббельс, сидевший напротив него, позже вспоминал: «Фюрер, как это всегда бывало в сложных и опасных ситуациях, снова поступил в соответствии со своим старым принципом – говорить только то, что совершенно необходимо, и только тому, кто должен это знать». Гитлер ничего не сказал Геббельсу – он еще не стал для него близким человеком, которому можно было бы доверить самые сокровенные мысли. Гитлер диктует ответ Герингу.

Весь этот день, 29 июня, фюрер обменивается посланиями с Германом Вильгельмом Герингом, всякий раз по воздуху. Самолеты вылетают в Темпльхоф из аэропорта в Эссене либо из Хангелара, расположенного рядом с Бонном. В берлинском аэропорту их встречает посыльный. Геринг шлет свои ответы тем же самым путем, сочетая секретность со скоростью, что соответствует стилю, очень подходящему этому человеку, который сочетает обязанности министра без портфеля в правительстве Гитлера, министра внутренних дел Пруссии и воздушного комиссара рейха. Канцлер знает, что ему нечего опасаться рейхсминистра – он никогда не пойдет на союз с Ремом, начальником штаба СА.

В высших нацистских кругах было известно, и Гитлер прекрасно это знает, что 15 сентября 1933 года между ними произошло столкновение, которое, однако, не вылилось в открытый скандал. Герман Геринг пожелал принять крупный парад нацистских войск в день открытия первой сессии нового Государственного совета, он хотел, чтобы отряды СС и СА маршировали мимо него одного. Но Рем и Карл Эрнст, которых он собирался отстранить от участия в параде, дали Герингу понять, что если они не появятся на трибуне, то в рядах коричневорубашечников не будет порядка, а это выставит его в смешном свете. Герингу пришлось уступить. В параде приняло участие 100 тысяч человек в коричневых и черных рубашках, и все они прошли мимо трех нацистских лидеров. Эрнст и Рем заставили Геринга уступить, но он был не из тех людей, которые прощают подобные оскорбления, тем более что его неприязнь к Рему имела давние корни. Она зародилась много лет назад и базировалась на гораздо более прочном основании, чем простое соперничество на параде.

И с Карлом Эрнстом у Геринга были давние счеты, старые обиды и общая вина.

21 сентября 1933 года, в тот день, когда в Верховном суде Лейпцига началось слушание по делу Маринуса ван дер Люббе и коммунистов, обвинявшихся в поджоге Рейхстага в феврале 1933 года, в крупном берлинском отеле состоялся праздник СА. Штурмовики перепились и затянули песни – они положили друг другу руки на плечи и принялись раскачиваться в такт мелодиям. В углу зала стоял обергруппенфюрер Карл Эрнст. Он беседовал с окружавшими его льстецами, которые выражали ему свое восхищение. Кто-то заговорил о начале суда над коммунистом Димитровым, и все принялись обсуждать причины поджога Рейхстага, но никто и словом не обмолвился о причастности к этому делу Геринга или Рема. Рем в день поджога был готов передать в распоряжение рейхсминистра отряд штурмовиков. Они должны были поджечь здание парламента в качестве предлога для репрессий, которые нацисты собирались развязать через месяц после своего прихода к власти.

Обергруппенфюрер Эрнст громко рассмеялся, собравшиеся удивленно посмотрели на него и замолчали. «Если я скажу, что это я поджег Рейхстаг, то окажусь круглым дураком, – крикнул он, – а если скажу, что не поджигал, то буду обманщиком!» И он снова рассмеялся. Подобные признания всегда очень опасны. Эрнст и Геринг имеют причины не доверять друг другу, причем Эрнст – в гораздо большей степени, поскольку он знает, что Геринг не терпит препятствий на своем пути.

Еще в годы Первой мировой войны блестящий боевой летчик с тяжелым взглядом и красивыми, правильными чертами лица был известен среди сослуживцев как человек, который любой ценой достигает своей цели. Это был строгий и властный офицер; позже лейтенант Карл Боденшанц писал, что «это проскальзывало во всех его жестах и в манере говорить». Как летчик, сбивший большое число самолетов противника, Геринг имел много боевых наград – Железный крест, орден Зерингенского льва с мечами и конечно же орден «За заслуги» – высшую награду в немецкой армии. Как командир Рихтхофенской эскадрильи, он был готов расстреливать революционеров на месте.

После заключения перемирия Геринг, блестящий ас, вошел в группу офицеров, которые оказывали сопротивление новому режиму. Он заявил о своих убеждениях в опере, в Берлине, перебив генерала Вильгельма Рейнхарда, военного министра. «Товарищи, – крикнул он, – сохраните в себе ненависть, прочную, неиссякаемую ненависть! Ничего другого эти скоты, которые обесчестили Германию, не заслуживают... Наступит день, когда мы прогоним их прочь из нашей любимой Германии. Готовьтесь к этому дню. Вооружайтесь. Делайте все, чтобы этот день наступил как можно скорее».

Вскоре после этого Геринг ушел из армии, отказавшись служить республиканскому правительству. Он утроился на работу в авиационную промышленность, много разъезжал и в Швеции познакомился с Карин фон Канцов. Классическая красавица с обворожительными, мягкими и грациозными манерами, она была женой шведского аристократа. Геринг влюбился в нее. Это был очень страстный роман. Они поженились и уехали в Германию. Они были влюблены друг в друга и не скрывали своих патриотических чувств. Вскоре после возвращения Геринг познакомился в Мюнхене с Гитлером. «Долгое время, – писал Геринг, – он искал вождя, прославившегося во время войны... который, благодаря этому, обладал бы огромным авторитетом в народе. Тот факт, что я отдал себя в его распоряжение (я – командир Рихтхофенской эскадрильи), показался ему подарком судьбы».

Герман Геринг очень быстро сделался командиром штурмовых отрядов, созданных Эрнстом Ремом. Так впервые пересеклись их пути. Но Геринг, национальный герой, окруженный всенародной любовью, Геринг, связанный с консервативными кругами армии и аристократии, женатый на богатой шведской графине, – Геринг очень сильно отличался от Рема, бывшего фронтового офицера. С самого начала Геринг стал связующим звеном между Гитлером и консервативными слоями общества, а также силой, которую тот мог противопоставить Рему, натравливая их друг на друга, чтобы не попасть в полную зависимость к одному из них.

Герингу пришлось дорого заплатить за вступление в нацистскую партию и за те должности, которые он там занимал. Во время неудачного путча 9 ноября 1923 года штурмовики шли строем по улице, а гитлеровские телохранители кричали полицейским, державшим оружие на изготовку: «Не стрелять! Идет генерал Людендорф!» Но вот загремели первые выстрелы, и Герман Геринг упал, серьезно раненный в пах. Его затащили в парадное и оказали первую помощь. Он потерял много крови, но спасся от ареста. Однако его рана долго не заживала, и, чтобы уменьшить боль, ему стали давать морфий, дозы которого приходилось постоянно увеличивать. От этого он страшно растолстел, лицо его обрюзгло, а стальные глаза утратили свой блеск. Стройный, властный офицер 1918 года превратился в наркомана, страдающего эпилептическими припадками, во время которых ему приходилось ложиться в больницу. Однако он сумел взять себя в руки, прошел несколько курсов лечения от наркотической зависимости и занялся политикой. Депутат рейхстага, агент нацистов в высших финансовых и военных кругах, он вскоре был избран президентом парламента и министром внутренних дел в прусском правительстве.

Энергичный, в полном расцвете сил, Геринг захотел теперь утвердить свою личную власть. Для такого человека, как он, которому недостаточно было одних красивых слов и который видел, как в уличных драках выковалась сила нацистов, власть означала в первую очередь наличие в его подчинении вооруженных отрядов, особенно после того, как Рем стал начальником штаба СА.

Но Геринг всегда был очень осторожен. Он прекрасно знал, что было бы глупо вступать в открытую борьбу с соперником, под началом которого находится миллион бойцов. Геринг боролся против Рема, а также против врагов нацистов косвенным путем.

«Немецкие братья, – кричал он 3 мая 1933 года на митинге во Франкфурте, – никакая бюрократия не сможет меня остановить! Сегодня меня интересует в первую очередь справедливость. Моя миссия заключается в том, чтобы уничтожать и истреблять врагов... я не могу вести эту борьбу – борьбу не на жизнь, а на смерть – силами одной только полиции, которая находится в моем распоряжении. Я буду бороться вместе с теми, кто стоит сейчас передо мной, – людьми в коричневой форме». Чтобы стать полицейскими, 25 тысячам штурмовиков и 15 тысячам эсэсовцев достаточно было только повязать белые повязки на рукава своих коричневых и черных рубашек. Тем не менее власть Эрнста Рема надо уменьшить, ибо Рем постоянно твердит о ликвидации реакционеров, а Геринг свой человек среди магнатов Рура, прусских землевладельцев и офицеров Генерального штаба.

Кроме того, в своих прусских владениях Геринг ежедневно ощущает, как велика власть штурмовиков. Советники СА прикреплены ко всем административным департаментам, прусские полицейские префекты носят форму СА – все эти люди, наделенные властью, находятся вне контроля Геринга.

Поэтому рейхсминистр маневрирует. Получив власть в Пруссии, он тут же создает специальный отдел полиции под командованием Рудольфа Дильса. Этот отдел был сформирован на базе существующей в Берлинской префектуре секции 1А. Дильс – способный и энергичный человек. Он привлек к работе в отделе специалистов по разведке и молодых, знающих криминалистов и создал политическое информационное бюро, которое в будущем превратится в государственную тайную полицию. Отдел разрастается, в него приходят новые специалисты, которым предоставляется полная свобода действий. Они имеют право совершать действия, нарушающие конституцию Германии. Вскоре отдел Дильса покидает здание на Александрплац и обосновывается в «Карл-Либкнехт-Хаус», бывшей штаб-квартире коммунистической партии, и на Принц-Альбрехт-штрассе, 8, рядом с домом Геринга. С тех пор отдел Дильса будет известен под своим официальным названием, которое долго будет похоронным звоном звучать по всему миру, – Geheime Staatspolizei, или гестапо. Руководителем его стал Герман Геринг.

Гиммлер, Гейдрих и СС

Герингу и гестапо сразу пришлось защищать свою власть от СА, чьи тюрьмы очищал Дильс, и от СС, руководителем которого был теневой рейхсфюрер СС Генрих Гиммлер. Геринг очень быстро понял, что не сможет одновременно бороться с Ремом и Гиммлером и что ему надо выбирать между ними. Однажды в октябре 1933 года Дильс вошел в свой кабинет и увидел, что Герберт Пакенбуш, один из доверенных агентов группенфюрера Карла Далюега, роется в его бумагах. Он велел арестовать Пакенбуша, но на следующее утро, после разговора с Далюегом, Геринг велел освободить его. Рудольф Дильс мгновенно все оценил: его шеф решил заключить союз с Гиммлером.

Рейсфюрер СС Гиммлер теоретически подчинен Рему. Каждый год, не пропустив ни одного, он приносит ему клятву верности.

«Как солдат и друг, я желаю вам всего, что вы можете пожелать от своих подчиненных, – писал Рему Гиммлер. – Я горжусь и всегда буду гордиться тем, что считаюсь одним из самых верных ваших последователей».

Но такая преданность – гарантия ревности и амбиций.

Гиммлер поднялся очень быстро. Его эсэсовцы в черной форме с эмблемой мертвой головы – это солдаты, отобранные самым тщательным образом. В СС принимают далеко не всех, и дисциплина там строжайшая. В Берлине появилась даже поговорка: в СС не разговаривают, а действуют. Пусть уличными драками и демонстрацией грубой силы занимаются штурмовики, эсэсовцы такой ерундой не занимаются. Они представляют собой прочный, непробиваемый щит, который по-настоящему защищает партию. Каждый нацистский лидер имеет персонального охранника из СС, на рукаве которого белыми буквами вышита фамилия того человека, которого он должен охранять. Эти милиционеры в черной форме – на самом деле элитарные, теневые господа, реальная власть которых (тайная и очень эффективная) постоянно возрастает. Сам рейхсфюрер Гиммлер как-то сравнил их с СА. Штурмовики – это простые солдаты, а СС – элитная гвардия. Такая гвардия существовала во все времена. Она была у персов, у греков, у Цезаря, Наполеона и старого Фрица. Для новой Германии элитной гвардией стали СС.

Гиммлер – холодный реалист, который прекрасно понимает, зачем нужна полиция, и добавляет к диктатуре СС политическую полицию Баварии. Он нашел для нее руководителя – бывшего морского офицера, уволенного из ВМС, Рейнхарда Тристана Эугена Гейдриха. Этот холодный соблазнитель с телом атлета и ястребиным носом, придающим его лицу хищное выражение, поплатился карьерой за любовную интрижку. Вызванный на суд чести адмиралом Эрихом Редером, Гейдрих откровенно рассказал о своем романе и даже назвал имя любовницы. Его поведение так сильно оскорбляло честь морского офицера, что суд вынес приговор без права обжалования: «немедленное увольнение со службы за скандальное поведение». Гейдриху оставалось только одно – вступить в ряды СС. 14 июня 1931 года он встретился с рейхсфюрером СС Гиммлером и 5 октября поступил к нему на службу в чине штурмфюрера. В его задачу входило организовать разведывательный отдел. В этом качестве Гейдрих творил чудеса, расчетливый и скрытный перфекционист, он организовал СД – тайную службу СС. Гиммлер считал Гейдриха прирожденным разведчиком, с умом способным распутать любую нить и завязать ее снова в том самом месте, где это было нужно ему. Гейдрих хочет следить и шпионить за всеми. Его заветная мечта – сделать СД всемогущей разведывательной службой нацистской партии. И ему это удалось.

Гиммлер, идеолог партии, и Гейдрих, прекрасный организатор, опутали все земли Германии сетью секретных полицейских агентов и поставили ее на службу Гитлеру и себе. Эта сеть дублировала официальные организации и их функционеров. Вскоре Гиммлер и Гейдрих контролировали уже тайную полицию не только Пруссии, но и всей Германии.

И вот Геринг решил вступить в союз с ними. Рудольф Дильс встревожился. Он вступил в открытый конфликт с СС, и его вскоре убрали. Хорошо зная методы работы этой организации, он бежал в Англию. Тем не менее власть Геринга над полицией еще не была уничтожена – он был готов к решительной схватке. Дильсу было разрешено вернуться в Берлин, а указом от 9 ноября 1933 года позволено носить форму штандартенфюрера СС, в знак того, что соглашение достигнуто и прошлое предано забвению.

Но тайная борьба не закончилась. Гейдрих продолжал подкапываться под другие службы и создавать свою сеть. Его поддерживает министр внутренних дел Вильгельм Фрик, мечтающий объединить полицию всех немецких земель. Герингу приходится уступать, дюйм за дюймом, ибо он нуждается в Гиммлере, Гейдрихе и СС для борьбы с Ремом и его растущими СА. Штурмовики причиняют полиции все больше беспокойства и тревог, маршируя по городам Германии в темных колоннах, впереди которых идут барабанщики и горнисты, и громко крича о необходимости новой революции.

В апреле 1934 года Гиммлер достиг своей цели – 10-го числа, в сопровождении Гейдриха и Геринга, он посещает штаб-квартиру гестапо на Принц-Альбрехт-штрассе, 8. Он только что получил контроль над тайной полицией Пруссии. Рудольф Дильс уволен и назначен правительственным резидентом в Кельне. К 20 апреля Гиммлер и Гейдрих обрели контроль над всем аппаратом секретной службы в Германии. Гиммлер и Гейдрих разделили роли и функции: рейхсфюрер стал главой и инспектором государственной тайной полиции (гестапо), а Гейдрих, как представитель фюрера, возглавил руководство администрацией гестапо. Гейдрих сохранил за собой руководство СД, которая стала официальной разведывательной службой партии. Таким образом, в подчинении у Гиммлера и Гейдриха оказалась полицейская служба, контролировавшая всю Германию и нацистскую партию.

«Теперь репрессии только усилятся», – писала газета «Национал цайтунг». Чтобы подчеркнуть, что за СА тоже будут следить, газета сообщает: «Термин «враги народа» относится не только к агентам большевиков и агитаторам. Он включает в себя и тех, кто словом или делом ставит под угрозу само существование рейха, не важно, какими бы намерениями они ни руководствовались».

Далее автор статьи пишет о репрессиях, не оставляя камня на камне от слухов о том, что режим в предыдущие месяцы несколько смягчился: «Сразу после революции наши враги не подвергались особым гонениям. В первые недели наблюдались лишь отдельные случаи жестокого обращения с ними, но теперь всякого рода агитаторам, клеветникам, саботажникам и любителям позлословить грозит не только предупредительное заключение в концлагерь на сроки разной продолжительности. Оно их не слишком пугало, но теперь все изменится. Мы не будем никого пытать, мы будем сразу расстреливать, и начнем с коммунистов».

Таким образом, агитаторам пригрозили расстрелом. Штурмовики были честно предупреждены, и Геринг мог поздравить себя, что выбрал себе в союзники рейхсфюрера СС.

В Нюрнберге, поглядывая на судей союзников со своим обычным высокомерием, Геринг расскажет, как он отреагировал в апреле 1934 года на решение Гитлера доверить руководство гестапо Гиммлеру и Гейдриху. «В то время, – сказал он, – я не стал открыто протестовать против решения Гитлера, хотя оно было мне неприятно, ибо я сам рассчитывал возглавить тайную полицию. Но когда фюрер попросил меня согласиться, объяснив, что он сделал это для того, чтобы наша борьба с врагами рейха шла равномерно по всему государству, я передал полицию Гиммлеру, который подчинил ее Гейдриху».

Таким образом, Гиммлер достиг своей цели, и Рем должен был теперь считаться с подчиненным, чья обширная власть была тайной, а сеть агентов, которую он создал, охватывала всю Германию. Геринг, которому пришлось уступить и который знал, что приобрел в лице Гиммлера союзника в борьбе против Рема, тем не менее не доверял ему. Он быстро создал свою личную полицию, новую преторианскую гвардию, Ландзполицайгруп, которая вселилась в помещение в Лихтерфельде, неподалеку от Берлина.

Теперь Геринг почувствовал себя спокойнее. В своем роскошном доме на Кайзердам он принимает членов королевской семьи. Он двигается легко и непринужденно, несмотря на свои сто двадцать семь килограммов, и показывает всем портрет жены Карин, которая умерла от истощения и нервного напряжения во время его борьбы за власть и память о которой он чтит с преувеличенной искренностью.

Гитлер достойно наградил его за службу. В дополнение к своим министерским обязанностям, Геринг, как главноуправляющий охотой на волков и водными и лесными богатствами рейха, отвечает за охрану природы. Он издает четко сформулированные указы и претворяет их в жизнь во владениях, которые даровал самому себе в округе Шорфхайде, недалеко от Вакерзее. Он строит здесь целый комплекс: охотничий домик, феодальную резиденцию, храм и мавзолей (куда он задумал перенести останки своей жены). Все это получает название Каринхалл. Здесь, на холмистой равнине, где холодные ветры гонят клочья тумана мимо темных деревьев, он с королевским размахом развлекает своих гостей, как могущественный и способный вельможа рейха. Но Геринг, которого Ялмар Шахт, финансовый волшебник страны, характеризует как «человека, который совсем не разбирался в вопросах, касавшихся его положения как государственного мужа», очень хорошо знает, кто его враги.

Первый его враг – Рем. Герингу придется избавиться от него, если он хочет без помех наслаждаться властью, богатством и громкими титулами. А он очень любит титулы: его только что произвели в генералы. По мнению Шахта, это очень смешно. «Его поведение было столь театральным, что на ум приходило сравнение с Нероном. Дама, которая пила чай со второй женой Геринга, вспоминает, что фельдмаршал явился к ним в одеянии, чем-то напоминающем римскую тогу, и сандалиях, украшенных бриллиантами. Его пальцы были унизаны кольцами, а тело с головы до ног сверкало драгоценными камнями. Лицо его было накрашено, а на губах губная помада».

Смешно? Шахт добавляет: «Я называл Гитлера аморальным человеком. Геринга же можно было назвать безнравственным и преступным». Один из близких родственников Германа Геринга выразился очень точно: «С его беспринципностью он мог бы танцевать и на трупе».

Герман Геринг, Генрих Гиммлер, Рейнхард Гейдрих, Рем, Эрнст и СА имеют все основания не доверять друг другу.

В течение всей пятницы 29 июня 1934 года Геринг поддерживает связь с Гитлером. Он только что прислал ему самолетом новое сообщение.

ГЛАВА 3

Пятница 29 июня 1934 года

Бад-Годесберг, отель «Дреесен»

21.30-22.00

Геббельс наблюдает за Гитлером, читающим последнее послание. Позже он вспоминал, что уже по выражению лица фюрера догадался, что новости из Берлина и Мюнхена очень серьезные. Геринг и Гиммлер докладывают о состоянии боевой готовности СА и приготовлениях в отрядах. «Но он был тверд в своем намерении действовать без жалости, чтобы разгромить бунт реакционеров, которые, прикрываясь лозунгами о второй революции, планировали нарушить закон и узы верности, связывавшие их с фюрером и партией, и ввергнуть страну в беспорядки, последствия которых невозможно было предсказать».

Неужели Геббельс и вправду верил в опасность, о которой заговорил, просмотрев послание, присланное фюреру Герингом из Берлина, и подтвердив, что все это правда? Он был достаточно умен, чтобы понимать, что в ту ночь, 29 июня, он должен был искренне верить в реальность заговора, если хотел и дальше оставаться нацистским лидером и министром. Он мог поздравить себя с тем, что он, протеже Геринга, Гиммлера и Гейдриха, оказался в тени Гитлера, правильно выбрав в свое время, к чьему лагерю пристать.

В течение нескольких месяцев были уже заметны признаки приближающейся грозы, и Геббельс хорошо их видел. Как опытный жонглер словами, он хорошо знал им цену. Первые тревожные звонки прозвучали почти год назад, 6 июля 1933 года.

В тот день Гитлер принял в Канцелярии рейхсштатгальтеров (руководителей партийных округов). Когда фюрер вошел в большой мраморный зал, все магнаты власти и положения вскочили на ноги и вытянули руки в нацистском приветствии. Это было одно из тех собраний в военном стиле, которые Адольф Гитлер любил больше всего. Его голос звучал громко и грубо, словно он говорил не для собравшихся в зале, а для тех миллионов коричневорубашечников, которых не успокоил приход нацистов к власти.

«Революция, – говорил фюрер, – это временное состояние, мы не должны позволить ей превратиться в постоянное. Надо направить бурный поток революции в твердое русло эволюции». Это было равносильно тому, чтобы сказать, что революция закончена, что второй уже не будет.

16 июля он произнес в Лейпциге новую речь и выразился там еще откровеннее: «Революции с удачным началом – гораздо более частая вещь, чем те, которые вовремя завершились».

Нет сомнений, что именно эти речи и подсказали Геббельсу, что ему надо быть очень осторожным в своих отношениях с Ремом и СА.

Впрочем, надо ли торопиться? Рем еще очень влиятелен, а сам Гитлер действует крайне осторожно. Личное письмо, обращение на «ты» и обнародование в декабре 1933 года закона об единстве партии и государства, включение Рема в состав правительства в ранге начальника штаба СА – вся эта игра еще в самом разгаре.

Вместе с Ремом в правительство в качестве первого личного секретаря фюрера вошел и Гесс – странный человек с асимметричным лицом, который служил Гитлеру секретарем в ту пору, когда он, находясь в Ландсбергской тюрьме, писал свою книгу «Майн кампф». Как личный представитель фюрера, пользующийся его безграничным доверием, Рудольф Гесс, напоминавший фанатика-прорицателя, стал в партии вторым человеком после Гитлера.

Рудольф Гесс высказывается против методов СА. «Каждый национал-социалист должен понимать, что жестокое обращение с врагами свидетельствует о еврейско-большевистском складе ума и демонстрирует качества, совершенно недостойные национал-социалиста». Интересно, как человек вроде обергруппенфюрера Карла Эрнста, который смеялся в лицо пытаемым им узникам, отнесся к подобному заявлению?

Естественно, требование Гесса применять только «корректные» методы наказания не следует понимать слишком буквально. Геббельс прекрасно понял, что слова Гесса – просто эффективный способ отмежеваться от СА. Он хотел заставить их подчиниться нацистскому правительству и требовал, чтобы даже в жестокости они сохраняли порядок и методичность, которые к тому времени стали уже отличительной чертой гестапо и СС.

Предупреждения, направленные штурмовикам, появлялись все чаще и становились все более явными, но Геббельс не присоединил своего голоса к хору сторонников порядка. Он ждет, наблюдая за тем, какую позицию займут соперники, и вскоре ему становится все понятно. Геринг объявляет СА вспомогательной полицией и заявляет: «В тот самый момент, когда фюрер и канцлер национал-социалистического государства решит, что революция закончилась и начался период национал-социалистической реконструкции, всякое действие, нарушающее закон, вне зависимости от того, кто его совершит, будет безжалостно караться».

Фрик, министр внутренних дел, был еще более категоричен. «Самая важная задача для правительства рейха сейчас, – пишет он, – это консолидация абсолютной идеологической и экономической власти, сосредоточенной в наших руках. Но мы не сможем достичь успеха в этом начинании, если будут продолжаться разговоры о «следующей фазе революции» или о «второй революции». Эти слова – прямой выпад в адрес СА. Фрик заканчивает прямой угрозой: «Всякий, кто будет продолжать говорить об этом, должен зарубить себе на носу, что подобные разговоры – это бунт против самого Гитлера и что с подобными людьми будут обращаться как с изменниками». Это было написано 11 июля 1933 года.

Месяцы идут, и на штурмовиков поступает все больше и больше жалоб. Геббельс следит за всеми обвинениями в преступлениях (скрытых и явных), которые старая немецкая бюрократия, сплотившаяся вокруг национал-социализма и влиятельных лидеров партии (Геринга и Гесса), выдвигает против СА и ее руководителя.

6 октября Фрик потребовал от судов, чтобы они не отклоняли иски против штурмовиков, нарушивших закон. Далее министр внутренних дел сказал: «Административные функции национал-социалистического государства и полиции не должны больше нарушаться недопустимым вмешательством СА. Любые предосудительные действия членов СА должны стать объектом самого энергичного преследования».

Геббельс хорошо понимал, в чем заключается смысл этого заявления, – нужно поставить СА на место. Через несколько месяцев, 24 февраля 1934 года, после того как Рем стал министром, в газете «Фелькишер беобахтер» появилось новое предупреждение Гесса: «Все члены СА – бойцы партии, точно так же, как и все политические лидеры или вожди гитлерюгенда... Нет никаких причин, да и в будущем не будет, для их независимого существования».

Рему и штурмовикам придется подчиниться. Они могут и дальше распевать:

Слушайте, вы, люди ушедшего прошлого, —

Вам не удастся больше оскорбить старого бойца,

но пространство для их маневра значительно сузилось. Геббельс наблюдает, как они пытаются исправить положение, но ничего не предпринимает. У него прочное положение в Берлине, партии и правительстве, которое позволяет быть в курсе всех интриг и заговоров. Более того, он поддерживает связь с Эрнстом Ремом и внимательно слушает его, надеясь уловить в словах начальника штаба то, что выдало бы его истинные намерения: «Мы должны полностью подчинить Германию себе, сделать ее ein totaler SA-Staat»[2]. Рем исключительно упрям.

Геббельс также следит за тем, как Гиммлер прибирает к рукам тайную полицию. Он знает, что Рем – очень самоуверенный, оптимистичный и доверчивый человек. Гиммлер его старый друг еще с героических времен Мюнхена 1922 – 1923 годов. В ту пору Гиммлер принадлежал к Рейхскригсфлагге (знаменосцам партии). Во время путча он был на баррикадах и держал в руках флаг партии. Рем любит своего старого друга Гиммлера. Рост рядов СС его не беспокоит. Он считает совершенно нормальным, если некоторые штурмовики переходят служить в СС, так как знает, что численность СС никогда не превысит десяти процентов от численности СА. Более того, весной 1934 года Геббельс узнает от своих осведомителей, что Рем и Гиммлер тайно встречались.

Рем и Гиммлер

В последние дни февраля несколько служебных машин отправились из Берлина в город Ратеноу, расположенный в семидесяти шести километрах от столицы. Они быстро промчались по улицам этого маленького городка, когда рабочие завода оптических инструментов садились на велосипеды и отправлялись на обед. Машины остановились у входа в поместье Грос-Вудик, принадлежавшее фон Гонтарду.

Из машины Рема вышли штандартенфюрер СА граф фон Шпрети, адъютант с девичьим лицом (последняя любовь Рема), группенфюрер СС Бергман, старший адъютант Рема, и, наконец, Рольф Райнер, его личный секретарь.

Из второй машины вышли Гиммлер и его адъютант оберштурмбаннфюрер СС Карл Вольф. Группа людей в коричневой и черной форме медленно направилась к дому. Они планировали пообедать здесь, разговор велся в дружеских тонах. Рем даже фамильярно взял Гиммлера под руку.

За столом разговор стал более резким. Рем, который много съел и много выпил, разговаривал с Гиммлером не допускающим возражения тоном и заявил, что СС – консервативная организация, что она защищает «реакцию» и нижние слои среднего класса. Гиммлер молча слушал его – он не привык, чтобы на него нападали на публике. Тогда его адъютант Карл Вольф, как он вспоминал через много лет, принялся защищать своего начальника и СС.

Геббельс и другие лидеры партии, и прежде всего Геринг, хорошо знали об этой встрече и ее цели. Гиммлер, как и прежде, внешне остается верным сторонником Рема, но его полицейская сеть непрерывно разрастается. Геринг общается с Ремом через посредников, особенно через Пили Кернера, который выполняет роль офицера связи между «сумасшедшим авиатором», как некоторые профессиональные офицеры называют Геринга, и лидером коричневорубашечников. Геринг заботится о своей безопасности и пытается столкнуть Гиммлера и Гейдриха с Ремом.

Йозеф Геббельс наблюдает за действиями этих людей. Он знает, что в Берлине Гиммлер и Гейдрих собрали группу «надежных» сотрудников, которых они пригласили из Мюнхена. В нее входят Мюллер, Гейзингер, Губер и Флеш. Кольцо вокруг Рема сужается.

Гестапо и армейская разведка разыскали в Берлине бывшего вестового из офицерской столовой в Химмельштадте, небольшом городке, где когда-то служил Рем. Теперь он владелец ресторана в столице. И теперь к нему приходят господа, которым никак нельзя отказать, и задают ему вопросы о прошлом капитана Рема и его личной жизни в ту пору. Бывший вестовой сообщил им, что в Химмельштадте Рем имел роман с молоденькой девушкой. Конечно, добавляет он, как владелец ресторана, все вестовые знали об особых пристрастиях Рема.

«Он всегда приставал к нам, вестовым, с непристойными предложениями».

Собеседники записывают эти слова. А когда полиция проявляет интерес к личной жизни министра, это означает, что эта тема уже не является больше запретной и что кто-то хочет собрать досье на этого человека, чтобы свалить его.

В апреле 1934 года Рем заявляет во всеуслышание, что революцию надо продолжить и довести до логического конца. «Не расстегивайте ремни!» – кричит он своим штурмовикам, и, как всегда, они говорят о необходимости «очистить свинарник».

В конце месяца Гиммлер просит Бергмана и Рольфа Райнера устроить ему еще одну встречу с Ремом. О чем говорилось на этой встрече – точно неизвестно, но, вполне возможно, Гиммлер решил дать Рему последнюю возможность одуматься. Геббельс узнал о ней только после того, как она состоялась. Вероятно, Гиммлер предупредил Рема: «Гомосексуализм представляет большую опасность для режима». Он не назвал самого Рема, но указал на обергруппенфюрера СА Хайнеса, Коха, Эрнста и некоторых других, которые не скрывали своей ориентации. «Разве это не огромная опасность для нацистского движения, – спрашивает Гиммлер, – если любой человек может заявить, что лидеры нацистов избираются по сексуальным предпочтениям?»

Рем не отвечает; он просто кивает и пьет. Гиммлер говорит о слухах, которыми полон Берлин: о том, что лидеры СА организовали сеть призывных пунктов, опутывающую всю Германию, которая направляет молодых красивых новобранцев в Берлин для участия в оргиях Рема и его адъютантов. Гиммлер убежден, что защищает интересы государства, которые для него превыше всего. Рем неожиданно разражается рыданиями и, обняв Гиммлера за плечи, горячо благодарит его за совет. Все это выглядит так, будто под влиянием алкоголя Рем осознал свои ошибки и обещает исправиться, воспользовавшись советом старого друга Гиммлера.

Лидеры СС и СА покидают уединенную гостиницу, где состоялась их встреча. Однако на следующее утро агенты Гиммлера сообщают, что минувшей ночью в штаб-квартире Рема состоялась одна из самых разнузданных оргий, которую им приходилось видеть. Из окон вылетали бутылки, которые разбивались о тротуар, а ночную тишину нарушали взрывы дикого хохота. Рем провел там всю ночь со своими проститутками-мужчинами. Гиммлер пришел в ярость. Позже, когда он услыхал, что Рем проехал по всей Германии, инспектируя соединения СА, он понял, что нельзя больше откладывать решающую схватку. Через несколько дней после поездки Рема он посещает ряд городов Германии, отдавая приказы СС.

Йозеф Геббельс, везде имеющий своих осведомителей, также чувствует, что гроза надвигается. Он узнает, что Гейдрих уже начал составлять списки врагов партии, к которым Гиммлер и Геринг добавляют фамилии своих врагов. Гиммлер уже называет Виктора Лутце вероятным преемником Рема.

Геббельс, разумеется, не единственный, кто знает о разногласиях между Ремом и другими лидерами нацистов. К концу марта корреспондент Ассошиэйтед Пресс в Берлине, решивший прозондировать почву, задает несколько вопросов, но пресс-служба Канцелярии с негодованием называет их глупыми шутками и отказывается отвечать. Но, как это часто бывает в политике, отказ только усиливает подозрения. Гитлер хорошо понимает, что он никого не убедил, и через несколько дней лично принимает Луи П. Лохнера, американского журналиста. С привычной для американских репортеров дерзостью и прямотой, Лохнер сразу же задает ему каверзный вопрос: «Господин канцлер, говорят, что среди ваших близких сподвижников есть люди, которые хотят вас сместить. Говорят также, что среди самых выдающихся из них есть человек, который пытается расстроить ваши планы?»

Но Гитлера не пугает этот вопрос. Он улыбается. «Он принялся описывать мне людей, которые были его ближайшими соратниками, – пишет Лохнер, – и пытался создать впечатление, что он всеми доволен». Потом канцлер заявил, что среди его окружения нет ни одного человека, который мог бы соперничать с ним. «Конечно, – продолжал Гитлер, – меня окружают не ничтожества, а реальные люди. Нули имеют круглую форму, и, когда дела принимают плохой оборот, они катятся прочь. Зато близкие мне люди прямые и стойкие. У каждого свой характер, свои амбиции. Если бы они не были честолюбивы, они не достигли бы нынешнего положения. Я восхищаюсь честолюбивыми людьми». Канцлер подчеркивает эти слова. «В группе, состоящей из людей с амбициями, трения неизбежны. Но никто из этих людей никогда не пытался навязать мне свою волю. Наоборот, они всегда подчинялись моим желаниям».

Что это, двуличность Гитлера или, скорее, надежда на то, что в борьбе людей, окружающих его, еще можно будет достичь компромисса? В любом случае, Геббельс хорошо знает о сомнениях фюрера. Он поддерживает связь с Ремом и служит посредником между Гитлером и начальником штаба СА. В то же самое время, если Гитлер подаст четкий знак, что он решил убрать Рема, Геббельс без колебаний бросит друга. Более того, Геббельс соблюдает осторожность в контактах с Ремом – они встречаются в тихих, уединенных гостиницах, подальше от любопытных глаз. Геббельс хорошо знает, что списки Гейдриха быстро растут и каждое имя в нем обозначено порядковым номером. Он также знает, что Гесс, Мартин Борман и майор Вальтер Бух, президент Верховного трибунала партии, собирают доказательства коррумпированности и развращенности лидеров СА; что показаний на Хайнеса, принимавшего участие в убийстве Ратенау, становится все больше и больше.

Всем известно, что круглолицый обергруппенфюрер СА, несмотря на все его попытки казаться спокойным, добропорядочным чиновником, ухоженным и обладающим чувством собственного достоинства, на самом деле гомосексуалист. Он также один из самых близких сотрудников Рема и участник всех его оргий. В 1926 году Гитлер исключил его из рядов СА, но по настоянию Рема Хайнес был вновь принят в ряды штурмовиков и получил командную должность.

В 1934 году он стал руководителем полиции в городе Бреслау. Его свита похожа на свиту Рема – это все объекты нежной страсти своего начальника. Гомосексуалист Энгельс имеет чин оберштурмбаннфюрера, а молодой Шмидт является адъютантом Хайнеса. Этот парень, которому всего двадцать один год, – последняя прихоть босса. Что бы ни натворил этот юный блондин, он уверен, что любовник его защитит. Однажды, напившись, Шмидт при свидетелях убил ножом своего собутыльника, но шеф полиции запретил общественному прокурору вмешиваться в это дело. Шмидтом на самом деле движет стремление выдвинуться, а не любовь к Хайнесу; будучи членом гитлерюгенда, он уступил его домогательствам, поскольку нуждался в деньгах. В ту пору ему было всего семнадцать лет. Рядом с этой парой Энгельс, прожженный интриган и развратник, играет роль злого гения Хайнеса. Он один из тех, кто набирает в штурмовых отрядах и организациях гитлерюгенда участников для своих эротических игрищ. Более того, некий Петер Гранингер, пользующийся безграничным доверием лидеров СА, получает ежемесячную зарплату в двести марок за поиски «друзей» и организацию фестивалей разврата, которые Рем и его компания просто обожают.

Геббельс все это знает. Но он хорошо знает и то, что Рем и его ближайшие соратники возбуждают в людях жгучую ненависть, что майор Вальтер Бух и его зять Мартин Борман имеют с ним давние счеты, что из соображений нравственности они пытались свалить его еще тогда, когда он только что вернулся из Боливии, чтобы возглавить СА. А Рем и не скрывает своих пороков. «Я и не считаю себя «хорошим» человеком, – сказал он однажды. – У меня нет таких претензий».

В 1932 году Бух разработал план ликвидации Рема и его штаба; графы фон Шпрети и дю Молэн Эккарт, а также агент разведки СА Георг Белл получили сведения о группе наемных убийц, которой руководили бывший штандартенфюрер Эмиль Траугот Данцейзен и некий Карл Хорн.

Но Хорн испугался и рассказал о плане Буха штурмовикам. И когда однажды утром убийцы безуспешно попытались убрать его, Рем, фон Шпрети и дю Молэн Эккарт поняли, что Хорн не лгал.

Встревожившись, они сообщили о покушении в полицию, и в октябре 1932 года Эмиль Данцейзен предстал перед судом и был приговорен к шести месяцам тюрьмы за подготовку убийства. Чтобы защитить себя, Рем даже обратился за помощью к врагам нацистов – демократам.

Члены группы Буха – Бормана чувствовали себя оскорбленными. Они не прекратили сбора материалов на Рема и весной 1934 года напряженно работали, пополняя свои досье и составляя списки. Только теперь они действовали уже как представители правящей партии. Рейхсфюрер СС Гиммлер, Гейдрих, глава гестапо и СД, а также рейхсминистр Геринг разработали новую операцию. В 1932 году Гиммлер не выступал открыто против Рема, наоборот, он служил посредником между ним и майором Бухом. Возможно, он еще помнил свою первую встречу с Ремом в мае 1922 года в «Арцбергер Келлер» в Мюнхене, где тот убедил его вступить в националистическую организацию Рейхскригсфлагге.

С тех пор прошло двенадцать лет, и ситуация изменилась. Теперь Гиммлер стал противником Рема.

ГЛАВА 4

Пятница 29 июня 1934 года

Бад-Годесберг, отель «Дреесен»

22.00-22.30

Неожиданно Гитлер встает, и Геббельс замечает, что к ним спешит эсэсовец, которого он хорошо знает. Это группенфюрер СС Зепп Дитрих. Он среднего роста, с квадратным массивным подбородком и ослепительно-белыми зубами, которые часто обнажает в широкой спокойной улыбке. Его улыбка особенно бросается в глаза благодаря этим зубам – крепким, белым и твердо сжатым, как у хищника. Позолоченные дубовые листья, обозначающие его звание, сияют на фоне черного кителя. Фюрер, должно быть, вызвал его в конце дня, и Дитрих, вероятно, сразу же отправился в Годесберг. Он прилетел из Берлина в Бонн, а оттуда приехал на машине. Геббельс стоит позади фюрера, в нескольких шагах от него. Появление Зеппа Дитриха свидетельствует о том, что фюрер скоро примет решение. Он уже готовится к действиям.

Дитрих послушный исполнитель приказов; его жизнь протекает среди близкого окружения Гитлера. Он командир личной охраны фюрера – подразделения СС, в котором состоит около двухсот тщательно отобранных бойцов. Охранники безоговорочно преданы Гитлеру, они также хорошо знают военное дело. Все они отличные стрелки и превосходные спортсмены, отобранные в результате длительных и сложных испытаний. Гитлер уверен в Зеппе Дитрихе, а Дитрих уверен в своих людях, и это очень важная вещь, поскольку фюрер живет в вечном страхе покушения, и охрана отвечает за его жизнь. Всякий раз, когда он появляется на публике, его тройным кольцом окружают сто двадцать человек охраны. В сентябре 1933 года в Нюрнберге на одной из первых публичных церемоний нового режима, рейхспартайтаге, при свете тысяч горящих факелов, которые держали нацисты, фюрер придумал имя для своей личной охраны: лейбштандарт СС «Адольф Гитлер». Фюрер знает, что он может положиться на свою гвардию и ее командира – у этих людей глаза фанатиков, готовых убивать или быть убитыми.

Группенфюрер СС приветствует рейхсканцлера. Фюрер отдает короткий приказ: «Летите в Мюнхен. Как только прибудете, позвоните мне сюда, в Годесберг».

Дитрих вскидывает руку, щелкает каблуками и удаляется. Через несколько секунд все слышат, как заводится мотор его машины и она быстро уезжает. Зепп Дитрих – надежный офицер. Вскоре он будет уже в столице Баварии. Оттуда, если потребуется, он сможет быстро добраться до маленького городка Висзее.

Бад-Висзее расположен на западном берегу Тегернзее. В водах озера отражаются деревянные дома и отели, выстроенные в стиле начала века. Озеро окружают горы, на склонах которых пастбища чередуются с лесами. Мирное царство зелени прерывается узкой конусообразной полоской озера, похожей сверху на огромную водяную каплю, которую питают горные ручьи.

По главной улице Висзее прогуливаются парочки, расходящиеся потом по отелям и лечебным павильонам. Висзее славится своим умиротворяющим воздухом, здесь бьют мощные сернистые, йодированные, богатые железом источники. Говорят, что их целебная вода исцеляет любую болезнь – от ревматизма до сердечно-сосудистых заболеваний, от подагры до нервных расстройств. Семьи спешат – надо успеть на лечебную ванну или массаж.

В последние дни июня 1934 года в Висзее прохладно. Вершины окружающих гор – Вальберг, Баумгартенберг и Риссеркогель, любимое место для прогулок отдыхающих, – часто закрыты облаками. В горах идут дожди, так что курортники проводят свободное время в городе, любуясь озером или плавая по нему на маленьких лодках, которые курсируют между Эгерном, Роттахом и Висзее. Есть еще замок в городке Тегернзее и обширный монастырский парк. Можно забраться и на ротонду под названием «Зонтик великана», с которой открывается великолепный вид на озеро и всю долину Висах. В эту пятницу 29 июня, спасаясь от влажной духоты баварской столицы, в Висзее понаехало много мюнхенцев. Некоторые расположились лагерем – все пастбища усыпаны палатками. Быть может, это молодежь из гитлерюгенда.

Прогуливаясь по берегам озера, туристы и курортники обходят стороной пансионат «Ханзельбауэр», который расположен невдалеке от дороги. Днем его охраняют солдаты, а в парке часто стоят представительские автомобили. Говорят, что здесь отдыхают лидеры СА, включая самого начальника штаба, рейхсминистра Эрнста Рема, который страдает от ревматизма.

На озере качаются белые лодки. Как всегда по вечерам, с гор дует прохладный ветер. Всю долину Висах продувает этим ветром, от которого вода озера покрывается рябью, а в парке пансионата «Ханзельбауэр» шелестит листва. Эрнст Рем сейчас спит – менее чем в часе езды от Мюнхена, куда скоро прибудет группенфюрер СС Зепп Дитрих.

После отъезда Дитриха в Годесберге снова воцаряется тишина. Птицы замолчали, словно для того, чтобы перевести дыхание, а оркестры перестали играть. Адольф Гитлер беспокойно меряет шагами террасу. Приезд Зеппа Дитриха снял напряжение, на какое-то время избавил его от раздумий, что предпринять, какой отдать приказ. Но теперь надо снова ждать, мучаясь сомнениями и прислушиваясь к потоку противоречащих друг другу мыслей. Все свидетели той ночи хорошо запомнили лицо Гитлера – изможденное, бледное, перерезанное глубокими морщинами. Глаза его блестят, как глаза человека, мечущегося в жару. Он машинально отбрасывает назад глянцевую прядь волос, падающую ему на лоб. Он ждет. Неожиданно раздается звук горна, резкий на фоне тишины, которая усиливает звук, и ночная тьма отвечает ему долгим эхом.

Брюкнер встает – на террасе только что появился человек в коричневой форме. Это Виктор Лутце, обергруппенфюрер СА Ганноверского округа. Он вскидывает руку в приветствии, и Гитлер подходит к нему. Он берет Лутце под руку и благодарит его за то, что он откликнулся на его призыв и быстро приехал в Годесберг. Лутце наклоняет голову и щелкает каблуками. Он говорит, что собирался уже ехать в Висзее, куда Рем вызывал всех руководителей СА и куда, как думал Лутце, на следующий день должен был прибыть сам Гитлер для разговора со штурмовиками. Гитлер делает отметающий жест рукой, словно отбрасывает эти мысли, и спрашивает Лутце, может ли он расчитывать на его безоговорочную преданность в случае непредвиденных осложнений. Лутце отвечает, что он принес фюреру присягу и все, чем он владеет, включая и саму жизнь, принадлежит Гитлеру. «Вы можете полностью располагать мною, мой фюрер», – заканчивает Лутце.

Гитлер улыбается и расслабляется. Он выбрал правильного человека. Об этом обергруппенфюрере СА говорил ему и Гиммлер, но канцлер сам принял решение, выкрикнув его имя таким голосом, как будто оно только что пришло ему на ум, хотя он давно уже был уверен в абсолютной преданности Лутце.

Однажды в начале марта 1934 года Гитлер провел несколько часов в Берхтесгадене. Одетый в тирольские кожаные штаны, хотя воздух был очень холодным, он несколько минут простоял на террасе, греясь в лучах полуденного солнца и любуясь панорамой заснеженных горных вершин. От их застывшего молчаливого величия каждое слово и каждый жест, казалось, приобретали особое значение и символическое звучание. Гитлер любит это место и по своему выбору принимает здесь самых близких друзей. В тот мартовский день обергруппенфюрер Виктор Лутце попросил принять его, и Гитлер вышел на террасу замка выпить чаю. У его ног спал волкодав, положив голову на лапы.

При ярком свете альпийской весны, в котором заснеженные поля сверкали, словно плиты полированного металла, Лутце робким голосом прилежного ученика заговорил об Эрнсте Реме.

Некоторые штурмовики недовольны своим начальником, говорил он, а 28 февраля Рем совершил непозволительное – он открыто критиковал Гитлера. «То, что сказал этот смешной ефрейтор, нас совершенно не касается! – кричал Рем. – Если мы не сработаемся с Гитлером, то прекрасно обойдемся и без него». Лутце прошептал последние слова Рема: «Гитлер – изменник. Мы отправим его в длительный отпуск». После этого Виктор Лутце замолчал.

Не показывая своих чувств, Гитлер попросил рассказать подробнее. Говорил ли Лутце об этом Гессу, заместителю Гитлера? Да, говорил. Услыхав это, фюрер прошептал: «Надо дать делу созреть».

Лутце ушел обеспокоенный и разочарованный. Наверное, он не туда обратился. И он решил поговорить с человеком, чье влияние быстро росло, – генералом Вальтером фон Рейхенау – и рассказать ему о поведении Рема. В делах такого рода поддержка офицера рейхсвера может стать незаменимой.

У Вальтера фон Рейхенау были манеры прусского офицера: прямая осанка, атлетически сложенное тело и монокль. Это молодой генерал артиллерии с пронизывающим и внушающим страх взглядом. Впрочем, он мало похож на других офицеров германской армии, воспитанных в военных училищах в традициях беспрекословного повиновения и высокомерной властности.

Рейхенау не высокомерен и не отстранен. Он хорошо знает солдат, которыми командует. Он участвует вместе с ними в соревнованиях по бегу и другим видам спорта. С подчиненными он разговаривает как с людьми. Говорят, что он выступает за народную армию.

Лидеры нацистов быстро выделили этого амбициозного генерала, члена Немецкого олимпийского комитета и несравненного знатока военной науки и стратегии. Он был одним из лучших учеников Макса Хоффмана, отвечавшего, как говорят, за подготовку самых впечатляющих операций Гинденбурга и Людендорфа во время Великой войны. Вальтер фон Рейхенау может стать связующим звеном между армией и национал-социализмом.

Рейхсвер

Армия давно уже представляла серьезную проблему для Гитлера и других нацистских лидеров. В Германии 1933 года это была единственная организованная сила за пределами партии. Члены Добровольческого корпуса и первые нацисты тоже вышли из армии, но для большинства офицеров рейхсвер остался первой и единственной любовью, почти религиозной организацией, в которую они вступили по велению сердца. Более двадцати процентов офицеров – аристократы, и, хотя после 1918 года в Германии не было императора, они считали себя хранителями традиций немецкого государства. Они ждут, возглавляя крошечную армию в 100 тысяч человек, разрешенную позорным Версальским договором. В свое время они разгромили спартаковцев, солдатские советы, которые хотели в период с 1918 по 1920 год, как выразился Гинденбург, принести в Германию террористический большевизм. Офицеры изобретают способы обходить ограничения Версальского договора, испытывая, к примеру, новое оружие в большевистской России, подальше от возможных инспекций. Они одержимы мыслью о реванше, желанием избавиться от позора поражения, которое, как им хочется верить, стало результатом «удара в спину». Они боятся французского вторжения, которое погубит Германию. Они сражались с французскими войсками, которые в 1923 году оккупировали Рур. Члены Офицерского корпуса участвовали в покушениях. Убийцами Ратенау были военные. Напряженные, худощавые, чопорные и твердые, офицеры рейхсвера олицетворяют суровый, непоколебимый дух Германии, сердцем которой является армия, вверенная их попечению.

Вокруг армии группируются организации ветеранов, среди них «Стальной шлем». Каждый год проводится День фронтовиков, отмечать который собираются тысячи людей – участников великих войн Германии 1866, 1870 и 1914 годов. Парад ветеранов принимает принц крови – они проходят мимо него под звуки военных маршей, одетые в серую полевую форму и со шлемом на голове. В руках у них вместо винтовок тяжелые палки. Генерал Ганс фон Зеект в разговоре с канцлером Штреземаном 7 сентября 1923 года так охарактеризовал дух Офицерского корпуса: «Господин канцлер, если вы пойдете по немецкому пути, то рейхсвер будет с вами». А кто может определить этот «немецкий путь», как не командование армии?

Все значительно упростилось после 26 апреля 1925 года, когда были объявлены результаты решающих выборов и Гинденбург, бывший начальник Генерального штаба, был избран президентом рейха. Внушительный, как бронзовая статуя, Пауль фон Бенкендорф унд фон Гинденбург был сыном прусского офицера. Выпускник военного училища, ветеран войн 1866 и 1870 годов, он достиг пика своей активности в 1911 году. Когда он появлялся перед войсками в сером военном плаще на подкладке, в островерхом шлеме с позолоченной верхушкой, с жезлом фельдмаршала в руке, то казался олицетворением старой, неумирающей Пруссии и ее непобедимого юнкерства. Казалось, что бок о бок с ним размеренной твердой походкой шли все старые немецкие традиции.

Армия – это не просто тема для мемуаров, это люди с оружием и властью. Военное министерство обладает очень большой властью, это самое влиятельное министерство страны. Его массивное здание на Бендлерштрассе с высокими, украшенными колоннами и мрамором стенами, охраняемое солдатами, проходящими туда и обратно парадным шагом, до прихода Гитлера к власти казалось средоточием всей власти в Германии.

Генералы Зеект, Хейе и Тренер, все бывшие служащие Генерального штаба, определяли «немецкий путь», назначая и смещая министров. Их сотрудники, офицеры военного министерства, которые каждое утро пунктуально подъезжают к зданию на Бендлерштрассе, считают себя элитой нации. В них еще жив прежний дух имперского Генерального штаба, который официально заменен на управление войсками. Высшие командиры армии – уважаемые и влиятельные фигуры.

Но теперь в стены казарм и министерства на Бендлерштрассе бьют волны нацизма, и каждый офицер должен определить свое отношение к австрийскому ефрейтору. Просто игнорировать его никак нельзя, поскольку в соединениях многие молодые офицеры уже поддались влиянию нацистских идей. Даже генералы, когда-то равнодушные к политике, начинают проявлять повышенный интерес к нацистским полувоенным группировкам, – быть может, из них можно будет черпать пополнение для армии; быть может, нацизм поможет навеки спаять немецкий народ и его армию, хранительницу немецких традиций.

Многие офицеры провели некоторое время в СССР в качестве советников Красной армии, в обмен на разрешение использовать русские лагеря для обучения солдат обращению с современным оружием. Большевики хорошо вооружили свою армию и подняли ее престиж на такую высоту, о которой молодые офицеры рейхсвера могут только мечтать. Может быть, нацисты сделают то же самое в Германии?

Курт фон Шлейхер и Вернер фон Бломберг

Последний шеф военного министерства, Курт фон Шлейхер, способный и умный генерал, бывший сотрудник немецкого Генерального штаба, разделяет эти надежды. Родившийся в 1882 году, он очень честолюбив и считает себя политиком в духе Макиавелли. Он хочет опереться на нацистов, использовать их и сыграть в коварную и хитрую игру с Гитлером, с которым он познакомился в октябре 1931 года и которого надеется «приручить». Он рассчитывает расколоть нацистскую партию и управлять ею вместе с Грегором Штрассером, устранив Гитлера, если потребуется.

Чтобы добиться этого, Шлейхер продолжает практику своих предшественников – устранение канцлеров. Визит к Гинденбургу, собрание, разумное давление, и с Генрихом Брюнингом покончено. Шлейхер выдвигает в канцлеры бывшего офицера, преданного Гинденбургу представителя армии – Франца фон Папена. Но он вскоре уходит, и 2 декабря 1932 года канцлером республики становится сам Курт фон Шлейхер.

Но и он пробыл канцлером недолго. Гитлер повернул ситуацию в свою сторону, использовав армейские соединения, которые поставили Папена и Шлейхера в оппозицию к Гинденбургу. Папен надавил на президента, и тот назначил Гитлера канцлером, а Папена вице-канцлером. Шлейхер проиграл, но проиграл ли рейхсвер?

Гинденбург все еще президент, а военным министром является генерал Вернер фон Бломберг, высокий улыбчивый аристократ с русыми волосами и моноклем в глазу – словом, типичный немецкий офицер. В свое время он побывал в России. «Еще немного, – рассказывал он своим близким друзьям, – и я бы вернулся оттуда законченным большевиком». Этим он хотел сказать, что не может больше поддерживать парламентский режим Веймарской республики, режим полного беспорядка, который не сумеет спасти даже президентство Гинденбурга. Он считает, что Германии нужно сильное национальное правительство, созданное на основе широкой народной поддержки. Бломберг восхищен Гитлером и находится на хорошем счету у Гинденбурга. Он – как раз тот военный министр, который нужен Гитлеру.

Его первая задача – убрать людей Шлейхера из здания на Бендлерштрассе. Генерала фон Бредова, руководителя министерства, сменил Вальтер фон Рейхенау, который тоже считает, что с помощью Гитлера армия вновь станет огромной силой, основным каркасом и поддержкой немецкого общества.

Впрочем, этими переменами довольны не все. Линию, которую проводят Бломберг и Рейхенау, поддерживают не все члены Офицерского корпуса. Есть и такие, которые считают Бломберга «резиновым львом»; других смущает демагогия ефрейтора Гитлера; третьи опасаются, как бы нацистские отряды Рема не присвоили себе то положение в обществе, которое раньше занимала армия. Армия хочет использовать Гитлера в своих целях, чтобы сохранить власть. Офицеры Генерального штаба, наделенные высшими полномочиями, вроде Бломберга или Рейхенау, а также командиры соединений чувствуют инстинктивное отвращение к лидерам СА, которые тоже называют себя офицерами, хотя в прошлом были швейцарами, знаменитыми развратниками и любителями скандалов.

Офицерский корпус никогда не склонится перед СА.

В январе 1934 года, когда Курт фон Гамперштейн, последний из ставленников Шлейхера, покинул свой пост главнокомандующего сухопутными войсками, Гинденбург уступил требованиям офицеров и отверг кандидатуру Рейхенау, которого поддерживали Бломберг и Гитлер. Вместо него был назначен генерал Вернер фон Фрич, придерживающийся более традиционных взглядов и чьи симпатии к нацистам не были так ярко выражены. Гинденбург и рейхсвер защищали свои привилегии, и Гитлер хорошо понимал, что в глазах народа силы, во главе которых стояли эти люди, представляют собой хранителей национальной традиции.

Эти настроения необходимо принимать во внимание, а для этого надо уступать и маневрировать. Впрочем, есть еще и СА, численностью в несколько миллионов человек, и горячий капитан Рем со своим собственным представлением о том, какой должна быть армия и оборона страны.

Фюрер и армия

В 1933 году, вскоре после прихода нацистов к власти, Рем встретился с Германом Раушнингом. Лысый, круглоголовый президент сената города Данциг, со смеющимися глазами и внимательной манерой выслушивать собеседника, внушает доверие. Рем разговаривает с ним откровенно и сообщает ему, что лидеры СА, включая и его самого, тоже офицеры, только боевые, а не штабные крысы. «Мы сражались в составе Добровольческого корпуса и в Руре». Рем рассказывает о недовольстве низшего офицерского слоя и сержантского состава той строгой иерархией, которая царит в регулярной армии. Нацисты захватили власть – почему же они не наградили штурмовиков титулами, деньгами и чинами? Почему они так боятся обидеть офицеров рейхсвера, которые палец о палец не ударили во время уличных боев или драк в прокуренных залах?

Рем все больше и больше возбуждается. «Новая армия должна быть революционной. Мы не можем больше ждать; у нас больше не будет возможности потрясти старый мир до самого основания. От Гитлера я слышу одни только красивые слова... Он хочет получить готовую армию, которую можно было бы сразу послать в бой».

Рем на мгновение замолкает, его лицо выражает разочарование и недоверие. Он бьет кулаком по столу – ведь он ветеран Западного фронта и Мюнхенского путча 1923 года, человек, сражавшийся с генералами Лоссовом и фон Каром. Он-то обо всем помнит, а вот Гитлер уже забыл. «Гитлер заявляет, что в будущем сделает всех солдат национал-социалистами. Но он начал с того, что предпочел их прусским генералам. В этом болоте революционного духа ему не найти. Мозги у них пустые; они проиграют и следующую войну».

Гитлер же прекрасно все понимает. С одной стороны, существуют генералы, влиятельные и уважаемые люди, а с другой – штурмовики, которых в народе побаиваются и презирают. Существует Гинденбург, президент страны, и вице-канцлер Папен, связанный с рейхсвером и Гинденбургом; существуют монархисты и консерваторы. И еще существует он – Гитлер, который пока лишь только канцлер. Он только что добился власти и не должен ее потерять.

Утром 31 января 1933 года, меньше чем через сутки после своего назначения на должность канцлера, Гитлер отправляется в казармы Берлинского гарнизона. Он обращается к солдатам, собравшимся на плацу и стынувшим на морозе, со страстной речью – он говорит о будущем национал-социалистической Германии. Офицеры крайне недовольны его появлением перед солдатами – это вопиющее нарушение традиций и законов субординации.

Чтобы замять этот инцидент и помочь фюреру установить нормальные отношения с армией, фон Хаммерштейн 2 февраля приглашает его на обед. Это было очень важное мероприятие: генералы и адмиралы явились в полной форме, однако это ничуть не смутило Гитлера. Он говорил не менее двух часов и, понимая, что время подчинить себе армию еще не пришло, дал обещание, что армия и флот останутся независимыми и он не будет вмешиваться в их дела. Гитлер всегда хорошо чувствовал политический момент – именно это чувство и привело его к победе. Он пообещал, что сделает все ради перевооружения рейхсвера, он также заявил, что изымет военных из юрисдикции гражданских судов. Гитлер льстил аудитории, подчеркивая ее привилегии, и во время этого обеда ему удалось завоевать симпатии почти всех присутствовавших. Адмирал Редер заметил: «Ни один канцлер не высказывался так решительно по вопросу обороны рейха».

Со своей обычной предусмотрительностью новый канцлер устраивает мероприятия, направленные на привлечение на сторону нацистов все новых и новых слоев общества. Зная, что ему предстоит иметь дело с влиятельными фигурами, он выжидает удобного момента. 21 марта 1933 года Геббельс и Гитлер организуют церемонию открытия нового рейхстага, которая проходит в церкви Потсдамского гарнизона. Здесь собрались все маршалы, включая Макензена и принца крови, одетых в форму гусар «Мертвая голова», и Гинденбурга, который вспоминает, как он в 1866 году, вернувшись с австро-прусской войны, совершил сюда паломничество. В этой церкви преклоняли для молитвы колена Гогенцоллерны, а Вильгельм II поставил для себя стул. Гинденбург отдает честь пустому стулу императора, после чего Гитлер поворачивается и обращается к нему: «Господин президент, мы празднуем соединение нашей новой силы с символами древнего величия. Мы воздаем должное вашим заслугам. Бог, наш защитник, поместил вас во главе новых сил нации».

Все понимают, что в лице Гинденбурга Гитлер воздает должное заслугам всей армии. Канцлер продолжает прославлять военных – он нуждается в поддержке армии. Ее офицеры – профессионалы в военном деле, и, если разразится война, без них ему не обойтись. На штурмовиков рассчитывать нечего. Если хочешь удержать власть, надо сделать армию своей союзницей. В руках военных оружие, их поддерживают консервативные круги, они пользуются уважением большей части населения. Гитлер нуждается в поддержке офицеров, стоящих за его спиной, чтобы увеличить свою власть. Если Гинденбург умрет, надо будет подыскать ему замену, а любая кандидатура должна будет получить одобрение военных.

С того самого дня, как он стал канцлером, даже в те минуты, когда он, опустив глаза, с уважением брал руку маршала, Гитлер думал о его смерти, которая позволит ему добиться верховной власти. Но для этого ему потребуется согласие генералов фон Бломберга, фон Рейхенау, фон Фрича и Людвига Бека, нового начальника Генерального штаба сухопутных войск – плюс согласие всей военной касты, иными словами, Офицерского корпуса. Поэтому фюрер обращается с армией осторожно и с уважением.

1 июля он встретился с лидерами СА в Бад-Рейхенхоле. Штурмовики слушают и аплодируют своему фюреру, который от их имени говорит то, чему они не верят. «Политические солдаты революции вовсе не желают заменить собой армию или соперничать с ней!» – кричит Гитлер. Зато офицеры рейхсвера с удовлетворением воспринимают эти слова. Более того, в день «Стального шлема» Гитлер произносит речь, в которой всячески восхваляет армию. Для штурмовиков эта ассоциация ветеранов под названием «Стальной шлем» кажется оплотом всех отживших традиций и иерархических принципов, оплотом аристократии, цепляющейся за свои старинные привилегии. Гитлер, однако, прекрасно понимает, что у него есть обязательства по отношению к «Стальному шлему» и всей немецкой армии. «Мы можем заверить нашу армию, – говорит он, – что мы никогда не забудем, что для нас она является наследницей всех традиций славной императорской армии, и что мы всем сердцем и всеми силами будем поддерживать наш рейхсвер».

Военные восхищены этой речью, а Гитлер не ограничивается только словами. Он отдает приказ повысить в звании молодых офицеров. Молодой полковник Эрвин фон Вицлебен получает чин генерал-майора, командира 3-й пехотной дивизии Берлина – несмотря на то, что он, как говорят, противник нацистов. Генерал Ренондо, французский военный атташе, с тревогой сообщает в Париж в начале 1934 года: «Этим способом партия завоевала симпатии рейхсвера, и не только его верхушки, но и простых солдат. Армия теряет свою нейтральность». В сентябре 1933 года генерал Бломберг издал приказ, подтверждающий слова атташе: с этого числа, в определенных ситуациях, офицеры и солдаты должны отдавать честь в форме нацистского приветствия.

Все было бы хорошо, если бы не СА. Однако без них Гитлер, скорее всего, не добился бы власти. Штурмовики становятся все более и более агрессивными, постоянно придираясь к армейским. Их контакты на всех уровнях полны недоверия и враждебности.

Когда генерал Фрич приглашает Рема принять участие в военных маневрах в Бад-Либенштейне, в Тюрингии, тот жестом аристократического высокомерия посылает вместо себя своего адъютанта, известного гомосексуалиста. Офицеры возмущены. Рем появляется только в самый последний день – он приезжает на официальный обед. По всей Германии растет число столкновений и даже драк между штурмовиками и армейскими.

Ратцебург – маленький тихий городок в Восточной Пруссии, раскинувшийся по берегам озера, чья вода имеет черный цвет. Воскресенье – день отдыха, во время которого горожане семьями посещают службу в соборе XII века, представляющем гордость города. Но во второе воскресенье января по улицам строем проходит колонна коричневорубашечников, которые ведут себя нагло и вызывающе. Взвод СА идет по тротуару, сшибая шляпы с тех прохожих, которые не сразу замирают на месте или не салютуют этой колонне. Кое-кому приходится отведать и кулаков. Два солдата в толпе насмехаются над штурмовиками – на них тут же налетает весь взвод. Один солдат защищается штыком, другой убегает и позже подает жалобу своему непосредственному командиру. Его наказывают несколькими днями ареста за то, что он не бросился в драку со штурмовиками, а второму солдату выносят благодарность. Кроме того, рейхсвер запрещает СА использовать свой плац для тренировки бойцов до тех пор, пока они не извинятся.

В лагере Ютеборг, где проходят учения артиллерийских частей, ежедневно случаются стычки между штурмовиками и солдатами. Противники оскорбляют друг друга, а иногда пускают в ход и кулаки. Один штурмовик даже был арестован армейскими властями и приговорен армейским судом к наказанию.

Лидеры СА в ярости. Они думают, власть нацистов – это их власть, но они этого совсем не чувствуют. У них есть люди и оружие; их противник – левые – сидят в концлагерях, Гитлер – глава правительства, а Рем – его министр. Лидеры считают, что теперь надо подчинить себе армию, соединить ее с СА и создать на этой основе революционную армию. Это поможет им обеспечить себе хорошее положение и высокие чины, и тогда эра кавалерийских офицеров и юнкерского дворянства, эра титулов и передаваемого по наследству положения в обществе, которое считает аутсайдеров людьми второго сорта и принимает их только после строгой предварительной проверки, – эта эра закончится. Они, штурмовики, уже доказали, на что они способны, – на улицах, еще до января 1933 года.

«Штурмовики, – кричит Рем своей возбужденной аудитории, – это солдаты, продолжающие выполнять свой долг, пока многие другие почивают на лаврах Великой войны!»

Но Рем не ограничивается одними криками. Он усиленно сопротивляется осуществлению плана генерала Рейхенау, который в мае 1933 года предложил объединить «Стальной шлем» и СА, надеясь, что в новой организации все командные позиции займут офицеры рейхсвера. Рем наносит ответные удары, полагаясь на силу СА, ведь, в сущности, штурмовики представляют собой войско нацистской партии, состоящее из пяти обергрупп (армий) и восемнадцати групп (корпусов). «Между рейхсвером и СА нет и не может быть ничего общего», – заявляет он. Несколько дней спустя в речи, которая потрясает военное министерство, он требует, чтобы штурмовики «заняли привилегированное положение в Третьем рейхе, даже по отношению к рейхсверу, поскольку национал-социализм обязан своей победой одним только СА».

Теперь война между СА и рейхсвером ведется в открытую. В здании на Бендлерштрассе царит смятение. «Принимаются спешные меры, – сообщает один из офицеров Генерального штаба, – один проект сменяется другим, совершенно противоположным по смыслу; моральные принципы офицеров потрясены». Рейхсвер полон противоречивых слухов; в соединениях обсуждают планы Рема и дают им разные оценки: Рем хочет создать элитную преторианскую гвардию, в члены которой будут принимать только членов нацистской партии, а внутри ее – народную милицию, построенную по образцу СА.

Строевые офицеры, пахавшие до седьмого пота в военных училищах, шокированы требованием офицеров СА о равноправном положении. В различных отделах штаба, услышав имя Хайнес, офицеры понимающе кривятся – все знают, что его сеть, с помощью которой лидерам СА доставляют мальчиков, опутала всю Германию. Один из офицеров, вернувшихся из Бреслау, где Хайнес по-прежнему царит в должности полицейского префекта, рассказывает об омерзительных случаях, свидетелем которых он стал. Лидеры СА проводили совещание в «Савое», одном из самых роскошных отелей Бреслау. Начальник штаба СА Силезии граф Пюклер напрасно пытался успокоить отряд штурмовиков, которые стреляли в воздух и орали, а под конец закидали шоферов и служебные машины своих руководителей закупоренными бутылками с шампанским. И Рем хочет ввести этих дикарей в состав рейхсвера – да еще дать им генеральские чины!

Другой офицер сообщает, что руководители СА запрещают своим людям учиться на курсах, организованных пограничной службой, сорвав планы мероприятий, составленных на случай мобилизации противника. Хайнес пообещал лично исправить ситуацию. Фон Рабенау пришлось еще несколько раз съездить в Бреслау, но дело так и не сдвинулось с места. Всякий раз Хайнес клялся, что лично проследит за выполнением указанием Рабенау, но так ничего и не сделал. Офицеры регулярной армии на чем свет стоит клянут безответственных «любителей», которые наносят ущерб обороне рейха. Генерал Вальтер фон Браухич признавался своим друзьям: «Перевооружение армии – совершенно необходимое и очень серьезное дело, доверять его банде гомосексуалистов, убийц и пьянчуг никак нельзя». Этими словами он выразил чувства и настроения многих офицеров, работавших с ним.

Напряжение растет. Рем все чаще вмешивается в дела армии, и генералы объединяются, чтобы дать ему отпор. Гитлер, разрываясь между СА с ее миллионами бойцов и влиятельным рейхсвером, поддержка которого, как он надеется, поможет ему стать наследником Гинденбурга, колеблется, надеясь достичь компромисса. Но с каждым днем поле для маневра сужается.

«Серая скала утонет в коричневом море», – поют штурмовики, завидев солдат регулярной армии. Они хотят сказать, что рейхсвер растворится в СА.

Они дают пощечину офицеру, который не поклонился флагу СА. На курсанта, не отдавшего честь спортивному комиссару СА, когда тот вошел в гарнизонный бар, обрушился поток ругани, а комиссар заорал на него: «Ты должен вставать, скотина, когда входит спортивный комиссар рейха!»

На Бендлерштрассе, на одном из совещаний, регулярно устраиваемых военным министром, генералы в мрачном молчании выслушивают сообщение об этих инцидентах. Их решение однозначно – те, кто не смог защитить себя в ответ на провокации СА, подлежат увольнению из армии. Курсант должен был отвесить комиссару пощечину. Всем командирам гарнизонов рассылаются инструкции военного министерства: «В каждом офицере и солдате армии надо укрепить чувство собственного достоинства».

Но Рем не собирается сдаваться. Он рвется к своей цели – созданию армии нового типа. Он знает, что за спиной у него значительные силы; он хочет заставить Гитлера принять его сторону.

2 февраля на Бендлерштрассе собираются командиры всех корпусов рейхсвера, чтобы обсудить отношения, сложившиеся между армией и СА. Атмосфера в зале ледяная. Бломберг заявляет, что Рем издал меморандум, в котором предлагает ни больше ни меньше как создать новое большое министерство, которое должно перегруппировать и соединить все вооруженные силы партии и государства. Это будет означать конец военного министерства, конец организации, с таким трудом созданной Зеектом, конец управления войск и конец рейхсвера. На всех лицах написано возмущение. Генерал Либман, изложивший в кратком виде решение совещания, указывает, что фон Фрич заявил, что будет изо всех сил сопротивляться требованиям, выдвигаемым лидером СА. За Фричем стоит вся армия. Ни один офицер не согласится, чтобы генералов рейхсвера, наследников традиций имперского Генерального штаба, сменил Рем. И никто не сомневается, что президент Гинденбург и представить себе такого не сможет. Чтобы добиться своего, Рему придется осуществить вторую революцию вместе с Гитлером, без него или даже против него.

Кратко обсудив вопрос, фон Бломберг покидает зал, а Фрич, великолепный знаток всех технических тонкостей, заводит речь о военном обучении. Неожиданно входит посыльный и наклоняется к генералу Рейхенау. Фрич продолжает говорить, но Рейхенау встает и просит простить его за то, что он прерывает Фрича, – поступило срочное сообщение. В огромном зале, мрачном и суровом, как лютеранская церковь, наступает тишина. Фон Рейхенау четким голосом читает: «Я считаю рейхсвер всего лишь школой нации. Поэтому проведение всех военных операций, включая и мобилизацию, является делом СА. Хайль Гитлер. Рем».

Телеграмма сыграла роль еще одной провокации, которая объединила весь рейхсвер в единый блок. Бломберг, Фрич, Рейхенау и командующие семью военными округами Германии единодушно отвергли притязания Рема. Фон Бломберг заявил, что потребует аудиенции у Гитлера и бросит ему на стол заявление о своей отставке. Гитлер сразу же поймет значение этого жеста. Рейхсвер больше не доверяет ему, и стать наследником Гинденбурга ему не удастся. Этому воспротивится большая часть населения Германии – все консерваторы, христиане, оппозиционеры и даже те люди, которым безразлична политика, – словом, все, кто не состоит в нацистской партии. Фюреру не останется ничего другого, как отказать фон Бломбергу в прошении об отставке, чтобы успокоить армию.

Но Рем и СА не желают уступать. Рем только что потребовал, чтобы в состав рейхсвера были включены 2 тысячи офицеров СА и 20 тысяч сержантов. Фюрер решил встретиться со своим старым товарищем. Начальник штаба приезжает в Канцелярию. Конец февраля, в Берлине стоит необычно ясная и холодная погода. Рем с уверенным видом входит в здание Канцелярии. Он хорошо знает Гитлера, знает, что тот ненавидит ссоры, и, если сопротивление будет достаточно сильным, он уступит. Рем настроен стоять до конца. В приемной он замечает графа Фрица-Гюнтера фон Чиршского, одного из ближайших сотрудников Франца фон Папена, тесно связанного с Гинденбургом и рейхсвером, которого Гитлер сделал своим вице-канцлером. Прожженный интриган, фон Папен надеется использовать раскол между СА и рейхсвером на благо консерваторов и своего собственного военного окружения. Ходят слухи, что армейские хотят спровоцировать СА на беспорядки и тогда Гинденбург, по наущению Папена, объявит чрезвычайное положение, отчего выиграет рейхсвер. Рем понимает, что на помощь Гитлера в этом случае надежды мало. Канцлер знает, что его власть опирается на обе силы – СА и рейхсвер.

Чиршский уже давно ждет в приемной. Он слышит голоса, которые становятся все громче и громче, и узнает резкий и грубый голос Гитлера. Брюкнер застыл за своим столом.

Чиршский поворачивается к нему. «Бог мой, – иронически произносит он, – они что там, вцепились друг другу в глотки?» До него доносится голос Рема, который говорит о включении 2 тысяч офицеров СА в состав армии, и голос Гитлера, который кричит: «Президент рейха никогда не пойдет на это, а я не хочу терять его доверие!»

Вскоре после этого Рем и Гитлер выходят из кабинета. Чиршский встает, но, измученный беседой с Ремом, Гитлер его не замечает. Он проходит мимо, провожает начальника штаба и, возвратившись назад, запирается в своем кабинете.

На следующий день страна отмечает День национальной скорби; президент Гинденбург принимает национал-социалистского канцлера. После обмена приветствиями Гитлер передает маршалу просьбу Рема. Гинденбург бросает короткое «нет», и Гитлер молча принимает эту пощечину, доставшуюся ему по милости Рема. Он знал, что получит ее, как знает и о том, что фон Папен прощупывает настроения военных. Вмешаются ли генералы Бек, Рундштедт и Вицлебен, если потребуется избавиться от СА и их нацистских покровителей? Но офицеры колеблются, некоторые даже отказываются обсуждать этот вопрос. В конце концов, военный министр и офицеры, занимающие ключевые позиции на Бендлерштрассе, – это люди одного круга. Более того, они подчиняются только Гинденбургу, а Гинденбург пока еще жив. Он принимает знаки почтения от национал-социалистского канцлера и отвергает предложения Рема. Естественно, если они будут приняты, если СА взбунтуются... Но Гитлер этого не допустит.

Через несколько дней Гитлер устраивает праздник для рейхсвера. Но он также хочет добиться согласия между армией и СА. Он нуждается в них обоих. 28 февраля он устраивает крупное совещание на Бендлерштрассе, на которое приглашаются все высокопоставленные чины СС и СА. На совещании присутствуют Рем и генералы рейхсвера.

Гитлер встает, глядя прямо перед собой. Он единственная точка соприкосновения для всех присутствующих в зале, для обоих враждебных лагерей, и он хочет убедить их всех. Он говорит медленно, делая многочисленные паузы, выделяя отдельные фразы. Он хочет, чтобы аудитория слушала его очень внимательно.

«Германский народ ждут очень тяжелые времена». Этими словами Гитлер начинает свою речь, и, хотя в зале стоит абсолютная тишина, можно почувствовать, что все изумлены. Это заявление полностью противоречит всем тем картинам прекрасного будущего, которые фюрер рисует перед ликующими толпами народа во время своих публичных выступлений. «Нацизм ликвидировал безработицу, – продолжает Гитлер, – но, когда государственные заказы будут выполнены, – скажем, лет через восемь, – наступит экономический спад. Чтобы избежать этого, есть только одно средство – расширение жизненного пространства для растущего населения». Офицеры слушают, и на их лицах, которые привыкли сохранять абсолютно бесстрастное выражение, как это требует воспитание, застыло изумление. «Западные страны никогда не уступят нам этого пространства, – продолжает Гитлер. – Поэтому может возникнуть необходимость нанести несколько решительных ударов – сначала на Западе, потом на Востоке».

Эта речь была произнесена 28 февраля 1934 года. Гитлер уже вызывает духов войны. Впрочем, никто из присутствующих офицеров этого не понял. Никто о них не говорит. В те годы, впрочем, проекты Гитлера были еще тайной для всех. Некоторые подумали, что он нарисовал апокалиптическую картину, чтобы убедить СА уступить армии. Много лет спустя в 1945 году офицер, помнивший это совещание, рассказал о нем фон Бломбергу. Тогда они оба были уже пожилыми людьми, на которых время наложило свой суровый отпечаток. Они стояли, наблюдая за американскими часовыми, которые охраняли лагерь, в котором они находились, и вспоминали тот день, когда Гитлер впервые рассказал штурмовикам и военным о своей концепции молниеносной войны, или блицкрига, с целью завоевания жизненного пространства. Но кто бы мог подумать тогда, что этот человек, который только что захватил власть, окажется столь упорным в борьбе за достижение своей цели? В феврале 1934 года люди, слушавшие Гитлера, ждали от него не объявления войны, а предложений о том, как разрешить конфликт между СА и рейхсвером, угрожавшим существованию нового рейха.

Гитлер замолкает. Он пока еще говорил только о темном военном будущем, а должен был попытаться уладить трудности, с которыми нацисты столкнулись сейчас. Он снова заговорил, тихим голосом, обобщив военное прошлое. Он довольно долго распространяется на эту тему. Неожиданно он поворачивается к Рему и замечает строгим голосом: «Мы создали милицию не для того, чтобы она защищала какой-нибудь один маленький клочок земли». Но Рем сделал вид, что не понимает, на что намекает фюрер. На его вспыхнувшем лице застыло выражение подчеркнутого безразличия; он смотрит в потолок. Гитлер повышает голос. Он по-прежнему обращается к одному Рему, и его слова наносят удар по амбициям Рема: «СА должны ограничиться одной только политической деятельностью». Голос Гитлера звучит очень твердо. «Военный министр, – продолжает он, – может поручить СА охрану границ или предварительное обучение новобранцев».

Наступает пауза. Рем молчит, а генералы сидят, застыв в немой неподвижности. «Я ожидаю от СА преданного выполнения порученной им работы». Гитлер сделал решающий шаг: единственной основой будущей армии Германии станет рейхсвер. Никто не аплодирует. Все встают, Рем, Бломберг – все поднимаются рядом со своим лидером. Гитлер стоит в середине, улыбаясь. Он расслабился – или только сделал вид, что расслабился. Он что-то быстро говорит Рему, взяв его под руку. Все понимают, что присутствуют при великом моменте – публичном примирении двух лидеров. С другой стороны от Гитлера стоит Бломберг, его монокль глубоко врезался в плоть под белесыми бровями, которые кажутся наклеенными на его круглом аристократическом лице. Рем, толстый и приземистый в своей коричневой форме, смотрит на него. Они пожимают друг другу руки, и начальник штаба СА приглашает генералов в свои апартаменты на обед по случаю примирения. Открываются двери, и все видят огромный стол, накрытый с показной щедростью нувориша. Места, кому и где садиться, помечены – Рем и Бломберг усаживаются на противоположных концах стола. Слуги торопятся обслужить гостей: меню превосходно, шампанское течет рекой, но атмосфера ледяная, и все едят в молчании. Примирение больше напоминает поминки. В конце долгого, утомительного обеда по сигналу Рема штурмовики встают. После обмена обязательными салютами, рукопожатиями и щелканьем каблуков тяжелые машины рейхсвера медленно уезжают.

Рем попросил лидеров СА остаться. Они возвращаются к столу и ждут. Рем наливает себе еще один бокал шампанского. Некоторые следуют его примеру. «Это был новый Версальский договор», – неожиданно произносит Рем. Офицеры молчат, чувствуя, как в их руководителе закипает гнев, который он сдерживал и подавлял во время долгих часов «примирения».

Неожиданно он взрывается. Из угла комнаты за ним внимательно наблюдает Виктор Лутце. «Все, о чем говорил этот ефрейтор...» – начинает Рем. Лутце настораживается, но лицо его принимает бесстрастное выражение, чтобы скрыть охватившее Виктора возмущение. «Гитлер? Если бы нам только удалось избавиться от этой тряпки», – заканчивает Рем.

Присутствующие разбиваются на группы. Все говорят сердитыми голосами; разговор то и дело прерывается ругательствами. Обергруппенфюрер Лутце молчит. Он не забыл ничего из того, что сказал Рем, он молча слушает тех, кто сильнее всего ругает Гитлера. Через несколько дней он даст полный отчет Рудольфу Гессу, человеку номер два в партии. По совету Гесса он отправляется к Гитлеру в его замок Берхтесгаден. Но фюрер ограничивается одной фразой: «Надо дать делу созреть». Обергруппенфюрер, удивленный такой сдержанной реакцией, просит совета у генерала Рейхенау.

Но фюрер никогда не забывает, что ему говорили и кто говорил. 29 июня 1934 года он вызывает Лутце в Бад-Годесберг. И когда Лутце приезжает, Гитлер, нервничая, спрашивает его, можно ли на него положиться.

ГЛАВА 5

Пятница 29 июня 1934 года

Бад-Годесберг, отель «Дреесен»

Около 23.00

Гитлер уже давно беседует с Лутце. Он задает ему вопросы о совещании в Висзее, стараясь уверить себя, что ничего, кроме встречи с лидерами СА, он не планировал. Виктор Лутце снова, как и в прошлый раз, заверяет Гитлера в своей преданности. Геббельс подходит поближе к беседующим. Он одобряет Лутце и пытается показать, что в своих поступках тоже всегда руководствовался только преданностью делу Гитлера, и больше ничем. Отто Дитрих, руководитель пресс-службы фюрера, ходит вместе с Брюкнером взад и вперед по террасе. Когда звонит телефон, кто-нибудь из них двоих берет трубку. Они оба внимательно наблюдают за лестницей, ведущей вниз, у которой останавливаются мотоциклы и машины, прибывающие из аэропорта Хангелар.

Вскоре после одиннадцати, когда оркестр Трудового фронта играет военный марш, Брюкнер и Дитрих подходят к Гитлеру с новым посланием, которое только что поступило из Берлина. Музыка заглушила звук подъезжающего мотоцикла, и никто его не услышал. Послание (от Геринга) совсем короткое. Гитлер читает его и протягивает Геббельсу. Несколько часов назад Герингу сообщили, что к постели президента Гинденбурга в Нейдеке был вызван доктор Зауэрбрух, один из самых лучших терапевтов Берлина. Гитлер молча кладет послание на стол, постукивая по нему пальцами. Он стоит неподвижно, глядя прямо перед собой, и только его щека и веко нервно подергивается, как это всегда бывает в минуты большого напряжения. Геббельс тоже молчит. Быть может, это и есть тот самый момент, которого они так ждали; момент, который даст Гитлеру возможность еще раз испытать свою удачу; момент, который позволит им увидеть, как под ударом смерти падает бронзовая фигура Гинденбурга.

Смерть витала над головой старого рейхспрезидента всю весну. Ветеран Садовы и Седана, который, казалось, был неподвластен времени, начал терять память и теперь уже редко появлялся на официальных мероприятиях. В начале апреля доктора, лечившие его, предупредили родственников о приближении конца. В тени маршала находятся его сын, полковник Оскар фон Гинденбург, посредственный честолюбивый человек, разменявший пятый десяток, которого всегда подавляла слава и властность его отца, и несколько циничных суетных советчиков, вроде старого гофмейстера фон Ольденбурга, который любит повторять поговорку: «Кормушки никогда не меняются, меняется только скотина, которая из них ест». Есть еще Отто фон Майснер, главный секретарь президента, жирный круглолицый мужчина, мягкое выражение близоруких глаз которого скрывает твердое намерение сохранить свое положение и после смерти Гинденбурга. Эти люди, которые переживут президента, твердо намерены обеспечить будущее. Они могут использовать свое положение, пока он жив, но что будет с ними после его смерти?

Как только молодой Гинденбург и Майснер узнают, что Гинденбургу осталось жить недолго, они сообщают об этом генералу фон Бломбергу и канцлеру Гитлеру – двоим людям, которые представляют сейчас наиболее влиятельные силы Германии. Того требует не только их долг, но и личные интересы.

Апрель 1934 года. Только генерал и канцлер знают тайну, которая может изменить будущее Германии. Бломберг и Гитлер решают ждать.

Утром 4 апреля линкор «Дойчланд» спешно готовится к выходу в море. Матросы в черных бескозырках, с лентами, вьющимися на соленом ветру, подгоняемые свистками, носятся по кораблю. Медленно поднимается якорь, и «Дойчланд», огромная серая махина под военно-морским флагом, выходит из Вильгельмсхавена и медленно движется в сторону Северного моря, минуя Брунсбюттель и Хольтенау. Военный оркестр на берегу играет марши, а девочки из интерната машут вслед кораблю платками. Линкор идет в Киль, чтобы взять на борт лидеров Третьего рейха, которые будут наблюдать за крупными маневрами флота. Во время перехода команда лихорадочно приводит корабль в порядок. Матросы красят большой участок надстройки, при этом проводятся учебные тревоги и стрельбы. 9 апреля «Дойчланд» входит в Кильский порт, приветствуемый сиренами эсминцев и маленьких темных пузатых рыбачьих лодок, которые заполняют воды этой знаменитой военно-морской гавани. Команду не отпускают на берег, и на следующий день в Киль на своем трехмоторном самолете прилетает Гитлер. Осмотрев почетный караул, состоящий из военных моряков, он поднимается на борт «Дойчланда» в сопровождении адмирала Редера и генералов фон Бломберга и фон Фрича.

Гитлер сияет: когда он появляется на сходнях, боцманские дудки резко, заливисто свистят. Канцлер изучает корабль, восхищаясь его мощью и порядком, царящим на нем, а над его головой носятся чайки. 11 апреля «Дойчланд» с Гитлером на борту выходит в море. Он наблюдает работу доведенной до совершенства военной машины. Военно-морским офицерам, обученным требовательными преподавателями академий и освоившим механизированные орудия войны, принадлежит в море абсолютная власть. Здесь не может быть и речи о подчинении недисциплинированным, пьяным, развратным штурмовикам. На корабле война – дело научного расчета. Гитлер наблюдает, стоя на мостике рядом с Редером, Бломбергом и фон Фричем. С самого февраля он говорил офицерам рейхсвера: «Я твердо убежден, что германская армия должна быть моторизована. Всякий, кто попытается воспрепятствовать выполнению этой исторической миссии снабжения немецкой нации средствами самообороны, будет уничтожен». Гладкая бесперебойная работа механизмов «Дойчланда» не могла не произвести на него огромного впечатления.

Линкор на средней скорости проходит Большой Бельт и идет вдоль берегов Лолланда. В шесть утра он минует Скаген; в поднимающемся тумане вдалеке виднеется плавучий маяк. Здесь линкор поворачивает на север и направляется к побережью Норвегии. На серую поверхность моря падает снег.

Гитлер и Бломберг посовещались и решили сообщить Редеру и Фричу, фактическим руководителям флота и армии, о том, в каком состоянии находится здоровье президента. После этого Гитлер и Бломберг удаляются в большую каюту командующего. Снаружи идет снег, и далекий берег кажется высокой темной полосой, напоминающей нависшую волну. Канцлер и Бломберг разговаривают очень долго. Возможно, что именно тогда они и заключили свой Дойчландский пакт, который мы будем часто упоминать в нашей книге, – Гитлер обещает обуздать Рема и СА, а Бломберг, в ответ на это, обещает, что армия поможет ему занять пост президента. СА никогда не согласится с тем, чтобы только рейхсвер отвечал за оборону рейха.

Никто в точности не знает, что говорили друг другу Гитлер и Бломберг, но все убеждены, что оба они договорились, хотя бы в принципе, о том, как сократить численность и влияние СА и сделать Гитлера преемником Гинденбурга. Для Гитлера сейчас это – самая главная задача.

12 апреля «Дойчланд» входит в Согне-фьорд. На черных скалах залива лежат длинные полосы снега. Адмиралтейство вместе с фюрером выбрало этот фьорд для того, чтобы немецкие моряки произвели салют перед памятником Фритьофу, который был сооружен кайзером Вильгельмом II – это еще одна дань уважения кайзеровской Германии. Неожиданно в тот момент, когда команда расслабилась после трудного похода и ненадолго позабыла об изматывающей душу дисциплине, на мостике появляется фюрер. Матросы встречают его приветственными криками, а офицеры улыбаются, правда несколько смущенно. Фюрер позволяет матросам сфотографироваться вместе с ним. После этого корабль выходит в море и 13 апреля заходит в Хардангер-фьорд, а оттуда направляется на юг. Гитлер несколько раз поднимается на мостик. Он очень доволен походом и разговором с генералом фон Бломбергом, который прошел вдали от чутких ушей. 14 апреля появляется плавучий маяк у Скагена, и несколько часов спустя корабль входит в Вильгельмсхавен. За время плавания случился только один неприятный инцидент: в день прибытия, когда корабль разворачивался, в море упал матрос и утонул.

Гитлер возвращается в Берлин самолетом и сразу же отправляется в Канцелярию. Над зданием поднимается его личный флаг, сообщая берлинцам о том, что канцлер вернулся. Группы людей, стоящие перед тяжелыми дверями, терпеливо ждут, когда сменится караул или отъедет служебная машина, ибо в те апрельские дни в Канцелярию постоянно кто-то приезжает или уезжает.

После выхода в море на линкоре «Дойчланд» состоялась целая серия политических совещаний, на которых были приняты очень важные решения. Раньше Гитлер колебался, а теперь он действует, словно разговор с Бломбергом заставил его принять определенное решение, словно Дойчландский пакт «был не гипотетическим, а реальным соглашением». 20 апреля Гиммлер и Гейдрих возглавили гестапо; одновременно с этим фон Риббентроп, бывший торговец шампанским и друг Гиммлера, с правильными, четко выписанными чертами лица, назначается чрезвычайным представителем Гитлера по вопросам разоружения. Аппарат полиции был значительно усилен членами партии, следующим на очереди стоит министерство иностранных дел. Одним из первых предложений, с которым Гитлер и Риббентроп обращаются к Франции и Англии, было предложение о значительном сокращении численности штурмовых отрядов.

20 апреля в газете «Национал цайтунг» без всяких комментариев, мелким шрифтом, как о каком-то незначительном событии, был опубликован бюллетень Генерального штаба СА, в котором сообщалось, что всем штурмовикам в июле будет предоставлен месячный отпуск. Однако при сложившихся обстоятельствах подобная демобилизация всего состава СА на тридцать дней – вовсе не простое решение, а неожиданная, можно даже сказать, чрезвычайная мера. Впрочем, никто из властей предержащих никак не комментирует этот бюллетень, и эта новость вливается в сумятицу будней, в которой каждый день приносит новые события.

27 апреля на первых страницах всех немецких газет крупным жирным шрифтом был напечатан бюллетень о состоянии здоровья президента рейха, в котором сообщается, что оно внушает докторам сильные опасения. Здесь же помещены фотографии Гитлера, кланяющегося старому маршалу, и многие понимают, что преемником Гинденбурга станет не кто иной, как канцлер Третьего рейха. Некоторые офицеры выражают свое недовольство – есть и другие кандидатуры: генерал Риттер фон Эпп, например, который, несмотря на свою принадлежность к нацистам и пост губернатора Баварии, является уважаемым членом Офицерского корпуса. Есть также принц крови, который, став президентом, мог бы быть объявлен регентом – многие офицеры по-прежнему верны старой династии. Но фон Бломберг дает им понять, что о возврате к монархии не может быть и речи. В середине апреля военное министерство рассылает во все соединения приказ: с 1 мая все офицеры и солдаты обязаны носить свастику и изображение орла (эмблемы нацистской партии и Третьего рейха) на своих мундирах и фуражках. Несколько старых офицеров выражают протест, но делают это в очень мягкой форме. Повсюду молодые офицеры и солдаты восприняли приказ с энтузиазмом. Кроме того, разве можно протестовать против приказа, изданного главой офицерской касты и высшими чинами Офицерского корпуса, которые, надо думать, знают, что они делают? Ведь когда эти офицеры принимают решение, они конечно же заботятся исключительно об интересах рейхсвера, а значит, и всего рейха.

1 мая 1934 года солдатские роты в первый раз маршировали под флагами нацистов, а в каждом немецком городе состоялись многолюдные митинги в честь Национального дня труда.

Обнаженные по пояс, с лопатами на плечах, добровольцы Трудового фронта маршируют в составе своих отрядов, и лопаты на их плечах похожи на винтовки. В Темпльхофе, пригороде Берлина, Гитлер выступает перед стотысячной толпой, которая кричит «Хайль Гитлер!», и это становится обычаем. Повсюду – на платформах, на лесных полянах – тысячи молодых парней устраивают показательные бои на деревянных палках полутораметровой длины вместо мечей. Повсюду нацистское правительство усиленно демонстрирует, что молодежь на их стороне. Казалось, что в нацистском государстве все в порядке.

Однако в дни, непосредственно предшествующие демонстрациям майского дня, обергруппенфюрер СА Лаш выступает перед штурмовиками на параде в Йене, заявляя, что «национал-социалистическая революция еще не завершилась и завершится только тогда, когда будет создано государство СА». На трибуне рядом с гаулейтером Заукелем сидит Максимилиан фон Вайс, офицер рейхсвера, относящийся к штурмовикам с презрением. Фон Вайс наклоняется к Заукелю: «Что это еще за государство СА?» – на что гаулейтер только пожимает плечами. На следующий день в Йене арестовывают бригаденфюрера СА (бригадного генерала), который в пьяном виде устроил на улице скандал, и Заукель отказывается выпустить его. Гаулейтер Заукель – сам член СА. Но должность превратила его в человека, который действует как государственный муж, призванный охранять порядок. Тогда Рем созывает суд чести и вызывает на него Заукеля, но тот отказывается, объясняя это тем, что выполнял приказ.

Противоборствующие силы снова столкнулись. Когда Геббельс 4 мая выступает перед немецким народом, он, вероятно, намекает на СА. «Партийные пропагандисты, – кричит он, – решили начать энергичную борьбу с профессиональными критиканами, распространителями слухов, провокаторами и саботажниками, которые, по-видимому, не оставили надежд нарушить созидательную работу национал-социализма!» Своим тяжелым, гнусавым голосом Геббельс объявляет программу действий. «С 1 мая по конец июня ежедневно будут проводиться митинги и демонстрации, преследующие определенную цель. Эти демонстрации помогут оградить немецкий народ от этих очернителей, которые являются настоящим бедствием для нашей страны. От этого бедствия надо избавиться раз и навсегда. Оно должно быть уничтожено». Нет ничего удивительного в том, что за этими словами следует угроза: «Мы будем использовать методы, которые уже доказали свою эффективность».

Гинденбург и Франц фон Папен

Через несколько дней к Центральному вокзалу Берлина подъезжает кортеж служебных машин. У дверей выстроен почетный караул. Опершись на фон Папена, фельдмаршал Гинденбург уезжает в свое поместье Нейдек.

Он любит пейзажи Восточной Пруссии, где горизонт сливается с серым небом. Нейдек – его сеньориальное владение, его связь с землей, по которой маршировали бесчисленные тевтонские легионы. Но от поколения к поколению семейное владение уменьшалось в размерах, поскольку обедневшие Гинденбурги должны были продавать земли. Да и всем другим юнкерам в округе (тоже служившим в рейхсвере) приходилось наблюдать, как тают их владения под влиянием нужды. Когда Гинденбург стал президентом, у них появилась надежда, что все изменится. В 1927 году поместье Нейдек было выкуплено на деньги, собранные по всенародной подписке, и подарено Гинденбургу в день юбилея, когда ему исполнилось восемьдесят лет. Старый маршал принял подарок, не зная, что группа юнкеров, окружавших его, надеялась подобным образом связать ему руки и заставить выполнить их требования. Их ожидания оправдались. Так называемый закон о «восточном послаблении» даровал им различные привилегии. Они получили особые льготы, включая крупные субсидии, и освобождение от ряда налогов. Само поместье Нейдек было записано на Оскара фон Гинденбурга, чтобы после смерти отца ему не пришлось платить пошлину на наследство.

Фон Папен, провожающий Гинденбурга до платформы берлинского вокзала, сам часто играет на привязанности фельдмаршала к Нейдеку. Ходят слухи, что он очернил своего соперника, генерала фон Шлейхера, в глазах президента, нашептав ему, что Шлейхер якобы собирается обнародовать секретные соглашения, касающиеся Нейдека. Вполне возможно, что именно по совету фон Папена в августе 1933 года Гитлер присоединил к этому поместью восемьсот акров земли, не заплатив при этом никакого налога.

Гинденбург высоко ценит Франца фон Папена, кавалерийского офицера, военного атташе Германии в Соединенных Штатах во время Великой войны, организатора саботажа, члена эксклюзивного «Херренклуба», консерватора и католика. Прежде чем сесть в поезд, фельдмаршал наклоняется к нему. «Плохи наши дела, Папен, – говорит он, – попробуйте навести в стране порядок». Позже, записывая все, что было сказано в тот день, Папен добавляет: «Даже сегодня я помню это последнее замечание, произнесенное глубоким выразительным голосом».

Поезд трогается, и Папен вместе с другими чиновниками остается на платформе. Позади них застыли солдаты почетного караула. Ответственность за судьбу страны легла на вице-канцлера Папена. Способный человек с улыбающимся лицом, пепельными усами, аккуратно подстриженными седеющими волосами и внешностью буржуа, он является членом офицерской касты. Он окончил кадетское училище, где мальчики одиннадцати лет подвергались безжалостной муштре преподавателей и издевательствам старших кадетов. Детей учили высшему пониманию чести и готовности умереть в ее защиту. Как и у его однокашников, у Франца фон Папена навсегда осталась отметина. Позже он рассказал, как весной 1897 года воспринял «замечательное известие»: «Я оказался одним из тех девяноста кадетов, которых отобрали в класс «Избранные» из шестисот кандидатов. Эта честь означала, что мне еще целый год придется жить в условиях строжайшей дисциплины в кадетском корпусе сержантского состава, но при этом меня включат в список кандидатов на столь желанный для многих пост императорского пажа».

Теперь фон Папен должен действовать. Этот бывший паж Вильгельма II, бывший помещик и член «Херренклуба», Францхен, как называл его Гинденбург, чувствовавший к нему отцовскую привязанность, которая часто возникает у престарелых всемогущих людей по отношению к близким сотрудникам, должен принять решение. Развитие событий в стране внушает ему опасения. Не выпустил ли он на волю дьявола, введя нацистов в Канцелярию? Папен убежден, что власть должна быть сильной, но он шокирован и напуган разгулом террора. Конечно, не подвергая себя особенному риску, он не против установления диктатуры, поскольку надеется, что и тогда ему удастся влиять на ход событий. Позже, как всегда стремясь обелить себя, он напишет: «До 1933 года немецкая история не сталкивалась с антихристианской диктатурой и не имела правителя, лишенного веры или моральных принципов. Поэтому мы не знали, как с ним бороться».

В этой ситуации Папен несколько раз выступает перед публикой с речами. В декабре 1933 года город Бремен празднует 150-ю годовщину основания Ганзейского клуба. Все выдающиеся люди города приглашены на собрание, где выступит с речью вице-канцлер. Папен отдает должное новому режиму, не выделяя никого в отдельности, но обрушивается на тех, кто отрицает «ценность отдельного индивидуума». Его слова вызывают бурную овацию, поскольку, в глазах собравшихся, это был выпад в адрес нацистов.

Через несколько месяцев он выступает перед гораздо более важной аудиторией – Дортмундской промышленной ассоциацией. Улицы этого индустриального центра пусты – люди либо спят, либо работают. Внутри, в ярко освещенном зале клуба, руководители местных предприятий, погрузившись в глубокие кожаные кресла, слушают вице-канцлера. Они слушают его особенно внимательно потому, что он один из тех, кто познакомил Гитлера с промышленными магнатами. В тот вечер, 26 апреля 1934 года, Папен затрагивает темы, которые их особенно волнуют. «Роль, которую играют лидеры промышленного мира, – говорит Папен, – огромна. В отношении государства они должны сохранять максимально возможный уровень свободы». Раздаются бурные аплодисменты, лишенные, однако, неистовства. Это аплодисменты влиятельных, осознающих свою ответственность людей, которые не любят экстравагантных выходок. Одобрение становится еще более полным, когда Папен разоблачает планы экономической автократии. «Автократия превращает существование мировой экономики в иллюзию, – заканчивает он, – и заключает в себе более или менее отдаленную угрозу войны».

Когда Папен произнес свою речь, его поздравляют. Он выразил мнение большинства представителей делового мира, которые не меньше его встревожены зажигательными речами СА и определенными замыслами некоторых членов правительства, вроде Вальтера Дарре, министра продовольствия и сельского хозяйства. Он мечтает о чистой энергичной крестьянской расе, о Германии, черпающей силы в земле и крови. Если эти тенденции возобладают, что будет с экономикой? Есть также Курт Шмидт, министр экономики, о котором говорят, что он хочет ограничить программу перевооружения армии и реорганизовать немецкую промышленность таким образом, чтобы ослабить силу Круппа.

В Руре Папену доверяют. Тем не менее вице-канцлер не скрывает своего беспокойства от членов влиятельной Дортмундской промышленной ассоциации. «Всякий раз, – говорит он, – когда я говорю Гитлеру о том, как опасно идти на уступки Рему, он принимается высмеивать требования лидера штурмовиков и отзывается о них как о людях, которые сбились с правильного пути и не представляют никакой угрозы для общества».

Естественно, у Гитлера есть осведомители: он чувствует, что запутался в сетях, наброшенных на него рейхсвером, Папеном и индустриальными воротилами. Он также хорошо знает ближайшее окружение вице-канцлера. Он знает, что люди вроде Герберта фон Бозе, главного личного секретаря Папена, и фон Чиршского, бывшего монархиста, который пристал к Папену за неимением лучшего, и доктора Эриха Клаузенера, директора Организации католического действия и высокопоставленного чиновника министерства связи, являются, в разной степени, противниками нацизма. Помимо прочего, есть еще личный секретарь Папена, Эдгар Юнг, христианин, консерватор и монархист, который вот уже несколько месяцев расширяет свои контакты, намереваясь свергнуть новый режим. Эти люди тем более опасны, что они могут получить поддержку рейхсвера – военные считают их родственными душами. Поэтому фюрер настороженно относится к этому гадючьему гнезду в офисе вице-канцлера. Но все не так просто; Гитлер колеблется, не спит ночами, разрываемый тревогой и сомнениями. Часто в обществе сонного Брюкнера он подолгу слушает музыку. Гитлеру предстоит сделать исключительно трудный выбор. Чтобы рейхсвер не поддался влиянию консерваторов, надо положить конец насилию и, в первую очередь, претензиям СА. Но если он избавится от СА, не отвергнет ли его армия, поскольку у него больше не будет подачек, которые он бросает ей, чтобы заручиться ее поддержкой?

Ситуация очень деликатная и неоднозначная. Гитлер наблюдает, ждет и читает отчеты.

Ловушка, подстроенная Гиммлером и Гейдрихом

Количество отчетов о деятельности вице-канцлера быстро растет. Гиммлер и Гейдрих тоже опасаются Папена и его сотрудников и, чтобы быть готовыми к защите или нападению, внедряют в его окружение своих людей.

В апреле 1934 года Гейдрих, руководитель СД, вызывает в Мюнхен Отто Беца. Бец – агент контрразведки, работавший на Гейдриха в Сааре. С виду скромный и бесцветный человечек, он участвовал в удачном покушении на рейнского сепаратиста в ночь с 8 на 9 января 1923 года. Тогда он и познакомился с доктором Эдгаром Юнгом. Гейдрих выбрал Беца, поскольку их сотрудничество будет выглядеть вполне естественно, ведь вице-канцлер – комиссар Саара. Гейдрих – всегда бесстрастный и деловой человек, не любящий лишних слов, – добавляет: «Вы должны будете наблюдать за: 1) Францем фон Папеном, 2) Гербертом фон Бозе и 3) Эдгаром Юнгом. Ваши отчеты направляйте лично мне».

4 мая 1934 года агент Гейдриха приступает к выполнению своих обязанностей. В Берлине он обосновывается в двух шагах от главного управления гестапо, логова Гиммлера и Гейдриха, на Принц-Альбрехт-штрассе, 8. Гейдрих все продумал: в распоряжении Отто Беца два секретаря и четыре полицейских инспектора. На следующий день он представляется вице-канцлеру, но фон Бозе встречает его, не скрывая своей подозрительности. В канцелярии вице-канцлера не любят людей из СД и гестапо. Но Бец возобновляет свое знакомство с Юнгом. Они вспоминают 1923 год, когда они боролись с французами и сепаратистами, и рану, которую получил тогда Юнг. Бец проявляет активность, и его отношения с сотрудниками фон Папена постепенно теплеют. Он по-дружески предупреждает их, чтобы они были осторожны в своих телефонных разговорах, которые, по его словам, прослушиваются СД. Однако это не мешает ему посылать подробные отчеты Гейдриху и Гиммлеру, всемогущим руководителям секретных служб нацистов, которым не подчиняется только абвер (армейская разведка). Гиммлер и Гейдрих, в свою очередь, прежде чем отослать эти отчеты Гитлеру, вносят в них поправки, отвечающие их собственным целям.

Отчеты подтверждают опасения Гитлера, до которого доходят слухи о замыслах Рема. В консервативных кругах проекты Рема вызывают тревогу; в других рассматривается возможность сотрудничества со штурмовиками. Люди Гейдриха доказали, что определенные представители консервативного мира поддерживают связь с принцем Августом-Вильгельмом, прусским депутатом рейхстага от нацистов и генерал-майором СА. Август-Вильгельм – сын последнего императора, брат наследника престола. Монархисты убеждены, что наследником фельдмаршала Гинденбурга должен стать именно он. Таким образом, судьба СА тоже зависит от смерти старого рейхспрезидента. Папок с отчетами СД и гестапо на столе Гитлера становится все больше и больше. Гинденбург уже сделал свое политическое завещание, на которое подтолкнул его Папен. Францхен, согласно свидетельствам, собранным агентами СД, без труда убедил Гинденбурга выразить желание о восстановлении после его смерти монархии. В отчетах гестапо говорится, что завещание президента было подписано 11 мая.

Но канцлера больше беспокоят другие слухи, которые доходят до него через Гейдриха и Гиммлера. Уже составлены списки членов нового кабинета министров. Английский историк сэр Джон В. Уилер-Беннет, живущий в Берлине, часто посещает политические кафе столицы, где встречается с многими выдающимися фигурами Германии. Однажды, в одном из баров, человек, с которым он беседовал, показал ему листок бумаги, на котором были написаны фамилии будущих членов правительства. Не обращая внимания на проходящих мимо их стола официантов, он дает характеристику этих людей Уилер-Беннету. Хорошо известно, что официанты этого бара – сотрудники гестапо. Поэтому Гейдрих может назвать конкретные имена: Рем вступит в союз с генералом фон Шлейхером, который хочет избавиться от фон Папена, министром экономики станет Грегор Штрассер, министром обороны – Рем. СА войдет в состав рейхсвера, и Брюнинг получит министерство иностранных дел. Гитлер останется канцлером, основными жертвами перемен станут Папен и Геринг. Уилер-Беннет вспоминает, что «Берлин был полон этими слухами, по рукам ходили отпечатанные на машинке листы с предполагаемым составом нового кабинета, причем все это делалось с такой беспечностью, что иностранные наблюдатели просто содрогались».

Гейдрих и Гиммлер быстро и без труда собирают нужную информацию. Они даже объявляют, что Шлейхер и его помощник, генерал фон Бредов, поддерживают контакты с французскими эмиссарами.

Генералу Шлейхеру – бывшему политическому руководителю рейхсвера, который состоит в дружеских отношениях с Гинденбургом и обладает властью ставить и смещать канцлеров, бывшему канцлеру Германии – все надоело. С января 1933 года он живет, уединившись на своей вилле в Нейбабельсберге на берегу озера Ванзее. Смыслом его жизни, похоже, стали молодая жена и дочь. Тем не менее он поддерживает контакты с генералами Бредовом и Хаммерштейном, которые информируют его о склоках, раздирающих нацистскую партию, и ее неуверенности в завтрашнем дне. Он надеется снова стать главной политической фигурой страны и с весны опять начинает посещать обеды и собрания и строить планы. Видел ли он Штрассера и Рема? На приеме, который давал румынский министр, он долго беседовал с французским послом – об этом разговоре сообщили Гейдриху несколько его агентов. Его значение еще возрастет, когда Андре Франсуа-Понсе и генерал встретятся снова.

«Я хорошо знал Шлейхера, – напишет позже Франсуа-Понсе. – Последний раз я встретил его в понедельник на Пасхальной неделе (2 апреля); мы провели вместе день в деревне. Он обычно говорил со мной совершенно свободно, никогда не сообщая ничего того, что могло бы ввести меня в заблуждение или обмануть. В этот раз он, как и раньше, не скрывал своего неодобрения нынешнего режима, но не произнес ни единого слова, которое могло бы заставить меня предположить, что он строит какие-нибудь планы его свержения или участвует в каком-нибудь заговоре. Он никогда не разговаривал как предатель своей страны и всякий раз, упоминая Рема, делал это с презрением и отвращением».

Но агентам СД нет никакого дела до реальных намерений Шлейхера. Они следят за ним, как следят и за Бредовом, который живет недалеко от французской границы. Когда Бредов отправился в Париж, его даже ссадили с поезда на границе. В его багаже было найдено письмо к одному из выдающихся французских деятелей. Бредов позвонил Бломбергу, но и это его не спасло. Бломберг, министр рейхсвера, не захотел вмешиваться в это дело.

Конечно же у человека вроде Гитлера, всегда внутренне готового к неприятностям, все эти признаки – а Гейдрих не покладая рук отыскивает все новые и новые – не могли не вызвать беспокойства. Фюрер знает, что потерять власть очень легко и что его могут сместить. Может быть, его противники ищут поддержку у французов? О чем беседовали Шлейхер и Франсуа-Понсе? Немецкий посол в Париже сообщил ему о том, что 9 мая министр иностранных дел Франции Луи Барту сделал «сенсационные заявления о ситуации, сложившейся в Германии» перед комиссией иностранных дел палаты депутатов. На что надеются французы? Кто их информирует? Неужели Шлейхер работает на них?

Гиммлер и Гейдрих интерпретируют любую подробность в поддержку своего убеждения, что Рем и СА представляют угрозу существованию рейха. Но постепенно вокруг этого ядра мастерами из гестапо и СС формируется конгломерат других опасностей – опасностей, которые олицетворяют несколько человек: советники Папена, Юнг и Бозе, а также генералы Шлейхер и Бредов. Как и Геринг, Гиммлер и Гейдрих добавляют к своему списку новые имена: тут и католики, вроде доктора Клаузенера, потенциально опасные свидетели и офицер СА.

Итак, дело дошло до составления списков, этим занимаются доверенные агенты Гиммлера и Гейдриха. Один из них занимает должность новую для Третьего рейха – он начальник концентрационного лагеря в Дахау, одного из тех лагерей, которые были созданы рейхсфюрером СС и вскоре распространятся по всей Германии. Теодор Эйке – оберфюрер СС, в его присутствии узники должны стоять по стойке «смирно», как солдаты, держа в руках свои шапки. Среди заключенных больше всего коммунистов и членов оппозиции левого крыла, но, когда Гейдрих встречается с Эйке и просит его подготовить отряд эсэсовцев для быстрых действий против СА, оберфюрер не задает никаких вопросов. Он сразу же начинает составлять план действий. Вместе с агентами СД он составляет списки людей, которые должны быть уничтожены. Эти мрачные бумаги циркулируют между офицерами гестапо и Геринга. В них добавляют или из них вычеркивают имена, в зависимости от симпатий или опасений дня. Геринг стирает имя Рудольфа Дильса, бывшего руководителя гестапо, которого Гейдрих и Гиммлер внесли в один из списков. Бец пытается спасти обергруппенфюрера Шнейдгубера, но Бец всего лишь агент СД, не имеющий авторитета у Геринга, – имя Шнейдгубера остается в списке.

Что делать с этими списками? Гейдрих убедил Гиммлера, что есть только одно решение – ликвидация Рема и его клики, всей оппозиции. Потом он добился поддержки Геринга, в которой он нуждался для осуществления этого решения. Геринг уже решил для себя, что надо сотрудничать с генералом фон Рейхенау, СС и гестапо.

Фон Рейхенау, руководителя рейхсвера, все чаще и чаще видят на Принц-Альбрехт-штрассе, в кабинетах гестапо. Рейхенау, занимающий такое высокое положение, может оказаться очень полезным. Ему будет нетрудно передать в распоряжение СС оружие, транспорт и казармы рейхсвера. А отчеты абвера, которые ложатся на стол канцлера, можно будет «привести в соответствие» с отчетами гестапо и СС. План Гейдриха понравился Рейхенау. Если против СА надо будет предпринять решительные действия, этим займется СС. Рейхсвер тайно поможет им и пожнет плоды операции. Если СА будут ликвидированы, рейхсвер станет реальной силой в Третьем рейхе, и Гитлеру придется уступить требованиям Офицерского корпуса.

Выбор рейхсвера

16 мая маленький городок Бад-Нейхейм был наполнен правительственными автомобилями. Инспекторы рейхсвера и высокопоставленные офицеры с Бендлерштрассе выбрали этот город, окруженный полями и лесами Веттерау и защищенный от ветра склонами Таунуса, как место для своей встречи. Председателем был генерал фон Фрич, сидевший с царственным видом офицера Генерального штаба. Явились все, кто занимал в рейхсвере сколько-нибудь значимый пост. Все решения, принятые здесь, должны были стать обязательными для Офицерского корпуса. Присутствовали также Бломберг и Рейхенау.

Генерал фон Фрич сразу же приступает к главной теме дискуссии – кого рейхсвер видит в роли преемника фельдмаршала Гинденбурга? Офицеры называют несколько имен, которые произносятся всеми: Риттер фон Эпп или наследник престола. Рейхенау выступает первым, за ним Бломберг. Оба – сторонники Гитлера. Рейхенау подчеркивает опасность, исходящую от СА, и замечает, что Гитлер готов избавить Германию от штурмовиков в обмен на пост президента. С этого момента дальнейшее обсуждение становится бессмысленным, поскольку все понимают: рейхсвер, сердце и душа рейха, готов поддержать Гитлера.

Когда служебные машины с вымпелами генералов Бломберга, Фрича и Рейхенау уезжают по узкой дороге из Бад-Нейхейма в сторону Франкфурта, все понимают, что сделан очень важный шаг. Никто из пациентов, лечащихся здесь и наблюдающих с обсаженных деревьями тротуаров за отъездом этих машин, даже не догадывается, что за Германию снова принял решение рейхсвер.

25 мая выходит новое издание книги Фрича «Обязанности немецкого солдата» – настольной книги всех служащих рейхсвера. Это армейский требник, кодекс солдатской чести, который призывникам предстоит научиться уважать.

«Военная служба – почетная служба немецкому народу», – гласит новая редакция текста. Раньше здесь писалось, что рейхсвер служит государству. «Народ» – еще одно новшество, которое нацисты ввели в рейхсвер, вслед за орлами и свастикой на форме. Совещание в Бад-Нейхейме дало свои плоды менее через две недели.

Примерно в то же самое время (к концу мая 1934 года) во время встреч, прогулок по берлинским окрестностям и обедов в маленьких ресторанчиках два бывших канцлера, Брюнинг и Шлейхер, решают, что надо быть крайне осторожными. Их осведомители заявили, что получили информацию от людей, входивших в окружение Геринга, которые намекнули, что сам Геринг знает об ее утечке. Брюнингу и Шлейхеру осторожно дали понять, что готовится расправа и списки жертв уже составлены, только пока еще не известен их полный перечень. Бывших канцлеров предупредили, что их имена тоже внесены в этот список, и посоветовали уехать из Берлина. Брюнинг, который хорошо понимал, что представляют собой нацисты, не теряет времени. Изменив внешность, он без труда покидает Германию. Генерал Шлейхер просто пожимает плечами. По настоянию друзей он соглашается отправиться на озеро Штарнберг и провести там отпуск. Но он не допускает и мысли о том, чтобы он, офицер рейхсвера, бежал из своей страны. Более того, он отказывается верить, что опасность действительно существует. Он верит в свои силы и убежден – его, как генерала рейхсвера, тронуть не посмеют. Он не понимает одного: у армии сейчас одна задача – избавиться от СА.

Благодаря докладам Гейдриха Гитлер узнает, что СА покупают за границей оружие, в первую очередь пулеметы. Гитлер отказывается верить в это, но Гиммлер и Гейдрих настаивают: один из эсэсовцев, генерал-майор Фридрих Вильгельм Крюгер, бывший курсант кадетского училища, работает в СА.

Крюгер уволился из армии в 1920 году и вступил в СС в 1934-м. Сейчас он служит офицером связи между рейхсвером и СА. В СА он отвечает за обучение новобранцев – так рейхсвер, обходя условия Версальского договора, готовит пополнение для своих рядов в масштабе всей страны. Крюгер очень быстро превзошел военных в своем презрении к СА и был убежден, что Генеральный штаб СА в Мюнхене – это «свинарник» и что «надо очистить эти конюшни». Кроме всего прочего, он еще и шпион Гиммлера, и задача, которую поставил перед ним шеф, – испортить отношения между СА и рейхсвером. В его докладах, с которыми Гейдрих познакомил фюрера, указываются склады оружия в Берлине, Мюнхене и Силезии. Но Гитлер все еще не верит, и Гейдрих приводит дополнительные доказательства: оружие закупается в Льеже и регистрируется как груз для Аравии. Глава СД информирован даже лучше, чем Гиммлер, поскольку руководство СА, закупая оружие, часто делает это от лица рейхсвера, на деньги абвера и с его помощью. Провокации, ловушки, дезинформация – все пускается в ход, чтобы свалить СА, чтобы убедить Гитлера начать действовать. Организуется даже специальная операция. Агент в штатском натыкается на штабель ящиков на платформе грузовой станции. Один ящик падает и разбивается, из него высыпаются детали пулемета. Груз адресован руководителю СА Рему. Еще одна находка: военный комендант станции Штеттин фельдмаршал Федор фон Бок тоже (совершенно случайно) вскрывает груз, адресованный Рему. В нем бельгийские винтовки и пулеметы. Доклады агентов СД и абвера ложатся на стол Гитлера. Кажется, что доказательств больше чем достаточно. Но надо ждать решения Гитлера.

Сами штурмовики с надеждой смотрят на Гитлера, поскольку в СА еще доверяют ему. Но и до них уже дошли слухи о циркулирующих повсюду списках. Они догадались обо всем по тому отношению, которое демонстрируют к СА военные, по их высокомерию, недоверию и там, где это возможно, жестокости, проявляемой безо всяких колебаний. Но разве Гитлер сможет порвать с Ремом, своим старым другом и соратником? Это было бы противоестественно. Пока Рем жив, штурмовикам нечего бояться. Опасность исходит от таких людей, как Геринг и Папен. Сержанты штурмовых отрядов ненавидят этих высокопоставленных нацистов, которые присоединились к их борьбе в самый последний момент. В отличие от них Гитлер, как и Рем, мечтает о второй революции. И ему мешают только «реакционеры» – Геринг и рейхсвер.

Обязанность штурмовиков заключается в том, чтобы охранять Гитлера – Гитлера, который видит, как на его столе растет стопка докладов Гейдриха и Гиммлера, порочащих СА, Гитлера, приговора которого все с таким нетерпением ждут.

ГЛАВА 6

Суббота 30 июня 1934 года

Бад-Годесберг, отель «Дреесен»

Приближается час 0

Над долиной Рейна и городом Годесбергом царит ночной покой. Легкий ветерок, дующий обычно с реки и доносящий сюда слабые отдаленные звуки, утих, и с долины на окружающие горы медленно наползает умиротворяющее спокойствие, простирающееся до самого горизонта. На полпути к вершине сияет островок белого света – это отель «Дреесен», окруженный тишиной и плотной темнотой тихой сельской ночи. Добровольцы Трудового корпуса, несколько раз прокричав «Зиг хайль!», ушли. Удалились и оркестранты, и факелоносцы. Остались только полицейские в своих длинных кожаных плащах. Они отмеривают сто шагов по краю освещенной зоны, исчезая во тьме, а потом опять появляются. В окнах верхних этажей отеля кое-где горит свет. Терраса слабо освещена небольшими прожекторами, спрятанными на грядках среди цветов; освещенные зоны не везде пересекаются. И в этой полутьме, в которой свет рассеивается и висит в воздухе, словно не желающее оседать облако пыли, группа людей молча ждет решения Гитлера.

Лицо Гитлера приобрело серый оттенок, под глазами набрякли мешки. Его невидящий взгляд устремлен во тьму – это взгляд человека, который ждет и колеблется. Рядом с ним сидит Геббельс и, не скрывая своего беспокойства, смотрит на него. Когда появляется обер-лейтенант Брюкнер, Гитлер встает. Брюкнер сообщает ему, что в Мюнхен прибыл группенфюрер СС Зепп Дитрих и, подчиняясь приказу Гитлера, позвонил оттуда. Сейчас он на связи, ожидает инструкций. Гитлер отбрасывает все сомнения и, выкрикнув резким, даже грубым голосом приказы, по-видимому, обретает уверенность, словно звук собственного голоса вселяет в него веру в свои силы. Отряд личной охраны, лейбштандарт СС «Адольф Гитлер», наверное, уже прибыл в Кауферинг. Группенфюрер Зепп Дитрих должен немедленно отправиться в Кауферинг, взять с собой две роты и ехать в Бад-Висзее. Прежде чем бежать к телефону, Брюкнер повторяет приказ: лейбштандарт, Бад-Висзее. Слова Гитлера возвращаются к нему усиленными, словно эхо. Они снова звучат оттуда, где неподалеку от террасы стоит телефон, – Брюкнеру приходится кричать в трубку. И снова наступает тишина – та самая тишина, которая объяла Бад-Висзее и пансионат «Ханзельбауэр», где спят Рем и другие руководители СА.

Никто не комментирует только что отданные Гитлером приказы. Геббельс, выпрямившись, сидит на стуле и нервно улыбается, по бокам его рта залегли две глубокие морщины. Гитлер стоит. Он просит кого-то принести его кожаное пальто и, набросив его на плечи, начинает ходить по террасе взад и вперед.

Зепп Дитрих уже покинул Мюнхен. Машина, переданная в его распоряжение штаб-квартирой СС в Мюнхене, личной вотчиной Гейдриха и Гиммлера, едет мимо сырых полей, освещая фарами цветущие яблони. Дорога на Кауферинг пустынна. Дитрих приказывает шоферу выключить дальний свет фар, и тот тут же выполняет приказ. Дитриха сопровождает офицер СС, они оба молчат. В Мюнхене эсэсовцы из лейбштандарта, не раздеваясь, лежат на кроватях, которые выдал им рейхсвер.

Эти люди не задают вопросов – они просто выполняют приказы. Вся эта операция хорошо организована и, по-видимому, запланирована заранее. Эсэсовцы уже несколько дней находятся в состоянии боевой готовности. Им объяснили, что миссия, которую им предстоит выполнить, потребует от них абсолютной преданности Гитлеру. Сначала они ждали в Берлине. Машины транспортного подразделения рейхсвера, размещенного в Людвигсбурге, привезли их из столицы сюда. И вот они лежат сейчас и дремлют, готовые выполнить любой приказ, в то время как группенфюрер Зепп Дитрих едет к ним в темноте ночи.

В зале отеля «Дреесен» снова звонит телефон. Это рейхсфюрер СС Гиммлер; он звонит из штаб-квартиры гестапо. Слушая Гиммлера, Гитлер все сильнее нервничает. Он отвечает односложно, а бросив трубку, начинает орать. Глаза его блестят. Он выплескивает все свое раздражение на Геббельса. Время подходит к половине первого ночи. Гитлер объясняет, что Гиммлер сообщил ему, что Генеральный штаб СА в Берлине собирается объявить сегодня, в субботу, в четыре часа утра, боевую тревогу. В пять часов штурмовики должны будут занять правительственные учреждения. «Это – путч!» – кричит Гитлер, ругаясь и повторяя слово «путч» несколько раз. «Эрнст, оказывается, не уехал в Висзее, как собирался». Он, должно быть, и возглавит путч. «Им было велено приступать к активным действиям». Гитлер ругается все сильнее. Геббельс подходит ближе, тоже ругая СА. Разве Штеннес, руководитель берлинских штурмовиков, не восставал еще в 1931 году против руководства партии? Тихим голосом Геббельс напоминает Гитлеру о памфлете СА, появившемся на улицах Берлина 1 апреля 1931 года, в котором утверждалось, что нацистская партия и ее лидеры предали СА и национал-социализм. И вот снова бунт, только на этот раз гораздо более опасный!

Гитлер нервничает все сильнее и сильнее. На его лице отражается тревога и жестокость. Он ни минуты не сомневается в правдивости сообщения Гиммлера. Однако Геббельс, который приехал позже, знает, что Карл Эрнст отправился в Бремен, откуда на пароходе собирался отплыть на Тенериф и Мадейру, где он планировал провести свой медовый месяц. Но Гитлеру он об этом не говорит.

Проходит несколько минут, и около часу ночи снова звонит телефон. Гитлер берет трубку. Это Адольф Вагнер, гаулейтер и министр внутренних дел Баварии. Он звонит из своего министерства. В Мюнхене штурмовики вышли на улицы, выкрикивая враждебные фюреру и рейхсверу лозунги. Баварские штурмовики, должно быть, получили те же самые приказы, что и мюнхенские.

«Все это было запланировано заранее», – говорит Гитлер. Он ругает лидеров СА, называет их подонками, предателями. Итак, шторм разразился. Геббельс с одобрением слушает Гитлера, который говорит о возмездии, беспокойно меряя шагами террасу.

Рем сладко спит в Бад-Висзее, а штурмовики Мюнхена – в своих казармах. Правда, одна группа штурмовиков вчера вечером устроила демонстрацию. Они возмущались позицией, занятой рейхсвером, но офицеры СА быстро разогнали эту демонстрацию. Один из офицеров, стоя в машине на Кенигплац, закричал своим штурмовикам: «Отправляйтесь в свои казармы и ждите решения фюрера! Что бы ни случилось – распустит ли нас Адольф Гитлер, позволит ли и дальше носить нашу форму или велит снять ее – мы всегда будем с ним и за него». Демонстрация закончилась криками «Хайль Гитлер!».

Но Вагнер сообщил фюреру о восстании СА, и Гитлера обуял приступ ярости, усиленный недосыпанием. Он выкрикивает имя Рема, которое тонет в потоке оскорблений.

Неожиданно Гитлер кричит: «Мы должны немедленно ехать в Мюнхен, а оттуда в Бад-Висзее!» После долгих колебаний Гитлер наконец принял решение.

Позже, 13 июля, он заявит: «У меня не было другого выбора. Мне стало ясно, что только один человек сможет остановить Рема. Он меня предал, и только я мог призвать его к ответу».

Приговор Гитлера произнесен, и ловушка, тщательно подготовленная для СА многими людьми противоположных интересов и целей, захлопнулась.

Часть вторая

МЕСЯЦ, КОТОРЫЙ ЗАКАНЧИВАЕТСЯ, КОГДА ЗАКАНЧИВАЕТСЯ ЭТОТ ДЕНЬ

Суббота 30 июня 1934 года

Гитлер принял решение. Скоро начнется «ночь длинных ножей». Для Гитлера настало время действовать. Он летит в Мюнхен, и по пути туда в его памяти всплывут все дни этого решающего месяца, июня 1934 года. Когда он приземлится в Мюнхене, июнь будет уже на исходе – это будет в четыре часа утра в субботу 30 июня.

ГЛАВА 1

Суббота 30 июня 1934 года

Бад-Годесберг, отель «Дреесен»

1.00

Суббота 30 июня, час ночи. Перед отелем «Дреесен» шоферы бегут в гараж или к своим машинам, припаркованным около гостиницы и в саду. Обер-лейтенант Брюкнер неподвижно стоит на лужайке, широко расставив ноги, – очень впечатляющая фигура. Он отдает приказ сержанту СС. Тот должен проследить, чтобы дорога из Годесберга в аэропорт была свободна. Расстояние до аэропорта – около 16 километров. Фюрер не желает терять ни минуты. Вскоре заводятся моторы мотоциклов, и два посланца отправляются в путь. Их мощные черные мотоциклы наклоняются так сильно, что кажется, вот-вот упадут. Но в последний момент мотоциклисты выравнивают машины, и от них остаются только два конуса света, разрезающие тьму, да пляшущие красные задние огоньки.

В вестибюле отеля царит лихорадочное оживление. Вальтер Брейтман бежит на третий этаж и стучит в двери комнат, куда уже успели удалиться на покой некоторые лидеры нацистов. Он сообщил им о том, что фюрер скоро уезжает, и теперь они разговаривают, набросив на спинки стульев свои кожаные пальто. Гитлер ходит взад и вперед от террасы до вестибюля; рядом с ним ходит Геббельс. Они быстро о чем-то перешептываются. Геббельс потирает руки и глядит в лицо Гитлеру, чтобы понять, одобряет ли тот его слова. Но канцлер не смотрит на министра пропаганды. Он ходит, слегка наклонившись вперед, и перебивает Геббельса. Глаза фюрера сверкают, лицо искажено. «Это путч, – кричит он, – направленный против меня!» Неужели он разыгрывает перед Геббельсом, который прекрасно знает, что в посланиях Гиммлера из Берлина нет ни слова правды, спектакль? Неужели Гитлер не понимает, что его сознательно вводят в заблуждение? Принял ли он окончательное решение или, как обычно, делает лишь вид?

Гитлер продолжает говорить, подводя итоги, подтасовывая факты, словом, уже готовя речь, которую он когда-нибудь произнесет. «Вот уже несколько месяцев, как мы с Ремом очень серьезно обсуждали сложившееся положение». Он призывает в свидетели партийных начальников. Среди них и Виктор Лутце, который стоит по стойке «смирно». «Во время этих бесед у меня впервые зародились сомнения в верности этого человека».

Появляется Брюкнер, который заявляет, что личный самолет Гитлера будет готов к полету меньше чем через час. Гитлер, похоже, не слышит его, продолжая сыпать обвинения в попытке оправдать только что принятое им решение. События уже развиваются своим чередом. В бонском аэропорту Хангелар механики в ярком свете своих переносных фонарей уже проверяют моторы самолета, а во дворе казарм в Кауферинге стоит группенфюрер Зепп Дитрих, отдавая приказы своим эсэсовцам. Молодые парни в черной форме, еще не до конца проснувшись, слушают его. Решение Гитлера набирает силу с каждой минутой и вскоре всколыхнет всю Германию.

Гитлер говорит, а Брюкнер и слуги отеля носят к машинам пальто и черные портфели. Он говорит, словно не может остановиться, словно должен дать отчет за все годы дружбы с Ремом, за все месяцы после прихода к власти, и в первую очередь за весь июнь, который закончится вместе с этим днем. Прошел только один час субботы 30 июня. Каждый час каждого дня месяца июня 1934 года стал свидетелем наступательных и ответных ходов в этой игре, которая началась много месяцев назад, ходов, которые теперь кажутся совершенно неизбежными.

Пятница 1 июня – суббота 9 июня

Рассвет, пятница 1 июня. В лагере Дахау заключенные ждут, выстроившись между бараков и глядя на серую плоскую равнину, которая тянется за колючей проволокой. Перекличка сегодня длится гораздо дольше, чем обычно. К деревянным башмакам пристала лагерная грязь. В то утро оберфюрер Эйке, комендант концлагеря Дахау, несколько часов продержал заключенных в строю без движения и лишь потом начал перекличку. Темный, мрачный Эйке – повелитель узников, жизнь которых идет по какому-то заколдованному кругу. Ему уже не терпится встретиться с руководителями своего отряда. Он только что получил приказ Гейдриха, по которому его люди должны быстро расправиться со штурмовиками в Мюнхене, Лехфельде и Бад-Висзее. Руководители отряда СС из Дахау не задают вопросов. Эсэсовцы Дахау дисциплинированны и подчиняются беспрекословно. Это истинные солдаты дивизии «Мертвая голова», которые выполняют приказ, убивают и при этом напевают. Гейдрих поступил очень мудро, решив вызвать людей из Дахау.

Оберфюрер Эйке как раз тот человек, который нужен Гейдриху. Он хороший офицер, слепо преданный руководству. Он составил список тех, кого надо убрать, не задавая никаких вопросов. Он знает, как надо сделать то, что от него требуется, и делает это. С руководителями своего отряда он составляет план быстрой расправы со штурмовиками на их земле.

Отделения СС в Мюнхене тоже получили приказы Гейдриха и готовятся к действиям. Хотя день еще не назначен, Гейдрих отдает общий приказ: люди, занятые в акции, должны быть готовы приступить к действиям в течение нескольких часов. Лидер СД и гестапо и рейхсфюрер Гиммлер, по-видимому, не сомневаются в прочности своего положения. В субботу 2 июня Эйке начинает готовить своих людей. Потом наступает период ожидания, во время которого эсэсовцы срывают свое раздражение на узниках.

Кто знает, что происходит в лагере Дахау в первые дни июня 1934 года? Дахау – это маленький тихий городок, ни немцы, ни весь остальной мир еще не знают, какая мрачная слава ему уготована. В путеводителях указывается, что он расположен в 8 километрах к западу от Шлейхсхейма, где сохранились два величественных замка XII и XVIII веков, последний из которых похож на Шато в Версале. Дахау – это городок, занимающий очень выгодное положение, доминируя над Баварской равниной. Из города видны болота Дахау – излюбленное место художников, где сочетаются зеленый и серый, голубой и белый цвета неба, земли и воды. Кто знает о полученных оберфюрером Эйке приказах? Кого интересует судьба узников, которые в ту субботу 2 июня замерли в шеренге перед эсэсовцами, чувствуя, как сводит от напряжения пальцы и руки? На некоторых из них обрушивается град ударов; кое-кто даже падает на землю.

Однако даже в Дахау свято соблюдается день отдыха – воскресенье 3 июня. Узники дремлют в смрадной духоте своих бараков, не замечая, как проходит день – их единственный день обманчивой свободы. Он тянется тоскливо, безрадостно. Заключенные вспоминают свой дом, прошлую жизнь и те пытки, которым они подверглись в лагере. Они думают о прошлом и о будущем и слушают тишину, царящую в мире, и крики «Хайль Гитлер!», разносящиеся по всей Германии.

Католики молятся, не подозревая о том, что в этот день состоялось собрание Фульды, организации епископов Третьего рейха.

В маленьком городке, похожем на музей под открытым небом, в соборе, вздымающем свои обе башни в стиле барокко и купол в ярко-голубое небо июньского утра, служат мессу. Неподалеку расположен Рен. Вершина Фогельсберга окутана туманом. Месса торжественна, словно время остановилось и по всей Европе вновь торжествует католицизм. Под клиросом капеллы Святого Бонифация покоятся мощи святого Бонифация, апостола Германии, погибшего от рук язычников в 755 году. Епископы причащаются, некоторые из них даже опускаются на колени на каменном полу – теперь, когда по всей Германии установился черный порядок, мысли о судьбе мученика не выходят у них из головы.

Монсеньор Фаульхабер, примас Баварии, тоже здесь. Этот старик, облаченный в золотую парчу, до того высох, что похож на те статуи из позолоченного дерева, которые украшают церкви Южной Германии.

Рядом с монсеньором Фаульхабером стоит молодой человек с оживленным лицом, которое вовсе не старит отблеск золота на его облачении. Выражение его лица живое и энергичное; он часто поворачивает голову, чтобы посмотреть на других молящихся. Это – монсеньор Баррес, новый епископ Берлина. С момента его рукоположения в январе прошло менее полугода, и гестапо внимательно следит за ним. Донесения о его деятельности читаются Гиммлером лично. Монсеньору Барресу удалось сплотить воинствующих католиков – его письма к пастве осуждают насилие и жестокость. У резиденции епископа часто останавливается машина высокопоставленного чиновника рейха, доктора Клаузенера. Клаузенер истовый католик и человек высоких принципов. Он близок к вице-канцлеру Папену, тоже католику. Многие недели имя Клаузенера, вместе с именами Юнга, Бозе и других, находилось в списке тех, за кем велось пристальное наблюдение. Оно вполне могло быть и в списках, составленных Гейдрихом. Он часто видится с монсеньором Барресом, а гестапо не любит совпадений. На Фульду было послано несколько агентов гестапо – они наблюдают, слушают и записывают. Рейхсфюрер Гиммлер, родившийся в семье католиков, создатель Черной гвардии, которая взяла себе в качестве образца для подражания орден иезуитов, лично проинструктировал их. Впрочем, ничего необычного не происходит. Агенты гестапо слоняются по старому епископальному городу. После мессы епископы удаляются во главе с монсеньором Бертрамом, кардиналом, примасом Силезии и председателем ассамблеи.

Все спокойно, пока вдруг не разносится призыв: «Берегитесь ложных пророков!»

В письме своей пастве епископ разоблачает «атеистов, которые, подняв на нас руку, сознательно борются с христианской верой». Все прекрасно понимают, что в дни, когда социалисты, коммунисты и евреи в Дахау под лай собак и грубые окрики эсэсовцев проходят вечернюю перекличку, под «атеистами» подразумеваются нацисты и люди из Черной гвардии. Шаг за шагом они возрождают языческий культ дохристианских нордических богов под звуки рогов, которые напоминают о древних германских племенах.

На Принц-Альбрехт-штрассе, 8 Гиммлер и Гейдрих встревожены. На коммутаторе центрального офиса гестапо в Берлине прослушиваются все разговоры участников Фульды. Агенты гестапо отмечают, что в самом Берлине многие крупные католические деятели ссылаются на текст письма епископа. Неужели католическая церковь, так долго остававшаяся пассивной, собирается встать в оппозицию к режиму? Об этом сообщают Герингу, после чего следует серия консультаций. Может быть, это начало политического маневра, предпринятого Папеном и Гинденбургом и поддержанного, по-видимому, генералами Шлейхером и фон Бредовом, а также определенными элементами рейхсвера? Если это так, то какую позицию займут Рем и СА?

Информируют, в свою очередь, и Канцелярию. Гитлер остается глух к предупреждениям гестапо, в то время как Геринг, Гиммлер и Гейдрих объединяют усилия. Из большого здания, где царит тишина и где черные гвардейцы из лейбштандарта СС застыли, подобно фигурам, высеченным из гранита и покрытым тканью и металлом, Гитлер наблюдает за действиями своих людей. Герман Геринг, герой войны, офицер и юнкер, связанный с миром финансовых магнатов и рейхсвером, вполне может, поддержанный определенными консервативными кругами, стать соперником в борьбе за пост президента после смерти Гинденбурга, за высшее положение в рейхе – без Гитлера.

Утром в понедельник 4 июня Гитлер все еще не решил, каким способом сделать своими союзниками влиятельных военных и руководителей промышленности, то есть людей, которых он боится и которым не доверяет. Следует ли ради них пожертвовать штурмовиками, доведя Дойчландский пакт до его логического конца, или лучше будет сохранить укрощенные и прирученные, но еще достаточно сильные СА, которые могли бы служить угрозой, занесенным над головой мечом, предлогом и средством для шантажа? Удастся ли избежать решительных действий теперь, когда все, кажется, изменяется быстрее и быстрее?

Утром в понедельник 4 июня Отто фон Майснер, секретарь фон Гинденбурга, звонит в Канцелярию. Фельдмаршал очень слаб, сегодня он уедет в Нейдек. Все надеются, что на плоской, спокойной равнине к президенту вернутся силы. Но Гитлер не дурак – он прекрасно понимает, что это будет последняя поездка Гинденбурга. Старый вояка минувшего века сложит свои кости в земле Нейдека, центре могущества и веры своей касты. Из Канцелярии поступают приказы по обеспечению комфортного переезда для старого президента. После этого Гитлер снова замыкается, чтобы обдумать будущее, которое неумолимо надвигается. В Нейдеке, рядом с умирающим Гинденбургом, будут Майснер, амбициозный и преданный, которому Гитлер доверяет, и Оскар фон Гинденбург, который думает только о своих владениях и чинах и которого можно будет купить, пообещав ему несколько акров земли и продвижение по службе. Однако эти двое будут надежными союзниками только в том случае, если они будут уверены, что Гитлер не упустит власти из рук. Эта мысль снова возвращает Гитлера к выбору, который ему предстоит сделать. Его предупредили, что Папен решил проводить Гинденбурга в Нейдек и пробыть там с ним несколько дней. Папен – это трусливая лиса, но он олицетворяет собой весь этот клан Юнгов, Клаузеров, Бозе и Чиршских; Папен, который помог Гинденбургу составить завещание и с которым старый президент обращается как с сыном, преемником и другом, понимая, что его дни уже сочтены.

На Центральном вокзале Берлина Гинденбурга, который уже никогда не вернется в столицу, провожает почетный караул. Гитлеру вдруг приходит в голову одна мысль: Брюкнер звонит по телефону, и посыльный на мотоцикле отъезжает от здания Канцелярии. Эрнста Рема вызывают к фюреру сегодня же, в понедельник 4 июня 1934 года. В штаб-квартире гестапо сотрудники сообщают друг другу о срочном вызове Рема. Наконец весть об этом достигает Гейдриха и Гиммлера. Неужели придется порвать списки, отменить приказы, отданные оберфюреру Эйке, разорвать все договоренности, достигнутые с Германом Герингом и фон Рейхенау? О чем думает Гитлер? Этот понедельник стал черным днем для сотрудников гестапо – Гитлер вполне может договориться с Ремом. Необходимо выждать, чтобы второпях не испортить все дело. Гейдрих с совершенно невозмутимым видом сортирует каталожные карточки, читает распечатки телефонных переговоров и встречается со своими агентами, внедренными в самое сердце СА. Надо выяснить все, что можно.

Эрнст Рем поднимается по ступенькам Канцелярии, и охранники салютуют ему, щелкая каблуками. Он отвечает с довольным и уверенным видом – настало время реванша. Фюрер, в спокойном и дружелюбном настроении, как в старые добрые времена их дружбы, выходит встречать его и улыбается обер-лейтенанту Брюкнеру. После этого высокая черная дверь кабинета захлопывается за Гитлером и Ремом.

Они выходят оттуда через пять часов. Брюкнер кланяется им. У Гитлера страшно измученный вид, на лице его отражается смертельная усталость. Несколько часов ожесточенных споров отразились и на Реме – его шея и щеки покрылись красными пятнами. Он в одиночестве медленно выходит из здания Канцелярии и садится в свою машину.

Позже, 13 июля 1934 года, после смерти Рема, Гитлер, единственный свидетель их последнего разговора, при ярком свете люстр Кроль-оперы, расскажет депутатам рейхстага и всей Германии об этой встрече: «В начале июня я сделал последнюю попытку образумить Рема. Я вызвал его к себе в кабинет, и мы проговорили почти пять часов». Что было сказано, мы никогда не узнаем. Но возможно, кое-какие детали этой последней встречи двоих друзей, один из которых помог другому подняться к вершинам власти, можно вычленить из речи Гитлера.

«Я сказал ему, что у меня сложилось впечатление, что определенные несознательные элементы готовят национал-большевистскую революцию, которая приведет к неописуемым бедствиям. Я также сказал ему, что до меня дошел слух, будто бы в ней будет участвовать и армия».

Быть может, Гитлер и вправду упоминал Шлейхера и Бредова, а может, говорил только о новой революции, «ночи длинных ножей», о которой мечтали некоторые штурмовики. Но никто никогда не узнает о главной теме разговора Рема и Гитлера. Настоящая цель Гитлера становится ясна из следующего абзаца:

«Я заявил начальнику штаба, что те, кто думает, что СА должны быть распущены, глубоко ошибаются; что сам я не мог предотвратить распространение этих слухов, но что любая попытка создать в Германии беспорядки вызовет немедленные ответные меры с моей стороны, а тот, кто захочет свергнуть существующий режим, станет моим личным врагом».

Гитлер, должно быть, объяснил Рему, какие опасности угрожают Третьему рейху, партии и ему лично. Жестокость штурмовиков только компрометирует партию и ослабляет ее.

«Я также горько сетовал на то, что он допускает превышение власти, и потребовал от Рема наказать тех, кто несет ответственность за эти эксцессы, чтобы честь миллионов мужественных членов партии не пострадала от действий меньшинства».

Но дело было не в чести, а в осторожности. Рем отрицал все направленные против него обвинения, заявляя, что он уже провел следствие и наказал виновных и что он «сделает все возможное, чтобы восстановить порядок». В свою очередь, он обвинял старых борцов и всех тех, кто мешает СА спокойно работать. Потом, после пятичасового разговора, Гитлер и Рем покинули кабинет канцлера.

Однако в своей речи 13 июля, в которой он пытался оправдать репрессии, охватившие всю Германию, Гитлер не упомянул о главном. Во вторник 5 июня СД и гестапо получили сообщение о том, что Гитлер и Рем достигли соглашения по нескольким пунктам. Правда, это соглашение не затрагивало глубинных корней их разногласий, однако всем стало ясно, что они заключили перемирие. Гейдрих и Гиммлер, а потом и фон Рейхенау изучали условия этого соглашения. Центральные управления гестапо и рейхсвера поддерживали между собой постоянную связь. Казалось, все ясно: как и было решено 20 апреля, штурмовиков отправят в июле в месячный отпуск. Рем уже дал понять, что он и сам собирался взять в июле давно заслуженный отпуск, и, смеясь, заявил, что отправится в Бад-Висзее лечить свой ревматизм и старые раны. Лидерам СА, которые с нетерпением ждали его возвращения, он сказал только, что Гитлер хотел разрешить все недоразумения между ними и что он перед началом отпуска соберет в Бад-Висзее весь Генеральный штаб СА, чтобы завершить дискуссию о будущем нацистского движения. Больше о разговоре с Гитлером Рем не сказал ничего; он перевел разговор на Висзее, который хорошо знал, на озеро и его термальные воды. Он уже передал свои полномочия фон Крауссеру, своему адъютанту в Генеральном штабе СА. О его решении и его словах в гестапо узнали в среду 6 июня. Агенты Гейдриха в СА донесли: лидеры штурмовиков согласились со всеми планами Рема. Несколько человек, правда, с тревогой поинтересовались, не спровоцирует ли их вынужденный отпуск путч против Гитлера со стороны «реакции», но большинство радовалось: отпуск – это одна из тех привилегий, которые дает власть.

Карл Эрнст, бывший швейцар, возглавляющий берлинские СА, очень обрадовался известию об отпуске и пустился в разглагольствования о солнце, островах в океане, словно довольный нувориш. Он намеревался отправиться в свадебное путешествие; он только что женился, и Гитлер был свидетелем на его свадьбе. Эрнст собирался на Канарские острова и Мадейру. Он заказал билеты на пароход, отплывающий из Бремена в конце месяца. Группенфюрер Георг фон Деттен, руководитель политического отдела СА, планировал уехать в Бад-Вильдунген, маленький уютный курортный городок на Вильде, притоке Эдера. Здесь, в 150 километрах от Кельна, он займется лечением ревматизма. Другие собирались за границу; некоторые снимали дома и комнаты для своих семей. Получив эти известия, на Принц-Альбрехт-штрассе всполошились – если эти люди уедут, их невозможно будет обвинить в подготовке путча. Ловушка, тщательно подготовленная Гейдрихом, Гиммлером и Герингом и одобренная Рейхенау, не сработает, если штурмовикам дадут в июле возможность разъехаться по разным местам. Чтобы уничтожить СА, надо будет нанести удар до конца июня, а до наступления субботы 30 июня надо будет убедить Гитлера в необходимости такого удара.

Гейдрих и Гиммлер изучили все возможные варианты действий. Вечером в четверг 7 июня в штаб-квартиру гестапо был доставлен бюллетень Генерального штаба СА. Его должны были опубликовать через день или два (и в самом деле, он был напечатан в «Национал цайтунг» 10 июня). Первым его прочитал Гейдрих и тут же, словно гончая, почуявшая след, увидел, как можно будет использовать содержавшиеся в нем неосторожные заявления Рема, полные спеси и высокомерия.

«Я надеюсь, – писал Рем, – что 1 августа хорошо отдохнувшие штурмовики со свежими силами примутся за выполнение славной задачи, поставленной перед ними народом и Отечеством. Если враги штурмовиков считают, что они не вернутся из отпусков или вернутся не в полном составе, то пусть они тешатся этими иллюзиями столько, сколько им захочется. Придет день, и эти люди получат достойный ответ в той форме, в какой это будет нужно. Штурмовые отряды есть и будут судьбой Германии». Последняя фраза звучала как пощечина. Гитлеру не удалось переубедить Рема. Начальник штаба, боевой офицер, привыкший выражаться грубо и прямо, согласился лишь на перемирие. Он не собирается отказываться ни от одного из своих честолюбивых планов.

Вечером 7 июня черные машины гестапо остановились у входа в резиденцию Геринга. Одетый в белое, с кольцами, сверкающими на пальцах, широко расставив ноги, министр Геринг принял двух человек – Гиммлера, с невыразительным постным лицом, столь обычным среди фанатиков, и Гейдриха, тонкого и холодного. Они привезли с собой бюллетень Рема. Он слишком рано выдал свои намерения, этот болтливый авантюрист, торопливый и безрассудно храбрый солдат удачи.

Гитлер, погруженный в молчание, которое тревожило всех, ничего не сказал по поводу бюллетеня. Гиммлер, Гейдрих и Геринг продолжали собирать доказательства своей версии событий: закупки оружия, проблемы в Пруссии, спровоцированные СА, связи с Францией, со Шлейхером и Бредовом. Гиммлер вспомнил и о Грегоре Штрассере – он тоже был замешан в заговоре. Вернер фон Альвенслебен, президент «Херренклуба», в котором немаловажную роль играл Папен, поддерживает связь со всеми заговорщиками. Все было готово. Эрнст в Берлине, Хайнес в Силезии, Хайн в Саксонии, Хейдебрек в Померании – все эти генерал-лейтенанты СА намереваются свергнуть Гитлера. Полковник Юлиус Ул должен был убить фюрера.

Гитлер читал доклады, слушал рассуждения Гиммлера и Гейдриха, но никак не мог прийти к окончательному решению. Гейдрих, Гиммлер и Геринг были готовы расправиться с предателями, но канцлер Гитлер молчал.

Руководители Бендлерштрассе тоже были в тревоге. Они не могли понять, какую позицию займет Гитлер. Будет ли он выполнять условия Дойчландского пакта? Бломберг, Фрич и Рейхенау совещались между собой. Посланники относили письма в гестапо, а Рейхенау, генерал рейхсвера, не счел за унижение встретиться с Лутце и Гиммлером, а потом снова с Гиммлером на Принц-Альбрехт-штрассе. Автомобили гестапо часто видели стоящими рядом с машинами армейских генералов или генштабистов. В ночь на субботу 9 июня и в течение этого дня появился новый элемент – в здании на Бендлерштрассе неожиданно объявили боевую тревогу; на крыше министерства появились патрули, а вся улица и соседние набережные были забиты грузовиками с войсками. Приезжали машины и из гестапо. На следующий день газеты не поместили никакого сообщения об этом, но все считали, что дело приняло серьезный оборот. Армия опасалась внезапной атаки СА. В течение дня было несколько стычек между армейскими офицерами и штурмовиками. Офицеры и генералы ощущали растерянность – была затронута честь всей касты, ибо полиция установила, что фрейлейн фон Нацмер и фон Йена, а также фрау фон Фалкенхаун, родственницы известных генералов, оказались замешаны в деле о польском шпионаже. Сосновский, элегантный поляк, служивший когда-то офицером в немецкой армии, с помощью этих молодых дам, сотрудниц военного министерства, сумел ознакомиться с рядом секретных документов. Капитан рейхсвера, в чьем ведении они находились, покончил жизнь самоубийством, хотя не был ни в чем виноват, – у офицеров рейхсвера очень высоко развито чувство чести. СА могли использовать этот инцидент для дискредитации рейхсвера, для подстрекательства к бунту, что заставит Гитлера совершить непредсказуемые поступки.

Однако утром 9 июня оцепление солдат с Бендлер-штрассе было убрано; нападения СА на армию не произошло. Но генералы Бломберг и Рейхенау хорошо запомнили эту ночь.

ГЛАВА 2

Суббота 30 июня 1934 года

Бад-Годесберг, отель «Дреесен»

1.15

К крыльцу отеля «Дреесен» подъезжают машины. Гитлер, Геббельс садятся на заднее сиденье первого «мерседеса», а Брюкнер устраивается рядом с водителем. Как только захлопываются двери, машина канцлера трогается с места. Обергруппенфюрер СА Виктор Лутце, Отто Дитрих, руководитель пресс-службы Гитлера и другие нацистские лидеры уезжают один за другим. Все они направляются в боннский аэропорт Хангелар. Сначала дорога петляет среди виноградников, но потом идет по прямой, которая пересекает плоскую пойму реки. Тяжелые машины быстро несутся по ней, минуя виллы Бад-Годесберга, расположенные у подножия пологого склона Хохкрейца, и разбрызгивая воду из луж, которые остались после ливня, прошедшего несколько часов назад, когда еще ничего не было решено, когда Гитлер еще не предоставил свободы действий Гиммлеру, Гейдриху и Герингу.

В это время, пока Гитлер едет в Бонн, гестапо уже информировало Геринга о решении Гитлера. В своем дворце, окруженном с 29 июня полицейскими кордонами и оборудованном пулеметными гнездами, Герман Геринг чувствует себя хорошо защищенным. В одной из слабо освещенных комнат дворца спит советник Артур Небе, высокопоставленный чиновник криминальной полиции. С двух часов дня он отвечает за личную безопасность Геринга. Днем он тенью ходил за Герингом и его женой Эммой, которой вздумалось отправиться за покупками в один из крупных магазинов на Лейпцигерштрассе. Странное задание для Небе! Раньше руководитель полиции никогда не занимался слежкой за кем-нибудь и не выполнял роли телохранителя, но в новом рейхе все по-другому. Теперь Небе старается урвать хотя бы несколько часов сна, слыша сквозь дрему почти непрерывные звонки телефона министра, торопливые шаги посланцев и приказы, раздающиеся в большом зале роскошного дворца Германа Геринга.

Воскресенье 10 июня – суббота 16 июня

Геринг попытался сделать тяжелый, помпезный Каринхол по-настоящему величественным. Он страдал мегаломанией, которая отмечала все, к чему он прикасался. В воскресенье 10 июня Небе было поручено охранять Каринхол во время приема по случаю новоселья. Геринг пригласил не менее сорока гостей, дипломатов и высокопоставленных чиновников режима во дворец в стиле барокко, набитый произведениями старых мастеров, шкурами животных, портретами Фридриха Великого и Наполеона.

Среди гостей, осматривавших комнату для карточной игры, золотую комнату, серебряную комнату, библиотеку, кинозал, гимнастический зал, был и сэр Эдгар Фиппс, посол Соединенного Королевства. Он смотрел на Германа Геринга ироничным взглядом члена британского истеблишмента. Геринг, непомерно толстый, за вечер несколько раз менял костюмы. Одетый сначала как «авиатор – в резиновый костюм с сапогами и большим охотничьим ножом за поясом», а потом в теннисный костюм, Геринг пытался, прямо на глазах у своих гостей, организовать спаривание бизона с обычной коровой. «Бизон, – вспоминает Фиппс, – с огромной неохотой покинул свое стойло и, с недовольным видом осмотрев корову, попытался удрать». В завершение экскурсии гостям пришлось посетить склеп, в котором Геринг собирался установить гроб с телом своей первой жены, Карин.

Артур Небе стал свидетелем всех этих изысков. Теперь же шум беготни в министерстве разбудил его, подтвердив его предположение, что только что начавшаяся ночь будет полна судьбоносных решений, что это та самая ночь, которую он и его друг Г.Б. Гизевиус давно уже ждали. Небе обещал позвонить Гизевиусу (высокопоставленному чиновнику из министерства внутренних дел), если в течение ночи что-нибудь произойдет. У этих двух молодых полицейских чиновников сложилось свое представление о нацизме. Знакомые с самой последней информацией, которая постоянно поступала в министерство, они оба почувствовали, что среди различных групп нацистов отношения обостряются и что конфронтация с Ремом и его СА неизбежна. Они ждут и наблюдают. Полицейские отчеты из всех городов Германии ежедневно подтверждают, что ни отдельные личности, ни организации больше не намерены терпеть друг друга.

10 июня в центре Галле, рядом с университетом, был открыт Музей национал-социалистской революции. Ветераны армии, принадлежавшие к правой организации «Стальной шлем», прибывают все вместе. На ступенях музея уже стоят штурмовики, агрессивно преграждая путь всем, у кого нет эмблемы партии. Ветераны протестуют – некоторые из них одеты в коричневые рубашки, но СА не собираются уступать. Префектура полиции в Галле издала постановление, в котором заявлялось, что любой знак различия, не относящийся к нацистской партии, «будет считаться оскорблением движения, чьи дела призван прославлять музей, дела, в которых они [ветераны «Стального шлема»] не желают принимать участия». Когда несколько ветеранов пытаются силой прорваться в музей, вспыхивает короткая, но жестокая драка. «Стальной шлем» отброшен – пусть снимут свои значки, тогда их пропустят.

Протест ветеранов приходит в Берлин в понедельник 11 июня. В тот же самый день в Магдебурге произошел гораздо более серьезный инцидент.

Магдебург – это мрачный прусский город, крепость которого, сложенную из сверкающего зеленоватого камня, огибают два рукава Эльбы. Солдаты и офицеры рейхсвера чувствуют себя здесь как дома; в городе находится штаб 4-го армейского корпуса. В понедельник 11 июня члены «Стального шлема» собрались, чтобы поприветствовать своего бывшего президента, который стал теперь министром труда рейха. Франц Зельде стал сотрудничать с Гитлером и подтолкнул свою организацию к нацизму, но ни он, ни простые члены «Стального шлема» не любили штурмовиков. По утверждению СА, Зельде и его ветераны ничем не помогли нацистам, когда те боролись за власть, а теперь они хотят примазаться к победителям и разделить их славу. Когда министр Зельде приехал в Магдебург, его приветствовали только ветераны и представители рейхсвера. Но когда Зельде готовился к речи, в здание около Домплац, где он находился, ворвались штурмовики. Они грубо арестовали Зельде. После этого штурмовики ворвались в зал и сорвали встречу; самого министра выволокли из здания и несколько часов продержали под арестом. Ветераны и военные протестовали, но напрасно; тогда они попытались добраться до префекта полиции, которым в этом городе был генерал СА Шрагмюллер. Однако найти его им не удалось. Офицер полиции с ироничной ухмылкой заявил, что он уехал с инспекцией; когда же свидетели стали настаивать, крича, что Зельде является министром рейха, им объяснили, что штурмовикам об этом ничего не известно. В своей объяснительной записке генерал Шрагмюллер позже заявил, что штурмовики просто не узнали Зельде и что по этому делу начато следствие.

В Берлине, в министерстве внутренних дел Небе, Гизевиус и все, кто читал эту записку, прекрасно понимали, что полицейский префект – соучастник этого преступления и виновные не понесут никакого наказания. Однако в тот же самый понедельник 11 июня журналист Эрих Зейперт, которого все считали хорошо информированным и чьи статьи отражали взгляды правительства, опубликовал статью «Штурмовые отряды и разоружение». В ней он утверждал, что между СА, рейхсвером и партией сложились прекрасные отношения и что в Германии наступил период мира и спокойствия. Очевидно, круги, близкие к Гитлеру, решили убедить в этом народ; возможно, они надеялись, что различные слои населения поймут: Гитлер хочет достичь соглашения со всеми, кто его поддерживает.

Поэтому нет ничего удивительного в том, что во вторник 12 июня ни одна из немецких газет не упоминала об инцидентах в Галле или Магдебурге, а также о том, что в этот день состоялось совещание, о котором знали очень немногие и которое показало, что ничего еще не решено.

Рем и Геббельс

Рано утром к владельцу мюнхенского ресторана «Братвурстглекль» на Фрауэнплац, 9 пришел посетитель, который попросил зарезервировать отдельный кабинет для двух важных персон, которые решили здесь встретиться.

«Братвурстглекль» хорошо известен в Мюнхене своими жареными колбасками. Расположенный на красивой Фрауэнплац, где сходятся четыре улицы, ресторан стоит напротив церкви Богородицы (Фрауэнкирхе), чье застывшее великолепие и суровая архитектура немного смягчаются красным цветом кирпича и белым – мраморных могильных камней, вмурованных в фасад. Это уголок старого Мюнхена; Фрауэнкирхе была построена в XV веке.

Вечером 12 июня, во вторник, в тени этой церкви с интервалом в несколько минут останавливаются две машины. Из каждой машины выходит один человек и в одиночестве направляется к ресторану. Водители ставят автомобили на углу Фильзерштрассе, там, где улица сливается с площадью. Оба мужчины одеты в штатское: один – в большой шляпе, другой – с непокрытой головой; один толст, одет небрежно и имеет тяжелую походку; другой худ и хром. Они незамеченными проходят через общий зал, где официанты хором поют застольные песни, а двадцать или тридцать упившихся посетителей громко отбивают ритм кулаками по столу. Метрдотель проводит их в заднюю комнату с тяжелыми дверями. Внутри шум почти не слышен. Когда посетители пожимают друг другу руки, метрдотель, к своему удивлению, узнает Эрнста Рема и Йозефа Геббельса. Перед тем как внести заказанное ими пиво, он громко стучит в дверь и долго медлит, прежде чем войти. Он знает, как себя вести. Гестапо, следящее за Ремом, а также другие заметные фигуры в правительстве, вероятно, донесут об этой встрече. Для Гейдриха, Гиммлера и Геринга эти сведения очень важны, и они заставят их серьезно задуматься. Действует ли Геббельс по своей инициативе, становясь на сторону Рема и возвращаясь к своему прошлому, когда он был нацистом левого толка, или он, как обычно, чрезмерно осторожничает и подкладывает соломку туда, куда собирается ступить? А может быть, его послал Гитлер, который не хочет терять контакта с Ремом, поскольку еще не решил, что делать – подвергнуть СА репрессиям и ликвидировать их, как того хотят гестапо, СС и рейхсвер, или пойти на компромисс?

Вечером в среду 13 июня агенты СД и гестапо передали на Принц-Альбрехт-штрассе новую информацию о встрече Рема и Геббельса, отметив, что Геббельс действовал от лица Гитлера. Для врагов СА это крайне серьезно. Такого поворота дела никто не ожидал – в тот день фюрер встретился с Грегором Штрассером, фармацевтом из Баварии, бывшим руководителем нацистской пропаганды, который ввел нацистов в парламетнт Баварии, а потом и в рейхстаг и который вот уже более двух лет не занимает никакого официального поста. Тем не менее он остается очень влиятельным человеком в партии, и Адольф Гитлер это хорошо знает. Быть может, он помнит тот день, когда, выражая свой протест против заключения Гитлера в Ландсбергскую тюрьму, Грегор Штрассер выкрикнул: «Заключение в тюрьму этого справедливого человека ляжет на Баварию несмываемым пятном позора!» Со своим крупным лицом и бритой головой, Грегор Штрассер все еще сильно затеняет Гитлера, даже не занимаясь активной деятельностью. Гейдрих и Гиммлер очень хорошо это понимают и внесли фамилию своего бывшего товарища в списки намеченных жертв. Однако канцлер Гитлер, по-видимому, все еще надеется примириться со Штрассером. Агенты гестапо доносят, что Штрассеру снова позволено носить его партийный почетный значок за номером 9. Некоторые информаторы сообщают, что Гитлер даже предложил ему пост министра экономики, на что Штрассер, уверенный в своих силах, потребовал убрать из правительства Геринга и Геббельса.

А кто еще? В штаб-квартире гестапо и во дворце Геринга стоит тишина. Заговорщики взвешивают, во что им обойдется попытка повернуть Гитлера назад. Возможно, Рем тоже составил свои списки; возможно, отряды штурмовиков уже готовы нанести удар, как и эсэсовцы полковника Эйке, которых он тренирует в Дахау. Когда ловушка захлопнулась, она не должна уже больше открываться, иначе жертва выскользнет на свободу и нанесет свой удар, загнав в ловушку тех, кто ее поставил. Пока Гитлер сомневается, Гиммлер, Гейдрих и Геринг более, чем когда-либо, стремятся к действию. Надо посильнее надавить на Гитлера. Но его уже нет в Берлине.

В четверг 14 июня в мюнхенском аэропорту Обервизенфельд непрерывно поступают приказы. В 8.10 в своем черном «мерседесе» приезжает фюрер. Вскоре после него в правительственных машинах подъезжают Брюкнер, Отто Дитрих, Шауб и Хоффман, а после них чиновники министерства иностранных дел – Константин фон Нейрат, Ганс Томпсон, Ганс Ульрих фон Котце и директор Баварской пресс-службы. Прежде чем сесть в персональный самолет, Гитлер отпускает шуточки и пожимает руку Бауэру, своему пилоту. Он только что закончил проверять моторы. Высоко на кабине пилота можно прочитать название самолета: «Иммельман», а на сером фюзеляже его номер – 2600. Те, кто знает Гитлера, отмечают признаки нервозности, которые он пытается скрыть за своими шутками: он часто приглаживает волосы, а походка его неровная. В своем бежевом плаще, со шляпой в руке, слегка сгорбившись, фюрер похож на чиновника средней руки. Поднимаясь по ступеням трапа, он машет провожающим рукой. Скоро ему предстоит встретиться с руководителем Италии, о котором больше всех говорят в Европе и во всем мире, – энергичным человеком с бритой головой и страстью к декламации – Иль Дуче, Бенито Муссолини. Он во многих отношениях служил для Гитлера образцом для подражания; канцлер, без сомнения, помнит тот день в 1923 году (еще до ноябрьского путча в Мюнхене, который в основных чертах воспроизводил события марта 1922 года в Риме), когда он, мало кому известный политический агитатор, попросил дуче прислать ему фотографию с подписью, но Муссолини высокомерно отказал. Сегодня же Гитлер должен встретиться с дуче в Венеции.

В 8.20 самолет Гитлера взлетает; за ним летит второй самолет, пилотируемый Шнебелем. На борту его находятся немецкие эксперты по различным вопросам. Переговоры двух диктаторов (первые с тех пор, как Гитлер пришел к власти) затронут исключительно важные вопросы: будущее Австрии и отношения между партиями Италии и Германии. В коридорах здания на Вильгельмштрассе уже состоялись тайные предварительные совещания; эмиссары вице-канцлера Папена и других, работающих на Геринга, объяснили, что дуче, с его огромным авторитетом, может дать Гитлеру совет, как избавиться от анархии в своей партии. В немецкое посольство в Риме были отправлены специальные посланцы. Дипломаты выслушали их, договорились о встрече со своими итальянскими коллегами, в особенности теми, которые входили в состав кабинета Муссолини, и, беседуя с ними, осторожно намекали на Рема и насилие, творимое СА. Гитлер конечно же воспользуется советом дуче. Прямо об этом не говорилось, но немцы дали это понять. Захочет ли Муссолини говорить об этом с фюрером и захочет ли Гитлер выслушать его?

Два самолета медленно набирают высоту. Сразу же стали видны альпийские пики с бриллиантовыми пятнами ледниковых озер, которые казались промерзшими до самого дна. На берегу одного из таких озер, Тегернзее, стоит город Бад-Висзее, куда только что прибыл капитан Рем. Небо медленно расчищается, и за Бреннерским перевалом уже виден Бриксен и Доломитовые Альпы.

Гитлер, как он это часто делает, сидит рядом с летчиком. Он любит летать: всю свою предвыборную кампанию он провел в личном самолете, перелетая из города в город. Теперь он летает с инспекционными визитами, перемещаясь из одного района страны в другой. Пилот показывает Гитлеру белую громаду Мармолады, похожую на крепость, сотворенную самой природой, и Венецианские Альпы, а в их тени длинную извилистую ленту реки По. Немецкие самолеты, снижаясь, делают два круга над лагуной. В небе появляются отблески яркого света – это итальянские эскадрильи летят навстречу Гитлеру. Вскоре самолеты летят уже над Мурано и Лидо и в десять часов приземляются в аэропорту Сан-Николо.

Сначала солнце, потом толпа итальянских чиновников, а за ними и сам Муссолини в форме, и дипломаты, и эскадрон фашистов. Небольшая группа немцев представляет собой жалкое зрелище, а Гитлер в своем плохо сшитом костюме кажется еще более съежившимся и неуклюжим, чем обычно. Он подходит к Муссолини и с уважением пожимает ему руку. Дуче, с выпуклой грудью, улыбаясь и нависая над маленьким фюрером, показывает гостю Венецию – ослепительную в своей вечной яркой красоте, которая в нежном весеннем воздухе кажется неподвластной течению времени. Немецкий посол Ульрих фон Хассель салютует Гитлеру. Хассель – один из тех людей, кто обращался к дуче с просьбой убедить Гитлера восстановить порядок в буйных рядах штурмовиков.

Вскоре после приезда немцев фюрер и Муссолини садятся в катер и, сопровождаемые целой эскадрой небольших лодок, ревом сирен и криками толпы, отправляются в глубь лагуны. На торпедных катерах в честь государственных лидеров выстроены матросы и офицеры, одетые в белую форму. Затем катер проходит по темным водам Большого канала мимо украшенных цветами гондол, Дворца дожей, Гранд-отеля, где Гитлер будет жить, к вилле Пизани ди Стра, где фюрер и Муссолини через два часа встретятся для разговора один на один. Упоминал ли дуче имя Рема? Итальянские дипломаты наблюдают за фюрером. «С точки зрения внешности, он выглядит как настоящий тевтон, – отмечает барон Алоизи, – но по его глазам видно, что он думающий человек».

Вечером во Дворце дожей дают большой концерт. «Замечательные декорации и подсвечники, – пишет один из дипломатов, – но плохая организация. В течение всего концерта толпа выкрикивала приветствия дуче, что создавало впечатление ужасной какофонии. Популярность дуче очень велика». Гитлер наблюдает за этим проявлением народной любви с напряженной улыбкой, – его, похоже, совсем не замечают.

В пятницу 15 июня фюрер и Муссолини оказались окруженными беснующейся толпой. На площади Сан-Марко собралась толпа в 70 тысяч человек. Утром в субботу 16 июня фюрер должен был улетать домой. Ангар, где стоит самолет Гитлера, украшен флагами Германии и Италии, свастиками и фасциями; играют оркестры, и в 8.50 самолет взлетает. Через два часа оба немецких самолета приземляются в аэропорту Мюнхена.

Здесь тоже играют оркестры – «Германия превыше всего» и, как обычно, любимый Гитлером «Баденвейлерский марш».

Фюрер кажется усталым, взвинченным и, по-видимому, разочарованным. Толпы приветствовали одного дуче, всемогущего лидера страны, в которой царит порядок. По сравнению с ним фюрер производил впечатление незначительного человека, чувствующего себя не в своей тарелке. Совет Муссолини – а дуче говорил очень много – вызвал в нем раздражение. Теперь, когда машина едет в Мюнхен, Гитлер знает, что положение нацистов в Германии еще очень неустойчиво и люди ждут его решения.

В Берлине Гейдрих уже сообщает Герингу, что Муссолини посоветовал Гитлеру восстановить порядок в партии и СА. Дуче вспоминал о том, что он сделал в 1924 году. Он знал, как заставить своих квадристов подчиниться его воле. Тоталитарному государству необходим порядок – порядок и подчинение лидеру. Как Гитлер воспринял этот совет?

Меньше чем через две недели штурмовики уйдут в месячный отпуск. Необходимо предпринять решительные действия до этого времени. Сумеет ли Гитлер вовремя принять решение?

ГЛАВА 3

Суббота 30 июня 1934 года

Между Годесбергом и Хангеларом

1.30 ночи

Машина уже проезжает через пригороды Бонна. Ее фары освещают закрытые ставни и тихо колышущиеся ветви деревьев, тени которых падают на стены вилл, расположившихся здесь, подальше от дымного Рура. На окраине города машины ожидают два мотоциклиста, которые трогаются с места, как только появляются машины. Рев их моторов разносится далеко по улицам, пустым в этот час ночи, как и улицы других населенных пунктов. До боннского аэропорта Хангелар осталось ехать несколько минут; при каждом повороте колес судьба все неотвратимее надвигается на этот город и всю Германию, погруженную в глубокий сон в эту короткую последнюю ночь июня.

На берегу Тегернзее воздух холоднее, чем в долине Рейна. От пансионата «Ханзельбауэр», где каждую ночь устраиваются вечеринки с пением, отъезжают служебные машины. Лидеры СА много выпили и хорошо повеселились. Ночь тиха; самые черные ее часы, казалось, уже миновали; небо понемногу светлеет. Последний отряд личной охраны Рема, дежуривший в пансионате, пока не разъехались все гости, уехал в закрытом грузовике. Начальнику штаба Эрнсту Рему больше нечего бояться – через несколько часов наступит утро. В Бад-Висзее стоит тишина, только звук мотора удаляющегося грузовика заглушает шелест волн и ветвей, колышимых ветром.

Машина фюрера проехала Бонн и, миновав центр города, едет на север. Берега Рейна остались позади. Она проезжает бывший замок курфюрстов, чья тяжелая массивная тень, кажется, поглощает тьму. Прямо впереди – аллея Поппельсдорфер, которая ведет в город; в тусклом свете еле видны двойные ряды каштанов, выстроившихся вдоль улиц. Шоферы увеличивают скорость. Фюрер хочет поскорее позабыть этот июнь и все сомнения, которые мучили его с тех пор, как он вернулся из Венеции.

Воскресенье 17 июня

Несмотря на советы Муссолини, сомнения Гитлера только усилились. В пятницу и субботу 15 и 16 июня немецкие газеты полны статей о важности встречи дуче и фюрера. Но Гитлер не находит себе места. Его нервозность видна всем.

Вернувшись в Германию 16-го, Гитлер приезжает в Коричневый дом в Мюнхене, где долго изучает материалы следствия по делу об убийстве Хорста Весселя. Этот штурмовик стал символом нового режима: члены гитлерюгенда поют «Песню о Хорсте Весселе», хотя враги за границей утверждают, что Хорст Вессель был убит не в стычке с коммунистами, как заявляли его товарищи, а после драки с другим сутенером. Но как бы то ни было, вечером в январе 1930 года несколько человек убили Хорста в его доме по адресу Гроссе-Франкфурт-штрассе, 62. Двое из них, Салли Эпштейн, двадцати семи лет, и Ганс Зиглер, тридцати двух лет, были арестованы и переданы следствию. Убийца Хеллер был уже застрелен штурмовиками, а другие подозреваемые бежали. Гитлер доволен результатами следствия. 15 июня был вынесен приговор: Эпштейна и Зиглера приговорили к смерти. Впрочем, он не до конца удовлетворен: газеты не дали должного отпора международному заговору, участники которого хотели представить Хорста Весселя сутенером. Честь режима и СА оказалась замаранной.

Материалы следствия вернули Гитлера к тому, что его тревожило. Когда сообщили, что в ту же самую пятницу 15 июня Андре Франсуа-Понсе уехал из Берлина, чтобы провести две недели в Париже, Гитлер изумился и встревожился: что-то больно рано посол собрался в отпуск. Может быть, этот отъезд подтверждает слухи о заговоре, спровоцированном Франсуа-Понсе, в котором замешаны лидеры СА, генералы Шлейхер, Бредов и французское посольство? Франсуа-Понсе, очень находчивый человек, непременно должен был покинуть Берлин, если его сторонники собирались нанести удар.

Гитлер уделяет сведениям об отъезде посла все больше и больше внимания, поскольку гестапо и СД передают ему все больше и больше донесений своих агентов. Выясняются все новые и новые подробности. В окружении Папена тоже, похоже, готовятся к действиям. Доктор Юнг увеличивает моральное давление на вице-канцлера, надеясь, что он перейдет в оппозицию к режиму. Давит на Папена и Чиршский. Гиммлер и Гейдрих не перестают предупреждать Гитлера о грозящей опасности. Особенно опасным кажется им визит Папена в Марбургский университет, запланированный на субботу 17 июня. Но может ли Гитлер нарушить планы Папена? Разве что только произнести речь самому. Он поедет в Геру и выступит перед партийцами и членами нацистских организаций этого промышленного города – в прошлом оплота социализма, а теперь преданного нацизму.

Это воскресенье в середине июня начинается с важного события в той драме, которая разворачивается в Германии с момента захвата нацистами власти.

Впрочем, в Берлине это праздничный день. На аэродроме Темпльхоф собрались тысячи людей, чтобы посмотреть на грандиозное воздушное действо. Герман Геринг решил подарить столице рейха огромный воздушный шар, но, занятый делами в своем министерстве или желая смягчить недоверие и враждебность СА, передал право руководства церемонией обергруппенфюреру СА Карлу Эрнсту. В сопровождении приветственных криков и звуков фанфар Эрнст нарекает шар именем «Герман Геринг». Потом, забравшись в корзину, он поднимается в небо. Тысячи колышущихся платков и протянутых рук салютуют этому полету, символизирующему единство партийных лидеров и примирение Геринга с СА. Тем не менее Карл Эрнст сохраняет свое положение в списке Гейдриха. Воздушный парад ничего не изменил.

Марбургская речь

В тот самый момент, когда Карл Эрнст упивается свидетельством своей политической значимости, Франц фон Папен, вице-канцлер рейха, входит в большой амфитеатр Марбургского университета. Этот университет один из старейших в Германии. На фронтоне готического здания, в котором он расположен, указан 1527 год. Атмосфера здесь тихая и спокойная. Университет возвышается над спокойной рекой Лан, ботаническим садом и городом, словно бриллиант, вставленный в драгоценную оправу. История Германии, мистическая, загадочная, могущественная и мрачная, вся записана здесь: в церквях города, его ратуше, в низких тяжелых домах, на рыночной площади и замке, где в 1529 году встретились реформаторы Лютер, Цвингли и Меланхтон при дворе Филиппа Великодушного. Именно здесь, в этом древнем окружении, произнес свою речь католик Папен.

«Зная, что на эту встречу приедут выдающиеся представители интеллектуального мира, – писал позже Папен, – я готовился к ней особенно тщательно. Речь для меня написал Эрнст Юнг. Я полагал, что она даст мне возможность обратиться ко всей нации».

На самом деле Папен готовился не столь тщательно, как ему хотелось верить годы спустя.

Он принялся внимательно читать речь, подготовленную для него Юнгом, только сев в поезд, который шел в Марбург. Прочитав ее, он повернулся к своему секретарю, фон Чиршскому, который по выражению лица Папена понял, что тот испуган. Тем не менее Папен должен был произнести эту речь. В течение предшествующих поездке недель Юнг и Чиршский несколько раз встречались, стараясь, чтобы слова речи как можно точнее передавали их мысли. Необходимо было установить точный прицел и поразить мишень прямо в центр. Юнг много раз переписывал начало речи, понимая всю ее важность – она должна была стать предупреждением для всей Германии. «Мы затратили несколько месяцев на подготовку речи, – пишет Чиршский, – необходимо было найти подходящий момент для ее произнесения, и все должно было быть подготовлено с особым тщанием... Если бы Папен прислушался к нашему мнению, – добавляет секретарь вице-канцлера с ноткой осуждения, – речь была бы произнесена гораздо раньше».

Но Франц фон Папен не отличался особым мужеством. Взгляд его быстрых, пронизывающих глаз говорил об осторожности, которую некоторые безо всяких обиняков называли трусостью. Исключительно честолюбивый, он предпочел правительству Шлейхера правительство Гитлера, однако последние несколько месяцев его обуревали тревога и отчаяние. Штурмовики СА Эрнста Рема могли ввергнуть Германию в состояние анархии, совершив большевистскую революцию, а это означало бы конец касты аристократов и юнкеров, к которой, как хотелось думать фон Папену, он принадлежал. Часто разговаривая после совещания кабинета министров с Гитлером, он предупреждал его о том, какую угрозу представляет СА для режима и Германии. Но его предупреждения выражались в форме намеков и иносказаний, и Гитлеру всегда удавалось развеять страхи своего вице-канцлера. В этом месте Папен повторяет слова, которые он сказал промышленным магнатам Рура: «Всякий раз Гитлер высмеивал притязания лидеров коричневорубашечников и относился к ним как к пустяковым помехам».

Однако от недели к неделе ситуация ухудшалась. «В течение июня, – добавляет Папен, – я пришел к заключению, что необходимо восстановить равновесие. Гитлер пропускал мимо ушей мои высказывания на совещаниях кабинета, мои аргументы и прямые требования. Тогда я решил публично обратиться к совести Гитлера».

Франц фон Папен не мог уже больше откладывать – его сотрудники настаивали, чтобы он начал действовать. «Нам с трудом удалось заставить его произнести эту речь», – скажет позже Чиршский. Они вырвали у Папена обещание произнести речь в Марбурге, во время церемонии, на которую его пригласил университет. По пути туда, в поезде, вице-канцлер с тревогой посмотрел на Чиршского. Потом он взял карандаш и начал методично «вычеркивать отдельные замечания, которые казались ему слишком резкими». Чиршский тут же вмешался: «Герр фон Папен, что вы делаете?» Вице-канцлер отнял карандаш от бумаги. Двое мужчин были одни в купе. За окнами проплывали холмы, покрытые лесом, – скоро они будут в Марбурге. Папен посмотрел на Чиршского, как бы спрашивая его: «Неужели ты не видишь, что я делаю?» На мгновение между ними возникло отчуждение. Потом Чиршский сообщил Папену, что полный текст речи уже передан иностранным корреспондентам и что разразится грандиозный скандал, если они заметят большие расхождения в текстах обеих речей. Франц фон Папен был реалистом. Он убрал свой карандаш. Отступать было некуда – надо было извлечь все возможное из навязанной ему храбрости.

Когда Папен входит в большой амфитеатр Марбургского университета, все встают. В зале нет ни одного свободного места. То там, то здесь виднеются коричневые рубашки с нацистскими нарукавными повязками – их немного, и они теряются в массе студентов и профессоров в мантиях. Папен несколько раз кашляет и начинает говорить при абсолютной тишине: «Получилось так, что моя роль в событиях, произошедших в Пруссии, и в деле формирования нынешнего правительства была исключительно важной – столь важной для развития Германии, что я должен анализировать сложившуюся ситуацию в стране более строго и более критично, чем это требуется от большинства моих сограждан».

Не слышно ни звука; внимание аудитории, кажется, еще более возросло. Папен говорит медленнее, воздавая хвалу нынешнему режиму. Потом он произносит: «Я убежден в необходимости возрождения общественной жизни и не выполню свой долг гражданина и государственного деятеля, если не скажу вам то, что надо сказать». Далее он критикует методы нацистов, и это тем более удивительно, что все эти два года страну оглушала пропаганда – все перья и голоса, которым разрешалось писать или выступать, восхваляли нацистов. Франц фон Папен – вице-канцлер правительства, и он осмеливается его критиковать: «Министр пропаганды [Геббельс], похоже, очарован соглашательством и покорностью прессы. Он забывает, что пресса только тогда достойна называться прессой, когда она разоблачает несправедливость, ошибки и злоупотребления».

«Поначалу, – напишет позже Папен, – профессора и студенты сидели как громом пораженные. Они молча слушали мои обвинения в адрес режима, но я почувствовал, что свободой своей речи завоевал их».

Далее Папен заявляет, что страна находится на перепутье. В городе, куда в свое время приехал Лютер, которому близки идеи Реформации, он говорит о принципах христианства, которые «веками были основой для нашей нации». Эти фразы Юнга звучат как призыв к свободе, он выразил мысли многих консервативных немецких интеллектуалов, которые появились у них после 1933 года, когда страна начала погружаться в молчание, нарушаемое только ритмичными выкриками, что свидетельствовало о подъеме фанатизма.

«Если мы предадим свои традиции, если мы забудем уроки нашей долгой истории и обязательства, вытекающие из нашего положения в Европе, мы потеряем самую прекрасную и самую впечатляющую возможность, предоставленную нам в этом веке... Так давайте же примем на себя ответственность, наложенную нашей совестью в этом постоянно изменяющемся мире».

Окончание речи довольно расплывчато, и тем не менее оно поднимает весь зал на ноги. «В громе аплодисментов, последовавших за моими словами, – писал Папен, – потонули бешеные протесты немногочисленных нацистов. Эти аплодисменты выражали дух немецкого народа». Чиршский кланяется ему, а профессора пожимают руку, официально, но с теплотой. Папен улыбается. У него еще не было времени испугаться. «Я почувствовал огромное облегчение, – пишет он, – я наконец облегчил свою совесть».

Пока Папен беседует с профессорами и начинает понимать, как будет воспринята его речь в народе, между Марбургом и официальным Берлином ведутся непрерывные телефонные переговоры. В первую очередь надо предупредить Геббельса – ведь его лично критиковал Папен. Неужели это начало наступления консерваторов, которого так боялись многие нацисты? Геббельс сразу принимает меры. Трансляция речи вице-канцлера, запланированная на вечер, запрещается. Журналистов в Марбурге, готовящихся передать свои сообщения в редакции, просят ничего не посылать. На следующий день все дневные газеты будут изъяты. Только «Франкфуртер цайтунг» сумела опубликовать несколько отрывков из своего дневного выпуска. Более того, цензурные запреты накладываются на все выступления вице-канцлера. Однако сотрудники вице-канцелярии, сплотившиеся вокруг Юнга, пытаются разорвать заговор молчания, которым Геббельс хочет окружить Германию. Копии речи уже высланы за границу. Печатные станки газеты «Дойчланд» уже делают оттиски ее полного текста, который будет потом роздан представителям дипломатического корпуса и корреспондентам иностранных изданий. «Мы также выслали, – пишет Папен, – большое число номеров этой газеты по почте нашим друзьям в самой Германии». Но вице-канцелярия находится под круглосуточным наблюдением гестапо. Гейдрих, который предвидел действия Юнга и Папена, был проинформирован одним из первых.

На Принц-Альбрехт-штрассе, 8 днем в воскресенье 17 июня все напряженно работают. Постоянно проводятся совещания, а коммутатор то и дело соединяет Марбург с президентским дворцом Геринга. Гейдрих отдает приказ перехватывать всю подозрительную корреспонденцию вице-канцелярии: надо предотвратить распространение речи Папена. Агенты СД и гестапо в почтовых отделениях тоже получают приказы, которые тут же выполняются. «Позже мне довелось узнать, – писал Папен, – что гестапо удалось перехватить большую часть наших писем», в которых содержался полный текст речи.

Гейдрих, чьи осведомители в вице-канцелярии были хорошо информированы еще в начале недели, предупредил Гитлера, который после возвращения из Италии находился в Мюнхене. Быть может, именно тогда фюрер и решил отправиться в Геру, чтобы разрушить впечатление, произведенное речью Папена, и предотвратить последствия, которые она могла породить. В 8.15 Гитлер приезжает в аэропорт Мюнхена. Здесь его ждут те же самые церемонии, те же самые люди. Но он летит другим самолетом – D-260, предназначенным для полетов внутри страны. Прогноз погоды по трассе Мюнхен – Лейпциг на 17 июня благоприятен, только над Эрцгебиргом наблюдается небольшое скопление низких облаков. В 8.25 самолет взлетает и в 10.15 приземляется в Лейпциге. Самолет – это новое оружие фюрера. В этой маленькой стране он за считаные часы может оказаться в любом месте, его враги часто об этом забывают.

В аэропорту Лейпцига Гитлера ждет машина. Еще рано, только 10.30, когда он пересекает этот большой промышленный и торговый город. На улицах видны только редкие прохожие. В воскресенье утром рабочие сидят по домам. Машины движутся на юг, по долине Элстера, к Гере с ее текстильными фабриками и металлическими заводами. С самого раннего утра большие автобусы привозят сюда отряды СА, СС и молодежных организаций. Приехали тысячи парней; они наполняют улицы своими песнями и своим задором, прогуливаясь по городку в ожидании построения. Над серыми стенами домов, типичных для этого промышленного района, колышутся длинные знамена со свастикой. Они трепещут на весеннем ветру. Когда появляется машина фюрера, которая останавливается у входа в отель «Виктория» рядом с вокзалом, раздаются приветственные крики. Фюрера встречает Заукель, гаулейтер Тюрингии. Гитлер салютует толпе и входит в отель, где он будет выступать перед руководящими работниками партии. В час дня Гитлер снова выходит на улицу, чтобы посмотреть начало парада, очень большого для такого маленького города, как Гера. Рядом с фюрером идут Геббельс и Лей. Всего несколько лет назад эти улицы принадлежали красным. Здесь и по всей области люди голосовали за социал-демократов. Здесь штурмовики понесли серьезные потери в сражениях с хорошо организованными озлобленными группами рабочих. Но теперь, пока в Марбурге Франц фон Папен принимает поздравления от профессоров и слушает аплодисменты студентов, здесь, в Гере, маршируют 20 тысяч человек, по девять в ряд, во главе с Заукелем – штурмовики, эсэсовцы, члены гитлерюгенда, Молодежного трудового корпуса и моторизованных СА. Все это – милитаризованные организации партии.

Они маршируют и кричат «Хайль Гитлер!», и кажется, что топот их сапог выражает решимость нового режима не поддаваться ни Папену, ни угрозам слева, если они вдруг снова появятся. В ответ на речь в Марбурге (о которой мало кто знает) все силы нацистов снова сплотились, и Гитлер вновь достиг того, чего не хотел. Все соединения сходятся на Шютценплац, где собралось более 70 тысяч человек. Появление Гитлера отмечается выстрелом из пушки, а крикам толпы вторит барабанная дробь «Баденвейлерского марша».

Никто из собравшихся не подозревает, что этот митинг чем-то отличается от других ему подобных, призванных подчинить Германию нацистам. Может быть, только тем, что место его проведения оказалось совсем неожиданным. Никто не осознает, что этот парад – ответ вице-канцлеру, а также демонстрация силы консерваторам и всем тем, кто вьется вокруг Папена, надеясь, возможно, сбросить новый режим.

Четырехчасовой парад, сотни автобусов и крики десятков тысяч людей демонстрируют всей стране популярность Гитлера и непобедимость его партии.

Тем не менее даже этой полной энтузиазма толпе, не подозревающей об истинной цели парада, тяжелый, угрожающий тон Гитлера кажется странным. Это очень страстная речь, сопровождаемая резкими жестами. Гитлер взмок от пота, кажется, что ему удалось возродить зажигательную, неукротимую ярость его первых речей в прокуренных барах Мюнхена.

«Все эти карлики, – кричит Гитлер, – которые думают, что у них есть что сказать против нашей идеи, будут сметены ее коллективной мощью!» Раздаются крики, толпа скандирует «Хайль! Зиг хайль!». «Ибо все эти карлики забывают одну вещь: они любят критиковать, но могут ли они предложить что-нибудь получше?»

Уносимый волной эмоций, Гитлер усиливает свою иронию и презрение: «Эти страшные червячки... что случится, если эти любители поплакаться получат власть? Германия погибнет!» Выбросив вперед зажатую в кулак руку, Гитлер встает на цыпочки и орет: «Это – сжатый кулак нации, который сокрушит всех, кто задумает саботировать наши решения!»

Крики, фанфары. В кого нацелен удар этого кулака, которым Гитлер потрясал в воскресенье 17 июня, – в человека, который помог ему встать у руля правления, благородного рыцаря Франца фон Папена, врага капитана Эрнста Рема, или в кого-нибудь другого?

ГЛАВА 4

Суббота 30 июня 1934 года

Боннский аэропорт Хангелар

1.45 ночи

Большие дорожные знаки, установленные на подъезде к аэропорту Хангелар, запрещают автомобилям парковаться вдоль набережных. Несколько минут машины медленно едут вдоль дороги, идущей из Бонна и огибающей аэродром. Затем она подходит к широкому въезду, обрамленному деревянными строениями. Освещенные желтыми огнями взлетные полосы исчезают во тьме. Машины останавливаются у контрольно-пропускного пункта, откуда уже виден трехмоторный «Юнкерс» Гитлера. Его команда и механики стоят отдельной группой под его моторами. Продолжая разговаривать с Геббельсом, фюрер рассеянно приветствует нескольких офицеров. Потом он быстро подходит к пилоту, который вышел вперед, чтобы встретить своего пассажира и проводить его до самолета. Пилот указывает на легкие, рассеянные по ночному небу облака, но Гитлер его не слушает, а быстро идет к кабине, глубоко засунув руки в карманы кожаного плаща; плечи его сгорблены.

Он знает, что надо торопиться. Когда решение принято, дальнейшее ожидание становится невыносимым, особенно если это решение принято после долгих колебаний. В промежуток времени, разделяющий момент окончательного решения и момент совершения действия, человек сгорает от нетерпения и рвется в бой. Гитлер поднимается по металлическому трапу, испытывая все это на себе; кроме того, он боится, что опоздал, что заговорщики, о планах которых его предупреждали несколько месяцев, опередят его. Заявления Рема, отъезд Франсуа-Понсе и речь Папена в Марбурге кажутся теперь Гитлеру звеньями одной цепи.

Понедельник 18 июня – четверг 21 июня

В докладе Далюега, переданном фюреру Герингом 18 июня, генерал СС собрал все доказательства вины лидеров СА и их намерения захватить власть. На самом деле доказательства довольно слабые, но в докладе приведены копии писем и записей телефонных разговоров, которые велись в очень откровенном тоне. Лидеры СА не сказали ничего того, что можно было бы посчитать изменой, но они высмеивали фюрера и министров кабинета с грубым плебейским юмором. Этого Гитлер простить им не мог. Каждый день, получая все более очевидные свидетельства унижения и пренебрежения, его все больше и больше ранят эти грубые, неуважительные шутки и сам факт того, что люди вроде Эрнста и Хайнеса, обязанные ему всем, включая их высокое положение, осмеливаются критиковать его и желают получить еще больше. Такие люди, несомненно, способны составить заговор ради удовлетворения своих собственных амбиций и аппетитов. Гитлер слушает Геринга, Гиммлера и Гейдриха, держа доклад Далюега в руке. Но в докладе есть вещи посерьезнее, чем уколы по самолюбию Гитлера. Обергруппенфюрер Эрнст и Хайнес несколько раз намекали на свое участие в организации пожара Рейхстага. Они болтают за кружкой пива, бросают намеки – словом, ведут себя как сообщники или шестерки, которые вообразили себе, что главарь банды будет плясать под их дудку, поскольку они тоже участвовали в разбое. Законы же бандитских группировок гласят: в преступном мире нет места жалости. И доклад, полученный Гитлером в конце того понедельника от Риббентропа, только усиливает его желание расправиться с Ремом.

В тот день личный представитель фюрера по иностранным делам встретился в Париже с президентом Французского совета. Сведения, которые он передал в Берлин, подтверждают информацию из досье Далюега и докладов Гейдриха и Гиммлера. Риббентроп указывает, что его разговор с президентом Французского совета усилил сложившееся у него впечатление, что французские правительственные круги твердо уверены в крайней неустойчивости экономического и политического положение в Германия; они предпочитают подождать, чтобы посмотреть, как будут развиваться события. «И вправду, жесткое, негативное отношение к нам со стороны французского правительства основано на мнении о том, что Германии предстоит пережить серьезные внутренние беспорядки».

И хотя сотни копий речи Папена в Марбурге, выражающей намерение людей, близких к вице-канцлеру, начать открытую кампанию против нацистского режима, были перехвачены, а гестапо и СД продолжают посылать фюреру доклады, полные негативной информации, как истинной, так и ложной, сообщение Риббентропа – еще одно подтверждение того, что откладывать больше нельзя.

Но фюрер еще не принял окончательного решения: он не может выделить несколько часов, чтобы хорошенько все обдумать и сделать свой выбор. Те, кто уже сделал его, тоже подчиняются обстоятельствам, поглощенные дневными заботами. Они поручили людям, действующим за кулисами, – Гейдриху, Эйке, Зеппу Дитриху – продумать все детали предстоящей операции. Голова Германа Геринга, одного из главных ее вдохновителей, занята только одним – как перевезти тело своей первой жены Карин в огромный склеп, который он соорудил в своем поместье.

Эксгумация тела назначена на вторник 19 июня на кладбище Леве. Погода стоит прекрасная, небо бледно-голубого цвета, июнь необычно жарок для Швеции. Кажется, что дневной свет навсегда вытеснил ночную тьму. Гроб Карин представляет собой длинный сверкающий цинковый ящик. В шесть часов утра, в присутствии нескольких близких друзей и родственников, состоялась короткая религиозная церемония. На ней присутствуют представители трех шведских нацистских партий, их флаги приспущены. Гора цветов медленно увеличивается. Они прибывают со всех концов Германии и от каждой партийной организации. Самый большой венок от Геринга, на нем лента с надписью: «Моей Карин». Гроб медленно вносится в специальный вагон, прикрепленный к пассажирскому поезду, идущему в Берлин, и погребальная процессия отъезжает, унося бренные останки шведской женщины, которая посвятила свою жизнь Герману Герингу и нацизму. В Стокгольме на платформе поезд приветствует толпа – мужчины, обнажив голову, вскидывают руку в нацистском салюте. Все это происходит в полной тишине. Спецвагон погружается на паром Drottning Viktoria, его сопровождает почетный караул. Спокойное море светится во тьме.

В среду 20 июня в 1.45 Геринг приезжает в Сассниц, где уже пришвартовался паром. Спецвагон украшен венками, и после того, как Геринг кланяется гробу и покидает паром, раздается мрачный бой барабанов, покрытых черной материей, который похож на долгий стон, объявляющий о начале грандиозных церемоний. Геринг предусмотрел все. Перенос тела Карин дает ему и режиму возможность возродить языческий ритуал – праздник летнего солнцестояния, корни которого уходят в эпоху древних германцев. Геринг пригласил в Каринхал всех нацистских лидеров, за исключением Рема. То, что казалось первым ритуалом культа Карин, было на самом деле политическим событием – встреча заговорщиков у гроба умершей женщины.

Специальный поезд, заполненный цветами, минует станции Берген, Штральзунд, Грейфсвальд, Душероу, Пасевальк и Пренцлау, и на каждой из них его встречают неподвижные, словно мраморные статуи, представители различных нацистских организаций, которые под барабанную дробь приспускают флаги. Сельская местность северной Германии, земля которой еще не успела просохнуть после дождей, кажется отражением этих ритуалов, наделенных определенным языческим великолепием, но лишенных искреннего чувства. Небо высохло, а песчаные пустоши теряются в бесконечности, пересекаемые то там, то здесь грядами холмов, сосновыми или березовыми рощицами, чернеющими на фоне песка и серебристого неба.

В 8.30 погребальный вагон прибывает в Эберсвальде. Здесь к Герингу, явившемуся сюда в полной форме, присоединяются графиня Розен Вилламовиц Мюллендорф, сестра Карин, офицеры, прусские принцы и генерал полиции Веке. На площади перед вокзалом выстроены делегации ото всех организаций нацистов, с флагами, задрапированными черным. Оркестр исполняет «Похоронный марш» Бетховена, а принц Август-Вильгельм Гогенцоллерн, группенфюрер СА и гаулейтер Вильгельм Кубе отдают честь Герингу. Начинается большой парад. Гроб по очереди несут восемь офицеров полиции, восемь руководителей национальной организации воздушных видов спорта, восемь лесников – словом, все те, кто служит под началом Германа Геринга. Местные жители молча стоят по обе стороны дороги; женщины склоняют голову, мужчины снимают шляпу. Облаченный в крестьянские одежды, среди которых много черных, простой люд с уважением смотрит на процессию «господ». Эта процессия представляет собой режим, который хочет возродить мрачные, авторитарные времена древних тевтонов.

В доме лесничего Делкранца гроб устанавливают на специальный катафалк, в который впряжены шесть коней. Процессию возглавляют группы всадников из личной полиции Геринга. Такие же всадники и замыкают ее. Длинная процессия движется по петляющей в густом темном лесу дороге. Кажется, будто с воцарением нацизма возродилась и старая помещичья Германия. Рядом с Герингом шагает потомок Гогенцоллернов, а толпа крестьян, молчаливая и покорная, наблюдает, как проходят их господа.

Через некоторое время к процессии присоединяются высокопоставленные чиновники и министры. Вскоре появляется и Гитлер в сопровождении Брюкнера, Зеппа Дитриха и Майснера, представляющего Гинденбурга. Трубят рога; черные формы, березы и черные сосны, мертвые головы на формах, похоронный марш из Die Gotterdammerung, суровые лица, склеп, окруженный огромными камнями, немецкие менгиры (каменные столбы), серебряный песок – все это составляет картину, в которой нацизм и прошлое слились воедино, отдавая честь мертвой женщине и объявляя о начале эпохи насилия и жестокости. Хор поет Trutzlied Лютера и хорал «Возьми меня на руки». Позади поляны виднеются сверкающие воды Вакерзее. Лес звенит от пения рогов. Вокруг склепа горят большие костры; их пламя пляшет на ветру. Слышен голос доктора Фендта, пастора: «А теперь, Карин Геринг, тебя приветствуют этот немецкий лес и немецкое озеро. Над тобой сияют звезды нашего отечества, которое стало для тебя второй родиной. Ты была наделена пылким сердцем, и ты пострадала за свою страну рядом со своим мужем; ты боролась и была рада принять за нее смерть».

Люди застыли вокруг склепа, и голос пастора звенит ясно и твердо: «Теперь тебя навечно приняла в свои объятия немецкая земля, и в величественном одиночестве ее леса ты услышишь, как мир и благополучие Германии звонят в знак благодарности тебе».

Неожиданно, когда гроб уже готовятся опустить в склеп, толпа расступается и появляется Гиммлер, лицо которого искажено от гнева. Он подходит к Герингу и Гитлеру и что-то тихо говорит им. К ним присоединяется Брюкнер, а потом отдает несколько приказов. Церемония возобновляется, и Геринг, сопровождаемый одним канцлером, спускается в склеп. Окруженный высшими офицерами СС, Гиммлер что-то быстро говорит им. По дороге из Берлина в Каринхал, всего в нескольких километрах от дворца, кто-то стрелял по его машине, разбив лобовое стекло. Его чудом не задело и не убило. Гиммлер требует мести: надо казнить не менее сорока коммунистов, ибо он не сомневается, что его пытались убить коммунисты, проникшие в ряды СА. Офицеры подходят к машине и осматривают ее – лобовое стекло и вправду разбито. Карл Боденшатц, один из адъютантов Геринга, как и его шеф, бывший летчик, тщательно изучает стекло. Вряд ли в него попала пуля, она бы разбила его вдребезги, скорее всего, из-под колес вылетел камень и попал в стекло. Но он молчит. Гиммлер все еще говорит о покушении. Но теперь уже не слышно слова «коммунисты» – убить верного Гитлеру лидера решили штурмовики.

Глубоко в темном лесу, рядом с массивным склепом, Гитлер с мрачным лицом идет бок о бок с Герингом, присоединившись к его языческой церемонии. Штурмовые отряды Рема снова оказались в изоляции. Их ждет наказание, которое станет жестоким отражением этих похорон в лесной глуши.

После церемонии Гитлер возвращается в Берлин. Тех, кто уехал с ним и кто видел, как он входил в Канцелярию в конце дня, поразило мрачное, отстраненное выражение его лица, более ожесточенное, чем обычно. На фюрера, по-видимому, произвели огромное впечатление тевтонская обстановка и сама церемония похорон, а также положение, которое он занял, когда гроб опускали в склеп. Он, без сомнения, почувствовал узы языческого мистицизма, которым Геринг связал его с собой и своей мертвой женой. Геринг достиг своей цели: Рем и СА были исключены из таинственного мира немецкой мифологии, а клика Геринга – Гиммлера усилила свои позиции.

В среду 20 июня Гитлер в канцелярии читает статью, которую Альфред Розенберг опубликовал в «Фелькишер беобахтер». Это один из первых откликов на речь Папена в Марбурге. Теоретик нацизма заявляет о позиции партии во имя этой самой партии: «Мы не совершали революции, которую немощная эпоха могла бы объявить «консервативной революцией» под лозунгом установления порядка и возрождения государства, как это делалось пять веков назад...» Гитлер дает приказ партийным лидерам Геббельсу и Гессу нанести ответный удар, показать, что этим господам консерваторам не удастся лишить режим своего содержания.

Когда фюрер уже собирается уходить к себе, приезжает Франц фон Папен и просит немедленно принять его. На самом деле вице-канцлеру пришлось ждать Гитлера несколько часов, и теперь фюрер должен был принять человека, против которого он развертывает энергичную кампанию в прессе. И Гитлер, и Папен боятся друг друга. Несколько месяцев назад, показывая Розенбергу на здание канцелярии вице-канцлера, фюрер сказал: «Все наши беды проистекают отсюда, однажды мне придется очистить этот дом». Но сегодня вечером канцлер и его заместитель приветствуют друг друга с официальной вежливостью, хорошо понимая, какую неприязнь скрывают их улыбки. Разговор обещает быть бурным. Папен протестует против цензуры, введенной Герингом, – разве может министр запретить распространение речи, произнесенной вице-канцлером рейха? «Я объяснил Гитлеру, – пишет Папен, – что я считал своим долгом занять твердую позицию, поскольку ситуация стала критической. Пришел момент, сказал я ему, когда он должен объяснить, какую позицию занимает он».

Гитлер слушает. Он прекрасно понимает, что Папен просит его восстановить порядок, начать борьбу со злоупотреблениями СА и нарушениями закона, которые допускают нацисты. Все организованные силы – рейхсвер, гестапо, консерваторы – все толкают его на нарушение равновесия, сложившегося между различными течениями, которые и привели его к власти. Все люди, желающие нарушить это равновесие, хотят сделать это руками Гитлера. И Франц фон Папен не исключение. «Гитлер должен был понять, – продолжает вице-канцлер, – что я не хотел прекращать нашего сотрудничества и именно поэтому просил его задуматься над проблемами, о которых я только что сказал». Все его последователи нуждаются в нем, включая и СА: Гитлер это хорошо понимает.

Папен повышает голос, и тон его становится высокомерным. «В любом случае, – говорит он, – канцелярия вице-канцлера рейха не может допустить, чтобы новый министр [Геббельс] запрещал публикацию официальной речи».

Папен видит, какое впечатление произвели его слова, и кричит: «Я говорил в Марбурге от имени президента! Из-за вмешательства Геббельса я вынужден буду подать в отставку. Я сообщу об этом Гинденбургу немедленно».

Это была козырная карта, разыгранная консерваторами для того, чтобы заставить Гитлера действовать – порвать с СА и восстановить законность. Гинденбург с помощью армии, консерваторов и всего народа Германии мог сокрушить Гитлера. «Я сказал, что подам в отставку, – продолжает Папен, – если не будет отменен запрет, наложенный на мою речь, а Гитлер не примет рекомендованной мной линии поведения».

Гитлер колеблется. «Он попытался успокоить меня, – пишет Папен. – Он признал, что Геббельс совершил ошибку, пытаясь избежать нарастания напряженности, которая уже существует». Но Папен продолжает угрожать: он подаст в отставку, а вместе с ним уйдут из правительства фон Нейрат, министр иностранных дел, и Шверин фон Крозигк, министр финансов. «Я еду в Нейдек, – добавляет Папен, – и буду просить, чтобы моя речь была опубликована». Гитлер хватается за эту идею – он поедет в Нейдек вместе с Папеном. Но сотрудники вице-канцлера предупреждали, чтобы он ни в коем случае не соглашался на это. Папен не должен ехать к Гинденбургу вместе с Гитлером. Этот визит лишит Марбургскую речь всякого смысла. Но Папен не хочет порывать своего «сотрудничества» с Гитлером. Фюрер настаивает. «Следует тщательно изучить сложившуюся ситуацию, – говорит он. – Разговор с Гинденбургом не даст ощутимых результатов, если в нем не будет принимать участия канцлер». Наконец Папен соглашается с предложением Гитлера, и фюрер обещает дать приказ Геббельсу снять запрет на публикацию Марбургской речи. После этого «он [Гитлер] разразился бурной тирадой по поводу полного отсутствия субординации в рядах СА, которые сильно усложняли его жизнь. Вскоре ему придется любыми мерами привести их в чувство».

И снова СА попали в западню. Чтобы защититься от обвинений Папена и Гинденбурга и избежать отставки консервативных членов его правительства, Гитлер сваливает всю вину на СА. Неужели он решится пожертвовать ими?

Ночь с 20 на 21 июня для Германии – это бессонная ночь. На стадионах, площадях и лесных полянах горят костры, вокруг которых собрались тысячи членов нацистских организаций. Молодые люди маршируют с факелами в руках, распевая нацистские гимны. Впервые, в эту самую короткую ночь в году, Германия отмечает новый ритуал – она празднует летнее солнцестояние. Похороны Карин ознаменовали начало нового языческого цикла празднеств. Теперь он приближается к своей кульминации. Празднества будут продолжаться еще несколько дней.

В Вердене, небольшой деревушке в Вестфалии, стоящей на реке Аллер, Альфред Розенберг, вдохновитель этих языческих торжеств, воздает дань памяти четырех с половиной тысяч саксонских повстанцев, которых Карл Великий казнил здесь в 782 году. Пламя костров вздымается высоко в темное небо, пылают факелы, а Розенберг произносит страстную речь. «Гитлер – наша прямая связь с Германом Шеруском и герцогом Витикиндом. История показала, что саксонский герцог был прав. Только Святая земля находится не на Ближнем Востоке, а здесь, у нас в Германии». Так фестиваль солнцестояния стал прославлением рейха и его фюрера.

В четверг днем в Берлине тему Розенберга подхватывает Геббельс. На огромном стадионе в Нейкельне, перед десятками тысяч коричневорубашечников, для празднования солнцестояния снова извлекается на свет божий мифология. Однако теперь это уже вопрос не прошлого, а настоящего. «Небольшой кружок критиканов решил саботировать наши усилия из таинственной тени кафе «Де Коммерс». Они просто смешны...» Аудитория бешено аплодирует, а Геббельс добавляет: «Эти люди, ведущие серьезные политические дискуссии, утонув в комфортабельных креслах, не имеют монополии на ум... Они представляют собой реакцию. История запомнит не их имена, а наши».

Ясно, что Геббельс намекает на Папена, члена «Херренклуба». Министр пропаганды выступает, разумеется, с одобрения Гитлера. Папен перечитывает заключительные фразы речи Геббельса: «Мы говорим «нет» наследнику престола, «нет» советнику, «нет» крупному банкиру, «нет» парламентским вождям!»

Означает ли это, что Гитлер снова обманул его и взял курс на вторую революцию? Что он хочет порвать с благоразумными членами правительственной коалиции, приверженцами традиции? Неужели он решил вернуться в лагерь Рема? А может быть, это означает, что он просто колеблется? Встревожены все: и в окружении Папена, и в кругах, близких к Гиммлеру и Герингу, и на Бендлерштрассе. Поэтому необходимо еще раз «встряхнуть» Гитлера. И возможность для этого предоставляется почти сразу же. В четверг 21 июня Гитлер встречается с рейхспрезидентом в Нейдеке.

Гитлер едет к Гинденбургу один. Папен узнает о его поездке позже. Официально визит Гитлера к президенту имеет весьма конкретную цель: информировать руководителя рейха о содержании своих переговоров с Муссолини. В Нейдеке, в конце длинной аллеи, стоит массивное мрачное здание, где живет фельдмаршал. Майснер, его секретарь, граф фон дер Шуленберг и полковник Оскар фон Гинденбург церемонно встречают Гитлера на крыльце дома. Кажется, что обширные холодные комнаты уже полны могильной тишины. Гитлеру говорят, что его визит к президенту должен быть коротким. Более того, сейчас Гинденбург отдыхает – он сможет принять канцлера только вечером, после осмотра врачей. Фюрер снова думает о том, что жизнь Гинденбурга подошла к концу; надо быть готовым захватить верховную власть в момент его смерти, а для этого армия должна быть на его стороне.

Фюрер бродит по саду. Воздух свеж, и цвета этого первого по-настоящему летнего дня ярки и чисты. Под ногами поскрипывает сухая почва; пейзаж ясен и чист, почти радостен. В саду Гитлер встречается с генералом фон Бломбергом. Военный министр совершает инспекционную поездку по Восточной Пруссии; узнав, что Гитлер в Нейдеке, он приехал сюда под предлогом оказания почестей фельдмаршалу Гинденбургу. В доме президента, символа старой Германии, которая, казалось, исчезла уже навсегда, фюрер нового рейха и представитель армии могут говорить только о будущем, вспоминая Дойчландский пакт. Элегантному генералу хотелось узнать, не изменилась ли позиция Гитлера после апреля, готов ли он по-прежнему пожертвовать СА. Два человека идут рядом, а день, кажется, никогда не кончится. Офицер-фронтовик и бывший ефрейтор, поднявшийся из нижних слоев общества к самой вершине власти, но все еще не уверенный в прочности своего положения, беседуют между собой. Бломбергу приходится говорить открытым текстом, поскольку силы Гинденбурга быстро убывают, в Германии растет напряженность, Папен, Бозе, Юнг, Клаузенер и Шлейхер оказывают давление на определенные элементы в армии, а на Бендлерштрассе опасаются, как бы эта напряженность не спровоцировала вторжение со стороны Польши на востоке или Франции на западе. Необходимо положить конец безобразиям, которые творят СА, и обеспечить армии устойчивое пополнение, над которым она будет осуществлять полный контроль. Двое мужчин идут по тропинке бок о бок. Естественно, если Гитлер подтвердит, что готов выполнить свои обещания, рейхсвер присягнет на верность ему, как новому руководителю государства.

На крыльце Гитлера ждет Майснер: Гинденбург проснулся и может на несколько минут принять фюрера.

Старый маршал сидит в большом кресле с прямой спинкой, одетый в длинный черный сюртук. Белый воротник, из-под которого выглядывает черный галстук, лежит свободно вокруг шеи, изрытой морщинами. Когда входит Гитлер, Гинденбург встает, – кулак его левой руки крепко сжат, а правая рука покоится на набалдашнике трости. Он кивает Гитлеру, его тяжелое, квадратное лицо, обрамленное короткими седыми волосами, бесстрастно, как мрамор. Гинденбург снова садится, а камердинер в форме выдвигает стул для канцлера. Гитлер начинает рассказывать о Венеции, о дуче, о дружелюбии итальянцев, но президент перебивает его и задает вопросы, звучащие как приказы. Что Рем? Вторая революция? Необходимо успокоить Германию, восстановление и поддержание мира в ней должно быть главной обязанностью канцлера, миссией президента. В стране должен быть порядок, и армия должна быть спокойна, чтобы надлежащим образом готовиться к защите рейха. Потом, с помощью камердинера, Гинденбург снова встает и медленно, тяжело идет по дому. Рядом с ним Гитлер выглядит хрупким и незначительным, безо всякой связи с немецкой историей, которую Гинденбург излучает всей своей фигурой, всем своим лицом. Он провожает Гитлера до крыльца, окруженный офицерами и камердинерами и опираясь на свою трость. Он смотрит, как Гитлер уезжает, с суровым безразличием и пустыми глазами влиятельного старика, которые всегда пугают тех, кто от него зависит.

Проезжая по плоской равнине Восточной Пруссии, по бескрайним песчаным пустошам, которые тянутся по берегу Балтийского моря и по которым бродят овцы, Гитлер думает о том, что еще несколько недель его судьба будет зависеть от Гинденбурга, от его окружения и, прежде всего, от армии. С апреля, с поездки на корабле «Дойчланд», ничего, в сущности, не изменилось; все просто ускорилось. Настало время выбора, смены передачи. Если он не начнет действовать, его опередит армия. Гинденбург может ввести военное положение, отдав реальную власть в руки генералов, которые сметут СА. Что тогда будет с самим Гитлером?

Пока фюрер садится в самолет, чтобы лететь назад, Геббельс в Берлине устраивает «политический» чай. Собрание в его доме – удобное место для встречи людей из разных слоев общества, где можно обменяться идеями, возобновить прерванные связи и оказывать влияние. Геринг и Геббельс, так же как и Гитлер, благосклонно относятся к этим собраниям. 21 июня Геббельс собрал у себя группу бизнесменов и политиков: промышленного магната доктора Дорпмюллера, финансового мудреца доктора Ялмара Шахта и вице-канцлера Франца фон Папена, который немного не вписывается в эту компанию. То, что он принял приглашение министра пропаганды, запретившего его речь, говорит о его «политической гибкости». Присутствуют также государственный советник Герлицер, посол фон Бюлов, фельдмаршал Ганс Гюнтер фон Клюге и Фриц Герделер. Группа эта подобрана самым тщательным образом, сочетая в себе, в глазах Третьего рейха, традиционную прусскую Германию, представителей ее армии, магнатов бизнеса, консервативных политиков с нацистами. Геббельс просит тишины: Шахт хочет обсудить вопрос о репарациях. Президент Рейхсбанка разработал весьма амбициозную программу: ввести отсрочки платежей, которые позволят переводить акции, принадлежащие иностранным кредиторам рейха, побуждая их тем самым покупать немецкую продукцию. Возросший экспорт позволит Германии закупать новые материалы, которые, в свою очередь, помогут перевооружить ее армию. Папен и Клюге слушают с нескрываемым интересом – один из них связан с тяжелой индустрией Рура, другой – с армией. Программа Шахта получила полную поддержку Генерального штаба и руководителей металлургической промышленности. Однако у Шахта есть и противник в лице министра экономики Шмитта, который выступает за развитие внутреннего потребительского рынка, а Шмитта поддерживает Рем. Так что «политический чай» Геббельса – средство ознакомления руководителей делового мира и армии с идеями Шахта, и его памятная записка, которую он, опираясь на поддержку рейхсвера, готовит для фюрера – вовсе не пустая затея. Для выполнения программы Шахта необходимо избавиться от Рема, чтобы без помех двигаться по пути перевооружения.

Когда ушел последний гость, Геббельс отправляется в Темпльхоф. Рудольф Гесс уже приехал, и они принимаются мерить шагами цементную дорожку под алеющими небесами. Геббельс улыбается и нервно болтает, стараясь держать себя прямо, как Гесс, который слушает его с обеспокоенным видом, склонив набок голову и заложив руки за спину. На измученном лице Гесса застыло обычное выражение упрямства. Наконец в небе появляется самолет Гитлера – черная черточка на фоне сумерек. Вскоре уже слышен пульсирующий звук моторов. Пролетев над аэродромом, серый трехмоторный «Юнкерс» приземляется и медленно катится по направлению к группе чиновников. Самолет останавливается; первым выходит Гитлер. Он приветствует Геббельса и Гесса, благодарит пилота и начинает разговаривать с министрами. Он рассказывает им о своей беседе с президентом, вспоминая массивный властный силуэт Гинденбурга и ироничную улыбку Бломберга, этого «резинового льва». Гитлер ничего не говорит о выборе, перед которым он был поставлен, но те, кто слушает его и видит его напряженное, встревоженное лицо, понимают, что настал момент, когда фюрер должен принять решение.

На аэродроме Темпльхоф Гитлер, со своей неровной походкой, напоминает командира артиллерии, который ходит туда-сюда позади своих пушкарей, выслушивает доклады разведчиков, обдумывает детали, но не решается пока открыть огонь, поскольку опыт подсказывает ему, что, как только снаряды вылетят из стволов, остановить их будет уже невозможно.

ГЛАВА 5

Суббота 30 июня 1934 года

Боннский аэропорт Хангелар

1.50

С Рейна дует слабый ветерок – он гонит туман в сторону гор. Вокруг самолета собрались чиновники нацистской партии. Геббельс сжимает кулаки. Гитлер механически салютует провожающим и взбирается по узкой металлической лестнице в самолет. Пилот протягивает ему руку. Геббельс со своей хромой ногой с трудом поднимается в самолет. Брюкнеру пришлось согнуться почти пополам, чтобы протиснуться в низкую дверь. 1.50. С башни управления полетами световой сигнал подтверждает команды, переданные по радио. Пилот запускает моторы, один за другим, и их тяжелый, пульсирующий звук превращается в устойчивый рев, который отдается эхом в далеких горах за рекой. Слегка подпрыгивая, самолет медленно катится по взлетной полосе в сторону Рейна навстречу ветру. Он бежит все быстрее, хвост его отрывается от земли, скорость еще возрастает, и он взлетает, пролетает над заграждениями, отчего высокая трава пригибается к земле. Вскоре с башни видны только его красные и зеленые бортовые огни, сверкающие в сером предрассветном небе. Нацистские лидеры возвращаются к своим машинам, а самолет пролетает вдоль долины Рейна и поворачивает на юго-восток, направляясь к Мюнхену.

Пятница 22 июня – понедельник 25 июня

В Бонне, в городском университете, чуть меньше недели назад произошел случай, который очень встревожил нацистов. Утром в пятницу 22 июня университет посетил гаулейтер Грохе. Вокруг старинного замка кельнского архиепископа, в котором расположено это учебное заведение, стоит охрана, которую составляют члены всех нацистских организаций, – мальчики из гитлерюгенда, эсэсовцы и штурмовики охраняют главный вход, а полицейские патрулируют дорожки. Грохе должен выступить в церемониальном зале, который носит название «Аула». В первых рядах сидят профессора и высокопоставленные нацистские чиновники. Когда входит гаулейтер, все студенты встают. Представители каждого университета сидят в своем секторе амфитеатра. Грохе начинает свою речь в полной тишине – он говорит о конфликте между гитлерюгендом и студенческими организациями. Рассказывая о конкретных случаях, он старается оправдать жестокость членов гитлерюгенда. Если член гитлерюгенда бывает иногда неловок в своих поступках, то это по молодости. Руководители этой организации должны ограничить энергию молодых революционеров строгими рамками дисциплины. Он обвиняет гитлерюгенд в чрезмерной мстительности, которую часто проявляют его члены. Неожиданно, когда гаулейтер продолжает свое выступление, студенты одного из факультетов, все как один, встают и покидают зал. Грохе растерянно замолкает, а по аудитории пробегает шепот. Наконец гаулейтер снова начинает говорить, но все хорошо понимают, что ему не по себе, и он быстро закругляется. Грохе торопливо покидает замок, он уезжает в своей тяжелой черной машине, провожаемый университетскими властями.

Пощечина, которую он получил, весьма болезненна. Конечно, в газетах об этом инциденте не будет ни слова, но нацисты сильно встревожены. После того как в Марбурге профессора и студенты восторженно приняли речь Папена, случай в Бонне показал, что нацистам не удалось остановить рост оппозиционных настроений в кругах интеллектуалов, что умеренные, консервативные, интеллектуальные и религиозные круги начинают отходить от режима.

Необходимо действовать очень быстро. Надо показать оппозиции, что нацизм никуда не денется, что его нельзя просто взять и выбросить – он правит Германией и установит в ней свой порядок, чего бы это ни стоило.

Об инциденте в Бонне немедленно сообщили в Берлин. Гиммлер и Гейдрих тут же созвали совещание своего Генерального штаба. На нем присутствовал и генерал Рейхенау. Были приняты первые решения, касающиеся претворения в жизнь планов ликвидации оппозиции, начиная с СА. В пятницу 22 июня командир военного округа СС Фрайхер фон Эберштейн получает приказ объявить во вверенных ему войсках боевую готовность. Рейхенау предупреждает высших офицеров рейхсвера, что время действовать наступит очень скоро. Была сделана попытка предупредить канцлера, но фюрер только что уехал из Берлина. Почти сразу же после возвращения из Нейдека рано утром в пятницу, после одной ночи, проведенной в мрачной, массивной официальной резиденции, Гитлер улетел в Баварию, чтобы отдохнуть в горах Оберзальцберга и Берхтесгадена. Что это, отказ от принятия решения или желание дать другим время и возможность самим принять решение? Гитлер похож на одного из тех нерешительных немецких королей, которые уезжали из столицы подальше, желая скрыться от заговоров и интриг, а может быть, на одну из тех хищных птиц, которые кружатся высоко в небе, прежде чем камнем упасть на свою жертву.

Гитлер уехал из Берлина, и руководители гестапо, СС и армии снова оказались в подвешенном состоянии. Но в казармах СС люди Фрайхера фон Эберштейна проверяют оружие, охрана усилена, увольнения отменены, хотя Гитлер, похоже, не замечает всех этих приготовлений.

Для нагнетания напряженности используется любое событие и обстоятельство. В Гольмюце, недалеко от Шверина, в районе лесистых холмов и озер, которые придают ландшафту Мекленбурга мягкий и веселый характер, найден расчлененный труп. Тело лежало в траве, руки почти полностью отделены от тела, а шея наполовину перерезана, словно убийца пытался разрубить свою жертву на куски. Тело осмотрели полицейские, медицинский эксперт и судебные чиновники. Жертву в конце концов опознали. Ею оказался некий Элшольц, управляющий поместьем, где царит жестокая эксплуатация земли, животных и людей. Но, кроме всего прочего, он был еще и казначеем местного отделения нацистской партии. Таким образом, это политическое убийство. Арестован человек по имени Майснер, которого подозревают в том, что он убил управляющего из чувства мести. Среди людей, работающих на земле, часто возникают ссоры. Однако нацистам такое объяснение показалось неубедительным. Они высказали предположение, что Майснер близок к католическим кругам, но оно не подтвердилось. Тем не менее по Берлину поползли слухи, распространяемые агентами Гейдриха и Гиммлера. Следствие все больше и больше склоняется к версии политического убийства. Арестовано одиннадцать человек, девять из них – члены «Немецкого югендкрафта», католической молодежной организации. В субботу 23 июня «Вестдетшер беобахтер» публикует сенсационную статью: ответственность за убийство Элшольца несут католическая партия «Центрум» и ее печатный орган газета «Германия». В статье отмечается, что, если бы они не занимались постоянной критикой нацистов, подобных убийств не было бы. Иными словами, консерваторы-католики толкают добропорядочных людей на смерть. Обвинение высказано в явной форме и представляет серьезную угрозу. Члены «Центрума» протестуют, но их протесты тонут в потоке фальсифицированных новостей. Напряжение нарастает, и нацисты используют его для воздействия на общественное мнение.

В субботу в Потсдаме, городе Фридриха Великого, хоронят Элшольца. Масштабы церемонии впечатляют на широком проспекте, ведущем к церкви Святого Николая, храму с большими куполами на площади Альтмаркт, громко бьют барабаны. Похоронная процессия движется медленным, церемониальным шагом, на площади она раздваивается, обтекая с обеих сторон обелиск, стоящий в центре. Обелиск украшен медальонами великого курфюрста и трех первых королей Пруссии. Кортеж возглавляют министр Лей и гаулейтер Берлина Кубе. После отпевания процессия направляется на Потсдамское кладбище. Когда гроб опускают в могилу, нацисты приспускают свои флаги.

После церемонии в Потсдаме официальные лица сразу возвращаются в Берлин – большинству из них предстоит выступать с речами на том или ином торжестве, которое нацисты проводят в честь летнего солнцестояния.

Ни у кого, похоже, нет других забот, как только готовиться к летнему фестивалю. Небо над Германией в субботу 23 июня наполнено светом, цвет озер и полей мягок и неярок, как бывает весной, а не летом. Из Берлина Лей едет сразу в Темпльхоф, где его ждет «Юнкерс». В самолете он читает текст своей речи. Завтра днем ему надо выступать в Оберхаузене, в Руре. Из окна узкой кабины видны на юге горные вершины – это Герцинские горы, сердце Германии, с их темными массивами лесов и облаками, клубящимися над вершинами, покрытыми снегом. Прямо по курсу серый облачный покров, прорезаемый колоннами черного дыма, извещает о приближении Рура с его сталелитейными гигантами. Это царство Круппа, сердце немецкой мощи.

В тот же самый день, 23 июня, генерал Бломберг отсылает в Канцелярию меморандум для фюрера, подготовленный генералом Томасом, специалистом рейхсвера по экономике, который для перевооружения Германии предлагает ввести экономическую диктатуру. Возглавить ее должен Шахт. Нынешнего министра экономики Шмитта, который хочет повысить уровень жизни в стране, надо убрать. Когда промышленность возглавит Шахт, производство станет важнее потребления, а заводы начнут выпускать стальные болванки, которые можно будет превратить в орудийные стволы или в пушечные лафеты, которые вот уже более столетия производятся на заводах Рура.

Полет Лея – еще один пример того, какое значение придавали использованию самолетов Гитлер и члены его партии. Он позволяет побывать за один день в нескольких местах – утром похоронить в Постдаме Элшольца, а днем выступить перед рабочими Оберхаузена.

«Национал-социализм, – заявляет Лей, – проследит, чтобы все приносили необходимые для победы жертвы, он не допустит, чтобы на них наживались гиены, рыскающие по полю боя».

Группы нацистов аплодируют, рабочие ведут себя сдержаннее. «Пусть никто не думает, что сможет жить так же, как он жил раньше... Никому не удастся отсидеться на островах Блест[3]».

Нацисты внушают народу – не надо жалеть об ушедшем в прошлое мире, возвращение к прежней жизни невозможно.

В Дуйсбурге, большом задымленном порту Рура, расположенном в нескольких километрах от Оберхаузена, где предстоит выступить министру Лею, Геббельсу поручено вдохнуть жизнь в Гаупартайтаг (День партии в округе Эссен). Министр пропаганды прилетает в украшенный флагами аэропорт в два часа дня. Он посещает несколько приемов и выставочный зал на Эссенской ярмарке, где собрались члены женской партийной организации. Геббельсу представляют ее президента, фрау Шольц-Клинк, играет оркестр, и молоденькие девушки машут нацистскими флагами. Геббельс доволен, его улыбающееся лицо более, чем обычно, напоминает гримасу. Между четырьмя и пятью часами в реве сирен Геббельс пересекает на катере зеленые воды Дуйсбургской гавани. Мимо катера, едва не касаясь его бортами, проходят тяжело груженные баржи, везущие уголь и руду. И наконец, на огромном стадионе Дуйсбурга начинается парад, на котором по очереди поют 150 фанфар из духовых оркестров гитлерюгенда. Холодное пламя факелов длинными языками тянется по ветру. В 20.57 тысяча членов нацистских молодежных организаций исполняет старый военный гимн «Рыцарская песнь». Грубая, возбуждающая энергия древней Германии поднимается в серое, продымленное небо. Песня звучит среди заводских труб, балочных ферм, кранов и шахт.

В девять часов нацистский руководитель Эссена Тербовен объявляет, что сейчас выступит Йозеф Геббельс, и его слова тонут в хоре приветственных криков. В свете прожекторов маленький, бледный и нервный Геббельс подходит к трибуне. Он говорит напрямик: «Необходимо сохранять низкую зарплату, чтобы дать работу четырем миллионам безработных». Громкоговорители разносят его голос в темноте ночи. Он развертывает перед слушателями партийную программу, задача которой – построить «счастливое будущее... создание этого будущего станет миссией нашей молодежи». Тысячи молодых слушателей встречают эти слова радостными криками, ночь, кажется, готова воспламениться от их пыла. «Наше движение стало нашим вторым Отечеством, мы боролись и сражались за его величие. И каждый из нас стремится сберечь наше движение, заботиться о нем так же, как мы заботимся о своих любимых». Эти слова, которыми Геббельс заканчивает свою речь, звучат как удары молота. Двадцать минут он говорил о верности, постоянстве и простом образе жизни. В 21.30 начинается парад – все собравшиеся поют «Песню о Хорсте Весселе». Играют 150 оркестров, и в 22.05 начинается праздник солнцестояния. Нацисты прочно держат в своих руках молодежь, и она радуется, от всей души веря, что нацисты помогут ей возродить глубинную, природную силу. В 22.30 Геббельс покидает стадион, охваченный всеобщим энтузиазмом, и улетает в Оснабрюк, где ему предстоит выступить завтра.

Прибыв поздно ночью в Оснабрюк, Геббельс узнает, что местные нацисты озабочены и встревожены. До них дошли сведения о столкновении СА с Национал-социалистической организацией ветеранов, которое произошло в Квенцине, небольшом старом городке неподалеку от Грайфенхагена. 23 июня здесь, одновременно с празднованием летнего солнцестояния, чествовали штурмфюрера Мольцана, одного из старейших руководителей СА в Померании. Он выступил перед штурмовиками и членами различных молодежных организаций, которые сопровождали его речь ритмичными выкриками «Хайль!». Закончив выступление, Мольцан отдал приказ Куммерову, лидеру группы ветеранов, но Куммеров отказался его выполнить, схватил дубовую палку и замахнулся на офицера СА. Началась драка, которая кончилась тем, что Куммеров схватил шпану Мольцана и воткнул шпагу ему в живот. Штурмовики бросились к своему руководителю, Мольцан, мундир которого был залит кровью, упал, а ветерана арестовали.

В Оснабрюке Геббельс прочитал первые отклики на это событие. СА требовали роспуска ассоциации ветеранов: «Квенцинская шпага вонзилась в каждого немца». Другие издания СА заранее проклинали всякого, кто будет рассматривать этот случай как единичный. «Не знаю ничего хуже, чем вы и ваши СА», – якобы несколько раз повторил Мольцану Куммеров, а вонзив в него шпагу, закричал: «Жаль, что я не выпустил ему кишки». «Убит руководитель СА, который воевал за Германию», – говорят штурмовики. Конечно, им хочется, чтобы все считали их жертвами; беспорядки в стране – не их вина; когда нападают на национал-социализм, значит, нападают на них. Все это результат политики примирения, проводимой людьми, к которым прислушивается Гитлер. Необходимо сурово наказать ветеранов, замешанных в квенцинском инциденте, и это должно стать предупреждением для всех. Нельзя покушаться на героев национал-социализма, храбрых лидеров СА.

Что будут теперь делать штурмовики? В напряженной атмосфере последних дней июня вопрос этот часто задавали себе и на Бендлерштрассе, и на Принц-Альбрехт-штрассе, 8 в штаб-квартире гестапо. В гестапо люди, распускавшие слухи о заговоре СА, начали беспокоиться: а что, если Рем, используя инцидент в Квенцине в качестве предлога, нанесет неожиданный удар? 23 июня были сделаны попытки связаться с фюрером, но он был на пути в свое шале в Берхтесгадене, и связи с ним не было. Геббельс подолгу совещался с Гейдрихом, а потом с Гиммлером.

В ту же самую субботу в конце дня генерал Фридрих Фромм, руководитель общих служб армии, созывает находящихся под его командой офицеров на секретное совещание на Бендлерштрассе. В большом зале с мраморным полом присутствуют только высшие офицеры. Они неподвижно сидят на стульях с высокими спинками, симметрично расставленных вокруг длинного черного стола. После короткого приветствия генерал заявляет, что из надежных источников ему стало известно, что капитан Рем и его СА составили заговор с целью государственного переворота. Армия должна быть готова вмешаться, чтобы сохранить в стране законность и порядок. Офицеры сидят неподвижно и молчат – сейчас не время для комментариев.

На следующий день информация генерала Фромма подтверждается: генерал фон Фрич созывает высших офицеров Берлина и приказывает им подготовиться к разгрому путча СА. Все говорит о том, заявляет Фрич, что СА планируют осуществить переворот очень быстро – возможно, в течение нескольких часов, самое большее – нескольких дней, и конечно же до начала общего отпуска штурмовиков, который, как полагают, начнется 1 июля. Офицеры должны быть готовы собрать свои войска с максимальной секретностью и держать их в состоянии боевой готовности. Так, следуя за СС, рейхсвер становится в боевую стойку. А в воскресенье 24 июня в Берлине прохожие видели много полицейских машин на Унтер-ден-Линден. С раннего утра полиция была готова к сражению. Ловушка вокруг СА захлопнулась.

Но первые борцы за дело нацизма, убивавшие государственных деятелей Германии, и даже те, кто был замешан в подготовке пожара Рейхстага, по-видимому, ни о чем не подозревали.

Перед пансионатом «Ханзельбауэр», фасад которого выходит на озеро, припаркованы машины. Поток посетителей не иссякает. Местные руководители СА и офицеры, приезжающие со всех концов Германии, расслаблены и пребывают в хорошем настроении. Одни ныряют в воды Тегернзее, другие дремлют или пьют. Рем, напустив на себя важный вид, прогуливается, окруженный своими адъютантами. Неоднократно, всякий раз перед новой аудиторией, он заявляет, что всецело доверяет Гитлеру, своему старому товарищу Адольфу Гитлеру, который, что бы ни случилось, всегда будет на стороне СА. Некоторые из руководителей выражают свои сомнения и тревогу, но Рем смеется и отметает все их возражения широким жестом. Когда фюрер узнает о тех неприятностях, которые они здесь обсуждают, он сможет взглянуть на вещи с точки зрения штурмовиков и поймет, что правда на их стороне. И тогда, если... Но капитан Рем не завершает своей фразы, поскольку никакие «если», по его мнению, просто невозможны. Это последнее воскресенье июня – праздничный день для СА. Гости Рема пьют светлое «Мюнхенское» пиво и поют «Хорста Весселя». Один за другим лидеры СА поднимают кружки с пивом и произносят речи во славу штурмовых отрядов и предают анафеме ассоциацию ветеранов, ответственную за смерть их соратника в Квенцине. Рем произносит несколько слов, после чего все хором запевают военную песню. На небольшом курорте пациенты мирно гуляют по берегу озера. Люди уехали из Мюнхена, чтобы провести воскресенье в горах, некоторые, проезжая мимо машин СА, аплодируют или салютуют штурмовикам. Погода стоит прекрасная, воздух чист и свеж.

Пока штурмовики плещутся голышом в голубых водах Тегернзее, Гиммлер и Гейдрих принимают высших офицеров национальных СС в штаб-квартире гестапо в Берлине. Большинство из них приехало в столицу еще вчера и провело ночь в казармах СС или на Принц-Альбрехт-штрассе, 8. Простые берлинцы готовятся отдохнуть в летнее воскресенье, а офицеры Черной гвардии собрались вокруг своих руководителей. Выступает Гейдрих. Он всегда холоден и собран и всегда говорит строго по делу. Генеральный штаб СА готовит путч, который разразится, возможно, даже в ближайшие дни. Его слова падают, словно удары молота. Бунт СА должен быть подавлен – Гейдрих подчеркивает это слово – с предельной жестокостью. Списки заговорщиков, заверенные печатями, уже переданы соединениям СС. Когда настанет время, приказы должны выполняться без малейших колебаний, с настоящей национал-социалистической суровостью. Помощники бунтовщиков, не входящие в состав СА, тоже понесут наказание. Приказы следует выполнять без учета прошлых заслуг того или иного лица, не важно, какое звание в СА и рейхсвере оно имеет.

Руководители СС слушают и заражаются решимостью Гейдриха и Гиммлера. Среди слушателей есть люди, которые по разным причинам пострадали от СА или чувствуют себя ущемленными успехами своих прежних товарищей. Они чувствуют глубокое облегчение: приближается день, когда накопившееся в них недовольство можно будет излить во время акции, направленной на благо Германии. Появится возможность убрать самые одиозные фигуры – генералов рейхсвера и советников Франца фон Папена.

В это же теплое июньское воскресенье в Берлин возвращается генерал фон Шлейхер. Его друзья, работающие, вероятно, на Бендлерштрассе, весной предупредили его, что над ним нависла опасность. Он провел много времени на тихих берегах озера Штарнберг, а потом предпринял большое автомобильное путешествие.

Теперь, вместе со своей женой, он вернулся в свою уютную виллу в пригороде Берлина. Ему кажется, что политический инстинкт, как всегда, не подвел его – в столице все спокойно. Друзья напрасно волновались. Жизнь входит в нормальную колею. Шлейхеру и в голову не могло прийти, что в тот самый день, когда он вернулся в столицу, Гейдрих, Гиммлер и лидеры СС заканчивают последние приготовления к разгрому СА. Не знает он и того, что его имя тоже внесено в список жертв и что это воскресенье станет последним в его жизни.

Человек, считающий себя наиболее «политическим» и «способным» генералом рейхсвера, не замечает угрожающих признаков: полицейских машин, медленно проезжающих по отдыхающему городу; не встревожило его и интервью, которое дал газете «Ньюс кроникл» Гитлер, где он говорит о том, что, «возможно, придется пожертвовать друзьями, которые были рядом с самых первых дней борьбы». Вне сомнения, генерала Шлейхера, как и многих других немцев, включая и лидеров СА, успокоило отсутствие фюрера в столице. По радио и в газетах было объявлено, что он отправился на отдых в свое шале в Берхтесгадене. Какие могут быть приготовления к жестоким действиям, если Гитлера нет в Берлине, если он позирует фотографам в тирольском костюме и принимает друзей в гостиной, из окон которой открывается впечатляющий вид на Альпы?

50 тысяч человек, собравшихся в парке в южном пригороде Берлина, чтобы послушать воскресную мессу месье Барреса, тоже не испытывают никакой тревоги. Выстроившись длинными рядами, они стоят на коленях на короткой густой траве, а потом идут к алтарю, чтобы принять причастие. Доктор Клаузенер произносит речь. У нее умеренный тон: несколькими фразами он воздает должное правительственным усилиям по наведению порядка и довольствуется тем, что заявляет о праве католиков исповедовать свою веру с уважением и достоинством, что они и делают сейчас. Это, несомненно, должно служить подтверждением того, что в Третьем рейхе все спокойно. Миролюбиво настроенные слушатели бурно аплодируют доктору Клаузенеру.

В то же самое время большая толпа болельщиков на берлинском стадионе ликует от радости. Десятки тысяч любителей футбола, размахивающие баварскими флагами и нацистскими свастиками, взревели от восторга, когда, на последних минутах матча, футбольная команда Оберхаузена, знаменитая «Шалке 04», прорвала оборону противника и забросила нюрнбергской команде решающий гол, победив тем самым в чемпионате Германии. Матч закончился, и зрители в радостном настроении расходятся по домам, детишки сидят на плечах своих отцов, а рабочие, выбравшиеся в выходной на стадион, продолжают обсуждать игру, потом отправляются в пивные залы в своих районах. В этот длинный летний день жизнь в столице течет нормально, даже весело. На окраине города черные машины руководителей СС проезжают мимо групп людей, возвращающихся с католической мессы и со стадиона.

Так чего же бояться коричневорубашечникам? Ничего не изменилось: они по-прежнему влиятельные «старые бойцы», с мнением которых считаются даже министры. В зале номер 5 Эссенско-Мюльхеймской ярмарки в 8.45 собрались штурмовики Рура, смешавшиеся с толпой рабочих, чьи лица задубели и потемнели от долгих часов работы у доменных печей и мартенов. Большое здание со сводчатым потолком из железобетона, непропорционально длинное, серое и мрачное, похоже на суровый храм промышленности, мощный и угрюмый. Посреди зала тянется широкий проход, по обе стороны которого стоят стулья. С балкона и с трибуны, установленной в центре зала, свешиваются флаги и огромные знамена со свастикой. Штурмовики, рабочие и члены гитлерюгенда ждут здесь с самого утра. Зал звенит от тысяч голосов и наполнен дыханием тысяч легких – он еще не успел прогреться. В 8.40 на трибуну поднимается руководитель областной организации гитлерюгенда, и большой митинг начинается. «Необходимо, – кричит в толпу этот руководитель, – начать борьбу с социальными предрассудками и классовым духом. Шапочки студентов университетов и учащихся старших классов надо сжечь, как пережиток иерархической системы прошлого». Часть аудитории отвечает на эти слова одобрительными криками, которые усиливаются, когда объявляют, что приехал Рудольф Гесс. «Юность нуждается в дисциплине», – заявляет он под бурные аплодисменты аудитории и громогласные выкрики одобрения. Когда Гесс заканчивает свою речь, собравшиеся запевают песню, и к учащимся присоединяется СА. В десять часов к зданию подъезжают машины Лея и Геббельса. Когда они входят в зал, вновь раздаются аплодисменты.

Оба министра в фуражках, а у Геббельса на рукаве повязка со свастикой. Он садится рядом с Леем. Низкорослый, гримасничающий, на фоне массивного Лея он кажется мелким и незначительным человечком. «Когда власть становится сильной, жестокость уже не нужна», – заявляет Лей. Начав свою речь с аналогичного заявления, Геббельс обрушивает весь свой гнев на врагов режима, размахивая при этом сжатым кулаком. Они прячутся под разными личинами, порой под маской офицера или интеллектуала, иногда под маской журналиста или священника. Штурмовики ревут от восторга. Карл Кудер, сидевший в последних рядах, вспоминает, что, когда Геббельс заявил: «Это всегда одна и та же клика... жизнь так ничему их не научила... завтра они будут вести себя точно так же, как вчера», мы с товарищами вновь «увидели нашего Геббельса и наш рейх». Услышав критику в адрес юнкеров, офицеров и интеллектуалов, Кудер и его товарищи разражаются радостными криками. «Мы орали так громко, что сорвали себе голос». Когда Геббельс говорил о революционной дисциплине и преданности долгу, они его не слушали, но когда он выкрикнул: «Я убежден, что у нас есть силы делать все, что мы считаем нужным. Наша сила не знает преград», они снова заорали от восторга.

«Наша сила не знает преград». Штурмовики и члены гитлерюгенда подхватывают этот лозунг. Они бегут к широкому главному входу, чтобы проводить Геббельса до машины. «Мы подумали (наконец-то нам сказали), что мы все делаем правильно, мы были уверены в этом», – вспоминает Карл Кудер. Разве Геббельс не проклял всех Папенов Германии, а также тех, кого постоянно разоблачают Рем и его сторонники? Кудер добавляет: «Геббельс уехал из Эссена около двенадцати часов. Нам сказали, что он летит в Гамбург на Немецкое дерби».

Небо над Гамбургом серое, с легкими облачками, которые тянутся параллельными полосами. Идет легкий дождик, но на ипподроме собралась большая толпа. Дерби, впервые проведенные в 1869 году, привлекают представителей всех классов. На лужайке, несмотря на дождь, толпятся рабочие. Специальный поезд привез представителей дипломатического корпуса, которые после дерби посетят Кильскую регату. На трибунах много официальных лиц, они салютуют друг другу. Сюда приехали члены правительства рейха и Пруссии, включая директора Национального спорткомитета Чаммера фон Остена. На дороге, ведущей в Гамбург, выстроилась череда машин длиной больше километра. Неожиданно мимо этих машин в сопровождении двух мотоциклистов проезжает служебный лимузин. Это едет на дерби Франц фон Папен. Когда он появляется на центральной трибуне, к нему со всех сторон подходят люди; звучат аплодисменты. Вице-канцлер рассказывает об этом так: «Я отправился в Гамбург на Немецкое дерби. Как только я появился на трибуне, тысячи людей бросились ко мне, крича: «Да здравствует Марбург, да здравствует Марбург!» – совершенно неожиданное явление, поскольку гамбургцы обычно довольно флегматичны и поскольку мы собрались на спортивные состязания, а не на митинг. Весть о приезде вице-канцлера достигает задних рядов, и аплодисменты становятся громче. Люди напирают. Я не мог и шагу ступить – сотни радостных людей преграждали мне путь, и вскоре я почувствовал себя окруженным».

Офицеры СС не скрывают своего недовольства, а увешанные медалями штурмовики покидают трибуну. Спонтанная демонстрация носит, несомненно, политический характер. Папену аплодируют потому, что он осмелился сказать правду о жизни Третьего рейха.

Но вот появляются лошади, и внимание толпы переключается на них. Начинается первый забег. По внешней дорожке бежит Оршауф, большой, вытянувшийся в струнку жеребец, который нервно бьет копытами о землю. По внутренней дорожке бежит Агалир, умело направляемый своим жокеем, во втором ряду Фаландер. Вперед сразу же вырывается Граф Альмавива. Он бежит под низко нависшим небом, в тишине, нарушаемой время от времени отдаленными криками, которые усиливаются, когда Афанасий, подстегиваемый своим жокеем Блинценом, неожиданно вырывается вперед. Это захватывающее зрелище, не нарушаемое даже погодой. Дождь прекратился, только из-под копыт жеребцов во все стороны летит мокрая грязь. В конце первого заезда у входа на ипподром раздаются приветственные крики – это приехал Геббельс, произнесший в Эссене речь. Он бешено жестикулирует и выглядит возмущенным. Помощники только что рассказали ему, какую встречу устроили Папену гамбурщы. Он отказывается садиться в ложу с человеком, которого только что критиковал, человеком, символизирующим клику, которую «жизнь так ничему не научила». Он проходит на лужайку и смешивается с толпой рабочих. Его узнают и приветствуют аплодисментами. Папен отмечает в своих мемуарах: «Раздалось несколько жидких хлопков – гамбургцы вежливые люди, – и все».

Папен несколько минут раздумывает, но, чувствуя, что симпатии собравшихся на его стороне, берется поставить Геббельса на место. «Я решил извлечь максимум пользы из настроения толпы. Мне представилась прекрасная возможность выяснить, одобряют ли мою Марбургскую речь только представители высшего класса или и широкие массы тоже. Поэтому я, вслед за Геббельсом, спустился на дешевые места, где меня приняли еще лучше, чем наверху. Грузчики, студенты и рабочие устроили мне бурную овацию. Геббельс не смог этого перенести и, позеленев от злости, отказался от участия в официальном банкете».

Министр пропаганды покидает ипподром и уезжает в Берлин. Он дает распоряжение Герлицеру, помощнику гаулейтера столицы, высмеять Папена в своей газете. Гейдриху и Гиммлеру немедленно сообщают о случившемся в Гамбурге, а Гитлер, отдыхающий в своем шале в Берхтесгадене, получает подробный отчет. Несмотря на энтузиазм в Эссене счастливых членов гитлерюгенда и языческий фестиваль в честь солнцестояния, продолжают существовать фон Папены и Клаузенеры, группировка более или менее решительно настроенной оппозиции. Как и СА, которые вместе с Ремом ждут, надеясь извлечь пользу из выступления реакционной клики, которую разоблачил в своей речи Геббельс.

Гитлер слушает, размышляет и отдыхает, глядя на покрытые снегом пики. Он должен сделать выбор, чувствуя, как возрастает нетерпение обеих сторон. Папен приобретает сторонников, Рем собирает силы, Гиммлер и Гейдрих рассылают своих убийц по всему рейху, а солдаты Черной гвардии готовятся обрушиться на свои жертвы, как только поступит приказ. Пока внимание всей страны сосредоточено на простых летних удовольствиях, пока народ проводит последнее воскресенье июня в неведении и покое, момент для принятия решения и перехода к активным действиям становится все ближе и ближе.

Франц фон Папен возвращается в Берлин через несколько часов после Геббельса.

Банкет, устроенный магистратом Гамбурга для видных государственных деятелей, приехавших на дерби, удался на славу. Несколько офицеров СА, агрессивно настроенных и много выпивших, старательно избегают вице-канцлера. Поспав несколько часов, Папен утром в понедельник 25 июня снова уезжает из Берлина. Он отправляется в Вестфалию, на свадьбу своей племянницы.

Во время венчания, на котором присутствуют несколько офицеров рейхсвера, фон Папен выглядит встревоженным и отстраненным. Несколько раз его личный секретарь приносит ему послания и депеши. Лицо вице-канцлера напряжено; он улыбается молодоженам и их родителям, но мыслями далеко отсюда. От Нюрнберга до Кельна, по всей стране его критикуют в газетах. Папен имеет большой опыт в управлении государством и политической деятельности, чтобы понять, что в стране растет напряжение и что нацисты, получившие власть, готовятся к решительным действиям.

Геринг, тщательно подбирая слова, говорит в Нюрнберге: «Нам нужно кипение страстей, а не холод разума». Его бледное, тяжелое лицо дрожит от напряжения. Он предрекает великие события: «Вскоре мы увидим, как Германия, которую так часто предавали и унижали, превратится в величайшую из цивилизованных стран». Папен думает, какого рода будут эти великие события. Он получает текст еще одной речи. В этот самый момент по кельнскому радио выступает Гесс, и его речь передают по всей стране. Выступление второго после Гитлера человека в партии в понедельник – это что-то неслыханное. Зачем это Гесс явился в Кельн? Зачем все чиновники были поспешно собраны в Буцвейлерхофском аэропорту? Зачем в последний момент был вызван почетный караул СА с гаулейтером Грохе и бригаденфюрером Ховелем во главе и отвезен для встречи рейхсминистра? Гесс приехал в Кельн с одной-единственной целью – произнести по радио речь, а потом вернуться в Берлин. Все это очень странно, и все говорит об импровизации и решимости, словно давно вынашиваемое решение было наконец принято и власти решили приступить к активным действиям. Гесс очень возбужден, его речь эмоциональна, но сумбурна – он угрожает в ней всем подряд: и Папену и Рему, повторяя и всячески подчеркивая следующую мысль: «Есть только один человек, который выше всякой критики, – это фюрер. Все знают, что он всегда был прав и всегда будет прав. И сила национал-социализма заключается в безраздельной преданности и беспрекословном подчинении фюреру, в точном выполнении его приказов. Его задача – определить судьбу Германии». Гесс обрушивается на критиков нацизма, а потом, тщательно подчеркивая слова, произносит несколько фраз, каждая из которых содержит скрытую угрозу: «Горе тем, кто своими тяжелыми сапогами сокрушает хрупкую сеть стратегических планов фюрера, полагая, что это позволит быстрее достичь нашей цели. Эти люди враги революции». На кого же намекает Гесс, как не на Рема и его нетерпеливых штурмовиков? Еще одно предупреждение: «Следует подчиняться только приказам фюрера, которому мы все поклялись в верности. Горе тем, кто теряет веру, кто думает, что может послужить делу революции, устраивая мятеж».

Кому еще, кроме Рема, направлена эта угроза? Франц фон Папен встревожен. Он знает, что революции часто порождают странные союзы, что в телегах, в которых в 1794 году везли по улицам Парижа приговоренных к гильотине, бок о бок сидели бывшие аристократы, офицеры королевской армии, жирондисты и сами революционеры. Гитлер с такой же легкостью может бросить в одну корзину головы простолюдина Рема и дворянина Папена.

В Оберхаузене мало кто думает о речи Гесса. Люди высыпали на улицу, чтобы приветствовать футбольную команду, возвратившуюся из Берлина с победой. Железнодорожную станцию осаждают толпы встречающих, эсэсовцы, штурмовики и железнодорожные полицейские с трудом сдерживают напор человеческих масс, радостными криками встречающих игроков, и в особенности форварда Куционну, который забил решающий гол. На шее у него огромный венок. Праздничный кортеж движется по городу. Команда едет в двух открытых машинах, а люди приветствуют ее радостными криками. Кто будет тут думать о Гессе, СА и гестапо? Толпа охвачена ликованием, и весь город радуется, размахивая знаменами и аплодируя победителям, как и в любой демократической стране, где никто не боится грубого вмешательства вооруженных людей в свою жизнь или пыток в застенках СА и СС. Штурмовики приветствуют футболистов вытянутыми руками, но никто не обращает на них никакого внимания. Точно так же встречали бы победителей где-нибудь в сталелитейном центре Англии или Швеции. Оберхаузен похож на любой город в тихой, спокойной стране, где царит порядок, а люди любят спорт и где никто никогда не думал о таких вещах, как путчи, заговоры, тайная полиция и ее наемные убийцы.

Пока толпы народа в Оберхаузене ликуют, в частях рейхсвера объявлена боевая готовность. Ожидается путч СА. Офицеры получили приказ держать под рукой оружие. Протестовали совсем немногие – те, которые не верят в угрозу переворота и не хотят прослыть простофилями, ведь, по их мнению, вся эта возня является простым политическим маневром. Когда в кабинет полковника Готтарда Хейнричи, служащего в управлении общих служб армии, является дежурный офицер, который приносит ему пистолет, Хейнричи взрывается от ярости. Аналогичные случаи происходят во многих казармах и штабных помещениях.

В Силезии войсками военного округа командует генерал Эвальд фон Клейст. Это прекрасный офицер, наделенный обостренным чувством чести и высокими моральными качествами. Несколько дней подряд он получает предупреждения из военного министерства и из гестапо о готовящемся выступлении штурмовиков. Наконец генерал решает выяснить все сам и связывается с Хайнесом, командиром отрядов СА в Силезии. Хайнес говорит, что все эти слухи совершенно беспочвенны, и клянется, что не знает ни о каком заговоре. Скорее всего, эти слухи и ложные тревоги являются частью разработанного СС плана, направленного на то, чтобы поссорить армию с СА и выиграть от их конфликта. Тогда Клейст отправляется в Берлин. На Бендлерштрассе он еле сдерживает свое нетерпение, меряя шагами приемную генерала фон Фрича. Фон Фрич, прочитав его доклады, дал приказ объявить в нескольких соединениях состояние боевой готовности. Наконец генерал принимает Клейста. Сделав несколько вступительных замечаний, Клейст переходит прямо к делу. Он сообщает Фричу о своих сомнениях и анализирует ситуацию в Силезии, где СА ведут себя совершенно спокойно. Он настаивает на своем мнении. Он говорит настолько убедительно, что Фрича начинают одолевать сомнения – неужели рейхсвер дурачат?

Вызывают Рейхенау. Он является туго затянутый ремнями и слушает абсолютно спокойно, не выказывая ни малейших признаков удивления. Рейхенау – сам участник заговора. Он знает все, но бесстрастное выражение его лица скрывает тревогу: такие дураки, как Клейст, легко могут погубить весь замысел. Чем больше мы будем тянуть, тем сильнее офицеров, подобных Клейсту, будут одолевать сомнения и тем сильнее будут их подозрения. Необходимо опередить их, застать врасплох и заставить действовать, создав ситуацию, когда уже нельзя будет повернуть вспять. В кабинете генерала Фрича Рейхенау молча смотрит на Клейста, потом на Фрича и, даже не собираясь спорить с ними, сухо произносит: «Как бы то ни было, теперь уже слишком поздно».

ГЛАВА 6

Суббота 30 июня 1934 года

Во время полета над Таунусом

2.30

В самолете из-за шума моторов разговаривать невозможно. Йозеф Геббельс кричит, пытаясь сообщить что-то Лутце. Вылетев из аэропорта Бонн-Хангелар, самолет находится в воздухе уже полчаса. Небо совершенно чистое. Гитлер сидит в кабине рядом с пилотом; воротник его кожаного плаща поднят. Он сидит, наклонившись вперед, и, как позже вспоминал Геббельс, «не отрываясь глядит вперед во тьму». Фюрер молчит. Время от времени пилот выкрикивает название города, над которым они пролетают, показывая на мерцающие внизу огоньки. Они пролетели над Элисом и Нассау, которые быстро промелькнули справа. Самолет медленно набирает высоту, вот он уже летит над горой Фельдберг. Справа виднеется слабое свечение в том месте, где Майн впадает в Рейн, а Висбаден и Майнц, которые сверху кажутся расположенными совсем рядом, окружены светящимся ореолом. Через равные промежутки времени в кабине звучит голос диспетчера, который передает сведения о погоде над Штейгервальдом или Франкенхехе, горных массивах средней высоты, которые, как и все горы Германии, тянутся, подобно венам, через всю страну. До самого Мюнхена небо свободно от облаков. Пилот сообщает Гитлеру, что он поворачивает круче на юго-восток и берет курс на столицу Баварии.

2.30. В пансионате «Ханзельбауэр» все крепко спят. В одной из маленьких комнат Эдмунд Хайнес обнимает за плечи молоденького штурмовика и, притянув его к себе, просит остаться на ночь. Он еще успеет утром тихонько выскользнуть из спальни. Молодой человек очень устал и сразу же засыпает.

В Кауферинге офицеры выкрикивают приказы. Эсэсовцы из лейбштандарта, громко стуча сапогами, бегут по коридору и выстраиваются в шеренгу. Все они тщательно отобраны – один к одному – и вышколены. Группенфюрер Зепп Дитрих уже прибыл. Он говорит спокойным голосом: «Беспрекословное подчинение приказам должно стать законом, а тех, кто их не выполняет, надо ликвидировать вне зависимости от их нынешнего положения и прошлых заслуг. Штаб СА – это рассадник измены и разврата, поэтому лейбштандарт должен его уничтожить, встав на защиту чести Германии и фюрера». «Хайль Гитлер!» – в едином порыве кричат эсэсовцы. Подъезжают грузовики, и две роты СС молча загружаются в них. Окруженный офицерами Зепп Дитрих, заложив руки за спину и расставив ноги, с довольной улыбкой наблюдает за их посадкой. Он знает, куда направятся эти грузовики, – в пансионат «Ханзельбауэр», Бад-Висзее, на берегу озера Тегернзее.

Вторник 26 июня – четверг 28 июня

Зепп Дитрих отнюдь не простой исполнитель – это один из тех лидеров СС, на которых Гейдрих и Гиммлер возлагают особые надежды. Они готовят ловушку, которую надо ежедневно подправлять, принимая во внимание постоянно возникающие еле уловимые изменения в ситуации, эти изменения могут в любой момент разрушить хрупкий политический альянс, объединивший людей с такими разными интересами, – вдруг кто-нибудь случайно проговорится или кого-нибудь замучит совесть, и он выкинет совершенно неожиданную штуку. Гейдрих все это прекрасно понимает, он привык действовать методично. Когда Рейхенау сообщает ему, что у генералов фон Клейста и фон Фрича возникли подозрения в существовании заговора СА, он тут же предпринимает ответные шаги. Необходимо сыграть на беспокойстве офицеров, показать им, что СА действительно представляют для них угрозу. Гестапо уже набило руку на фабрикации подложных документов.

Во вторник 26 июня Зепп Дитрих приезжает на Бендлерштрассе и, вызвав офицера из отдела генерала Бломберга, передает ему секретный документ, который, по его словам, он получил от одного из руководителей СА, возмущенного его содержанием. Прочитав эту бумагу, Бломберг приходит в ярость, смешанную со страхом: из нее явствует, что Генеральный штаб СА планирует во время путча ликвидировать всех высших офицеров рейхсвера. В тексте говорится, что армия должна быть очищена от закоренелых консерваторов и им на смену должны прийти революционеры. Среди тех, кого надо будет убрать в первую очередь, называются генералы Бек и Фрич.

В тот же самый день в свой кабинет входит капитан Пациг. Он долгие годы служил на флоте, но последние несколько месяцев возглавляет абвер, армейскую разведку, которая сумела уцелеть после разгрома 1918 года и в течение последовавших за этим черных лет составляла секретное ядро рейхсвера, служившего, в свою очередь, сердцем разгромленной нации. На своем рабочем столе капитан Пациг находит документ. Ни часовые, ни офицеры не знают, как он туда попал. Эта таинственная бумага представляет собой копию приказа, отданного Ремом своим штурмовикам, – секретного приказа, объявляющего о немедленном перевооружении СА. Разве это не доказательство того, что СА готовят путч? Пациг сообщает о найденном документе начальству. Вскоре после этого в его кабинет входит генерал фон Рейхенау. Вставив монокль в правый глаз, он читает приказ Рема, а потом, бросив взгляд на Пацига, произносит: «Это последняя капля. Я иду к Гитлеру».

Но Гитлер еще не вернулся из Берхтесгадена. Он решил выждать – пусть противник выдаст свои намерения. Фюрер хорошо помнит правило: надо знать, какую игру затеял твой противник. Поэтому Гитлер живет в своем шале и, принимая делегации из соседних деревень, похлопывает по щекам детишек. Генерал фон Рейхенау, приехав в секретариат Канцелярии, настаивает, чтобы ему сообщили, когда появится фюрер, и ему говорят, что он наверняка приедет завтра, в среду 27 июня, но надолго в столице не задержится.

Рейхенау возвращается на Бендлерштрассе. Отсутствие Гитлера только усиливает общую неуверенность, создавая ощущение, что возможно все. У абвера есть новые сведения для Рейхенау. В одном из зданий, принадлежащих СА (штаб-квартире на Рейтерштандарте, 28), расположенном напротив дома, где живет французский дипломат, штурмовики регулярно устраивают учебные пулеметные стрельбы. Дипломат, несомненно, уже сообщил об этом в Париж, поскольку стрельба хорошо слышна на улице. Она началась меньше недели назад и предвещает серьезные события. Гораздо более серьезные, чем документ, доставленный Зеппом Дитрихом, и приказ, якобы случайно забытый на столе капитана Пацига.

Стрельба из пулеметов не выходит из головы у тех, кто готовит ликвидацию Рема и его СА. Гиммлер, Гейдрих, Рейхенау – все те, кто фабриковал и использовал документы, порочащие штурмовиков, – столкнулись с фактом, который подтверждает, что их опасения не напрасны. Учебные стрельбы говорят о том, что штурмовики и вправду могут нанести удар, что они действительно готовят переворот. Как обычно, люди, живущие в мире теней, уверены, что все окружающие только и делают, что готовят заговоры. У Гиммлера и Гейдриха к решимости теперь примешивается страх. Встревожился даже Геринг. Во вторник 26 июня он произносит речь в Гамбурге. Его слушает смешанная аудитория, состоящая из членов семей богатых судовладельцев и местных нацистов, часть из которых когда-то работала на них. Геринг – сама любезность. Сегодня он совсем не похож на того демагога из Нюрнберга, который обрушивает громы и молнии на головы врагов партии. Он не угрожает консерваторам и не оскорбляет их, а говорит о необходимости союза с Гитлером, намекая на то, что сам он тоже испытывает некоторые опасения. «Тех же, кто мечтает об установлении порядка в стране, кто помнит величие и дисциплину, царившую в годы империи, – говорит Геринг, – я хочу заверить в том, что единственный человек, способный снова сделать Германию сильной, а бывшим солдатам Гогенцоллернов вернуть уважение общества, – это Адольф Гитлер... Мы, живущие сегодня, должны радоваться, что у нас есть Адольф Гитлер». Для Геринга звук пулеметных очередей СА, вероятно, противоречит словам Франца фон Папена, произнесенным им в Марбурге. Герману Герингу, герою войны, получившему погоны генерала из рук самого Гинденбурга, женатому на Карин, шведской аристократке, самому консервативному из всех нацистов, близки по духу юнкера, члены Офицерского корпуса и рейхсвер. Поэтому нет ничего удивительного в том, что он пытается сохранить свои связи с консерваторами.

Некоторые подозревают его в том, что он думает только о своей карьере, которая волнует его гораздо больше, чем судьба нацистского режима. За Герингом внимательно следят; генерал фон Рейхенау, человек непомерного честолюбия, опасается, что Геринг в один прекрасный день станет министром рейхсвера, возможно, в новом рейхе. Вероятно, ненависть Рейхенау к СА, его связи с гестапо, Черной гвардией Гиммлера и Гейдриха, и объясняются тем, что он хочет обезопасить себя от генерала Геринга.

В этом кипящем котле амбиций, интриг и соперничества, который называется Третьим рейхом, каждый человек должен уметь защищать себя от врагов. Хороши любые союзники. Герман Геринг нуждается в консерваторах и потому с легкостью простил фон Папену его речь в Марбурге, другие же никогда не простят ему этой речи.

Вице-канцлер Франц фон Папен решил провести вторник 26 июня в Вестфалии, у своих родственников. Банкет, последовавший за венчанием, затянулся далеко за полночь, и Папен, уставший после нескольких очень тревожных и напряженных дней, рассчитывает отдохнуть. Утром он долго гуляет со своим секретарем, но к полудню из Берлина приходит коммюнике и разбивает все его надежды на краткий отдых. «26 июня мне позвонил Чиршский и сообщил, что гестапо только что арестовало Эдгара Юнга». Юнг – выдающийся журналист, обладающий политическим мужеством. Он от имени Папена поддерживал связь с маршалом Гинденбургом в Нейдеке. Он написал текст Марбургской речи, которую Папен и его помощники только слегка подправили. Гестапо все это известно. И оно хотело бы узнать больше, ибо никогда никому ничего не прощает.

Друзья Юнга рассказывают о том, как действовали люди Гиммлера и Гейдриха. Тревогу подняла домработница Юнга. Она приехала в его квартиру во вторник утром, около девяти часов. Открыв дверь, она ужаснулась – по всей прихожей валялась одежда, ящики стола в кабинете были выдвинуты, а по разбросанным повсюду бумагам она догадалась, что здесь что-то в спешке искали. В спальне вся мебель была перевернута, а кровать не заправлена. Нет сомнений, что к Юнгу ворвались, когда он еще спал. Он, по-видимому, пытался сопротивляться. Домработница в ужасе обзвонила всех известных ей друзей Юнга, но не стала звонить в полицию, поскольку увидела на стене надпись, сделанную рукой журналиста. Ему, должно быть, разрешили на минуту зайти в ванную, и он успел написать карандашом на стене слово «гестапо». В разгромленной квартире Юнга собрались сотрудники вице-канцлера и близкие друзья журналиста. Разбросанные повсюду вещи и бумаги стали серьезным предупреждением о грядущих бедах. Что же делать? В первую очередь, конечно, надо найти Папена. Чиршскому наконец удается связаться с ним в Вестфалии. Папен просит еще раз подробно рассказать о случившемся – ему надо все обдумать. Впрочем, как только он услышал слово «гестапо», ему сразу все стало ясно. Гейдрих и Гиммлер решили нанести первый удар и спустили с цепи своих волкодавов. Но как далеко они зайдут? Папен решает немедленно вернуться в Берлин. Надо попытаться вырвать Юнга из лап мучителей, к тому же надо выяснить, кого еще они задумали арестовать и за что. Кроме того, Папен думает и о том, как обезопасить себя. Он надеется, что в кругу официальных лиц Берлина он будет застрахован от внезапного ареста и наемных убийц. Вторник 26 июня – с арестом Юнга борьба начинается.

Папен приезжает в Берлин в среду 27 июня. С юго-запада на столицу наползают черные грозовые тучи. Во время посадки самолет Папена чуть было не снесло ветром. На аэродроме вице-канцлера, охваченного тревогой, которая стала еще сильнее от усталости, встречает Чиршский. Он ждет его на взлетной полосе. Им приходится придерживать шляпы – сырой ветер вздымает полы их плащей и поднимает с земли фонтанчики пыли. После серии быстрых консультаций Папен разрабатывает план спасения Юнга, ведь освобождение журналиста – залог его собственной безопасности. Но Францу фон Папену не удается встретиться с Гитлером; в Канцелярии ему сообщают, что фюрер только что вернулся из Мюнхена и отдыхает. Геринга в Берлине нет – он произносит речь в Кельне. Папен едет на Принц-Альбрехт-штрассе, 8, где ему удается добиться приема у рейхсфюрера СС Гиммлера. Руководитель Черной гвардии холоден и корректен; он успокаивает вице-канцлера – Юнга допросят, а потом отпустят. О чем его допрашивают, он пока сказать не может. Позже Папен вспоминал события этого дня так: «Вернувшись в Берлин, я попытался встретиться с Гитлером или Герингом, но их не было. В отчаянии я бросился к Гиммлеру и принялся яростно протестовать против ареста Юнга, но он ответил, что Юнга арестовали по обвинению в незаконных контактах с иностранными государствами и он находится под следствием. Гиммлер сказал, что не может пока сообщить никаких подробностей, но пообещал, что моего коллегу скоро отпустят».

Папен – очень осторожный человек. Он знает, что иногда надо набраться терпения и ждать, поскольку сопротивляться бессмысленно; надо сохранить лицо, делая вид, что веришь официальным объяснениям. Он очень опытный человек. Поведение Гиммлера и уклончивость Гитлера и Геринга убеждают его в том, что период примирения закончился. Он возвращается домой, оставив Юнга в лапах гестапо. Никто никогда не узнает, что пришлось перенести этому журналисту в застенках большого здания на Принц-Альбрехт-штрассе, 8. Никто этого не узнает, потому что Юнг стал первой жертвой «ночи длинных ножей».

Только человек, варящийся в этом котле, может почувствовать, как нарастает напряжение, для большинства же немцев жизнь течет мирно и спокойно. Газета «Национал цайтунг» в передовой статье под названием «Ситуация в Германии» сулит народу светлое будущее. Третий рейх сумел справиться с нищетой и безработицей, а ведь никто до него этого сделать не смог. «Так давайте же поблагодарим нашего фюрера, Адольфа Гитлера, который нашел работу для всех».

По берлинскому радио выступает Розенберг – он обращается к школьникам и студентам. По всей стране учащиеся сидят в классах и слушают идеолога партии, который заявляет: «Германия оказалась вовлеченной в политическую борьбу, которая является одновременно и духовной борьбой, не имеющей прецедента в истории... Необходимо, чтобы все наши сограждане ценили единство Германии. Вы должны служить этому единству, поддерживая в своих рядах дух истинного товарищества». В классах учителя обсуждают речь со своими учениками: что означает дух истинного товарищества в новом рейхе? Первыми отвечают члены гитлерюгенда – это товарищество солдат на фронте, нерушимое единство старых бойцов. Во время речи Розенберга молодые блондины, одетые в черные и коричневые рубашки, думают о том, что их сплотила настоящая мужская дружба, как в годы войны. А уж нацистская партия позаботится о том, чтобы военное положение сохранялось и дальше.

В нескольких сотнях метров от одной из берлинских школ Гиммлер устраивает в своем кабинете в штаб-квартире гестапо совещание окружных руководителей службы безопасности СС, которые следят за штурмовиками. Акция, говорит он, начнется очень скоро. Все руководители по очереди докладывают о том, что они будут делать во время этой акции, после чего Гиммлер отдает последние распоряжения, уточняя детали. В тот же самый день в здание на Бендлерштрассе является Зепп Дитрих и требует, чтобы соединениям лейбштандарта «Адольф Гитлер» было выделено оружие – фюрер поручил им очень ответственное задание.

Тем временем Гитлер устраивает в Канцелярии Берлина чай в честь официальных лиц партии и иностранных дипломатов. Он выглядит отдохнувшим и загоревшим после пребывания на свежем воздухе, но нервным. Один из приглашенных слышит, как он сердито говорит одному из партийных руководителей: «Обе группировки считают, что первыми должны ударить они». О ком это он – уж не о штурмовиках ли Рема и их противниках? Слова фюрера, повторенные всем Берлином, вызывают тревогу у Гиммлера и Гейдриха. Они свидетельствуют о том, что Гитлер еще не принял окончательного решения. Он, наверное, все еще надеется достичь компромисса, а сами СА, по-видимому, убеждены, что Гитлер никогда их не предаст и будет сохранять нейтралитет.

Вечером в среду 27 июня Рем устраивает в своей берлинской резиденции ужин для своих. Взрывы хохота и пение смешиваются со звоном бокалов и шипением шампанского. Подходя к дому Рема, прохожие замедляют шаг и глядят вверх, на открытые окна, откуда доносятся звуки музыки и пение – люди Рема отмечают приближающийся отпуск, женитьбу Эрнста и помолвку другого их товарища – лейтенанта Шольца. Полицейские, стоящие возле дома, просят пешеходов не задерживаться, а машинам делают знак проезжать дальше – и все это не поднимая головы. Это люди Германа Геринга. В тот момент, когда Эрнст и Шольц поднимают бокалы за свое счастливое будущее, их шеф произносит речь в Кельне.

В зале собраний Кельна тысячи мужчин и женщин стоят в удушающей жаре, набившись, как сельди в бочке. С утра жизнь в городе была парализована парадами и приемами в честь министра. Его красный «Юнкерс» приземлился в 1.20. Прежде чем его колеса коснулись земли, он три раза облетел город. Теперь он катится в сторону встречающих Геринга гаулейтера Грохе, Рудольфа Дильса, Хаке и генерал-майоров Вейзеля и Кникмана. В первые же минуты своего пребывания на Кельнской земле Геринг демонстрирует сердечное отношение к своему бывшему сотруднику Дильсу. Перед залом собраний городской ратуши в два ряда выстроились эсэсовцы. Мэр Кельна, доктор Рейзен, дарит Герингу кельтский меч, которому никак не меньше трех тысяч лет. Перед большим парадом, который начнется вскоре перед зданием Оперы, устраивается обед. Полиция, СС, СА и Трудовой корпус гитлерюгенда маршируют, демонстрируя механическую точность движений. Все они держат в руках сотни знамен со свастикой, а грохот их сапог по серому асфальту заглушает порой звук оркестров. Стоя на трибуне, Геринг, широко улыбаясь, бросает тяжелое тело то вправо, то влево, демонстрируя всем собравшимся свое непомерное тщеславие.

Вечером главный зал ярмарки заполнен людьми, которые пришли послушать Геринга. Он заверяет их: «Никто, ни за границей, ни здесь, в Германии, не имеет права утверждать, что желаемого результата можно добиться только кровавым террором». Ничто не говорит о кровавом терроре, и ничто не предвещает его наступления.

В нескольких милях от Кельна, в Эссене, сегодня тоже большой праздник. Никогда раньше, от Берлина до Кельна, от Гамбурга до Нюрнберга и Эссена, не слыхала Германия так много речей и не видала так много парадов.

В Эссене с девяти часов вечера перекрыта Хайссеналлее – завтра состоится свадьба гаулейтера Тербовена. Новые господа великодушно позволяют своим людям участвовать в своих семейных праздниках. Перед отелем «Парк» сооружена большая триумфальная арка. К ней приближается факельное шествие. Пламя факелов пляшет на ветру. Шествие проходит по Шольцштрассе и Адольф-Гитлер-штрассе и останавливается у арки. В нем принимают участие тысячи молодых парней и духовые оркестры, шахтеры и члены гитлерюгенда, штурмовики и полицейские, которые маршируют гусиным шагом. А завершает парад элитный отряд, с которого не сводят глаз все собравшиеся, – это штурмбанн СС № 1, члены которого, одетые в черную форму и белые перчатки, кажутся порождением какого-то мифического чудовища.

Гаулейтер Тербовен стоит рядом со своей невестой. Спина у него прямая, а манера держаться совсем еще юная. Невеста, в длинном, украшенном цветами платье, очень красива. Она счастливо улыбается. Вокруг этой пары, олицетворяющей элиту нового режима, толпятся офицеры в форме. Мимо них с 6.10 до 7.15 маршируют участники парада, а жители Эссена аплодируют этой демонстрации силы и порядка. Режим Третьего рейха производит впечатление монолита: точность движений, неподвижность лиц и плеч – все создает впечатление единой сплоченной массы, из которой невозможно вычленить отдельного человека. Видна только сплошная черная масса, сверкающая оружием, покрытая сталью, неумолимо надвигающаяся. Штурмбан СС № 1 кажется олицетворением нового режима, его силы и мощи, которая способна подчинить себе всю страну и контролировать каждый шаг ее жителей. В Кельне Геринг утверждает, что в Третьем рейхе нет кровавого террора, добавляя при этом: «Все жители Кельна могут спокойно спать в своих кроватях». А другие? Те, кто уже действует или только собирается начать действовать? Какая судьба ждет их? Геринг произносит речь в конце дня в среду 27 июня. В этот же день, утром, доктор Эдгар Юнг уже узнал цену его словам.

Нацистская свадьба

Рассвет четверга 28 июня 1934 года. Небо к востоку от Берлина светлеет и становится похожим на огромный пляж, обнажающийся по мере того, как медленно отступает темнота. На улицах эхом отдаются шаги первых прохожих, спешащих на работу. Перед зданием Канцелярии происходит смена караула. Сержант и три солдата в шлемах, марширующие гусиным шагом, словно оловянные солдатики на немецких часах, выполняют первые приказы нового дня. В рассветной тишине, неподвижной, как спокойное море, обе группы часовых салютуют друг другу, и солдаты занимают свои посты по обе стороны от входа.

Во дворе здания на Бендлерштрассе другой взвод солдат выполняет приказы своих командиров. Солдаты выстраиваются у флагштока, на котором каждое утро поднимается флаг Германии. Во всех казармах повторяется один и тот же ритуал: солдаты щелкают каблуками и их подбитые металлом ботинки звонко цокают по настилу плаца. Точно так же сотню лет назад прусские солдаты выстраивались во дворах своих казарм под пристальным взором молодых офицеров.

В 7.30 улицы уже полны народу. По улицам пригородов едут длинные ряды мотоциклистов, на плацу солдаты отдают честь прибывшим командирам. Солдаты отдают честь, флаг медленно поднимается и, достигнув середины флагштока, замирает. Он развертывается во всю длину, лишь слегка колеблемый свежим ветерком. По всей Германии, от Киля до Дрездена, флаг на общественных зданиях сегодня приспущен. Ровно пятнадцать лет назад, 28 июня 1919 года, Германия вынуждена была подписать Версальский договор, приняв условия, продиктованные странами-победительницами. Эрцбергер, заключивший этот договор, будет потом убит офицерами, которым платили половину зарплаты и которые остро переживали унижение своей страны и мечтали о реванше. Позже рейхсвер, это олицетворение жизненной силы нации, повергнется реорганизации, однако его можно сократить, но невозможно уничтожить. Потом к власти придет Гитлер, объявивший Версаль национальным позором и символом предательства. Так что приспущенные, как в дни траура, флаги означают, что Третий рейх не забыл и не собирается забывать позора поражения. «Пятнадцать лет назад, – гласит приказ, который зачитывают сегодня во всех казармах, – славная германская армия была предана, получив удар в спину. Это не должно больше повториться».

В аэропорту Темпльхоф флаги тоже приспущены. Вдоль дорожки, ведущей к самолету, выстроились эсэсовцы в парадной форме: белые ремни и перчатки резко выделяются на фоне черных мундиров. Когда, незадолго до девяти часов, приезжают Гитлер и Геринг, небо затягивают тучи и начинается дождь. С самолета спускают небольшую металлическую лесенку, на которой черными буквами написано имя фельдмаршала Гинденбурга. Гитлер и Геринг пребывают в хорошем настроении. Геринг, явившийся на аэродром в генеральской форме, с накидкой на плечах, что-то возбужденно говорит Гитлеру. Фюрер одет в кожаное пальто, а белая рубашка подчеркивает его бледность. Он держит в руках шляпу. Гитлер салютует команде, а Геринг шутит с пилотом. После этого они садятся в самолет. Девять часов. Большой тяжелый красный флаг с черной свастикой полощется на ветру. Дождь продолжает идти.

В Эссен-Мюльхейме, где садится самолет, льет как из ведра. Приезд Гитлера держался в секрете до самого последнего момента. Тем не менее штурмовики уже с раннего утра выстроились вдоль дороги на Эссен. Они стоят с интервалами в девять метров и смотрят, как мимо них проезжают правительственные машины. Улицы Эссена запружены народом, повсюду развешаны гирлянды и флаги – в городе сегодня праздник. Вчера состоялось факельное шествие, а сегодня – свадьба гаулейтера Тербовена. Толпа, выстроившаяся, несмотря на сильный дождь, вдоль улиц, особенно густа перед отелем «Кайзерхоф», куда приезжают Гитлер и Геринг. Люди приветствуют их радостными криками, а потом ждут больше часа, чтобы еще раз посмотреть на них, когда они выйдут из отеля и отправятся в ратушу. Гитлера и Геринга сопровождают их адъютанты Брюкнер, доктор Дитрих и оберфюрер Шауб.

Перед ратушей тоже собралась огромная толпа, выкрикивающая здравицы в честь Гитлера. Приезжает Ильзе Шталь, невеста гаулейтера, одетая в длинное белое шелковое платье, с диадемой в волосах. Ее глаза сияют от счастья, в руках – букет роз. Рядом с ней шагает гаулейтер Тербовен, со свастикой на рукаве и Железным крестом на груди. Его густые, зачесанные набок волосы и решительное, чисто выбритое лицо придают ему вид совсем еще молодого человека. Мальчик и девочка (оба из гитлерюгенда) несут шлейф невесты, а позади них с серьезным видом идут Гитлер и Геринг. В большой городской ратуше все делается медленно и торжественно, с подчеркнутой солидностью. На женщинах, стоящих сзади, длинные платья, все мужчины – в форме. Среди гостей присутствуют несколько офицеров СА, включая и Карла Эрнста, обергруппенфюрера СА из Берлина, который сам только вчера женился и решил до отъезда в свадебное путешествие посетить бракосочетание Тербовена. Штурмовики и эсэсовцы гадают, зачем Гитлер и Геринг почтили это событие своим присутствием. Эрнст обменивается мнением со своим соседом, офицером Черной гвардии, – очевидно, это сделано из политических соображений. Женщина в длинном платье, увидев Гитлера, салютует ему вытянутой рукой, а Ильзе Шталь и гаулейтер Тербовен неподвижно стоят перед доктором Рейзманом-Гроне, мэром Эссена. Стоя бок о бок, эсэсовцы и штурмовики слушают его речь. Эта свадьба, серьезная и полная символического смысла, проходит по новому обычаю, и никто из присутствующих в зале еще не знает, что она войдет в историю как «эссенская кровавая свадьба».

«Сегодня весь наш Эссен светится от счастья, – начинает свою речь Рейзман-Гроне. – В 1550 году древний дуб, геральдический символ рода Дар-Бовенов, пустил свои корни в тяжелую почву нашего монастыря. А сегодня Йозеф Тербовен, один из побегов этого дерева, вступает в брак».

Все присутствующие сидят. Гитлер, сложив руки на груди, по-видимому, внимательно слушает. Геринг сидит рядом с ним с застывшей улыбкой на лице. Мэр Эссена продолжает: «Политический лидер провинции Северо-Западный Рейн олицетворяет для нас, ветеранов, все наши надежды на светлое будущее». Эрнст и принц Август-Вильгельм, офицер СА, молча сидят бок о бок, а рядом с ними с бесстрастными лицами сидят несколько офицеров СС Кто в этом зале знает, что соединения СС уже получили секретный приказ о мобилизации? Кто знает, что капитан Рем, совершающий в эти минуты свою обычную прогулку по берегу озера Тегернзее, уже исключен из всех ассоциаций ветеранов и из Офицерского корпуса? «Гаулейтер Йозеф Тербовен, – продолжает мэр, – вступает сегодня в брак с молодой девушкой, родившейся в далекой восточной провинции, чьи предки были стойкими как сталь. [Фамилия Шталь означает сталь.] Это – знамение Судьбы, поэтому этот нежный цветок, выросший в далекой провинции, совсем нам не чужой. Невеста нашего гаулейтера – тоже член нашей партии, и мы испытываем к ней такое сильное уважение и любовь, что она вскоре увидит, что обрела здесь вторую родину».

Издалека доносится звук сирен, извещающий об окончании одной смены на заводах Эссена и начале другой. Здесь, в шумных цехах, содрогающихся от оглушительных ударов молота, среди ливня раскаленных брызг, которые сыплются, когда расплавленная сталь выливается на катки прокатных станов, куется мощь нацистской Германии, мощь Третьего рейха. «Эта свадебная церемония – событие огромного исторического и политического значения, – продолжает доктор Рейзман-Гроне. – Наш родной Эссен, или Ассинди, представляет собой мощную крепость. Его история насчитывает тысячу лет, его стены помнят Карла Великого и последнего Гогенцоллерна. Это также очень гостеприимный город. Мой фюрер и вы, господин премьер-министр, дорогие гости в этом крупнейшем металлургическом центре страны».

С улицы слышны крики «Зиг хайль!», которыми толпа приветствует Гитлера и молодоженов. Гитлер и Геринг встают и расписываются в новой золотой книге почетных посетителей города. После этого официальный кортеж движется из ратуши в собор, где должно состояться венчание. Перед входом в него, на площади Адольфа Гитлера, молодые члены гитлерюгенда, которые ждут появления Гитлера, не переставая кричат от радости. Они разойдутся только после того, как с площади уедет последняя машина.

Свадебный ужин – очень серьезное мероприятие. Сначала выступает Геринг, после его речи слышны приветственные крики и возгласы: «Зиг хайль!» Потом группенфюрер СС Цех, произнеся короткую речь, поворачивается к штурмовикам и заявляет: «Я хочу выпить за ту давнюю дружбу, проверенную в боях, которая связывает эсэсовцев, штурмовиков с рабочими и интеллектуалами».

Время приближается к 16.30. Именно в этот момент генерал Бек, руководитель штаба армии, напоминает своим офицерам, что они должны держать оружие под рукой. Неожиданно во дворе здания на Бендлерштрассе раздается звук свистка. Солдаты быстро выстраиваются перед дежурным капитаном. Во дворе установлены пулеметы, а по стенам протянута колючая проволока. У входа тщательно проверяют офицеров, возвращающихся из увольнения. Они с изумлением оглядывают двор, который выглядит так, как будто его обитатели готовятся к длительной осаде. Офицерам сообщают, что их вызвали в казармы, поскольку штурмовики или проникшие в их ряды коммунисты готовятся совершить переворот. Штабам всех военных округов передают последние приказы министерства. Они кратки и точны:

1. В каждой казарме необходимо предупредить надежного офицера об угрозе переворота СА.

2. Проверить инструкции на случай боевой тревоги.

3. Проверить охрану казарм.

4. Проверить охрану всех складов оружия и снаряжения.

5. Все вышеизложенное должно быть проделано в тайне, не привлекая внимания.

Последний пункт кажется многим очень странным, но, возможно, это сделано для того, чтобы поймать штурмовиков за руку.

В пять часов вечера Гитлер, в сопровождении Брюкнера и оберфюреров Дитриха и Шауба, приезжает на завод Круппа. На заводской трубе высотой около 68 метров развевается нацистский флаг. В приемной главного административного здания компании «Заводы Круппа, фон Болен и Халбаха» Гитлера встречает сама фрейлейн Ирмгард фон Болен. Она оказывает Гитлеру такие почести, с какими Круппы принимали немецких императоров и королей. Сам Крупп, выдающийся немецкий инженер, показывает фюреру заводские кузнечные, литейные цеха, прокатные станы и завод по производству грузовиков. Гитлер посещает горячие и холодные цеха и вдыхает тяжелый воздух, в котором стоит острый кислый запах расплавленной стали; пораженный мощью производства, он почти не слушает пояснений инженера. Он смотрит на красные и желтые водопады, низвергающиеся из плавильных печей, на раскаленные добела болванки, которые бегут по каткам и расплющиваются под чудовищными ударами механических молотов высотой в два этажа. Он вдыхает запах мощи империи Круппа, на которую будет опираться его рейх. Крупп показывает фюреру мемориальную доску, на которой написано: «В память о наших товарищах, которые 31 марта 1923 года погибли на этом месте от французских пуль».

В 1923 году 31 марта пришлось на Страстную пятницу. Рур в то время был оккупирован французами. Около девяти часов утра на завод Круппа, охваченный забастовкой, вошел военный отряд и отправился в цех, где стояли грузовики. Рабочие стали протестовать, собираясь в группы. В одиннадцать часов французы открыли огонь – одиннадцать человек было убито и тридцать серьезно ранено. Рабочие, заявил Крупп, бастовали в знак солидарности с компанией и Германией.

Гитлер внимательно слушает. 1923 год, оккупация Рура – самое начало, когда, воспламененный французами, немецкий национализм пережил свое возрождение. Из этого движения черпал свои силы и нарождающийся нацизм. Сегодня, через пятнадцать лет после заключения Версальского мирного договора, рейх снова прочно стоит на ногах и заводы Круппа работают на полную мощь. Вокруг фюрера собрались рабочие и аплодируют ему. Потом Гитлер долго беседует с Круппом; говорят, что глава немецкой металлургии жаловался на штурмовиков, на беспорядок, который они создают, и на их постоянные призывы к новой революции.

Гитлер покидает заводы Круппа с озабоченным видом. Официальные лимузины быстро доезжают до центра Эссена, где стоит отель «Кайзерхоф». Здесь, в большой гостиной отеля, превращенной в кабинет, фюрер читает поступившие в его отсутствие сообщения. Многие из них посланы Гиммлером; во всех говорится о подготовке путча СА. Послания содержат точную информацию о вооружении отдельных частей, а также высказывания тех или иных членов СА. Гитлер созывает своих помощников на совещание. Присутствуют Геринг и Лутце – руководитель СА, которому Гитлер доверяет. Звонит Гиммлер. Он утверждает, что штурмовики готовятся к нападению на части рейхсвера. В тот же самый момент рейнская служба СД сообщает, что штурмовики Рейнской провинции приставали к иностранному дипломату. Впрочем, история эта весьма туманная и больше смахивает на провокацию или обыкновенную фальшивку. Но Гитлер взрывается: эта выходка СА угрожает безопасности Германии. Если Крупп и вправду жаловался ему на штурмовиков, то гнев Гитлера легко объясним. Все три основных политических элемента, на которых он строит свои политические расчеты, – экономическая мощь, военная мощь и международные отношения, – все они страдают от вмешательства СА.

Он просит, чтобы его немедленно соединили с пансионатом «Ханзельбауэр» в Бад-Висзее. Он требует объяснений от Рема. 30 июня в одиннадцать часов утра (как они и договаривались) он будет в Бад-Висзее. Рем должен собрать к его приезду всех обергруппенфюреров и группенфюреров, а также инспекторов СА. Рем совсем не удивлен звонком фюрера. Он заказал в отеле «Вирьяресцейтен» большой банкет, на котором для Гитлера будут специально приготовлены вегетарианские блюда.

После разговора с Ремом Гитлер успокаивается. Он несколько минут разговаривает со служащими отеля, а потом провожает до крыльца Геринга, который уезжает в Берлин. Машина Геринга отъезжает, а Гитлер салютует приветствующей его толпе. Однако, когда он возвращается в свою комнату, Лутце видит, что Гитлера снова охватила тревога и неуверенность, словно после отъезда Геринга на него снова навалились сомнения, которые поглощают всю его энергию. Гитлер вспоминает прошлое, свою давнюю дружбу с Ремом.

День 28 июня подходит к концу. Фюрер никак не может принять решение и колеблется, зато другие хорошо знают, чего они хотят, а также как этого добиться. «У меня создалось впечатление, – скажет позже Лутце, – что определенные люди хотели извлечь максимум пользы из отсутствия Гитлера в столице, ускорив события и добившись нужного им результата».

Для этих людей важен каждый шаг. Они создают и распускают самые чудовищные слухи, на которые только способно их воображение, оказывая давление на сочувствующих им офицеров Генерального штаба рейхсвера, добиваясь, чтобы его приказы становились все более строгими. Необходимо было вызвать в стране кризис.

В ночь с 28 на 29 июня офицер рейхсвера Штапф, который командует секцией 7 (недавно созданным отделом моторизованной разведки), расквартированной в Мюнхене, получает приказ от Генерального штаба: офицерам строжайше запрещено покидать казармы. В приказе указывается, что их жизни грозит опасность, поскольку штурмовики составили списки офицеров, с которыми они собираются расправиться. Часовые должны получить боевые патроны. Во дворе мюнхенских казарм солдаты, охраняющие роты, получают патроны. За раздачей наблюдают офицеры. Тем, кто постарше, сразу же вспомнились дни ноябрьского путча 1923 года.

Пока в мюнхенских казармах раздают патроны, Рем, исключенный из Офицерского корпуса, отправляет первые телеграммы обергруппенфюрерам и инспекторам штурмовых отрядов, в которых он приказывает им явиться на встречу с Гитлером, назначенную на субботу 30 июня, на одиннадцать часов. В пансионате «Ханзельбауэр» по-прежнему царит спокойная, мирная атмосфера. Рем лично отправляется в отель «Вирьяресцейтен», чтобы сообщить директору о том, что Гитлер обязательно приедет и что банкет должен быть подготовлен особенно тщательно. Личная охрана Рема обеспечит безопасность фюрера, а с пятницы 29 июня будет также охранять и отель.

В Берлине первые отпечатки текста, на которых еще не просохла типографская краска, только что были положены на большие типографские столы. Два офицера с Бендлерштрассе тщательно вычитывают текст вместе с ее владельцем, а печатные прессы тем временем продолжают свою работу.

Рейхсвер считает себя союзником Адольфа Гитлера. Прошли времена, когда люди из различных лагерей выступали от лица рейхсвера. Роль армии четко определена: она должна служить национал-социалистическому государству, которое она признает. Сердца рейха и армии бьются в унисон... Рейхсвер с гордостью носит символы Германии. Он стоит, дисциплинированный и преданный, позади лидеров государства, позади маршала Великой войны, президента фон Гинденбурга, его высшего руководителя, и позади фюрера рейха, Адольфа Гитлера, который «вышел из наших рядов и всегда есть и будет одним из нас».

Внизу стоит подпись большими буквами: «Генерал фон Бломберг, министр обороны, – «резиновый лев».

Офицеры подписывают гранки. Эта статья, написанная человеком, олицетворяющим собой армию, будет опубликована на первой полосе газеты «Фелькишер беобахтер» в пятницу 29 июня. Рукой своего высшего руководителя рейхсвер заранее одобрил все действия Гитлера. В то утро рейхсвер, исключивший Рема из своих рядов, объявляет о том, что готов всюду следовать за Гитлером, одобряя все его решения, – и это еще до того, как прозвучали первые выстрелы. Но пока газетные номера складываются на типографский стол, принятие решения и определение момента начала боевых действий остаются за Гитлером.

ГЛАВА 7

Суббота 30 июня 1934 года

В полете над Аугсбургом

3.30

Пилот наклоняется к фюреру и показывает ему слева город Аугсбург, освещенные улицы которого хорошо видны. Скоро они растворяются во тьме. Близок рассвет, начинается новый день – суббота 30 июня 1934 года. В «Юнкерсе» канцлера возобновляются переговоры с землей. Радио сообщает, что они вошли в зону обслуживания Мюнхенского центра управления полетом, а в аэропорту Обервизенфельд все готово, чтобы принять их. Фюрер спрашивает пилота, когда они приземлятся, и тот отвечает, что через двадцать пять минут.

Двадцать пять минут – крошечный отрезок времени, последняя короткая передышка перед началом решительных действий, перед встречей с людьми, которые стоят на аэродроме и ждут его приказов. С каждым мгновением становится все светлее, словно долгие недели и месяцы колебаний закончились и рассеиваются вместе с тьмой. Через несколько минут самолет приземлится в Мюнхене, где его ждут жестокие люди из СА и СС.

Пятница 29 июня – суббота 30 июня

Еще двадцать четыре часа назад, в пятницу 29 июня, до начала инспекционной поездки фюрера в вестфальские трудовые лагеря, все еще можно было остановить. Однако, возвратившись в отель «Кайзерхоф» в Эссене, Гитлер узнал, что по возвращении в Берлин Геринг усилил боевую готовность своей полиции. Он увеличил число патрулей и удвоил охрану. Так фюрер узнал, что в эту последнюю пятницу июня Гейдрих, Гиммлер и Геринг заканчивают в столице последние приготовления к решающей схватке. Знает он также о том, что некоторые из его подчиненных испытывают страх. Франц фон Папен принял приглашение произнести речь в Кроль-опере перед представителями немецкой и зарубежных торговых палат и заявил, что «никто в Германии не сомневается, что канцлер и фюрер Адольф Гитлер сумеет довести до победного конца работу по материальному и моральному возрождению нации». Папен пытается исправить впечатление, произведенное его Марбургской речью, совсем позабыв о Юнге, ее авторе, который томится в застенках гестапо. А рано утром 29 июня на большом столе в гостиной отеля «Кайзерхоф» появляется номер «Фелькишер беобахтер» со статьей генерала Бломберга. Гитлер медленно читает ее; он уже знает о том, что генерал изменил свою позицию, и печатный текст только подтверждает это. Бломберг дает ему карт-бланш. Пришли также вести из Бреслау. Геринг отдал распоряжение оберабшнитфюреру Удо фон Войршу, который командует юго-западным сектором, арестовать всех лидеров СА в своем округе, занять префектуру в Бреслау и поступить вместе со своими людьми в распоряжение начальника полиции.

Утром в пятницу 29 июня небо над Эссеном серого цвета. Влажный, теплый летний воздух прижимает к земле дым и гарь, не давая им подняться вверх. В гостиной отеля «Кайзерхоф» Гитлер заказывает легкий завтрак и чай. В десять он должен быть в трудовом лагере в Шлосс-Будденберге. Молодые парни, должно быть, уже собрались и, не обращая внимания на летний дождик, ждут своего фюрера.

Рем в это время гуляет по берегу озера вместе со своим ординарцем, радуясь тому, что скоро приедет фюрер и он сможет объяснить ему свои идеи. Вскоре должны появиться первые руководители штурмовиков – надо будет переговорить с ними до встречи с Гитлером.

В пятницу 29 июня, между девятью и десятью часами утра, еще ничего не решено. День Гитлера вместил в себя крики «Зиг хайль!», которыми приветствовали его молодые энтузиасты, дорогу на Бад-Годесберг в сторону Рейна, где высятся руины средневековых замков, раздумья на террасе отеля «Дреесен», приезд Геббельса и Виктора Лутце и многочисленные звонки Гиммлера и Вагнера. Наконец решение принято, и Гитлер едет в Хангелар, где садится в самолет и ночью летит в Мюнхен. И вот уже наступила суббота 30 июня. Сейчас 3.55.

Через несколько минут над горизонтом появится солнце. Небо бледно-серое, безжизненное, напоминающее по цвету цемент. Самолет начинает снижаться. Видны голубые и красные огни взлетно-посадочной полосы, образующие мигающую дорожку. Перед башней управления полетами стоят три черных грузовика и группа людей. «Юнкерс» пролетает над ними, а затем, зайдя на посадку с севера, касается земли в самом дальнем конце взлетной полосы и, медленно подрулив к вышке, останавливается всего в нескольких метрах от грузовиков. Пропеллеры его моторов медленно проворачиваются в наступившей тишине. В иллюминаторы самолета видно, как к нему идут эсэсовцы в форме. Механик открывает дверь, и внутри самолета становится виден бледный рассвет этого последнего июньского дня.

Часть третья

«ПОКА НЕ ЗАДЫМИТСЯ ЖИВАЯ ПЛОТЬ»

Суббота 30 июня – понедельник 2 июля 1934 года

ГЛАВА 1

Суббота 30 июня 1934 года

Мюнхенский аэропорт Обервизенфельд

Гитлер первым появляется в дверях и, быстро спустившись по металлической лестнице, идет к машинам; нацисты и эсэсовцы, ждавшие его, стараются не отставать. Он делает широкие, нервные шаги, держа в руках шляпу и быстро размахивая руками. Он никого не приветствовал салютом. Далеко отставший от него Геббельс, ковыляя своей неуклюжей походкой, старается изо всех сил догнать фюрера.

Неподалеку, почти невидимые в этот рассветный час, стоят два серых бронированных автомобиля, которые командир Веркрейса VII, или Мюнхенского военного округа, распорядился поставить на аэродроме для охраны Гитлера. Рядом с ними стоит армейский грузовик. В нем уже больше часа сидят солдаты в шлемах, зажав между колен винтовки. Грузовик и бронированные автомобили будут сопровождать кортеж Гитлера. Офицер, командующий подразделением, подходит к Гитлеру. Рядом с ним идет офицер абвера. Гитлер быстро приветствует их. Его резкие жесты говорят о том, что он настроен очень решительно. Он выслушивает доклад офицеров, после чего офицер СС сообщает ему о ситуации в Мюнхене. Штурмовики, устроившие на улицах города демонстрацию, разошлись по домам и ждут приказов. Гитлер, похоже, не слушает его. Он начинает говорить. Создается впечатление, что ему не хватает воздуха, поскольку он постоянно запинается. «Никакого военного прикрытия, – заявляет он. – Рейхсвер должен оставаться нейтральным». Гитлер еще раз повторяет эти слова, подчеркивая их своим тоном и усиливая их значение жестом. Повернувшись к офицеру абвера, Гитлер добавляет: «Это самый трудный, самый худший день в моей жизни. Но поверьте, я умею быть справедливым. Я еду в Бад-Висзее». Он размахивает левой рукой, пальцы которой сжаты в кулак, и, сделав несколько шагов, добавляет: «Немедленно сообщите генералу Адаму о наших планах».

Адам – командующий Мюнхенским военным округом. В его штаб непрерывно поступают сообщения. Этот округ играет главную роль во всей операции. Подполковник Кюблер, руководитель штаба Адама, всю ночь провел в своем кабинете, ожидая приказов. Сразу же после четырех утра пришло подтверждение с Бендлерштрассе о том, что несколько подразделений – артиллерийских, инженерных, связи и снабжения – должны быть приведены в состояние боевой готовности. Следует также держать наготове 19-й пехотный полк, на случай если потребуется восстановить порядок на дороге, соединяющей Бад-Тельц с двумя озерами – Шлирзее и Тегернзее. В 4.15 в Мюнхенских центральных казармах раздаются свистки. Люди бегут по коридорам, держа в руках шлемы. Подполковник Кюблер стоит во дворе, слушая привычный топот сотен тяжелых сапог по лестнице и голоса, выкрикивающие команды. Вскоре роты выстроены, и снова наступает тишина, в которой подполковник Кюблер осматривает ряды солдат.

По небу быстро разливается солнечный свет, но на земле большие предметы, силуэты и деревья все еще окутаны тьмой. Холодный воздух создает ощущение неуверенности. Рядом с фюрером стоят Вагнер, министр внутренних дел, и гаулейтер Баварии. На бледном, тяжелом лице Гитлера застыло напряженное, обеспокоенное и усталое выражение. Со вчерашнего вечера каждый час приносит новые вести: из Берлина и Годесберга постоянно звонят, сообщая приказы Гиммлера. Вагнер стоит у машины, поясняя фюреру ситуацию в Мюнхене. В городе все спокойно. Обергруппенфюрер СА Шнейдгубер, должно быть, еще не ушел из министерства внутренних дел. Гитлер выслушивает Вагнера, а потом отдает несколько быстрых приказов: знаменитая политическая полиция Баварии, организованная Гейдрихом и Гиммлером, должна арестовать руководителей СА и совместно с СС оцепить мюнхенский вокзал, чтобы люди, вызванные Ремом, не смогли добраться до Бад-Висзее.

Наконец хлопают двери, и машины отъезжают. Офицеры рейхсвера салютуют кортежу. Вскоре машины проезжают уже первые дома мюнхенских пригородов, места, где родился нацизм. В 1933 году Гитлер начал здесь свою политическую карьеру, устроив путч. Рем находился тогда в самой гуще событий, заняв со своими штурмовиками военное министерство. Гитлер шел по улицам Мюнхена с револьвером в руках – по узкой Резиденцштрассе к Оден-плац и военному министерству, где его ждал Рем. Полицейские отказались открыть двери казарм, тогда Гитлер закричал: «Сдавайтесь!» Началась стрельба. Гитлер, прячась за колонной, нырнул в желтую машину, стоявшую на Макс-Йозеф-плац. Сейчас он не может избавиться от воспоминаний о 8 и 9 ноября 1923 года, когда состоялся этот неудавшийся путч. Он едет по тем же самым серым, пустым улицам, на которых нет ни единого деревца. На перекрестках расположились, разговаривая, небольшие группы штурмовиков. Некоторые сидят на бордюре, другие стоят на тротуаре. «Мы увидели только жалкие остатки СА, которые упали духом и не знали, что их ждет. Они нуждались только в том, чтобы Гитлер успокоил их и отпустил домой», – писал Геббельс.

Машины проезжают мимо. Люди в коричневых рубашках не видят фюрера и Геббельса и не знают, что сегодня решается судьба Германии и их собственная судьба. Многие не переставая пьют с самого вечера, другие громко разговаривают на тихих улочках, третьи поют. Никто не останавливает их, полиция уже давно поняла, что лучше не вмешиваться, а жители Мюнхена знают, что спорить со штурмовиками опасно.

Некоторые штурмовики отправились в штаб-квартиру партии – Коричневый дом, где Гитлер часто отмечал годовщины событий 1923 года и основания партии. Это главная штаб-квартира штурмовых отрядов, и со вчерашнего вечера здесь полно народу, пьющего и распевающего песни. Завтра Гитлер встретится с Ремом, и все недоразумения между СА и партией будут разрешены. Часть штурмовиков, сняв сапоги и ремни и расстегнув рубахи, спит на лавках. Это крупные мужики, у которых принадлежность к СА и возможность носить форму создали иллюзию братства и солидарности и которым привычные ритуалы, пьянство и песни помогают забыться, выбросить из головы все свои тревоги. Последние штурмовики, входящие в Коричневый дом, прокутив всю ночь в пивных барах Мюнхена, не замечают полицейских и эсэсовцев, которые неторопливо занимают позиции перед зданием. Штурмовики принимают их за часовых. Им и невдомек, что министр внутренних дел приказал пропускать в Коричневый дом всех желающих, но после пяти часов утра никого оттуда не выпускать.

Но пять часов еще не пробило. Машины, в которых приехали Гитлер, Геббельс, Лутце, Отто Дитрих, Шауб и Вагнер, останавливаются у входа в министерство. И снова Гитлер выходит первым. Он почти выпрыгивает из автомобиля. Теперь, когда настал момент действовать, он должен двигаться очень быстро, наносить удары первым, не давая врагу возможности прийти в себя. У входа в министерство его встречают эсэсовские чины Эмиль Морис, со своим изуродованным лицом боксера, Бух и Эссер – надежные люди, которых предупредили о приезде Гитлера и которые ждали (порой долгие годы), когда наступит момент сведения счетов со своими бывшими товарищами. Приезжают небольшие группы эсэсовцев – это люди Гейдриха и Гиммлера, которых вызвал Вагнер еще до своего отъезда в аэропорт. Многие из них хорошо понимают, что настал момент, когда надо действовать решительно, приняв сторону Гитлера.

Фюрер входит в министерство. За ним идет Брюкнер, лицо его бесстрастно, а глаза подозрительно ощупывают каждого встречного человека. Коридоры освещены плохо, – кажется, что снова наступила ночь. Раздаются команды. Люди бегом выполняют их, и здание оживает.

На третьем этаже в приемной кабинета Вагнера находится заспанный обергруппенфюрер СА Шнейдгубер. Увидев Гитлера, он поднимает было руку для приветствия, но фюрер бросается к нему, вытянув руки, словно хочет схватить его. Шнейдгубер отшатывается, а фюрер кричит: «В тюрьму его!» Лицо Гитлера дергается, но он продолжает кричать, пока обергруппенфюрера не утаскивают в мюнхенскую Штаделхеймскую тюрьму.

«Предатели!» – кричит Гитлер. Все молчат. В углу кабинета Геббельс и Вагнер составляют списки людей, которые должны быть арестованы. Вагнер лично звонит группенфюреру СА Шмидту и приказывает ему немедленно явиться в министерство внутренних дел, где его ждет фюрер. Гитлер молча меряет шагами комнату, перед ним все расступаются. В кабинете собралось около тридцати человек. Их нервные, но решительные лица создают атмосферу невыносимого напряжения. Министерство внутренних дел – небольшой островок кипучей деятельности. У входа в него стоит несколько машин.

Через несколько минут в кабинет входит Шмидт. Гитлер подходит к нему и, не дав произнести ни слова, срывает с него погоны. «Вы арестованы. Предатель! Вы будете расстреляны!» На лице Шмидта выражение крайнего изумления. Лица собравшихся, с застывшими на них улыбками, полны страха, смешанного с радостью от сознания того, что они приняли правильную сторону и смерть им не грозит. «Вы будете расстреляны!» Эти слова звучат в ушах Шмидта по дороге в тюрьму.

Коричневый дом закрыт для выхода. Нескольких штурмовиков, которые хотели уйти, решительно втолкнули назад – без грубости, под объяснения часовых: «Это приказ фюрера». В огромных, продымленных насквозь комнатах с низкими потолками просыпаются ночевавшие здесь штурмовики. Слышен шум голосов, раскрываются окна. Небо над Мюнхеном стало голубым. Уже почти шесть часов. Мальчики из окрестных лавок поднимают железные решетки. Штурмовики, высунувшиеся из окна, замечают грузовики с полицейскими и эсэсовцами и понимают, что Коричневый дом окружен.

Примерно в то же самое время во внутренний двор мюнхенского вокзала въезжают грузовики рейхсвера. Покидать машины разрешено только сержантскому составу. Солдаты прибыли сюда в качестве подкрепления и вступят в действие только в том случае, если эсэсовцам потребуется помощь. Чернорубашечники заняли позиции на платформе. Первые чиновники, несущие в руках неизменные черные портфели и приехавшие в Мюнхен на работу, с изумлением глядят на эсэсовцев, задача которых заключается в том, чтобы перехватить руководителей СА еще на перроне.

Другие эсэсовцы собрались у министерства внутренних дел. Время от времени кто-нибудь из них или группа из двух или трех человек, сопровождаемые сотрудниками политической полиции Баварии, садятся в машины и быстро уезжают – команды убийц отправляются на поиски своих жертв.

Незадолго до шести часов солнце светит уже вовсю, позолотив верхние этажи зданий, но не разогнав серых теней, которые залегли на дне улиц. Адольф Гитлер выходит из министерства внутренних дел. Его кожаный плащ, затянутый ремнем, испачкан, шляпу он по-прежнему держит в руках. Движения его резки и отрывисты. Он поворачивает направо и налево голову, осматривая улицу, явно нервничая и словно опасаясь чего-то. Позади него идет Геббельс с бледным улыбающимся лицом. Эсэсовцы салютуют. Фюрер несколько мгновений раздумывает. Одни эсэсовцы реквизируют такси, другие садятся в оставшиеся служебные машины. Но Гитлер еще не дает сигнала к отправлению. На верхней ступеньке крыльца стоит Вагнер, скрестив на груди руки. Он остается в Мюнхене, чтобы контролировать ситуацию и предотвратить ответные действия СА. Кроме того, он должен отправить в тюрьму тех штурмовиков, которые заперты в Коричневом доме. Через несколько минут кортеж отъезжает, с машиной фюрера во главе.

В центре города уже кипит жизнь. Машины быстро проезжают по широкому проспекту Таль, приближаясь к улице, которая, миновав площадь Изар-Тор, приведет к мостам через Изар. В это время года вода в реке стоит еще высоко, мощное течение бьет об устои моста, образуя невысокие белые волны. Но вот мосты остались позади, и впереди лежит длинная прямая Розенхеймерштрассе, а километрах в пятидесяти к югу отсюда, на берегу Тегернзее, стоит пансионат «Ханзельбауэр», в котором спокойно спят Рем и его товарищи. Машины проезжают пригороды Мюнхена, и дорога вырывается на просторы полей. В отдалении виднеется темная стена леса, окутанная серым туманом.

В Берлине, в квартире Чиршского, звонит телефон. Секретарь вице-канцлера Папена снимает трубку и спрашивает, кто говорит, но позвонивший молча вешает трубку, – вероятно, он проверял, дома ли Чиршский.

На Принц-Альбрехт-штрассе, 8 поступают сообщения. Несмотря на ранний час, Гейдрих и Гиммлер уже давно на работе – они появились почти сразу же после того, как Гитлер вылетел из Бонн-Хангелара. Всего несколько минут назад позвонил Вагнер и предупредил, что Гитлер отправился в Бад-Висзее и что ему требуется присутствие Рудольфа Гесса в Мюнхене.

ГЛАВА 2

Суббота 30 июня 1934 года

Бад-Висзее, пансионат «Ханзельбауэр»

6.30

Дорога быстро взбирается вверх среди полей, ровный золотой свет сияет на полированных кузовах лимузинов. Оставшийся позади Мюнхен кажется отсюда скоплением серых кубиков, разбросанных по равнине, с отдельными высокими зданиями, пронзающими туман, окутавший город. Вскоре дорога входит в темный лес, деревья которого растут так близко, что их ветви переплетаются между собой, а темные березы касаются своими ветвями деревьев, растущих на другой стороне дороги. Прохладный, сырой воздух лесной чащи окутывает машины, и звук моторов становится глуше. Фюрер молча сидит рядом с водителем головной машины. Позади него без умолку трещит Геббельс, пытаясь словами воссоздать схему заговора СА. Гитлер молчит. Прошло уже более суток, как он бодрствует. После бессонной ночи с ее сомнениями, ожиданием и принятием окончательного решения на него навалилась смертельная усталость. А потом еще это долгое путешествие по земле и по воздуху. На изможденном лице Гитлера написаны усталость и раздражение от недосыпания, глаза его покраснели, а веки стали тяжелыми. Он открыл окно, и холодный сырой воздух, пахнущий лесом, овевает его лицо и ерошит волосы. Воротник его плаща поднят, руки скрещены на груди. Он уселся поглубже в кресло и глядит прямо перед собой. Дорога, по которой они едут, приведет его к старому боевому товарищу Эрнсту Рему.

Проехав около 30 километров, машина сворачивает на другую дорогу, которая уходит еще глубже в лес. Она очень узка, и ветви деревьев образуют над ней низкий, неровный свод, а порой даже скребут по крыше. В конце дороги виднеется озеро Тегернзее, которое еще окутано мраком уходящей ночи. В его воде отражаются крутые, поросшие лесом склоны гор, вершины которых уже купаются в утренних лучах.

Водитель снижает скорость, дорога идет по западному берегу озера. Звук моторов на открытом пространстве после лесной тишины кажется особенно громким. Он словно предупреждает всю округу о приближающейся расправе. Когда они проезжают первую деревню, Гмунд, фюрер высовывается в окно. Деревня представляет собой скопление домов вокруг церкви – красивого сооружения XVII века. У сарая работает группа крестьян, а старая женщина гонит на пастбище коров. Миновав деревню, они проезжают знак, показывающий, что до Бад-Висзее осталось 4,8 километра.

На заднем сиденье машины Гитлера офицер рейхсвера, представляющий генерала Адама и абвер, молча слушает разглагольствования министра пропаганды. Неожиданно к нему поворачивается фюрер: «Я знаю, что вы долгое время служили под началом генерала фон Шлейхера». Офицер не успевает ответить. Гитлер говорит очень быстро: «К сожалению, должен сообщить вам, что правительство вынуждено начать следствие по его делу. Он подозревается в контактах с Ремом и иностранными государствами». Сказав это, Гитлер умолкает и снова поглубже усаживается в кресло.

В этот час в Потсдаме улица Грибницзее, на которой стоит вилла Шлейхера, тиха и пустынна. Генерал фон Шлейхер готовится к своей обычной утренней зарядке. Он совершенно спокоен и не испытывает никакой тревоги. Поросшая лесом гора Бабельсберг, виднеющаяся из его окна, покрыта легким туманом, над которым раскинулось голубое июньское небо.

Голубое небо отражается и в темных водах Тегернзее. Машины едут теперь медленнее, но воздух наполнен ревом моторов, который отражается эхом от окружающих озеро гор. Вот уже показались первые дома Бад-Висзее. Грузовик с эсэсовцами лейбштандарта «Адольф Гитлер» и их командиром Зеппом Дитрихом ждет у последнего поворота дороги. Кортеж проезжает не останавливаясь – сейчас дорога каждая минута. У пансионата «Ханзельбауэр» эсэсовцы, не дождавшись полной остановки грузовика, спрыгивают с него и с револьверами в руках бегут к зданию. Ставни пансионата еще закрыты. Шаги эсэсовцев смягчает мох. Они окружают большое белое здание, а офицеры СС жестами показывают, куда кому идти. Веселое щебетание птиц только усиливает царящую вокруг тишину.

Гитлер стоит у главного входа, рядом с ним Брюкнер и Эмиль Морис, оба они вооружены. Операция начинается. Эсэсовец пинком распахивает дверь, раздаются громкие крики и хлопанье дверей. Горничных грубо отбрасывают с дороги. Позже Геббельс вспоминал: «Не встретив никакого сопротивления, мы быстро проникли в дом и, застав заговорщиков в постели, тут же арестовали их. Аресты начал сам фюрер».

В пансионате «Ханзельбауэр» все еще спят. Двери грубо распахиваются ногами, некоторые из них слетают с петель, и эсэсовцы с револьверами в руках, громко крича, рассеиваются по всему дому. В полутьме изумленных штурмовиков, не успевших еще до конца проснуться, пинками и руганью выгоняют в коридор. Граф Шпрети, мюнхенский штандартенфюрер, не успевает даже подняться с постели. Его, полуодетого, вытаскивают оттуда и, осыпая грязными ругательствами, выпихивают в коридор. В другой комнате эсэсовцы обнаруживают в постели Эдмунда Хайнеса – молодого штурмовика, которого он оставил у себя на ночь. Геббельс позже отмечал: «Это было отвратительное зрелище, от которого меня чуть не стошнило». Хайнес, оскорбленный, арестованный и предупрежденный о том, что в случае неповиновения будет убит на месте, все-таки пытается оказать сопротивление. Тогда Брюкнер ударом кулака валит его на пол. Хайнес никак не может понять, что происходит. «Я ни в чем не виноват, – кричит он Лутце. – Вы же это прекрасно знаете. Помогите мне, я ни в чем не виноват». Но Лутце коротко отвечает: «Ничем не могу вам помочь».

Шум в коридоре неожиданно стихает. Гитлер и несколько эсэсовцев останавливаются у двери в комнату Рема. Фюрер держит в руке револьвер. За тонкой деревянной перегородкой лежит его старый товарищ, его прошлое, часть его собственной жизни, которую он должен будет сейчас отсечь. Полицейский стучит в дверь, но тут Гитлер начинает бешено колотить в нее, а когда Рем спрашивает, кто там, называет себя. Руководитель штаба СА открывает дверь, и Гитлер врывается в комнату, выкрикивая оскорбления, обвиняя Рема в предательстве, угрожая ему и снова крича об измене. Рем стоит, голый по пояс, его красное лицо опухло ото сна, а на дряблых щеках отчетливо видны следы шрамов. Сначала он молчит, но потом, постепенно приходя в себя, начинает протестовать. Гитлер все кричит, обвиняя Рема в наглости, а потом заявляет ему, что он арестован. После этого фюрер бежит в другие комнаты арестовывать других, оставив эсэсовцев охранять Рема, который, лишившись власти, превратился в простого неуклюжего толстяка, с трудом одевающегося под насмешливыми взглядами эсэсовцев. В другой комнате арестовывают штандартенфюрера Юлиуса Ула. Позже, рассказывая о разгроме СА, Гитлер заявит: «В своих рядах они выбрали человека, который должен был убить меня. За несколько часов до своей смерти штандартенфюрер Ул признался, что готов был выполнить такой приказ».

Арестованных, одного за другим, заталкивают в подвал, где их охраняет усиленный наряд эсэсовцев и агентов политической полиции Баварии. Гитлер, Геббельс, Лутце, Брюкнер, Морис и Дитрих выходят в сад, который разбит на берегу озера. Озеро перерезает бледная полоса света; ветерок гонит по нему легкую рябь. Стоит тишина, вокруг растут высокие деревья, мох и трава, покрытая росой. Геббельс смеется, а эсэсовцы начинают громко разговаривать. В их голосах слышится радость людей, достигших желанной цели с гораздо меньшими затратами, чем они предполагали. Гитлер стоит в гуще людей и молчит. Он слушает, как его соратники обсуждают подробности ареста штурмовиков. Гитлер молчит. Он разыграл свою партию и победил. Напряжение постепенно спадает. Но Гитлер понимает, что игру надо довести до конца, – о полной победе можно будет говорить только тогда, когда все его враги будут мертвы.

Неожиданно раздается звук автомобильных моторов. Геббельс вспоминает этот момент так: «В эту минуту из Мюнхена прибыла штабсвахе, личная охрана Рема. Гитлер велел ей возвращаться назад». Эти два скупых предложения свидетельствуют о том, что все еще могло повернуться по-иному. Штурмовики из штабсвахе безраздельно преданы Рему и готовы защищать его до последнего вздоха. Вооруженные до зубов, они спрыгивают с грузовика. Их офицеры с изумлением глядят на эсэсовцев и на пансионат «Ханзельбауэр». Они еще не знают, что их командир Юлиус Ул арестован и сидит в подвале вместе с Ремом. Они топчутся на месте, не зная, что делать. Эсэсовцы в наступившей тишине тоже смотрят на них. Момент критический. Гитлер делает несколько шагов к штурмовикам. Среди всех этих вооруженных людей он – высшая воля и власть. Офицеры СА салютуют ему. Гитлер начинает говорить; голос его с каждым словом становится все крепче и увереннее. «Я – ваш фюрер. Вы подчиняетесь мне. Возвращайтесь в Мюнхен и ждите моих указаний». Офицеры СА обмениваются взглядами и забираются в грузовик, который медленно уезжает. Еще несколько минут слышен звук его моторов, но потом снова наступает тишина.

Никто не говорит о появлении штурмовиков, но и смеха больше нет. Все молчат. Раздаются команды, и пленников – Ула, Шпрети, Рема и их товарищей – заталкивают в машины. Хлопают дверцы, в хвост колонны пристраивается грузовик с эсэсовцами из лейбштандарта. Гитлер садится в первую машину, занимая свое место рядом с шофером, и дает сигнал отправляться.

Ярко светит солнце. Озеро уже почти полностью освещено его лучами. Ветерок стих, и вода теперь гладкая, как стекло. Воздух кажется неподвижным, как это часто бывает летом в горах сразу же после рассвета, еще до того, как жара приведет природу в движение. Машины снова едут по берегу озера, но на этот раз Гитлер жестом приказывает повернуть в другую сторону. Они вернутся в Мюнхен по южному, а не по северному берегу, объехав Тегернзее кругом. Гитлер осторожничает. Отъезд охраны Рема его не успокоил. Вдруг штурмовики вздумают вернуться в пансионат и наткнутся на колонны машин со своими арестованными руководителями! Если ехать по южному берегу, то шансы встретиться с охраной Рема уменьшаются. Офицеры этой охраны, наверное, очень встревожены и растеряны. Им все могло показаться странным: и присутствие в пансионате Гитлера в такую рань, и вооруженные эсэсовцы, и пустое с виду здание «Ханзельбауэра». Гитлер не ошибся – штурмовики и вправду решили остановиться между Висзее и деревней Гмунд, но колонна с арестованными проехала по другому берегу.

Висзее, Роттах-Эгерн, Тегернзее – все эти маленькие городки постепенно просыпаются. Недавно пробило семь часов, и, проезжая через них, колонне пришлось сбавить ход: узкие улочки перегорожены фургонами, которые развозят по лавочкам продукты и товары. Как велик контраст между колонной черных машин, во главе которой едет сам канцлер рейха, колонной, полной вооруженных людей, которые везут на смерть своих бывших товарищей, колонной, которой управляет сама история, и простыми людьми, стоящими у дверей своих магазинов, разгружающими ящики, развязывающими пакеты, завтракающими под деревьями и не подозревающими, что мимо них только что проехали сам фюрер и их собственная судьба! Они не видят Гитлера, они и представить себе не могут, что он может ехать по их городу во главе конвоя. Гитлер тоже не видит их – этих неведомых ему отдельных частиц, из которых состоит немецкий народ. Он поглощен мыслями об операции, которая соединяет воедино разные моменты его жизни и от которой зависит его судьба. Он лично заинтересован в ее успешном завершении, так же как и в тот вечер 8 ноября 1923 года, когда с револьвером в руке он перебил речь президента Баварского совета и, вскочив на стул и выстрелив в воздух, крикнул: «Национальная революция началась!» Правда, в те дни он проиграл.

Колонна снова проезжает деревню Гмунд. Озеро осталось позади, и дорога идет через лес, к тому месту, где она соединяется с Мюнхенским шоссе. Гитлер отдает приказ снизить скорость – здесь они могут встретиться с руководителями штурмовиков, которые едут в Бад-Висзее на встречу с ним. Их надо перехватить. Часть машин поворачивает влево, перегородив дорогу на Висзее. Геббельс позже вспоминал об этом моменте: «Когда они [штурмовики] достигли контрольного пункта, их машинам было велено остановиться, а сидевших в них подвергли быстрому допросу. Тех, чья вина не вызывала сомнений, сразу же арестовали и отдали под охрану эсэсовцев, ехавших в нашей колонне, остальным же было приказано присоединиться к нам и возвращаться в Мюнхен».

Этот грубый допрос в лесу, эсэсовцы, с оружием в руках остановившие машины, больше напоминают нападение банды разбойников, чем полицейскую проверку в современном государстве. Эсэсовцы ведут себя как бриганды, наводнившие страну во время Тридцатилетней войны. Одной из первых была остановлена машина Петера Хейдебрека. Брюкнер и Гитлер, а за ними несколько эсэсовцев бросились к Хейдебреку. Группенфюрер СА – худой, костлявый мужчина. Во время войны он лишился руки, а потом стал одним из создателей Добровольческого корпуса. Он сражался в Силезии и в 1922 году вступил в партию нацистов. В июне 1934 года Гитлер присвоил его имя деревне, расположенной на границе с Польшей. Здесь, в окружающем ее лесу, Хейдебрек и его солдаты ожесточенно сражались с поляками, не желая подчиниться условиям навязанного Германии Версальского договора. Хейдебрек в изумлении глядит на направленные на него револьверы эсэсовцев. Канцлер спрашивает его: «Вы верны Рему?» Хейдебрек отвечает утвердительно. Его тут же окружают и с руганью тащат в машину, где уже сидят Ул и Шпрети. У Шпрети измученный и подавленный вид, а на лице Ула застыла гримаса горечи и отчаяния. Оба они прекрасно понимают, что их ждет расстрел. Увидев их, Петер Хейдебрек тоже это понимает и без единого слова позволяет затолкнуть себя в машину.

Недалеко от Мюнхена кортеж встречается с колонной грузовиков рейхсвера. Солдаты 19-го пехотного полка направляются в Тегернзее и Бад-Тельц. Грузовики движутся медленно, они патрулируют местность, но вокруг все спокойно.

Улицы Мюнхена забиты машинами. Девятый час утра. Автобусы, в которых рабочие едут на заводы, движутся к центру города. На воде Изара играют солнечные блики. Несмотря на ранний час, над городом уже висит смог. На всех остановках выстроились длинные очереди, люди терпеливо ждут автобусов. На улицах много мотоциклистов, которые в нетерпении ожидают, когда постовой на перекрестке разрешит им поворот. Колонна замедляет ход и останавливается. К машине Гитлера подбегает эсэсовец. Адольфа Гитлера никто не замечает – мюнхенцы даже не поворачивают голову в сторону черных машин, поскольку прекрасно знают, что лучше ничего не видеть.

Остановка продолжается всего несколько секунд. Эсэсовцы, везущие арестованных руководителей СА, направляются к Штаделхеймской тюрьме. Фюрер и другие лидеры партии едут на Центральный вокзал Мюнхена, куда, должно быть, уже прибыл поезд с офицерами СА. Фюрер сам хочет присутствовать при их аресте. Подобно главарю шайки бригандов, авантюристу или главе государства, он хорошо понимает, что некоторые вещи надо делать лично.

Центральный вокзал – огромное серое здание, расположенное рядом со зданием суда в самом центре Мюнхена, в одном из старых кварталов, где в конце XIX века были проложены рельсы железной дороги. Машины паркуются в одном из внутренних дворов в северной части вокзала. Грузовики рейхсвера все еще здесь, одни солдаты сдвинули шлем на затылок, другие дремлют. Гитлер с напряженным и измученным лицом выходит из машины, и к нему сразу же бросаются эсэсовцы. Они сообщают, что из Берлина прибыл Гесс, который ждет его в кабинете начальника вокзала. Нацисты во главе с Гитлером, над которым возвышается долговязая фигура Брюкнера, в сопровождении вооруженных эсэсовцев, проходят в здание вокзала. Геббельс старается не отставать от них. Шум и гам, царящие в зале, перекрывает голос громкоговорителя, который объявляет, что прибывшие руководители СА должны отметиться на контрольном посту, расположенном в кабинете номер 1, и ждать там дальнейших указаний. На всех платформах эсэсовцы внимательно изучают проходящих пассажиров. Когда прибывает берлинский поезд, офицеры СС запрыгивают на ступеньки вагонов и, пройдя внутрь, начинают проверять документы у пассажиров, заходя в каждое купе. Все штурмовики, которых просят следовать за штандартенфюрерами и оберфюрерами СС, охотно подчиняются. Они не имеют никакого понятия, что их ждет, и думают, что эсэсовцы отвезут их в Бад-Висзее на встречу с Ремом и Гитлером. Никто из них ни о чем не подозревает. Все они думают о месячном отпуске, который начнется завтра. Большинство еще не до конца проснулись после ночи, проведенной в вагоне, и тяжелой походкой идут рядом с эсэсовцами, смешавшись с толпой простых пассажиров, которые уже привыкли к тому, что черные и коричневые униформы часто соседствуют друг с другом. Так были взяты обергруппенфюреры фон Крауссер и Хайн, группенфюреры Георг фон Деттен и Ганс Иоахим фон Фалькенхаузен и многие другие. Когда они начинают спрашивать, что происходит, или выражают протест, уже слишком поздно – их разоружают и ведут к черным машинам. Окруженных эсэсовцами или сотрудниками политической полиции Баварии штурмовиков просят сесть в машину. Тех, кто сопротивляется, грубо вталкивают туда. Автомобили тут же отправляются в Штаделхеймскую тюрьму, а город, занятый своими заботами, не обращает на это никакого внимания.

Доктор Роберт Кох, директор тюрьмы, образцовый чиновник. Он состоит в партии, но подобно многим немцам, не одобряет крайностей. Он глубоко чтит законы и предписания, и этот день, суббота 30 июня 1934 года, станет для него одним из самых тяжелых дней его жизни. Около шести часов утра ему позвонили из министерства внутренних дел. Министр Вагнер лично сообщил ему, что сегодня ему предстоит принять многих офицеров СА, обвиненных в измене, он должен поместить их под усиленный надзор. Кох тут же уточняет, сколько пустых камер в его тюрьме, и ждет развития событий. Но они развиваются таким образом, что он не может прийти в себя от изумления. Сначала в тюрьму привозят Шнейдгубера и Шмидта, а через несколько часов – самого Рема, с Хайнесом, Шпрети и Хейдебреком, иными словами, всю элиту СА под охраной эсэсовцев. Сильнее всех буйствует штандартенфюрер Ул, который заявляет Коху, что жалеет, что не убил Гитлера еще ночью, пока у него не отобрали револьвер. Потом привозят штурмовиков более мелкого пошиба, взятых на вокзале. К девяти часам все камеры заполнены, и, посоветовавшись со своими офицерами, Кох приказывает отводить вновь прибывших на тюремный двор. Штурмовиков сторожит усиленная охрана, состоящая из эсэсовцев. По их отношению видно, что люди в коричневых рубашках, все эти офицеры СА с нацистскими нарукавными повязками и многочисленными наградами, эти славные «старые бойцы», вчера еще уважаемые всеми товарищи, превратились в побежденных и отверженных зэков. Когда кто-то из руководителей СА, измученный долгим пребыванием на солнце, попросил принести воды, чтобы напиться, эсэсовцы, не говоря ни слова, взяли винтовки наперевес и выгнали их снова на солнцепек.

Некоторые штурмовики сидят на земле, укрывшись в тени, которую отбрасывают высокие тюремные стены. Измученные переездом и потрясенные неожиданным арестом, они покорно ждут решения своей участи. Многих охватил фатализм, столь распространенный среди профессиональных военных, которые знают, что в иные моменты лучше всего просто довериться судьбе и пассивно ждать, не думая о том, что тебя ожидает. Другие возмущаются, задают вопросы. Третьи пытаются найти объяснение происходящему, – может быть, армия, поддержанная консерваторами, совершила в стране переворот? Есть и такие, которые надеются, что Гитлер, которого, по их мнению, просто дезинформировали, быстро во всем разберется и выпустит их отсюда. Те, кто видел фюрера в пансионате «Ханзельбауэр», отмалчиваются – они-то знают, что Гитлер их предал, но никак не могут понять почему. Человек, которому они помогли сделать политическую карьеру, который лично знаком с ними, который много раз запросто заходил к ним в гости в Коричневый дом, который отправил Рему теплое поздравительное письмо, – этот человек явился с револьвером в руках арестовывать их!

Пока в заключенных растут страх и бессильный гнев, Гитлер на вокзале выслушивает доклады эсэсовцев и министра Вагнера. Гесс, Геббельс и Лутце находятся здесь же. Операция проходит успешно, без малейших сбоев. Штурмовики, которых обвиняют в подготовке переворота, не подозревают об этом и безропотно позволяют арестовать себя. Время от времени, словно пытаясь убедить в этом присутствующих, Геббельс повторяет, что путч СА задавлен в зародыше, но всем уже и так ясно, что предлог уже больше не нужен. Операция сама себя оправдывает, поскольку она началась и, кажется, завершится успешно. Генерал фон Эпп, штатгальтер Баварии, старый офицер рейхсвера с лицом ястреба, который с самого начала поддерживал нацистов, по телефону заверяет Гитлера, что в Баварии все спокойно. Войска находятся в состоянии боевой готовности, но уже и так ясно, что их помощь не понадобится. Тем не менее канцлер может на них рассчитывать.

Фюрер решает вернуться в Коричневый дом, расположенный на Бринерштрассе, всего в нескольких сотнях метров от вокзала. Кортеж машин снова появляется на улицах. Он покидает Центральный вокзал незадолго до десяти часов. На улицах царит спокойствие. В густой, по-летнему красочной толпе выделяются белые рубашки мужчин, которые несут в руках свои пиджаки. В центре Мюнхена с его парками, дорогими магазинами, ресторанами и памятниками царит праздничная атмосфера, атмосфера летнего веселья. Машины проезжают мимо статуи курфюрста Максимилиана I, возглавлявшего во время Тридцатилетней войны Католическую лигу, когда смерть косила немцев, словно чума. Теперь другой лидер новой лиги, канцлер Гитлер, входит в Коричневый дом на Бринерштрассе. Здание охраняется эсэсовцами, а солдаты рейхсвера заняли позиции на соседних улицах. Тротуар перед Коричневым домом пуст – полицейские приказали пешеходам перейти на другую строну улицы.

Ровно в десять часов в субботу 30 июня Гитлер входит в штаб-квартиру партии. После короткого разговора с ним Геббельс, все это время следовавший за фюрером как привязанный, просит соединить его со штаб-квартирой Геринга в Берлине. Он произносит в трубку всего одно слово – «колибри».

Это означает, что убийцы в Берлине могут приступать к действиям.

ГЛАВА 3

Суббота 30 июня 1934 года

Берлин

Около семи часов утра Чиршский, встревоженный ночным звонком, отправляется в офис вице-канцлера. Берлин пока еще спит, а начинающийся день обещает быть солнечным и жарким. По улицам движутся муниципальные поливальные машины, и вода ярко сверкает на свежевымытом асфальте. Везде царят мир и покой, однако Чиршский замечает, что правительственные здания окружены полицейскими машинами. Впрочем, усиленные меры безопасности применяются уже несколько дней. Полиция Берлина находится в состоянии боевой готовности, она в любой момент может приступить к действиям, но уже дважды в конце дня ее распускали по домам. Впрочем, вчера вечером этого не произошло. Полицейские машины остались на своих постах, а город наводнили патрули. По пустым улицам, на которых встречаются лишь редкие прохожие, медленно проезжают две или три черные машины и несколько армейских грузовиков, в кузовах которых с бесстрастным видом сидят эсэсовцы.

Чиршский пытается выяснить, что происходит, но в министерстве внутренних дел никто ничего не знает. Даже Далюег, начальник полицейской службы министерства, не получил никаких указаний от Геринга, который принимает все решения самолично. Все это кажется Чиршскому весьма странным, тем более что он знает, что в информированных кругах давно уже догадываются о приближении крупных событий – тому существует слишком много свидетельств. Даже таинственный ночной звонок не особенно удивил Чиршского – он стал еще одним доказательством того, что ожидаемые события надвигаются.

Именно поэтому он так рано прибыл на работу и идет сейчас по коридору к своему кабинету. Не успевает он войти туда, как звонит телефон. Это Геринг. Он хочет видеть вице-канцлера по крайне срочному делу. Чиршский уже не сомневается: произошло или вот-вот произойдет нечто из ряда вон выходящее.

Каждый день Франц фон Папен, с методичной аккуратностью прусского офицера, воспитанного в Лихтерфельдском кадетском училище, ровно в девять часов входит в свой рабочий кабинет. Чиршский, однако, ни минуты не колеблясь, звонит ему домой и вызывает на работу, хотя до девяти еще далеко. Позже Папен вспоминал: «Он позвонил мне из моей канцелярии и попросил прийти как можно быстрее... Прибыв туда, я узнал, что срочно понадобился Герингу».

Нет еще и 8.30, но Берлин постепенно оживает. В том районе города, где расположены министерства, из метро появляются первые группы чиновников.

На Вильгельмплац продавец сигар осторожно везет свою тележку на угол площади. Он стоит здесь каждый день, перед дворцом принца Леопольда, ожидая обеденного перерыва, когда чиновники министерств затопят всю площадь и начнут прогуливаться у колонн «Кайзерхофа» и статуй героев Семилетней войны.

Когда Папен и Чиршский пересекают площадь, направляясь в здание на Лейпцигерплац, получившее в обиходе прозвище дворца Геринга, становится уже совсем жарко. Дворец, окруженный садом и обнесенный высокой позолоченной чугунной оградой, стоит в глубине. Метрах в тридцати от него все как обычно, но, подойдя поближе, Папен и Чиршский замечают отряды полиции и СС. «Все еще не имея ни малейшего представления о том, что происходит, – пишет Папен, – я направлялся в кабинет Геринга в министерстве авиации. И только тут до меня дошло, что вся площадь перед зданием кишит эсэсовцами, которые были вооружены пулеметами». Во дворе министерства стоят вооруженные до зубов полицейские и эсэсовцы. На балконах и на крышах расположились солдаты, нацелив свои пулеметы на входные ворота и готовые в любую минуту открыть огонь. Чтобы попасть в большой приемный зал, Папену и Чиршскому пришлось пройти несколько пропускных пунктов. Высокомерные часовые-эсэсовцы наблюдают за всеми, кто входит и выходит. Вице-канцлера Папена и Чиршского несколько раз властным тоном спрашивают, куда они направляются. Наконец их вводят в кабинет Германа Геринга, заставленный многочисленными безделушками. Здесь царит напряженная атмосфера. Одно за другим поступают сообщения; непрерывно вбегают и выбегают адъютанты, агенты СС и гестапо. Здесь же находится и Гиммлер. Гизевиус вспоминает, что Геринг, со встрепанными волосами, говорил не умолкая. «В своей белой рубашке, серо-голубых военных брюках и сапогах выше колен... он напоминал кота в сапогах или какого-нибудь другого сказочного персонажа». Гиммлер же, напротив, ведет себя сдержанно и замкнуто, но его глаза за тонкими стеклами очков свидетельствуют о решимости, хитрости и терпении. Геринг разговаривает с Папеном с насмешливым снисхождением: министр-президент Пруссии, бывший летчик и наркоман, играет роль, соответствующую силе его страсти и жестокости. Он говорит с уверенностью человека, находящегося во главе событий, человека, который прекрасно знает, что происходит. «Он сообщил мне, – пишет Папен, – что Гитлер вынужден был вылететь в Мюнхен, чтобы подавить мятеж, поднятый Ремом, и что фюрер передал ему всю полноту власти для разгрома восстания в столице».

Геринга постоянно перебивают посыльные, приносящие ему сообщения, поступившие по телефону. Пили Кернер (секретарь Геринга) только что прибыл с огромным досье. Геринг начинает листать его, а Папен подходит поближе. «Я сразу же выразил протест – Гитлер мог передать власть в столице только мне, своему заместителю», – пишет Папен.

Так требует закон, но Геринг не слушает Папена. Если вице-канцлер до сих пор еще не понял, что, с тех пор как законы стали писать нацисты, страна подчиняется не статьям Конституции, а военной силе, то ему достаточно оглянуться по сторонам. Он увидит многочисленных часовых, эсэсовцев и полицейских, а если еще выглянет из окна, то заметит грузовики, набитые вооруженными людьми, которые выезжают со двора, чтобы доставить этих людей в любой район столицы. Естественно, что Геринг не соглашается уступить свое место Папену. Отвергает он и предложение сообщить о происходящем Гинденбургу и объявить в стране чрезвычайное положение, во время которого обязанность восстановления порядка в стране возлагается на рейхсвер.

Однако сам рейхсвер под командованием генералов Бломберга и Рейхенау не является нейтральным. Папен либо глубоко наивный человек, либо плохо информирован. Геринг широким жестом отметает аргументы вице-канцлера и углубляется в изучение последних сообщений, не обращая больше никакого внимания на своего собеседника. «Мне пришлось уступить, – отмечает Папен. – Имея в своем распоряжении полицию и военно-воздушные силы, Геринг занимал более прочное положение, чем я». Папен снова начинает настаивать на том, чтобы поставить в известность президента страны, но Геринг высокомерно дает ему понять, что говорить больше не о чем. Зачем беспокоить Гинденбурга, раздраженно произносит министр авиации, если благодаря СС он, Геринг, держит ситуацию под контролем.

В соседнем зале царит обычная суета. Телефоны на коммутаторе непрерывно звонят. Когда Папен заводит речь о нарушении закона, Гиммлер выходит из кабинета Геринга. В приемной Чиршский смотрит, как рейхсфюрер разговаривает по телефону, – видимо, разговор очень важный. Он весь поглощен им и настроен очень решительно. Хотя Гиммлер говорит очень тихо, секретарю Папена удалось расслышать такую фразу: «Настало время покончить с этим. Можете там все очистить». А вдруг он имеет в виду Канцелярию вице-канцлера, которую гестапо считает гнездом оппозиции? Чиршский пытается предупредить Папена, возвратившись в кабинет Геринга сразу же за Гиммлером, но Геринг теперь уже почти кричит на вице-канцлера: «Вы бы лучше позаботились о своей собственной безопасности. Сейчас же отправляйтесь домой и никуда не выходите, не предупредив меня».

Гиммлер передает Герингу сообщение, а Папен снова пытается возражать: «Я сам позабочусь о своей безопасности. Я не собираюсь садиться под домашний арест». На этот раз Геринг даже не удостаивает его ответом; он игнорирует Папена, словно переданное Гиммлером послание усилило и без того пренебрежительное отношение Геринга к вице-канцлеру. Чиршский сообщает Папену о своих опасениях, и они уходят. В приемной на стуле, охраняемый эсэсовцем, сидит офицер СА, закрыв руками лицо. Это группенфюрер СА Каше, которого взяли прямо на улице, когда он выходил из своего дома, и привезли сюда. Он никак не может понять, за что его арестовали, и до смерти напуган. На улице солнечный свет яркого летнего дня после полутьмы кабинета Геринга просто ослепляет. Папен и Чиршский пересекают шумный двор. Его охрана, похоже, еще больше усилилась.

Когда вице-канцлер и его помощник подходят к воротам министерства, им преграждают дорогу офицер СС и двое часовых. У них тяжелые, отстраненные лица людей, чьи приказы не подлежат обсуждению.

– Выпускать никого не велено, – резко произносит офицер.

Он глядит прямо в лицо Чиршскому. Заложив руки за спину, имея двух часовых по бокам, он выглядит как само воплощение грубой силы. Чиршский не привык, чтобы с ним так разговаривали.

– В чем дело? Господин фон Папен имеет право ходить где захочет.

Его тон звучит властно и высокомерно. Но это не производит никакого впечатления на офицера – тот даже не шевельнулся.

– Выпускать никого не велено.

Губы молодого офицера еле двигаются. Глаза его смотрят неподвижно, а лицо, наполовину закрытое шлемом, бесстрастно и больше похоже на лишенную индивидуальности маску, чем на лицо обычного человека. Кажется, что она принадлежит не живому существу, а какому-то злому духу, временно воплотившемуся в живую плоть.

– Боитесь, что на вас нападут? – кричит Чиршский.

Но его слова остаются без ответа. Тогда секретарь Папена бежит обратно в здание. Пересекая зал, он натыкается на адъютанта Геринга, Карла Боденшатца, который смотрит на него с удивлением:

– Вы уже вернулись?

Их окружает атмосфера спешки и жестокости. Голоса, отдающие приказы, щелканье каблуков, телефонные звонки – все это создает почти невыносимое напряжение.

– Нас не выпускают, – просто отвечает Чиршский.

Папен стоит на залитом солнечным светом дворе, на лице его застыла горькая, презрительная усмешка. Боденшатц кричит, отдавая приказ открыть ворота: «Мы еще посмотрим, кто здесь командует – премьер-министр или СС».

Наконец, после того, как эсэсовец ушел проверять приказ, тяжелые ворота раскрываются, и Папен с Чиршским оказываются на улице.

Если не обращать внимания на отряды полицейских, то жизнь в городе течет как обычно. На Вильгельмплац продавец сигар сидит в тени своей тележки, открытые ящики аккуратно разложены под навесом. Но клиентов еще нет; он читает газету, где подробно описывается инспекторская поездка Гитлера по трудовым лагерям Вестфалии.

Начало десятого. Из окон министерства внутренних дел видно, как ветерок, дующий от Бранденбургских ворот вдоль Унтер-ден-Линден, колышет листья на каштанах и липах. Гизевиус стоит, глядя на величественный столичный бульвар.

Он приехал сегодня в министерство очень рано. Он тоже знает, что полиция всю ночь находилась в состоянии боевой готовности, а его друг Небе рассказал ему, что Геринг поручил ему следить за порядком в столице и охранять покой граждан. Небе должен был позвонить ему вечером, но почему-то не позвонил. Наверное, случилось что-то непредвиденное. Теперь, глядя на липы и каштаны, он слушает, как громко возмущается его босс, Карл Далюег. Геринг три раза поднимал по тревоге прусскую полицию, не известив его об этом, что является грубым нарушением обычной процедуры. Он решил обратиться прямо к Герингу и, как «старый друг», высказать ему в лицо все, что он о нем думает. Гизевиус одобряет план босса, но в эту минуту звонит телефон. Это Геринг. Он вызывает Далюега к себе.

Гизевиус остается один на один со своими вопросами и сомнениями. Жизнь в министерстве течет по своему обычному распорядку. Часовые стоят на постах, и повсюду слышен неумолчный треск печатных машинок. Центральный орган полиции рейха с виду функционирует отлаженно и эффективно. События, происходящие в столице, его не касаются. Геббельс, Гиммлер, Гейдрих, гестапо, СС и СД совместными усилиями соорудили капкан, находящийся вне контроля обычных силовых структур, и теперь, когда Гитлер дал приказ действовать, в него начали попадать первые жертвы. Министерство функционирует нормально, но совершенно впустую.

Когда Карл Далюег возвращается в министерство, Гизевиус отмечает, что он бел как полотно. Еще нет и десяти часов. В этот момент Гитлер уезжает из мюнхенского Центрального вокзала и направляется в Коричневый дом. Далюег быстро произносит: «Сегодня ночью ожидается путч СА. В любом случае, – добавляет он, – штурмовикам устроят кровавую баню». Голос и лицо Далюега свидетельствуют о том, что он до смерти напуган. Когда он информирует о готовящемся путче Государственного секретаря Грауэрта, то замечает, что Грауэрт тоже испытывает страх – пущенный в ход механизм может сокрушить любого. Этот механизм не признает никаких законов. Далюег и Грауэрт решают предупредить министра Фрика, Гизевиус присоединяется к ним.

Они выходят на улицу и идут по Унтер-ден-Линден, наслаждаясь теплом яркого солнечного утра. Все трое шагают очень быстро и молчат. На Парижской площади стоят черные машины гестапо. Отсюда хорошо просматривается вся Унтер-ден-Лиден и Вильгельмштрассе, пересекающая по диагонали центр города, где сосредоточены министерства и правительственные здания. За Бранденбургскими воротами лежит Тиргартен, с его кустарниками, тихими дорожками, обсаженными деревьями, и гуляющими людьми, которые ни о чем не подозревают. Некоторые из них наверняка обратили внимание на троих мужчин, которые с мрачными лицами идут по Фридензаллее к Кенигплац.

Вокруг Зигезсеуле, огромной триумфальной колонны, собралась толпа туристов. Желающие подняться на ее вершину и обозреть город с высоты выстроились в очередь. Эта колонна из песчаника, украшенная бронзой и золотом, была воздвигнута в честь победы Пруссии и рождения Прусской империи. Теперь в Германии в крови и насилии рождается другая империя, которая будет существовать в течение тысячи лет, – Третий рейх, уничтожающий сегодня тех, кто его создал, – штурмовые отряды.

Управление Фрика находится недалеко от Кенигплац. Министра тоже оставили в неведении. Гизевиуса в управление не пропустили, но Грауэрт и Фрик быстро выходят на улицу – они решили пойти к Герингу. Далюег присоединяется к Гизевиусу, и они идут назад по Унтер-ден-Линден. Время уже перевалило за десять часов.

Несколько минут назад Геббельс позвонил из Мюнхена Герингу и произнес всего лишь одно слово – «колибри».

Разгул насилия

На Принц-Альбрехт-штрассе, 8 Гейдрих получает тот же самый сигнал и немедленно посылает его в различные города и районы Германии, где его людям не терпится приступить к действиям, словно гончим, рвущимся с поводков. Несколько дней назад им прислали запечатанные конверты; сегодня утром они взломали печати с орлом и свастикой и вытащили из конвертов списки. Это – списки их бывших товарищей, с которыми они когда-то сражались бок о бок и которых должны теперь арестовать или убить. Они нашли в этих списках фамилии уважаемых людей, отмеченных наградами, которых они должны отвезти в концлагеря или сделать так, чтобы они исчезли в лесу или утонули в болоте. Люди Гейдриха преследуют свою добычу группами по два или три человека, неумолимые, никому не известные. Они стучатся в двери, называя себя торговцами вразнос, а когда им открывают, сразу же открывают огонь – безо всяких объяснений и угрызений совести. Они и вправду самые настоящие торговцы, эти вышколенные, не знающие жалости агенты СС и СД – коммивояжеры нового рейха, торговцы смертью, одним из самых распространенных товаров.

В Берлине агенты гестапо получают списки с номерами. Под каждым номером подразумевается тот или иной общественный деятель. Убийство этих лиц без суда и следствия поручено отряду из восемнадцати эсэсовцев под командованием гауптштурмфюрера Гильдиша, бывшего офицера полиции. Приказы Гиммлера, Гейдриха и Геринга кратки и точны. В своем кабинете на Лейпцигерштрассе Геринг с легкостью приговорил врагов режима к смерти. Гильдишу он сказал: «Найдите Клаузенера и убейте его». Гауптштурмфюрер щелкнул каблуками и отправился в министерство связи на поиски руководителя католической организации. Пока агенты в ливреях приносят Герингу и Гиммлеру бутерброды и напитки, агенты гестапо кладут рядом с бутылками пива маленькие белые полоски бумаги, на которых написаны фамилии людей, которых они арестовали или отвезли в Лихтерфельдское кадетское училище. Геринг в диком восторге кричит: «Расстрелять их! Расстрелять!»

В эту минуту во дворец Геринга входит Гизевиус. Его поражает царящая здесь атмосфера. «Мое горло неожиданно сжал спазм, – вспоминает он, – я вдохнул воздух, насыщенный ненавистью и напряжением, воздух гражданской войны и, в первую очередь, крови – целых рек крови. На всех лицах, начиная с часовых и кончая обыкновенными ординарцами, лежала печать понимания того, что в стране происходит что-то ужасное».

В приемную Геринга, где все еще сидит дрожащий от ужаса Каше, вталкивают еще одну группу арестованных. Зубы офицера СА стучат от страха под холодным взглядом охраняющего его эсэсовца. Вызванный по телефону Каше, ни о чем не подозревая, явился во дворец и был встречен потоком оскорблений. Геринг обозвал его «гомосексуальной свиньей» и сказал, что его расстреляют. Встревоженные Гизевиус и Небе встретились у кабинета Геринга. «Мы приветствовали друг друга, – вспоминает Гизевиус, – как обычно – крепким рукопожатием и подмигиванием». Небе сообщает другу, что ему удалось узнать, несколькими намеренно бесстрастными фразами: «Первые жертвы, которых должны расстрелять, уже находятся в лагерях или подвалах гестапо». Еще в министерстве Гизевиус узнал, что большинство руководителей СА уже арестованы или скоро будут арестованы. Среди них «фрейлейн» Шмидт, адъютант Хайнеса, Герт, Сандер и Фосс. Первыми взяли людей Карла Эрнста. Сейчас они находятся в Лихтерфельде, а может быть, уже мертвы и их тела лежат на камнях плаца, отполированного многими поколениями курсантов, которые маршировали здесь под выкрики прусских сержантов.

Гизевиус смотрит и слушает. Все люди, непосредственно не занятые в операции, не могут не испытывать тревоги. Всем ясно, что началось крупномасштабное сведение счетов, а Гизевиус в свое время имел несколько стычек с Гейдрихом и гестапо. «Я ощущал запах опасности, – позже вспоминал он, – и посчитал, что в эти жаркие июньские дни надо будет избегать разговоров один на один. Кроме того, я решил, что мне надо находиться среди тех людей, которые могут меня спасти, если возникнет такая необходимость. Поэтому я держался поближе к Далюегу». Но Далюег и сам боялся, и Небе тоже – он считал вполне вероятным, что к концу дня будет убит, как сообщник.

Напуганы и Папен с Чиршским, ибо убийцы уже наносят свои удары. Приехав в Канцелярию вице-канцлера, они увидели, что ее наводнили агенты гестапо, и поняли, что их вызывали к Герингу для того, чтобы его люди смогли без помех оккупировать здание. Направляясь в кабинет Папена, они прошли через кабинет Чиршского, в котором был проведен обыск. Об этом свидетельствовал царивший там беспорядок: ящики стола были выдвинуты, а на полу валялись бумаги. Обыск был сделан очень грубо, и люди Гиммлера с торжествующими наглыми улыбками все еще были здесь. Они даже установили в кабинете пулемет. Один из сотрудников отдела кадров сообщает Папену, что Герберт Бозе, один из ближайших помощников вице-канцлера, написавший вместе с Юнгом Марбургскую речь, был убит за несколько минут до их прихода. В здание вошли два человека в черном, которые заявили, что хотят видеть Бозе, а когда он подошел к двери, молча застрелили его и ушли, оставив тело в кабинете. У двери стоит эсэсовец, который никого не пропускает внутрь. Когда Папен спросил, за что убили Бозе, ему ответили, что он оказал сопротивление полиции.

Неожиданно раздается взрыв. Это агенты гестапо взорвали замки на толстых сейфах в подвале (раньше в здании Канцелярии располагался банк), надеясь найти документы, компрометирующие вице-канцлера и его сотрудников. Несколько минут спустя агенты СД арестовывают Чиршского. Он обменивается с вице-канцлером долгим рукопожатием, после чего его уводят. Это третий арест среди коллег Папена. Когда Чиршский, в сопровождении двух эсэсовцев, спускается по лестнице, появляются двое полицейских (на этот раз это люди Геринга) и заявляют, что пришли арестовывать Чиршского.

«Меня уже успели арестовать, – говорит тот, показывая на эсэсовцев. – Уладьте это дело между собой, господа». И с презрительной усмешкой ждет их решения.

Наконец эсэсовцы отвозят его в гестапо в своей машине, а люди Геринга едут за ними по пятам. Таким образом, операция, продуманная и просчитанная заранее, допускает сбои и несогласования, что позволило некоторым людям чудом избежать смерти, а другие погибли по ошибке, поскольку все руководители заговора преследуют свои собственные интересы, а также имеют своих собственных врагов и протеже, которым сохранили жизнь в надежде на то, что они окажутся полезными в будущем.

Поэтому-то Геринг и не разрешает арестовать Папена. Вице-канцлера под охраной отделения эсэсовцев провожают до дома. «Телефон был отключен, – вспоминает Папен, – а в своей гостиной я обнаружил капитана полиции, в чьи обязанности входило обеспечение моей полной изоляции. Он сказал, что мне запрещено поддерживать контакт с окружающим миром и принимать посетителей». На самом деле офицера приставили к Папену для того, чтобы его не убили люди Гиммлера. Ему разрешено выдать вице-канцлера только тому, кто предъявит официальный ордер на арест, подписанный лично Герингом. Папен находился под домашним арестом вместе со своим сыном в течение трех дней, охраняемый эсэсовцами, которые никого к нему не допускали. Это сохранило Папену жизнь. Геринг сберег его в обмен на те услуги, которые тот ему оказал, а еще потому, что Папен был личным другом Гинденбурга, и вице-канцлер это знал. «Между мною и убийцами встал один человек – Геринг».

Но таких, кто благодарен Герингу, мало. Наоборот, его внимание в то утро означает смерть для очень многих, смерть, настигающую как античный рок – слепой и неумолимый. Геринг ликвидирует всех, кто его раздражает, или тех, чья жизнь каким-нибудь образом может ему угрожать. Гиммлер и Гейдрих ведут себя точно так же, и список жертв растет очень быстро. Тот факт, что человек давно уже оставил политику и отказался от всех своих притязаний в этой области, не имел никакого значения. Нацисты не умеют прощать. Лидеры рейха не могут полагаться на случай. Они не верят в наивные сказочки идеалистов и считают, что мертвый враг, в отличие от живого, уж ничем не сможет им навредить.

Грегор Штрассер, бывший близкий друг Гитлера и создатель нацистской партии, в ту субботу обедал дома с семьей. И хотя его имя часто упоминалось в последние несколько недель и, если верить слухам, он где-то в середине июня встречался с Гитлером, он на самом деле давно уже отошел от активной деятельности. Но это только усугубило его вину. В дверь звонят. Он открывает ее и видит восемь человек с револьверами в руках. Произнеся всего одно слово: «гестапо», Штрассера уволакивают, не дав ему возможности даже попрощаться с семьей. Утром Чиршский, которого, прежде чем отправить в Дахау, в окружении эсэсовцев ведут на допрос, встречается со Штрассером в здании гестапо на Принц-Альбрехт-штрассе, 8.

Почти час дня. На Вильгельмплац продавец сигар стоит рядом со своей тележкой. Это самое лучшее время для торговли. У чиновников министерств обеденный перерыв, и они гуляют по площади. Вскоре им захочется выкурить сигару, расслабиться и ощутить эйфорию от воздействия табака. Люди болтают о своих делах и планах на завтрашний день. Многие уже закончили работу, но решили еще немного побыть с друзьями.

В нескольких сотнях метров от площади гауптштурмфюрер СС Гильдиш, зашедший в министерство связи, спрашивает, где находится кабинет директора Клаузенера. Часовые, немного поколебавшись, сообщают ему. Он поднимается по лестнице и в коридоре проходит мимо Клаузенера, который ходил мыть руки. Увидев Гильдиша, Клаузенер, вероятно, почувствовал опасность. В кабинете доктора Отмара Фесслера этажом выше раздается телефонный звонок. Фесслер удивлен: кто это звонит ему в такое время? Это Клаузенер, голос которого звучит встревоженно. «Спуститесь ко мне, пожалуйста, прямо сейчас», – просит он Фесслера и вешает трубку. Фесслер, крайне удивленный, встает, чтобы идти к шефу, но уже поздно. Гильдиш входит в кабинет Клаузенера. Директор Организации католического действия с изумлением слышит, что он арестован. Он поворачивается к шкафу, чтобы достать шляпу, и в этот момент Гильдиш стреляет ему в голову. Пока по полу медленно растекается кровь, Гильдиш звонит Гейдриху, кратко докладывает ему, что задание выполнено, и спрашивает, какие будут еще указания. Они очень просты: сделать так, чтобы все подумали, что Клаузенер сам застрелился. Гауптштурмфюрер вкладывает свой револьвер в правую руку убитого и вызывает эсэсовцев, которые сопровождали его до здания министерства, а теперь ждут внизу. Через несколько минут двое молодых милиционеров в черной форме занимают пост у кабинета Клаузенера, никого туда не впуская. Гильдиш спокойно уходит, даже не оглянувшись. Он слышит, как какой-то чиновник в ужасе говорит Фесслеру, который спросил его, что случилось: «Господин директор покончил с собой – он только что выстрелил в себя из револьвера!» Бесстрастные и неподвижные, эсэсовцы стоят у входа в кабинет – они ничего не видели и не слышали.

Прошло всего пятнадцать минут. Гауптштурмфюрер СС Гильдиш работает быстро и точно. Выполнив одно задание, он тут же возвращается во дворец Геринга и рапортует, что готов к выполнению следующего. Атмосфера здесь по-прежнему тяжелая и напряженная. Геринг орет: «Расстрелять его!» И майор полиции Якоби бежит через комнату, крича эсэсовцам, чтобы они немедленно арестовали Пауля Шульца, друга Штрассера, одного из старейших членов партии, которого не смогли найти, хотя его имя было внесено в список намеченных жертв. В гостиной между центральным коммутатором и кабинетом Геринга непрерывно снуют адъютанты.

В это время в городе уже начинают догадываться, что происходит нечто из ряда вон выходящее, – сотрудники министерств, посольств и иностранные журналисты звонят, чтобы выяснить, что случилось.

С одиннадцати часов жители богатого района Берлина, расположенного между Тиргартеном и Кенигин-Августа-штрассе, улицами, тянущимися по берегам тихого, живописного канала, стали проявлять беспокойство. Район оказался в самой настоящей осаде. Полиция Геринга установила пулеметы на углу Тиргартенштрассе и Штандартенштрассе и закрыла ее для движения. Это тихая, спокойная улица, которая в своей середине пересекает такую же тихую площадь с красивой Матфейкирхе в центре. В северной части рядом с Тиргартеном стоит здание Генерального штаба СА. Здание окружено, занято и обыскивается гестаповцами, эсэсовцами и людьми Геринга.

На той же самой улице, позади небольшого палисадника, расположены дом Рема, штаб-квартира организации «Стальной шлем», а также французское консульство и итальянское посольство. Французский консул пытается понять, что происходит, и звонит в посольство, надеясь получить побольше информации. Но Андре Франсуа-Понсе с 15 июня находится в Париже, в отпуске. Консул может сделать только одно – послать срочные телеграммы. Люди в соседних зданиях тоже с изумлением смотрят на улицу. Из окон итальянского посольства дипломаты видят пулеметы, устанавливаемые на тротуаре у входа в дом Рема. Синьора Черутти, жена посла, так и сыплет вопросами, ведь после обеда у нее прием. Пропустят ли ее гостей через заслоны на дорогах? Она звонит в министерство иностранных дел, но ни Государственный секретарь по иностранным делам господин фон Бюлов, ни глава протокола господин фон Бассевиц ничего не могут ей ответить. Они сами ничего не знают. Иностранные журналисты тоже задают вопросы. Одни говорят, что видели, как полиция обыскивала дом Рема, что самого Папена тоже арестуют, что многих высокопоставленных чиновников застрелили прямо в их служебных кабинетах. Журналисты обращаются к Ашману, руководителю министерской пресс-службы, но и он ничего не знает. Перед лицом стремительно разворачивающихся событий и потока вопросов дипломаты с Вильгельмштрассе вынуждены признать, что происходят очень серьезные события и в Берлине началась кровавая резня, но ни ее размеров, ни целей никто еще не знает. Известно только одно – резня эта грубая и безжалостная, она не подчиняется никаким законам; смерть может настичь каждого, кто принадлежит к оппозиции, невзирая на его положение и прошлые заслуги; значительное число штурмовиков и консерваторов уже пали от рук убийц.

Время приближается к одиннадцати часам. Генерал Курт фон Шлейхер работает в своем кабинете на первом этаже. Сидя за столом, он хорошо видит не только всю Грибницзеештрассе, но и само озеро Грибницзее, которое является одним из достопримечательностей Нейбабельсберга. Сегодня на нем много лодок, белые и оранжевые паруса выделяются яркими пятнами на фоне воды и зеленых полей и садов. Здесь, в Нейбабельсберге, перед роскошными виллами директоров компаний и высокопоставленных правительственных чиновников, которые обладают деньгами и могуществом, сохранились еще зеленые лужайки. Курт фон Шлейхер свой в этом кругу – бывший рейхсканцлер и близкий друг президента Гинденбурга, с которым служил в одном полку. После прихода к власти Гитлера ему пришлось уйти в тень. Несколько дней назад он вернулся из путешествия со своей молодой женой и уже устраивает приемы «чисто светского характера», как уверяет он своих доброжелателей, которые спрашивают его, кого он туда приглашает. Его друзьям совсем не нравится, что он снова хочет вернуться в большую политику. Но Курт фон Шлейхер по натуре своей игрок, он никак не может забыть вкус власти и то возбуждение, которое дают уважение людей и интриги. Шлейхеру льстит, когда ему приглушенным голосом говорят, что его «держат в резерве для нации». Однако недостатка в предостережениях и советах вести себя осторожней тоже нет. Вчера вечером, 29 июня, ему позвонил друг его юности, с которым они учились в одном военном училище. На Бендлерштрассе, сообщил он, ходят слухи о союзе между Шлейхером и Ремом. Офицер уточняет: ближайшие дни будут очень опасными для Шлейхера.

Своей встревоженной жене Шлейхер отвечает, что он уже несколько месяцев не встречался с Ремом и что все эти слухи – ерунда.

Мария Гюнтель, горничная, хорошо запомнила тот вечер. Она открыла большую раздвижную дверь, ведущую из столовой в кабинет генерала. Шлейхер и его жена сидели на кожаном диване, и, подавая им послеобеденные напитки, Мария слышала, как Курт фон Шлейхер шутил по поводу слухов и страхов, которые одолевают офицеров с Бендлерштрассе, осторожных и робких, словно институтки.

Сегодня утром Шлейхер сидит в кабинете, глядя на Грибницзеештрассе, залитую ярким солнечным светом. Последний прогноз по радио обещал тридцатиградусную жару в Берлине, потом диктор прочитал большие отрывки из статьи генерала Бломберга, утверждавшего, что рейхсвер сохранит верность Гитлеру. Эти заявления раздражали Шлейхера. Он никогда не любил «резинового льва», его бесило услужливое и подобострастное отношение Бломберга к фюреру и те способы, которыми он выжил Шлейхера из военного министерства.

В эту минуту звонит телефон. Это старый, еще со времен войны, друг Шлейхера, который решил поприветствовать его после возвращения из путешествия. Несколько минут они беседуют. Шлейхер рассказывает о дорожном происшествии, которое чуть не стоило ему жизни. Потом он просит извинить его, объясняя, что звонят в дверь. В прихожей Мария Гюнтель открывает окошечко у входной двери и видит пятерых мужчин в длинных плащах. У двери стоит черная машина.

– Мы хотели бы поговорить с генералом Шлейхером.

Голос звучит властно – так разговаривают только представители власти, – и с ним не поспоришь. Горничная в сомнении приоткрывает дверь. Но еще до того, как Мария успевает понять, что произошло, дверь резко распахивается, и она оказывается прижатой к стене одним из мужчин. Другие проходят прямо в кабинет генерала. На другом конце провода собеседник Шлейхера слышит стук, означающий, что трубку положили на стол. Он слышит отдаленные, но очень четкие слова Шлейхера: «Да, я – генерал Шлейхер». И тут же раздаются пистолетные выстрелы, после чего в трубке слышатся гудки отбоя.

Пораженная и испуганная Мария Гюнтель входит в комнату. Шлейхер, со слегка согнутыми ногами, лежит на ковре. На правой стороне его шеи ясно видна рана, а на левой стороне спины – еще несколько. Он лежит ничком, как будто, неожиданно узнав своих посетителей, понял, зачем они явились, и попытался спастись. Неожиданно раздается крик фрау фон Шлейхер, вышедшей из соседней столовой. Убийцы еще держат в руках револьверы. Молодая женщина идет к ним, не отрывая взгляда от тела мужа. Она снова вскрикивает, но ее крик заглушает сухой треск выстрела. Она падает мертвой. Мария Гюнтель замирает в дверях от ужаса. Один из убийц подходит к ней: «Не бойтесь, фрейлейн. Мы вас не тронем...»

Остальные быстро обыскивают кабинет генерала и затем, не говоря ни слова, покидают дом, не потрудившись даже закрыть дверь в кабинет. Мария так и осталась стоять в дверях, глядя расширенными от ужаса глазами на тела фрау Шлейхер и ее мужа, лежащие на залитом кровью ковре.

Служанка, прятавшаяся на третьем этаже, спускается вниз и находит горничную сидящей неподвижно, закрыв лицо ладонями. Девушка звонит в полицию.

В дом Шлейхера является сам префект, а следователи собирают улики. В министерстве внутренних дел префект сообщает о смерти Шлейхера Гизевиусу. Далюег звонит Герингу и Гиммлеру. Но едва он расстается с Гизевиусом, новый телефонный звонок из Потсдама сообщает ему, что префект получил приказание, которое предписывает ему писать отчет следующего содержания: генерал Шлейхер, замешанный в заговоре Рема, оказал сопротивление агентам гестапо, когда они явились его арестовывать. Началась свалка, в результате Шлейхер и его жена были убиты. Следствие закрыто, а следователи уже опечатывают кабинет бывшего рейхсканцлера. На вилле стоит тишина. У входной двери поставлен полицейский. Горничная по-прежнему сидит на своем месте. Она – единственный свидетель убийства.

Несколько месяцев спустя было обнаружено ее безжизненное тело. Она покончила с собой, по-видимому, от отчаяния и страха. Как бы то ни было, пресса не стала обсуждать это самоубийство. В Третьем рейхе никто не хочет знать о таких вещах. Никто не хочет вспоминать страшную смерть генерала фон Шлейхера и его жены, которая произошла субботним утром 30 июня 1934 года на их спокойной, уютной вилле в Нейбабельсберге.

ГЛАВА 4

Суббота 30 июня 1934 года

Мюнхен

В Мюнхене, как и в Берлине, жарко. В Мюнхене, как и в Берлине, распоясались убийцы. В центре города по улицам быстро проезжают черные машины, водители которых не обращают внимания на красный свет. Неожиданно дверца какой-нибудь из них распахивается, из нее выпрыгивают эсэсовцы и открывают огонь. Офицеры СА, консерваторы или чьи-нибудь старые враги падают мертвыми.

У подъезда к вилле Риттера фон Кара останавливаются две машины. Кар уже давно забросил политику, и теперь от него осталась только тень того человека, который в ноябре 1923 года сумел обмануть Гитлера и спастись. Именно из-за него, Риттера фон Кара, и провалился тогда Мюнхенский путч. В дверь его виллы звонят. Нет еще и десяти часов. Фон Кар в халате открывает дверь – на улице стоят три человека. Не говоря ни слова, они хватают его и затаскивают в машину. Они действуют так решительно, что фон Кар почти не сопротивляется. Не человеческие руки, а жестокое возмездие торжествующего нацизма тащит его в застенок. На улицах прохожие отворачиваются, делая вид, что ничего необычного не происходит. День стоит прекрасный, и в голубом небе светит яркое солнце. Сегодня днем набитые до отказа поезда отвезут семьи мюнхенцев на озера Баварии, где они проведут выходные. Так стоит ли беспокоиться о судьбе Риттера фон Кара, семидесятитрехлетнего старика, чье тело, изрубленное топором, будет через несколько дней валяться в грязи Дахау?

В той же самой грязи в нескольких метрах от него будет лежать другое тело. Этот мужчина убит выстрелом в сердце, пулей 7,65 миллиметра – такой калибр имеет оружие эсэсовцев, – кроме того, у него сломан позвоночник. Полиция без труда опознала труп – это было тело Бернхардта Штемпфле, имевшего когда-то несчастье быть близким другом Гитлера. В 1924 – 1925 годах Штемпфле, ярый антисемит, обладавший бойким пером, был редактором небольшого еженедельника в Мизбахе, который яростно нападал на евреев. Он читал корректуру «Майн кампф», переписал несколько абзацев, подправил стиль и углубил мысль. Когда книга стала библией нацизма, Гитлер не смог простить ему этих правок. Штемпфле был также в курсе амурных дел фюрера. Он знал, что Гитлер обожал Гели Раубаль, одну из дочерей своей сводной сестры, и превратил ее жизнь в ад своей патологической ревностью. Утром 17 сентября 1931 года Гели покончила с собой. После ее смерти Гитлер погрузился в глубокую депрессию, от которой оправился с большим трудом. Обстоятельства смерти Гели Раубаль публике не сообщались. Но Штемпфле они были известны. Он знал слишком много. Как бывший член ордена хиронимитов, он понимал, что его жизнь в опасности, и попытался исчезнуть. Но ему это не удалось. Сегодня утром убийцы нашли его и отвезли в Дахау. У Гитлера и других нацистских лидеров долгая память. Им нужно избавиться от своего прошлого, убедиться, что все свидетели, которые могут пролить на него свет, убраны. Мертвый свидетель лучше живого, лучше ошибиться, чем недоглядеть, лучше убить невиновного, чем упустить врага. Фрау Шмидт убедилась в этом на своем собственном примере. Услышав звонок, она открывает дверь. Четыре господина говорят, что хотят видеть ее мужа. Фрау Шмидт удивлена – она не знает этих людей, они совсем не похожи на обычных посетителей этого дома – музыкантов, журналистов, профессоров. Вильгельм Эдуард Шмидт – знаменитый музыкальный критик, уважаемый даже в Берлине. Сам Геринг, говорят, восхищается его статьями в «Мюнхенер нейсте нахрихтен».

Трое детей Шмидта окружают мать. Из гостиной доносятся звуки музыки – Шмидт играет на виолончели. Один из гостей настаивает, и фрау Шмидт идет, чтобы позвать мужа. Он входит, улыбаясь, и не успевает даже рта открыть, чтобы спросить, что от него хотят эти люди, как они хватают его и уводят с собой. Его жена, остолбенев, смотрит ему вслед, не понимая, что в их тихую, наполненную искусством жизнь ворвалась сама История. Вильгельм Эдуард Шмидт никогда не интересовался политикой, но она-то его и сгубила. Эсэсовцы и гестаповцы искали мюнхенского доктора, друга Отто Штрассера, Людвига Шмитта, но не смогли найти и тогда решили арестовать Вильгельма Шмидта, надеясь, что в суматохе никто не заметит подмены. Через несколько дней фрау Шмидт получит из Дахау гроб с телом мужа. Эсэсовцы, чтобы загладить свою вину, обязались выплачивать ей пенсию за погибшего мужа, и никак не могли понять, почему она отказалась. Для Черной гвардии ведь все равно – одной жизнью меньше, одной больше, какая, в сущности, разница? Так прошло последнее утро июня 1934 года.

Пока эсэсовцы в Мюнхене гоняются за своими жертвами, Гитлер все еще находится в Коричневом доме на Бринерштрассе. Весть о смерти Штрассера поражает его, словно удар грома.

Один из эсэсовцев в охране фюрера запомнил его реакцию – она отразилась у фюрера на лице. Но, придя в себя, Гитлер снова начинает говорить.

Он уже давно произносит речь перед штурмовиками, собравшимися в зале, которые слушают его с видом беспомощных животных. Рем, Хейдебрек, Хайнес, Шпрети – руководители, которым они клялись в верности, – теперь брошены в тюрьмы, унижены и оскорблены. Их называют не иначе как гомосексуальными свиньями. И они – штурмовики – должны подчиниться этой силе, словно самые последние трусы. Теперь эти гордецы, которых боялись как огня, эти дебоширы в коричневых рубахах и повязками на рукавах, с орденами и оружием дрожат от страха. Они так долго воевали с беззащитным населением и терроризировали мирных жителей, которые не могли дать им отпора, что совсем разучились давать настоящий отпор. Они испуганы и лишены присутствия духа. И вот теперь, дрожа от возбуждения в своем плаще, перед ними выступает не кто-нибудь, а сам фюрер.

Конечно же они верят ему, и Коричневый дом сотрясается от их громких криков: «Зиг хайль! Зиг хайль! Хайль Гитлер!» Но вот к штурмовикам, резко жестикулируя, подходит Рудольф Гесс. Его лицо сурово – он олицетворяет собой правосудие. «Вы все находитесь под подозрением, – заявляет он. – Так что невинным придется несколько дней пострадать по вине тех, кто вынашивал преступные планы. И пока следствие не установит, какую роль играл каждый из вас, вам придется посидеть под домашним арестом».

Далее выступает офицер СС, стоявший позади Гесса. Всех штурмовиков подвергнут обыску, а потом, если фюрер разрешит, они будут отпущены по домам. Один за другим, не выражая никакого протеста, штурмовики предстают перед эсэсовцами, которые их тщательно обыскивают. Разгром и унижение штурмовиков завершается. Эсэсовцы неумолимы, и длинная очередь хранит полнейшее молчание. Время победных гимнов прошло – или еще не наступило, – речь теперь идет о том, чтобы выжить.

Фюрер выходит из зала. Окна широко раскрыты, но сегодня на Бринерштрассе тихо. За порядком на улице следит рейхсвер, не подпуская никого к Коричневому дому. Гитлер ходит по комнате взад и вперед – его охватила смертельная усталость, он измучен длительным нервным напряжением и недостатком сна. Лутце, Геббельс, партийный судья Бух, Мартин Борман, Зепп Дитрих, Рудольф Гесс, Вагнер, Макс Аман (редактор «Майн кампф» и директор всех партийных изданий) – все они находятся в комнате, все они наблюдают за Гитлером и слушают его речи, самим своим присутствием заставляя его быть непреклонным. Все эти люди – давние враги Рема и СА. И теперь, когда фюрер принял решительные меры, они твердо намерены обеспечить свою будущую безопасность и власть.

Гитлер все ходит по комнате, выкрикивая оскорбления по адресу Рема и лидеров СА и заявляя, что пощады им не будет. Виктор Лутце, ничего не слышавший о заговоре Геринга, Гейдриха и Гиммлера, держится в стороне, удивленный той жестокостью, с какой расправляются с его соратниками. Он и предположить не мог, что этот день завершится гибелью Рема и его людей. Но именно об этом и идет сейчас речь. Рудольф Гесс и Макс Аман спорят, кому из них должна быть предоставлена честь убийства Рема. Фюрер велит им замолчать. Затем прерывающимся голосом диктует Лутце приказ для штурмовиков: «Я требую, чтобы отныне офицеры СА вели себя как люди, а не как грубые, уродливые обезьяны. Я требую от СА беспрекословного подчинения – начиная от высших руководителей и кончая рядовыми штурмовикам. Я больше не позволю руководителям СА устраивать дорогие обеды или принимать на них приглашения».

Голос фюрера повышается, оскорбления в адрес СА сыплются как из рога изобилия. «Во время этих оргий из окон летели бутылки с шампанским! – кричит фюрер. Вдруг он неожиданно вспоминает все сплетни, собранные агентами Гейдриха. – Они разбазаривали деньги партии! Отныне я запрещаю руководителям СА ездить в дорогих автомобилях. И больше никаких обедов с дипломатами».

Лутце молча дописывает эти слова, перечитывает приказ и отдает его фюреру на подпись.

Наступает тишина. Потом Бух, главный судья, от которого Рем сумел ускользнуть в 1932 году, снова спрашивает, какая судьба ожидает руководителей СА, заключенных в Штаделхеймскую тюрьму. «Пристрелите этих собак!» – кричит фюрер. Он берет список, протянутый ему министром внутренних дел Вагнером, и в ярости ставит крестики напротив нескольких фамилий. Перед некоторыми фамилиями рука его замирает – Гитлер раздумывает, стоит ли казнить этого человека. В комнате стоит тишина, слышно лишь, как перо фюрера царапает бумагу. Закончив ставить крестики, Гитлер передает список Зеппу Дитриху.

«Немедленно отправляйтесь в Штаделхейм, – говорит он, – да возьмите с собой шесть человек и офицера СС и расстреляйте этих людей за измену Родине».

Список, на котором фюрер поставил свои значки, был составлен директором тюрьмы, доктором Кохом. Фамилии пяти высокопоставленных офицеров СА помечены в нем крестиками. Зепп Дитрих медленно зачитывает их:

Эдмунд Шмидт, группенфюрер СА, камера 497;

Ганс Иоахим фон Шпрети-Вайлбах, штандартенфюрер СА, камера 501;

Ганс Петер фон Хейдебрек, группенфюрер СА, камера 502;

Ганс Хайн, группенфюрер СА, камера 503;

Август Шнейдгубер, обергруппенфюрер СА, мюнхенский полицейский префект, камера 504.

Фюрер сухо добавляет: «Рема я пощадил за его прошлые заслуги».

В последний момент Гитлер все-таки дрогнул. Что это – политический расчет, принцип, макиавеллиевское чувство баланса, заставляющее его придержать козырную карту, чтобы держать в подчинении другие политические группировки, или просто благодарность капитану Рему, который помог ему сделать первые политические шаги в Мюнхене? Но, каковы бы ни были причины, Бух, Геббельс и Борман недовольны милосердием, проявленным Гитлером по отношению к Рему. Он снова избежал расплаты, а пока он жив, фюрер может в любую минуту изменить свой курс. Только смерть Рема обеспечит им всем спокойное будущее. Они должны добиться его смерти, чего бы им это ни стоило. Но сейчас надо подчиниться решению фюрера и удовлетвориться тем, что Рем сидит в тюрьме, и предупредить Гейдриха, Геринга и Гиммлера в Берлине. Необходимо выждать, принять то, что предлагает фюрер, – казнить пятерых лидеров СА, находящихся в Штаделхеймской тюрьме.

Руководители СА ждут в камерах решения своей судьбы. Несмотря на яростные крики фюрера, несмотря на оскорбления, которыми он их осыпал, и на презрение эсэсовцев, они не могут поверить, что скоро умрут, – ведь власть по-прежнему в руках Гитлера, а сами они облачены в форму со знаками отличия, означающими, что они – представители власти и олицетворяют собой силу и мощь. В камеры проникают солнечные лучи. Умереть? Какая чушь!

К пяти часам вечера в тюрьму приезжает Зепп Дитрих. Его краткие приказы исполняются мгновенно. Пока он поднимается на второй этаж тюрьмы, во двор выходят шесть сержантов СС. Двор в эти часы находится в тени, которую отбрасывают высокие серые каменные стены тюрьмы. Офицер СС приказывает сержантам проверить оружие и выстроиться в десяти метрах от стены. Дитрих уже вошел в кабинет Коха и протягивает ему список заключенных, приговоренных Гитлером к смерти. Кох колеблется, губы его трясутся. С самого утра он испытывает страх – мир перевернулся, и он осознал, как тонка нить человеческой жизни и как легко ее оборвать. Он боится принимать решения, боится и подчиниться приказу, и не подчиниться ему. Он воспитан в глубочайшем уважении к порядку и заявляет Дитриху, что на списке осужденных нет подписи. Поэтому он не может выдать их Дитриху. Группенфюрер молча берет назад список и возвращается на машине в Коричневый дом. Наверное, он тоже хочет снять с себя ответственность. В Коричневом доме министр Вагнер без колебаний подписывает список, и отсрочка, дарованная офицерам СА, заканчивается.

Расстрельная команда уже стоит в пустом тюремном дворе. Зепп в сопровождении двух эсэсовцев подходит к первой камере. Услышав сухой щелчок ключа в замке, заключенный в ней штурмовик встает. Дитрих салютует ему и произносит: «Фюрер приговорил тебя к смерти за измену рейху. Хайль Гитлер!» Два эсэсовца выводят заключенного, и тот, вчера еще могущественный человек, распоряжавшийся жизнью и судьбой других людей, идет за ним по коридору во двор. Вскоре он уже стоит спиной к стене и, быть может, смотрит на солнечные блики, которые играют на стеклах кабинетов на втором этаже, а в это время звучат команды. «По приказу фюрера, – кричит офицер СС, возглавляющий расстрельную команду, – ружья на изготовку, целься, пли!» Убитый падает.

Во всех камерах услышали звуки выстрелов. Кошмар превратился в реальность.

Когда Дитрих появляется в камере обергруппенфюрера Шнейдгубера, тот кричит ему:

– Товарищ Зепп, это же безумие! Мы ни в чем не виноваты.

Но группенфюрер отвечает ему:

– Фюрер приговорил вас к смерти за измену рейху. Хайль Гитлер!

Однако решимость Дитриха покончить с врагами рейха не спасает его отвращения, которое он испытывает от всей этой процедуры. Позже он вспоминал: «Еще до того, как дело дошло до расстрела Шнейдгубера, меня стало мутить, и я уехал». Но во дворе тюрьмы еще несколько раз слышался крик: «По приказу фюрера. Ружья на изготовку, целься, пли!» И в сгущавшихся над городом сумерках на тюремный двор падало еще одно мертвое тело.

Зепп Дитрих вернулся в Коричневый дом, чтобы отчитаться о выполнении задания.

– Изменники понесли заслуженное наказание, – рапортует он Гитлеру.

Фюрер, погрузившись в молчание, сначала кажется напуганным, но потом к нему возвращаются гнев и самоуверенность. Он заявляет, что хочет поговорить со штурмовиками.

Когда объявляют о приходе Гитлера, штурмовики, запертые в одной из больших комнат, приветствуют его громкими криками «Ура!». Фюрер построил свою речь очень умно.

– Ваши руководители предали вас! – кричит он. – Вы сражались на передовой, а они в это время предавались разврату, купались в роскоши, обедали в дорогих ресторанах.

Штурмовики молчат, понимая, что фюрер дает им возможность отмежеваться от своих лидеров, отказаться от них. Он продолжает:

– Теперь необходимо решить, с кем вы – со мной или с теми, кто предал вас и использовал для того, чтобы обеспечить себе комфортную жизнь. Теперь у вас будет новый руководитель – Лутце. Ждите, когда он сообщит вам мои новые приказы.

Лутце выходит вперед и кричит: «Хайль Гитлер!» Крик подхватывают все собравшиеся, а Лутце запевает «Песню о Хорсте Весселе». Гитлер стоит, сложив на груди руки, и смотрит на штурмовиков – людей, которые только что отринули свое прошлое. Когда он уходит, Лутце объявляет, что штурмовики могут расходиться по домам.

– Вы сейчас поодиночке пойдете к себе домой и снимете там свою форму. Не вмешивайтесь в события до тех пор, пока вам не сообщат, что СА реорганизованы и снова объединены.

За исключением тех, кого задержали эсэсовцы, всем было разрешено вернуться домой. Молча, один за другим, они выходят на залитые солнцем улицы Мюнхена. Прохожие с удивлением оглядываются на них – куда делся их вызывающий, воинственный вид, с которым они выступали в дни своего триумфа. Теперь же они плетутся с видом людей, потерпевших сокрушительное поражение и мечтающих, чтобы никто не обращал на них внимания. Солдаты и офицеры рейхсвера, охраняющие здание штаб-квартиры партии, кажется, совсем не замечают этих коричневорубашечников, которые еще вчера считали, что смогут возглавить вечную и непобедимую германскую армию.

Через несколько минут раздается приказ о снятии оцепления с Бринерштрассе; рейхсвер прекращает осаду Коричневого дома, и на улице восстанавливается обычное движение. Рядом со зданием партии осталось лишь несколько эсэсовцев, они будут находиться здесь до 19.30, когда Гитлер в сопровождении Геббельса и Зеппа Дитриха отправится на аэродром, чтобы улететь в Берлин. В столице Баварии делать больше нечего – хребет СА сломан, штурмовики поставлены на колени, а их руководители казнены или сидят по тюрьмам. Остался только старый товарищ, Рем, лежащий сейчас в камере Штаделхеймской тюрьмы, и грудь его, покрытая шрамами, тяжело вздымается. Гитлер в момент сомнения даровал ему отсрочку, которые многие лидеры нацистов хотят поскорее отменить.

Машины на полной скорости проезжают по улицам Мюнхена, Гитлер и его соратники хранят молчание. Им кажется, что с рассвета прошло много лет, на самом же деле «Юнкерс» фюрера приземлился в аэропорту Мюнхена, куда они едут сейчас, всего пятнадцать часов назад. На аэродроме, еле заметном в сумеречном свете, стоит все тот же неумолчный гул моторов и видны те же самые силуэты, которые движутся к самолетам. Все, за исключением красного закатного неба, точно такое же, какое было и утром, даже легкий ветерок так же пригибает к земле невысокую сухую траву, которая растет между взлетными полосами. Но на самом деле страна стала уже совсем другой. В течение этих пятнадцати часов одни люди распрощались со своей жизнью, а другие ждут смерти.

Вильгельм Эдуард Шмидт уже никогда больше не напишет ни одной критической статьи, а тело фон Кара в ту самую минуту, когда самолет фюрера взлетает, уже валяется в лагерной пыли. Отныне в Третьем рейхе начнется самый настоящий разгул насилия.

В восемь часов вечера, когда самолет фюрера пролетает над Нюрнбергом, а потом поворачивает на Берлин, Мюнхенское пресс-бюро национал-социалистической партии выпускает коммюнике, в котором излагается официальная версия событий. Переданное по радио, оно повергает жителей Мюнхена в изумление – за исключением тех немногих, кого удивило перемещение войск в городе и появление баррикад на Бринерштрассе, никто ни о чем не догадывался. Теперь же диктор радио серьезным тоном сообщает:

«В течение нескольких месяцев отдельные элементы пытались спровоцировать конфликт между СА и государством. Руководитель штаба СА Рем, пользуясь безграничным доверием фюрера, не сделал никакой попытки подавить эти настроения, а, наоборот, только способствовал их усилению. Его извращенные вкусы (о которых слишком хорошо известно всем) так сильно усугубили положение, что фюрер стал испытывать сильные угрызения совести. Вчера ночью, в два часа, фюрер приехал в Мюнхен и приказал немедленно арестовать и поместить в тюрьму тех руководителей СА, которые скомпрометировали себя особенно сильно. Во время арестов наблюдались такие отвратительные с точки зрения морали сцены, что для жалости не осталось места. Некоторых руководителей СА застали вместе с молодыми людьми, страдавшими различными извращениями – один из них был пойман и арестован в совершенно неприличном положении. – Диктор делает паузу, а потом с еще большим нажимом продолжает: – Фюрер велел вскрыть этот нарыв и безо всякой жалости удалить его. Он не собирается больше допускать, чтобы на глазах у миллионов добропорядочных людей процветали уродливые, нездоровые страсти. Фюрер поручил Герингу очистить Берлин и, в особенности, избавить его от реакционных сторонников этого политического заговора».

Добропорядочные люди Мюнхена слушают эту речь молча, с суровым выражением лица, негодуя по поводу извращенцев, опозоривших немецкий рейх. Они рады, что фюрер оказался таким дальновидным и решительным и без сожаления порвал с этими людьми, невзирая на то что они были его старыми товарищами. Добропорядочные люди испытывают чувство удовлетворения, пакуя свои вещи. Завтра, 1 июля, начинается время отпусков. В Дахау забивают гвозди в гроб Вильгельма Эдуарда Шмидта, музыкального критика, а в Штаделхеймской тюрьме собирают тела расстрелянных офицеров СА. Добропорядочные люди ничего не знают об этом. По радио хор гитлерюгенда исполняет «Песню о Хорсте Весселе».

ГЛАВА 5

Суббота 30 июня 1934 года

Мюнхен, Глейвиц, Бреслау, Бремен...

Ранний вечер в Мюнхене мягок и тих. В обширных парках, Английском и Старом ботаническом саду, расположенном рядом с Центральным вокзалом, гуляющих сегодня гораздо больше, чем обычно. Молодые люди, собирающиеся идти на концерт баварского ансамбля народной музыки, пьют пиво и смеются. Пивные залы в старом Мюнхене, как всегда в летнее время, заполнены до отказа. В жарких, прокуренных пивных подвальчиках люди поют песни, а официанты выкрикивают заказы. Только большое здание ресторана на Фрауэнплац стоит неосвещенным, вид его вызывает удивление прохожих. Это «Братвурстглекль». На его двери висит объявление, которое гласит, что знаменитый ресторан закрыт в связи с особыми обстоятельствами. Но если он закрыт, то остались еще «Донисль», «Петергоф» или «Ратскеллер» в городской ратуше. В эту теплую июньскую ночь в городе работает много ресторанов и кафе, повсюду рекой льется пиво и царит веселье. Никто не знает, что сегодня после обеда агенты гестапо забрали господина Центнера, владельца «Братвурстглекля», главного официанта и еще одного официанта. С тех пор их никто не видел, а полиция закрыла ресторан. Никто, кроме Центнера и его подчиненных, не знает, что однажды июньским вечером здесь встречались Рем и Геббельс. Центнер и его официанты уже никому не расскажут об этой встрече – они в Штаделхеймской тюрьме.

В других городах по всему рейху люди, ставшие невольными свидетелями тех или иных событий, стараются поскорее забыть то, что они видели. Во многих городах люди Гиммлера и Гейдриха работают не покладая рук с десяти часов утра. Везде происходит одно и то же – люди с неподвижными лицами в плащах, со шляпами, надвинутыми на глаза, стреляют в людей, которых они оторвали от семей.

В Глейвице, расположенном примерно в 200 километрах от Бреслау, ближе к полудню, когда рабочие покидают фабрики, к одной из них подъезжают черные машины. Убийцы спрашивают, где можно найти Рамшорна, полицейского префекта, члена СА, депутата парламента от нацистской партии и героя прошедшей войны. Агенты гестапо врываются, сметают охрану и стреляют в Рамшорна, который только что встал из-за стола. Он падает на ковер, как и Шлейхер в Берлине, как и Клаузенер.

В Штеттине посланцы Гиммлера сначала заходят в кафе «Веберсбергер» на Парадерплац. Посидев там и выпив пивка, они отправляются в штаб-квартиру гестапо, где арестовывают Хоффмана, местного руководителя гестапо, садиста и насильника, от которого рейхсфюрер СС решил избавиться.

В Кенигсберге, в серый балтийский денек, агенты хватают графа Хохберга, руководителя СС. Словом, под шумок убирают всех, кто мешает, – не важно, к какой организации принадлежит жертва, главное, что ее велено убрать. Достаточно, чтобы ее имя было внесено в списки, составленные организаторами операции. В одних случаях обреченного вывозят в лес и приказывают бежать, а шесть солдат прицеливаются и стреляют. Некоторым удалось таким образом спастись – их не убили, а только ранили. Так произошло с Паулем Шульцем в Потсдамском лесу. В ряде округов арестов и убийств совсем немного – в Тюрингии полиция и СС удовлетворились тем, что арестовали нескольких руководителей СА и отправили их в тюрьму или в Дахау. Они вернутся оттуда исхудавшими, с обритыми наголо головами и страхом, застывшим в ввалившихся глазах.

А в Берлине Гейдрих снова рассылает своих сыщиков и убийц – он пользуется возможностью избавить рейх от врагов. Он звонит по телефону, настаивает, отдает все новые и новые приказы. Он лично руководит операцией из штаб-квартиры гестапо на Принц-Альбрехт-штрассе, заполняя карточки, которые его агенты отвозят Герингу и Гиммлеру на Лейпцигерплац. На карточках указывается номер и одно только слово – расстрелян, арестован или разыскивается. Так Геринг и Гиммлер узнают, какая судьба постигла их бывших друзей или коллег. Центральный коммутатор гестапо непрерывно посылает приказы руководителям на местах – Гейдрих не дает убийцам ни минуты передышки. Убрав одного осужденного, они тут же отправляются убивать другого. С субботы 30 июня по понедельник 2 июля с Принц-Альбрехт-штрассе было сделано 7200 звонков. Впрочем, одной из намеченных жертв удалось спастись – банкир Регенданц, организовавший встречу Рема с Франсуа-Понсе, давно уже умевший летать, был тайно предупрежден и в субботу утром улетел на своем самолете в Англию.

Но в основном гестапо и СС настигают свои жертвы. В Берлине убит адвокат, имевший наглость выступать против Макса Амана, убит также доктор Эрвин Вилен, штандартенфюрер СА, соперник доктора, служившего в СС. Распрощались с жизнью эсэсовцы Тойфл и Земпах, которые поссорились с Гиммлером. Некоторые жертвы пытаются защищаться. В Бреслау штурмовики открывают огонь по эсэсовцам оберабшнитфюрера Удо фон Войрша, сына генерала рейхсвера, вступившего в СС. Этот инцидент спровоцировал немедленное вмешательство армии. Вокруг Ратхауса и Штадхауса, на Ринге, занимают позиции грузовики рейхсвера, в которых сидят вооруженные до зубов солдаты. Многие жители Бреслау тут же вспомнили времена Добровольческого корпуса и угрозы революции в 1919 – 1921 годах. Но солдатам не пришлось открывать огонь. Фон Войрш и Брюкнер, партийный гаулейтер, сумели подавить сопротивление штурмовиков. Они приказали расстрелять своего старого боевого товарища СА Вехмара. Чтобы отмести от себя возможные обвинения в пособничестве бунтовщикам, они решают свалить всю вину на евреев. Евреев избивают и подвергают пыткам, а потом, расстреляв, бросают их тела вместе с телами других жертв в реку Одер. Вечером 1 июля руководитель СС Бреслау требует от своих подчиненных новых расстрелов: «Мы должны ликвидировать всех этих свиней». И убийства продолжаются. Убирают не только мужчин, чьи фамилии внесены в списки, но и их жен. Через несколько дней тела погибших всплывут на поверхность реки.

Эсэсовцы разыскивают свои жертвы даже в тюрьмах, где некоторые из них просидели уже несколько месяцев. Они настигают их даже в концлагерях и подвергают пыткам, а потом расстреливают. Так погиб писатель Эрих Мюхсам, член правительства Консульской республики в Мюнхене, которая просуществовала очень недолго – 1 мая 1919 года она была уничтожена рейхсвером. И вот пятнадцать лет спустя Мюхсам погибает от рук эсэсовцев, за спиной которых стоит все тот же рейхсвер.

Покончив с врагами, убийцы переходят к расправе над соперниками. Оберабшнитфюрер СС Эрих фон дер Бах-Зелевски организует убийство рейтерфюрера СС Антона Фрайхера фон Хоберга унд Бухвальда. Не важно, что старый вояка не имеет никакого отношения к СА, никого не волнует и то, что убийство происходит на глазах у малолетнего сына Фрайхера. Главное, что честолюбивый Зелевски сможет теперь занять освободившуюся должность Фрайхера. Арест обергруппенфюрера Карла Эрнста освобождает место для другого честолюбивого карьериста.

Эрнст ни о чем не подозревает. Он весь в мечтах о свадебном путешествии на Мадейру. В Бременхафене с восторгом ребенка или недавно разбогатевшего человека, упивающийся своим богатством и красотой невесты, он вместе со своими товарищами из СА осматривает судно «Европа», гордость германского флота. В пятницу в Бремене они праздновали и пили всю ночь напролет. В полдень в субботу в ратуше был устроен банкет, на котором префект полиции пожелал молодоженам «долгих лет жизни на благо Германии». После этого все спели «Песню о Хорсте Весселе».

Время приближается к трем часам дня. В бременском аэропорту приземляется небольшой самолет, прилетевший из Берлина. У его пассажира, гауптштурмфюрера СС Гильдиша, было очень напряженное утро в столице. Теперь Геринг дал ему новое задание. Когда Эрнст покидает ратушу, какой-то штурмовик пытается предупредить его о грозящей опасности. Но Эрнст, упоенный своей властью, банкетом, пением и цветами, в ответ только пожимает плечами. В отеле его ждет Гильдиш со своими агентами. Он арестовывает Эрнста и заявляет, что ему поручено доставить его в Берлин. Эрнст протестует, требует, чтобы ему разрешили позвонить, кричит, что опоздает на пароход, требует, чтобы его доставили к его другу Герингу, к его другу принцу Августу-Вильгельму фон Гогенцоллерну, которого он фамильярно называет принцем Ави. Принц, как и Эрнст, депутат рейхстага, они сидят с ним на одной скамье. Но на Гильдиша его крики не производят никакого впечатления, и Эрнст понимает, что придется подчиниться. В Берлине все выяснится, поскольку только сумасшедшему может прийти в голову, что в Третьем рейхе у Карла Эрнста, личного друга принца Ави, депутата рейхстага и обергруппенфюрера СА, могут быть неприятности. Эрнст позволяет одному из агентов застегнуть наручники. Гильдиш отводит его к машине. Эрнст садится в нее безо всяких возражений, и вскоре машина уже едет в аэропорт по дороге, идущей вдоль Везера и освещенной заходящим солнцем. Самолет готов к взлету. Эрнст поднимается по короткой металлической лесенке – как и фюрер, покидающий в эти минуты Мюнхен, он полетит в Берлин.

По всей Германии – от гордой древней крепости Кенигсберг до замков Рейнской долины, от песчаных пустошей Бранденбурга до темных озер Баварии – начался долгий кроваво-красный закат летнего дня.

ГЛАВА 6

Суббота 30 июня 1934 года

Берлин

Лучи заходящего солнца освещают рулежные дорожки берлинского аэропорта. Гигантский диск с четко очерченными краями опускается за горизонт. Кажется, что все звуки затихли и жизнь замерла, ожидая, пока солнце, этот кровавый призрак, поглощающий землю, не удалится с небес. Повсюду стоят эсэсовцы в черных формах, стальных шлемах, с оружием в руках. Сталь шлемов и винтовок тускло поблескивает. Они стоят вдоль дорожек, у входа в ангары и на крыше башни управления полетами, четко выделяясь на фоне неба. На поле выстроились роты вновь созданного, пока еще нелегального, военно-воздушного флота рейха.

Летчики одеты в новую серо-голубую форму, специально придуманную для них Герингом. Один за другим приезжают официальные лица: Геринг, Гиммлер, Пили Кернер, Далюге, Фрик, офицеры СС, члены СД и гестапо. Здесь же и Гизевиус с Небе – они стоят отдельно и обмениваются репликами, наблюдая за происходящим. Геринг подходит к рядам летчиков, а потом, слегка «расставив ноги и прочно утвердившись в центре площади, начинает говорить о верности и духе товарищества», – как вспоминал об этом Гизевиус.

По всей стране нацисты рвут друг друга на части, боевые товарищи предают друг друга, а ничего не подозревающие люди попадают в ловушки, расставленные их же товарищами по партии. На фоне всех этих событий речь Германа Геринга не лишена черного юмора: «Солдаты, вы должны гордиться, что скоро войдете в состав войск рейха и о вас когда-нибудь вспомнят».

«Все, – пишет Гизевиус, – конечно же догадались, что этот импровизированный митинг устроен просто для того, чтобы убить время и дать людям возможность расслабиться. Не было ни обычных прожекторов, ни фотографов, ни громкоговорителей. Это совсем не соответствующая моменту речь произносилась в сумерках, и никто ее особенно не слушал».

Геринг выступает потому, что после целого дня огромного напряжения и ожидания стало просто невыносимо молчать. Гизевиус и Небе тоже это чувствуют. Все ждут, когда наступит темнота, как будто она сможет каким-то образом облегчить пытки, которым подверглись после наступления рассвета многие немцы. Мало-помалу людей, узнавших об арестах и убийствах, становится все больше и больше. Сразу же после полудня в официальные круги столицы просочились сведения о проводимой операции. Бары вблизи Лейпцигерплац, облюбованные журналистами, получили в ту субботу необычайно высокую выручку. Сюда являются за новостями все репортеры; говорят, что арестованы Рем, Папен и Шлейхер, быть может, их уже казнили. Журналисты обнаружили, что проникнуть в район, где расположены министерства, очень трудно. По шоссе Шарлоттенбургер, которое пересекает Тиргартен и заканчивается у Бранденбургских ворот, почти невозможно проехать – там стоят полицейские кордоны и армейские грузовики, а поскольку всем приходится следовать по этой улице – Тиргартенштрассе закрыта, – то машины движутся с черепашьей скоростью. Всем известно, что южная часть Тиргартена занята войсками. Совершенно ясно – осуществляется какая-то крупная операция, а те, кто живет в западной части Берлина – между Унтер-ден-Линден, Вильгельмштрассе и Бендлерштрассе, не могут не заметить, что эсэсовцы обыскивают дома, арестовывают и убивают людей, а войска перемещаются в разных направлениях. Сотрудники министерств, вроде Гизевиуса, хотя и не понимают до конца, что происходит, но уже начинают догадываться, какие размеры приобрела кровавая бойня, которой подверглась вся оппозиция режиму.

Уже сейчас то, что стало известно, позволяет восстановить главные события дня. Известно, например, что Готфриду Рейнгольду Тревиранусу, бывшему министру в правительстве Брюннинга и генерала Шлейхера, лидеру той части нацистской партии, которая в 1929 году отказалась уступить требованиям Гитлера и Хугенберга, чудом удалось спастись от убийц. Эсэсовцы слишком поздно добрались до его дома. Они бросились за ним в теннисный клуб «Ванзее», но Тревиранус во время игры заметил четырех эсэсовцев, которые разговаривали у входа в клуб, и сразу же понял, что они явились за ним. Перепрыгнув через забор, он успел добежать до Грюневальда. Здесь его спрятал друг, и через несколько дней Тревиранус уехал в Англию.

Большинству же не оставалось никаких шансов на спасение. Грегора Штрассера сразу же бросили в тюрьму, вместе с другими штурмовиками. Арестованные штурмовики окружили бывшего лидера партии – его присутствие ободрило их. Разве может с ними случиться что-нибудь плохое, если сам Штрассер, живой и невредимый, находится среди них? Но в пять часов эсэсовец отводит Штрассера в одиночную камеру, в стене которой зияет огромная дыра. Вскоре после водворения в камеру Штрассер увидел в этой дыре человека, который целился в него из пистолета. Он пытался увернуться от выстрела, но не успел и был ранен. В камеру входят три эсэсовца, чтобы покончить с ним. Из раны Штрассера течет кровь, но он еще дышит. Говорят, что, когда Гейдриху сообщили об этом, он спросил: «Как, эта свинья еще не сдохла? Так пусть же истечет кровью». Так в застенках гестапо погиб один из первых нацистов, человек, которому Гитлер был обязан всем. Это был создатель партии, очень прозорливый человек, обладавший огромным политическим чутьем и отличавшийся кристальной честностью. Много раз Штрассер осуждал Гитлера, Гиммлера, Геринга и Геббельса – своего бывшего секретаря, которого он обучил всему и который в конце концов его предал. По официальной версии, Штрассер покончил жизнь самоубийством.

Часто жертвы сами шли навстречу смерти. Около четырех часов дня в ту субботу в отеле «Адлон» появился генерал фон Бредов, бывший сотрудник военного министерства и близкий друг генерала Шлейхера, изгнанный из министерства сразу же после его отставки. Люди, собравшиеся в отеле, – в основном чиновники министерств и дипломаты, – были поражены, увидев его здесь. До всех уже дошли слухи о смерти Шлейхера, и вот теперь Бредов явился в «Адлон», этот большой отель на Унтер-ден-Линден, кишащий агентами СС и гестапо. Другу, который спросил его, не слышал ли он о смерти Шлейхера, Бредов отвечает: «Удивляюсь, как эти свиньи еще не добрались до меня». Несколько человек подходят, чтобы пожать ему руку или посидеть с ним за одним столом – весьма мужественный поступок, поскольку всем известно, что официанты ресторана тоже работают на Гейдриха и Гиммлера.

Немного поколебавшись, один иностранный военный атташе приглашает Бредова к себе на обед, чтобы дать ему возможность несколько часов побыть в безопасности. Генерал Бредов с благодарностью пожимает ему руку.

– Благодарю вас, – отвечает он, – я сегодня утром очень рано ушел из дому и теперь, повидавшись с друзьями, хочу поскорее вернуться.

Собравшиеся напрасно пытаются убедить его не возвращаться домой, но Бредову уже все равно – его охватила апатия и отвращение к нацистам. «Они убили Шлейхера, – объясняет он друзьям, – единственного человека, который мог бы спасти Германию. Он был моим лучшим другом – теперь у меня никого не осталось».

Небрежно отсалютовав друзьям и оставив щедрые чаевые официанту, который уже собирался сообщить в гестапо о приходе Бредова, генерал покидает «Адлон» и идет по Унтер-ден-Линден, где царит обычное вечернее оживление. Больше уже никто не видел его живым. Вечером в его дом позвонили убийцы и открыли огонь.

Бредов был вторым генералом рейхсвера, которого убили в тот день. Однако в пять часов, когда Геринг выступал в Канцелярии перед представителями прессы, беспокойство, которое он и Гиммлер испытывали после гибели Шлейхера, уже улеглось. Зал Канцелярии забит иностранными корреспондентами, редакторами наиболее крупных немецких газет и политическими деятелями; им уже о многом известно, но они хотят знать больше.

В зале стоит удушающая жара, и Гизевиус отмечает, что атмосфера насыщена невыносимым напряжением. «Наконец появляется Геринг, одетый по всей форме, – пишет он, – и направляется к трибуне. Он поднимается на нее с очень важным видом. Сделав долгую, необыкновенно эффектную паузу, он наклоняется вперед и, опустив подбородок на руку, закатывает глаза, словно признания, которые он собирается сделать, ужасают его, – вероятно, он долго репетировал эту сцену перед зеркалом. После этого он начинает говорить скорбным голосом человека, привыкшего произносить траурные речи».

Геринг держится очень надменно. Официальное заявление будет передано представителям прессы завтра, сейчас он не имеет времени вдаваться в детали операции, которая еще продолжается и которую Гитлер поручил провести лично ему. «Многие недели мы просто наблюдали. Мы знали, что некоторые руководители СА заняли позицию очень далекую от целей и задач нашего движения, заботясь лишь о собственных интересах и амбициях и потакая своим извращенным вкусам». Геринг часто прерывает речь длительными паузами; он ходит взад и вперед по сцене, уперев руки в бока. «Нас больше всего возмущало то, – добавляет он, – что руководители СА мечтали о второй революции, которая якобы будет направлена против реакции. Но на самом деле она сами стали невольными союзниками этой самой реакции. Главным посредником между СА и реакционерами стал бывший канцлер рейха, генерал фон Шлейхер, который связал Рема с представителем одного из иностранных государств...»

Тут Геринг развернулся на 180 градусов и выполнил этот пируэт, даже не покачнувшись.

«Я использовал данные мне полномочия, чтобы нанести удар по этим негодяям».

Произнеся эту фразу, Геринг направляется к выходу из зала, собираясь уйти, но иностранные журналисты вскакивают со своих мест и засыпают его вопросами о судьбе генерала Шлейхера. Геринг останавливается, улыбается и поворачивается к аудитории.

«Да, – говорит он, – я знаю о том, что вы, журналисты, любите броские заголовки. Так послушайте же меня. Генерал фон Шлейхер составил заговор против нашей власти. Я велел арестовать его. Он оказал сопротивление при аресте – в этом-то и была его ошибка, поскольку теперь он мертв».

Геринг с удовольствием наблюдает эффект, который произвело на журналистов его заявление. Перед тем как покинуть зал, он останавливается, чтобы еще раз насладиться этим зрелищем. Офицер рейхсвера раздает текст коммюнике, составленного генералом фон Рейхенау. В нем выражена официальная точка зрения военного министерства, а следовательно, и всего рейхсвера.

Текст подтверждает, что Рейхенау и его шеф, Бломберг, одобряют все действия убийц из СС и гестапо, что факты нарушения законов и прерогатив Офицерского корпуса их не беспокоят. Шлейхер, самый популярный и уважаемый в армии генерал, оклеветан, а само его имя смешано с грязью. Решение Бломберга и Рейхенау скажется на судьбе рейха и его армии самым роковым образом.

Рейхенау, кадровый офицер, отмеченный многими наградами, носящий традиционный монокль и держащийся в своей ладно пригнанной военной форме так, словно он проглотил аршин, не постеснялся написать: «Генерала Шлейхера подозревали в участии в заговоре, организованном Ремом. Были посланы два эсэсовца, чтобы арестовать его, но он, к сожалению, оказал при аресте ожесточенное сопротивление, и им пришлось применить оружие. Стороны обменялись выстрелами, и генерал со своей женой, которая неожиданно появилась на месте схватки, были смертельно ранены».

Самодовольство Геринга легко объяснимо. Жизнь на улицах Берлина быстро вернулась в свою обычную колею. Унтер-ден-Линден заполнена гуляющими, а уличные кафе на Курфюрстендам забиты берлинцами, наслаждающимися прекрасным, теплым вечерком последнего июньского дня. Ограждения в Тиргартене убраны, и по обсаженным деревьями аллеям, сходящимся на Флораплац, прогуливаются парочки. В вечерних выпусках крупных газет объявлено только, что группенфюрер Лутце сменил Рема на посту руководителя СА, причем это сообщение помещено на последних полосах. Заявлений Геринга и Рейхенау нет и следа – их доставили в редакции слишком поздно, чтобы они успели попасть в вечерние выпуски.

Тем не менее в разговорах, которые ведутся полушепотом, постоянно упоминаются названия Лихтерфельде и Колумбус-Хаус. В этих двух зданиях томятся арестованные в тот день штурмовики.

В военном училище Лихтерфельде идут расстрелы. Здесь капитана ВВС Герта, бывшего летчика эскадрильи Геринга и кавалера ордена за заслуги, заставили явиться на расстрел при всех своих орденах, и Геринг демонстративно сорвал их с него. Расстрельная команда состоит из эсэсовцев лейбштандарта СС Зеппа Дитриха – их сослуживцы убивают сейчас офицеров СА в Штаделхеймской тюрьме. Весь день залп следует за залпом, их прерывают лишь команды эсэсовцев и крики осужденных, а порой и возгласы «Хайль Гитлер!», которые издают штурмовики, не понимающие, за что их расстреливают, и восхваляющие человека, которому они верили, да и сейчас еще верят. С этим же возгласом на устах умрет и Карл Эрнст.

В аэропорту Темпльхоф чиновники ожидают прибытия самолета Гитлера. Они замечают, что в конце взлетной полосы приземляется одномоторный «Юнкерс». Самолет медленно катится к вышке управления полетами. Как только он останавливается, на землю спрыгивает гауптштурмфюрер Гильдиш, а после него – охраняемый эсэсовцами, обергруппенфюрер СА Карл Эрнст. Они прилетели из Бремена. Эрнст спокоен. «Мне показалось, что он был в хорошем настроении, – замечает Гизевиус. – Он спрыгнул с самолета и уселся в машину, расточая направо и налево улыбки, словно желая показать всему миру, что не воспринимает свой арест всерьез». Эрнст конечно же не понимает, что происходит. Он будет расстрелян в Лихтерфельде, став жертвой заговора, о котором ему не было ничего известно, и выкрикнув перед смертью, что верит Гитлеру. Возможно, он даже думал, что погибает за него.

Самолет Гитлера появляется почти сразу же после самолета Гильдиша. «Юнкерс» медленно пролетает над аэродромом, а потом разворачивается, садится и подруливает точно к тому месту, где фюрера ждет почетный караул СС. Момент очень торжественный: фюрер возвращается в столицу, в которой не был несколько дней. Подробности его возвращения на всю жизнь запечатлелись в памяти Гизевиуса.

«Браво, Адольф!»

Геринг, Гиммлер и другие партийные чиновники идут к самолету. Гитлер появляется первым, и после щелканья каблуков и обмена приветствиями из самолета выходят Брюкнер, Шауб, Зепп Дитрих и Геббельс с мрачной усмешкой на лице. Гитлер идет медленно и устало, тяжело ступая между лужами. «Он выглядел так, как будто в любую минуту готов был упасть в обморок... Он был одет во все темное: коричневая рубашка, черный галстук, кожаный плащ и высокие армейские сапоги. Он был без шляпы, и его плохо выбритое, одутловатое лицо было белым как мел. Оно было изборождено глубокими морщинами. Потухшие глаза фюрера, полуприкрытые тяжелыми веками, смотрели в одну точку». И Гизевиус добавляет: «Выглядел он просто отвратительно».

Фюрера сопровождают Гиммлер и Геринг. Когда они останавливаются, другие тоже замирают на месте, стараясь держаться на расстоянии. «Гиммлер вытащил из рукава длинный, смятый лист, – пишет Гизевиус. – Пока Гитлер просматривал его, Гиммлер и Геринг продолжали разговаривать. Было видно, как Гитлер ведет по списку пальцем, время от времени задерживаясь у чьего-нибудь имени... Неожиданно он откинул назад голову с такой яростью, если не сказать негодованием, что все обратили на это внимание. Небе и я посмотрели друг на друга: у нас обоих мелькнула мысль, что он узнал о «самоубийстве» Штрассера».

Эта сцена, как вспоминает Гизевиус, происходила на фоне «кроваво-красного, поистине вагнеровского заката», словно в трагедии или в опере. Когда группа важных персон отправилась к машинам, с крыши ангара, где собрались летчики и механики, желающие увидеть приезд Гитлера, тишину нарушил чей-то одинокий крик: «Браво, Адольф!» А потом еще раз: «Браво, Адольф!» Этим насмешливым возгласом одобрения простолюдины, словно в драме Шекспира, напомнили влиятельным господам, которые на исходе этого кровавого дня чувствовали себя победителями, что триумф их недолговечен и очень похож на фарс.

ГЛАВА 7

Ночь, суббота 30 июня

Воскресенье 1 июля – понедельник 2 июля 1934 года

Правительственные машины покинули Темпльхоф; начинают разъезжаться и автомобили СС и военно-воздушных сил. Тишина на аэродроме нарушается только короткими, гортанными приказами. Солнце уже опустилось за горизонт; осталось только красное свечение, прошитое строчкой серых облаков.

По дороге в министерство Гизевиус заскакивает перекусить в ресторанчик на Курфюрстендам, где часто обедают чиновники различных правительственных учреждений. Здесь, за отдельным столом в конце зала, он замечает полковника Ганса Остера, одного из руководителей абвера, который, как хорошо известно Гизевиусу, отнюдь не симпатизирует нацистам. Он подсаживается к Остеру, и за обедом они тихо сообщают друг другу, что им стало известно. Гизевиус пишет: «Я понял, что в военном министерстве почти никто не знает, как много человек погибло». И в самом деле, офицеры рейхсвера остались в стороне, поскольку Рейхенау и Бломберг купили их своими милостями и продвижением по службе. Естественно, Остер был среди тех, кто находился в неведении и теперь возмущался методами, которые применяли рейхсфюрер Гиммлер и Гейдрих. Гизевиус разделяет его точку зрения; расставаясь, они выражают надежду, что «гестаповцы ответят за свои дела – на этот раз они зашли слишком далеко».

Но эпоха безграничного господства гестапо еще только начинается. Для Гейдриха и Гиммлера этот день стал решающим. Именно с него началось неуклонное усиление органов, которые они возглавляют.

Вечер субботы Гиммлер и Гейдрих проводят в Канцелярии вместе с фюрером и Германом Герингом. Через некоторое время Гейдрих оставляет Гитлера наедине с Герингом и Гиммлером. Они разговаривают, не опасаясь, что им кто-нибудь помешает, оценивая то, чего удалось достичь. Количество людей, казненных еще до того, как они осознали, что с ними происходит, подтверждает, что победители действовали очень решительно. Геринг первым произносит имя Рема, который все еще жив. Колебания Гитлера очень беспокоят Гиммлера и Геринга. Неужели он хочет выйти сухим из воды, выставив себя беспристрастным судьей, чьи руки чисты, а всю вину свалить на них? Надо во что бы то ни стало заставить его казнить Рема, навеки связав свою судьбу с ними. И они напоминают Гитлеру об огромном влиянии Рема, о его аморальном поведении, из-за которого почти ежедневно возникали скандалы. Однажды Рем забыл на лестнице в борделе свой портфель со служебными документами, и пришлось приложить неимоверные усилия, чтобы эта история не просочилась в прессу. Армия тоже жаждет его крови. Вчера Бломберг исключил его из Офицерского корпуса, а сегодня, после гибели Шлейхера, сможет ли рейхсвер согласиться с тем, чтобы Рем остался жив? Справедливость не терпит исключений. Справедливость – Геринг произносит это слово со смаком – требует, чтобы Рем был казнен. Но Гитлер все еще сомневается, и, когда Гиммлер и Геринг покидают Канцелярию, судьба руководителя СА по-прежнему не решена, а сам он в это время дремлет, поминутно просыпаясь в своей душной камере.

Суббота 30 июня. Время перевалило за одиннадцать. Расстрелы в Лихтерфельде на какое-то время прекратились, и жители окрестных домов могут наконец отдохнуть от этих ужасных выстрелов, команд и криков, которые весь день нарушали тишину этого спокойного района. В центре Берлина постепенно пустеют кафе, тихие семейные группы, прогуливающиеся в сторону Бранденбургских ворот, возвращаются по Унтер-ден-Линден, мимо министерства внутренних дел рейха. И хотя в этом большом здании все спокойно, высокопоставленные чиновники, работающие здесь, не находят себе места от страха. Генерал Далюег, руководитель прусской полиции, разговаривает с Гизевиусом и Грауэртом, составляющими список дневных событий, на основе которого потом будет написан отчет. Потом он заявляет, что, учитывая сложившуюся ситуацию, он разложит в своем кабинете походную кровать и останется ночевать в министерстве. Гизевиус решает последовать его примеру и выбирает кабинет отсутствующего коллеги – кому придет в голову искать его здесь, за дверью, на которой прибита дощечка с именем совсем другого человека? Но прежде чем расположиться здесь на ночь, он решил поболтать с адъютантом Далюега. «Я дал ему понять, что решение нашего шефа провести ночь в министерстве свидетельствует о его служебном рвении. «Что?! – воскликнул верный адъютант. – О каком служебном рвении ты говоришь? – Лицо его побагровело, а голос сорвался. – Да он просто боится... потому и не пошел ночевать домой».

Во всех городах рейха имеются люди, у которых есть причины бояться. В камерах Штаделхейма, Лихтерфельде, Колумбус-Хаус и в подвалах на Принц-Альбрехт-штрассе они прислушиваются к шагам эсэсовцев, которые могут войти в любой момент, чтобы пристрелить их или отвести на место казни. Они вслушиваются в ночную тишину, не выстраиваются ли солдаты, не заряжают ли оружие. Ужас их увеличивается оттого, что они не понимают, почему их бросили в тюрьму, почему режим, который, как им прекрасно известно, безжалостен к своим жертвам, вдруг отвернулся от них. Ведь они были частью этого режима, и положение отверженных только усиливает их страх. Другие, переодевшись в чужую одежду, с подложными документами, прячутся в чужих домах, отчаянно пытаясь спастись от убийц. Третьи, раненные, чудом сумевшие скрыться от преследователей, бредут по лесным тропам, обходя Берлин, с искаженными страхом и болью лицами. И наконец, четвертые, которых пока не затронули репрессии, тоже трясутся от страха, поскольку хорошо знают тот произвол, который царит в рейхе, и опасаются, что завтра или даже сегодня сами могут стать его жертвами.

Страх, ужас и отчаяние, охватившие тысячи людей, наполняют эту ночь. А в семь часов утра, когда с неба польются яркие, веселые солнечные лучи, возбужденный, металлический голос Йозефа Геббельса ворвется во все дома и будет изрыгать оскорбления, угрозы и предвещать новые смерти. Геббельс по радио рассказывает всей Германии о «ночи длинных ножей», во время которой погибли его бывшие товарищи.

«Они опозорили звание штурмовика и уронили честь СА, предаваясь беспрецедентному разврату и живя в роскоши. Эти дебоширы и пьяницы нарушили принцип простоты и личной порядочности, который исповедует наша партия. Еще немного, и разложение перекинулось бы на все наше руководство, которое они стремились заразить своими постыдными и отвратительными сексуальными извращениями».

Десятки тысяч немецких семей, отправляясь в церковь, возмущаются ужасающим развратом, о котором сообщил им Геббельс. К счастью, Гитлер, мудрый вождь партии, покарал тех, кто был заражен этим развратом. «Они думали, – продолжает Геббельс, – что терпимость фюрера – это свидетельство его слабости... Они встречали все предупреждения с циничной усмешкой. Убедившись, что доброта бессильна, правительство решило прибегнуть к суровым мерам. Фюрер может быть великим в своей доброте, но он может быть великим и в своем гневе...»

Под звуки этого голоса дети встают с постелей, а матери готовят завтрак. В деревнях в открытые окна проникает запах душистого сена. Жизнь в Германии течет мирно, ровно, благопристойно; кажется, что «ночь длинных ножей» произошла где-то далеко, на другой планете.

«Миллионы членов нашей партии, штурмовики и эсэсовцы поздравляют друг друга с этой грозой, принесшей очищение. Вся нация может вздохнуть спокойно, освободившись от этого кошмара».

Многие люди в это воскресное утро и вправду чувствуют облегчение. Они покупают газеты и читают там фамилии пяти расстрелянных обергруппенфюреров СА и узнают, что Рема сменил Лутце. Штурмовиков наконец-то поставили на место. Пьяным дебошам, дракам и скандалам, которые нарушали покой в бесчисленных немецких городках, пришел конец. Повсюду воцарится порядок, ради которого немцы и голосовали на выборах за нацистов. Они не ошиблись, отдав свои голоса фюреру. Как сказал Геббельс, «фюрер решил действовать безо всякой жалости, зная, что на карту поставлены принципы порядочности, простоты и общественного спокойствия. И чем выше положение человека, тем сильнее должно быть наказание».

Респектабельные читатели газеты «Дойче альгемайне цайтунг» довольны. Наконец-то прекратятся разговоры о второй революции, столь дорогой для штурмовиков. «Энергичное правительство нанесло удар вовремя, – читают они в своей газете. – Оно нанесло удар с поразительной точностью и сделало все возможное, чтобы обеспечить спокойствие всех патриотов страны, которым теперь не надо будет бояться, что кто-нибудь причинит им вред или беспокойство... Теперь мы имеем сильное, консолидированное государство. Теперь нам не надо опасаться отвратительных элементов, которые составляют фон этой псевдореволюции».

Повсюду царит покой. В лучах летнего солнца Берлин выглядит величественно, в парках играет детвора. Американский посол Додд медленно колесит по городу в своем автомобиле. Он дважды проезжает мимо дома Франца фон Папена, но, если не считать полицейской машины, стоящей около него, все кажется совершенно обычным. Официальное информационное агентство Германии, ДНБ, рассылает дополнительные бюллетени, которые передаются по радио, подтверждая, что в Германии царит полный порядок.

«В Силезии, – отмечается в первом коммюнике, – операция по предотвращению запланированной революции прошла в обстановке всеобщего спокойствия и порядка. Большая часть штурмовиков сохранила верность фюреру». Ночь с субботы на воскресенье по всей Силезии прошла спокойно. Штурмовики послали фюреру телеграмму, в которой заверили его в своей преданности. Гаулейтер Силезии тоже прислал телеграмму Адольфу Гитлеру, подтверждая, что вся подвластная ему земля сохранила ему верность.

Руководитель СА Вильгельм Шепман, командующий группами в Нидерхейне и Вестфалии, также телеграфировал: «Мы продолжаем идти по пути, начертанному фюрером, и знаем, что на этом пути будем служить немецкому народу». Кауфман, гаулейтер Гамбурга, уверяет фюрера в преданности своего района, а Лепер, рейхсштатгальтер Брауншвейг-Ангальта, заявляет о своем беспрекословном подчинении фюреру. Маршлер, гаулейтер Тюрингии, клянется фюреру в верности. «Нельзя трогать фюрера и его дело», – пишет он. Штрайхер, гаулейтер Франконии, заявляет, что аресту подверглись только опасные и нездоровые элементы. «Фюрер одержал победу, и мы клянемся ему в верности».

Руководители всех нацистских организаций присылают телеграммы, свидетельствующие о том, что они безраздельно преданы Гитлеру, и офицеры СА – среди тех, кто прислал самые первые телеграммы. Пусть их поставили на колени, зато они остались живы.

Итак, Гитлер одержал полную победу, и рейхсвер поздравляет его. На первый взгляд рейхсвер тоже выиграл. В своем приказе, продиктованном в воскресенье Лутце, Гитлер подчеркивает, что «...прежде всего все офицеры СА должны вести себя по отношению к армии абсолютно честно и сохранять преданность и верность рейхсверу».

Мечта Рема – сделать СА ядром новой армии – так и не осуществилась. Оружие, накопленное СА, было передано рейхсверу. 5 июля, обследовав склады СА, генерал Лизе, руководитель военного обеспечения, воскликнул: «Теперь мне долгое время не надо будет закупать винтовки!» Приказ генерала Бломберга, разосланный 1 июля в войска, – это цена, которую армия заплатила Гитлеру за его работу. Этот приказ был вывешен во всех казармах и офицерских столовых и зачитан перед строем солдат, стоявших по стойке «смирно».

«С военной решимостью и беспримерным мужеством фюрер лично атаковал и сокрушил мятежников. Армия, которой поручена защита нации, осталась в стороне от внутренней политической борьбы. Армия отблагодарит своей верностью и преданностью. Фюрер требует, чтобы между СА и армией установились хорошие отношения. Армия сделает все возможное, чтобы наладить их, прекрасно понимая, что у нас общие идеалы».

Вот какой доход принес фюреру этот день: военное министерство представило его простым солдатам как пример верности солдатскому долгу и как образец для подражания. Быстро же высохла кровь генералов Шлейхера и Бредова! Бунт был задавлен в зародыше.

Однако, когда посол Додд попытался дозвониться до Папена, ему никто не ответил – линия была отключена. А в военном училище Лихтерфельде утром снова возобновилась пальба – там снова начались расстрелы. Через каждые двадцать минут раздаются команды, потом звучит залп, проходит несколько секунд, и до ушей слушателей доносится сухой щелчок – это солдаты перезаряжают оружие. Для семей офицеров, живущих в казармах, обстановка сделалась столь невыносимой, что многие из них перебрались к родственникам в другие районы Берлина.

Воскресенье 1 июля

13.00

Таким образом, несмотря на уверения властей, что все закончилось, операция продолжается. Да и разве может она завершиться, пока жив Рем? Ближе к полудню Гиммлер и Геринг возвращаются в Канцелярию, над которой развевается флаг фюрера с огромной свастикой. Берлинцы, вышедшие погулять, аплодируют проезжающим мимо них правительственным машинам. Но никто из этих людей, поднимающих повыше своих детишек, чтобы они смогли увидеть генерала Геринга и рейхсфюрера СС Гиммлера, даже не подозревает, что они едут в Канцелярию, чтобы вырвать у Гитлера обещание казнить Рема.

В Канцелярии они долго и ожесточенно спорят с фюрером. Гитлер, освеженный долгим ночным сном, не хочет уступать. Он не хочет признавать их доводов о том, что живой Рем может стать орудием против Геринга и Гиммлера. Он вспоминает прошлые заслуги Рема, но это очень слабый аргумент: у Хейдебрека, Эрнста, Шлейхера или Штрассера заслуг было не меньше, и тем не менее они погибли. Мало-помалу Гитлер начинает уступать, а вскоре после часа дня и вовсе сдается. Геринг встает и, сияя от радости, проходится по комнате. Гиммлер, более сдержанный, напускает на себя задумчивый вид, под которым пытается скрыть распирающую его радость.

Через несколько минут фюрер звонит в министерство внутренних дел Мюнхена, которое, по существу, является штабом всей операции. Здесь расположились офицеры лейбштандарта СС «Адольф Гитлер», а также Теодор Эйке, комендант лагеря Дахау, один из тех людей, кого Гиммлер первым предупредил о готовящейся операции. Он явился в министерство, чтобы дождаться здесь приказов из Берлина. И вот они приходят – точные и краткие, от самого фюрера. Рем должен умереть. Но сначала ему надо предложить покончить с собой.

Эйке немедленно отбирает двух самых надежных эсэсовцев – штурмбаннфюрера Михаэля Липперта и группенфюрера Шмаузера. Вся троица проверяет оружие и отправляется в Штаделхеймскую тюрьму.

Час дня. Перед высокими дверями Канцелярии в Берлине собралась огромная толпа. Дети кричат от радости, убегая от своих родителей. Полиция добродушно наблюдает, как ликует толпа, – смена караула у здания Канцелярии является одним из самых любимых зрелищ берлинцев.

Появляется смена; солдаты, словно механические куклы, идут парадным шагом, громко ударяя каблуками с металлическими набойками о тротуар. Над большим барабаном вращается флаг, флагшток которого увешан колокольчиками, а оркестр исполняет «Песню о Хорсте Весселе», «Песню о Германии» и «Баденвейлерский марш». Наконец в окне Канцелярии на втором этаже появляется фюрер. С самого первого дня своего правления он часто показывается в этом окне, приветствуя ликующую толпу и наблюдая за факельным шествием. Люди замечают его и приветствуют радостными криками. Фюрер выглядит отдохнувшим, его волосы аккуратно причесаны, он оживленно беседует с генералом Лицманом, командиром караула, и министром Фриком. Он снова салютует толпе и с явным сожалением удаляется. Раздаются приветственные крики, и толпа расходится, в то время как солдаты педантично исполняют фигуры своей привычной кадрили. Многие родители с детьми направляются в Тиргартен, чтобы прогуляться по его тенистым, прохладным аллеям, поскольку день выдался жарким и душным.

В 14.30 Эйке, Липперт и Шмаузер приезжают в Штаделхеймскую тюрьму. Здание, похоже, погружено в сон. Охранник-эсэсовец отдает честь офицерам, которые сразу же направляются в кабинет Коха. Кох почти не отдыхал со вчерашнего дня, и на его лице написаны страх и усталость. Когда входит оберфюрер Эйке и требует выдать ему Рема, начальник тюрьмы приходит в изумление. И так же, как в свое время от Зеппа Дитриха, он требует письменного ордера. Министр юстиции Франк, которому звонят по телефону, дает словесное подтверждение приказа, но Кох неумолим. Эйке ругается, бушует, снова звонит Франку, и Кох наконец сдается. Тюремному сторожу велят отвести трех эсэсовцев в камеру номер 474. Рем, по-прежнему голый по пояс, окончательно сломлен и потерял волю к сопротивлению. Он безучастно смотрит, как в камеру входит Эйке, смотрит, как он кладет на стол номер «Фелькишер беобахтер», в котором сообщается о снятии Рема с поста руководителя СА и приводится список казненных штурмовиков. Рядом с газетой Эйке кладет револьвер, заряженный одной-единственной пулей, и уходит.

В Берлине, в саду Канцелярии, Гитлер устраивает чай для дипломатов, министров и высших офицеров рейхсвера. Официанты, одетые в форму, предлагают большой выбор напитков. Звучит смех, по Канцелярии бегают дети Геббельса. В толпе, собравшейся снаружи, раздаются приветственные крики – люди даже не подозревают о том, что в Лихтерфельде каждые двадцать минут звучат выстрелы, а в Штаделхеймской тюрьме Рему предоставлена возможность покончить с собой. Гитлер, широко улыбаясь, подходит к окну и приветствует толпу. Гизевиус пришел сюда вместе со своим шефом Далюегом, который после смерти Рема возглавит штурмовые отряды Берлина, Бранденбурга и Померании. Гитлер замечает Гизевиуса. «Он повернулся и поднял руку, чтобы поприветствовать меня с тем же самым выражением превосходства, которое я уже дважды видел у него. Он смотрел на меня таким взглядом, как будто я тоже был ликующей толпой. Я весь сжался под этим взглядом – Гитлер, вероятно, воображал себя Цезарем. Мне вдруг пришло в голову, что если бы он мог прочитать мои мысли, то велел бы меня расстрелять. Но он, кажется, не имел ничего против меня – он просто хотел сыграть свою роль до конца».

Гитлер возвращается на середину комнаты, и Гизевиус, продолжающий наблюдать за ним, замечает: «В эту минуту я понял, какой напряженный день он пережил, и теперь пытается избавиться от воспоминаний о нем, прячась за позой, которая стала самым эффективным его оружием». В центре комнаты, окруженный элегантными женщинами, которые смеются малейшей его шутке, Гитлер разве что не танцует от возбуждения. Видно, что он наслаждается вниманием, которое оказывают ему все присутствующие, и, в своей белой рубашке и форменном кителе с Железным крестом и нарукавной повязкой со свастикой, совсем не похож на того человека, который вчера в четыре часа утра еле тащился по летному полю мюнхенского аэропорта Обервизенфельд.

То, что пришлось пережить Рему, хуже всякого кошмара. Он по-прежнему неподвижно сидит в своей камере. Через десять минут эсэсовцы Липперт и Эйке открывают дверь. «Готовься к смерти, Рем!» – кричит Эйке. Липперт, руки которого дрожат, делает два выстрела. Рем еще успевает прошептать «Мой фюрер, мой фюрер», прежде чем третья пуля приканчивает его.

В Берлине, под ликующие крики толпы, Гитлер в третий раз появляется в окне Канцелярии, а когда он отходит, офицер СС протягивает ему записку, в которой сообщается о смерти Рема. Гитлер быстро поворачивается к гостям, а через несколько минут уходит к себе. Гиммлер и его СС победили. Все эти Геринги, Гейдрихи, Геббельсы, Борманы и Бухи – все эти заговорщики – могут теперь, не опасаясь беспорядков на улице и грубых выходок штурмовиков, управлять Германией. Штурмовики лишились своего руководителя, Рема, который лежит сейчас в луже крови. Гитлер во второй раз выбрал порядок и порвал со своим старым товарищем. Людей, которые не боятся говорить Гитлеру правду в лицо, как это делает Фрик, почти не осталось. «Мой фюрер, – сказал Фрик, – если вы не поступите с Гиммлером и его СС так же круто, как с Ремом, то вы просто смените дьявола на Вельзевула».

Но СС со временем станут гораздо более серьезной проблемой, чем СА. А сегодня, 1 июля, речь пока еще идет только о ликвидации Рема и его сторонников. По радио объявляют, что группенфюрер фон Оберниц, руководитель СА Франконии, приказал: 1) убрать имя Рема со всего наградного оружия, 2) снять все портреты Рема, 3) переименовать Дом Эрнста Рема в Дом административной службы СА Франконии.

В партийных типографиях уже принято решение – все фотографии Рема, все, что напоминает о нем, должно быть уничтожено. Что касается простых штурмовиков, то им снова говорят, что они находятся в отпуске. «Этот отпуск, – говорится в коммюнике, – предоставленный всем штурмовикам, не отменяется, и по приказу руководителя штаба СА Лутце все члены СА могут отдохнуть и провести время со своими семьями». Смерть Рема фактически означает конец штурмовых отрядов как самостоятельной силы. Она также послужила сигналом для уничтожения тех членов СА, которым до этого была сохранена жизнь и которых теперь отыскивают в камерах Лихтерфельде и Колумбус-Хаус.

С примкнутыми штыками эсэсовцы отводят осужденных к стенке. Звучит краткая команда: «По приказу фюрера, целься, пли!» Иногда арестованных, которые содержались в Колумбус-Хаус, привозят на машине в Лихтерфельде и расстреливают здесь, во дворе училища. Так должны были поступить и с группенфюрером СА Карлом Шрейтером.

Но когда пришло время отправлять его в Лихтерфельде, машины еще не было. Когда же Шрейтера наконец затолкнули в машину, к Колумбус-Хаус на полной скорости неожиданно подлетает широкий черный «мерседес» и резко останавливается. Время приближается к четырем часам утра 2 июля 1934 года. Штандартенфюрер, выпрыгнувший из машины, объявляет, что фюрер велел прекратить расстрелы. Быть может, он решил, что ста человек казненных (а может быть, и тысячи с небольшим) – вполне достаточно. Теперь он может изображать из себя умеренного, справедливого и великодушного человека. Впрочем, Гитлер вполне мог опасаться реакции со стороны старого маршала Гинденбурга.

Президента, на всякий случай, полностью изолировали в его обширном поместье в Нейдеке. Везде стоят эсэсовцы: одни прячутся в парке среди деревьев, другие проверяют тех, кто приходит к президенту. Более того, камергер, граф Шуленбург, следит, чтобы изоляция президента никем не нарушалась. Когда друг Гинденбурга, граф фон Ольденбург-Янушау, живущий по соседству, по просьбе Папена захотел встретиться с президентом, чтобы сообщить ему о том, что происходит в стране, ему отказали в приеме – Гинденбург болен и никого не принимает. Но Гитлер осторожен. Теперь, когда СА разгромлены, а их руководители казнены, да к тому же ликвидировано много старых врагов, зачем продолжать расстрелы? В Берлине в ночь с 1 июля на 2-е появилось несколько листовок СА, но их призыв «Товарищи штурмовики, не позволяйте разоружать себя, прячьте оружие, не позволяйте себе стать палачами рабочего класса» никого не трогает. Граждане ведут себя спокойно и верноподданно. Элита страны, армия, партия – все аплодируют фюреру, а простой народ либо одобряет его действия, либо молчит. Ну а раз главные мятежники казнены, можно теперь проявить милосердие.

Сорок восемь часов назад Рем, Шпрети и Хайнес со своим молодым штурмовиком спали в маленьких комнатках пансионата «Ханзельбауэр». Шлейхер, Бредов, Шмидт и Кар тоже спали или спокойно работали у себя дома, как и многие другие, подобные им люди, виновные и невиновные. В течение этих сорока восьми часов, во время «ночи длинных ножей» лета 1934 года, они были убиты безо всякого суда и следствия.

ЭПИЛОГ

В понедельник 2 июля 1934 года, ближе к восьми часам утра, к дому одного из представителей среднего класса в пригороде Мюнхена подъехал мотоциклист из министерства внутренних дел Баварии. Он передал хозяйке дома конверт, в котором лежало длинное послание из центрального офиса гестапо в Берлине. Человек, пославший его, – сотрудник СД, – принимал участие в операции, арестовывал и расстреливал людей во время «ночи длинных ножей». Его жена громко читает детям послание отца: «Моя дорогая, нам пришлось много потрудиться, чтобы подавить мятеж Рема. Мы работали до трех-четырех часов утра, а после этого каждые десять минут звонил телефон. Мы так устали, что просто валимся с ног, но все-таки сумели избавить страну от кошмара. Обнимаю тебя. Твой папа».

Несомненно, когда его семья получила эту телеграмму, этот человек уже крепко спал. Все его домашние вздохнули с облегчением, узнав, что он жив и до конца выполнил свой долг. Он тоже вздохнул с облегчением, когда их наконец отпустили спать. Нацистов угрызения совести не мучают.

В понедельник утром все, кто участвовал в «ночи длинных ножей», валились с ног от усталости. Теперь надо начинать жизнь сначала, как будто ничего не произошло. Тем не менее все понимают, что в стране произошли очень важные перемены. Жены погибших обивают пороги министерств, прося сообщить им о судьбе мужей, умоляя выдать их тела, чтобы достойно похоронить. Но вдов отовсюду бесцеремонно прогоняют, поскольку в официальных документах никаких погибших нет, за исключением десятка имен, которые попали в газеты. Погибшие существуют только в воображении иностранных журналистов да эмигрантских организаций, бомбардирующих немецкий народ посланиями, которые тот не может и не хочет читать. Социал-демократы, эмигрировавшие из страны, выпустили, например, вот такой манифест: «Банда уголовников, захватившая власть в Германии, вымазалась в грязи и крови. Гитлер обвиняет своих ближайших соратников, людей, которые привели его к власти, в самых гнусных преступлениях против морали... Но ведь он сам требовал, чтобы они терроризировали народ и совершали убийства... До этого он терпел и одобрял их зверства, называя своими товарищами... А сегодня он позволил убить их, но не потому, что они были преступниками, а чтобы спасти себя... Тысячи убийц пронеслись над Германией, словно стая саранчи...»

Но граждане рейха не имели возможности прочитать этот манифест. Утром в понедельник 2 июля они, как обычно, отправились на работу. Станции метро на Вильгельмштрассе и Унтер-ден-Линден, как всегда, выбрасывают из своих чрев толпы чиновников, по звуку сирен дневная смена заполняет цеха заводов Круппа. Жизнь течет по обычной колее, как будто в стране ничего не произошло.

В берлинской подземке, в Мюнхене, во Франкфурте немцы читают в газетах только официальные бюллетени, в которых говорится, что «изменник Рем, отказавшись признать пагубный характер своих поступков, был казнен». «Крейц цайтунг» пишет: «Мы все теперь в неоплатном долгу перед фюрером». Все газеты, за исключением некоторых изданий, которые широкая публика не читает, горячо одобряют репрессии. Но даже франкфуртская «Газетта», весьма сдержанно отнесшаяся к событиям, отмечает: «Все немцы должны сделать вывод, что беспрецедентная жестокость наказания соответствует беспрецедентной тяжести преступлений».

Жизнь продолжается, словно ничего не случилось, – преступники не должны оставлять за собой следов. В понедельник утром Гизевиус, совершенно измотанный бессонной ночью, приступает к своей работе. Ему приносят служебную записку, доставленную в министерство по ошибке. Он читает: «Министр-президент Пруссии и глава тайной полиции взяли на себя руководство всей полицией страны. По высочайшему приказу все документы, относящиеся к операции последних двух дней, должны быть немедленно сожжены. Об исполнении приказа доложить».

– А радиограммы тоже сжигать? – спрашивает посыльный, офицер полиции. И он протягивает Гизевиусу пачку маленьких белых листочков, на которых записаны запросы и сообщения, поступившие со всех концов Германии. На этих листочках зафиксировано почасовое развитие операции.

– Конечно. Их нужно сжечь как можно быстрее, – отвечает Гизевиус.

«Я довольно грубо выхватил эту пачку у него из рук, – пишет Гизевиус, – и, как только он повернулся, чтобы уйти, запер их в свой сейф».

Так часть документов была сохранена для истории. Но простые немцы ничего об этом не знают – или просто не желают знать. Они делают вид, что не замечают, что Чиршский, например, вернулся домой с обритой головой, а жена Бозе, мать двоих малолетних детей, падает в обморок, когда ей привозят урну с прахом мужа, – она и не знала, что он погиб. По телу человека можно определить, какой смертью он умер, пепел же абсолютно безгласен. Если родственники погибшего настаивают, если они знают, к кому надо обратиться, то кое-кто из них получает эти маленькие серые урны. Вдове оберфюрера Хоффмана прислали урну за номером 262, а вдове Грегора Штрассера – за номером 16.

«Вы спасли немецкий народ»

Над Германией опустилась завеса террора и конформизма, но никто не хочет этого признавать. Люди, побывавшие в лагерях и тюрьмах, тоже молчат, но их лица не могут скрыть следов того ужаса, что они пережили. Бывшие узники открывают рот только для того, чтобы прославить гестапо, его тюрьмы и методы, а также справедливость и милосердие Гитлера. Даже ближайшие помощники Гинденбурга не скрывают своего страха. В понедельник 2 июля газеты публикуют телеграмму из Нейдека, подписанную маршалом Гинденбургом.

«Канцлеру рейха фюреру Адольфу Гитлеру

Согласно присланным мне докладам, выяснилось, что, благодаря твердым решениям и мужеству, которое Вы проявили, лично участвуя в операции, заговор изменников Родины был подавлен. Вы спасли немецкий народ от большой опасности. Должен выразить Вам мою горячую признательность и благодарность.

Рейхспрезидент, фельдмаршал фон Гинденбург».

Этой телеграммой человек, наделенный высшей властью в Германии, выдающийся военачальник, восьмидесятисемилетний старик, ставший олицетворением немецких традиций, одобрил все нарушения законов, все убийства, совершенные в эту долгую ночь, и объявил Гитлера священным спасителем немецкого народа. В тот же самый день Гинденбург благодарит и Германа Геринга:

«Хочу выразить Вам мою благодарность и признательность за Ваши энергичные действия, увенчавшиеся успехом, в подавлении заговора против Германии. Шлю Вам свое отеческое благословение.

Фон Гинденбург».

Вполне возможно, что Гинденбург вовсе не посылал этих телеграмм – за него это сделали другие. Позже, в 1945 году, когда Папен, Геринг и маршал Кейтель сидели в одной камере во время Нюрнбергского процесса над военными преступниками, Папен затронул этот вопрос: «Когда я спросил Геринга, считает ли он, что Гинденбург видел телеграмму, присланную от его имени Гитлеру, он привел мне слова Майснера, Государственного секретаря при президенте. Несколько раз, вспоминая об этой телеграмме, Майснер с многозначительной улыбкой спрашивал Геринга: «Кстати, господин премьер-министр, понравилось ли вам, как были сформулированы фразы в этих телеграммах?»

Теперь уже не важно, сам ли Гинденбург посылал поздравление Герингу, или это сделали его помощники, важно лишь то, что оно связало одной веревочкой старого маршала с Герингом и подчиненными ему убийцами. Этой же веревочкой Гинденбург оказался связан и с гауптштурмфюрером Гильдишем, который убивал безоружных людей выстрелом в спину. Совесть немецкого народа, спокойно занимавшегося в это утро своими делами, пошла на поводу у нацистов.

Так понедельник 2 июля принес Гитлеру новую победу – теперь дорога к посту президента рейха была для него открыта. Со смертью Гинденбурга исчезнет последнее препятствие.

А жизнь течет своим чередом. Служащие министерств, загоревшие в выходные дни на берегах берлинских озер, возвращаются в свои рабочие кабинеты, где их встречает привычная обстановка, разве что только член секретариата шепнет им на ушко об исчезновении в субботу двух или трех сотрудников. Никто не задает никаких вопросов. Государственная машина снова работает как часы. Как писал Гизевиус: «2 июля законность и бюрократическая рутина снова вошли в свои права, и все опять стало функционировать нормально. Трудолюбивые чиновники принялись манипулировать формулировками, чтобы придать событиям последних дней видимость законности».

И снова начались парады. В Эссене, как только наступил вечер, полиция принялась очищать улицы от машин. Служебные автомобили городских властей и партийных боссов, с эсэсовцами на подножках и громкоговорителями на крышах, медленно проезжают по улицам, затянутым туманом, через толщу которого лишь изредка пробивается солнечный свет. Жарко и влажно, словно вот-вот разразится гроза; над городом висит тяжелое облако дыма и пыли. Громкоговорители без перерыва вещают:

«Люди Эссена, немцы Третьего рейха, в городе Эссене состоится празднование победы над преступным заговором, изменой и реакцией. Город будет украшен многочисленными флагами. Вывешивайте свои флаги!»

Это приказ. После того как по городу проехали машины, на улицах появились группы людей, раздающие огромные полотнища флагов, которые должны быть вывешены на фасадах домов. В 20.45 ревут сирены – еще достаточно светло, чтобы различать цвета форм и красные повязки на рукавах. Отряды СА собираются на разных площадях города, штандарт СА 219 строится на игровом поле у Копфштадплац. Но виновниками торжества являются сегодня СС и нацисты, которые собрались на Адольф-Гитлер-плац. Здесь их приветствует толпа – большая, дисциплинированная, не такая живая и активная, как в Берлине. Сотрудники управления металлургических заводов, рабочие, женщины, дети – все они теснятся у заслонов из эсэсовцев и штурмовиков. Ровно в 20.45 гаулейтер Тербовен поднимается на трибуну, сооруженную на площади. У него серьезный и гордый вид, который он стал напускать на себя с тех пор, как фюрер за несколько часов до того, как нанести удар по врагам рейха, посетил его свадьбу. Речь гаулейтера слушают по радио в пяти районах города, от Копфштадплац до Пфердемаркетплац. Из громкоговорителей часто доносятся аплодисменты, заглушающие его слова.

«Преданность – фундаментальный закон государства, – заявляет Тербовен. – Гнойник был удален. Естественно, гангрена еще не уничтожена до конца, как это бывает везде и во все времена. Но главное, что мы теперь знаем, как с ней бороться».

Речь Тербовена прерывается аплодисментами, а когда он кричит «Зиг хайль!», эсэсовцы и штурмовики подхватывают этот призыв, и рев их голосов эхом отзывается на всех площадях. После Тербовена выступают другие офицеры и чиновники, а потом начинается парад. Оркестры СС, одетые в черное, отбивают ритм на своих барабанах, украшенных эмблемой мертвой головы. Они исполняют «Маршируя по Руру». Парад открывают эсэсовцы, и толпа, которой неизвестны подробности операции, понимает, что видит теперь новое лицо гитлеровского рейха. По всей Германии прославляют СС. Толпа молча расходится в темноте жаркой летней ночи, а подразделения СС, которых встречали радостными криками и прославляли в речах, возвращаются в свои лагеря. Солдаты и офицеры Черной гвардии понимают, что после «ночи длинных ножей» они стали хозяевами страны.

В тот вечер фрау фон Папен с дочерьми возвращается в Берлин. Они встревожены: фрау Чиршская сообщила им об аресте своего мужа, и они не знают, какая судьба постигла вице-канцлера. Перед виллой фон Папена все еще дежурит полицейская машина, а вход по-прежнему охраняет капитан полиции. Но Франц фон Папен жив. Он кипит от негодования, на чем свет стоит клянет нацистов и свой домашний арест, под который его посадили. На следующий день временно возобновляется телефонная связь. Первым звонит Геринг. «Он имел наглость спросить меня, почему я не явился на заседание кабинета, которое вот-вот должно было начаться, – вспоминал Папен. – Я ответил слишком резко для дипломата. Геринг выразил удивление – он притворился, что не знает, что домашний арест с меня еще не снят, и просил простить его за это упущение. Сразу же после звонка Геринга люди, охранявшие меня, уехали, и я смог отправиться в Канцелярию».

В зале, где собрались министры, канцлер Гитлер переходит от одного министра к другому. Он выглядит отдохнувшим и находится в прекрасной форме. Сегодня, по прошествии суток с тех пор, как прозвучали последние выстрелы, как он получил поздравления от генерала Бредова и маршала Гинденбурга и убедился, что немецкий народ воспринял разгром СА как должное, он уверен, что одержал победу. Ясность его видения помогла ему принять в нужный момент правильное решение и одним решительным ударом уничтожить всех своих врагов. Его хранит судьба, теперь он стал настоящим вождем народа, его фюрером. Все собравшиеся обращаются к нему с почтением, подчеркивая его власть. Карл Шмидт, нацистский юрист, перефразируя закон и подгоняя его под новые обстоятельства, в своих воспоминаниях не постеснялся написать: «Действия фюрера были актом простой справедливости и не нуждались ни в законе, ни в органах юстиции – фюрер сам по себе закон и юстиция».

Итак, фюрер может делать все, что захочет. Министр юстиции, готовясь к заседанию Совета министров 3 июля, составил проект закона, который, в чем он нисколько не сомневается, будет принят. Единственная статья этого закона гласит: «Меры, принятые 30 июня и 1 и 2 июля, полностью соответствуют закону и были осуществлены в целях пресечения предательских действий, угрожавших безопасности страны».

Итак, вмешательства закона не требуется. Чтобы уничтожить любого человека, достаточно одного лишь желания фюрера.

Когда в комнату входит вице-канцлер, Гитлер с самым дружелюбным видом подходит к нему. «Он предложил мне занять мое место, – вспоминает Папен, – но я заявил, что об этом не может быть и речи, и потребовал разговора наедине». Гитлер и Папен удаляются в соседнюю комнату. Гитлер все понимает и полон желания помочь. Как и в прошлые разы, когда ему удавалось достичь желаемого, он готов выслушивать признания, изображать сочувствие и исцелять чужие раны.

«Я резким тоном сообщил ему, что произошло в Канцелярии и у меня дома, и потребовал немедленно начать расследование по поводу действий, предпринятых против моих коллег».

Фюрер ничего не отвечает. Это может означать все, что угодно: он ничего не знает о том, что сообщил ему Папен; он прикажет начать следствие; он в душе потешается над Папеном или, наоборот, совершенно согласен с ним. Но когда вице-канцлер заявляет, что намерен подать в отставку и сделать это публично, Гитлер начинает возражать.

«Ситуация в стране очень напряженная, – говорит он, – я не могу принять вашей отставки, пока все не успокоится. А тем временем прошу вас выполнить одну мою просьбу и принять участие хотя бы в ближайшем заседании рейхстага, где я намерен дать отчет о своих действиях».

Но Папен не соглашается на это. «Я не вижу никакой возможности и дальше занимать свое место в Совете министров», – заявляет он.

Однако Гитлер все-таки сумел добиться того, что было ему нужно, – отставка Папена произойдет без огласки. Народ не узнает о расхождении мнений канцлера и его заместителя. Пусть люди думают, что в правительстве рейха, от Гинденбурга до Папена, от Бломберга до Рудольфа Гесса, царит единство и гибель Рема и других осужденных произошла по единодушному согласию всех его членов. Видимость единства – это все, что нужно Гитлеру. Пусть Папен не присутствует на сессии рейхстага, пусть его не будет на скамье, где сидит правительство, – у Гитлера еще есть время, чтобы уладить этот вопрос. Сессия назначена на 13 июля и состоится в здании Кроль-оперы.

Гитлер возвращается в зал заседаний один. Он совершенно спокоен. Генералы Бломберг, Гесс, Геринг и все другие министры уже заняли места у длинного прямоугольного стола. Гитлер, стоя у своего стула и уперев кулаки в бумаги, лежащие перед ним, излагает свою версию событий.

Он говорит, все более возбуждаясь. «Под эгидой Рема, – начинает он, – сформировалась клика, членов которой объединяли личные амбиции и извращенные пристрастия...» Голос его возвышается, он полон гнева и презрения. «Рем много раз давал мне слово чести. Я всегда защищал его, но он предал меня, своего фюрера, предал подло, как изменник». Казненный Рем конечно же виноват во всем. «Рем имел дурные привычки [о которых Гитлер знал уже давно, но которые именно сейчас сделались почему-то нетерпимыми]... Он окружил себя мужчинами, и все они понесли жестокое, но заслуженное наказание...» Выясняется, что кровь Рема очистила нацизм. «Рем хотел предать свою страну... Между Ремом, Шлейхером, фон Альвенслебеном, Грегором Штрассером и французским послом существовала тайная связь...» Гитлер, словно молотом, вбивает эти слова в головы слушателей, а потом долго молчит, прежде чем заявить, что он, фюрер, решил провести операцию, подробности и успешное завершение которой членам правительства хорошо известны.

Он садится; лицо его мокрое от пота. Он заново пережил «ночь длинных ножей», заново разыграл спектакль, где справедливость наказывает измену. Это была репетиция той длинной речи, которую он произнесет в парламенте и которую услышит весь народ. Встает генерал Бломберг, чтобы ответить фюреру, – суровый, уверенный в себе и спокойный. Облаченный в простую форму, увенчанный многими наградами, Бломберг одним своим видом внушает уважение. Он – олицетворение преданного и благородного солдата, честно выполняющего долг перед рейхом.

«От имени правительства, – заявляет он, – я благодарю канцлера, который своими решительными и мужественными действиями спас немецкий народ от ужасов гражданской войны».

Бломберг делает паузу. Все взгляды устремлены на него. Фюрер тоже смотрит на него, но, скорее всего, не видит.

«Как государственный деятель и солдат, – продолжает Бломберг, – канцлер в этот суровый и опасный момент действовал так умело, что своей верностью и преданностью делу рейха сумел породить в правительстве и во всем немецком народе ожидание новых великих подвигов».

После этого выступает министр юстиции. Он заявляет, что канцлер не только защитил закон, но и своей властью фюрера и Верховного судьи государства создал новый закон, когда возникла такая необходимость.

Фюрер слушает с насмешливой и недоверчивой улыбкой. Мыслями он далеко отсюда. Генералы, юристы, люди с жестко накрахмаленными воротничками, буржуа, монархисты, профессора, юнкера, дипломаты – все они теперь на его стороне, все одобряют его действия и льстят ему – даже Франц фон Папен, который пытался было протестовать, но в конце концов подчинился его воле.

Заседание Совета министров подходит к концу, и Гитлер в знак уважения провожает министров до двери – он чтит древний обычай.

Через несколько часов он принимает Германа Раушнинга, президента сената города Данцига, с которым любит поболтать. В своей гостиной, окруженный близкими друзьями, он дает волю своему языку и даже позволяет себе пройтись по поводу близкой смерти маршала Гинденбурга. Его речь, полная презрения и гнева, течет нескончаемым потоком.

«Они просчитались... они думали, что мне пришел конец... но они жестоко просчитались. Они еще меня не знают. Они презирают меня, потому что я вышел из народа, из отбросов общества, как они говорят, потому что у меня нет образования, а мои манеры и методы шокируют их куриные мозги...»

Гитлер громко смеется. Они – это фон Папены, фон Гинденбурги, фон Бломберги – все эти юнкера и выпускники военных училищ, члены «Херренклуба».

«Будь я из их круга, я бы уже давно был великим человеком. Но я не нуждаюсь в том, чтобы они подтвердили мое величие, мои таланты. Отсутствие субординации в СА давало мне много преимуществ, но у меня остались и другие. Я знаю, что надо делать, если дела пойдут плохо».

Гитлер продолжает говорить, а Раушнингу становится все страшнее и страшнее его слушать. Один из старейших друзей Гитлера, его безоговорочный союзник, он вдруг понимает, что его собеседник одержим манией власти и что на пути к ней его ничто не остановит. Каждый успех увеличивает веру Гитлера в свои исключительные способности и презрение к другим людям. Фюрер встает; его монолог становится еще более страстным.

«Они плохо представляют себе реальное положение дел, эти безмозглые карьеристы с их убогим бюрократическим мышлением. Ты заметил, – спрашивает Гитлер, – как они дрожали и унижались передо мной?»

Гитлер не может скрыть своей радости – радости человека, который всего добился сам и получил власть над теми, кто медленно, но верно поднимался по ступеням иерархической лестницы.

«Я опрокинул все их расчеты. Они думали, что я не осмелюсь нанести удар, что я испугаюсь. Они думали, что поймали меня в свои сети, что я игрушка в их руках. Они смеялись за моей спиной, считали меня конченым человеком, потерявшим поддержку своей партии».

Лицо Гитлера сияет восторгом, а губы искривила мстительная усмешка. «Я задал им трепку, которую они запомнят надолго. То, что я потерял, разгромив СА, я тут же вернул, избавившись от всех этих феодальных заговорщиков и авантюристов вроде Шлейхера и его друзей».

Итак, фюрер сумел повернуть ситуацию в свою пользу. Он пожертвовал людьми, на которых раньше опирался, – Ремом, Штрассером и штурмовиками, – но сумел также избавиться от угрозы со стороны определенных консервативных кругов. Смерть многих правых и левых противников позволит ему достичь абсолютной власти.

«Планам этих господ в элегантных костюмах не суждено осуществиться! – кричит он. – Когда старик умрет, им не удастся отодвинуть меня в сторону... Ну, давайте же, герр фон Папен и герр Гинденбург, я готов к следующему раунду борьбы».

Папен прекрасно понимает, что за внешней любезностью Гитлера скрывается презрение и враждебность. Он еще пытается бороться, противопоставив нацистам свое влияние. Сообщив Гитлеру о намерении уйти в отставку, он едет на Бендлерштрассе. Военное министерство все еще находится под усиленной охраной, словно в любую минуту ожидается переворот. Во дворе устроены баррикады, опутанные колючей проволокой, а многочисленные часовые вооружены до зубов. В коридоре вице-канцлер встречает одного из адъютантов генерала Фрича – «старого знакомого еще с тех счастливых времен, когда я участвовал в стипль-чезе. Он посмотрел на меня, как на привидение. «О боже, – наконец произносит он, – где вы были?» – «Как видите, – ответил я, – я все еще жив. Но мы должны положить конец этому свинству».

Вице-канцлера отводят в кабинет Вернера фон Фрича, его друга, но генерал может рассказать ему только о том, что он уже знает, – об убийстве Шлейхера и его жены.

«Фрич признался, – вспоминает Папен, – что все хотели, чтобы рейхсвер вмешался в развитие событий, но Бломберг наложил на это категорический запрет. Что касается Гинденбурга, Верховного главнокомандующего вооруженными силами, то с ним никто не мог связаться. Более того, президента, скорее всего, неверно информировали».

Фрич конечно же не мог не знать, что в распоряжении СС были представлены грузовики, оружие и казармы рейхсвера, что Коричневый дом в Мюнхене охраняли военные и что 2 июля в офицерских столовых рекой лилось шампанское – офицеры праздновали гибель Рема. Генерал фон Вицлебен даже выразил сожаление по поводу того, что армии не позволили участвовать в расправе над штурмовиками. «Я хотел бы участвовать в этой операции!» – воскликнул он, подняв бокал за будущее германской армии.

Но консерваторы из рядов рейхсвера бессильны что-нибудь изменить. Когда власть Гитлера была еще слаба, они выбрали союз с ним, а когда ситуация изменилась в его пользу, им осталось только смириться с этим. Папен писал Гитлеру возмущенные письма, требовал освобождения своих коллег, но Гитлер был тверд. 13 июля, выступая в рейхстаге, он заявил: «Я принимаю на себя всю ответственность за то, что произошло». Папен написал ему, что не явится на заседание парламента, но разве это могло что-нибудь изменить? Здание Оперы заполнено нацистами – среди них очень много тех, кто трясется от страха, – и речь фюрера часто прерывается бурными аплодисментами.

Рядом с пустым креслом Карла Эрнста сидит принц Август-Вильгельм фон Гогенцоллерн, которого подвергли очень жесткому допросу, как руководителя СА и друга Эрнста. Одетый в форму, он выражает самый искренний восторг, вставая несколько раз, когда Гитлер выкрикивает свои заявления. Фюрера слушает по радио вся нация, а в Тиргартене собрались толпы народу. «Я велел расстрелять руководителей мятежа. Я велел также прижигать гнойник, порожденный внутренним и внешним ядом, до тех пор, пока не задымится живая плоть. Я также приказал расстреливать на месте тех, кто пытался оказать сопротивление при аресте».

Принц Ави хлопает изо всех сил – он охвачен страхом и спасает свою жизнь.

Сколько людей, сидящих сейчас в красных креслах в залитом ярким светом зале Кроль-оперы, испытывает те же самые чувства? А сколько людей отказались от своих убеждений и предали память убитых товарищей, склонившись перед торжествующей властью Гитлера? И разве сам Гитлер не чувствует презрения к этим людям, готовым ради спасения собственной шкуры отказаться от всего, что было им дорого? Он знает, что теперь они будут делать все, что он им прикажет, даже если его решения будут неверными или слишком поспешными.

В первые недели июля Папену наносит визит доктор Ламмерс, Государственный секретарь канцлера. Разговор проходит в вежливой форме. От имени фюрера Ламмерс предлагает Папену занять пост посла в Ватикане. Естественно, поясняет он, если Папена не устроит размер содержания, он может назвать любую сумму, которая покроет все его расходы. Папен хорошо понимает, о чем идет речь. Гитлер привык обращаться с людьми весьма грубо.

Пораженный до глубины души, Папен взрывается от гнева. «Неужели вы думаете, что меня можно купить? – кричит он. – Ко мне еще никто не обращался с таким гнусным предложением! Идите и скажите это своему Гитлеру». И Папен выпроваживает посланца из дома. Тем не менее меньше чем через месяц после этого он становится послом Третьего рейха в Вене.

Но не деньги заставили его пойти на этот шаг. В ночь на 25 июля на его вилле раздается бешеный стук в дверь. В ночной тьме стоят три эсэсовца. После «ночи длинных ножей» Папен понял, что закон в Германии бессилен защитить человека от произвола. Дверь открывает его сын с револьвером в руках. Но эсэсовцы явились вовсе не за тем, чтобы убить Папена, а чтобы сообщить ему, что фюрер, находящийся в Байрейте, требует, чтобы Папен немедленно позвонил ему. В два часа ночи такая просьба кажется очень странной, и Папену становится не по себе – вдруг это просто уловка, придуманная для того, чтобы заманить его в телефонную будку, а потом преспокойно расстрелять?

Но трубку и вправду берет Гитлер.

– Господин фон Папен, – нервно говорит он, – вы должны немедленно выехать в Вену, в качестве моего полномочного посланника. Ситуация угрожающая. Вы не имеете права отказаться.

Папен ничего не знает о том, что произошло сегодня ночью в Вене. Австрийские нацисты решили устроить в Вене свою «ночь длинных ножей». Подстрекаемые инспектором нацистской партии Хабихтом, они пытались захватить власть в стране и без колебаний убили канцлера Дольфуса.

25 июля 1934 года, меньше чем через месяц после кровопролития в Германии, снова убийства. Может быть, кто-нибудь дергает Гитлера за руку? Поразительно – Третий рейх еще не успел оправиться от шока, вызванного ликвидацией Рема, а Гитлер уже ввязывается в новое рискованное предприятие – аншлюс. Впрочем, все, что произошло в течение этих трех недель, проистекших после встречи Гитлера с Муссолини, ничего, кроме удивления, вызвать не может. Возможно, кто-то хочет воспользоваться событиями в соседней стране, чтобы свалить Гитлера? Но скорее всего, попытка совершить в Австрии переворот – просто преждевременное выступление местных нацистов.

Но путч провалился, а Муссолини сосредоточил на границе в Альпах свои войска. Гитлеру пришлось отступить. Известие о смерти Дольфуса он получил, слушая в Байрейте оперу «Золото Рейна», которая привела его в экстаз.

«К концу представления, – вспоминает Фриделинд Вагнер, сидевший рядом с ним, – фюрер пришел в такое сильное возбуждение, что на него было страшно смотреть. Но хотя ему с трудом удавалось скрывать свою экзальтацию, он позаботился, чтобы, как обычно, заказать обед в ресторане. «Я должен появиться на публике, – сказал он мне, – иначе все подумают, что я во всем этом замешан».

Но по мере того как из Вены поступают новые сообщения, фюрер все больше и больше сникает. Когда он звонит Папену, его голос звучит как голос человека, припертого к стене. «Это – новое Сараево!» – истерически вопит он. Он просит Папена приехать к нему в Байрейт, чтобы спасти Германию от гибели.

В Байрейте Папен встречается с Гитлером, Герингом, Геббельсом и Гессом. Нацисты в тревоге, Гитлер клянет глупость и грубость австрийских нацистов, из-за которых он оказался в таком ужасном положении. Он умоляет Папена, ради блага Германии, принять его предложение и немедленно отправиться в Вену. Папен уступает и соглашается оказать услугу нацистам. «Уступив просьбе Гитлера, – пишет он, выгораживая себя, – я мог послужить еще родной стране, при условии, что мне будут даны определенные конкретные гарантии». Естественно, Гитлер соглашается на все его условия. Он знает, что есть моменты, когда надо уступить. Так что Папена совратило не золото, а ложная идея о том, что, служа Гитлеру, он служит Германии. Еще раньше, в январе 1933 года, когда нацисты захватили власть, мысль о служении своей стране заставила Папена пойти на сотрудничество с ними, теперь же, в июле 1934 года, он снова руководствовался этой же идеей. Между тем в промежутке между этими событиями был сожжен Рейхстаг, в лагерях Дахау и Бухенвальд выстроены бараки для заключенных, убиты Шлейхер, Юнг, Бозе и Клаузенер, а во время «ночи длинных ножей» нацизм показал свое истинное лицо – грубое лицо безжалостного убийцы, и Папен все это хорошо знал.

Через некоторое время из Дахау вернулся Чиршский с обритой наголо головой, и Папен на кладбище, в присутствии фрау Бозе и ее детей, произнес траурную речь над могилой своего коллеги, погибшего от рук людей, которых иначе, чем бандиты, не назовешь. И тем не менее Папен согласился служить им, поскольку ему хочется верить, что он служит Германии. Он также понимает, что, живя в Вене, – а потом он уедет еще дальше, в Анкару, став послом в Турции, – он будет в безопасности. В душе Папена, как и у многих других немцев, страх смешался с иллюзией, что в конечном счете и делало нацизм таким сильным.

Нацистский рейхсвер

15 июля в цветущей местности к северу от Берлина немецкие войска проводят маневры. Особенно эффективными, лучше всех обученными и укомплектованными новым оружием оказались соединения, созданные в самое последнее время. На французского военного атташе учения произвели огромное впечатление: германская армия быстро становится силой, с которой нельзя будет не считаться. Кроме всего прочего, она безраздельно предана Гитлеру. «Все немецкие офицеры, – пишет в Париж французский атташе, – а также правительственные служащие, с которыми мы жили, и те солдаты, с которыми нам удалось поговорить, единодушно одобряют действия Гитлера. Мы почувствовали, что они гордятся триумфом рейхсвера».

Для них «ночь длинных ножей» представляет собой не что иное, как победу генерала Бломберга над Ремом. Им не хочется вспоминать, какую роль сыграли при этом эсэсовцы, которых суровая необходимость заставила стать палачами. Вне сомнения, военные гордятся, как ловко им удалось использовать Черную гвардию для устранения своего соперника, а самим сохранить неподкупность и верность коду чести, принятому в рейхсвере. В конце концов, Шлейхер и Рем погибли не от рук военных. Гитлер искусной лестью сумел перетянуть Офицерский корпус на свою сторону, а разгромленные штурмовые отряды заставил подчиниться армии. В военных делах сейчас за СА отвечает генерал Рейхенау, но реорганизацией их займется другой человек.

«Один из офицеров рейхсвера, чьи антинацистские взгляды мне хорошо известны, – пишет французский военный атташе, – говорил мне и многим моим коллегам: «В прошлом году в армии было, вероятно, шестьдесят процентов нацистов, несколько недель назад, я думаю, процентов двадцать пять, зато сейчас не менее девяноста пяти».

Простые солдаты, под влиянием пропаганды своих офицеров и приказов Бломберга, превосходят в своем рвении даже офицеров. В середине июля Гитлер, инспектируя маневры, проезжает мимо длинной колонны пехотинцев. Середина лета, фюрер едет в открытой машине; солдаты в своих тяжелых шлемах обливаются потом. Вдруг в их рядах раздаются радостные крики – солдаты узнали фюрера, и крики становятся все громче и сильнее. Молодые парни выражают свой восторг от встречи с Гитлером. Обсудив этот случай с офицерами рейхсвера, французский военный атташе отмечает: «Подобная спонтанная демонстрация чувств вовсе не характерна для германской армии; она поразила даже офицеров».

Итак, Гитлер сумел завоевать сердца людей – за ним идет молодежь, его действия одобряет армия, он держит под контролем партию, СС и СА. Вскоре, словно по заказу, начинается агония президента рейха, маршала Гинденбурга. События сменяют друг друга в быстрой последовательности, словно история вдруг решила ускорить свой ход, но в Берлине, Париже и Лондоне многие еще отказываются это понимать. Гинденбург при смерти, и завещание, составленное им под влиянием Папена, по которому в Германии должна была быть восстановлена монархия, становится пустым звуком еще до того, как Гинденбург испускает последний вздох.

1 августа в Канцелярии поспешно собирается Совет министров. Председательствует Гитлер. Он соглашается принять закон, который вступит в силу в момент смерти президента, согласно которому он соединит в своем лице функции президента страны и канцлера. Трепеща от мысли, что долгожданная победа уже так близка, Гитлер едет в Нейдек. Старый аристократ лежит на своей твердой, жесткой постели, постели прусского солдата. Оскар фон Гинденбург вводит канцлера в комнату умирающего.

– Отец, пришел канцлер, – произносит сын маршала.

Гинденбург открывает глаза, но не узнает Гитлера. «Возможно, – с иронией пишет Папен, – он подумал, что канцлера, явившегося проститься с ним, зовут Папен». Но эта унизительная ошибка совершенно не трогает Гитлера. Гинденбург при смерти, и ничто уже не сможет помешать ему стать следующим президентом рейха.

2 августа в девять часов утра артиллерийские залпы, прозвучавшие с регулярными промежутками, извещают немцев, что ветеран Садовы и Седана, прусский солдат, присутствовавший в Зеркальном зале Версаля при провозглашении Германской империи, маршал фон Гинденбург, президент рейха, скончался. Папен сразу же отправляется в Нейдек и несколько минут сидит у спартанской походной кровати, на которой «лежало тело маршала. Его руки были сложены на Библии, а лицо отмечено печатью мудрости, доброты и решительности, которые так меня восхищали».

Через несколько часов после сообщения о смерти Гинденбурга становится ясно, что нацисты хотят превратить его похороны в помпезный спектакль для масс, во время которого народ приобщится к духу нацизма и отречется от своей воли, поскольку передает президентскую власть в руки фюрера. Когда Папен приносит фюреру письмо Гинденбурга, которое, по сути, является его завещанием, Гитлер заявляет: «Наш президент, кончину которого мы все горько оплакиваем, адресовал это письмо лично мне. Позже я решу, стоит ли предавать его гласности, а если стоит, то когда». Папен просит Гитлера, чтобы письмо было опубликовано немедленно, но в конце концов снова вынужден подчиниться воле Гитлера. А что ему еще оставалось делать? Президент Гинденбург умер 2 августа в девять часов утра; акт, объявляющий Гитлера его преемником, был фактически принят вечером 1 августа, а к 9.30 2 августа рейхсвер уже присягнул на верность новому главе государства.

Так соглашение, сформулированное, как мы полагаем, на борту линкора «Дойчланд» в Балтийском море, было выполнено: Рем казнен, Гинденбург мертв, а Гитлер стал его преемником.

Вечерние газеты выходят в траурных рамках. Они публикуют рассказы о жизни покойного маршала и часто цитируют первую строчку похоронного марша германской армии Ich hatt' einen Kamaraden.

Офицеры на полосах газет рассказывают о героическом прошлом своего покойного командира. Одновременно газеты публикуют текст новой присяги, которую, по приказу генерала фон Бломберга, должны принести все военнослужащие рейха.

«Клянусь перед Богом беспрекословно повиноваться руководителю рейха и немецкого народа Адольфу Гитлеру, Верховному главнокомандующему вермахтом. Клянусь быть храбрым и всегда готовым пожертвовать своей жизнью, чтобы не нарушить эту клятву».

В тот же день, 2 августа, офицеры и солдаты во всех воинских частях рейхсвера начинают приносить эту присягу. Они клянутся в верности фюреру – сначала офицеры, потом солдаты поротно. Новобранцы, полные энтузиазма, у которых от волнения перехватывает дыхание, салютуют нацистскому флагу. Для них, как и для многих офицеров, воспитанных в убеждении, что нарушать торжественную клятву нельзя, новая присяга олицетворяет собой связь, которую они не имеют права разрывать. Но одновременно она же послужит для них и защитой, когда они будут маршировать по покоренной Европе, подчиняясь воле фюрера.

Итак, Гитлер, как он и обещал Раушнингу, выиграл второй раунд схватки. Получив телеграмму Бломберга, в которой тот сообщал ему, что «офицеры, сержанты и рядовые вермахта торжественно поклялись в верности фюреру и канцлеру рейха», он понял, что победа эта окончательная.

Теперь ему осталось только выполнить одну обязанность – быть главой на похоронах Гинденбурга, пройти за гробом старого солдата, перед которым будут приспущены флаги и знамена всех полков рейха, произнести пророческим тоном фразу о том, что фельдмаршал отправится прямо в Валгаллу, и провести 19 августа плебисцит, в ходе которого восемьдесят восемь процентов немцев одобрят уже вступивший в силу закон, объявляющий его главой государства.

И наконец, 20 августа он сможет послать благодарственное письмо генералу Бломбергу. Армия сдержала свое слово и поклялась ему в верности. Он этого не забудет.

«Поскольку офицеры и солдаты, – напишет Гитлер, – поклялись хранить в моем лице верность новому государству, я буду считать своим священным долгом всеми силами защищать само существование и целостность вермахта и выполню завещание старого маршала, совпадающее с моим собственным желанием, доверив армии роль единственного защитника нации».

4 сентября фюрер в Нюрнберге празднует свою победу. В огромном Луитпольдском зале, украшенном тысячами флагов со свастикой, Гитлер идет по центральному проходу. Оркестр исполняет «Баденвейлерский марш», а зал сотрясается от криков «Хайль Гитлер!». Фюрер медленно поднимается на трибуну. Кто теперь вспоминает о сером рассвете в мюнхенском аэропорту Обервизенфельд, и лес, через который он ехал в Бад-Висзее? Быть может, Адольф Вагнер, в кабинете которого в то субботнее утро 30 июня Гитлер оскорбил Шнейдгубера и послал его на казнь? Но Вагнер здесь, рядом с фюрером. Он зачитывает заявление, которым открывается съезд нацистской партии.

«Заложены основы жизни Германии на ближайшую тысячу лет. Благодаря нам кризис XIX века завершен. В ближайшую тысячу лет в Германии не будет революций».

Впервые на съезде партии рядом с фюрером сидят члены Верховного командования рейхсвера, а в зале присутствуют офицеры штабов всех крупных военных соединений. Сотни офицеров с прямой осанкой, на лицах которых застыло бесстрастное выражение, пришли сюда, чтобы продемонстрировать всей стране, что армия решила официально связать свою судьбу с нацистской партией. Вечером, когда члены гитлерюгенда распевают на улицах песни, офицеры пьют за вечную Германию, за новый вермахт, который в новом рейхе непременно станет душой страны, какой была до этого прусская армия.

20 июля 1944 года

Другое время, другая ночь, десять лет спустя. За смертью Рема, Шлейхера, Вильгельма Эдуарда Шмидта, ни в чем не повинного мюнхенского музыкального критика, последовали смерти миллионов других людей. Гестапо и СС уже не присылают урны с прахом погибших их семьям. Теперь этот прах поднимается в нависшее над Дахау, Бухенвальдом и Аушвицем небо. Другое время, другая ночь – из своей штаб-квартиры Вольфшанце («Волчье логово») Гитлер обращается к немецкому народу.

«Я обращаюсь к вам сегодня для того, чтобы вы, во-первых, услышали мой голос и узнали, что я не пострадал и нахожусь в добром здравии, а во-вторых, чтобы проинформировать вас о самом ужасном преступлении, которого еще не знала немецкая история. Небольшая клика честолюбивых офицеров, столь же безответственных, сколь и глупых, организовала заговор, чтобы уничтожить меня и членов Верховного командования вооруженных сил. В нескольких метрах от меня взорвалась бомба, подложенная графом фон Штауфенбергом... Я получил несколько царапин и ссадин. Я считаю, что меня спасло само Провидение, ибо миссия моя еще не завершена... на этот раз мы сведем с ними счеты так, как это умеют делать только нацисты».

Так начинается новая «ночь длинных ножей». В городах рейха, лежащих в развалинах, по-прежнему свирепствуют СС, гестапо и СД – организации, чья власть резко возросла в июне 1934 года. Теперь они во много раз сильнее, чем прежде, ибо их сила питается бесчисленными преступлениями. В эту новую «ночь длинных ножей» убито не менее 4980 человек, а тысячи брошены в концлагеря. И жертвами ее стали те самые офицеры, которые в 1934 году думали, что победа досталась им.

Среди них – рейхсмаршал Эрвин фон Вицлебен. В ночь с 2 на 3 июля 1934 года он праздновал победу рейхсвера над СА, сожалея, что ему не довелось принять участия в расправе над штурмовиками. Теперь он сидит на скамье подсудимых, лишенный даже права носить ремень. Партийный судья Фрейзлер орет на него: «Что вы все время поддергиваете брюки, Вицлебен? Неужели вы не можете сделать так, чтобы они не спадали?»

Вицлебен, Хепнер, Штифф, Хаген, Хаазе, Бернардис, Клаузинг, Йорк фон Вартенбург – все эти генералы и офицеры, командующие войсками и простые лейтенанты вермахта – приговорены к пыткам и казням. Их повесили на струнах от пианино, которые медленно затягивали, чтобы продлить мучения, – смерть осужденных наступила только через двадцать пять минут. Фюрер прислал кинооператоров, которые должны были снять казнь заговорщиков на кинопленку. На головах несчастных черные мешки, но ноги их хорошо видны, и зрители могут наблюдать, как извиваются в конвульсиях их тела. Все они – офицеры рейхсвера, те самые люди, которые 30 июня 1934 года позволили убить Шлейхера, Бредова и Клаузенера, которые клялись в верности Гитлеру, а потом, в другую июньскую ночь, десять лет спустя, решили его убить. Во всех странах Европы в могилах лежат миллионы их жертв, которых убили так, «как это умеют делать только нацисты».

Во время «ночи длинных ножей» они были уверены, что победа осталась за ними, точно так же, как фон Папены и фон Гинденбурги думали, что это не нацисты, а они выиграли в результате выборов 1933 года. Они не учли, что нацизм нельзя держать на руке, как ручного сокола, надев ему на голову колпачок. Они ошиблись, полагая, что, догнав жертву и убив ее, он послушно вернется к хозяину. Они не понимали, что нацизм черпал свою силу из кровожадных мифов, выпустив на свободу и манипулируя темными инстинктами, гнездящимися в глубине души каждого человека. Они не понимали, что новый порядок, который установили нацисты, с его символами, воплями, парадами и убийцами, означал возврат к первобытному варварству, сила которого увеличивалась во сто крат благодаря достижениям современной науки. Они забыли, что это варварство имеет одну только цель – установление своего господства на всей земле.

ПРИЛОЖЕНИЯ

Отрывки из речи министра страны и руководителя штаба СА Эрнста Рема перед дипломатическим корпусом и представителями иностранной прессы, произнесенной им 18 апреля 1934 года в Берлине

«Под знаком свастики, новая национал-социалистическая Германия не имеет в мире никого, кроме друзей. На эту тему много говорилось и писалось... Большинство иностранцев не сумело понять ни целей, ни самой природы немецкой революции. Обычно забывают о том, что это была не просто смена руководства страны.

...Национал-социалистическая революция означает духовный разрыв с идеями Великой французской революции 1789 года.

Эти идеи, принимающие в расчет только измеримые элементы, иными словами, элементы, которые поддаются исчислению, стали свидетелями того, как в национал-социализме зародилась новая форма идеализма, по сравнению с которой демократия чувствует свою собственную несостоятельность, ибо, в силу самой своей природы, демократия не способна понять основополагающего принципа национал-социализма.

Принципы демократии национал-социализм заменяет силами, которые не поддаются измерению или подсчету и которые не могут быть восприняты одним только разумом или расчетом – это силы, исходящие из глубин души и крови.

Таким образом, моральные основы национал-социализма и демократии располагаются в различных концептуальных областях...

Я собираюсь поговорить с вами о штурмовых отрядах. Эти отряды – героическое воплощение воли и идеи немецкой революции. Природу и задачи СА можно понять только тогда, когда поняты природа и задачи национал-социалистической революции...

Немецкая революция началась с разрушения внутренних структур Веймарской республики. На место красно-черной системы революция поставила национал-социалистический режим, который является воплощением политической власти государства.

Но, как новая концепция мира, – а основной и единственной целью нашей борьбы, которую мы вели все эти годы, было создание совершенно новой концепции мира, – национал-социализм не является конституционной проблемой, и между ним и внешней формой государства, каким бы оно ни было, не существует причинной связи...

СА, повторяю, являются героическим воплощением воли и идеи национал-социалистической революции.

Национал-социалистическая революция – это процесс моральной педагогики. Он идет уже давно и не завершится до тех пор, пока все действия и мысли каждого немца не будут пронизаны идеями национал-социализма.

Когда Гитлер начал свою борьбу, он был солдатом: борьбой, борьбой и еще раз борьбой отмечена вся его жизнь. А в силу самой природы этой борьбы он подчинил все остальные соображения военным целям.

Чтобы обеспечить четкое проведение своей политической линии, он основал коричневую армию революции на базе двух твердых принципов: власти вождя и дисциплины.

Штурмовик имеет право только на одно самостоятельное решение: вступать в ряды штурмовых отрядов Немецкого обновления или не вступать. Ибо с того момента, когда он надевает коричневую форму, он полностью подчиняет себя закону СА.

А закон этот гласит: «Подчинение, вплоть до смерти, верховному руководителю СА Адольфу Гитлеру. Все мое имущество, вся моя кровь, вся моя сила и сама жизнь, все, чем я владею, принадлежат Германии».

С самого начала Гитлер не стремился к легким целям... С самого первого дня, когда семь никому не известных мужчин, без союзников, общественной поддержки и денег, мечтали поднять Германию из руин, они ставили перед собой одну задачу – взять в свои руки власть в стране.

И в этой борьбе их оружием были штурмовые отряды.

СА – это не кучка бесстрашных заговорщиков, это армия верующих и мучеников, агитаторов и солдат, без которых в этой титанической борьбе за душу немецкого человека обойтись никак нельзя.

Когда потребовали обстоятельства, Адольф Гитлер создал новый тип солдата – борца за политическую идею. Этим политическим борцам он дал красный флаг со свастикой – новый символ будущей Германии – и коричневую рубашку, одежду штурмовика в битве, чести и смерти.

Коричневая рубашка позволяет сразу же выделить штурмовика из общей массы. И этот факт оправдывает ее существование, это – отличительный признак штурмовика, позволяющий друзьям и врагам сразу же увидеть того, кто исповедует национал-социалистическую концепцию мира.

...СА – это воплощение национал-социализма. Своими кулаками штурмовики проложили идеям национал-социализма дорогу к победе. И на своем пути СА помогли тем, кто был настроен скептически или испытывал сомнения, присоединиться к этому замечательному массовому движению нации.

Напор коричневой волны под знаком свастики подсказывает всем тем, кто стоит на обочине и ждет, как будут развиваться события: «Приходите и присоединяйтесь к нам, товарищи!»

Без СА сотни тысяч рабочих не смогли бы найти нового пути Германии... Это СА спасли их от голода и безработицы, подняли со дна общества. Коричневые батальоны стали для них школой национал-социализма. Ибо в их рядах нет привилегий, получаемых по праву рождения, благодаря званию или деньгам, – значение имеет только сам человек и дела, которые он творит на благо движения.

Сегодня национал-социализм стоит на твердой почве. Миллионы политических бойцов национал-социализма берегут новое государство, которое является для них родным.

...К сожалению, в одном поезде с национал-социалистами оказались и реакционные элементы. Конечно, они, как и полагается, стали называть себя «попутчиками» и даже прикрепили значок со свастикой к лацканам пиджаков, чтобы показать всем, что они всегда были националистами.

Однако мы совершили не просто националистическую, но национал-социалистическую революцию, с упором на слово «социалистическая». Новый режим оказался на удивление милосердным и, взяв власть, не уничтожил, безо всякой жалости, всех представителей прежней системы или той, которая ей предшествовала... Если они осмелятся претворить свои реакционные идеи в жизнь, мы, без малейшего сожаления, свернем им шею.

Реакционеры, буржуазные конформисты, специалисты по клевете – все они, по самой своей сути, считают революцию чудовищем. В свою очередь, когда мы думаем о них, нас тянет блевать.

Но на пути реакционеров, клеветников и конформистов встает СА, этот неприступный бастион революции. СА воплощает в себе все качества, присущие духу революции.

Долгие годы борьбы коричневая рубашка была нашей формой. Но она была для нас также и защитным покровом. После нашей победы она стала символом национал-социалистического единства, формой всей Германии, и останется таковой и в будущем.

С самого начала порядок и дисциплина были для СА жизненной необходимостью. СА выковали единство революционных сил, которые сначала представляли плохо связанные между собой единицы. Позже СА стали инструментом воспитания и цементом нашего национального единства, которое может существовать только в том случае, если индивид научится подчинять себя воле общества во всех аспектах своей жизни.

Сегодня это выражение нового стиля немецкой жизни. Этот новый стиль, возникший в рядах СА, проникает во все аспекты жизни Германии.

СА – это национал-социалистическая революция!»

Отрывки из речи, произнесенной канцлером Гитлером перед депутатами рейхстага в здании Кроль-оперы 13 июля 1934 года

«Депутаты немецкого рейхстага, по просьбе правительства ваш президент, Герман Геринг, созвал вас сегодня, чтобы я получил возможность дать нашему народу, в лице его самого представительного форума, объяснения тем событиям, которые, как я надеюсь, останутся в нашей истории навсегда, а сама эта трагедия станет хорошим уроком для нас всех.

В результате ряда обстоятельств и личных ошибок, недостойного поведения одних людей и дурных наклонностей других на теле нашего молодого рейха возник гнойник. В будущем, которое могло наступить слишком быстро, он мог бы привести к самым плачевным последствиям. Цель моей речи – объяснить вам, а следовательно, и всему народу, почему возник этот гнойник и как он развивался. Мой рассказ будет искренним и простым, я опущу лишь некоторые подробности, поскольку этого требуют интересы рейха и чувство приличия.

Когда в январе 1933 года маршал Гинденбург, президент рейха, доверил мне руководство новым правительством Германии, которое только что было создано, национал-социалистическая партия получила в свое распоряжение государство, находившееся в состоянии упадка, как в политическом, так и в экономическом отношении. Этот упадок породили все политические структуры прошедшей эпохи, и они несут за это свою долю ответственности. С тех пор как император и немецкие принцы отреклись от престола, немецкий народ оказался в руках людей, которые в качестве представителей различных политических партий сознательно довели страну до развала или считали такое положение вещей совершенно нормальным в силу своей слабости. И революционные марксисты, и партии католического центра, и буржуазные националисты – все партии и их лидеры продемонстрировали полную неспособность управлять страной.

Поэтому 30 января произошла не простая передача власти от одного правительства к другому, но решительная ликвидация того положения, которое нельзя было дольше терпеть, ликвидация, о которой мечтала вся нация.

Я считаю необходимым напомнить об этом, поскольку (как показали события) некоторые люди, похоже, уже успели забыть, что в нашей стране каждому была предоставлена возможность реализовать свои политические амбиции. Никто в Германии не может упрекнуть национал-социалистическое правительство в том, что оно преградило дорогу какой-нибудь политической силе, которая способна была бы возродить страну.

По каким-то непонятным причинам нашему народу на пятнадцать долгих лет суждено было стать объектом экспериментов, сделаться этакой морской свинкой для политиков разного рода.

Возможно, нашей партии было бы интересно, а также весьма забавно продолжить эти эксперименты, но для немецкого народа они были столь же болезненны, сколь и утомительны. Стоит только вспомнить то время, когда канцлеры рейха один за другим сменяли друг друга, а также тех людей, которые занимали этот пост. Мы, национал-социалисты, с гордостью можем сказать, что мы не такие. 30 января 1933 года мы не просто создали новое правительство, как это делалось до нас, а отринули устаревший способ управления и создали новый.

Это историческое событие, которым завершился самый худший период в истории нашей страны, случилось по воле нашего народа. Мы не узурпировали власть, как те, кто совершил революцию в ноябре 1918 года, а пришли к ней совершенно законным путем. Мы не совершали революции, подобно беспринципным анархистам, но, исполняя волю народа, отринули режим, который был навязан Германии в результате переворота. Мы знали, что власть нельзя удержать штыками, она должна найти поддержку в сердцах сограждан.

Когда я сегодня читаю в одной иностранной газете, что я чрезвычайно озабочен, что меня особенно беспокоит экономическая ситуация в стране, у меня для писаки, сочинившего эту статью, есть только один ответ: «Да, меня это действительно беспокоит, но так было всегда». Мы всегда заботились о своих людях, мы защищали их, когда нам была навязана война, в которой они были совершенно неповинны. Позже, после войны, тревога, которая только усилилась, превратила нас в революционеров. И когда, наконец, через пятнадцать лет мы получили возможность управлять страной, наши тревоги и заботы не исчезли. Наоборот. Но вы должны верить мне, когда я говорю, что беспокоюсь не о себе; с тех пор как по воле маршала я оказался на той должности, которую занимаю сейчас, я думаю только о жизни нашего народа и его будущем. Ибо 30 января нам досталось не здоровое государство, а страна, находящаяся в состоянии экономического и политического хаоса, и те самые люди, которые критикуют меня сегодня, объявили, что этот хаос ликвидировать нельзя. Мы же решили бороться с ним, намереваясь изменить неумолимую судьбу.

Результаты полуторагодового правления национал-социалистов значительны и хорошо видны всем. Но любое суждение о наших успехах будет справедливо только в том случае, если мы сравним нынешнее положение дел с тем, которое возникло бы, если бы мы не пришли к власти. Только тот, кто хорошо помнит, куда шла наша страна накануне 30 января, сможет оценить, какую огромную работу мы проделали. Мы не просто остановили движение Германии в пропасть. Мы полностью изменили ее жизнь.

Когда я занял свой служебный кабинет канцлера, власть правительства была эфемерной. Сегодня немецкий рейх представляет собой не просто регион на географических картах, но единую в политическом отношении страну. Мы знаем, как обеспечить не только внутреннее единство, но и будущее немецкого народа с точки зрения внешней политики, а также хорошо представляем себе, как добиться, чтобы его права уважались.

Но спасти народ от политических потрясений – это еще не все. После шести месяцев национал-социалистического правления наша прежняя политическая жизнь и партийные раздоры были забыты. С каждым прошедшим месяцем все дальше и дальше уходит от нас тот период, о котором нельзя вспомнить без содрогания. Мне нет необходимости уточнять, о чем я говорю; все немцы сегодня хорошо это понимают: мысль о том, чтобы вернуться к тем временам, когда существовало множество партий, теперь не только неприемлема, но и абсурдна.

Однако в нынешней процветающей Германии, воплощающей в себе все достоинства нашего народа, существуют, и это естественно, определенные отрицательные явления.

Существуют силы, которые не принимали никакого участия в возрождении Германии:

1. Небольшая группа международных преступников, ведущих подрывную работу, которые, исповедуя идеи политического и экономического коммунизма, борются против всякого порядка и стремятся породить хаос. Следы этого международного заговора видны повсюду. В нескольких странах пылают костры мятежа. Уличные стычки, драки, баррикады, паника и подрывная пропаганда сотрясают сегодня все страны мира.

Отдельные выжившие из ума преступники все еще пытаются осуществлять свою пагубную деятельность в Германии. После ликвидации коммунистической партии мы наблюдаем одну попытку за другой – хотя надо признать, что они с каждым разом становятся все слабее и слабее, – создать новые коммунистические организации более или менее анархического толка и возобновить деятельность коммунистов в нашей стране.

Их метод всегда один и тот же. Объявляя ситуацию в стране нетерпимой, они обещают нам в будущем свой коммунистический рай, который на самом деле приведет людей в ад. Победа коммунистов в такой стране, как Германия, означала бы ее неминуемую гибель. Но, к счастью, немецкий народ имел возможность так хорошо изучить эту публику, что большинство немецких рабочих решило избавиться от этой международной еврейской организации, члены которой объявили себя благодетелями человечества. Если потребуется, национал-социалистическое государство будет вести хоть столетнюю войну, чтобы избавиться от остатков движения, которое распространяет повсюду безумие и яд.

2. Вторая группа недовольных включает в себя тех политических лидеров, которые 30 января поняли, что все их планы на будущее рухнули, но не сумели примириться с мыслью, что это навсегда. Время идет, они все быстрее забывают о том, что оказались не способны управлять страной, и считают, что имеют право снова напомнить о себе. Но поскольку причиной их политического бессилия были не неудачно сложившиеся обстоятельства, а их внутренняя неспособность, то они и сейчас не могут доказать свою полезность, взявшись за выполнение какой-нибудь нужной работы. Они думают, что оказывают услугу нации, занимаясь вероломной и несправедливой критикой нашего режима. Но национал-социалистическое государство не боится этих людей – они ничем не смогут ему навредить.

3. Третья группа деструктивных элементов состоит из тех людей, которые лишились в 1918 году своего положения и не смогли придумать ничего лучшего, чем стать революционерами. Поскольку они были участниками революции, то решили превратить ее в перманентное состояние. Мы все пострадали в те трагические дни, когда мы, дисциплинированные и верные долгу солдаты, столкнулись с мятежниками, которые хотели захватить власть. Нас всех воспитали в уважении к закону и подчинении представителям государства... Но мы не могли уважать этих узурпаторов. Наша честь требовала, чтобы мы отказались подчиняться им, и поэтому мы тоже стали революционерами. Но, даже будучи ими, мы не считали себя свободными от обязанности уважать естественные законы, налагаемые верховной властью на наш народ. Наконец, этот народ доверил нам государственную власть, и мы стали пожинать плоды четырнадцати лет борьбы. У нас не было иного выбора, как установить новый порядок, который был бы лучше того, который существовал до нас. Для нас революция – это не перманентное состояние...

Среди многочисленных документов, которые мне пришлось прочитать за последнюю неделю, мне попался дневник человека, который в 1918 году вынужден был нарушить закон и с тех пор жил в убеждении, что все законы, какими бы они ни были, надо уничтожить. Дневник произвел на меня гнетущее впечатление – его писал человек с психологией бунтовщика. Этот дневник помог мне ознакомиться с образом мыслей тех людей, которые, не признаваясь в этом даже себе, сделались нигилистами.

Неспособные к сотрудничеству, желающие занять положение в обществе вопреки существующему порядку, полные ненависти к властям, какими бы они ни были, многие из этих агитаторов, прирожденные бунтари, находились в наших рядах, пока мы боролись с прежними правительствами. Впрочем, многие из них еще задолго до 30 января отошли от нашего движения, главной особенностью которого была строжайшая дисциплина. У этих недисциплинированных людей была одна общая черта – они никогда не думали о немецком народе, их интересовала только борьба против закона и порядка...

В ходе следствия выяснилось, что среди некоторых высших офицеров СА существовали настроения, которые порождали самые серьезные опасения.

Были обнаружены и другие обстоятельства, после чего стало ясно, что все это тесно взаимосвязано:

1. В нарушение моего прямого приказа, а также обещаний, которые давал мне бывший начальник штаба СА Рем, в штурмовые отряды принимали тех людей, которые разрушали однородность состава этих отрядов.

2. Определенные представители высшей власти с течением времени стали считать второстепенным дело воспитания новых милиционеров в духе национал-социализма.

3. Естественная связь между партией и милицией постепенно ослабевала. Штурмовые отряды стали все сильнее отклоняться от того пути, который был им указан мною. Их стали использовать для выполнения других задач или ставить на службу совсем иным интересам, не имеющим ничего общего с интересами партии.

4. При назначении на руководящие должности лидеры СА стали руководствоваться чисто внешними соображениями. Большое число преданных делу партии ветеранов движения не получали продвижения по службе, зато те люди, которые присоединились к нам в 1933 году и которые не имели никаких заслуг перед партией, непонятным образом захватили многие руководящие посты. Часто достаточно было пробыть членом СА всего несколько месяцев, чтобы получить ответственную должность, до которой иной ветеран СА не мог дослужиться годами...

Руководство партии решило положить конец всем этим безобразиям, о которых я вам сообщил, что вызвало ожесточенное сопротивление со стороны начальника штаба СА. Он и его сподвижники требовали, чтобы ветераны нашей борьбы, многие из которых состоят в рядах нашего движения вот уже пятнадцать лет, а также те, кто представляет национал-социалистическую партию в руководстве рейха, предстали перед судами чести. А ведь всем известно, что эти суды в значительной степени состоят из людей, которые только недавно вступили в ряды нашей партии или вообще не состоят в ней...

В результате всего этого у нас с Ремом состоялся не один серьезный разговор. И во время них у меня впервые зародились сомнения в преданности этого человека...

Начиная с мая месяца у нас уже не оставалось сомнений, что начальник штаба СА Рем строит далекоидущие планы, которые, будучи реализованными, привели бы к серьезным переменам в стране.

Если в течение этих месяцев я медлил с принятием окончательного решения, то на то у меня были две причины.

Во-первых, я не мог, не имея веских доказательств, смириться с мыслью, что отношения, которые, как я полагал, строились на взаимном доверии, на самом деле основывались на лжи.

Во-вторых, я всегда лелеял тайную надежду, что мне удастся избавить СА от позора подобных разоблачений и что я смогу уменьшить ущерб, нанесенный ими, без кровопролития...

В руководстве СА постепенно сформировались три группы. Первая, состоявшая из небольшого числа людей, имевших сходные наклонности и пороки и готовых на все, была полностью во власти Рема. В эту группу входили, в первую очередь, Эрнст в Берлине, Хайнес в Силезии, Хайн в Саксонии и Хейдебрек в Померании. Была еще вторая группа, члены которой не принадлежали к этой клике, но считали, что дисциплина обязывает их подчиняться Рему. Но существовала еще и третья группа – ее руководители не скрывали своего возмущения происходящим. По этой причине их не назначали на ответственные должности; во многих случаях их просто игнорировали. Во главе ее стояли Лутце, нынешний руководитель СА, и Гиммлер, лидер СС.

Не сообщив мне и даже не намекнув, начальник штаба СА Рем заключил союз с генералом фон Шлейхером. Посредником между ними был продажный авантюрист фон Альвенслебен. Шлейхер был тем человеком, который придал планам Рема четкую форму. Он решил, что:

нынешний режим в Германии долго не продержится;

армия и другие национальные организации должны иметь одного руководителя;

единственным человеком, пригодным для того, чтобы занять этот пост, является Рем;

господин фон Папен будет смещен, а его должность в Канцелярии займет сам Шлейхер, что будет означать новые перемены в правительстве...

В течение четырнадцати лет я не успевал повторять, что штурмовые отряды – это политическая организация, не имеющая ничего общего с армией. В моих глазах было бы отречением от моих прежних заявлений и всей моей политики, если бы я поставил во главе армии не бывшего лидера СА Геринга, а какого-нибудь другого человека...

Верховным главнокомандующим рейхсвером является маршал фон Гинденбург, президент рейха. Как канцлер, я поклялся ему в верности. Его личность для нас священна...

В государстве только армия имеет право носить оружие, и только национал-социалистическая партия мыслит политически верно. В тайные планы Рема входило следующее:

Прежде всего, создать условия для новой революции. Служба пропаганды СА распространяла слухи, будто бы рейхсвер, с моего согласия, собирается распустить штурмовые отряды.

Чтобы не допустить своего роспуска, штурмовики собирались устроить революцию. Они хотели избавиться от реакционеров в своих рядах и захватить власть.

С помощью денежных сборов, маскировавшихся под благотворительность, Рем сумел сосредоточить в своих руках около 12 миллионов марок, которые он собирался пустить на свои цели.

Для решающей битвы были созданы специальные отряды головорезов, не имеющих никаких принципов и готовых на все. Эти группы назывались «охраной Генерального штаба».

Политическая подготовка операции внутри страны была поручена господину фон Деттену, а генерал Шлейхер взялся за ее внешнеполитическую подготовку, действуя лично, а также через своего курьера генерала фон Бредова. В заговоре участвовал и Грегор Штрассер.

В начале июня я сделал последнюю попытку образумить Рема. Я вызвал его к себе в Канцелярию, и мы проговорили с ним почти пять часов. Я сказал ему, что у меня сложилось впечатление, что определенные несознательные элементы готовят национал-большевистскую революцию, которая приведет к неописуемым бедствиям. Я также сообщил ему, что до меня дошел слух, будто бы в ней будет участвовать и армия. Я заявил начальнику штаба, что те, кто думает, что СА должны быть распущены, глубоко ошибаются, что сам я не мог предотвратить распространение подобных слухов, но любая попытка создать в Германии беспорядки вызовет немедленные ответные меры с моей стороны, а тот, кто захочет свергнуть существующий режим, станет моим личным врагом...

Для того чтобы предотвратить все эти бедствия, надо было нанести внезапный удар, неотвратимый, как удар молнии. Только жестокие и кровавые репрессии могли задавить бунт в самом его зародыше. Раздумывать о том, что лучше – расстрелять сотню заговорщиков, предателей и бунтовщиков или позволить 10 тысячам ни в чем не повинных штурмовиков погибнуть по одну сторону баррикад, а еще 10 тысячам столь же неповинных – по другую, было некогда. Если бы одному из заговорщиков, Эрнсту, удалось добраться до Берлина, последствия были бы непредсказуемыми. Прикрывшись моим именем, бунтовщики сумели раздобыть в полиции четыре легких бронированных автомобиля.

Меня известили об этом в час ночи. В два я уже летел в Мюнхен. Министру – президенту рейхстага Герингу было поручено провести операцию в Берлине и по всей Пруссии. Своим стальным кулаком он сокрушил восстание против национал-социализма еще до того, как оно началось...

Бунтовщиков судят по особым законам. Если кто-нибудь спросит меня, почему я не передал их в обычный суд, я отвечу: в тот момент я нес ответственность за всю немецкую нацию, следовательно, я один в течение тех двадцати четырех часов был Верховным судом немецкого народа. Во все времена и во всех странах бунтовщиков предают смерти. Только в одной стране закон не предусматривает высшей меры наказания для военных, нарушивших присягу, и эта страна – Германия. А я не хотел, чтобы наш новый рейх постигла судьба прежнего.

Я велел расстрелять лидеров мятежа. Я приказал также прижигать гнойник, порожденный внутренним и внешним ядом, до тех пор, пока не задымится живая плоть. Я также приказал убивать на месте тех, кто попытается оказать сопротивление при аресте. Народ должен знать, что ни один человек, чьи действия будут угрожать самому существованию нашей нации, не останется безнаказанным и тот, кто поднимет руку на государство, умрет от его карающего меча. Аналогичным образом, все национал-социалисты должны знать, что ничто не освобождает их от ответственности, а следовательно, и от наказания...

Один иностранный дипломат заявляет, что его общение со Шлейхером и Ремом носило совершенно безобидный характер. Я не собираюсь ни с кем обсуждать этот вопрос. Мнения о том, что является безобидным, а что нет, в политике никогда не совпадают. Но когда три человека, способные изменить Родине, организуют на территории Германии встречу с иностранным государственным деятелем, которую они сами называли «рабочей», когда они отсылают слуг и отдают строжайший приказ, чтобы никто не сообщал о ней мне, я приказываю расстрелять этих людей, даже если они во время встречи говорили только о погоде, старых монетах и тому подобных вещах.

Цена их преступления оказалась очень высокой: 19 высших офицеров и 31 младший офицер СА, а также члены их охраны были расстреляны. Далее, еще 3 высших офицера СС, которые принимали участие в заговоре, были расстреляны. 13 руководителей СА и гражданских лиц, оказавших сопротивление при аресте, были убиты. Двое других покончили с собой. 5 членов партии, не состоявших в СА, но участвовавших в заговоре, тоже были расстреляны. И наконец, 3 эсэсовца были казнены за жестокое обращение с узниками.

Операция завершилась ночью 1 июля, после чего в стране восстановилась нормальная жизнь. Дела о нескольких убийствах, которые не имеют никакого отношения к операции, были переданы в суд...

Я очень надеялся, что мне не потребуется защищать наше государство с оружием в руках. Но поскольку мои надежды не оправдались, поздравим себя с тем, что у нас хватило фанатизма, чтобы сохранить в нашей крови то, что было приобретено кровью наших лучших друзей...

Примечания

1

Франсуа-Понсе А. Воспоминания посла в Берлине. Париж, 1946.

2

Государство штурмовиков.

3

Острова Блест в греческой мифологии – острова счастья и безмятежной жизни. (Примеч. пер.)

Content

Макс Галло
Ночь длинных ножей. Борьба за власть партийных элит Третьего рейха. 1932 – 1934

ПРЕДИСЛОВИЕ

ПРОЛОГ

Речь Гитлера

Часть первая НОЧЬ НА РЕЙНЕ Пятница 29 июня – суббота 30 июня 1934 года

ГЛАВА 1

ГЛАВА 2

Гиммлер, Гейдрих и СС

ГЛАВА 3

Рем и Гиммлер

ГЛАВА 4

Рейхсвер

Курт фон Шлейхер и Вернер фон Бломберг

Фюрер и армия

ГЛАВА 5

Гинденбург и Франц фон Папен

Ловушка, подстроенная Гиммлером и Гейдрихом

Выбор рейхсвера

ГЛАВА 6

Часть вторая МЕСЯЦ, КОТОРЫЙ ЗАКАНЧИВАЕТСЯ, КОГДА ЗАКАНЧИВАЕТСЯ ЭТОТ ДЕНЬ Суббота 30 июня 1934 года

ГЛАВА 1

ГЛАВА 2

Рем и Геббельс

ГЛАВА 3

Марбургская речь

ГЛАВА 4

ГЛАВА 5

ГЛАВА 6

Нацистская свадьба

ГЛАВА 7

Часть третья «ПОКА НЕ ЗАДЫМИТСЯ ЖИВАЯ ПЛОТЬ» Суббота 30 июня – понедельник 2 июля 1934 года

ГЛАВА 1

ГЛАВА 2

ГЛАВА 3

Разгул насилия

ГЛАВА 4

ГЛАВА 5

ГЛАВА 6

«Браво, Адольф!»

ГЛАВА 7

ЭПИЛОГ

«Вы спасли немецкий народ»

Нацистский рейхсвер

ПРИЛОЖЕНИЯ

Отрывки из речи министра страны и руководителя штаба СА Эрнста Рема перед дипломатическим корпусом и представителями иностранной прессы, произнесенной им 18 апреля 1934 года в Берлине

Отрывки из речи, произнесенной канцлером Гитлером перед депутатами рейхстага в здании Кроль-оперы 13 июля 1934 года

Примечания