По, Бодлер, Достоевский: Блеск и нищета национального гения

сост. Сергей Фокин, Александра Уракова

Научное приложение. Вып. CLXII

Коллективная монография под редакцией С. Фокина и А. Ураковой

© А. Уракова, С. Фокин, составление, вступ. статья, 2017

© Авторы, 2017

© О. Волчек, Е. Курова, В. Охнич, А. Уракова, С. Фокин, А. Честная, пер. с французского языка, 2017

© ООО «Новое литературное обозрение», 2017

* * *

Светлой памяти

Алексея Георгиевича Аствацатурова

Введение

О наших прочтениях и разночтениях

Сергей Фокин, Александра Уракова

I. O «петербургских повестях» Эдгара А. По и методе работы Бодлера-биографа

Для начала несколько вступительных замечаний о том, почему встреча По, Бодлера и Достоевского, никогда не встречавшихся в жизни, но прочно связанных друг с другом разнообразными литературными связями, могла состояться лишь в Петербурге, «самом фантастическом городе, с самой фантастической историей из всех городов земного шара» (Ф.М. Достоевский).

Первое, что приходит на ум в ответ на этот вопрос, сводится к одной автобиографической детали, которая не всегда верно оценивается биографами американского писателя: самому По случалось видеть себя в Петербурге, к тому же при весьма загадочных обстоятельствах. Действительно, когда в мае 1841 г., откликнувшись на просьбу Руфуса Гризуолда (1815 – 1857), готовившего к печати антологию «Поэты и поэзия Америки», в которую По очень хотелось поместить свои стихотворения, писатель стал составлять так называемый «Меморандум» («Автобиографическую заметку»), из-под его пера вышла одна небылица, которой суждено было сыграть злую шутку с незадачливым сочинителем. Приведем здесь этот набросок неоконченной «петербургской повести» По:

Поскольку г-н Аллан отказался возместить мои долги чести, я сбежал из дома без единого доллара в кармане и отправился в донкихотскую экспедицию к грекам, сражавшимся за свободу. Не сумев попасть в Грецию, я добрался до Санкт-Петербурга, в России. Там столкнулся с множеством трудностей, но был спасен благодаря доброте мистера Г. Миддлтона, американского консула в Санкт-Петербурге. Целым и невредимым вернулся домой в 1829 г.[1].

Наверное, редкий российский исследователь американской литературы, в поле зрения которого попадал этот текст По, избежал соблазна задаться вопросом, почему, сочиняя свою биографию для Руфуса Гризуолда, автор «Похищенного письма» ввернул в собственное жизнеописание головокружительную выдумку про то, как он, будучи совсем молодым человеком, не лишенным, добавим, байронических порывов, бросился прочь из немилой Америки, чтобы прийти на помощь многострадальной и свободолюбивой Греции, изнывающей под турецким владычеством, но по пути к столь благородной цели задержался вдруг в Санкт-Петербурге, где будто бы столкнулся с превеликими трудностями и только благодаря добросердечному заступничеству Генри Миддлтона, американского посланника в столице Российской империи, сумел выпутаться из русских злоключений и благополучно вернуться в родные края, которых, как известно, выдумщик По в действительности никогда не покидал, если не считать нескольких младых лет, проведенных в учении в туманном Альбионе.

Достоевский, размышляя о природе фантастического у По, проницательно подметил, что фантастика эта не вполне «фантастическая», что значит смело использующая материальные, фактические подробности для создания поистине капризного вымысла, где абсолютно невероятное соперничает с самым что ни на есть реальным[2]. В автофикциональном фрагменте По элемент реальности основывается почти исключительно на имени собственном: ко времени описываемых По событий генеральным консулом США в Петербурге действительно был Генри Миддлтон (1770 – 1846). Назначенный на пост посланника в России президентом Джеймсом Монро (1758 – 1831), он проработал в этой должности около десяти лет, дольше чем кто бы то ни было из его предшественников и преемников: ему довелось видеть восстание на Сенатской площади, и он мог быть наслышан о сибирской эпопее декабристов[3]. Очарование и сила исторического имени, включенного в фантастическую историю, сочиненную в один присест американским писателем, были столь велики, что одному из авторитетнейших советских американистов А.Н. Николюкину пришлось провести специальные изыскания в архиве Генри Миддлтона в поисках следов предполагаемого пребывания По в России:

Не подтвердил версии о посещении писателем России и архив Генри Миддлтона, хранящийся в Москве. Среди многочисленных запросов Миддлтона в русское министерство иностранных дел о выдаче паспортов американцам, оказавшимся в конце 20-х годов прошлого века в Петербурге, имя По не упоминается… В 1830 г. Миддлтон вернулся в США, где и умер в 1846 г. Остается загадкой, зачем По придумал «русский эпизод» своей жизни. И не только придумал, но и сослался на живого тогда еще Миддлтона[4].

Действительно, загадка «петербургской повести» По остается неразгаданной, хотя ответ на вопрос, зачем он сослался в ней на имя собственное досточтимого Генри Миддлтона, напрашивается сам собой: благодаря крупице реального самая невероятная выдумка способна сойти за историческую правду. Вместе с тем не исключено, что имя Миддлтона было подставным, так как внимание к России и Петербургу мог пробудить у гениального журналиста и собирателя всякого рода причуд, которым был По, даже не бывший посланник США в России, а необыкновенная история его более чем экстравагантного преемника Джона Рэндолфа (1773 – 1833): он, как и По, был уроженцем Виргинии, прослыл выдающимся политиком, четырнадцать раз избирался в Конгресс от партии вигов, два года заседал в Сенате США (1825 – 1827). Известно также, что, будучи натурой нервической и, подобно многим виргинцам, аристократической, Рэндолф в бурной молодости неоднократно дрался на дуэли, отстаивая свое представление о чести. По прекрасно знал о Рэндолфе, мог его видеть[5], во всяком случае, нельзя исключить, что ему доводилось слышать знаменитый девиз виргинского политика: «Я аристократ, я люблю свободу, я ненавижу равенство»[6]. Назначенный посланником в Российскую империю президентом Эндрю Джексоном, он приехал в Петербург в 1830 г. на смену Миддлтону, но почему-то не нашел времени представить царю верительных грамот (может, эта пропавшая грамота была похищена по дороге?) и уехал обратно в США менее чем через четыре месяца, как говорится, не солоно хлебавши. По возвращении в Виргинию Рэндолф вновь был избран в Конгресс, но вскоре скончался[7]. Иными словами, если в дипломатической карьере Миддлтона все было более или менее гладко и ясно, то в истории Рэндолфа оставалась какая-то «петербургская тайна», которая вполне была способна заразить воображение По, тем более что, придумывая свою историю, он, судя по всему, имел на уме какие-то задние мысли, к которым примешивалась игра со своим именем собственным и секретами личного существования[8].

Словом, нельзя исключить, что «петербургская повесть» По могла предназначаться для того, чтобы скрыть тот пробел в его литературной биографии, который был умышленно оставлен самим писателем.

Действительно, по словам По, он ввязался около 1829 г. в донкихотскую авантюру, приведшую его в Петербург из-за того, что Джон Аллан отказался выплатить за приемного сына долг чести: строго говоря, речь идет о карточных долгах недоучившегося студента Виргинского университета, сумма которых приближалась к двум тысячам четыремстам долларов[9]. Эта деталь тоже была истинной правдой. Более того, По бежал из семьи Аллана не только с позорным клеймом сомнительной, темной личности, но и с острым желанием исчезнуть из жизни близких. Правда, скрывался он от них отнюдь не в романтическом морском странствии, как они сначала подумали[10], отнюдь не в героической экспедиции к далекой и вольнолюбивой Греции, как он сам придумал позднее, а в рядах армии Соединенных Штатов, куда завербовался 26 мая 1827 г. на пятилетний срок под именем Эдгара А. Перри, как будто вычеркнув имя собственное По из реальной действительности. Словом, создается такое впечатление, что «петербургская повесть» была призвана сохранить в тайне некий неблаговидный эпизод в реальной жизни писателя или по меньшей мере что-то такое, что могло показаться таковым в глазах других людей. Иначе говоря, представляется, что поэту как будто хотелось стереть из своей и чужой памяти эти армейские месяцы, которых он мог стыдиться: во всяком случае, еще в юности он всерьез полагал, что в глазах Аллана его добровольная солдатчина была «позором и бесчестьем». К началу 1840-х гг., когда сочинялся «Меморандум», По крепко задумывался о своей публичной писательской репутации, вот почему ему так хотелось, чтобы его стихи появились в антологии «Поэты и поэзия Америки», которую собирал Гризуолд: собственно, для этого литературного дельца, знавшего толк в рекламе и понимавшего цену красного словца, он и присочинил к своей жизни историю про греческую революцию и русские приключения, даже не подозревая, как вольно обойдется с невинной небылицей тот, кому доведется стать его закадычным недругом и душеприказчиком-фальсификатором. Вместе с тем к этому времени сам По вполне был способен счесть грубые солдатские будни недостойными образа обедневшего аристократа и джентльмена, под которым он старался скрывать свои социопатии в литературных кругах Филадельфии, вот почему он набросил на них завесу таинственной истории, якобы приключившейся с ним в Петербурге.

Вместе с тем можно предположить, что в этом автофикциональном жесте было нечто более сокровенное, нежели социальная маскировка незадачливого эстета. В самом деле, если вновь вернуться к петербургскому эпизоду «Меморандума», то можно заметить, что он включен в более сложное повествование, структурно соответствующее исповеди «блудного сына»: в начале речь идет о бегстве из отчего дома, затем следует рассказ о героических злоключениях в Петербурге, из которых его вызволяет полномочный представитель Отечества (тот же отец), после чего упоминается известие о смерти матери; и завершается скороспелая легенда поступлением в славный Вест-Пойнт, престижную военную Академию, заветный диплом которой мог бы обеспечить возвращение чаемой отеческой благосклонности. Подобная интерпретация могла бы подыграть фрейдистским трактовкам жизни и творчества По в духе Мари Бонапарт, зацикленным на фигурах Матери, Отца, тесного кровосмесительного семейного круга, из которого никому не дано вырваться[11]. Однако не следует упускать из виду того существенного обстоятельства, что во всей этой цепочке, как будто намеренно выставленной напоказ в псевдоавтобиографической саге – бегство из отчего дома, искупление греха через героические мытарства, возвращение под отеческий кров, – речь идет не столько об Отце, сколько о его различных субститутах: Джон Аллан не отец Эдгару и, мягко говоря, не спешит с признанием приемного сына; Миддлтон всего лишь представитель Отечества, тем более что за его именем может скрываться эксцентричный Рэндолф; а достославный Вест-Пойнт начинающий поэт покидает, не задержавшись даже на год в питомнике военной элиты США.

Можно думать, что По не столько всерьез борется с Отцом во всех его ипостасях, на чем делает упор Мари Бонапарт, сколько, подобно Кафке в знаменитом «Письме к отцу», просто ломает отцовскую комедию, играет или даже жонглирует различными фигурами и инстанциями отцовства, так или иначе ставя под вопрос священную миссию отцов-основателей американской нации. Иными словами, следует полагать, что едва ли не первый истинно американский писатель, во всяком случае признанный таковым в Европе 1850-х гг., входит в американскую историю если не задом наперед, то через свою поразительную способность уходить от всего, что рискует связать его по рукам и ногам, через свою непобедимую страсть уклоняться от тех социальных маршрутов, что навязывала ему ригидная структура пуританского общества современной Америки[12].

В этом отношении «петербургская повесть», едва намеченная в паре предложений «Меморандума», может рассматриваться как набросок фантастического рассказа о запредельном путешествии на край света – в Петербург, в Россию, куда угодно[13], лишь бы не остаться в рамках уготованного тебе удела, в пределах осточертевшей, но непреодолимой Америки. Бежать не только «куда угодно», но и каким угодно способом: даже ценой литературной подтасовки в собственной биографии. При этом невероятная сила выдумки По оказалась столь действенной, что именно «петербургский эпизод» стал предметом фантастических биографических домыслов, незамедлительно обретавших тем не менее вид достоверной исторической истины. Действительно, так и не написанная По «петербургская история» со временем стала обрастать такими гротескными подробностями, что может рассматриваться как самостоятельный культурный текст, тем более что претекст для него – плод капризной фантазии самого американского гения.

Одним из первых дописывать «петербургскую повесть» По взялся литератор и критик Джон М. Дэниел, который писал для целого ряда американских периодических изданий. Важно заметить, что когда его лживый некролог, впервые опубликованный 12 октября 1849 г. в «Richmond Semi-Weekly Examiner», был перепечатан в авторитетном «Southern Literary Messenger», то он вызвал такое возмущение читателей, что главному редактору издания пришлось приносить публичные извинения за неподобающую публикацию, порочащую честь и достоинство безвременно ушедшего из жизни автора[14]. Касаясь «русских злоключений» По, Дэниел буквально злорадствовал в злословии, присочинив к известному нам эпизоду умопомрачительные подробности, в которых к тому же сказались весьма своеобразные представления литературной Америки о России:

Когда мистер Аллан отказался платить его карточные долги, он порвал с ним и устремился прямо к грекам – времен Маркоса Боцариса и Греческой революции. Добравшись до Петербурга, он обнаружил, что деньги и энтузиазм его исчерпаны, и ввязался в склоки с российскими властями – неизвестно, то ли из-за свободы, то ли из-за денег. Во всяком случае, он чуть было не присовокупил опыт кнута и Сибири к своим и без того обширным знаниям людей и обыкновений и, с радостью приняв вмешательство американского консула Генри Миддлтона, вернулся домой с его помощью. В 1829 г. поступил в Военную академию Вест-Пойнт[15].

Подчеркнем сразу, что в некрологе Дэниела мы сталкиваемся с целой подборкой плевел, из которых в изобилии произросли самые ядовитые ответвления приснопамятной литературной легенды По. В ее дьявольском ореоле он представал настоящим чудовищем, обманывающим своих благодетелей, не имеющим друзей, изменяющим своим женщинам, беспробудно пьющим горькую, бродяжничающим и сутяжничающим. Разумеется, первую скрипку в оголтелой какофонии хулителей По сыграл не Дэниел, который, несмотря на беззастенчивое сочинительство и пересказ ричмондских сплетен, тем не менее высоко ценил творчество писателя, а уже упоминавшийся Руфус Гризуолд, весьма влиятельный деятель литературной Америки тех лет, сколотивший свой символический капитал на составлении антологий и написании биографий. Действительно, начиная с первого отклика на смерть По, напечатанного в «New York Daily Tribune» 9 октября 1849 г. и подписанного псевдонимом «Людвиг», и кончая пресловутым «Мемуаром», опубликованным вместе с предисловием к первому собранию сочинений По, ревнитель пуританского благочестия самозабвенно предавался патологическим измышлениям, в которых американский писатель изображался отщепенцем, сумасбродом и запойным пьяницей. В отношении петербургской истории По придумка Гризуолда была более чем показательной: посланник Миддлтон спас непутевого борца за свободу из русской тюрьмы, куда тот попал из-за учиненного в столице Российской империи «пьяного дебоша» («drunken debauch»)[16].

Не только всемогущий Гризуолд, но и ему подобные горе-литераторы[17] старательно обливали грязью облик поэта и критика, которому при жизни часто случалось едко высмеивать середнячков от изящной словесности. Таким образом, продолжение «петербургской повести» По, предложенное автором некролога, опубликованного в «Richmond Semi-Weekly Examiner», равно как и другие версии этой истории, кочевавшие из одного издания в другое, в том числе в дореволюционной и советской России[18], могли бы просто сойти за нелепые свидетельства отсутствия у критиков По литературного вкуса и такта, если бы не одно прискорбное обстоятельство: россказни Гризуолда, Дэниела и иже с ними были положены в основу восхитительного литературного мифа По – про́клятого поэта avant la lettre, величественное здание которого воздвигалось с середины XIX столетия Барбе д’Оревильи, Бодлером и Малларме, одним словом, влиятельной французской поэтической традицией, бестрепетно вознесшей американского гения на пьедестал европейской культуры, но изрядно подмочившей при этом моральную репутацию поэта.

Действительно, как это ни прискорбно констатировать, именно Бодлер в ответе за то, что По вошел в европейскую литературу в обличье enfant terrible американской культуры. Не останавливаясь здесь на всех деталях создания этой полуневольной литературной мистификации, в которую, в сущности, вылились написанные французским поэтом очерки о жизни и творчестве По[19], заметим в отношении занимающего нас здесь сюжета, что Бодлер тоже внес свою лепту в популяризацию и преумножение «петербургских повестей» По, предложив два несколько отличных друг от друга и от американских лжеоригиналов варианта. Более того, можно сказать, что небольшая придумка автора «Гротесков и арабесок», злонамеренно преувеличенная в некрологе Дэниела, откуда Бодлер в изобилии почерпнул небылицы из жизни По, во вдохновенном переложении парижского поэта превратилась в замысел полноценного авантюрного романа с вполне эффектной концовкой: трудности, с которыми По якобы столкнулся в Петербурге, были, само собой разумеется, политического характера. Иными словами, в «русском эпизоде», рассказанном Бодлером, По и думать забыл о бедных греках: очутившись в Петербурге, американский вольнодумец, как будто чуть-чуть опережая незабвенного А.И. Герцена (1812 – 1870), решил продолжить дело декабристов и затеял какой-то политический заговор, за что и был схвачен царской охранкой и чуть было не отправлен в ссылку в Сибирь, от чего его и спас добросердечный посланник Миддлтон. Во всяком случае, именно такая или почти такая канва вырисовывается в одной из первых версий большого этюда, который Бодлер озаглавил «Эдгар По, его жизнь и его творения». Действительно, в той версии, что была опубликована в «Ревю де Пари» в марте – апреле 1852 г., Бодлер ясно дает понять, что злоключения По в Петербурге могли иметь касательство к противоправительственной деятельности:

После отказа мистера Аллана заплатить несколько карточных долгов он взбунтовался, порвал с ним и полетел на всех крыльях в Грецию. Это были времена Боцариса и революции эллинов. Когда По прибыл в Петербург, его энтузиазм и кошелек несколько поисчерпались; тогда он затеял злополучную свару с русскими властями, точная причина которой остается нам неизвестной. Дело зашло так далеко, что кое-кто утверждает, будто Эдгар По чуть было не обогатил свои скороспелые сведения о людях и мире опытом сибирских зверств. (Здесь идет подстрочное примечание: «В американских газетах уже давно анонсировались публикации о жизни Эдгара По, его приключениях в России и его переписке, но они так и не вышли в свет». – С.Ф.)[20]

Если сравнить приведенный отрывок текста Бодлера с процитированным выше фрагментом некролога Дэниела, то приходится признать, что Бодлер не просто заимствует из американских источников отдельные положения своего этюда, но беззастенчиво копирует чужой текст, присваивает его себе, дополняя отдельными авторскими вставками или, наоборот, разрежая пропусками[21]. Иными словами, можно сказать, что текст первого большого этюда о По представляет собой более чем вольный перевод избранных самим Бодлером фрагментов из ряда некрологов, которыми американская критика ознаменовала кончину поэта, на что уже обращалось внимание в нашей критической литературе[22]. Можно было бы даже сказать, что французский писатель просто-напросто переводит тексты американских критиков, выстраивая свой этюд на сплошном плагиате. Однако в такой точке зрения, разделяемой наиболее ревнивыми французскими американистами[23],не учитывается одна существенная деталь: если Бодлер и переводит вторичные критические тексты, посвященные жизни и творчеству По, собирая из заимствованных фрагментов причудливую композицию своих этюдов, то переводит он их совершенно иначе, чем переводит тексты самого По.

Действительно, предваряя различные суждения о Бодлере – переводчике По, которые встречаются в нашей монографии и которые разнятся от автора к автору, следует подчеркнуть, что французский поэт переводил прозу По, не столько в точности следуя букве оригинала, не столько верно придерживаясь синтаксического рисунка подлинника, сколько проникновенно вчитываясь в американский язык По, находя в нем созвучия и соответствия современному французскому языку. При этом важно понимать, что Бодлер не подчиняет американский язык По правилам и установлениям современного французского, не покоряет «дикую Америку» «цивилизованной Франции», но, наоборот, настраивает родной язык на восприятие чужеродных языковых элементов: нащупывая в тексте По какие-то опорные слова, словосочетания, синтаксические конструкции, оригинальные метафоры, французский поэт смело и насильственно внедряет их в свой язык, пуская последний в своего рода дальнее, заокеанское плавание. Можно было бы даже сказать, что он «американизирует» современный французский язык, делает его более брутальным, диким, необузданным. Характерно, что многим современникам переводы Бодлера казались слишком буквалистскими, тогда как для самого поэта важно было передать именно «причудливость», «странность» и «чужестранность» текста По, который, заметим здесь, соотечественниками американского писателя мог восприниматься так, будто написан на иностранном языке[24]. Вместе с тем необходимо не упустить из виду, что, проникновенно вчитываясь в текст По, Бодлер не останавливался перед тем, чтобы вчитывать и вписывать в язык те смыслы, о которых автор оригинала мог даже не подозревать: самый поразительный пример здесь – семантический ряд «perverse», о котором речь пойдет ниже.

Возвращаясь к «петербургским повестям» По в пересказах Бодлера, заметим, что не вполне ясно, что именно было известно парижскому поэту о сибирских зверствах, но для полноты картины злоключений американского вольнодумца в Петербурге, создававшихся распаленным воображением его горе-биографов, обратим внимание на то, что в следующей версии этюда «Эдгар По, его жизнь и его творения», опубликованной парижским поэтом сначала в газете «Le Pays» от 25 февраля 1856 г., а потом в марте как предисловие к переводам «Необычайных историй», петербургская авантюра По не то чтобы опровергалась, но буквально ставилась под вопрос, обрастая в то же время новыми подробностями:

Несколько злополучных карточных долгов спровоцировали мгновенную ссору между ним и приемным отцом, и Эдгар – вот ведь прелюбопытное обстоятельство, которое свидетельствует, что бы там ни говорили, о достаточно сильной дозе рыцарства, присутствовавшей в его неподражаемом мозгу, – задумал присоединиться к войне эллинов с турками. Что приключилось с ним на Востоке? Что он там делал? Исследовал древние побережья Средиземноморья? Почему мы находим его в Санкт-Петербурге, без паспорта – скомпрометированным, в какого рода деле? – и вынужденным обратиться к консулу Генри Миддлтону, чтобы избежать русского правосудия и вернуться домой? – Неизвестно, есть тут лакуна, которую только он сам мог бы восполнить[25].

Если сравнить этот фрагмент с предыдущим, то приходится признать, что Бодлер не только переписывает свой предыдущий текст о По, ставя под сомнение всю петербургскую эпопею американского писателя, но и вплотную приближается к разгадке тайны, которую автор «Похищенного письма» скрыл выдумкой о путешествии в Россию: продолжая работать над переводами рассказов По и постижением образа автора, французский поэт все глубже проникает и в текстологию, и в психологию американского гения – он явно почувствовал, что в «петербургской повести» По, сколь прекрасной она ни казалась, было что-то не так, что в ней осталось что-то недосказанным, более того, Бодлер понял, что вся она основана на пробеле, если не на пустом месте.

Сколь парадоксальным ни представлялось бы такое предположение, но можно думать, что именно в топосе лакуны, пробела, пустого места метод Бодлера – биографа По пересекается с поэтикой По-рассказчика: и там, и здесь повествование строится на умышленном пропуске, некоей пустоте, которую старательно оберегает рассказчик и которая, в сущности, сводится к намеренной мистификации читателя. Действительно, разъясняя свой писательский метод в анонимной рецензии на рассказ «Золотой жук», опубликованной в журнале «Aristidean», По писал:

Он старался обнаружить свои идеи по поводу совершенства композиции, каковое он видит следующим образом: что-то такое, где ничего нельзя ни убрать, ни переставить на другое место, не разрушив при этом целого, нечто такое, где ни в одном месте невозможно определить, является ли некая деталь определяющей для целого или, наоборот, сама всецело определяется какой-то другой деталью. Мы заявляем, что автор полностью преуспел в своем поиске совершенства. Весь этот отрывок отличается одной оригинальной чертой: золотой жук, предоставивший заглавие истории, используется здесь не иначе как средство мистификации, так как видимое отношение к предмету рассказа ни в одном месте не является реальным. Цель в том, чтобы заставить читателя поверить во вмешательство какой-то сверхъестественной силы и оставить его в этом заблуждении вплоть до последнего момента[26].

Разумеется, в этом критическом тексте, который, следует заметить, только считается написанным самим По, также сохраняется доля мистификации: до какой меры мы можем быть уверенными в чистосердечии критика-анонима? Не водит ли он нас за нос, выставляя напоказ свою осведомленность и проницательность? Так или иначе, в критическом письме Бодлера-биографа равным образом можно обнаружить симптомы глухого ощущения недостоверности американских источников, исходя из которых он рисует портрет По: уже в эссе 1856 г. он утверждает, что Гризуолд запятнал себя «бессмертной гнусностью» («une immortelle infamie»), что не помешает поэту перелагать измышления основного американского недоброжелателя По в своих этюдах. Словом, ему также не чужда идея мистификации читателя, правда, в этой мистификации нет чистоты «поэтического принципа»: если он и дает волю своему воображению, то глухо сознает, что не может в своем литературном портрете По не считаться с реальностью, подозревая при этом, что в доступной ему реальности что-то неладно.

Главное объяснение этого необъяснимого обстоятельства, которого до сих не могут простить Бодлеру французские знатоки жизни и творчества По, всерьез призывающие обезбодлерить восприятие американского писателя[27], находится, с нашей точки зрения, в одной стихии творческого метода парижского поэта, на которую первым обратил внимание Вальтер Беньямин[28]: фигура автора знаменитого стихотворения «Вино тряпичников» в весомой доле совпадала с главным персонажем этого текста – парижским старьевщиком, рыскающим по ночам по улицам большого города в поисках старых тряпок, идущих на производство бумаги, спрос на которую резко возрос к началу «эры газет, журналов, листков»[29], но промышляющим также сбором разного рода мусора, отребья, хлама, в котором ему случается наткнуться на различные диковины, способные иной раз существенно поправить его состояние.

Разумеется, парижский старьевщик середины XIX века даже рядом не стоял с денди или праздным фланером, с фигурами которых обыкновенно соотносится образ парижского поэта, тем не менее типологически они сближаются, с одной стороны, в стихии такого времяпрепровождения, как расхаживание по улицам Парижа, хотя, конечно, тряпичник фланирует по ночам и не столь беззаботно, как светский щеголь, которому важно на людей посмотреть и себя показать при дневном свете; с другой – в состоянии относительной экономической независимости: если денди-фланер живет преимущественно в кредит, прогуливает наследство или приданое супруги, то старьевщик, который не чета пролетарию, продающему свой труд капиталисту, работает исключительно на себя, он не включен ни в артель, ни в гильдию, ни в цех, более того, у него есть несколько «своих» улиц, где он ночами царь и бог. Вместе с тем можно было бы сказать, что плох тот старьевщик, который не мечтает стать антикваром: фигура старьевщика является ключевой для парижской жизни XIX века, в ее вариациях – старьевщик-вор, старьевщик-пьяница, старьевщик-скандалист, старьевщик-философ и т. п. – отражается многоликое разнообразие повседневного существования и коллективного воображения «парижского дна»[30].

Именно в стихии относительной экономической самостоятельности парижский тряпичник сближается с «ветошниками фельетонов» (К. Маркс), литературными поденщиками и продажными сочинителями, пишущими на потребу дня. Впрочем, в этом плане грань между бездарным щелкопером и пером высокого полета могла быть условной: для газет ради заработка не гнушались писать Бальзак, Готье, Барбе д’Оревильи, По, Бодлер, молодой Достоевский. Словом, нельзя не обратить внимание на это странное сходство, выражающееся в том, что перо «национального гения» оттачивалось в газетных баталиях и перепалках, живо напоминающих междоусобицы городских старьевщиков, отстаивающих свои улицы и кварталы. Действительно, как старьевщик живет тем, что подбирает на улицах, так и иные кропатели снабжают ежедневные издания всякого рода мусором, впрочем, не лишенным иной раз проблесков таланта: уличными сценками, светскими сплетнями, уголовными хрониками, фельетонами и физиологиями[31]. Словом, можно сказать, что в своих этюдах об американском поэте автор «Цветов Зла», которому пришлось отдать свою дань журналистике, также работает как хроникер-сенсационист, собиратель старья, газетчик-мусорщик, поскольку он смутно сознает непотребность, бросовый характер американских газетных и журнальных источников, коллекцию которых ему с большими трудами удалось насобирать среди парижских библиофилов и заезжих американских ценителей изящной словесности[32]. Тем не менее, собирая этот мусор, группируя отбросы по различным разделам своих критических работ, встраивая всякий вздор в выношенную композицию своих этюдов, а главное – включая биографическое непотребство в свободное становление поэтического языка, французский поэт-биограф вдохновенно рисует прекрасный и ужасный облик американского гения, не останавливаясь не только перед тем, чтобы что-то додумывать, домысливать, дофантазировать, но и перед тем, чтобы привносить в литературный портрет По черты своего собственного образа и его подобий[33]. Словом, лишний раз можно убедиться в верности поэтического суждения великого русского поэта: «Когда б вы знали, из какого сора / Растут цветы, не ведая стыда…». Ибо при всей сомнительности многих положений этюдов Бодлера о По, при всех погрешностях против исторической истины, допущенных французским поэтом, при всем ущербе, который нанесли эти сочинения репутации американского писателя, у этих текстов нельзя отнять главного: речь идет об изысканных цветах, истинных шедеврах французской художественно-критической мысли, не только обеспечивших всеевропейскую известность По, но и ставших подлинным событием французского языка и французской культуры. С течением времени этюды и переводы Бодлера превратились в краеугольный камень влиятельной литературной традиции, выразители которой, прекрасно зная или, наоборот, ничуть не подозревая о заблуждениях и прегрешениях Бодлера-биографа, так или иначе следовали в своих прочтениях причудливым линиям портрета По, нарисованного автором «Цветов Зла»: здесь имеются в виду С. Малларме, П. Валери, А. Бретон, Ж. Лакан, М. Бланшо, Р. Барт, Ж. Деррида – словом, те французские писатели и мыслители, которые, в отличие от Мари Бонапарт, не пригвоздили образ По к порочному отцовскому кругу, а утвердили присутствие американского гения в поэтической и философской современности[34].

Итак, подводя итог первому разделу нашего Введения, можно, наверное, сказать, что жизнь По, его страсть к литературным фантазиям и мистификациям и его посмертная литературная репутация как будто сами по себе направляли его в Петербург, где в конце мая 2013 г. на научной конференции «Эдгар По, Шарль Бодлер, Федор Достоевский и феномен национального гения: аналогии, генеалогии, филиации идей» встретились исследователи из Англии, России, США и Франции, чтобы попытаться осмыслить те литературные связи, что прочно соединили имя и творчество американского поэта с двумя другими художниками, снискавшими себе славу «национального гения». Тексты докладов, подготовленных к этой конференции, впоследствии доработанные авторами с учетом проходивших дискуссий и замечаний ответственных редакторов, представлены в виде глав нашей коллективной монографии.

* * *

Очевидно, что создание коллективного научного труда связано с целым рядом институциональных затруднений, тем более если участники коллектива представляют различные научные школы, культурно-национальные традиции и имеют право на собственную точку зрения, которая не всегда может разделяться соавторами или даже редакторами. Действительно, специалисты по отдельным национальным литературам или даже отдельным писателям смотрят на литературный процесс иначе, нежели ученые, работающие в перспективе сравнительного литературоведения: если первые являются скорее собирателями и хранителями национального литературного достояния, то вторые, наоборот, могут выглядеть разрушителями национальных мифов, поскольку по определению своего рода деятельности призваны ставить под вопрос уникальность того или иного литературного события, той или иной литературной фигуры. Проблема только усугубляется, если сталкиваются точки зрения ученых, работающих над историей национальной литературы, и специалистов, создающих инокультурную версию этой истории: тут могут не совпадать не только акценты, но и приоритеты, поскольку культурный трансфер, которому существенно содействуют процессы глобализации современного мира и новейшие информационные технологии, не сводится к беспроигрышному переносу культурных ценностей из одной страны в другую. В отличие от осуществляющихся почти моментально финансовых трансферов, в ходе которых, впрочем, денежные знаки и ценные бумаги также могут менять свою ценность и стоимость, культурный трансфер требует прежде всего исторического времени и индивидуального человеческого усилия: вряд ли кто усомнится в том, что если бы Бодлер, будучи уже сложившимся поэтом, не потратил семнадцать лет своей жизни на то, чтобы внедрить прозу По в благодатную почву французской прозы, то европейская литературная судьба автора «Ворона» и «Рассказов» сложилась бы иначе; иной была бы и поздняя поэзия и проза автора «Цветов Зла» и «Сплина Парижа». Таким образом, культурный трансфер – это не прямое перенесение культурных ценностей из одной страны в другую, а сложное взаимодействие, взаимопроверка, взаимообогащение и взаимообкрадывание, когда ценности одной культуры поверяются оценщиками другой культуры, проходя испытание на истинность, не исключающее, как мы это видели с Бодлером, тех или иных погрешностей.

Вместе с тем «испытание чужбиной» исполнено непредсказуемой возможностью того, что, оказавшись на чужой почве, литературный памятник раскроется теми смыслами, что в нем только дремали, едва проступали из незапамятной толщи языка, на котором он был создан, и вдруг вышли на свет именно под воздействием другого языка – в переводе, хотя бывает, что в нем же смыслы подлинника безнадежно уходят в темноту, обрекаются на забвение и безмолвие. Иными словами, если вернуться к общей характеристике тематики и задач нашей коллективной монографии, то нам следует признать и попытаться понять, что По в Америке, По во Франции, По в России не составляют единого, монолитного и монологического монумента. Именно присутствие культурной и научной полифонии, сохранения которой сознательно добивались составители этой книги, обязывает нас вернуться к вопросу о разночтениях в наших прочтениях и, главное, к проблеме переводов По на русский и французский язык, исходя из которых определяются некоторые понятийные и словарные несоответствия в наших работах.

II. «Бес противоречия» и/или «Демон перверсии»?

Рассуждения о методе перевода Бодлера и русской традиции текста По

Вопрос не праздный, учитывая то обстоятельство, что в зависимости от одного или второго варианта перевода названия знаменитого рассказа «The Imp of the Perverse» (1845) складываются две различные традиции восприятия творчества американского писателя, которые если и не соперничают, то не совсем согласуются в рамках коллективного труда: с одной стороны, французская, которая определяет научные позиции французских компаративистов или российских специалистов по литературе Франции; с другой стороны, американская, на которую ориентируются участвующие в книге американисты, полагающие, что перевод «the imp of the perverse» В. Рогова ближе к оригиналу, чем вариант, предложенный Бодлером. Разумеется, в нашей книге есть работы, которых не касаются указанные разночтения, но столь кричащее противоречие требует объяснения, что мы и попытаемся сделать в этом разделе.

Начнем со следующего замечания: два эти варианта представляют собой две крайности, поскольку и во французской, и в русской традиции переводов По существуют более компромиссные переводческие решения, используя которые в наших работах мы могли бы несколько сгладить разногласие: например, «Демон извращенности» в переводе К. Бальмонта. Но это привело бы нас к двум неприемлемым последствиям: во-первых, мы перечеркнули бы текст Бодлера, ставший основанием для французской литературной традиции; во-вторых, рассыпалась бы аргументация наших коллег, ориентированных на французский текст. Даже если текст Бодлера является камнем преткновения для американских, российских и французских американистов, убрать этот камень с нашего пути не представляется возможным. Это был бы сизифов труд: хитросплетения английского и французского, стянутые нитями латыни и греческого, которые Бодлер задействовал в своем тексте, не оставляют нам иного выбора, кроме как попытаться понять логику его переводческих решений.

Для начала следует признать, что оба варианта не лишены формальных недостатков. Действительно, если русский вариант – «бес противоречия» – лексически кажется очень близким к английскому «the imp of the perverse», то фонетически («без противоречия») такой вариант представляется несообразным, хотя мог бы, наверное, порадовать По, пристрастного к разного рода каламбурам. Более того, русский вариант представляется неподходящим и по другой причине: русицизм «бес» несколько скрывает некоторую проблематичность, если не загадочность слова «imp», на котором остановил свой выбор американский поэт. На первый взгляд все просто: «imp», согласно различным словарям, – «бесенок», «дьяволенок», «чертенок», с подчеркнутыми коннотациями с «малостью», «детскостью», «недоразвитостью», в общем, что-то вроде «недобеса» или слишком хорошо известного «мелкого беса». Однако для По слово «imp» было не простое, а заветное, дорогое: неслучайно мы встречаем его анаграмму в имени собственном «Pym» в «Приключениях Артура Гордона Пима», где фигура автора довольно близка фигуре главного персонажа. Можно думать, что «бесенок» этот сидел в душе самого По: по существу, речь идет об олицетворении некоей психологической силы, что заставляет человека поступать себе во зло, о чем, собственно, идет речь в рассказе. Русское слово «противоречие» в «Бесе противоречия» несколько затемняет или сглаживает смысл английского слова «the perverse». Строго говоря, в английский язык это слово попало из латыни или французского около XIV века (from pervers, from perversus turned away (from what is right), contrary, askew, of pervertere to corrupt: «Этимологический словарь английского языка»): во всех оттенках его значения так или иначе присутствует смысл «извращения», «несоответствия норме», «отклонения от правила», «неправильности», «упрямства» и «упорства». Разумеется, нельзя наверное сказать, что По ясно чувствовал чужестранное происхождение слова, которое он выбрал для обозначения силы, толкающей человека поступать себе во вред, но определенно следует заметить несколько необычное использование этого слова в субстантивированной форме, поскольку гораздо чаще оно используется как прилагательное. Более того, в самом рассказе, как, впрочем, и в некоторых других текстах, писатель несколько раз использует производные от «perverse» словоформы (the perverseness, the spirit of the perverse, this spirit of perverseness), в ключевом пассаже «Черного кота» выделив PERVERSENESS заглавными буквами, что также указывает на особенное, авторское значение понятия. Разумеется, мы не хотим сказать, что По в своем рассказе представил набросок теории сексуальных и социальных извращений, или перверсий, которые будут разрабатывать психоаналитики и социальные антропологи в XX веке, тем не менее приходится констатировать, что русское слово «противоречие» недопереводит те смыслы, которые мог иметь в виду американский писатель, пытаясь представить свое понимание психологии современного человека, чье перверсивное поведение является своего рода ответной реакцией на стремление социума все свести к норме, рационализировать. Как замечает рассказчик «Демона перверсии», он останавливается на слове «the Perverse» за неимением более характерного термина (characteristic term), то есть По вполне сознает, что в своем споре с френологами он касается неизведанной области человеческой психологии, немотивированной движущей силы человеческого поведения, которую рассказчик «Черного кота» определяет как «первобытный импульс человеческого сердца» («the primitive impulses of the human heart»[35]). Словом, представляется, что такие слабые русские парафразы, как «упрямство» или «противоречие», не передают новизны и оригинальности антропологического открытия По, более того, полностью его скрывают. Настаивая на возможности сохранения в переводе чужеродного и наукообразного понятия «перверсия», важно еще раз подчеркнуть, что По подобрал подобающее имя не столько узкой категории сексуальных извращений, в классификации которых столь преуспел мировой психоанализ, перехвативший у американского писателя или его французского переводчика задушевное слово, сколько целому социальному сообществу, которое, только отчасти или потенциально принадлежа к криминальной или медицинской группе риска, может определяться в более нейтральной терминологии Мишеля Фуко как «ненормальные»[36].

Вариант Бодлера «Le Démon de la perversion» неоднократно подвергался критике со стороны французских американистов[37]. Основные упреки автору «Цветов Зла» сводятся к тому суждению, что он значительно усилил смысл американского словосочетания, вынесенного По в заглавие одного из программных текстов. С этим нельзя не согласиться, однако логика Бодлера-переводчика в чем-то сродни рационациям самого По: он пытается предельно, если не чрезмерно рационализировать то, что американский писатель, возможно, только предощущал. Если вернуться к слову the imp, которое французский поэт передает французским словом le démon, то следует обратить внимание на два, по меньшей мере, обстоятельства. Во-первых, Бодлер верно схватывает внутреннюю форму американского исходного слова: «imp – a small demon or devil; mischievous sprite, Etymology: Old English impa bud, graft, hence offspring, child, from impian to graft, ultimately from Greek emphutos implanted, from emphuein to implant, from phuein to plant». Для него важно, что emphutos, к которому восходит imp, буквально означает «сеять семена в землю», в фигуральном значении глагол соотносится с внедрением в сердце человека духовной сущности, собственно Духа. Но французский поэт на место слишком высокопарного Esprit (Sprite) ставит существенное для него слово Démon, которое в его сознании соотносится не с романтической или христианской демонологией, а с «демоном Сократа» и со средневековыми буффонами, ломающими комедию на улицах и площадях: можно думать, что типологически «злокозненный демон» Бодлера не так уж далек от проказника «недобеса» По. Второе соображение касается слова perverse: как мы видели, самому По случалось использовать его в курсивной форме the spirit of the Perverse и подчеркивать особое значение в заглавных буквах PERVERSENESS. При этом особое значение понятия «перверсии» могло определяться в сознании американского писателя не только сосредоточенностью на темной стороне человеческой личности, но и своеобразным «поэтическим принципом», точнее говоря, страстью к игре слов, каламбурам и парономазиям: в общем, в слове Perverse По вполне был способен увидеть поразительное превращение одного из самых важных для него слов Verse (стих)[38]. Аналогичным образом Бодлер-переводчик мог включиться в словесную игру, тем более что ему самому доводилось играть с понятием версификация в сопоставлении слова le vers (стих) с лексемой les vers (червяки): «Ô vers! Noirs compagnons sans oreille et sans yeux / Voyez venir à vous un mort libre et joyeux»[39]. Так или иначе, но вновь нельзя исключить возможности того, что в своем переводе «The Imp of the Perverse» французский поэт оказался ближе не только к букве оригинала, но и к игровому духу и словесным прыг-скокам самого «американского гения», который не столько демонизировал перверсию, сколько указывал на то, что человек вынужден жить, мириться и играть со своими страстями, несмотря на то что они могут нести ему гибель. Завершая это лексикографическое отступление, можно было бы даже заметить, что не будет большого преувеличения, если сказать, отдавая дань игре словами, которую так любили два собрата по перу, что местами метод перевода Бодлера выливается в своего рода перверсификацию текста По, не лишенную элементов невольной литературной мистификации, в которую, в сущности, выливается всякий гениальный литературный перевод, где один язык говорит вместо другого или делает такой вид. В сущности, почти любой перевод – литературный, тем более художественный – является своего рода перверсивным «двойником» подлинника, который всегда готов оставить другого с «носом».

Разумеется, охарактеризовав логику переводческих решений Бодлера, мы не можем оставить без внимания вопрос о соотношении текста По с русскими переводами. Не притязая на то, чтобы дать исчерпывающую картину истории переводов По в России, мы бы хотели представить здесь соображения именно по вопросу, вынесенному в заглавие этого раздела. В этой связи можно заметить, что канонический перевод В. Рогова все же обладает рядом преимуществ по сравнению с «демоном перверсии». Во-первых, по смыслу русское слово «бес» действительно ближе к английскому «imp», среди синонимов которого в английском языке назовем: devil, hellion, scamp, mischief, monkey, rapscallion, rascal, rogue, urchin. Можно предположить, что Бодлер пожертвовал точностью перевода ради благозвучия: слово démon звучит намного красивее, чем gobelin (goblin или hobgoblin по-английски), diablotin (small devil) или lutin (gnome, imp). Бесспорно, слово «демон» тоже находится в вышеуказанном семантическом ряду. Как известно, «Бесы» Достоевского были переведены на английский как «Demons» потому, что в английском переводе Евангелия в стадо свиней вселяются изгнанные Христом «демоны» (demons) (хотя альтернативный перевод – «The Possessed» (одержимые) – представляется более удачным). Тем не менее, несмотря на то что По вполне мог бы использовать английское слово «demon», он предпочел ему «imp» – и не только по изложенным выше «психологическим» соображениям, но и исходя из его лексических особенностей. В английском романе леди Джорджианы Фуллертон «Эллен Миддлон» (1844), который считается одним из литературных предшественников рассказа, речь идет об «органе разрушительности» (the organ of destructiveness) и «духе беспокойного неповиновения» (spirit of reckless defiance), которые толкают героя на поступки, противоречащие здравому смыслу[40]. Характерно, что По начинает рассказ с рассуждения о френологии и, заимствуя у Фуллертон слова «орган» и «дух», говорит также об импульсе, повторяя это слово пять раз в первых двух абзацах, прежде чем вывести формулу «the Imp of the Perverse». Бес или, точнее, бесенок (imp), заставляющий человека совершать иррациональные, саморазрушительные действия, и есть пресловутый импульс: impulse, imp-ulse. В сжатом пространстве текста По использует и другие «однокоренные» слова: impetuously, impatient, imperceptible, impossible, impertinent – приставка im – указывает на отрицание, но в то же время каждое из этих слов содержит в себе слог «imp»; точно так же русское бес-покойство (которому могло бы быть эквивалентно imp-atience у По) – это и отсутствие покоя, и одержимое, бесовское состояние. Слово «бес», таким образом, является удачной переводческой находкой, соответствуя английскому «imp» не только по смыслу, но и по форме. Не говоря уже о том, что демон, в отличие от беса или бесенка (imp), во времена По содержал, помимо указанных выше философских коннотаций (демон Сократа), откровенно готические, фантастические и религиозные, что явно диссонировало бы с общим настроем рассказа, сфокусированным на трудноуловимом внутреннем свойстве или качестве.

Не меньшие сомнения может вызывать слово «перверсия» уже в русском переводе французского perversité или английского the perverse. Для русского читателя XXI века само это слово, прочитанное сквозь призму работ Батая, Клоссовски, заново открытого в XX веке маркиза де Сада, неизбежно несет в себе эротические коннотации, отсылки к вполне определенному дискурсу, о чем уже упоминалось. Разумеется, у нас нет намерения впадать в противоположную крайность и деэротизировать По: характерно, что миф о По как об исключительно целомудренном (chaste) писателе доминировал в Америке на рубеже XIX и XX веков и, что примечательно, был производным от образа бодлеровского гения; целомудренность, чистота помыслов вменялись По как неоспоримое достоинство, которое хоть как-то должно было компенсировать его изрядно подмоченную репутацию[41]. Более того, в своих рассказах, включая «Бес противоречия», По описывает убийство как сладострастное, предельно эротизированное действо, на что обратил внимание еще Д.Г. Лоуренс[42]; как было показано современными исследователями, такие его рассказы с мотивом «the imp of the perverse», как «Сердце-обличитель» и «Черный кот», отличает откровенный гомоэротизм[43]. Тем не менее, переводя «the perverse» как «перверсию», мы рискуем совершить то, что в англоязычной гуманитаристике принято называть retrolabeling, а именно приписывание концептам автора иной эпохи современных коннотаций, их неизбежное осовременивание. Слово «противоречие», безусловно, отчасти сглаживает и деэротизирует «the perverse», но это не мешает ему очень точно выражать вложенную в концепт По мысль: его герои в самом деле поступают вопреки себе, противореча базовому инстинкту самосохранения и здравомыслия.

Наконец, несмотря на то что классические тексты – в том числе По – остро нуждаются в новых, более точных и современных переводах, не стоит забывать о таком явлении, как устоявшаяся традиция чтения; прижившийся в русскоязычной традиции перевод Рогова, который сумел вытеснить ориентированный на Бодлера бальмонтовский «демон извращенности», живет как бы своей жизнью, опознается и узнается. «Демон перверсии», разумеется, остраняет привычный концепт, в этом его новизна и сила, но он также диссонирует с «русским» образом По, не совпадающим ни с французским, ни с американским. В русскоязычной традиции, например, мы говорим об Эдгаре По, а не об Эдгаре Аллане По, что совершенно неприемлемо и недопустимо для англоязычного читателя или исследователя. Однако попытки изменить этот факт означали бы вызов всей истории рецепции По в России и потому вряд ли бы прижились. Авторы и переводчики нашей книги, которые используют «бес противоречия», таким образом пытаются учесть в том числе историю перевода иноязычных текстов на тот язык, на котором мы о нем пишем.

Так или иначе, но, представив редакторские сопозиции по разночтениям, встречающимся в нашей книге, укажем в завершение этого раздела еще на странное и загадочное обстоятельство, в котором можно увидеть своего рода продолжение «русской саги» американского писателя, среди действующих лиц которой наряду с Бодлером оказывается не только Достоевский, но и еще один русский литератор, поспособствовавший тому, чтобы русские читатели познакомились с творчеством По, а также открывший России поэзию «Цветов Зла».

Загадка, настоящая исследовательская проблема или просто лакуна, которую пока никто не смог заполнить, заключается в том, что уже упоминавшаяся первая версия эссе Бодлера «Эдгар По, его жизнь и его творения» впервые увидела свет не во Франции, а в России: в феврале 1852 г. анонимный русский перевод большого фрагмента этого этюда был напечатан в петербургском журнале «Пантеон». Публикация давалась под таким названием: «Шарль Бодлэр. Эдгар Поэ северо-американский поэт». Нельзя сказать, что это была первая публикация о По в России, однако можно со всей уверенностью утверждать, что перевод работы Бодлера был самой яркой работой об авторе «Золотого жука». Во всяком случае, именно из нее мог исходить Достоевский, когда, едва успев обжиться в Петербурге после возвращения с сибирской каторги, решил опубликовать три рассказа Эдгара По в своем журнале «Время», словно бы отдавая какой-то запоздалый долг чести тому, кого он называл «вполне американцем»[44]. Таким образом, перед нами снова это странное петербургское сплетение теперь уже строго литературных событий: возвратившись из Сибири, которой некогда грозили По его горе-биографы, русский писатель публикует на страницах своего журнала «Время» три рассказа американского писателя, внимание к которому мог пробудить в нем именно очерк Бодлера.

Несмотря на то что автор перевода статьи Бодлера о По, появившейся в «Пантеоне», предпочел сохранить анонимность, у нас есть своя версия, кем мог быть этот безвестный доброхот: здесь мы отсылаем к недавней книге о Бодлере, которая завершается главой о Н.И. Сазонове (1815 – 1862), полузабытом русском друге великого французского поэта, которому довелось быть заклятым другом-недругом уже упоминавшегося Герцена и одновременно… русским знакомцем небезызвестного писателя-фантаста Карла Маркса: русский нищий аристократ и люмпен-интеллектуал, типичный старьевщик от литературы, набиравший кучи разных диковин для французских и русских журналов и обретавшийся в Париже в кругу богемы à la Мюрже, чуть было не стал первым переводчиком «Манифеста коммунистической партии» (1848) на французский язык[45]. Сазонов действительно был человеком, который все время кого-то и что-то опережал: в частности, еще до появления самой книги «Цветы Зла» в Париже в 1857 г. он умудрился опубликовать перевод поэмы «Утренние сумерки» в петербургском журнале «Отечественные записки» (в самом начале 1856 г.), включив свое переложение в прозе, а также французский оригинал поэмы «Флакон», еще даже не появившейся во Франции, в свою замечательную работу о новейшей французской поэзии, напечатанную под псевдонимом Карл Штахель[46]. Сазонов, этот птенец аристократической русской культуры, уже в детстве щебетавший на нескольких иностранных языках, в пятнадцать лет выпорхнувший из рязанского «дворянского гнезда», блистательно окончивший Московский университет кандидатом наук и сгинувший в забвении где-то в Женеве, оказался, таким образом, первым европейским критиком, по достоинству оценившим гений Бодлера. В своем этюде он писал, что Бодлер «поэт истинный и поэт парижский… в нем одном… выражается непобедимое стремление к поэтической оригинальности и независимости»[47]. Остается добавить, что в этом намеренно энциклопедическом и очень ироническом этюде о новейшей французской поэзии, вышедшем в свет в петербургских «Отечественных записках», в разделе, посвященном Бодлеру, встречается одна фраза, которая как будто нарочно возвращает нас к теме придуманных путешествий, точнее, к той легенде великого и неутомимого путешественника, которую создавал себе поэт «Цветов Зла» и которая явственно перекликается по своей несообразности с «петербургскими повестями» По. Действительно, рассказывая о кругосветном путешествии, которое якобы совершил молодой Бодлер, Сазонов вдруг выпалил такую фразу: «он вернулся не из Камчатки и не алеутом». Загадка этой фразы даже не в том, почему Сазонов, характеризуя парижского поэта, использует то ли образ Чацкого из «Горя от ума», то ли фигуру одного из реальных его прототипов Федора Толстого, прозванного, как известно, Американцем за невероятную тягу к разного рода сомнительным приключениям, женщинам, картам и вину. Истинная литературная загадка здесь в другом: отныне образ далекой Камчатки станет путеводной звездой Бодлера, в чем-то соответствующей «Петербургу» По. Правда, следует уточнить, что эта «романтическая Камчатка», через которую дядюшка Сент-Бёв определял место автора «Цветов Зла» в современной французской литературе[48], соотносилась больше все-таки с Сибирью, которая оставалась для него, бездомного парижского поэта, чем-то вроде заветной формулы истинно родного дома, теплого или даже жаркого:

Твой свет, твой жар целят меня,

Я знаю счастье в этом мире!

В моей безрадостной Сибири

Ты – вспышка яркого огня!

(Перевод Эллиса)[49]

В чуть более верном букве подлинника переложении прозой, свободной от требований и экваритмики, и экварифмования, формула поэтического удела Бодлера может предстать чуть более вычурной, но более соответствующей мысли парижского поэта, сравнивающего боготворимую женщину с «черной Сибирью» своего бытия:

Тобой душа моя исцелена,

Тобою – свет, цвет!

Взрыв зноя

В моей Сибири черной![50]

Таким образом, подводя итог этому разделу, можно сказать, что по иронии столь разнородных и столь сходственных литературных судеб Петербург, «самый фантастический город, с самой фантастической историей из всех городов земного шара», как будто сам по себе притягивал наших «национальных гениев», по очереди познававших в нем – кто в грезах, кто наяву – нищету писательского удела, все время низводящую поэта с романтических высот на грешную землю, превращающую его в червя, в люмпен-интеллектуала или старьевщика от литературы, вечно грозящую ему «черной Сибирью», и роскошный блеск литературного признания, как правило запоздалого, посмертного или незамеченного.

III. О национальных гениях, демонах и духах

В литературе европейского романтизма проблема гения приобретает особое звучание и значение не только в связи с необычайной валоризацией творческой индивидуальности: само понятие «гений», обладавшее до Французской революции почти исключительно метафизической направленностью, в течение нескольких десятилетий становится более приземленным, более человечным, едва ли не расхожим, воистину демократическим, во всяком случае, способным вселиться в первого встречного, в человека толпы[51].

Появление «Гения христианства» (1802) Шатобриана знаменует начало обмирщения этого понятия. «Словарь Французской Академии» издания 1835 г. наглядно фиксирует этот семантический сдвиг в словоупотреблении[52], свидетельствующий о том, что во французской культуре начала XIX века слово «гений» начинает утрачивать привязки к сакральному миру, где художник все время уподоблялся высшему Творцу, равно как к миру эстетическому, где художественный гений формулировал законы искусства, которые были подобны законам сотворенной Богом природы: вырываясь из этого миметического круговорота, «гений» вторгается в область политики и изобретения самого себя исходя из ничто.

Приобретая исключительную силу самоповторения, «гений» в бесконечном представлении самого себя начинает воспроизводить грезы целого народа, мифы, фантомы или фикции целой нации, тогда как последняя все явственнее притязает на вакантное место трансцендентности.

Именно в этот момент в европейской, американской и русской культурах вырисовывается парадоксальная ситуация, в которой собственный гений рода или народа – как способ видеть, мыслить, выражать себя и мир – не только объявляется «национальным достоянием», но и оказывается тем единственным видом частной собственности, который невозможно подвергнуть отчуждению. Словом, национализация «гения» сопровождается радикальной приватизацией той манеры видеть и мыслить мир, к каковой великий В. фон Гумбольдт сводил сущность национального языка. Очевидно, что перспектива такого рода приватизации языка как единственного неотчуждаемого блага особенно захватывает тех индивидов, что в самой своей жизни так или иначе делают ставку на отчуждение себя от общества: политический заговор (Достоевский), парижские баррикады (Бодлер), социальный эксцентризм (По). Словом, если в условиях все время усиливающегося господства капитала действительно можно было полагать, как это делал Карл Маркс, что мировому пролетарию нечего терять, кроме своих цепей, то при тех же самых обстоятельствах иной национальный поэт волей-неволей сживался с той мыслью, что у него тоже за душой нет ничего, точнее говоря, нет ничего собственного, кроме манеры видеть, мыслить и изъяснять себя на родном языке, творить национальную литературу.

Таким образом, в наиболее существенных своих движущих силах литературный национализм никогда не являлся ни призванием, ни достоянием национальных героев; это скорее удел национальных изгоев, последнее прибежище последних людей, которые мало того что сами себя загоняли в незавидное положение опасных эксцентриков, чуждых своему времени, своему месту, всему своему как таковому, но и неизменно сталкивались с теми или иными формами социального исключения, в том числе со стороны тех, кого как будто имели право считать своими ближними или своим кругом. Словом, именно тем, кого с легкой руки Поля Верлена стали без особого разбора именовать «проклятыми поэтами», нередко случалось превращать себя в настоящих злых гениев или демонов нации: в действительности, упорствуя в своей эксцентричности, в своих психопатиях и социопатиях, эти поэты зачастую выступали глашатаями нечистой совести, криводушия (mauvaise foi) или просто бессознательного целой национальной культуры. Иначе говоря, национальный гений живет не столько в том, кого сама нация хотела бы видеть собственным полномочным представителем в литературе, сколько в том, кого она посредством своих литературных, социальных и политических установлений загоняет в угол, подполье, тупик, выгоняет на улицу и превращает в профессионального фланера, который, правда, бродит по бульварам и рыночным площадям больших городов вовсе не из праздности беззаботного денди, а в силу той «закоренелой Болезни отвращения к постоянному месту жительства», о которой писал Бодлер в «Моем обнаженном сердце», сменивший за свое почти невыездное парижское существование около тридцати адресов. Одним словом, национальный гений – это такой самобытный кочевник, или номад, который путешествует, оставаясь сиднем на месте: таков Бодлер в Бельгии, Достоевский в первом путешествии во Франции или По в своих фантазиях о путешествиях в Россию или во Францию.

Представляя положенное в основание нашей книги понятие «национального гения», хотелось бы уточнить, что миф трансцендентного и транснационального сообщества «про́клятых поэтов» является необходимым, но недостаточным условием для объяснения странной общности трех писателей, избранных для настоящего исследования этой поразительной способности представлять всю нацию в глазах какой-то иноязычной культуры, которую разделяли наши три автора. Действительно, нам важно понимать, что если сам Бодлер был отнесен к сообществу «про́клятых поэтов», то произошло это только задним числом, без его собственного, так сказать, ведома; с другой стороны, не приходится сомневаться, что автор «Цветов Зла», случись ему составлять подобный литературный мартиролог, наверняка начал бы с имени Эдгара По, а закончил, как и Верлен, какой-нибудь анаграммой собственной литературной судьбы; наконец, важно и то, что в это сомнительное сообщество оказался втянутым, отчасти по недоразумению, отчасти по собственной воле, молодой петербургский литератор Федор Достоевский, политический заговорщик, поплатившийся за невинные грезы фурьеристского социализма приговором к смертной казни и несколькими годами каторги и ссылки. Так или иначе, но следует полагать, что гнет «проклятьем заклейменных» был не столько романтическим ореолом, в котором еще почти при жизни воспарили мученические лики По, Бодлера и Достоевского, сколько прямой реакцией общества на тот сокровенный выбор самого предельного призвания литературы, который разделяли три писателя. Речь идет, строго говоря, о познании Зла, которому каждый из трех и каждый по-своему посвятили свои литературные искания.

Действительно, если принять, что элемент «проклятья» или «злоречия» («maudire»), то есть той или иной формы морального осуждения или социального исключения, исходит по большей части извне, от какой-то внешней культурной, социальной или политической инстанции, то становится очевидно, что для провокации такого рода объективной реакции необходимо было наличие определенной субъективной стихии, которую можно было бы определить как «злотворение», то есть творческий опыт с более или менее ясным сознанием Зла как начала и смысла самой литературы. Более того, такого рода злотворение или особого рода литературное злодеяние предполагает, что фигура писателя-злодея оказывается более или менее сознательной, равно как более или менее приемлемой формой творческой субъективности, с которой соотносит себя писатель Зла. Но писатель-злодей остается прежде всего писателем, вот почему литературное злове́дение сопровождается острым сознанием вины, искупление которой ищется как в обращении силы Зла прямо на самого себя, выражающемся в тех или формах трансгрессивного или перверсивного поведения, так и в склонности к жестокому в отношении собственной персоны автобиографизму.

Не что иное, как эта склонность к скандальному саморазоблачению или ироничному саморазвенчанию, была схвачена в знаменитой формуле По «мое обнаженное сердце», темы и вариации которой сказываются в автобиографических фрагментах и художественных текстах всех трех авторов, образуя самый очевидный формальный круг, в котором они лишний раз сходятся. Необходимо подчеркнуть, что речь идет именно о форме и формуле письма, которую американский гений мыслит в понятиях революции, литературной прежде всего, но также и политической, вот почему:

Если бы какому-нибудь амбициозному человеку пришло в голову одним махом произвести революцию во вселенной человеческой мысли, человеческих мнений и человеческих чувств, то такая возможность налицо, дорога бессмертной славы открывается перед ним – прямая и без всяких помех. Все, что нужно ему сделать, так это написать и опубликовать одну небольшую книгу. Название у нее должно быть очень простое, несколько самых обычных слов: «Мое обнаженное сердце». Но эта небольшая книга должна быть верна своему заглавию[53].

Все, кому знаком этот фрагмент «Маргиналий», все, кому приходилось обдумывать грандиозный замысел По, прекрасно знают, что за этой формулой следует удивительная по своей прозорливости, по своей иронии и по своей поэтичности рефлексия писателя, в которой автор ставит под знак сомнения или даже абсолютной невозможности создание такой книги:

Никто не смеет ее написать. Никто никогда не посмеет ее написать. Никто, даже если допустить, что кто-то посмеет, не сможет ее написать. При каждом прикосновении воспламененного пера бумага будет сжиматься и загораться[54].

Братья по перу, если использовать здесь формулу из главы, подготовленной А. Ураковой и Т. Фэррентом, По, Бодлер, Достоевский искали особого человеческого братства, не гнушающегося ни низостей человека, ни его подполья, населенного бесами или демонами, откуда взывали чаще не к гиперромантическому Альбатросу или сверхсимволическому Лебедю, а к почти натуралистическому Ворону, всегда готовому поживиться человеческой падалью, или к философической сове, вылетающей посмотреть на мир с наступлением сумерек. В «Записках из Мертвого дома», с которыми Достоевский вернулся в русскую литературу после каторги, странное сообщество урожденных под знаком Ворона находило выражение в знаменитой пословице и по-настоящему крылатой фразе «Ворон ворону глаз не выклюет». Знал или не знал Достоевский, что это выражение, которое казалось ему глубоко народным, истинно русским, является переводом одного литературного общего места, восходящего к Плинию (Corvus corvo oculos non effodit), но в этом топосе недоброго глаза, что приписывают ворону, также сходятся три писателя. Три ворона, слишком много накаркавших о себе и мире, истинные братья по перу, По, Бодлер, Достоевский писали перьями буквально пламенеющими, возгоравшимися от разгоряченных умов, тел и сердец, которые так хотелось обнажить трем писателям.

IV. О составе и композиции нашей монографии

По, Бодлер и Достоевский – признанные изобретатели современной литературы и, шире, свойственного «современности», или «модернитету» (modernity, modernité), мироощущения. Первая часть нашей книги, «Голоса, пространства и фигуры современности», предлагает задуматься о «современности» трех авторов в контексте полифонии, диалога, который они вели друг с другом и с культурой своего времени. Три сквозные темы – город и фланер; перверсивность, или противоречивость; причудливое и фантастическое – обозначают линии пересечения, схождения, совпадения их творческих путей. «Изобретенный» Эдгаром По фланер положил начало новой картографии городского пространства, современного урбанизма, в центре которого находится одновременно рассеянный и пытливый взгляд праздного наблюдателя. И хотя фигура фланера, с легкой руки Вальтера Беньямина, ассоциируется в первую очередь с бодлеровским Парижем, современный город непредставим и без Петербурга Достоевского, который сам был, «может быть, единственным фланером, уродившимся на петербургской почве». Концепт По «the imp of the perverse», переведенный Бодлером как «le démon de la perversité» и известный русскому читателю как «демон извращенности» или «бес противоречия», является основополагающим для понимания как творчества Бодлера и Достоевского, так и «нового субъекта модернитета». Наконец, особый характер фантастического или причудливого, странного (odd, queer), присущий творчеству всех трех авторов, непосредственно связан с охватившим современность процессом секуляризации, автономизации сакральных смыслов и (как следствие) разделяемым ощущением неустойчивости, галлюцинаторности репрезентируемой реальности. Представляется не случайным, что именно Достоевскому принадлежит, пожалуй, самое прозорливое высказывание о фантастическом у По в XIX веке.

Открывает книгу глава Жан-Кристофа Вальта «Демоны перверсии: По, Бодлер, Достоевский и новый субъект модернитета», где в компаративной перспективе рассматриваются три текста: «Демон перверсии» («Бес противоречия») По, «Дурной стекольщик» Бодлера и «Записки из подполья» Ф.М. Достоевского. Три разножанровых произведения (короткий рассказ, малую поэму в прозе и повесть) объединяет рекуррентная фигура «расколотого субъекта», которым управляют темные импульсы и перверсивные влечения, предвосхищающие психоаналитическое понятие бессознательного. Вальта показывает, как новое состояние сознания, исследуемое По, Бодлером и Достоевским, определяет новое отношение к науке, психологии и социальному, а также к читателю и литературе. В частности, «письмо представляет собой один из этих темных и опасных – как для пишущего, так и для окружающих – импульсов, о которых трактуют избранные тексты. Речь действительно идет о новой фигуре автора, которая соотносится уже не с цельным, когерентным субъектом, не с писателем-творцом, полновластно владеющим своими творческими приемами и орудиями, а скорее с острым сознанием отсутствия подобного субъекта и переживанием беззакония, царящего в его владениях».

Следующая глава, «Топология города и повествовательные маски у По, Бодлера, Достоевского» Ольги Волчек, исходит из того, что новый взгляд на современность, сформулированный Бодлером в «Художнике современной жизни», интерпретируется прежде всего через образ фланера, порожденный промышленным капитализмом. В очерченном контексте, включающем в себя генеалогию фланера, рассматриваются «парижский текст» По (по месту действия) и его же «Человек толпы», ранние тексты Достоевского и Бодлера. В работе указывается на необходимость изучения не только интертекстуальных пересечений, но и типологических параллелей: Бодлер и Достоевский не читали друг друга; у нас нет достоверных свидетельств, был ли Достоевский знаком с «Человеком толпы» По к моменту написания «Белых ночей» и «Хозяйки». Обнаруживая ряд типологических совпадений, О. Волчек подчеркивает современность и своевременность «озарений» американского, французского и русского писателей.

Анн Пино в главе «Причудливое По, причудливое Бодлера и фантастическое Достоевского: современная жизнь и недостоверности разума» продолжает вслед за Волчек урбанистическую тему и так же, как Вальта, рассматривает ряд понятий, намеченных По и предвосхитивших те направления изображения современной жизни, по которым независимо друг от друга следовали автор «Цветов Зла» и создатель «Братьев Карамазовых». В частности, Пино обращает особое внимание на понятия «причудливое», «чужестранное» и «фантастическое» в творчестве трех писателей, устанавливая между ними генетическую преемственность. Автор приходит к выводу о том, что «По, Достоевский и Бодлер постоянно вводят (порой и погружают) нас в глубины человеческого сердца, в то пространство, где “дьявол с богом борется, а поле битвы – сердца людей”. В нудной и “логичной” жизни современного человека, а также в его безрассудствах, в которых он рискует погибнуть, если попытается объективировать мир или творение, они нам все время приоткрывают то, что человек, по меньшей мере некая доля человека, всегда уклоняется от неумолимых обстоятельств чувственного мира и сознающего разума».

В следующей главе, «Слушая социопатов По: преступление, наказание, голос», Стивен Рэкмен предлагает обратить внимание на голос персонажей-социопатов По, который он характеризует как queer (причудливый, странный, неустойчивый, отклоняющийся от нормы, гомоэротический). Прослеживая, в какой мере амбивалентное отношение современных американских читателей к этому социопатическому голосу было отражено уже в его первых русских переводах, он пытается обнаружить глубинную непрерывность в критическом восприятии По. Особое внимание в главе уделено вводному комментарию Достоевского к публикации трех рассказов По в журнале «Время» (1861). Рэкмен показывает, что для Достоевского странный (queer) голос По звучит «как голос психоза, в котором реальность, сколь бы галлюцинаторной или невероятной она ни была, сохраняет всю силу наглядной убедительности». Достоевский ставит под сомнение художественную легитимность подобного метода, но одновременно использует этот новый, неизвестный русской литературе прием для описания социопатии собственных героев, участвуя вслед за По в изобретении субъекта современности. Таким образом, Рэкмен, как и Пино, видит в реализме Достоевского колебание между реальным и фантастическим, верой и безверием – особенность поэтики русского писателя, обязанная, среди прочего, его знакомству с По.

Сравнительный анализ повествований от первого лица Достоевского и По продолжает Виржини Телье, обращая внимание на общность нарративных стратегий двух авторов в главе «От “Новых необычайных историй” к “Запискам из подполья”: писать от первого лица». Телье возвращает нас к «Запискам из подполья», повести, в которой влияние По ощущается с особой силой: «пресловутая “злость”, на которую отстаивает свое право рассказчик Достоевского… некоторым образом продолжает “перверсию” рассказчиков По». И хотя Телье полагает, что и По, и тем более Достоевский отходят от модели фантастического в понимании Цветана Тодорова, она усматривает «ниточку», протянутую от По к Достоевскому, именно в «двусмысленностях письма от первого лица». На первый план в анализе Телье выходит фигура молчания, связанная с моделируемой авторами коммуникативной ситуацией, в которой герои исповедуются в отсутствие слушателей; речь становится особым способом «заполнить молчание, дать форму бесформенности невысказанного, воспоминания, преступления». Если Рэкмена интересовал двусмысленно звучащий голос социопатов По, то Телье вопрошает, не являются ли слова в рассказах По и особенно в «Записках из подполья» Достоевского «еще одной формой молчания, письменного молчания». Парадоксальным становится статус самого читателя: «как стать читателем в отсутствие адресата дискурса, определенного самим текстом?» Вслед за Вальта Телье показывает, как тексты По и Достоевского проблематизируют литературные и жанровые понятия, «дестабилизируя» и изобретая своего читателя.

Первую часть завершает глава Мари-Кристин Аликс Гарно де Лиль-Адан «“Гений христианства” в свете По, Бодлера и Достоевского», в которой современность в творчестве трех писателей рассмотрена сразу в двух перспективах – визуальной и религиозной. Автора интересует проблема визуальной репрезентации в творчестве По, Бодлера, Достоевского в свете новоизобретенных технологий (панорама, дагерротип и фотография), изменивших восприятие религиозной иконографии. Гарно обращает внимание на неоднозначное отношение к дагерротипу По и резко отрицательное – Бодлера; в самой же фотографии, изобретенной во Франции и с восторгом воспринятой в США, автор усматривает симптом буржуазного, прежде всего протестантского, мировосприятия, не желающего видеть вокруг себя ничего, кроме собственного образа и подобия. Согласно Гарно, которая сама занимает радикальную католическую позицию, По был субверсивен по отношению к религиозным взглядам своих соотечественников и сопровождающей ее секулярной образности, тогда как Бодлер открыто бунтовал против новых форм обмирщения религиозного и духовного. Особый характер визуального изображения в творчестве Достоевского исследовательница связывает с влиянием православной иконописи: иконы незримо присутствуют в романах русского писателя, наделяя его образы сокровенной глубиной.

Вторая часть книги, «Демонологии и орнитологии», продолжает исследовать интертекстуальные и типологические пересечения между творчеством По, Бодлера и Достоевского, а также причудливое и фантастическое в контексте поэтики их произведений. Мы выделили два тематико-образных блока: во-первых, демонические персонажи, во-вторых – птицы. Выбор предопределен рекуррентностью образов: демоны (бесы, черти) и двойники играют значительную роль в рассказах По, поэзии и прозе Бодлера, повестях и романах Достоевского, в то время как По и Бодлеру принадлежат два самых известных орнитологических стихотворения XIX века – «Ворон» и «Альбатрос». Важно и то, что данные образы присутствуют в двух ипостасях: с одной стороны, как персонажи, с другой – как фигуры, концепты, эмблемы, выражающие мировоззрение авторов («бес противоречия» По, черт Достоевского) или метафорически замещающие их самих (птица как эмблема поэтического творчества, символ поэта). Наконец, обе темы подчас пересекаются, накладываются друг на друга: например, у По «глаз грифа» наделяет персонажа демоническими чертами, тогда как ворон настойчиво сравнивается с дьяволом (ср.: «Are you bird or devil?»; в переводе М. Зенкевича: «Птица ты иль дух зловещий!»). Это позволяет рассматривать обе темы в том числе сквозь призму фрейдовской категории «жуткого», которая очень точно указывает на новое, характерное для современной эпохи понимание фантастического. Кроме По, Бодлера и Достоевского в этой части фигурируют – в рамках компаративного исследования – Жан Поль, Малларме, Генри Джеймс, Ницше, Георге, Рильке, что говорит о преемственности и наследии исследуемых топосов в рамках современной литературы.

Глава Эльвиры Осиповой «Черт в рассказах По и в романе Достоевского “Братья Карамазовы”» помещает фигуру черта в контекст литературных и философских воззрений По и Достоевского; демонический персонаж используется обоими авторами одновременно как прием создания атмосферы фантастического и как полемическое высказывание. В главе сопоставляются рассказы По «Бон-Бон», «Не закладывай черту своей головы», «Черт на колокольне», «Бес противоречия» и роман Достоевского «Братья Карамазовы». Обращая внимание на целый ряд сходств в изображении демонических персонажей, включая комическое снижение, гротескность и конкретику деталей, Осипова тем не менее выявляет глубинное мировоззренческое различие писателей. Если у Достоевского черт выступает как орудие морального выбора, у По этот выбор начисто отсутствует, подменяясь иррациональностью, противоречивостью, желанием поступать назло себе: бес или демон толкает героев По на самообличение, но они не испытывают угрызений совести и раскаяния.

Эдгару По принадлежит и один из самых известных образов Doppelgänger в литературной традиции XIX века: двойник в рассказе «Уильям Уилсон» – олицетворение совести и одновременно персонаж, не лишенный темных, демонических черт; он преследует главного героя и встает как «призрак» (spectre) на его пути. В главе Ирины Головачевой «Битва alter ego: от По до Генри Джеймса» предложен компаративистский анализ трех произведений: «Уильяма Уилсона» По, «Двойника» Достоевского и «Веселого уголка» Джеймса. Литературный потенциал двойничества рассматривается как способ передачи своеобразного кластера «генетических признаков» по наследству, причем генеалогию Головачева предлагает вести именно от По. Три выбранных текста «интересны не только потому, что демонстрируют разнообразные сюжетные возможности образа Doppelgänger в литературе, но и потому, что двойники [в них] выступают в качестве изобразительного средства передачи изначальной, генетической информации о видах и прагматике дублирования как способа самоидентификации автора и (или) персонажа». В частности, они демонстрируют продуктивность двойнического топоса, отражающего экзистенциальную тревогу вследствие победы alter ego над ego главного героя.

Демонологическую секцию второй части книги завершает глава Элины Абсалямовой «Языки необъяснимого: страх, смех и творчество», в которой демонизм целиком переводится в метафорический регистр. Название отсылает к рассказу По «Ангел необъяснимого» («The Angel of the Odd», 1844). «Не углубляясь в размышления об адекватности перевода слова “odd” на французский язык как “bizarre” (Бодлер) и на русский как “необычайное” (Энгельгардт, 1896) или “необъяснимое” (Бернштейн, 1970), но памятуя о странном наречии, на котором изъясняется “ангел необъяснимого”, а также о его инородной, но неоднозначной ангельской сущности», Абсалямова обращается к функции иноязычных вкраплений, имитации иностранного акцента, макаронической и ломаной речи и прочих «маркеров чужеродного» в произведениях По, Бодлера и Достоевского, выявляя их металитературные смыслы. В частности, эти приемы выражают сложное отношение всех трех авторов к собственной идентичности, с одной стороны, и к проблеме иного – с другой.

Следующая глава – «Братья по перу: птицы, трансцендентное и “жуткое” у По и Бодлера» Александры Ураковой и Тима Фэррента – ставит своей целью выявить специфику орнитологических образов у По («Ворон») и Бодлера («Альбатрос», «Лебедь»), рассматривая их сквозь призму дихотомии присутствия и отсутствия, трансцендентного и имманентного, обычного и «жуткого», а также в контексте литературного братства двух поэтов. В двусмысленности, амбивалентности птиц По и Бодлера, насильно вырванных из естественной среды и помещенных в мир людей (ворон – домашний питомец; пойманный матросами альбатрос; лебедь в городе), авторы видят источник «жуткого» (uncanny) – неизвестного, непривычного, странного, раскрывающегося в обыденном, знакомом (canny). Одновременно с этим у По и вслед за ним у Бодлера птицы утрачивают свойственную романтической орнитологической поэтике связь с божественным/небесным и превращаются в эмблемы, которые тем не менее лишены характерных для барочных и классических эмблем «утешительного обобщения и катарсического эффекта». Предельное выражение поэтического метода По и Бодлера мы встречаем в поэзии Малларме, подводящей «итог диалектическим отношениям между птицами, трансцендентным и “жутким”».

Две последние главы второй части, «Черная галка, ворон и дятел: мотивы птиц у Жан Поля, По и Ницше» Алексея Аствацатурова и «Птицы Бодлера, Георге, Рильке: опыт сравнительной поэтологии» Алексея Вольского, вводят орнитологическую тему в немецкий литературный контекст. В центре главы Алексея Аствацатурова – «Ворон» По, с которым невидимыми нитями оказывается связан мало известный русскому читателю роман Жан Поля «Титан» (1806), с одной стороны, и поэзия Ницше, с другой. Не только черная галка в «Титане», выполняющая функции греческого хора в трагедии, предвосхищает, впрочем, куда более лапидарного ворона По, – роман Жан Поля и стихотворение По объединяют мотивы инсценировки, театрального представления или действа, где птицы становятся неотъемлемой частью изощренного механизма самоистязания. Орнитология Ницше включает в себя альбатроса, голубей и ворон, однако особенно интересен в компаративном контексте веселый дятел, задуманный как пародия на ворона По. «Отвергая настроение “Ворона”, Ницше стремится полностью преобразовать инструментовку стиха, превращая аллитерационные цепочки и ассонансы в веселую моцартовскую музыку, в музыку насмешки, говоря “да” жизни».

В главе Алексея Вольского сравниваются три стихотворения: «Альбатрос» Бодлера, «Владыка острова» Стефана Георге и «Фламинго» Райнера Марии Рильке в свете идеи Беньямина о так называемом «чистом языке». В каждом из исследуемых текстов образ птицы получает поэтологическое измерение, причем «если у Бодлера птица – аллегория противостоящего толпе поэта-страдальца, а у Георге – символ чистой поэзии, то в сонете Рильке “Die Flamingos”она выступает как символ, через цепочку метафор рефлектирующий сам процесс поэтического творчества». Таким образом, можно сказать, что Рильке, как и Малларме, доводит до логического предела, абсолютизирует изначальный поэтический импульс Бодлера в рамках поэзии и мироощущения модернизма.

Следующая часть книги, «Национальные гении, их сообщники и противники», переносит фокус внимания с проблематики и поэтики произведений По, Бодлера и Достоевского на механизмы рецепции, интерпретации, перевода и иных форм символической деятельности, направленной на интеграцию национального гения в инокультурную среду. Эта тема особенно актуальна в связи с фигурой По, который был объявлен национальным гением не в Америке, а за границей, прежде всего в Европе, хотя и здесь он обрел не только адептов и сообщников, но и противников. Феномен бодлеровского культа По достаточно хорошо изучен, но невзирая на это все еще нуждается в переосмыслении и нюансировке. То же можно сказать о немногословном, но чрезвычайно важном комментарии Достоевского к трем рассказам По в его журнале «Время» в 1861 г. Разумеется, у Бодлера и Достоевского были собственные последователи, переводчики, посредники; причем особенно любопытно, когда в роли такого посредника выступает не другой известный писатель или поэт, а малоизвестный коллекционер или исследователь-дилетант, посвятивший свою жизнь кропотливой деятельности по изданию, переизданию, собиранию, переводу и т. д. произведений своего кумира. Наконец, не менее примечателен феномен прочтения и разночтения произведений того или иного автора в рамках отдельного художественного направления, которое заново изобретает фигуру национального гения в соответствии с заданной эстетической программой и в зависимости от исторических и социокультурных обстоятельств своего бытования.

Сергей Фокин в главе «“Американский гений” в свете суждений Барбе д’Оревильи, Бодлера и Достоевского» сопоставляет образ По, представленный в известном предисловии Достоевского, с критическими суждениями об американском писателе, Америке, американской культуре, литературе, образе жизни, которые были сформулированы в открытых и скрытых прениях, завязавшихся в начале 1850-х гг. во Франции между Бодлером и одним из его старших современников Ж.А. Барбе д’Оревильи. Автор показывает неоднозначность и сложность восприятия По как в немногословном комментарии Достоевского, так и в прениях Барбе д’Оревильи и Бодлера. Кроме того, он прослеживает эволюцию отношения Бодлера к своему литературному двойнику, сравнивая ее с историей болезни и постепенного выздоровления – и тем самым полемизируя с устойчивым представлением о безмятежности литературного «братства» американского и французского поэтов. Особое внимание в главе уделено национальному аспекту, который каждый из трех авторов-посредников понимал по-разному. Если для Достоевского По был «вполне американец», то Барбе д’Оревильи и Бодлер противопоставляли По меркантильной и прагматичной Америке. Однако в отношении к Америке Эдгара По у двух последних наблюдается расхождение. Для Барбе д’Оревильи «По – поэт декаданса, болезненный гений, рожденный из чрева больной матери, Америки»; «мотив разваливающейся, распадающейся, саморазрушающейся Америки является сквозным для его размышлений об “американском гении”». И, напротив, Бодлер, хотя и «не чужд сознания декаданса», «делает ставку на молодую, “варварскую” американскую словесность, с тем чтобы активизировать, зажечь новым светом “французский идеал”».

Сэнди Пекастэнг продолжает тему Бодлера и По в главе «Бодлер и “бедный Эдди”» – в психоаналитической перспективе. Отмечается, в частности, что в отношении французского поэта к американскому писателю доминировал садизм. Так, Бодлер «дополняет роль творца-мученика, истязая “бедного Эдди”, превращая отдельные алкогольные срывы в жизни По в дикое, разрушительное и… созидательное пьянство, своего рода “мнемонический инструмент, энергичный и смертоносный метод работы, соответствующий страстной натуре” писателя». Также Бодлер всячески стремился преувеличить социальное изгнанничество американского писателя, делая из него абсолютного отщепенца, увенчанного лавровым венцом мученика, воплощение открытой Раны и жертвенности. Иными словами, как показывает Пекастэнг, обращаясь к поэзии Бодлера, автор «Цветов Зла» совершал насилие над фантомом американского гения, формируя собственную поэтическую субъективность под знаком всех изгнанных и побежденных.

В главе Татьяны Соколовой «Невозможность выбора: Бодлер между “безупречным” Готье и По – избранником “про́клятой судьбы”» к Бодлеру и По добавляется фигура французского кумира Бодлера – Теофиля Готье. Анализируя интеллектуально-эстетические поиски Бодлера между двумя «полюсами притяжения» – Теофилем Готье и По, – Соколова показывает, как Бодлер компенсирует в По то, чего ему недостает в Готье, а именно ограниченность, которую он ощущает в абсолютизации античной эстетики Готье. В частности, с По Бодлера сближает «демон перверсии» (перевод, который использует Соколова), в образе которого находит подтверждение бодлеровская идея «сладострастия в страдании». Вместе с тем точкой схождения По и Готье для Бодлера оказывается концепт самоценности литературы, проповедуемый обоими авторами.

Глава Ольги Пановой «Кумиры “сиреневого десятилетия”: По, Бодлер и американская декадентско-богемная культура 1890-х» отчасти подхватывает тему декаданса, затронутую Фокиным и Соколовой: в главе исследуется парадокс в восприятии Бодлера и По декадентско-богемной культурой «сиреневых девяностых» в США. Если «в 1850 – 1870-х гг. По и Бодлер обгоняли “американское время”», то «в 1880 – 1890-х они отстали от него, оказавшись современниками Уитмена и Рассела Лоуэлла». Как полагает Панова, это произошло потому, что «американские декаденты… получили их наследие как “вторичный продукт”, хорошо усвоенный и переваренный постбодлеровским поколением европейских поэтов». При этом По, в отличие от Бодлера, а также Достоевского, дополняющего триумвират, остается наименее интересным для американских декадентов; воспринятый сквозь призму европейского культа, он по-прежнему далек от национального признания даже в рамках отдельного направления: соотечественники «непатриотично» предпочитают его Бодлеру. Исключением явился Амброз Бирс, на творчество которого По оказал решающее влияние, но даже его попытка «“рекрутировать” По в культуру “сиреневого десятилетия”» не увенчалась успехом. Американцы рубежа веков скорее испытывали недоумение по поводу европейского признания По, чем готовы были принять его и осмыслить.

Личность культурного посредника – адвоката, театрального критика, мецената, а также увлеченного коллекционера и исследователя творчества Бодлера Александра Ивановича Урусова (1843 – 1900) – выходит на первый план в исследовании Валерия Зусмана и Сергея Сапожкова «Князь А.И. Урусов о Бодлере: по материалам французской символистской периодики 1890-х гг.». В главе рассматриваются критические материалы о Бодлере, опубликованные Урусовым на французском языке в парижском журнале «Перо» («La Plume») и альманахе «Надгробие Шарлю Бодлеру» («Le Tombeau de Charles Baudelaire»; Paris, 1896). Участие Урусова в альманахе (где он представлен как «дилетант-московит, правда, пылкий») «указывало на исключительность межкультурной ситуации, в которой учреждение культа национального гения как будто само по себе требовало инокультурного присутствия». Считая Урусова культурным посредником par excellence, Зусман и Сапожков, что важно, концептуализируют само это понятие. Так, образцовый культурный посредник «должен быть включен в обе культурные среды и должен быть признан в каждой из них». Таким образом, он «обладает двойной “внутренней точкой зрения” на культуры, диалогу которых он содействует». Если говорить о рубеже XIX и XX веков, то посредник вдобавок «оказывается собирателем будущих архивов, основателем литературных музеев», «литературных и окололитературных артефактов», испытывая интерес к материальному, вещному, телесному в литературе.

Последняя глава третьей части, «“Их Бодлер”. Восприятие Бодлера в русской эмиграции первой волны: Берберова, Адамович, Поплавский» Дмитрия Токарева, начинается с упоминания статьи А.И. Урусова «Тайная архитектура “Цветов Зла”» как свидетельства поэтического авторитета Бодлера в России рубежа веков. «Напротив, в кругах русской эмиграции, среди представителей которой были люди разных поколений и разных творческих ориентиров, в том числе и вышедшие из символизма и акмеизма, имя Бодлера воспринималось с известной сдержанностью». Как и в случае с американским «сиреневым десятилетием», здесь важен временной фактор: «в силу естественного хода времени Бодлер из модного и актуального поэта стал уважаемым классиком, имя которого по праву шло первым в ряду французских поэтов второй половины XIX века (Бодлер, Верлен, Рембо, Малларме); образование самого этого ряда свидетельствовало о неизбежном перерождении еще недавно живого литературного пространства в схематизированное пространство учебника литературы, полное клише и общих мест». Однако наряду с традиционным представлением о Бодлере как декадентском поэте (Берберова) существовала тенденция, уводящая от этого клишированного представления. Например, для Адамовича и Поплавского Бодлер оказывается интересен не только и не столько сам по себе, сколько в качестве фигуры литературного сопоставления; это последнее обстоятельство способствовало неожиданным сближениям, например Бодлера и Некрасова, и вело к переосмыслению собственной национальной традиции.

Каким бы трюизмом это ни прозвучало, но любая интерпретация так или иначе сопряжена с вымыслом – достраиванием, домысливанием, заполнением пробелов, подчас сопровождаясь эрзац-творческими практиками, встречным сочинительством. В последней части книги, «Между вымыслами и домыслами», речь пойдет как о художественном вымысле, так и о граничащем с вымыслом металитературном и философском/критическом комментарии; исключение, пожалуй, составляет глава о Романе Якобсоне, однако и здесь По, Бодлер и Достоевский важны не сами по себе, но в составе построений или конструктов сложной поэтологической теории. С одной стороны, будет показано, как другие писатели – Т.С. Элиот, Генри Миллер, Борхес – отталкивались от По, Бодлера или Достоевского в своем художественном творчестве; каким образом фигуры или образы последних послужили источником вдохновения, самоидентификации, металитературной рефлексии; наконец, как вымысел соседствовал с интерпретацией. С другой стороны, будут исследованы отклики на По, Бодлера и Достоевского в рамках нехудожественных высказываний философа (Ницше), режиссера (Эйзенштейн) и теоретика литературы (Якобсон). В четвертой части книги продолжается, с одной стороны, тема художественной преемственности, отчасти затронутая в разделе, посвященном орнитологии По и Бодлера в компаративистском аспекте, с другой стороны – тема культурного посредничества и феномена национального гения в инокультурной среде.

Первая глава – «По, Бодлер, Достоевский: “опасные связи” в свете теории декаданса позднего Ницше» Андреа Скеллино – развивает тему декаданса вслед за Фокиным и Пановой. В главе рассматриваются отклики Ницше на творчество Бодлера и в меньшей степени – на Достоевского и По; «амбивалентное родство» трех авторов для Ницше Скеллино объясняет «семантической неустойчивостью» понятий декаданса. В центре анализа – понятие «Космополис», идеальный город художника-декадента, а также сама концепция декаданса, как она представлена в работах и черновых заметках позднего Ницше. Ницше полагал, что «наша эпоха черпает энергию жизни из заката». «Закат, апогей зрелости – это обещание нового дня, восходящего света. Именно этот образ позволяет нам представлять Космополис Ницше, Бодлера, По и Достоевского в виде города золотой осени, что залит закатным светом и преисполнен обжигающей признательности, пережитой философом в Турине на пороге зимы его безумия».

Городская тема продолжена в главе Андрея Аствацатурова «Бодлеровский Париж в текстах Т.С. Элиота и Генри Миллера», правда, речь идет уже не об утопическом Космополисе, а о «парижском тексте» Бодлера и о том, как он трансформируется в творчестве двух представителей американского модернизма: Т.С. Элиота (ранние стихотворения, «Бесплодная земля») и Генри Миллера («Тропик Рака»). Элиот и Миллер, при всех различиях в их мировоззренческих и эстетических установках, создавая свои урбанистические пейзажи, ориентируются на Бодлера, иногда повторяя и развивая его линию, иногда вступая с ним в полемику. При этом Элиот «хотя и несколько корректирует этот текст, все же сохраняет классицистскую ориентированность Бодлера» и одновременно «старается усилить эффект имперсональности, лишая образы Бодлера их витальности и превращая “парижские картины” в семиотическую игру, в язык, порожденный другими языками, например языком Данте. Мир Элиота – это мир готовых слов, мир чистой литературы, замкнутой в своих пределах». Миллер, напротив, «размывает ясность и классицистичность» бодлеровского Парижа, увиденного сквозь призму поэзии Элиота. Его Париж, романтический и сюрреалистический, «рождает иллюзию подлинной изменчивой жизни, а не системы знаков».

В следующей главе, «“Порочный список”: По, Бодлер, Достоевский. В мире слов и недомолвок Борхеса», Мария Надъярных обращается к другой важнейшей фигуре литературы XX века – Хорхе Луису Борхесу, но, в отличие от Аствацатурова, работает не столько с литературным наследием писателя, сколько с его металитературными текстами, например интервью. В частности, она анализирует интервью Борхеса с аргентинским прозаиком Хуаном Хосе Саером (от 15 июня 1968 г.; опубликовано в 1988 г.), где, «как будто пытаясь (для самого себя?) подытожить динамику собственного отношения сразу ко всем трем ниспровергнутым в зрелости кумирам юности», Борхес единственный раз сближает имена По, Бодлера и Достоевского в рамках одного текста. Помещая интервью в контекст критических и художественных высказываний Борхеса (самое известное из последних – это, конечно же, рассказ о Пьере Менаре, символисте из Нима, страстном поклоннике По, «который породил Бодлера, который породил Малларме, который породил Валери, который породил Эдмона Тэста»), Надъярных приходит к следующему заключению: «для Борхеса эти три имени (в их гипотетическом единстве) воплощают некую идеальную комбинацию возможных вариантов стремления современной литературы к отклонениям от разнообразных норм», в частности к притягательной инаковости «“ужасного”, порочного, зловещего, рокового».

В главе Татьяны Боборыкиной «Фокус на бесконечность: По, Бодлер, Достоевский в пространстве Эйзенштейна» речь также идет о комбинациях имен По, Бодлера и Достоевского в эссе и заметках Сергея Эйзенштейна. Основным материалом анализа служит, однако, эссе Эйзенштейна, посвященное только Эдгару По, – «Психология композиции» (прямая аллюзия на знаменитую статью По, описывающую процесс создания «Ворона», «The Philosophy of Composition» – «Философия композиции», более известную как «Философия творчества»). Это эссе примечательно тем, что в нем Эйзенштейн «применяет метод “детективного расследования”» для того, чтобы «обнаружить скрытую интригу полемической статьи По». Используя дюпеновский дедуктивный метод, он занимается реконструкцией реконструкции и доказывает, что «статья По представляет собой не столько теоретическую работу, сколько еще одно художественное творение» – иными словами, вымысел. Сближение вымысла и интерпретации происходит в том числе за счет того, что Эйзенштейн сопоставляет «Философию композиции» с «Тайной Мари Роже», в частности говоря о том, что «анализ “Ворона” есть совершенно такая же пристальная “декомпозиция” средствами исследования прекрасного образа “совершенной Красоты” созданного им стихотворения», как разложение тела прекрасной Мари в детективном рассказе По.

Последнюю часть и книгу в целом завершает глава Федора Двинятина «По, Бодлер, Достоевский в работах Романа Якобсона». В своих статьях и заметках по поэтике и истории литературы Якобсон объединяет имена По и Бодлера в связи с их высказываниями о роли структуры, симметрии, «математики» в поэтическом тексте, а имена Бодлера и Достоевского – в контексте соотношения романтизма и реализма. Эти упоминания, в одном случае (Бодлер) систематические, в другом (По и особенно Достоевский) спорадические, тем не менее важны в контексте «общего credo Якобсона как исследователя поэтики». Как отмечает Двинятин, «в “мире Якобсона” имена По, Бодлера и Достоевского говорят в первую очередь о том, что поэзия пронизана многочисленными, глубокими, иногда намеренно нарушаемыми симметриями и регулярностями, а повествовательная проза нередко неправдоподобна, условна и фантастична».

Теоретическая рефлексия Якобсона позволяет подытожить размышления о трех национальных гениях, которых мы неизбежно видим сквозь призму художественных и критических прочтений. Избранная редакторами и авторами книги компаративистская стратегия в рамках сравнительного исследования языков и культур (По и Достоевский; По и Бодлер; По, Бодлер и Достоевский) ожидаемо повлекла за собой новые комбинации (По, Бодлер, Достоевский и Ницше; Бодлер, Элиот, Миллер; Бодлер, Георге, Рильке; По, Бодлер, Достоевский, Борхес и т. д.), что говорит не только о значимости каждого из наших персонажей, но и о важности завязавшихся между ними отношений «родства», «братства», преемственности, связи, диалога и спора для истории современной культуры.

Список литературы

Акройд П. Эдгар По. Сгоревшая жизнь. СПб., 2012.

Бодлер Ш. Цветы Зла / Изд. подгот. Н.И. Балашов и И.С. Поступальский. М., 1970.

Достоевский Ф.М. [Предисловие к публикации «Три рассказа Эдгара Поэ»] // Достоевский Ф.М. Собрание сочинений: В 15 т. СПб., 1993. Т. 11. С. 159 – 160.

Гроссман Дж. Д. Эдгар Аллан По в России: Легенда и литературное влияние / Пер. с англ. М.А. Шерешевской. СПб., 1998.

Лавров А.В. Символисты и другие: Статьи. Разыскания. Публикации. М., 2015. С. 346 – 387.

Николюкин А.Н. Жизнь и творчество Эдгара Аллана По (1809 – 1848) // По Э.А. Полное собрание рассказов / Изд. подгот. А.А. Елистратова и А.Н. Николюкин. М., 1970.

Сайт посольства США в России // http://russian.moscow.usembassy.gov.

Уракова А. Классик или герой? 100-летний юбилей По и его последствия // По Э.А. Новые материалы и исследования / Ред. – сост. В.И. Чередниченко. Краснодар, 2011.

Уракова А.П. Повесть о приключениях Эдгара Аллана По // Культ как феномен литературного процесса: автор, текст, образ / Под. ред. М.Ф. Надъярных и А.П. Ураковой. М., 2011. С. 244 – 261.

Фокин С.Л.Меланхолия национального гения, или О литературном национализме По, Бодлера, Достоевского // Фокин С.Л.Фигуры Достоевского во французской литературе XX века. СПб., 2013. С. 376 – 379.

Фокин С.Л. Пассажи: Этюды о Бодлере. СПб., 2011.

Фуко М. Ненормальные / Пер. с франц. и послесл. А.В. Шестакова. СПб., 2004.

Штахель К. Новейшая поэзия во Франции, в Италии и в Англии // Отечественные записки. 1856. Февраль. № 2. С. 1 – 21.

Bandy W.T. Baudelaire et Poe: une vue retrospective // RLC. 1967. Année 41. Avril – juin. P. 180 – 194.

Bandy W.T. Baudelaire et Poe: vers une nouvelle mise au point // Revue d’histoire littéraire de la France. 1967. Année 67. Avril – juin. P. 329 – 334.

Baudelaire Ch. Edgar Poe, sa vie, et ses ouvrages // Poe E. Œuvres en prose /Texte établi et annoté par Y. – G. Le Dantec. Paris, 1951.

Baudelaire Ch. Œuvres complètes. T. I / Ed. de Cl. Pichois. Paris, 1975.

Benjamin W. Charles Baudelaire. Un poète lyrique à l’apogée du capitalisme. Paris, 2002.

Bonaparte M. Edgar Poe. Sa vie – son œuvre. Étude analytique (T. 1 – 3). Paris, 1958.

Daniel J. M. [Obituary of Edgar A. Poe] // Richmond Semi-Weekly Examiner. Vol. II. № 98. October 12. 1849. P. 2. Cols. 2 – 3; www.eapoe.org/papers/misc1827/18491012.htm.

Delattre S. Les douzes heures noires. La nuit à Paris au XIX siècle. Paris, 2000.

Edgar Allan Poe: The Critical Heritage / Ed. J. Walker. London; New York, 1986.

Garrait-Bourrier A. Poe / Baudelaire: de la traduction au portrait liittéraire // Loxias. 2010. № 28; http://revel.unice.fr/loxias/index.html?id=6002.

Griswold R.W. Memoir of the Author // The Works of the Late Edgar Allan Poe. http://www.eapoe.org/papers/misc1827/18500004.htm.

Huet-Brichard M. – C. Sainte-Beuve a la lumiere de Baudelaire: «la pointe extreme du Kamtchatka romantique» // Revue d’histoire litteraire de la France 2001/2002 (Vol. 101). Р. 263 – 280.

Justin H. Avec Poe jusqu’au bout de la prose. Paris, 2009.

Kalifa D. Les bas-fonds. Histoire d’un imaginaire. Paris, 2013.

La civilisation du journal. Une histoire de la presse française au XIXe siècle / Sous la direction de D. Kalifa, Ph. Régnier, M. – È. Thérenty et A. Vaillant. Paris, 2011.

Lawrence D.H. Studies in Classic American Literature. New York, 1990.

Lombardo P. Edgar Poe et modernité: Breton, Barthes, Derrida, Blanchot. Birmingham, 1985.

McGann J. The Poet Edgar Allan Poe: Alien Angel. Cambridge, Mass., 2014.

Peeples S. The Afterlife of Edgar Allan Poe. New York, 2007.

Poe and the Remapping of Antebellum Print Culture / Eds. J.G. Kennedy, J. McGann. Louisiana, 2012.

Poe E.A. Complete Poems / Ed. T.O. Mabbott. Chicago, 1969.

Poe E.A. The Collected Works of Edgar Allan Poe. Vol. III / Ed. T.O. Mabbott. Cambridge, Mass., 1978.

Poe E.A. Marginalia. http://www.eapoe.org/works/misc/mar0148.htm.

Poe E.A. Memorandum [Autobiographical Note] // http://www.eapoe.org/works/harrison/jah01b18.htm.

Quinn A.H. Edgar Allan Poe: A Critical Biography. Baltimore, 1941.

Richard C. Le Démon de la perversité // Edgar Allan Poe écrivain / Textes réunis par A. Justin. Monpelier, 1990. Р. 239 – 255.

Richard C. Edgar A. Poe, journaliste et critique. Monpelier, 1978.

Romancing the Shadow: Poe and Race / Eds. J.G. Kennedy, L. Weissberg. New York, 2001.

The American Face of Edgar Allan Poe / Eds. S. Rosenheim, S. Rachman. Baltimore, 1999.

Urakova A. «The demon of space». Poe in St. Petersburg // Poe and Place / Ed. Ph.E. Phillips. New York (forthcoming).

Walter G. Enquête sur Edgar Allan Poe, poète américain. Paris, 1998.

Часть I

Голоса, пространства и фигуры современности

Демоны перверсии: По, Бодлер, Достоевский и новый субъект модернитета

Жан-Кристоф Вальта

В данной работе мы ставим перед собой задачу изучить треугольник, вершины которого образуют три текста: «Демон перверсии» Эдгара По («The Imp of the Perverse», «Бес противоречия» в каноническом русском переводе), «Дурной стекольщик» Шарля Бодлера и первая часть «Записок из подполья» Достоевского.

В каждом из трех этих текстов, как и в некоторых других произведениях наших авторов, встречается одна рекуррентная фигура, с различными вариациями у каждого. У По речь идет о преступнике, который сам себя изобличает; у Бодлера это персонаж скучающего парижского поэта, который развлекается, издеваясь над невинным стекольщиком; у Достоевского это подпольный парадоксалист, развивающий собственную теорию свободы, которая идет вразрез со всякого рода детерминизмом. В общем и целом следует полагать, что три писателя ценой глубоких личных переживаний и страданий разрабатывают в творческом опыте некую фигуру нового литературного субъекта, отличающегося уже не идентичностью себе и не внутренней связностью, а непредсказуемостью и противоречивостью. Эта фигура порождена рапсодическим, остроконтрастным сознанием, пронизанным «таинственными влечениями» той стихии, за которой в то время еще не закрепилось название «бессознательное».

Интертекст

Не приходится сомневаться, что эти схождения объясняются наличием определенных интертекстуальных связей: общеизвестно, что рассказ «The Imp of the Perverse» был переведен Бодлером, который к тому же представил его истолкование в своих «Новых заметках об Эдгаре По»; как считается, перевод стал прототекстом «Дурного стекольщика». И хотя «Демон перверсии» не входит в триаду рассказов По, опубликованных Достоевским в журнале «Время», где он, кроме того, попытался определить характер фантастического в поэтике американского писателя, будущий автор романа «Бесы», название которого иногда переводится на французский как «Демоны», отлично знал тексты «Сердце-обличитель» и «Черный кот», содержащие рассуждение о духе перверсии, каковое – можно предположить – и легло в основу некоторых умозаключений человека из подполья:

И вот тогда явился, будто мне на бесповоротную и конечную погибель, дух ПЕРВЕРСИИ. Дух этот философия совершенно не принимает во внимание. Однако, подобно тому как я уверен в существовании собственной души, я могу полагать, что перверсия является одним из первичных импульсов человеческого сердца; одной из изначальных и неделимых способностей или чувствований, задающих направленность характеру человека. Кто не ловил себя сотни раз на поступке глупом или пустом, совершаемом по той только причине, что сам понимал, что не должен этого делать? Разве нет в нас, несмотря на главенство способности суждения, постоянного влечения к тому, чтобы нарушить закон, просто потому, что мы понимаем, что это – закон?[55]

От этой общей исходной точки Бодлер и Достоевский идут каждый своим путем, предлагая собственные вариации на темы духа перверсии, соответствующие как внутренним убеждениям, так и творческим задачам писателей. Вместе с тем можно попытаться обнаружить связку текстов на основе предшествующих литературных традиций: противоречивый, непредсказуемый характер человеческого существа является весьма давним литературным топосом, общим местом, восходящим к античной литературе (Гораций и Сенека, Лукреций и Овидий) («Video meliora proboque deteriora sequor»[56]) и подхваченным французскими классическими моралистами. В этом плане можно отметить, что одна мысль Паскаля непосредственно предвосхищает известную метафору фортепьянных клавиш у Достоевского: «Нам кажется, что, касаясь человека, мы касаемся самых обычных фортепьянных клавиш. Эти клавиши касаются истины; но они причудливы, изменчивы, непостоянны…»[57].

Очевидно, что определение человека через его прихоти сближает нас с темой фантастического. Различие между Причудливым и Чудесным, представленное в известном «ночном этюде» Э.Т.А. Гофмана «Пустой дом», судя по всему внимательно прочитанном нашими писателями, может рассматриваться как один из источников, откуда они черпают некоторые идеи. «Этюд» начинается с рассуждения о присущей отдельным людям способности иметь чудесные видения, существование которых никто не подвергает сомнению. Один из персонажей, Теодор, определяет различие, маленький нюанс между Wunderlich (чудно́е) и Wunderbar (чудесное), представляя своеобразные категории, которые позволяют мыслить феномены, выходящие за рамки обыденного, или обыкновенного:

Неоспоримо, однако же, что чудно́е, по-видимому, из чудесного проистекает, только иногда от нас сокрыто то древо чудесного, от которого простираются видимые нами ветви чудно́го, со всеми своими отпрысками и листьями. В приключении, о котором я вам поведаю, переплелось чудно́е и чудесное, и, сдается мне, в необыкновенно ужасающем виде[58].

Очевидно, что «чудесное» так или иначе соотносится со сверхъестественным и через эту категорию соотносится с фантастическим. Для нас здесь, однако, несколько интереснее именно «чудно́е», или причудливое (Wunderlich): это понятие, которое на французский язык часто переводится словом «странное», может восприниматься как некое ощущение или даже ментальная расположенность. Так или иначе, речь идет о побуждениях сознания или желания, «которым рассудок не находит объяснения», что равнозначно признанию существования в человеке бессознательных порывов, влечений, навязчивых идей, толкающих нас на поступки против нашей воли. Так, для Теодора, которого можно счесть прототипом «Человека толпы» По или поэта-фланера в «Малых поэмах в прозе» и «Парижских картинах», «причудливое» выражается в присущей ему «страсти бродить в одиночестве по улицам, останавливаться перед каждой выставленной в витрине картиной, перед каждой афишей или разглядывать прохожих, мысленно угадывая их будущее»[59]. Таким образом, наметив стороны и некоторые литературные основания нашего треугольника, мы можем утверждать, что три писателя являются продолжателями определенных интуиций литературного романтизма, относящихся как к поэтике фантастического, так и к этике нового субъекта современности, или, если воспользоваться понятием, систематически разработанным Бодлером, модернитета – нового состояния сознания, определяющегося в отношении целого ряда аспектов человеческого, которые мы рассмотрим в последующем изложении.

Отношение к наукам

Важно, что новое сознание сразу определяется принципиальной непрозрачностью, темнотой: для По речь идет о неодолимой склонности человека поступать себе во вред или во зло[60]; по словам Бодлера, персонаж «Дурного стекольщика» движим «загадочным и неведомым побуждением», в силу которого он совершает «самые нелепые и, возможно, самые опасные поступки»[61]. Не менее парадоксальную формулу предлагает Достоевский, утверждая устами подпольного человека: «хотеть же можно и против собственной выгоды, а иногда и положительно должно (это уж моя идея)»[62].

Мало того, что неведомый феномен выходит за рамки рациональных законов, которые обнаруживают тем самым свою недостаточность; он как будто призван эти законы опровергнуть, более того – должен воплотить ту точку, где раскрывается тщетность усилий разума, который выставляется в виде своеобразной «ложной логики», и где ставятся под вопрос границы определения следующего такой логике человека. Человек из подполья приравнивает ее силу к «какой-нибудь одной двадцатой доли всей моей способности жить». Словом, Достоевский как критик романтизма предлагает такую концепцию человека, которая во многом остается романтической. То же самое можно сказать о По и Бодлере.

Однако в каждом из трех текстов изображение перверсивного импульса сопровождается своеобразным эпистемологическим рассуждением, призванным не только определить сущность феномена, но и представить условия его познания и понимания. Вот почему следует полагать, что наука здесь не просто отвергается, но опровергается путем указания на то, что у нее нет соответствующего метода для объяснения необъяснимого – нет того, что Бодлер, заметно усиливая в своем переводе буквальный смысл английского словосочетания «the imp of the perverse», называет «Демоном перверсии» («Le Démon de la perversivité»). Сам По настаивает: перверсия представляет собой новый феномен в том плане, что он пока не исследован, неизвестен современной науке, в частности одной из самых популярных наук эпохи позитивизма – френологии. Действительно, несмотря на то что френология основана на наблюдении, она оперирует исключительно априорными категориями, всецело подчиняясь принципам детерминизма, сами основания которого остаются исключительно гипотетическими. Можно сказать, что По делает новый шаг в психологии, включив в наблюдение за человеком метод самонаблюдения: рассказчик По оказывается в этой перспективе предшественником психологической революции второй половины XIX века. Тем не менее даже выбор слова «perverse» («перверсия»), о котором говорится, что ему отдано предпочтение «за неимением более характерного понятия», обнаруживает, что американский писатель не столько предлагает альтернативную эпистему психологии, сколько сосредотачивается на области морали, в принципе отвергающей идею отклонения или неприятия нормы, и области фантастического или даже волшебного и демонического («imp», особенно в значениях little demon or devil, malignant spirit, imp of Satan).

Характерно, что Бодлер также время от времени обращается к научному дискурсу, но почти всегда ставит его под вопрос. Если ему случается говорить о пагубном «побуждении» или «импульсе», он отказывается видеть в них медицинский симптом «истерии» – прежде всего из-за того, что признает, подобно Флоберу, истеричность своей собственной творческой личности, предвосхищая, таким образом, открытие психиатрами мужской формы истерии, считавшейся в то время исключительно женской болезнью. Более того, поэт полагает, что истерия характерна для «гиперчувствительности художника»[63]. Вот почему поэзии более свойственно это настроение – «истерическое, согласно медикам, сатаническое, согласно тем, кто мыслит лучше медиков»[64]. Вместе с тем вполне очевидно, что поэт «Цветов Зла» был движим желанием перевести вопрос о «неведомом импульсе» на метафизический уровень, используя для его характеристики в «Дурном стекольщике» емкое понятие «Démons malicieux» («хитроумные Демоны»), которое соотносилось в его сознании и с демоном Сократа, и со «злокозненным духом» Декарта, и с литературным образом Сатаны. Тем не менее, несмотря на то что последний смысловой акцент прямо отсылал к барочной или романтической фигуре властителя темных сил, теологические и философские коннотации понятия, в сознании поэта соотносившиеся с важной для него идеей первородного греха, свидетельствуют о более притязательном мыслительном начинании Бодлера, который, кроме того, не мог остаться равнодушным к тому смыслу слова «imp», что связан с идеей детства и озорства, с манией разрушения. В этом отношении можно утверждать, что аллегорическое воплощение пагубного влечения в «Дурном стекольщике» несколько ближе к фигуре трикстера, мифологического озорного ловкача-малыша – не Беса, а бесенка, не Дьявола, а дьяволенка. Словом, вслед за По Бодлер умаляет возвеличенную романтической литературой фигуру Сатаны и вместе с тем переводит область темных сил в более приземленные сферы человеческого существования. В общем той же логике умаления дьявола следует и Достоевский, показывая черта из «Братьев Карамазовых» в вышедшем из моды[65] платье. Мистификация, устроенная персонажем Бодлера жалкому городскому стекольщику, бьет одновременно и по образу маленького человека, которому умиляется позднеромантическая литература (В. Гюго), и по самому́ праздному, изнывающему от лени мистификатору, воображающему себя орудием дьявольских сил: его поступок в конечном счете нелеп и постыден. Вместо того чтобы «совершить что-то великое, блистательный поступок», новоявленный «безработный Геракл» просто впадает в безумие. Разумеется, здесь нет и тени того прославления насилия и сатанического бунта, которым «грешил» черный романтизм и сам Бодлер в «Цветах Зла»: вся пьеса выливается в низкопробный фарс, не чуждый некоторым выходкам подпольного человека.

Тем не менее споры человека из подполья с точными науками и тезисами утилитаристской философии выводят персонажа Достоевского на несколько иную и гораздо более скользкую позицию, нежели те, что занимали По и Бодлер. Вместо дьявольских или демонических фигур, к которым прибегают авторы «Демона перверсии» и «Дурного стекольщика» и которые в определенном смысле обращают субъекта письма в объект «бесноватости», одержимости, с которой он не способен справиться, подпольный парадоксалист видит в пагубном импульсе собственно человеческое качество, более того, рассматривает его как сущностное свойство человечности в человеке – создании противоречивом, но свободном. Человек как таковой утверждается здесь через свою неустранимую индивидуальность: «Я верю в это, я отвечаю за это, потому что ведь все дело-то человеческое, кажется, и действительно в том только и состоит, чтоб человек поминутно доказывал себе, что он человек, а не штифтик!»[66] В этом заключено темное зерно самой человечности, которое прорастает как в «Бесе противоречия», так и в «Демоне перверсии», несмотря на то что рост этот сопряжен с опытом безумия как такового – «пагубным фантастическим элементом».

Отношение к психологии

Перекладывая этот принцип внутрь самого человека, Достоевский указывает в то же время на некую стратификацию внутри субъекта: «…натура человеческая действует вся целиком, всем, что в ней есть, сознательно и бессознательно»[67]. Ключевое слово будущей науки произнесено: перверсивные влечения отсылают непосредственно к психоаналитическому понятию бессознательного, которое Бодлер в своей поэме скорее отвергает.

Бессознательное, о котором говорит Достоевский, часто соотносится с концепциями немецкого живописца и мыслителя Карла-Густава Каруса (1789 – 1869), а именно с его работой «Психея. К истории развития понятия души» (Psyche. Zur Entwicklungsgeschichte der Seele, 1846, 1851), которую Достоевский намеревался перевести на русский язык в 1850-х гг. Отметим при этом, что определение бессознательного, предложенное Карусом, существенно отличается от того, что мы подразумеваем под ним сегодня, и в общем соответствует предпосылкам и задачам немецкой романтической Naturphilosophie, в особенности концепции Шеллинга[68]. В этой концепции бессознательное приравнивается к природе в органическом развитии; если использовать эзотерический термин, это anima mundi, если терминологию Спинозы – natura naturans: во всяком случае, речь идет о начале, действующем в теле человеческом; оно, в сущности, позитивное, поскольку сознание не конфликтует с ним. Человек из подполья радикализирует эту теорию, которая сама по себе остается романтической: он превращает в болезнь само сознание, при этом пагубные, разрушительные влечения являются одновременно и симптомами болезни, и внутренним движением, в котором – одновременно и катастрофично, и витально – утверждается глубинная природа человека. Словом, утверждается природа зла, которую можно «излечить», как можно думать, несмотря на подвергшиеся цензуре части текста Достоевского, только в том случае – и именно здесь мы соприкасаемся с теологией, – когда человек будет способен по-христиански любить других.

Вместе с тем есть определенные аспекты бессознательного, к творческой работе с которыми По, Бодлер и Достоевский подходят аналогичным образом: речь идет о понятиях садизма и мазохизма. Здесь можно вспомнить, что Достоевский вставляет в рассуждения подпольного человека упоминание о Клеопатре, которая будто бы «любила втыкать золотые булавки в груди своих невольниц и находила наслаждение в их криках и корчах»[69]. Более того, философ из подполья доходит до мысли, будто вся цивилизация выливается в то, что привносит особую изощренность и утонченность в искусство причинения страданий другому человеку:

Цивилизация вырабатывает в человеке только многосторонность ощущений и… решительно ничего больше. А через развитие этой многосторонности человек еще, пожалуй, дойдет до того, что отыщет в крови наслаждение[70].

Вместе с тем, с точки зрения философа из подполья, в современном человеке преобладает скорее мазохизм, представление которого в тексте Достоевского принимает формы вопросов актуальной антропологии: «Ведь, может быть, человек любит не одно благоденствие? Может быть, он ровно настолько же любит страдание?»[71]

Проблематизация садизма не менее очевидна в тексте Бодлера: прежде всего в мотиве «бесконечности наслаждения», которое испытывает рассказчик, обрушивая на голову городского пролетария горшок с цветами (очевидно также, что пострадавший стекольщик в меньшей степени дурен, чем сам повествователь, воображающий себя злодеем; не менее характерно и то, что на голову злосчастного стекольщика обрушивается горшок с цветами, следует думать, зла). В этом отношении заметим, что темы мазохизма в «Малых поэмах в прозе» всесторонне рассмотрены во многих критических работах; упомянем здесь исследования Ж. Тэло и Д. Oэлера, где убедительно показано[72], что не рассказчик – праздный поэт-фланер, – а именно стекольщик соотносится с фигурой автора, представая своего рода двойником поэта, аллегорическим автопортретом непризнанного художника, вынужденного продавать свой хрупкий товар. В связи с этим «Дурной стекольщик» воспринимается одновременно и как переосмысление темы из стихотворения «Héautontimorouménos» («Я буду бить тебя без гнева / И без презрения, как мясник»), и как знак отчаяния поэта, который (это показано в поэме «Бей бедных!») может заинтересоваться лишь себе подобными изгнанниками, а не истоками и причинами своего отчуждения.

Мазохистский симптом присутствует в поведении персонажа «Демона перверсии»: он «испытывает пьянящее желание» причинить себе страдание, которое заставляет его сдаться в руки правосудия. Преобладание мазохизма, точнее говоря того, что позднее будут так называть, находит выражение также в суицидальном характере порывов персонажа:

И потому именно, что наша способность суждения отбрасывает нас от края, – именно по этой причине – мы приближаемся к нему со все более неодолимой силой. Во всей природе нет страсти более дьявольски нетерпеливой, нежели та, что владеет человеком, который, стоя на краю пропасти, мечтает в нее броситься[73].

Отношение к социальному

Однако идет ли речь о садизме, мазохизме или суицидальных наклонностях личности, влечение всегда ассоциируется с некими формами насилия или господства: эта связь обнаруживает, что непредсказуемое бессознательное, отнюдь не замыкаясь в сфере субъективности, имеет прямой выход к социальным контекстам и выражает их воздействие. Сколь неразумными ни казались бы те или иные действия, которые предпринимают персонажи По, Бодлера и Достоевского, все они имеют одну общую точку пересечения или схождения, а именно выражение протеста, агрессии по отношению к другому и трансгрессии по отношению к установленному порядку.

Рассказчики «Демона перверсии», «Черного кота» и «Сердца-обличителя» – преступники, совершившие убийство. Они рассказывают о себе – то есть исповедуются, – находясь, как можно полагать, в камерах смертников; при этом создается впечатление, что сама исповедь, само признание как речевой акт выражают те неодолимые влечения, которые они описывают. Но здесь преступление – не столько бунт против общества в целом или социального порядка, сколько гораздо более глубинное возмущение против закона как такового, собственно говоря, трансгрессия. «Разве нет в нас, несмотря на главенство способности суждения, постоянного влечения к тому, чтобы нарушить закон, просто потому, что мы понимаем, что это – закон?»[74]

В таком случае порыв может рассматриваться как почти органический акт противостояния «первозданного тела», «слепого к какой-либо справедливости», к самой идее «закона», если вспомнить здесь формулу Ж. – Ф. Лиотара[75]. Речь идет о фундаментальной, первичной характеристике человека, о своего рода рефлексе «бунтующего человека»: этот чистый дух противоречия ассоциируется в мысли Бодлера с идеей первородного греха, тогда как у Достоевского вызов брошен именно закону или логике разума, который опровергается исходя из мысли о том, что «человек от настоящего страдания, то есть от разрушения и хаоса, никогда не откажется»[76].

Но поскольку эта фундаментальная характеристика находит свое выражение в социальном мире, она не может его не касаться. Приведенный Бодлером пример человека, развлекающегося тем, что он «из каприза, из праздности» зажигает сигару, находясь рядом с бочкой с порохом, просто чтобы «посмотреть, узнать, попытать судьбу»[77], может быть прочитан как запоздалый и замысловатый отклик на участие самого поэта-денди в революции 1848 г. По крайней мере таков смысл интерпретации Д. Оэлера, который сосредотачивается в своем анализе бодлеровской поэзии на вытесненных, подавленных или даже цензурированных следах революционного опыта Бодлера[78], равно как на «демонических отголосках» знаков глубинного сопротивления, высвобождающих «ресурсы протеста» человека как такового: в этом отношении рассказчики «Дурного стекольщика» или поэмы «Бей бедных!» могут приобретать статус некоего возмутителя общественного спокойствия или даже вождя, призванного спасти революцию от ее вытеснения в существующем режиме империи Наполеона III. В такой ситуации невольный, непредсказуемый импульс приобретает черты орудия, направленного против социального порядка. Эта интерпретация интересна, хотя в ней и недооценивается значение постреволюционной палинодии Бодлера и его соображений о революции 1848 г., высказанных в «Моем обнаженном сердце», где революционное насилие соотносилось с «тягой к разрушению» и с «естественной любовью к преступлению»[79]. Тем не менее, даже если учесть эту поправку, нельзя не отметить определенную убедительность этой социокритической трактовки, в которой психологическое побуждение ассоциируется с политическим контекстом и с бодлеровским видением революции.

Примечательно также, что тема революции объединяет Бодлера и Достоевского – и не только потому, что и первый, и второй зарекомендовали себя двусмысленным отношением к политическому восстанию и к революционным кругам, от которых они в определенный момент отошли. Если интерпретация Оэлера верна, тогда дикое и разрушительное влечение соотносится с вытеснением или даже с извращением, или перверсией, нереализованного протеста. Наиболее яркое сходство обнаруживается здесь в теме «хрустального дворца», которая звучит, разумеется с разными нюансами, в текстах двух писателей. В «Дурном стекольщике» горшок с цветами, который разбивает стекла городского пролетария, «издает оглушительный звук хрустального дворца, разнесенного вдребезги ударом молнии»[80]. Конечно, здесь сразу вспоминается «хрустальный дворец», составляющий один из излюбленных предметов философствований человека из подполья. Очевидно, что источник двух образов один и тот же: речь идет о знаменитом Хрустальном дворце, выстроенном в Лондоне к Первой всемирной выставке 1851 г.; и у Бодлера, и у Достоевского он предстает как символ социализма или, в более широком плане, как образ надвигающейся индустриальной, рациональной и меркантильной современности, принимающей вид социальной утопии. В случае Бодлера, если следовать трактовке Д. Оэлера, имеется в виду не столько Лондон, сколько сама столица XIX столетия – Париж Османа; под ним подразумевается буржуазное, капиталистическое общество в целом, которое Бодлер не принимает, относя себя скорее к изгоям идеологии и психологии прогресса. В случае Достоевского, как известно, подразумевается скорее социалистическая утопия Чернышевского и его греза о детерминистической прозрачности общества будущего[81]. Любопытный образ, который, хотя и направлен на разных противников (в одном случае – на буржуазию, в другом – на социалистов-утопистов), в принципе говорит о том же самом, что и дает нам возможность выйти за рамки прямых контекстных совпадений. Действительно, нам важно понять, что хрустальный дворец – это не только символ механической социальной организации, но и образ прозрачности как таковой, включающей в себя отношение текста к читателю и автора к самому себе.

Отношение к читателю

Рассматриваемые нами тексты сходятся, среди прочего, в том, что рассуждение (дискурс) доминирует в них над рассказом (историей); в итоге создается впечатление, что имеется некая необходимая связь между понятием перверсии и формой повествования. У Достоевского рассуждение и рассказ неразрывно соединены в одно целое, однако структура текста отмечена тем, что в первой части доминирует рассуждение, тогда как вторая часть отличается повествовательным характером, она словно служит иллюстрацией первой. «Демону перверсии» и «Дурному стекольщику» также свойственна подобная структура. И здесь также более или менее пространный дискурсивный фрагмент уступает место рассказу о внезапном порыве, как если бы сама тема требовала заблаговременной подготовки – чтобы читатель мог вообще и понять, и принять ее, чтобы она действительно могла стать прозрачной. Автору важно заранее обосновать, оправдать свою тему; ему важно попытаться превратить эту по определению непонятную историю, коль скоро она не подчиняется никакой логике, в том числе логике современного читателя, в модель некоего универсального повествовательного приема, который к тому же опирается на определенные примеры. У По демон перверсии выражает себя через такие внутренние побуждения, как желание наскучить собеседнику, замедление темпа рассказа или итоговое стремление броситься в пустоту. У Бодлера речь идет о пиромании, о безрассудной страсти к риску, о непредсказуемых влечениях к темным личностям, приписываемых двойникам поэта, которые являются промежуточными персонажами между фигурой автора и другим: для читателя именно они служат примером и ориентиром, в действительности его дезориентируя, поскольку никогда не выражают позицию автора.

Более того, следует отметить, что тексты очевидным образом адресованы читателю, они словно вовлекают его в повествование или даже пытаются показать ему, что он, читатель, сам способен на преступное деяние. Структура текста отличается двоякой прагматической направленностью: речь идет о чем-то, в чем рассказчик должен оправдаться (у По – исповедаться), и с этой точки зрения текст воспринимается как некая речь в свою защиту или как признание, направленное на то, чтобы найти понимание у читателя; с другой стороны, текст может восприниматься как обвинение в адрес самого читателя, который, будучи вовлеченным в эту преступную историю, выступает если и не потенциальным виновником произошедшего, то невольным сообщником преступника. Парадокс этой исповеди, которая оборачивается обвинением, хорошо известен: неотъемлемая своеобычность поступка составляет предмет проблематичной генерализации, предварительное объяснение гласит, что поступок остается необъяснимым.

Очевидно, что подобная структура не добавляет прозрачности и ясности в повествование, фигура автора теряется в объяснениях, которые ничего не объясняют, текст сохраняет темноту рассказа, повествующего о темных влечениях рассказчика. В завершение этого расследования нам бы хотелось остановиться на предположении, что исключительность ситуации, в которую автор ставит своих персонажей-рассказчиков, соответствует исключительности ситуации самого автора в пространстве литературы.

Отношение к литературе

Наши тексты изобилуют рефлексивными приемами, позволяя нам воспринимать рассказчиков как двоящихся двойников самих писателей. Во-первых, исходя из их маргинальной, паратопической позиции, которая характеризует их как таковых: мансарда поэта в «Сплине Парижа», тюремные камеры рассказчиков По, подполье Достоевского символизируют эту позицию исключительности и исключенности, в которой писатели модернитета предпочитают себя представлять.

Преобладание дискурсивной части повествования, выражающееся, в частности, в том, что последнее предполагает или изобретает нового читателя, фактически ставит рассказчиков в формальную позицию писателя, сочинителя, что, соответственно, по сути, определяет отличие позиции повествователя от позиции равноправных собеседников, – это, в частности, недвусмысленно отмечает человек из подполья, называя свое письмо непереходным:

Я же пишу для одного себя и раз навсегда объявляю, что если я и пишу как бы обращаясь к читателям, то единственно только для показу, потому что так мне легче писать. Тут форма, одна пустая форма, читателей же у меня никогда не будет[82].

В поэтике повествования По вопрос собеседования и собеседника (читателя) также является первостепенным и акцентирован на рефлексивном уровне, когда, например, в одном из приведенных примеров перверсия выливается в неудержимое желание наскучить слушателю, хотя при этом рассказчик знает, что умеет очаровать его своим исключительным ораторским талантом:

Говорящий сознает, что вызывает недовольство; он всемерно хочет угодить собеседнику; обычно он изъясняется кратко, точно и ясно; самые лаконичные и легкие фразы вертятся у него на языке, лишь с трудом он удерживается от их произнесения, он боится разгневать того, к кому обращается…[83].

Кроме того, повествование подкрепляется литературными ссылками: демон сравнивается с джинном из кувшина, о котором рассказано в «Тысяче и одной ночи», хотя По (и Бодлер вслед за ним) предпочитает говорить о джинне в бутылке (у По эта подмена может иметь другое значение, перекликающееся с метафорой «ангела причудливого», которая соответствует в экзистенциальном плане алкоголизму автора). Но важно, что само преступление – предмет признания – восходит к французской литературе, точнее к неким французским «Мемуарам», где описано, как «мадам Пило» была убита при посредстве «отравленной свечи». Иначе говоря, сам порыв к убийству принимает форму литературной отсылки, дважды рефлексивной, поскольку, именно читая в своей кровати, жертва рассказчика погибает от удушья. В этот раз жертвой порыва становится не слушатель, а читатель, как будто писатель хочет навести читателя на мысль, что он также, в свою очередь, жертва некоего порыва, а именно порыва писателя По, который, хоть и может очаровать своего читателя, предпочитает наводить на него ужас. К этому можно было бы добавить следующее: если следовать такой гипотезе прочтения, то сам По, используя рассказчика, как будто признает вину в отношении содержания своих рассказов; как будто причудливость этих историй превращает автора в безумца, коим его герой отказывается быть. Все предстает так, словно рассказчик По излагает историю убийства, которая обрекает его на осуждение; тем не менее само обуславливающее историю обстоятельство, что он не способен удержаться от рассказа, может восприниматься как болезнетворный импульс, толкающий По рассказывать свои гротески и арабески с риском не понравиться читателю и пойти тем самым против собственных интересов.

У Бодлера рефлексивность обнаруживается скорее в аллегорическом плане. В исследованиях П. Лабарта и Ж. Тэло упор сделан на то, что текст «Дурного стекольщика» представляет собой аллегорию перехода от «Цветов Зла» к «Малым поэмам в прозе»: аллегория представлена в самом образе «маленького горшка (на франц. горшок – pot) с цветами», который одновременно является и переосмыслением «Цветов» (зла) в форме малой По– (Poé-pot)… – эмы в прозе, задуманной как ответ на потрясения современности. Стекло воплощает здесь лирическую поэзию, которая в «Цветах Зла» вполне прециозна, но теперь безвозвратно устарела, а стекольщик – образ падшего поэта, вынужденного задешево продавать свой товар[84]. В более близкой к нам по времени интерпретации В. Суэйн закрепила аллегорическую трактовку, отмечая, что термины «орудие» и «демон», используемые Бодлером, являются «обычными для аллегории кодовыми словами» и относятся к «механическому или демоническому эффекту самих тропов»[85]. Следуя этой точке зрения, следует полагать, что поэма описывает переход Бодлера от лирической поэзии к поэме в прозе в виде некоего насильственного и агрессивного порыва: поэт, уходя в прозу, идет на риск, который может навредить его собственным интересам. В этом отношении можно вспомнить, что и По, и ранний Достоевский также рисковали в своих жизненных и творческих начинаниях, ставя под вопрос собственную литературную карьеру и репутацию.

Небезынтересно будет заметить, что человек из подполья, в свою очередь, слишком хорошо осознает двусмысленность самого литературного дела. Можно даже сказать, что литература воспринимается им как воплощенное противоречие, более того – как некоторое извращение, словом, перверсия, что подчеркивается в концовке: персонаж заявляет, что не хочет «больше писать “из Подполья”», а писатель в роли «лжеиздателя» тут же опровергает своего персонажа: «Впрочем, здесь еще не кончаются “записки” этого парадоксалиста. Он не выдержал и продолжал далее»[86]. Литература как письмо, будучи противоречивым по своей природе занятием, является одновременно и терапевтической процедурой, и «исправительным наказанием». Письмо в этом отношении есть не что иное, как попытка избавиться от ненавистных фраз и фразеров, от романтических и фельетонных моделей, от литературных и политических «героев», которые, однако, воспроизводятся в этом новом жанре «записок», строящемся на отрицании прежних форм романа или повести. Иначе говоря, письмо может приблизиться к жизни только при условии, если будет преодолевать литературу; и вместе с тем – когда сознание повествователя (и автора) будет тронуто подозрением непреодолимой тщетности самого литературного усилия, что, однако, не становится препятствием для письма. Литературный опыт в этой перспективе сводится к упрямству и своеволию, о которых говорит парадоксалист в начале своих записок, к тому упрямству и к тому своеволию, которые дороже и «приятнее» всякой выгоды. Писать – значит вверять себя «бесу противоречия», или «демону перверсии»; речь идет о таком самоутверждении, в котором вдребезги разбивается не только «хрустальный дворец» будущего, но и цельность того «я», что силится писать.

Итак, наверное, можно думать, что наши авторы сходятся также и в этой точке: письмо представляет собой один из этих темных и опасных – как для пишущего, так и для окружающих – импульсов, о которых трактуют избранные тексты. Речь действительно идет о новой фигуре автора, которая соотносится уже не с цельным, когерентным субъектом, не с писателем-творцом, полновластно владеющим своими творческими приемами и орудиями, а скорее с острым сознанием отсутствия подобного субъекта и переживанием беззакония, царящего в его владениях. Вероятно, можно было бы проверить эту гипотезу более детальным биографическим исследованием, направленным на анализ форм искаженного или отсутствующего сознания, когда человек не полностью принадлежит себе и субъективность существует на грани распада, «на краю пропасти», идет ли речь о «вредных привычках» (алкоголизм По, опиомания Бодлера, игровая зависимость Достоевского) или о патологиях (бродяжничество По, сифилис Бодлера, эпилепсия Достоевского). Впрочем, подобная биографическая интерпретация может быть дополнена другим подходом, берущим начало в античной традиции восприятия литературного вдохновения и описанным Платоном в «Ионе» или Демокритом в знаменитом фрагменте, где утверждается, что «…например, поэты, творчество которых явно представляет собой продукт божественного духа, могут хорошо творить только в состоянии одержимости, умоисступления (№ 574)»[87].

В этой концепции поэзия представлена как манифестация темного импульса, который проживается как идущий извне и ощущается как абсолютно неодолимый; такой импульс, или влечение, принуждает человека в поэте к таким типам поведения, что близки к состоянию транса, в котором субъект, находящийся во власти вдохновения, становится в каком-то смысле чуждым самому себе, сталкивается с собственной неспособностью объяснить истоки своих идей, подвергается риску впасть в безумие, оказаться никем – как в собственных глазах, так и в глазах других людей.

В этом отношении «демоны перверсии» суть не что иное, как позднейшие перевоплощения древних муз и своего рода аватары романтических концепций поэтического вдохновения: речь идет, разумеется, о музах павших, чье падение соответствует упадку самой фигуры поэта, который все время выпадает из социума, не укладывается в понятие медицинской нормы, ведет себя агрессивно в отношении своего читателя и в конечном счете в отношении самого себя. Именно в таком виде поэты доводят до нашего времени и до нашего сознания ту простую мысль, что литература всегда идет извне.

Перевод с французского Сергея Фокина

Список литературы

Гофман Э.Т.А. Пустой дом / Пер. В. Лангера // Гофман Э.Т.А. Ночные истории. Киев, 1996.

Достоевский Ф.М. Собрание сочинений: В 15 т. Л.; СПб., 1988 – 1996. Т. 4, 10.

Лурье С.Я. Демокрит. Тексты. Перевод. Исследования. Л., 1970.

По Э.А. Полное собрание рассказов / Изд. подгот. А.А. Елистратова и А.Н. Николюкин. М., 1970.

Baudelaire Ch. Œuvres complètes / Éd. de Cl. Pichois. Paris, 1975. T. I.

Brogniez L., Eidenbenz E. Les mots de l’hysterie// Pulsions: Art et deraison. Waterloo, 2012.

Gibian G. C.G. Carus’ Psyche and Dostoevsky // American Slavic and East European Review. Vol. 14. № 3. Oct. 1955. Р. 371 – 382.

Labarthe P. Baudelaire. Petits poèmes en prose. Paris, 2000.

Lyotard J. – F. La prescription: Lectures d’enfance. Paris, 1991.

Oehler D. Le Spleen contre l’oubli. Juin 1848. Baudelaire, Flaubert, Heine, Herzen. Paris, 1996.

Pascal B. Pensées. Paris, 1976.

Poe E.A. The Collected Works of Edgar Allan Poe / Ed. T.O. Mabbott. Cambridge, Mass., 1978. Vol. III.

Swain V.E. Grotesque Figures: Baudelaire, Rousseau, and the Aesthetics of Modernity. Baltimore, 2004. Р. 95 – 108.

Thélot J. Baudelaire: Violence et Poésie. Paris, 1993.

Топология города и повествовательные маски у По, Бодлера, Достоевского

Ольга Волчек

Феномен национального гения как понятие входит в литературу вместе с понятием современности, с подъемом уровня образования, развитием литературной критики и распространением чтения как культурной практики. Являясь наиболее ярким выразителем духа современности, которому неподвластно время, национальный гений не может «устареть», не потеряв этого высокого звания, поскольку создает типы, лица, характеры, в которых национальные особенности выражаются так, что придают более определенные черты и более яркие краски общечеловеческим качествам, узнаваемым сквозь призму веков и географические расстояния. Гений входит в литературный канон[88] мировой словесности как выразитель духа своего времени, вместе с тем он свободно выходит за рамки своей исторической эпохи и литературной географии, предлагая последующим поколениям читателей заново прочесть эту книгу, которая, выражаясь словами По из «Человека толпы», одного из самых цитируемых и самых загадочных рассказов современности, продолжающего по сей день будоражить умы поэтов и философов, «не позволяет себя читать»[89]. Многосложная сущность всякого творчества, так или иначе достигшего способности выражения национальной самобытности и тем самым преодолевающего пределы национального, как и «суть всех преступлений… остается скрытой»[90]. Иные творения подобны преступлениям, особенно если творец настраивает себя на познание зла. Автор словно дразнит читателя, щекочет его воображение недосказанностью, он будто совершенный преступник, унесший свою тайну в могилу.

Основоположником понятия современность (Modernité) по праву считается Шарль Бодлер; в своем эссе 1863 г. «Художник современной жизни» он определял его как нечто «преходящее, ускользающее, случайное – половину искусства, вторую половину которого составляет вечное и незыблемое»[91]. Литература этого нового опыта современности, новой культурной практики обретает жизнь и смысл в больших городах, где взору художника открываются все лики и все изнанки современного состояния общества, достигшего своего предельного на данный момент уровня цивилизации. Такого рода литературу, подозрительную и презренную, рожденную духом капитализма, современный Бодлеру литературный критик Сент-Бёв называет в одноименном эссе 1839 г. «промышленной литературой»[92], а «современный», в бодлеровском понимании, мыслитель ХХ века В. Беньямин – панорамной. В своей знаменитой «Книге пассажей» он выделяет принципиальный топос – «Париж – столица XIX века»[93], самим названием подчеркивая ту роль, которую этот город сыграл в формировании нового взгляда на современность.

В самом деле, бодлеровское определение современности, своего рода квинтэссенция художественного кредо поэта, было подготовлено всем предшествующим ходом или скорее бурным развитием литературного процесса, начало которому положила Июльская монархия с ее знаменитым лозунгом «Обогащайтесь!»[94]. Париж стал средоточием капиталистических отношений в литературе и искусстве, в том числе и благодаря относительной либерализации и демократизации французской прессы – в отличие от России, где в это время свирепствовала цензура. Не что иное, как капитализм, открыл пути к обогащению литературы и литераторов, в том числе на поприще политической и социальной сатиры, карикатуры и физиологии современных нравов. «Огромная масса литературы, весь этот свободный и подвижный фонд, который мы обозначаем этим несколько расплывчатым именем, отныне руководствовалась изнутри и проявляла извне свои истинные мотивы, а именно бешеное состязание самолюбий и настоятельную потребность жить: так промышленная литература окончательно сбросила с себя маску»[95], – возмущается романтик Сент-Бёв в упомянутом эссе.

Итак, с наступлением капитализма и утверждением духа демократии литература эмансипировалась и, переплетаясь с журналистской, критической и издательской деятельностью, перестала быть условно аристократическим занятием, оказавшись полноценной пролетарской профессией. Этой участи, участи пролетариев от литературы, не избежали и наши авторы; все трое – По, Бодлер и Достоевский – зарабатывали на жизнь пером, перемежая собственно литературное творчество, а то и скрещивая его с литературной поденщиной, писанием хроник, фельетонов, обзоров городской жизни; находясь в самой гуще событий современности, писали в том числе и на потребу публики, то заигрывая с ней, то играя, порой эпатируя и все время прячась за маской повествователя. Все трое принадлежали одной и той же эпохе, заряженной гальванизмом, магнетизмом, оккультизмом, спиритизмом, антисемитизмом, страстью к зоологизму, физиологизму, уголовной хронике и социальной сатире, что вкупе предопределяло саму эпистему создания и чтения текстов. Всех троих можно отнести к разряду своеобразных литературных фланеров, городских хроникеров и хронических, если не сказать патологических горожан: получившие отменное образование, наделенные страстным, нервическим характером, выделяющиеся неистощимой любознательностью и маниакальной жаждой сильных ощущений, как чувственных (алкоголь или опиум, игра или женщины), так и интеллектуальных (политика, конфликты с законом или семейным окружением, поэтика страха, террора, революции), По, Бодлер, Достоевский были доподлинными гениями своего времени и своего места, точнее многих злачных и зловещих топосов современности в Америке, во Франции и в России. Имея в молодости болезненную склонность к мотовству, одному из символов эпохи наряду со стяжательством, к которому тяготели многие успешные писатели эпохи капитализма, все трое стремительно растратили доставшиеся им небольшие состояния или содержания и оказались предоставлены самим себе, так или иначе вкусив удела отверженных и оскорбленных, униженных, но гордых.

Социально-психологический портрет такого фланера, в котором, с небольшими поправками на топосы и топонимы, угадываются очертания наших героев, мы находим в одном раннем тексте Достоевского. Речь идет о предисловии к комическому альманаху «Зубоскал»[96] (1845). Но сначала несколько слов о самом издании.

Альманах этот задумал бездомный в ту пору поэт Николай Некрасов по образцу парижского сатирического журнала малого формата «Осы»[97], который начал издавать в 1839 г. модный французский писатель-журналист, острослов Альфонс Жан Карр[98]. Этот новый французский журнал с самого начала имел ошеломительный успех, в том числе и в России. Достоевского же пригласили в качестве главного редактора «Зубоскала» – к тому времени он уже снискал известность в литературных кругах и решил попробовать себя в роли «бальзаковского героя Люсьена Рюбампре, светского льва и блестящего фельетониста»[99]. В коротком предисловии к альманаху он впервые вводит фигуру рассказчика-фланера – «Он, может быть, единственный фланер, уродившийся на петербургской почве»[100], – представляя читателям его биографию, во многом схожую с собственной:

Во-первых, он родом, положим, москвич… то есть размашист, речист, всегда с своей задушевной идеей, любит хорошо пообедать, поспорить, простоват, хитроват – словом, со всеми принадлежностями добрейшего малого… Но воспитывался в Петербурге, непременно в Петербурге, и можно решительно сказать, что получил образование блестящее, современное. Впрочем, он прошелся везде: он все знает, все заучил и запомнил, все схватил, везде был. Прикинулся было сначала человеком военным, понюхал потом университетских лекций, узнал даже, что делается и в Медицинской академии и, что греха таить, даже забрался было и на Васильевский остров, в 4-ю линию, когда вдруг ни с того ни с сего увидел в себе художника, когда наука и искусство поманили было его золотым калачом. Впрочем, наука и искусство продолжались недолго, и герой наш, как водится, после этого засел в канцелярию (нечего делать!), где и пробыл изрядное время, то есть ровно два месяца, до той самой поры, в которую при неожиданном повороте своих обстоятельств, очутился он вдруг владельцем неограниченным своей особы и своего состояния. С той поры он, заложив руки в карманы, ходит посвистывая и живет (извините, господа!) для себя самого[101].

Таким образом, и для молодого зубоскала Достоевского, и для По, автора «Человека толпы», и для Бодлера, певца многоголосого Парижа, фигура фланера становится ключевой для представления и интерпретации разнородных текстов большого города, гетерогенных топосов столичных городов первой половины XIX столетия, порождающих в воображении художника, писателя, поэта значимые фигуры городского пространства (ночь, сумерки, газовые фонари, женщины, бродяги, пьяницы, старьевщики, утро, пробуждение, работа, толпа). Эти топосы, в свою очередь, задают дискурсивные модели повествования, репродуцируют универсальные и национальные «маски» типического героя и рассказчика.

В рамках данной работы мы ограничимся соответственно анализом текстов трех авторов, релевантных в отношении фигуры фланера-рассказчика и фланера-персонажа, курсирующих в густонаселенном городском пространстве, текстов, созданных примерно в одно время (1840 – 1848): Эдгар По – «Человек толпы» (1840) и парижский цикл рассказов: «Убийства на улице Морг» (1841), «Тайна Мари Роже» (1843»), «Похищенное письмо» (1844); Достоевский – «Петербургская летопись» (1847), «Хозяйка» (1847), «Белые ночи» (1848); Бодлер – ранняя и единственная новелла «Фанфарло» (1847) и несколько поэм из «Парижских картин».

Генеалогия фланера

Если попытаться проследить генеалогию, а также возможные филиации между тремя авторами и восстановить определенную хронологию создания и появления в печати интересующих нас текстов, то следует признать, что первую попытку сформулировать этот поистине «new look», новый взгляд на природу современных отношений между «промышленной» литературой и жизнью предпринял По – «вполне американец»[102], по позднейшему определению Достоевского. В тексте 1838 г. «Как писать рассказ для “Блэквуда”», своеобразной пародии на современные популярные «рассказы ощущений», написанные на потребу невзыскательной аудитории, его героиня Психея Зенобия язвительно замечает:

Я говорю о «Блэквуде», потому что слышала, что лучшие статьи на любую тему можно найти именно на страницах этого заслуженно знаменитого журнала. Мы теперь во всем берем его за образец и поэтому быстро приобретаем известность[103].

Но главным украшением журнала являются очерки и рассказы на различные темы; лучшие из них относятся к разряду bizarerries, по выражению доктора Денеггроша (что бы это ни означало), тогда как все другие называют их сенсационными[104].

А мистер Блэквуд объясняет ей, как написать настоящий блэквудовский рассказ:

Ощущения – вот, собственно, главное. Если вам случится утонуть или быть повешенной, непременно опишите ваши ощущения – вы заработаете на них по десять гиней за страницу. Если хотите писать сильные вещи, мисс Зенобия, уделяйте особое внимание ощущениям[105].

Следует заметить, что жанр этих сенсационных рассказов, или «чудачеств» (bizarreries), и есть, собственно говоря, одна из пародийных разновидностей карикатуры современных нравов, гротескной «физиологии» с упором на катастрофичность, характерного для бульварной прессы рассказа о реально случившемся, основанного главным образом на включенном наблюдении, говоря современным социологическим языком, как на внешнем, чувственном (зрительном, слуховом, обонятельном, осязательном) опыте восприятия окружающей городской жизни во всех ее многочисленных проявлениях, так и на внутренней рефлексии, то есть психологизме. Этот жанр социально-политической, а впоследствии социально-бытовой сатиры, социальной панорамы, во многом определивший, как нам кажется, вектор развития творчества По, Бодлера и Достоевского как художников капиталистического мегаполиса, колыбели блеска и нищеты, разврата и одиночества, гениев и отщепенцев, зародился в Англии, достиг наивысшего развития во Франции в 1830 – 1840-е гг., в Россию пришел через влияние так называемых «Физиологий»[106], расцвет которых приходится на 1840 – 1842 гг. и которые печатались как во французских сатирических журналах, так и отдельными дешевыми книжечками малого формата. В начале 1840-х гг. Париж был буквально наводнен этими забавными и безобидными юмористическими текстами с виньетками. Авторами физиологий были писатели (Бальзак, Сулье, Поль де Кок и др.), Шарль Филипон – основатель иллюстрированных сатирических журналов «Карикатюр» и «Шаривари», а также множество журналистов и авторов водевилей; виньетки рисовали такие знаменитые карикатуристы, как Домье, Гранвиль и Гаварни. С этими модными книжками, выходившими большими тиражами, конкурировало дорогое альбомное издание «Французы, описанные ими самими»[107] – своеобразная моральная энциклопедия XIX века (1839 – 1842), издаваемая Леоном Кюрмером, среди авторов которой можно было встретить имена Жанена, Готье, Нодье, Сулье и Бальзака. В этом собрании фигурирует и социально-психологический портрет фланера[108], являющего новый тип жителя больших городов, порожденный современным промышленным капитализмом. Текст написан Огюстом де Лакруа, высокопоставленным государственным чиновником и писателем. В своем представлении «фланера» он подчеркивает его национальную природу, парижскую par excellence, а также его способности к наблюдению и анализу и называет его дилетантом, художником, поэтом, антикваром, библиофилом.

Долгое время считалось, что основателем парижских физиологий, которые замечательным образом схватывали дух времени, был Луи Адриан Юар (1813 – 1865)[109] – журналист, писатель, главный редактор «Шаривари». Его перу также принадлежит популярный в те годы очерк «Физиология фланера» (1841)[110]. На самом деле двум этим масштабным изданиям предшествовала не менее обширная картина современного Парижа и его нравов, запечатленная в 15-томном издании парижского издателя и книготорговца П. – Ф. Ладвоката (1791 – 1854) «Париж, или Книга ста одного»[111] (1831 – 1834). Авторами эссе были не только писатели (Ламартин, Гюго, Констан, Бальзак и др.), но и историки, члены Французской Академии и Академии наук (в частности, Ламартин, Кювье, Шарль Дюпен) и многие известные личности. В этом издании мы находим первую типологию парижского фланера «Фланер в Париже»[112], написанную анонимным автором-«фланером»[113].

Кроме того, в 1833 г. французский историк и неоправданно забытый литератор Анаис Базен (Анаис де Раку, 1797 – 1850), один из авторов «Книги ста одного» (эссе «Буржуа» и «Холера в Париже»), в двухтомном собрании очерков современных нравов «Безымянная эпоха, эскизы Парижа 1800 – 1833»[114] дает свою типологию фланера. «Под этим несколько торжественным названием автор дает на самом деле серию моральных, сатирических, остроумных, очень тонких и довольно точных зарисовок – результат своих наблюдений, когда он как фланер гуляет по Парижу»[115], – писал об этой книге Сент-Бёв в статье, посвященной Базену, где высоко оценивал автора как историка, литературного критика и наблюдательного нравоописателя, равно как и его удивительные интеллектуальные способности. Вполне возможно, что, отталкиваясь от этих трех текстов, представляющих фланера, а также пародируя другой популярный сборник современных нравов, где в качестве социальных «типов» фигурировали животные, – «Сцены частной и общественной жизни животных» (1840 – 1842)[116], Юар пришел к своей «Физиологии фланера», ставшей в те годы настоящим бестселлером (10 000 экземпляров).

Во всех текстах, представляющих этот новый социально-психологический тип парижанина, можно найти определенное типологическое родство; помимо описания собственных наблюдений и опыта фланирования авторы как будто вступают в перекличку друг с другом. Можно предположить, хотя тому и нет подтверждений, что одна или несколько этих типологий фланера могли оказаться в поле зрения и По, и Достоевского, поскольку оба владели французским языком и читали французские газеты и литературу. В любом случае разносторонний интерес к этой фигуре лишь подтверждает ее значимость для интересующего нас исторического периода.

Приведем, кратко резюмируя, основные типологические черты парижского фланера, сформулированные в наиболее показательных текстах А. Базена, представляющего аристократический тип фланера, и Л. Юара, нарисовавшего его демократизированную копию, – они и послужили отправной точкой для наших размышлений.

Согласно концепции Базена, Париж принадлежит не королю и не народу, который вечно чем-то занят. «Париж, вне всякого сомнения, принадлежит тому, кто откровенно наслаждается его непрестанно меняющимся видом, его тротуарами и мостовыми, местами гулянья и лавочками, величественными сооружениями и развлечениями»[117]. Фланер – единственный, истинный властитель Парижа. Он отличается от праздного буржуа или бродяги. Он живет в красивом районе Парижа, неподалеку от бульваров, в тихом, малонаселенном доме. Он любит комфорт: гравюры, книги, диван, кресло с откинутой спинкой, стульчик у камина, завтрак, газета. Непременно оппозиционная, чтобы быть в курсе всех неприятностей, которые могут подстерегать его на улице. Термометр, барометр в прихожей. Он не молод, это зрелый человек, который не гоняется за первой попавшейся юбкой, он все повидал, все испытал, он пресыщен. Фланировать по городу для него подлинное искусство. Он любит бродить по широким, величественным и тихим улицам Сен-Жерменского предместья. Он ходит вроде бы по одним и тем же местам, но он независим и свободен в своих перемещениях, ему важно, чтобы его всегда встречали в определенных местах, но никогда не могли найти. Он знает Париж лучше, чем префект полиции накануне выхода в отставку. Изучив жизнь улиц, он обрел глубокие познания в том, что именуют нравами. Он разбирается во всем. Он может многое вам рассказать, но он не болтлив, снисходителен, гуманен. Фланер не ищет известности, бежит от нее. Главное для него – свобода, которую он, как ему кажется, обрел, поскольку отказался от амбиций. Сам фланер и является для автора источником всей концептуальной зарисовки:

Именно от него я получил бо́льшую часть материалов, чтобы написать эти эскизы. Таков он, мой соавтор, с которым я объединился. Так как мне оказали бы слишком много чести, если бы сочли, что два этих искусства, каждое из которых требует целой жизни, – использовать свое время на безделье и терять его на работу – могли сочетаться в одном человеке. Таким образом, мы разделили обязанности: он фланировал, а я писал[118].

Так завершает свой во многом автобиографичный очерк о парижском фланере Базен; очерк, в свою очередь, завершает всю книгу, являясь своеобразной подписью автора. Любопытно, что в этой последней фразе Базен как бы дистанцируется от себя самого, раздваивается на наблюдающего и пишущего. Если прочитать целиком этот удивительно изящный текст о фланере, который странным образом не попал в поле зрения ни Беньямина, ни других историков литературного фланерства, то создается впечатление, что перед нами неисчерпаемый прототекст, заряженный вихрями прямых аналогий, невероятных филиаций и удивительных созвучий, связывающих в единый семантический комплекс и Огюста Дюпена с его другом-повествователем, разгадывающих тайны ночного Парижа, и зубоскала Достоевского, шныряющего по сумеречным площадям и подозрительным дворам Петербурга, и парижского художника современной жизни Гиса-Бодлера, который набирается поэзии, когда «задергивается занавес небес, а города зажигают огни»:

Газовые фонари бросают отсвет на пурпур заката. Люди честные и бесчестные, здравомыслящие и безумные все как один говорят друг другу: «Ну вот, день кончился!» Мудрецы и злодеи помышляют об утехах, и каждый бежит в свое обиталище чтобы выпить чашу забвения[119].

Юар же дает не апологию фланера, романтического и мечтательного горожанина, он уже рисует карикатуру на него, обобщая и существенно расширяя этот тип, а также пародируя научные описания типов животного царства Ж. – Л. Кювье: «Человек возвышается над остальными животными единственно потому, что он умеет фланировать»[120]. В этом, согласно Юару, заключается его социальное превосходство. Посему фланер – это «двуногое животное, без перьев, в пальто, курящее и фланирующее. Вы также заметите, что, дабы отличаться от обезьяны, которая иногда прогуливается в лесу с палкой в руке, парижский фланер от избытка цивилизации заботится о том, чтобы носить свою трость в кармане: это не приносит никакой пользы, только мешает»[121]. При этом у них много общего: они ни о чем не думают, ни о чем не заботятся и ничем не заняты. Они ходят без всякой цели туда-сюда, обратно и оба глазеют на женщин, «глядя им прямо в глазные белки с более или менее влюбленной гримасой»[122]. Юар также рассуждает об искусстве фланирования, которое ставит выше музыки, танцев и даже математики. Для него совершенный фланер – «это хорошие ноги, хорошие уши и хорошие глаза»[123], и существует только «три класса общества, у которых можно отыскать сердца и ноги, по-настоящему достойные принадлежать фланеру: поэты, художники и мелкие помощники стряпчих»[124]. Излюбленным местом гулянья фланера является Пале-Рояль – он там царит! Он может заглядеться и пойти по стопам хорошенькой модистки, но как рыцарь, готовый защитить скромную добродетель от неоднозначных преследований других господ. Наконец, фланер абсолютно счастлив, потому что он мечтает всегда о чем-то приятном, например о том, как он фланирует, за неимением более захватывающих сюжетов.

Таким неутомимым парижским фланером, проницательным наблюдателем и поэтом был сам Бодлер, что уже стало общим местом в критической литературе. Опыт этот он начал на парижских улицах и резюмировал в знаменитом эссе «Художник современной жизни», где, что характерно, также сделал ставку на двойничество: излагая собственные эстетические принципы, он как будто рисует портрет своего друга Константина Гиса, рисовальщика и авантюриста, по ночам, будто шпагой, орудующего кистью, запечатлевая красоту настоящего и все время уходящего дня:

Для совершенного фланера, для страстного наблюдателя неимоверное наслаждение заключается в том, чтобы выбрать себе обиталище в числе, в волнообразном, в движении, в мимолетном, в бесконечном[125].

Стоит отметить, что парижский фланер – по сути, антипод делового человека, его полная и безоговорочная противоположность. Он образованный столичный житель, живет для себя самого, никому не служит, он беззаботный вольнодумец, проницательный наблюдатель, хороший аналитик и неутомимый пешеход. У него есть метод, то есть путь, способ наблюдения и живописания панорамы современной жизни, современных нравов. При случае он может таким способом заработать на жизнь.

Этим кормились и По, и Бодлер, решил на этом заработать и молодой Достоевский, попробовав себя в качестве литературного фланера и выступив при этом под маской зубоскала, который готов «острить и смеяться над всем, не щадить никого, цепляться за театр, за журналы, за общество, за литературу, за происшествия на улицах, за выставку, за газетные известия, за иностранные известия, словом, за всё, всё это в одном духе и в одном направлении»[126].

Но в отличие от Парижа времен Июльской монархии, где всяк был волен делиться своими наблюдениями, смеяться над всем, что достойно смеха, и отстаивать правду[127], в царской России издание «Зубоскала» было сразу же запрещено цензурой, и несостоявшийся карикатурист и правдолюб, «неутомимый ходок, наблюдатель, проныра… с своим карандашом и лорнетом и тоненьким, сытненьким смехом»[128] превратился сначала во фланера-мечтателя («Хозяйка», 1847), затем в мечтательного петербургского фланера-фельетониста («Петербургская летопись», 1847), наконец, в мечтателя как тип («Белые ночи», 1848), а потом и вовсе стал подпольным человеком.

По и Достоевский

Ни в одной биографии Достоевского, равно как и в критической литературе, нет никаких свидетельств о знакомстве русского писателя с произведениями По до 1861 г., хотя нельзя исключить, что в свое время ему мог попасться на глаза номер французского обозрения «Ревю де Дё Монд» от 15 сентября 1846 г. со статьей «Рассказы Эдгара По»[129], принадлежавшей перу французского журналиста, литературного критика, писателя, переводчика и пропагандиста англо-американской литературы П. – Д. Форга (писавшего также под псевдонимом Old Nick), где, в частности, был дан детальный пересказ «Человека толпы», двух «парижских рассказов» («Тайна Мари Роже» и «Похищенное письмо»), а также была представлена подробная характеристика героя-мечтателя и поэта Огюста Дюпена с его удивительными аналитическими способностями. Но Достоевский тоже зачитывался Диккенсом, которым вдохновлялся По, создавая «Человека толпы»[130]. Поэтому неудивительно, что в произведениях По и Достоевского, в «Человеке толпы» и «Хозяйке» соответственно, где впервые описано рождение нового взгляда на изменчивое городское пространство, которое можно не только наблюдать от скуки, но и читать как захватывающий и интригующий, полный тайн и загадок текст, мы находим поразительные сходства.

Вымышленный рассказчик, которому отдаются бразды повествования, – это человек, который приходит в себя после продолжительной болезни, и его обостренная восприимчивость словно наэлектризовывает взгляд, открывает новое видение и возбуждает пытливый интерес ко всему окружающему.

По («Человек толпы», 1840):

Как-то недавно, осенью, под вечер, я сидел у большого окна кофейни Д. в Лондоне. Несколько месяцев я болел, а теперь выздоравливал, и с возвратом сил обнаружил себя в счастливом настроении, прямо противоположном скуке, – в состоянии острейшей восприимчивости, когда с умственного взора спадает пелена – άχλύϛ χ πρίν έπήεν – и разум, будучи наэлектризован, столь же превосходит свои обыденные свойства, сколь живой, но откровенный рассудок Лейбница – хаотическую и непоследовательную риторику Горгия[131].

Достоевский («Хозяйка», 1847):

Он уже долго искал, весьма прилежно, но скоро новые, почти незнакомые ощущения посетили его. Сначала рассеянно и небрежно, потом со вниманием, наконец с сильным любопытством стал он смотреть кругом себя. Толпа и уличная жизнь, шум, движение, новость предметов, новость положения – вся эта мелочная жизнь и обыденная дребедень, так давно наскучившая деловому и занятому петербургскому человеку, бесплодно, но хлопотливо всю жизнь свою отыскивающему средств умириться, стихнуть и успокоиться где-нибудь в теплом гнезде, добытом трудом, потом и разными другими средствами, – вся эта пошлая проза и скука возбудила в нем, напротив, какое-то тихо-радостное, светлое ощущение[132].

И далее:

Он внимательнее вглядывался в людей, мимо него проходивших; но люди были чужие, озабоченные и задумчивые… И мало-помалу беспечность Ордынова стала невольно упадать; действительность уже подавляла его, вселяла в него какой-то невольный страх уважения. Он стал уставать от наплыва новых впечатлений, доселе ему неведомых, как больной, который радостно встал в первый раз с болезненного одра своего и упал, изнеможенный светом, блеском, вихрем жизни, шумом и пестротою пролетавшей мимо него толпы, отуманенный, закруженный движением[133].

В апрельском фельетоне того же 1847 г., который Достоевский написал для газеты «Санкт-Петербургские новости», мы находим аналогичную картину подобного умонастроения, в котором не вполне ушедшая болезненность обостряет саму способность восприятия действительности:

Выздоравливающий колеблется; нерешительно снимает колпак, в раздумьи приводит в порядок наружность и наконец соглашается пойти походить, разумеется во всем вооружении, в фуфайке, в шубе, в галошах. Приятным изумлением поражает его теплота воздуха, какая-то праздничность уличной толпы, оглушающий шум экипажей по обнаженной мостовой[134].

Новым чувственным опытом, опытом включенного наблюдения делится полубольной обитатель сырых петербургских трущоб в романе «Белые ночи»:

Мало того, я уже сделал такие успехи в своем новом, особенном роде открытий, что уже мог безошибочно, по одному виду, обозначить, на какой кто даче живет[135].

И далее:

…так сильно поразила природа меня, полубольного горожанина, чуть не задохнувшегося в городских стенах[136].

«Полубольной горожанин» – вот самая емкая и точная формула литературного фланера как некоего антипода капиталистической цивилизации, породившей этот странный тип чудака (ce bizarre), поэта, детектива современности, который сам плоть от плоти этого железного века, но не вполне вписывается в его действительность: «в наш век… положительный, меркантильный, железный, денежный»[137], как писал Достоевский в предисловии к «Зубоскалу», он будто белый ворон или черный лебедь, словом, межеумок, который и от века сего, и сам его отрицает. Иначе говоря, фланер в некотором роде вызывающе несовременен, более того, он антисовременен, если перевести дословно термин А. Компаньона (antimoderne), под знаком которого он рассматривает, в частности, творчество Бодлера в своем масштабном труде «Антимодернисты»[138].

Но вместе с тем он вызывающе современен. Он наделен каким-то двойным зрением. С одной стороны, здоровым, когда он видит то, что доступно взору каждого прохожего, у которого есть хоть капля воображения, – хроникера, фельетониста, критика, модного писателя, словом, бытописателя, очеркиста современных нравов. С другой – его болезненному взору открывается то, что взгляду прочих недоступно, что есть лишь в мире воображаемом, фантастическом, где не существует ни временных, ни пространственных границ, в мире, лишенном реальной географии, – фантасмагории большого города, – на который последующие читатели накладывают сетки прочтения, создавая великий миф.

Таким образом, у Достоевского ключевой фигурой фланера, его петербургским аватаром является мечтатель из романа «Белые ночи». Для По такой фигурой становится мечтатель и поэт, детектив-любитель и блестящий аналитик шевалье Огюст Дюпен – центральная фигура парижского цикла рассказов писателя. Бодлер, в свою очередь, также создает своего парижского фланера-поэта Самюэля Крамера, героя новеллы «Фанфарло».

Достоевский и Бодлер

Достоевский и Бодлер, как известно, не читали друг друга. Правда, Достоевский читал По в переводах Бодлера, так что автор «Убийств на улице Морг» был связующим звеном между двумя писателями. При этом трех писателей связывали и другие посредники, через которых они могли набираться сходных литературных априори, предполагавших близкие творческие решения в разнородных сочинениях. Действительно, если для пары «По – Достоевский» такими фигурами явились Диккенс и Гофман, то для Бодлера – Достоевского связующим звеном стал Бальзак[139]. Не приходится сомневаться, что и для французского поэта, и для русского романиста опыт чтения Бальзака сыграл значительную роль не только в освоении искусства повествования, но и в самой решимости заняться искусством прозы. Оба были заворожены славой Бальзака, зачарованы его мастерством рассказчика, восхищены его работоспособностью – залогом коммерческого успеха. Их первые опыты в прозе стали своего рода соперничеством с модным и успешным французским романистом, они словно подхватили вызов, брошенный Растиньяком Парижу в конце одного из самых значительных романов писателя «Отец Горио»[140].

В 1844 г. Достоевский переводит «Евгению Гранде»; «перевод бесподобный»[141], – заявляет он брату в письме; при этом достаточно вольно обращается с текстом оригинала, словно подправляя и дописывая мастера, вырабатывая собственную манеру письма. Несколько месяцев спустя Достоевский оставляет службу, выходит в отставку и сообщает брату о своем намерении зарабатывать на жизнь литературой: «Насчет моей жизни не беспокойся. Кусок хлеба я найду скоро. Я буду адски работать. Теперь я свободен»[142]. В этом же письме он объявляет, что заканчивает «роман в объеме “Eugénie Grandet”»[143], – речь идет о «Бедных людях». Примерно в эти годы Бодлер увлечен славой Бальзака; как и Достоевский, он тоже мечтает создать нечто соразмерное его гению. Он начинает, предположительно в 1843 – 1844 гг., работу над своим единственным прозаическим произведением – большой новеллой «Фанфарло», законченной в 1845 г. и опубликованной в начале 1847-го. В этом же году, в декабре, Бодлер пишет матери о своем намерении стать романистом: «С нового года я принимаюсь за новое ремесло, а именно за сочинение чистого воображения – Романа. Бесполезно доказывать вам здесь значительность, красоту, бесконечность сего искусства. Касаемо материальных вопросов вам достаточно будет знать, что худо-бедно все продается; дело только в усердии»[144].

Новелла «Фанфарло», один из первых опубликованных Бодлером текстов, во многом навеяна прозой Бальзака. Здесь все напоминает мастера социально-психологического романа, блестяще изображавшего устойчивую пару «светская женщина – молодой литератор»: интрига, психология, стиль. Как показал Жан Прево, сюжетная схема новеллы повторяет роман Бальзака «Беатрикс»[145]: в «Фанфарло» мадам де Космели (копия мадам де Геник из «Беатрикс») также оставлена мужем ради легкомысленной танцовщицы Фанфарло (Беатрикс); юный и блистательный герой Самюэль Крамер (Ла Пальферин) берет на себя миссию соблазнить Фанфарло, что ему блестяще удается – так же как и его двойнику у Бальзака; обе женщины спасены и вновь обретают любовь своих мужей. Нас будет интересовать главным образом фигура этого несостоявшегося литератора Самюэля Крамера, поэта-романтика, автора сборника стихов с говорящим названием «Орланы». На страницах новеллы он предстает законченным воплощением всех противоречий романтического характера; точнее, в необычайно резких противоречиях его словесного портрета проглядывает шаржированность или даже пародийность этого образа:

Он одновременно и великий лентяй, и печальный честолюбец, и блестящий неудачник; вся его жизнь сложилась из полуидей. Солнце праздности, без конца сияющее у него внутри, испаряет и снедает вторую половину гения, которым одарили его небеса. Среди всех этих полувеликих людей, которых мне довелось знать в ужасающей парижской жизни, Самюэль был более чем кто-либо человеком незадавшихся прекрасных творений; натура болезненная и фантастическая, поэтичность которой сияет больше в личности, нежели в ее творениях…[146]

Представляя своего героя в самом начале текста, рассказчик подчеркивает «странные сложности его характера»[147] и сразу причисляет к разряду фланеров: «В современном мире этот тип характера встречается чаще, чем можно подумать; улицы, публичные места гулянья, кафешки и все убежища фланирования кишат существами подобного рода. Они так легко отождествляются с новой моделью, что недалеки от мысли, что они сами ее и выдумали»[148].

Судя по всему, образ поэта-неудачника, преисполненного литературных замыслов, которым так и не суждено осуществиться, пугал молодого Бодлера, так же как пугали Бальзака его герои-неудачники (Лусто, Люсьен де Рюбампре), чью судьбу оба писателя боялись разделить. Самюэль Крамер – литературный двойник Бодлера и вместе с тем самопародия, самокритика, самоирония поэта. По справедливому замечанию А. Феррана, в этом образе Бодлер одновременно «рисует себя самого и подвергает себя суду»[149]. В возрасте 25 лет «Бодлер уже дистанцируется от того, кем был вчера, кем, может быть, еще является сегодня; он сжигает все то, что любил, замечает смехотворность идолов своей молодости и смеется над ними, чтобы ему не пришлось за это краснеть»[150]. Литературный портрет Самюэля Крамера поражает сходством со знаменитым портретом Бодлера в черном платье, с длинными вьющимися волосами, написанным в 1843 г. Эмилем Деруа, на что впервые обратил внимание близкий друг поэта Шарль Асселино[151]: «У Самюэля чистый благородный лоб, глаза блестящие, как капельки кофе, задиристый и насмешливый нос, циничные и чувственные губы, квадратный самовластный подбородок, нарочито рафаэлевская шевелюра»[152]. Мечтатель и романтик, каковым был молодой Бодлер, полный нереализованных замыслов, стремившийся, как и его герой, к жизни, полной гармонии и героизма, сияния и красоты, латентный «Растиньяк или Рюбампре в поиске иллюзий, которые назавтра будут потеряны… – таков герой Бодлера, таков сам Бодлер»[153].

Не приходится сомневаться, что такого рода вторичный, деланный романтизм, чреватый творческим бесплодием, был не чужд и молодому Достоевскому, равно как и его мечтателю-фланеру, «полубольному горожанину» из «Хозяйки». В сущности, и в фигурах двух писателей, и в образах их персонажей запечатлелась некая романтическая хворь, детская болезнь романтизма, которой оба болели и от которой быстро излечились, прибегнув, как это ни парадоксально, к сходным радикальным средствам, оказавшимся, правда, не лишенными смертельных побочных эффектов: имеется в виду определенного рода революционный радикализм, который одного из них толкнул на парижские баррикады 1848 г., а второго – в камеру Петропавловской крепости. Но главным связующим звеном между героями-фланерами Бодлера и Достоевского раннего периода их творчества остается случайная встреча с женщиной на улице большого города, которая предопределяет и сюжетную канву, и романтический настрой повествования.

Мы не будем останавливаться в рамках нашей работы на теме «По – Бодлер», которой посвящены десятки исследований[154]. Подчеркнем лишь, что Бодлер мог открыть для себя По, в частности содержание парижских новелл, в период с 1845 по 1847 г.[155], когда он работал над «Фанфарло». Хорошо известно, что французский поэт признает американского гения своим собратом, начинает переводить и первые переводы появляются в 1848 г. И если нет прямых свидетельств влияния По на Бодлера в период создания «Фанфарло», то в образе Самюэля Крамера, который ведет свою генеалогию от Бальзака, мы находим некоторое типологическое сходство с Дюпеном, касающееся некоторых особенностей их личности: причудливости, любви к фланированию, пресыщенности, склонности к рассудочности (у Крамера это проявляется в любви: «любовь для него была в меньшей степени делом чувств, нежели рассудка»[156]) и, наконец, к раздвоенности (Крамер пишет под вымышленным женским именем Мануэла де Монтеверде).

Таким образом, можно убедиться, что три писателя действительно связаны тонкими нитями типологического сходства, сплетающимися вокруг фигуры фланера, новой социальной и эстетической модели, которая приобретает значение не только как узнаваемый городской типаж, но и как новая нарративная функция, повествовательная маска, которую временами используют наши авторы, пытаясь найти пути преодоления романтических иллюзий. И если в «классической» романтической доктрине конфликт «город – человек» решался в героическом ключе «кто кого?», то выбор фланера означал, по существу, дегероизацию отношений между человеком и городской средой. Разумеется, фланер еще не человек из подполья, но в нем уже присутствует эта идея внутренней ущербности, недочеловечности, наследственной болезненности, каковая, в свою очередь, не столько героизируется, сколько представляется как стихия рождения новой пристальности, нового внимания к новым топосам городской среды.

Фигуры и фантасмагории городского пространства

Обратимся же к тем знаковым фигурам городского пространства, которые выхватывает из толпы горожан это особое зрение «современного» художника. Поскольку рамки данной работы не позволяют рассматривать всю совокупность «человеческого муравейника», мы остановимся лишь на двух наиболее показательных для XIX века топосах старика и женщины.

В рассказе По «Человек толпы» при наступлении сумерек, когда на улицах зажигают газ, лица прохожих озаряются неестественным, неверным, предательским светом и в поле зрения поднаторевшего к тому времени в изучении различных фигур, типов, одежд, походок и выражений лиц рассказчика попадает старик. Старик (старец, старьевщик/тряпичник, бродяга, нищий, Вечный жид) – воплощенная мудрость жизни, ходячая лаборатория опыта, вместилище былых тайн, пороков, преступлений, высших откровений; он является одним из значимых топосов и будоражит воображение художника; старик – это своеобразное реверсивное эго повествователя. И По, и Достоевский, отталкиваясь от образа большого города-лабиринта, полу-Лондона, полу-Парижа, знакомого им скорее лишь по романам, физиологиям и иностранной газетной хронике, вольно или скорее невольно воссоздают зрительные аберрации, воспроизводя характерные для своего времени топосы и вводя их в национальную культуру. Старик, человек толпы, в одноименном рассказе По привлекает внимание рассказчика «совершенною неповторимостью выражения»:

Одежда его была вся перепачкана и в лохмотьях; но, когда он время от времени попадал под яркий свет фонаря, я видел, что рубашка его хотя и засалена, но из тончайшей материи; и если только зрение меня не обманывало, то сквозь прореху в его roquelair’e, застегнутом на все пуговицы и, видимо, с чужого плеча, в который он был завернут, я мельком заметил бриллиант и кинжал[157].

Весь этот странный, надуманный наряд старика: грязная рубашка из дорогой материи, французское платье с чужого плеча – roquelaure[158] (плащ до колен, введенный в моду герцогом де Роклором, знаменитым модником последней трети XVIII века, на смену которому в XIX столетии пришел редингот), мелькнувшие бриллиант и кинжал – делают его больше похожим на парижского старьевщика[159], который, словно хищник, рыщет в джунглях ночного мегаполиса в надежде отыскать богатства. Причем тип этот обладает той же проницательностью, что фланер и детектив, он и есть их продолжение во времени как хранитель древностей, то есть традиций. Рассказчик, увлекшись преследованием старика и пустившись в ночные блуждания по этому выдуманному городу-лабиринту[160], оказывается вдруг в конце повествования – причем в том же самом месте, откуда начал свое преследование, – лицом к лицу со своей жертвой, то есть с самим собой, став в свою очередь человеком толпы.

Столь же странный и надуманный образ старика мы встречаем у Достоевского в «Белых ночах» (1848), самом фантастическом его петербургском романе, породившем в мировой культуре одноименный геопоэтический символ и всемирно известный туристический бренд:

Я почти свел дружбу с одним старичком, которого встречаю каждый божий день, в известный час, на Фонтанке. Физиономия такая важная, задумчивая; все шепчет под нос и махает левой рукой, а в правой у него длинная сучковатая трость с золотым набалдашником[161].

Длинная сучковатая трость, а попросту говоря, палка, увенчанная золотым набалдашником, – такая же загадочная и невероятная деталь, как и блеснувший бриллиант и кинжал у По, своеобразный намек на некую тайну, которую скрывает этот с виду благообразный старик, который тоже ведет себя странно для просто гуляющего петербуржца. Трость – модный атрибут мужского костюма – могла многое сказать как о вкусах, так и о финансовом благополучии своего владельца. Толстые суковатые трости (дубины) вошли в моду в Париже после революции и быстро получили распространение, ими же пользовались и французские роялисты-мускадены, щеголи и предшественники денди. Но трости эти были преимущественно короткими, тяжелыми и без набалдашника, к тому же золотого. С другой стороны, с сучковатой палкой ходит и сам мечтатель, герой «Белых ночей» («я благословляю судьбу за превосходную сучковатую палку, которая случилась на этот раз в моей правой руке»[162]), воображая себя, по всей видимости, парижским денди Шарлем Гранде, который заявился в провинциальный город Сомюр с модной красивой тростью с золотым набалдашником[163]. Этой сучковатой палкой мечтатель отгоняет пьяненького господина во фраке солидных лет, преследовавшего приглянувшуюся ему девушку Настеньку на пустынной набережной канала. Словом, старик напоминает самого мечтателя, только изрядно постаревшего, в меру разбогатевшего и нацепившего на свою палку золотой набалдашник. Сочетание двух этих деталей – сучковатости ствола и золотого набалдашника, – с одной стороны, создает эффект реальности как некая специфическая правдоподобная деталь (так же как у По привидевшиеся рассказчику кинжал с бриллиантом), поскольку одураченный читатель доверяет наблюдательному повествователю, с другой – рождает фантастический и нереальный образ города, в котором происходит действие.

Образ старика мы встречаем и у Бодлера в загадочной поэме «Семь стариков», которую он впервые вместе с поэмой «Старушки» опубликовал в 1859 г. в одном из литературных журналов под общим названием «Парижские фантомы». Содержание этой причудливой поэмы в общих чертах сводится к следующему: прогуливаясь ранним утром по унылым улицам Парижа, поэт вдруг видит, как перед ним возникает загадочный старик, то ли хромоногий зверь, то ли «Иудей трехлапый», с бородой «похожей на бороду Иуды» и «зрачком, пропитанным желчью и враждой к вселенной», нагоняющий на поэта страх еще и тем, что за ним следует его точная копия, двойник, а за ним третий – всего семь стариков[164].

Город-призрак, город-лабиринт – это сложная пространственная фигура, которая вбирает в себя другие метафоры (море, лес, чудовище) и метонимии города (площадь, улица, кафе, памятник). Сила лабиринта заключается в том, что конкретное пространство, например улица города, ставит перед наблюдателем проблему, которую необходимо решить через действие. Эпистемический паркур сосредоточен, таким образом, на вопросе читабельности пространства, на декодировании, построении смысла. Лабиринт предстает как пространство динамизации субъекта и конструирования знания. Таким нереальным городом-призраком-лабиринтом у По является воображаемый Париж в цикле рассказов-рациоцинаций, объединенных фигурой детектива-любителя Огюстена Дюпена.

Сосредотачивая внимание читателя на якобы реалистичной, а на самом деле совершенно фантастичной вымышленной детали (будь то ставень окна, громоотвод, каких в Париже просто не существовало, или гвоздь, с помощью которого захлопывается окно, – все это уже подробно описано в критике[165]) в рассказе «Убийства на улице Морг», По постоянно дурачит его, создавая эффект реальности, заставляя поверить в невероятное убийство обезьяной двух женщин и в столь же невероятную способность человека распутать это преступление силою анализа. На самом же деле он отвлекает читателя от самой главной нелепости: доверчивые американские читатели так же легко поверили в то, что громадный свирепый орангутанг может разгуливать с опасной бритвой в руке в самом центре ночного Парижа, в этом «городе-светоче», где в отблесках газовых фонарей бурлит ночная жизнь[166], и при этом остаться незамеченным, как и в то, что можно на воздушном шаре перелететь Атлантический океан за три дня. Сам факт рождения в 1840-х нового героя-полуночника[167], любящего фланировать по ночам, причем именно в Париже – городе, который, в отличие от Лондона, «казалось, просто создан для фланера; чем больше его видишь, тем больше находишь поводов для любопытства; там никогда не скучаешь, даже если гуляешь один»[168], – вызван распространением газового освещения, этого искусственного солнца, символизирующего прогресс цивилизации. Может быть, поэтому По выбрал местом действия Париж для своих полуночников – Дюпена и его друга-рассказчика?

По словно издевается и над самими французами, законодателями моды, в том числе и на литературную сатиру. Более того, вся сцена невероятного преступления может быть прочитана как пародия По на само основоположение новейшей Франции – кровавую революцию. Действительно, обезьяна, которая копирует повадки своего хозяина (диалектика раба и господина), бегает с бритвой (символ гильотины) по Парижу (символ революционного террора), нападает на женщин, душит молодую и отрубает голову старухе (Франции, монархии), повторяя тем самым полный цикл революционного насилия или искупительного жертвоприношения, как определял смысл Французской революции Ж. де Местр[169]. Наконец, как это ни парадоксально, но никто прежде не отмечал еще одного странного совпадения в невероятной чудовищности свершенного преступления: ведь и Раскольников зарубит топором не одну, а двух женщин – старую и молодую.

Так или иначе, великолепный пародист По как будто создает карикатуру на карикатуру из физиологии Юара, с которой мы начали наши рассуждения: он рисует Париж не реальный, а литературный, всецело подчиненный капризам воображения писателя. Любопытно, что на эту уловку попался и Достоевский, пораженный силой воображения американского писателя, который описывает невероятные события, но «во всем остальном совершенно верные действительности», о чем пишет в «Предисловии к публикации “Три рассказа Эдгара Поэ”» (1861). В этом коротком анализе творчества По Достоевский именует его «странным» писателем, скорее не фантастическим, а капризным:

И что за странные капризы, какая смелость в этих капризах! Он почти всегда берет самую исключительную действительность, ставит своего героя в самое исключительное внешнее или психологическое положение, и с какою силою проницательности, с какою поражающей верностию рассказывает он о состоянии души этого человека![170]

Это высказывание в полной мере – с той лишь разницей, что молодой Достоевский не обладал столь мощной силой воображения, как умудренный годами его американский собрат, – можно отнести и к самому русскому писателю, рассматривая в этом ракурсе его ранние произведения, в частности сентиментальный роман «Белые ночи». Действительно, в самом начале мы читаем следующие строки:

Была чудная ночь, такая ночь, которая разве только и может быть тогда, когда мы молоды, любезный читатель. Небо было такое звездное, такое светлое небо, что, взглянув на него, невольно нужно было спросить себя: неужели же могут жить под таким небом разные сердитые и капризные люди? Это тоже молодой вопрос, любезный читатель, очень молодой, но пошли его вам господь чаще на душу!.. Говоря о капризных и разных сердитых господах, я не мог не припомнить и своего благонравного поведения во весь этот день. С самого утра меня стала мучить какая-то удивительная тоска. Мне вдруг показалось, что меня, одинокого, все покидают и что все от меня отступаются[171].

Рассказчик, ассоциируя себя с разными сердитыми и капризными господами, мучимый характерной для своего времени тоской, сравнимой с «ennui» (словом, написанным в тексте по-французски), то есть болезненным состоянием рассказчика из «Человека толпы» или из «Сплина Парижа» Бодлера, сразу же вводит читателя в мир с виду вроде бы реальный, а на самом деле совершенно фантастический: чудная, звездная ночь со светлым небом в 10 часов вечера, как мы узнаем далее из повествования, в начале июня месяца, то есть в период так называемых «белых ночей», когда звезд на небе не видно, – это такой же географический курьез или каприз, как несуществующая улица Морг в окрестностях Пале-Рояля, просто дань или общее место романтической традиции, появившееся в тексте либо по недосмотру, либо по капризу писателя. Повествователь окунает читателя в мир неких грез, которым также предаются и персонажи рассказов По, представленные фигурами парижского фланера, полуночника Дюпена и его новообретенного друга-мечтателя и сочинителя неизвестной национальности (по-видимому, американца или англичанина). Приведем цитату из «Тайны Мари Роже»:

Разобравшись в трагической гибели мадам Л’Эспане и ее дочери, наш шевалье тут же забыл об этом происшествии и снова погрузился в обычную свою угрюмую задумчивость. Я же, и сам склонный к отрешенности, с готовностью поддался его настроению, и мы зажили по-прежнему, все в тех же комнатах в предместье Сен-Жермен, и, не заботясь о будущем, мирно забылись в настоящем, и в грезах наших ткалась призрачная ткань, застилающая окружавшую нас пошлую действительность[172].

Пошлой действительности Дюпен противопоставляет, как известно, анализ, для него этот дар аналитических способностей ума служит «источником живейшего наслаждения»[173], в то время как для петербургского мечтателя, которого автор даже не наделяет никаким именем, поскольку ему важно вывести некий обобщенный тип оригинала, подлинная жизнь заключается в сочинении в мечтах целых романов. При этом не очень ясно, как он сам существует в реальности. Например, непонятно, когда он ходит на свою службу, где получает скромное жалованье (у него 1200 рублей) и ждет даже какого-то награждения: герой «Белых ночей» то мечтает в своем углу, то фланирует, причем и днем, и ночью (три дня бродил по городу). В отличие от американца По, который все же объясняет источник доходов своего героя (аристократ Дюпен живет на ренту от наследства), безответственный русский автор не предоставляет нам на этот счет никаких сведений. Эта возможность пусть и ценой строжайшей экономии постоянно предаваться романтической меланхолии, столь милой сердцу двух парижских мечтателей-фланеров По, поселившихся в «доме причудливой архитектуры в уединенном уголке Сен-Жерменского предместья»[174], то есть аристократического района тогдашнего Парижа, приводит обитателя сырого петербургского «угла» к столь же болезненному осознанию пошлости окружающей жизни, но окрашенному местным национальным колоритом, смешивающим мечту с реальностью:

Есть, Настенька, если вы того не знаете, есть в Петербурге довольно странные уголки. В эти места как будто не заглядывает то же солнце, которое светит для всех петербургских людей, а заглядывает какое-то другое, новое, как будто нарочно заказанное для этих углов, и светит на всё иным, особенным светом. В этих углах, милая Настенька, выживается как будто совсем другая жизнь, не похожая на ту, которая возле нас кипит, а такая, которая может быть в тридесятом неведомом царстве, а не у нас, в наше серьезное-пресерьезное время. Вот эта-то жизнь и есть смесь чего-то чисто фантастического, горячо-идеального и вместе с тем (увы, Настенька!) тускло-прозаичного и обыкновенного, чтоб не сказать: до невероятности пошлого[175].

Следует отметить еще одну любопытную деталь повествовательной структуры «Белых ночей», которая роднит его с анализируемыми текстами По. У По фигурируют два рассказчика-фланера: сам Дюпен, когда он берет слово и объясняет, как распутал то или иное дело, и его друг, повествователь, который не только обрисовывает обстоятельства, но и анализирует аналитические способности как таковые, воплощением которых является Дюпен, тем самым представляя последнего как некий обобщенный тип. У Достоевского повествователь тоже «раскладывается» на две составляющих: тот больной и сердитый горожанин, который начинает рассказывать от первого лица свою невероятную историю, несколько отстраняется, отходит на задний план, оставляет перволичную форму, когда ему надобно представить мечтателя как тип. При этом обоих роднит одна странность (bizarrerie), фантастическая причуда Дюпена, а именно «влюбленность в ночь, в ее особое очарованье». Дюпен с другом-сочинителем «бесцельно бродили до поздней ночи, находя в мелькающих огнях и тенях большого города ту неисчерпаемую пищу для умственных восторгов, какую дарит тихое созерцание»[176]. Они не только бродили по вечернему Парижу, но и просматривали вечерний выпуск «Судебной газеты» («La Gazette des Tribunaux» – реальная парижская газета того времени, которая публиковала уголовную хронику и название которой По в своем тексте пишет по-французски), где, собственно, и наткнулись на объявление об убийстве некоей мадам Л’Эспане, старой дамы, и ее незамужней дочери, проживавших в собственном доме, в верхних комнатах, которые когда-то сдавались жильцам.

Одинокому герою-чудаку и мечтателю «Белых ночей», так и не заведшему за восемь лет проживания в Петербурге ни одного знакомства, тоже чего-то мучительно не хватало – то ли преступления, то ли любви. Для преступления было еще рано, посему в отличие от парижской парочки По, которую женщины могли заинтересовать, очевидно, лишь в виде трупов, молодой Достоевский, находясь под обаянием обожаемого им Эжена Сю с его романтическими героями и парижскими тайнами, выбирает любовь. Это было уже предопределено романтическим кодом повествования, когда на небе появились звезды. Вслед за звездами появляется женщина – один из главных, значимых и расхожих топосов города в мужском литературном письме.

У молодого Достоевского в «Белых ночах» такой женщиной становится Настенька, девушка с виду невинная и вместе с тем условно «уличная» (как Соня Мармеладова или Настасья Филипповна), поскольку встречает ее рассказчик на улице, ночью, одну, что и в безнравственном Париже в ту эпоху было неприлично пусть и для бедной, но благовоспитанной девушки. Живет она с бабушкой в собственном домике с мезонином; домик сдается жильцу, которого она любит, ждет и за которого надеется выйти замуж. Повстречав случайно рассказчика-мечтателя на пустынных улицах ночного северного города, то есть на пустых страницах книги, что он тщится сложить в своем воображении, Настенька вовлекает поэта в новое повествование, хаотичное и вместе с тем однонаправленное блуждание по тексту, ведя рассказчика к развязке, где она должна исчезнуть. Точно так же, как прохожая из одноименной поэмы Бодлера, которая только поманила поэта, показав ему оборку нижней юбки и ножку, положила начало первой строфы, а потом удалилась на встречу с другим, своим возлюбленным, ушла с другим мужчиной или умерла, была убита, утоплена, задушена, как парижская гризетка Мари Роже из «Тайны Мари Роже» По. В любом случае поэт-фланер в лабиринте большого города одинок, он должен быть один – двое не могут писать одну и ту же книгу. В противном случае поэт перестанет быть поэтом, перестанет быть фланером. Создав семью, заведя детей, он, как герой новеллы Бодлера «Фанфарло», утратит новый, современный взгляд на мир и превратится в обывателя, политика, социалиста. Неудивительно, что, отдав дань этой романтической традиции, создав персонаж праздного одиночки, поэта, фланера и мечтателя, последнего романтика Франции Самюэля Крамера, являющегося персонификацией самого поэта в юности, и отмежевавшись от него под маской иронии, Бодлер покончил с этой старой прозой и вновь отправился в свое поэтическое странствие по городу в поисках новых «цветов зла», создавая великий парижский миф. Образ современной городской женщины (будь то случайно встреченная на улице парижанка – прохожая Бодлера, русская девушка Настенька, готовая сбежать от бабушки, хранительницы традиционных семейных ценностей, с первым встречным, жильцом-студентом или мечтателем у Достоевского, парижская гризетка Мари Роже и даже подразумеваемая королева из «Похищенного письма» По) настойчиво ассоциируется с явной или латентной проституцией, продажностью, причем зачастую вкупе с убийством. В рассказе По «Тайна Мари Роже» молоденькая парижская гризетка тоже живет со старушкой-матерью в собственном доме-пансионе, который сдается жильцам. Она необычайно хороша; работает недолгое время продавщицей в парфюмерной лавке, благодаря чему становится известной в своем квартале; исчезает загадочным образом на неделю, после чего бросает работу, продолжает жить с матерью, и у нее появляется жених. Потом она опять исчезает, и вскоре ее труп с синяками от пальцев на горле вылавливают в Сене рыбаки.

Скованный рамками романтической традиции, молодой Достоевский оставляет своих героев невинными, не приводит их к трагической развязке, которая словно вызревает в недрах этого болезненного повествования и после каторжного опыта автора реализуется в его последующих произведениях, возведших его на пьедестал национального гения. Но он рисует эпохальную картину призрачного города на болоте, заключенного волею одержимого идеей современности русского самодержца-реформатора в холодный и скучный гранит. Ирреальность, фантастичность, призрачность Петербурга давно являются составной частью петербургского мифа, транспозицией мечты в литературу. Населяя дневное пространство призраками, антропоморфными образами домов и перемещая центр повествования в сумерки, так называемую «белую ночь», когда город для рассказчика становится другим – пустынным, знакомым и понятным, так как в нем отсутствует толпа, автор превращает его в свой «каприз», то есть город невидимый, нереальный, такой же нереальный, как и Париж По, где тот ни разу не был, как старый Париж Бодлера, «которого больше нет»[177], который исчезает в гигантской перестройке, затеянной Османом. Все трое бьются над воссозданием города былого, прошедшего, несуществующего, но именно в силу своего небытия подстегивающего литературное воображение. Город-призрак, город-миф заражает своей призрачностью, фантасмагоричностью само творческое мышление, которое в свою очередь трансформирует городские реалии в причудливые (bizarre) образы, соединяющие в себе несоединимое: «звездное небо» и белую ночь, юную деву и продажную девку, американский громоотвод и орангутанга с опасной бритвой в ночном Париже, семь двойников Вечного жида, зловеще фланирующих навстречу поэту-фланеру. Этот город воплощает целую цивилизацию коллективной мечты, в нем ходят нереальные люди, они испытывают нереальные чувства, совершают нереальные поступки и рассказывают нереальные истории, которые последующие поколения критиков возводят в национальный литературный канон.

Список литературы

Гроссман Л.П. Поэтика Достоевского. М., 1925.

Достоевский Ф.М. Полное собрание сочинений: В 30 т. Л., 1972 – 1990.

Достоевский Ф.М. Полное собрание сочинений и писем: В 35 т. Т. 1. СПб., 2013.

Корний Ж. – Л. Пассаж-Бодлер // Шарль Бодлер & Вальтер Беньямин. Политика & Поэтика / Под ред. С.Л. Фокина. М., 2015.

Мочульский К. Достоевский. Жизнь и творчество. Paris, 1980.

Осипова Э.Ф. Загадки Эдгара По. Исследования и комментарии. СПб., 2004.

По Э.А. Полное собрание рассказов / Изд. подгот. А.А. Елистратова и А.Н. Николюкин. М., 1970.

Торранс Ф. «Евгения Гранде» Бальзака в переводе Достоевского: Взгляд западных исследователей / Пер. с франц. и дополнение примеч. С.А. Кибальника // Достоевский. Материалы и исследования. Т. 20. СПб., 2013.

Цейтлин А.Г. Становление реализма в русской литературе. М., 1965.

Эпиграмма и сатира. Из истории литературной борьбы XIX века / Сост. А. Островский. М.; Л., 1932. Т. II.

Якимович Т. Французский реалистический очерк 1830 – 1848 гг. М., 1963.

Barbey d’Aurevilly, Baudelaire Ch. Sur Edgar Poe / Éd. M. – C. Natta. Bruxelles, 1990.

Baudelaire Ch. Correspondance I / Éd. C. Pichois. Paris, 1973.

Baudelaire Ch. Œuvres complètes II / Éd. C. Pichois. Paris, 1976.

Baudelaire et Asselineau / Textes recueillis et commentés par J. Crepet et Cl. Pichois. Paris, 1953.

Bazin A. L’Époque sans nom, esquisses de Paris. 1830 – 1833. Paris, 1833. Vol. 2.

Benjamin W. Paris, capitale du XIX siècle. Le livre des Passages / Trad. J. Lacost. Paris, 2006.

Biron V. Balzac et Dostoïevsky // Balzac dans l’Empire russe / A. Klimoff (éd.). Paris, 1993.

Brix M. Baudelaire, «disciple» d’Edgar Poe?// Romantisme. 2003. № 122.

Compagnon А. Les Antimodernes. De Joseph de Maistre à Roland Barthes. Paris, 2005.

Delattre S. Les Douze heures noires. La nuit à Paris au XIXe siècle. Paris, 2000.

Ferrant A. Baudelaire juge de Baudelaire // Revue d’histoire littéraire de la France. T. 36 (1929).

Forgue E. – D. Études sur le roman anglais et américain. Les contes d’Edgar Poe // Revue des Deux Mondes. 15 octobre 1846.

Glinder A. Alphonse Karr (1808 – 1890) // La civilisation du journal. Une histoire de la presse française au XIX e siècle / Sous la dir. de D. Kalifa, Ph. Régnier, M. – È. Thérenty et A.Vaillant. Paris, 2011.

Huart L. Physiologie du flâneur. Paris, 1841.

Lecercle J. – J. Leçon du canon // Revue française d’études américaines. № 110. 2006.

Lemer J. Paris au gaz. Paris, 1861.

Lemonnier L. Edgar Poe et la critique française de 1845 à 1875. Paris, 1928.

Lemonnier L. Les traducteurs d’Edgar Poe en France de 1845 à 1875: Charles Baudelaire. Paris, 1928.

Les Français peints par eux-mêmes. Encyclopédie morale de dix-neuvième siècle. Paris, 1840 – 1842.

Les Français peints par eux-mêmes. Encyclopédie morale de dix-neuvième siècle publié par Léon Curmer / Ed. présenté et annoté par P. Brunel. Paris, 2003.

Loubier P. Le poète au labyrinthe. Ville, errance, écriture. Paris, 1998.

Lowler J. Edgar Poe et les poètes français. Paris, 1989.

Loxias. 2010. № 28. Poe et la traduction / Sous la dir. de N. Biagioli et O. Gannier. http://revel.unice.fr/loxias/index.html?id=5992.

Maistre J. de. Considérations sur la France. Londres, 1797.

Paris ou le Livre des Cent-et-un. 15 vol. Paris, 1831 – 1834. Vol. 6.

Poe E.A. Contes, essais, poèmes / Ed. C. Richard. Paris, 1989.

Poe E.A. The Collected Works of Edgar Allan Poe / Ed. T.O. Mabbott. Cambridge, 1978. Vol. II.

Preiss N. Les Physiologies en France au XIX siècle. Etude historique, littéraire et stylistique. Mont-de-Marsan, 1999.

Prévost J. Baudelaire. Essai sur l’inspiration poétique. Paris, 1953.

Rieger D. «Ce qu’on voit dans les rues de Paris»: marginalités sociales et regards bourgeois // Romantisme. 1988. № 59.

Robb G. Baudelaire lecteur de Balzac. Paris, 1988.

Saintе-Beuve Ch. Causeries du lundi. T. 2. Paris, 1850.

Sainte-Beuve Ch. De la littérature industrielle // La Revue des Deux Mondes. 15 septembre 1839. T. 19.

Scènes de la vie privée et publique des animaux. Etudes des mœurs contemporaines / Sous la dir. de P. – J. Stahl. Paris, 1840.

Stiénon V. La littérature des Physiologies. Sociopoétique d’un genre panoramique (1830 – 1845). Paris, 2012.

Stiénon V. Le canon littéraire au crible des physiologies // Revue d’histoire littéraire de la France. 2014. № 1 (vol. 114).

Причудливое По, причудливое Бодлера и фантастическое Достоевского: современная жизнь и недостоверности разума

Анн Пино

Эдгар По, Шарль Бодлер, Федор Михайлович Достоевский – три человека, три личности, три «нации», даже три «континента». И – несмотря на очевидные различия, несмотря на столь разные и столь сложные творческие маршруты – три автора, объединенные некоей «филиацией», где Бодлер (поэт и переводчик) служит связующим звеном. Разумеется, направленность «этой родственной связи» прежде всего эстетическая: под пером Бодлера встречаются формулы, за которыми можно расслышать отзвуки размышлений По[178]; Достоевский, со своей стороны, любуется тем, что называет внешней фантастичностью[179] американского писателя[180]; но то, что их сближает, как нам кажется (особенно в случае Достоевского), происходит именно от «братства»[181], иначе говоря, скорее от «слияния», нежели от «влияния», которое мы хотели бы здесь «сличить и озвучить»[182].

Да, национальные гении, но еще и гениальные поэты всечеловечества, «писатели», а не «литераторы», являясь в этом отношении людьми XIX века, По, Бодлер и Достоевский действительно принадлежали времени, когда произошла радикальная трансформация мира и был учрежден новый способ жизни в обществе. Три писателя жили в век «прогресса», обитали в больших городах, где жизнь представляет собой визитную карточку человека, идущего в ногу с новой действительностью.

Проницательность и оригинальность взгляда на современность, равно как поэтическая интуиция, позволили им открыть в своем веке некие парадоксальные грани, исследовать парадоксы модернитета, экспериментировать с ними. Экстравагантность и эксцентричность, безобразие и новая поэтичность, глупость и гениальность, глубокие страдания и ничтожные радости – все эти аспекты жизни сходятся и пересекаются в больших городах. Чарующий и чудовищный, громадный город – это также средоточие жизни в толпе, и если поэт способен различать в составляющих эту толпу человеческих лицах особые черты, характеризующие того или иного прохожего, то и толпа может стать убежищем тому, кто не умеет или не может более выносить свое одиночество.

Вбирая в себя эти парадоксальные воззрения, сосредотачиваясь на них в создаваемых произведениях, По, Бодлер, Достоевский ставили в своем творчестве – разумеется, с определенными вариантами в подходе – проблему чужестранности. В «причудливой игре света»[183] рассказчик «Человека толпы» По всматривается в дьявольскую сущность странного и чуждого старика; «Ангел причудливого» – переводит Бодлер заглавие рассказа По, названного в оригинале «The Angel of the Odd» («Ангел необъяснимого» в русском переводе И.М. Бернштейн), делая упор на позитивность понятия «odd»; Достоевский полагает, что речь идет о «фантастическом». Бесспорно, что три эти слова означают не одно и то же для наших трех авторов (и в дальнейшем мы попытаемся определить, что́ означает для них каждое из этих слов). Однако ряд текстов писателей, в особенности тех, повествование которых разворачивается в городских декорациях, предполагают решение одного общего вопроса – одновременно и психологического, и метафизического (не обязательно религиозного).

Действительно, причудливое и фантастическое представляют в рассудочной и обыденной жизни современного человека следы того, что уклоняется в какой-то части человеческого существа от неумолимых стечений обстоятельств обыденного мира и категорий сознающего разума. Как в отношении самого человека, так и в отношении к другому, толпе, одиночеству или же способу вопрошать реальность, знание и науку причудливое и фантастичное являются манифестацией человеческой индивидуальности, его свободы, его сознания: слова эти свидетельствуют о явлении бесконечности; соотносясь с безумием или гениальностью, данные категории обеспечивают нам доступ в глубины человеческой души. Именно с этой точки зрения – на причудливое и фантастическое, а также на соотношение этих категорий с реальным – нам бы хотелось рассмотреть здесь ряд текстов По, Бодлера и Достоевского.

Сколь бы различными ни были творческие маршруты и отдельные детали биографии По, Бодлера и Достоевского, сколь бы разными ни были Америка, Франция и Россия середины XIX века, необходимо понимать, что, хотя не было еще принято говорить об «униформизации» и тем более о «глобализации», три писателя жили в эру современности, модернитета, модерности. Они наследовали литературе романтизма, которую пытались превзойти, испытали на себе стремительное развитие техники и идеологии прогресса – прогресса материального и социального, но также прогресса человеческого. Вместе с тем три писателя пытались протестовать в своих идеях, эстетике, собственно в творчестве против той идеологии, где упор делался на всемогущество человека, который способен постоянно превосходить самого себя и в конечном счете может возомнить себя царем мироздания, новым божеством.

Возможно, Бодлер не особенно интересовался современными науками, равно как и Достоевский, несмотря на инженерное образование, никогда не обнаруживал большого любопытства к современным научным открытиям, которые зачастую становились символами прогресса (или идеи прогресса); правда, с По дело обстояло иначе, но тем не менее интерес к современным наукам не привел американского писателя к вере в прогресс.

«Эврика» – вслед за другими текстами, среди которых выделяется линия, идущая от «Аль Аараафа» к рассказам зрелой поры[184], – свидетельствует о внимании, знании и глубоком понимании автором новейших достижений науки, астрономии и философии. В них он черпал элементы своего метода, против них выдвигал возражения, высказывал о них догадки, сооружая интеллектуальное здание, где ему предстояло собрать воедино все свои идеи, предложив в конечном итоге концепцию абсолютного единства Вселенной. Это было такое видение мира, до которого человек доходит только после смерти, хотя поэт, используя исключительную способность своего воображения[185], способен приблизиться к нему через откровение или интуицию.

При всем своем интересе к науке По никогда не считал ее абсолютом, божеством; наоборот, он постоянно указывал, что «счастье не в знании, а в его приобретении!» «Познать навсегда значит узнать вечное блаженство, но всезнание стало бы демоническим проклятием»[186]. По мнению По, в стремлении к абсолютному знанию проявляется гордость духа и человеческое безумие (hubris), и, соответственно, необходимо расслышать «в мистической притче древа познания и его запретном плоде, приводящем к смерти, ясное предупреждение, что знание не есть благо для человека при несовершеннолетии его души»[187]. Таким образом, проблематика По заключается не в науках как таковых, а в том, что́ они могут значить для интеллектуальной позиции современного человека, который, подчиняясь «грубому математическому разуму схоластики»[188], отделяет себя одновременно и от «чувствования» в паскалевском смысле, и от «вкуса»: возомнив себя Прометеем, преисполненным гордыни и высокомерия, он начинает «красоваться и ощущать себя Богом»[189]. Убедившись в «верности слова Прогресс» – то есть, в сущности, в перформативном значении этого слова, – современный человек хочет «контролировать естественные законы природы», вместо того чтобы «позволять себе им следовать, – именно так он готовит себе ад».

Ход рассуждений Бодлера почти такой же, однако основания его несколько отличны; они в целом менее продуманны и слабее аргументированы в сравнении с выкладками По. И если любознательность Бодлера в области литературы, философии, эстетики поистине безгранична и со временем лишь усиливается, то интерес поэта к научному знанию или к техническим нововведениям эпохи практически ничтожен и чаще всего выражается только в едкой критике. Под влиянием Жозефа де Местра и По (которых он открывает для себя почти одновременно[190]) Бодлер часто выступает с желчными диатрибами против прогресса, например в статье «Всемирная выставка (1855)»:

Спросите у любого добропорядочного француза, который каждый день читает газету в кафе, что он думает о прогрессе, и он ответит, что это пар, электричество и газовое освещение – чудеса неизвестные римлянам, и что эти открытия в полной мере свидетельствуют о нашем превосходстве над древними; какие сумерки царят в несчастном мозге, сколько вещей плана материального и плана духовного в нем столь причудливо перемешались. Несчастный человек настолько американизирован философами-зоократами и промышленниками, что утратил всякое понимание различий, которые характеризуют явления мира физического и морального, естественного и сверхъестественного… Я оставляю в стороне вопрос о том, не рискует ли неограниченный прогресс, непрерывно угождая человечеству и изнеживая его, обернуться в результате самой изощренной и жестокой его пыткой. Постоянно отрицая свои собственные достижения, не обратится ли прогресс в некое непрерывно возобновляемое самоубийство? Замкнутая в огненном кольце божественной логики, способная порождать лишь вечное отчаяние, не уподобится ли эта вечная и ненасытная жажда скорпиону, жалящему самого себя смертоносным хвостом?[191]

В отличие от По Бодлер не прибегает к библейскому образу древа познания, но в современном развитии наук, в использовании их достижений в повседневной жизни он видит прежде всего как ослабление человеческой природы, головокружение от успехов прогресса, заставляющего верить в собственную безграничность, так и в особенности то же безумие (hubris), которое По обнаруживал в жажде познания, в этой гордыне, что заключает человека в смертоносную грезу быть Богом на месте Бога и царствовать над творением и природой. Бодлер видит здесь ту же силу разочарования и разрушения, которую По выявлял в падении своих прометеевских персонажей.

Достоевский, который, как мы уже говорили, имел лишь отдаленное отношение к науке, воспринимает прогресс скорее в строго социальном плане. Что не мешает, как мы полагаем, сравнивать его в этом отношении с По и Бодлером, ибо, каким бы ни был тот аспект прогресса, на котором тогда, в XIX веке, ставился акцент, речь все равно идет о той же самой идее и она все равно выражает то же самое горделивое стремление к освобождению человека.

Бывший фурьерист и член кружка Петрашевского, Достоевский в молодости был увлечен идеями западного социализма и либерализма, он вовсе не отвергал ни прогресс, ни идею прогресса. Приговоренный к каторге за участие в революционном кружке Петрашевского и за публичное чтение в нем знаменитого письма Белинского к Гоголю[192], Достоевский открывает в своих испытаниях то лицо человеческой природы, которого он не замечал в социалистической молодости. В силу известного «перерождения убеждений» и возвращения к христианской вере он изменяет взгляды на человека и его предназначение. С тех пор образ Христа становится той основой, с которой неразрывно связана мысль Достоевского, а лицо антихриста видится ему в социализме и во всех учениях, защищающих идею прогресса.

Все творчество Достоевского от «Записок из подполья» и «Преступления и наказания» до «Братьев Карамазовых» свидетельствует об этих идеях; прослеживаются они также и в его письмах. Так, в одном из писем 1876 г. он приводит диалог Дьявола с Христом (который получит развитие в «Великом Инквизиторе»), здесь же его и комментируя:

«Повели же и впредь, чтоб земля рождала без труда, научи людей такой науке или научи их такому порядку, чтоб жизнь их была впредь обеспечена. Неужто не веришь, что главнейший порок и беды человека произошли от голоду, холоду, нищеты и из всевозможной борьбы за существование». Вот первая идея, которую задал злой дух Христу. Согласитесь, что с ней трудно справиться. Нынешний социализм в Европе, да и у нас, везде устраняет Христа и хлопочет прежде всего о хлебе, призывает науку и утверждает, что причиною всех бедствий человеческих одно – нищета, борьба за существование, «среда заела». На это Христос отвечал: «Не одним хлебом бывает жив человек», – то есть сказал аксиому и о духовном происхождении человека. Дьяволова идея могла подходить только человеку-скоту, Христос же знал, что хлебом одним не оживишь человека. Если притом не будет жизни духовной, идеала Красоты, то затоскует человек, с ума сойдет, себя убьет или пустится в языческие фантазии[193].

Не приходится отрицать, что между концепцией божественного По и Бодлера и религией Достоевского существует огромное расхождение; тем не менее мы полагаем, что само упоминание в процитированном фрагменте «науки» как лекарства от всех болезней человечества позволяет ввести идею Достоевского в перспективу идей По и Бодлера, в то же время позволяя более наглядно продемонстрировать духовный (или даже религиозный) аспект критики прогресса, которую мы рассмотрели у По и Бодлера. Принимая во внимание контекст творчества Достоевского и тех нескольких строчек, что мы процитировали выше, можно утверждать, что «человек-скот» сменил человека-Прометея; однако ему суждены те же разочарования и тот же упадок. К тому же, несмотря на то что писатели рассматривают эти вещи почти противоположными способами, Достоевский, как и По, ставит здесь вопрос Красоты. Для американского поэта красота является атрибутом Бога и его совершенства: поэт мог ее видеть благодаря силе чистого воображения, и благодаря искусству ему доводилось в какой-то мере этот аспект воссоздавать; у Достоевского Красота, безусловно, также является атрибутом Бога, однако она воплощена в Христе, и видение ее – не привилегия поэта; напротив, Красота даруется каждому человеку, верующему в Христа; зато она требует смирения – как для простого человека, так и для поэта.

Итак, По, Бодлер и Достоевский, используя, несомненно, различные подходы и способы, утверждают: желание достичь (с помощью человеческого разума, науки и технического прогресса или же определенной социальной системы) абсолютного познания вселенной или абсолютной власти над случайностями человеческой жизни свидетельствует о сумасшествии похитителя огня, человека-Прометея, который сбивает людей с пути и грозит им уничтожением (интеллектуальным, психологическим, моральным или духовным).

В век индустриализации и прогресса, которым был век XIX, города неизбежно развивались по-новому; из истории нам известно об этом быстром развитии, о блеске и нищете, о дорогих кварталах и тяжких трудах. Ввиду того, что современные города являют самую очевидную материальную форму экономического и социального развития нового времени, равно как и форму изменения отношения человека к природе и пространству, а также потому, что они представляют собой исключительное в своем роде место сосредоточения людей и, как ни парадоксально, место абсолютного одиночества, они, эти большие современные города, образуют в творчестве По, Бодлера и Достоевского (впрочем, как и у многих других писателей, зачастую по иным причинам) особое поэтическое пространство, которое каждый из них выстраивает и оценивает в свойственной ему манере.

Отвлекаясь от хронологической последовательности, мы начнем на этот раз с Бодлера, так как именно он создал «поэтически» положительный образ большого современного города. Не приходится сомневаться, что мир Бодлера – это почти исключительно и в высшей степени мир Парижа, воплощение современного урбанизма. Если природа в нем изредка и появляется, то это природа полностью воображаемая или аллегорическая: Храм в «Соответствиях», широкие портики, «расцвеченные морским солнцем», в «Предсуществовании» или же «солнце, утонувшее в собственной крови» в «Гармонии вечера» – в «Цветах Зла» нет места деревенской или провинциальной жизни. Инстинктивное и спонтанное тяготение Бодлера к Парижу сохранялось на протяжении всего его творческого пути, более того, оно только усиливалось по мере того, как поэт воспринимал и все лучше осознавал поэтический потенциал большого города[194]:

В дебрях старых столиц, на панелях, бульварах,

Где во всем, даже в мерзком, есть некий магнит,

Мир прелестных существ, одиноких и старых,

Любопытство мое роковое манит[195].

Или еще:

Мир фантомов! Людской муравейник Парижа!

Даже днем осаждают вас призраки тут,

И, как в узких каналах пахучая жижа,

Тайны, тайны по всем закоулкам ползут![196]

В этих стихах ощутимо влияние Бальзака; Бодлер, как и его старший собрат по перу, понял, что истинная парижская поэзия – поэзия контрастов. Воображение Бодлера – это «самая научная из способностей, так как лишь оно одно понимает универсальную аналогию или, как это называет мистическая религия, соответствия»[197]; воображение чудесным образом разворачивается в пространстве контраста и посему как нельзя лучше обнаруживает современность, или модернитет, большого города.

«Парижская жизнь плодотворна для поэтических и чудесных сюжетов. Здесь чудесное нас окутывает и подпитывает, это как атмосфера; но мы его не видим»[198], – пишет Бодлер задолго до того, как пробил час «Парижских картин» и «Сплина Парижа». Париж Бодлера – это город контрастов, где соприкасаются необычайное и банальное; это город «прохожей», но также город нищих, проституток, развратников: «каких только странностей не встретишь в большом городе, если умеешь бродить по нему и наблюдать? Жизнь кишит невинными чудовищами»[199], – пишет Бодлер в поэме в прозе «Мадемуазель Бистури».

«Невинные чудовища» большого современного города – это городские сумасшедшие, безумцы и безумицы, сжалиться над которыми поэт просит Владыку; вместе с тем эти персонажи являют собой – в ужасающем, но и страшно поэтическом виде – ту самую переходность, через которую поэт определяет современность[200] и которая служит основанием всей парижской поэзии Бодлера.

Иными словами, Бодлер не был слеп к истинным драмам столицы, где ему самому довелось столько страдать. Он видел и нищету богатых кварталов, и более глубокие страдания города: одного названия книги «Сплин Парижа» достаточно, чтобы в этом убедиться[201]. Тем не менее, несмотря на понимание истинных драм, которые разыгрываются в Париже, несмотря на неприятие многих явлений современного мира, поэт любит город, потому что в нем заключена мощная поэтическая сила.

По также это осознает, хотя в мире его рассказов большой город встречается намного реже; это, впрочем, позволяет нам предположить, что если американский писатель выбирает для повествования городские декорации, то эта деталь может иметь особое значение.

Среди нескольких примеров, которые здесь можно было бы вспомнить, нам хочется остановиться на «Человеке толпы»: мощно выстроенный рассказ поражает воображение читателя, доводя его до состояния ужаса; при этом ничто в повествовании не снимает постоянно растущего напряжения. Очевидно, что все здесь имеет значение: декорации большого современного города; местоположение рассказчика (он сидит в кофейне, погруженный в «созерцание улицы», и затем поддается соблазну последовать за странным незнакомцем); извивы улиц и изломы площадей; уличные фонари, яркость которых зависит от времени дня и погоды; количество прохожих, меняющееся в зависимости от места и часа, и особенно их «классифицируемый» характер, о котором автор много говорит и который сразу и резко выделяет «человека толпы» в его несообразном костюме (грязное, но хорошего качества белье; рваное, купленное по случаю пальто, скрывающее при этом кинжал и алмаз). Однако этот человек – который не переносит одиночества, степень тревоги которого обратно пропорциональна плотности толпы, который находится посреди бурлящей толпы – представляет собой существо уединенное и уединяющееся; он, похоже, без всякого принуждения следует строго по своему пути в погоне за толпой, в которую можно погрузиться, не имея возможности в ней раствориться. Из этого следует, что такая фигура может существовать только в большом городе.

По видит в нем «…прообраз и воплощение тягчайших преступлений». И продолжает: «Он не может остаться наедине с самим собой. Это человек толпы»[202]. Синтаксическая фрагментация, в которой работает паратаксис, исключающий эксплицитную подчиненность, обязывает нас – и одновременно разрешает нам – более внимательно отнестись к тексту и попытаться раскрыть в нем загадочные эллипсы. Так как каждая деталь у По значима, особенно в этом рассказе, построенном наподобие поглощающего нас взгляда циклопа, некоторые из них дают нам основание взглянуть на «человека толпы» как на преступника. В то же время очевидно, что фраза из Лабрюйера, которую По выбрал в качестве эпиграфа («Ужасное несчастье – не иметь возможности остаться наедине с самим собой»[203]), приобретает здесь более глубокий смысл: в ней подчеркивается, что контекст современного города недостаточен для того, чтобы объяснить, почему человек не может вынести одиночества. Человек, который не может оставаться в одиночестве и в то же время одинок в самой тесной толпе, – это человек, вырвавший себя из метафизической и духовной почвы, где он некогда существовал. Разумеется, в этом комментарии затрагиваются не только смыслы собственно христианского учения (активное переосмысление которого имеет место в текстах Бодлера и Достоевского), но не приходится отрицать, что в творчестве По присутствует сущностно метафизическое измерение, где человек, будучи созданием божественной воли, принадлежит Творению, его превосходящему, с которым, однако, он может существовать в относительном единстве (достигаемом только после смерти)[204]. Человек толпы, который не может быть один и который, однако, всегда отделен в толпе от других людей, предстает, таким образом, человеком, который вследствие преступления или из-за высокомерия оторвал себя от корней.

На последних страницах своего короткого рассказа По дважды использует существительное «wanderer» (бродяга), которое может перекликаться с фигурой Wandering Jew (Вечного жида). Очевидно, что эта легенда, ставшая подлинным литературным мифом, на литературу США глубокого влияния не оказала, тогда как европейская литература оказалась к ней исключительно внимательной. Тем не менее Новому Свету легенда была известна[205], и можно думать, что был с ней знаком и По[206]. Так или иначе, но образ вечного бродяги, проступающий в чертах человека толпы, несколько усиливает образ «обескоренного человека» – еще один поэтический топос, где сходятся По, Бодлер, Достоевский.

Наконец, если следовать общепринятой интерпретации, согласно которой в человеке толпы можно увидеть двойника рассказчика, хотя последний этого никак не признаёт[207], напрашивается предположение, что По хочет сказать, будто современный город, являясь символом развития науки, техники и идеологии прогресса, оказывается также местом, где люди могут «отказаться от условий человеческого существования и не признавать экзистенциальную реальность падения человека»[208]: здесь человеку может показаться, что он ускользнул от самого себя, убежал от суждений собственной души, равно как от различения добра и зла. Однако если подобные люди могут существовать во все времена, то новые времена способствуют распространению такого человеческого типа в гораздо большей степени, ибо современная жизнь, жизнь больших современных городов заставляет его жить в ускоренных темпах; а кроме того, каждодневные научные изобретения и технические инновации «упрощают» жизнь, отвлекая человека, как и повседневная суета, от самого себя: они занимают ум, сознание и душу пустяками, сбивающими его с собственного пути.

В отличие от художественного мира По, в литературном мире Достоевского город присутствует постоянно и Санкт-Петербург является его истинным «царством»; но тем не менее отношение русского романиста к этому городу и другим городам перекликается, на наш взгляд, с той урбанистической установкой, которую мы обнаружили у По. Действительно, еще в эпоху «Бедных людей» Достоевский писал:

Тогда в характерах, жадных деятельности, жадных непосредственной жизни, жадных действительности, но слабых, женственных, нежных, мало-помалу зарождается то, что называют мечтательностию, и человек делается наконец не человеком, а каким-то странным существом среднего рода – мечтателем. А знаете ли, что такое мечтатель, господа? Это кошмар петербургский, это олицетворенный грех, это трагедия, безмолвная, таинственная, угрюмая, дикая, со всеми неистовыми ужасами, со всеми катастрофами, перипетиями, завязками и развязками…[209].

Таким образом, Достоевский очень рано осознал разрушительную власть современного города и той жизни, которую человек может себе в нем устроить. Писатель, разумеется, говорит о Петербурге, но вместе с тем он объясняет, что не только болота и вездесущая вода (равно как и ремонтные работы) делают атмосферу смертоносной: «гнилость» города определяется душевным состоянием людей этого места и этого времени – тех, кого Достоевский называет «мечтателями» и чья «мечта», как нам представляется, не очень далека от тех иллюзий и галлюцинаций – «fancy», – которые По неустанно отличает от истинного творческого воображения. Действительно, «fancy» не имеет ничего общего с созидательным воображением поэта: речь идет скорее о том, что является одновременно развращенным воображением и «дурным сном»; о «скудоумии существования, которое препятствует полноценному развитию человека»[210], – как было сказано о персонажах другого великого романиста-христианина.

У Достоевского все время прослеживается неустранимая связь между жизнью современного города и духовной «размягченностью» современного человека, который всегда готов поддаться соблазну мечтательности, всегда оторванной от действительности. В одном позднем тексте – скорее несколько «догматическом», что, к сожалению, характерно для многих текстов из «Дневника писателя», – Достоевский объясняет: поскольку человечество родилось в «Саду», именно в саду оно сможет возродиться; и затем уточняет:

Если хотите всю мою мысль, то, по-моему, дети, настоящие то есть дети, то есть дети людей, должны родиться на земле, а не на мостовой….В земле, в почве есть нечто сакраментальное. Если хотите переродить человечество к лучшему, почти что из зверей поделать людей, то наделите их землею – и достигнете цели[211].

Лишенный почвы (само слово «почва» на русском языке предполагает идею укорененности), оторванный от корней или, если воспользоваться известной мифологемой американской культуры, «унесенный ветром» и потерянный на мостовых больших городов, современный человек утрачивает чувство реальности, его воображение самоуничтожается вместо того, чтобы укореняться в реальности и развиваться до бесконечности.

Хорошо известно, что в «Человеке толпы» задействована тема двойника, которая, естественно, возвращает нас к Достоевскому. И можно думать, что городской рассказ По действительно заключает в себе некие мотивы, связывающие его с «Преступлением и наказанием» – первым из «великих романов», в котором русский писатель стал целенаправленно развивать тему взаимного влияния современного города (места скученности и одиночества) и современного человека, оторвавшегося от живых корней и живущего в соответствии со своим «резонирующим умом».

Раскольников, который, коротко говоря, хочет стать Цезарем, Наполеоном или – никем, безусловно, имеет собственную теорию, но Достоевский напоминает нам, что в этом прометеевском персонаже сосредоточена целая философская традиция, утверждавшая и независимость, и всемогущество человека. Вместе с тем можно сказать, что Раскольников Достоевского гениально воплощает собой одну идею По из «Беседы Моноса и Уны»: «Как можно было предположить, исходя из причины его расстройства, его заразила страсть к системе и абстракции. Он запутался в обобщениях»[212].

Раскольников действительно запутался в обобщениях и деталях – просто потому, что видение мира и человека, на котором основывалась его теория, было по своей сути ошибочным, извращенным, перверсивным. Однако для этого «одержимого» («одержимого» прежде всего в том смысле, который придавал этому слову Достоевский: «одержимого идеей», неспособного открыть «всю красоту реального» и тем более укоренить в нем собственную идею) петербургское пространство становится одновременно и грезой, и кошмаром. Хотя ему случается запираться в своей комнате-шкафу в те моменты, когда тревога становится совсем невыносимой, персонаж Достоевского, подобно человеку толпы, постоянно бродит по улицам Петербурга, по оживленному торговыми рядами кварталу Апраксина двора: он действительно как будто не в состоянии оставаться наедине с собой и со своей идеей, испытывая потребность в чьем-нибудь присутствии; и в то же время не может выносить присутствия других людей дольше нескольких минут. И большой город этому способствует – ведь именно он выступает одновременно и символом изменения мира, и идеальным местом, где гордый интеллектуал может развивать свои смертоносные умозаключения, столь же опасные, сколь опасны некоторые «knowledge» и «fancy» По.

Наши размышления о современном мире и об одном из самых эмблематических его пространств – о большом городе – подводят нас наконец к вопросу о «странности» и «чужестранности». Его мы попытаемся прояснить в дальнейшем изложении: в семантическом ореоле этого понятия, как мы полагаем, три наши автора встречаются как нельзя более определенно, правда давая ему различные имена: «причудливое», «чужестранное» или «фантастическое».

У Достоевского это пространство большого города, мир, лишенный морали, где человек, оторванный от родной питательной почвы, все время уступает соблазнам «hubris», «fancy» или резонирующего ума, является весьма благоприятным местом для возникновения того, что сам он именует «фантастическим» и что не имеет ничего общего с фантастическим Гофмана – хотя Достоевский и восхищается этим автором. Напротив, несмотря на сдержанное суждение о По как о поэте, Достоевский действительно открывает в американском писателе фантастическую стихию, в которой автор, «допустив это [неестественное] событие, во всем остальном совершенно верен действительности»[213]. Это не может не напомнить некоторые приемы самого Достоевского. В знаменитом письме к Н.Н. Страхову он объяснял:

У меня свой особенный взгляд на действительность (в искусстве), и то, что большинство называет почти фантастическим и исключительным, то для меня иногда составляет самую сущность действительного. Обыденность явлений и казенный взгляд на них, по-моему, не есть еще реализм, а даже напротив. В каждом нумере газет Вы встречаете отчет о самых действительных фактах и о самых мудреных. Для писателей наших они фантастичны; да они и не занимаются ими; а между тем они действительность, потому что они факты… Неужели фантастичный мой «Идиот» не есть действительность, да еще самая обыденная! Да именно теперь-то и должны быть такие характеры в наших оторванных от земли слоях общества – слоях, которые в действительности становятся фантастичными[214].

Для Достоевского фантастическое заключается не в понимании того, что «наименее общие» факты абсолютно реальны, а в осознании исключительности некоторых людей и событий, что не соответствуют той «рациональной» идее, которую формируют для себя люди, исходя из того, какой «должна» быть реальность, и не понимая, что все они движимы внутренней необходимостью, не поддающейся логике или разуму, но не ускользающей от порядка мира и реальности. Реализм, претендующий на то, чтобы заниматься только повседневной и «логической» реальностью вещей, как раз и является фантастическим – в том смысле, что он останавливается на поверхности реального, забывая искать глубокий смысл в событиях и существованиях.

По мнению Достоевского, реальность становится причудливой, странной, чуждой и фантастической из-за резкого разрыва человека с собственными корнями – это так называемая пространственная обескоренность, являющаяся внешним знаком обескоренности метафизической. Такой разрыв все время грозит человеку безумием, но оно способно также ослепить (или сделать близоруким, согласно метафорике рассказа По «Очки») тех, кто рассматривает реальность, не заходя за внешние рамки видимостей, а также и тех, кто именует фантастическим не что иное, как явление в реальности духовной драмы человека.

Представляется, что это «фантастическое» Достоевского не так уж далеко от того, что русский романист называет (возможно, слишком быстро, как и вся критическая традиция того времени) «фантастическим» у По. Однако в этом «фантастическом» так мало «фантастического» – если придерживаться узуальной литературоведческой терминологии, – что, по нашему мнению, можно было бы поискать у самого По какое-то другое слово для обозначения не только природы его искусства, но и той беспокойной странности, которая время от времени проявляется в его текстах.

Можно думать, что это понятие есть в рассказе «The Angel of the Odd» («Ангел необъяснимого») – в том значении английского слова «odd», которое, как уже было сказано, Бодлер усиливает в своем переводе, используя субстантивированное прилагательное «le Bizarre» («причудливое»). Мы полагаем, что в этом рассказе (где «фантастическое» имеет меньшую силу в сравнении с другими текстами) за видимой буффонадой и экстравагантностью ситуации, за постоянно сказывающимся юмором, за очевидной сатирой, направленной и на религию прогресса, и на склонность теоретиков-спиритуалистов к использованию абсолютно непонятного языка, у По скрыты гораздо более глубокие и серьезные идеи. С первых строк чрезмерная элегантность, самомнение, а также опьянение рассказчика заставляют нас воспринимать его как внутренне пустого и бессодержательного человека: он просто пытается заполнить свое существование скучным чтением, беспричинным гневом, алкоголем и изысканными блюдами. Однако ему не удается наделить себя жизненностью и содержательностью; любопытно, что его резкое неприятие «необъяснимых событий» перекликается с теми упреками, которые Достоевский адресовал «авторам-реалистам», говоря об их невнимании к фантастическому в действительности. Наконец, сколь бы смехотворным и карикатурным ни выглядел «ангел причудливого», необходимо учитывать, что каждый эпизод предстает как греза, как видение (возникающее, очевидно, в состоянии опьянения). Это позволяет нам предположить, что «ангел» (он немного похож на рассказчика и, когда не пьет сам, щедро наливает ему киршвассер) представляет идею морального и метафизического падения человека, который потерял не только всякое чувство собственного достоинства, но и чувство прекрасного, гармонии и, самое главное, бесконечности. Это как проявление в заснувшем сознании той части человека, через которую он связан с бесконечностью и которую порожденные алкоголем или «резонирующим» умом иллюзии отвергают или попросту не признают.

Таким образом, не будет сильным преувеличением сказать, что необъяснимое (или причудливое) у По имеет нечто общее с фантастическим у Достоевского. Ангел причудливого предстает гротескной фигурой, однако это не мешает ему быть также «ангелом-вестником» необъяснимого (ведь остальные – это вестники Бога). Более того, можно утверждать, что причудливое (а с этим понятием сталкиваются почти все персонажи у По, хотя оно не всегда так названо) – это то, что является в сознании и что, будучи недоступным для стерильной мысли, определяется как «необъяснимая» связь человека с бесконечным.

Можно было бы подумать, что представленное выше отношение Бодлера к городу в том, что касается его странности (или фантастичности, или необъяснимости), резко отличается от отношения Достоевского и По к урбанистическим пространствам, но на самом деле все не так просто.

Для начала подчеркнем, что слово «причудливый» постоянно выходит из-под пера Бодлера в работах по художественной критике. И хотя в таком контексте это слово часто имеет обычное и распространенное значение («что-то странное»), оно также может приобретать – когда необходимо дать определение самому искусству или красоте – особенное значение, отличающееся абсолютно позитивными коннотациями.

Это можно увидеть, например, в тексте, посвященном «Всемирной выставке» (1855), который мы уже цитировали, освещая идею прогресса в творчестве Бодлера. В разделе под названием «Метод критики. О современном понимании прогресса применительно к изобразительному искусству» поэт пытается дать определение прекрасному и выступает как против ««присяжных критиков», подобных тирану-мандарину (как он пишет, «все время вызывающему во мне представление о нечестивце, который тщится занять место Бога»), так и против «высокомерных софистов, которые почерпнули все свои знания из книг». После чего поэт-критик замечает:

Прекрасное всегда причудливо. Я отнюдь не хочу сказать, что причудливость его надуманна, хладнокровно причудлива, ибо в этом случае оно оказалось бы чудовищем, находящимся вне русла жизни. Я хочу сказать, что в Прекрасном всегда присутствует немного причудливости, наивной, невольной, бессознательной, она-то и служит главной приметой Прекрасного….Эта доза причудливости… образует и определяет индивидуальность, без которой нет красоты[215].

Помимо установленных критикой схождений этого фрагмента с текстом «Лигейи»[216], перевод которой был опубликован Бодлером примерно в то же время, что и статья о Всемирной выставке, следует обратить внимание на то, что приведенная формулировка свидетельствует о глубокой продуманности этого понятия в эстетической системе поэта. Если допустить, что «присяжные критики» – это нечестивцы, желающие заполучить место Бога, и если они при этом занимаются искусством, теоретически и абстрактно им интересуются, исходя только из здравого смысла и заимствованной, неоригинальной науки, то причудливость, напротив, предстает как исключительное в своем роде выражение оригинальности, подлинности в искусстве. Иными словами, речь идет об индивидуальности человеческой личности, о способности человека к восприятию, чувствованию, а также о той способности, что позволяет работать в творчестве человеческой интуиции и воображению (воображение здесь не имеет ничего общего с «fancy»).

Следовательно, то, что Бодлер называет «причудливым», есть не что иное, как выражение личности, а личность у Бодлера всегда связана с Богом, с миром метафизическим и духовным. Поэтому его «причудливость» можно считать – как у По или Достоевского – проявлением в жизни, особенно в истинном художественном творении, нерационального измерения бытия, манифестацией той бесконечности, что ведет к человеку.

Таким образом, в трех различных мирах, при использовании таких различных литературных жанров, как рассказ, поэма и роман, По, Достоевский и Бодлер постоянно вводят (а порой и погружают) нас в глубины человеческого сердца, в то пространство, где «дьявол с богом борется, а поле битвы – сердца людей»[217]. В нудной и «логичной» жизни современного человека, а также в его безрассудствах, в которых он рискует погибнуть, если попытается объективировать мир или творение, они нам все время приоткрывают то, что человек, по меньшей мере некая доля человека, всегда уклоняется от неумолимых обстоятельств чувственного мира и сознающего разума.

Очевидно, что каждый из трех наших авторов выразил что-то от «национального гения» своей литературы и культуры. Вместе с тем справедливо будет сказать, что все трое являются гениальными поэтами всечеловечества – и не только потому, что сегодня, равно как и раньше (точнее, сегодня гораздо в большей мере, чем раньше), человечество чествует их таланты, но и потому, что они писали (а стало быть, думали и творили) не только для своего «сегодня», но и для будущих времен и поколений. Возможно, следует сказать так: думая в своем времени, определяя свои идеи и свое поэтическое искусство в зависимости от того мира, в котором они существовали и продолжением которого является наш сегодняшний мир, они ставили под вопрос (в свое время и – заведомо – в наше) моральные, интеллектуальные и этические основания, на которых был построен мир, в котором мы сегодня живем.

Ни один из них не смог уверовать в реализм (и тем более не смог принять его эстетически!), однако все трое обладали обостренным чувством реального, того реального, в толщах которого залегает сюрнатуральное. Наконец, следует добавить: если слово По, слово Бодлера и слово Достоевского звучат до сих пор (возможно, как никогда раньше, во всяком случае, как никогда звучно), то причина этого в том, что, будучи критиками своего времени, они были прежде всего творцами, обнаруживая в самом своем творчестве, что воображение – «царица способностей» – это не проекция вне реальности, а, наоборот, погружение в реальность вплоть до того ее сокровенного ядра, где она открывается навстречу бесконечности.

Перевод с французского Сергея Фокина

Список литературы

Белинский В.Г. Письмо Н.В. Гоголю // Н.В Гоголь в русской критике. М., 1953. С. 243 – 252.

Бодлер Ш. Об искусстве / Пер. Н.И. Столяровой и Л.Д. Липман. М., 1986.

Бодлер Ш. Цветы Зла / Изд. подгот. Н.И. Балашов, И.С. Поступальский. М., 1970.

Достоевский Ф.М. Полное собрание сочинений: В 30 т. Л., 1972 – 1990. Т. 14, 18, 19, 23, 29.

По Э.А. Полное собрание рассказов / Изд. подгот. А.А. Елистратова и А.Н. Николюкин. М., 1970.

Balthasar H. Urs von. Le Chrétien Bernanos/ Trad. de M. de Gandillac. Paris, 1956.

Baudelaire Ch. Œuvres Complètes I / Ed. de C. Pichois. Paris, 1975.

Fink S. Who is Poe’s «The Man of the Crowd»? // Poe Studies. Vol. 44. № 1. Oct. 2011. P. 17 – 38.

Labarthe P. Le Spleen de Paris: Petis poèmes en prose de Baudelaire. Paris, 2000.

Lemonnier L. Edgar Poe et les poètes français. Paris, 1932.

Pageaux D. – H. Perspectives liminaires // Revue de littérature comparée. 2001/2002. № 298. Р. 199 – 203.

Pichois C., Ziegler J. Charles Baudelaire. Paris, 1996.

Poe E.A. Contes – Essais – Poèmes / Éd. C. Richard. Paris, 1989.

Vaillant А. Conversations sous influence. Balzac, Baudelaire, Flaubert, Mallarmé // Romantisme. 1997. Vol. 27. № 98. Р. 97 – 110.

Walter G. Edgar Alan Poe. Paris, 1991.

Слушая социопатов По: преступление, наказание, голос[218]

Cтивен Рэкмен

Предлагаемая работа являет собой диптих. В ней сделана попытка сравнить два образа Эдгара Аллана По. Первый образ связан с конфликтом современных читательских интерпретаций в отношении рассказов По с мотивом преступления и социопатологии, второй – с признанием художественной силы этих же рассказов Ф.М. Достоевским, который читал их в шестидесятых годах XIX века во французских и русских переводах. И хотя рамка данного сравнительного анализа отсылает к изобразительному искусству, в статье речь пойдет в основном об аудиальной составляющей прозы По – о ее тональности, регистре, а также о голосе. Мы попытаемся понять, каким образом голоса социопатов По могли быть услышаны в этих двух очень разных культурных контекстах, отражающих две неизменные ипостаси восприятия По. В первом случае мы увидим, как они спровоцировали две прямо противоположные реакции: «совершенно правдоподобно» (Стивен Кинг) – «на три четверти пародия» (Джил Липор). Обе реакции, или оценки, представляют два противоборствующих критических лагеря и выражают полярные эстетические позиции, которые уже были намечены в произведениях По. Во втором случае нас будет интересовать, как Достоевский, во всех смыслах важный читатель По, имеющий непосредственное отношение к изобретению современной литературы и ее чувствительности, откликнулся на этот социопатический голос. Цель предлагаемой компаративной стратегии – обнаружить в рамках критического сравнения и противопоставления глубинную историко-литературную непрерывность, проследив, в какой мере амбивалентное отношение современных читателей к социопатическому голосу По было отражено уже в его первых русских переводах. Намечая линию непрерывности, мы постараемся показать, каким образом роль По в качестве одного из основоположников современной литературы была внутренне связана с этими критическими позициями и каким образом социопатическая речь, которую он изобрел, была услышана и понята.

1. Трещина в доме По

По был первым теоретиком современного рассказа. В основе его теории лежит идея единого, кумулятивного эффекта, который рассказ должен произвести на читателя «за один присест» [in one sitting], подобно выстрелу или дозе радиации (сам По определил его как период продолжительностью от получаса до двух), хотя остается совершенно неясным, испытывали ли читатели воздействие его рассказов сколько-нибудь единообразно[219]. Эффект его произведений на читателей (можно сказать, эффект его эффектов) значительно варьировался. Мы можем отнести это на счет общей поливалентности знаков, которая действует как центростремительная дерридианская энтропия даже там, где автор стремится к предельной ясности[220]. Но мы также можем увидеть, что в разночтениях По есть своя, вполне определенная специфика, отсылающая к особым свойствам его стиля или голоса либо же к меняющимся вкусам и взглядам на этот стиль или голос. Расхождение в оценках По подчас связано с содержанием его самых популярных рассказов – о насилии, жестокости, убийстве, и соответственно с отношением к этому насилию рассказчика, чей голос мы слышим. Хорошо известные (по крайней мере в кругах исследователей По) обвинения Гарольда Блума упираются именно в голос: «Некритичных поклонников По нужно просить читать его рассказы вслух (но только для себя!). Связь между актерским стилем Винсента Прайса[221] и стилем По, увы, отнюдь не случайна»[222].

Кажется, что Блум буквально не выносит звук голоса По. Отождествляя его с особой манерой и стилистикой Прайса (а что еще мог иметь в виду Блум, как не исполнение Прайсом безумцев По?), он заставляет нас услышать в этом голосе якобы присущую ему взволнованность, манерность и дилетантизм; как будто стилизации Прайса – которые Гарри М. Беншофф назвал шоу квир-дивы[223] в стиле хоррор (queer male horror-diva), то есть смесью маниакальной одержимости с жеманной утонченностью и женственностью, – и были голосом настоящего По[224]. Дело не только и не столько в нашем несогласии с Блумом; важно отметить, что его насмешки очень точно обозначают линию разлома в восприятии творчества По, равно как и являются типичной стратегией перемещения насилия и ужаса рассказов По в сферу несерьезного и подросткового. Такое перемещение оказывается, в сущности, способом читательского сопротивления единству эффекта По, а также знаком того, что в его голосе и впрямь есть нечто странное, неустойчивое, отклоняющееся от нормы, возможно гомоэротическое (queer). На эту тональность голоса По читатели, в особенности американские читатели XX и XXI веков, «настраиваются», когда пытаются реагировать на насилие в его рассказах или каким-то образом с этим насилием справиться[225].

В самом деле, придуманная По теория единства эффекта особенно хорошо применима к страшному рассказу, готическому рассказу и мистификации – жанрам, призванным напугать, вызвать более-менее похожие и очевидные физические реакции или, в случае мистификации (если она успешна), заставить читателя хотя бы на время довериться автору и поверить в рассказываемое[226]. По пытается полностью завладеть нашим вниманием, делая стремление к тотальности, целостности впечатления мотивом и raison d'être своей теории. Он представлял себе сцену чтения текста, когда «душа читателя находится под контролем писателя» («the soul of the reader is at the writer’s control»)[227]. Воспримем ли мы это как проявление авторского абсолютизма или читательского уничижения, будет зависеть, разумеется, от нашей точки зрения, но для По современный (modern) рассказ должен подтолкнуть нас к одной из этих позиций. По обращается не к благосклонному читателю XVIII века, но к читателю века XIX, которым, как он воображает, можно манипулировать. Ирония такой позиции становится очевидной, если вспомнить, что авторская стратегия По была ответом на новую культурную ситуацию, когда продолжительность концентрации внимания сильно сократилась, а требования к читателю возросли. Та самая сила, которая, казалось бы, должна была резко ограничить аудиторию По, – конкуренция за внимание – становится опорным пунктом его теории. Если у писателя есть только час на то, чтобы его прочитали, он должен использовать этот час так, чтобы читатель не мог оторваться от книги.

Ирония позиции По состоит также в том, что она побуждает читателей активнее сопротивляться контролю; Блум – главный, но далеко не единственный пример такого сопротивления. Многие критики, например, скептически воспринимают «Философию творчества», где По раскрывает механизмы создания эффекта, а саму «Философию…» считают ироническим преувеличением авторских калькуляций. Но чаще всего разногласия возникают в отношении таких рассказов По о социальных и психических патологиях, как «Сердце-обличитель» и «Черный кот». Вот два недавних примера. Говоря о «Сердце-обличителе» как о «первом произведении в жанре криминальной социопатии», Стивен Кинг написал, что гениальность рассказа –

в здравом, на первый взгляд, голосе рассказчика. Рассказчик не назван по имени, и это правильно, поскольку мы понятия не имеем, как он выбрал свою жертву и что подтолкнуло его на преступление… Кроме всего прочего, это убедительный рассказ о безумии, которому По не дает никаких объяснений. И не должен. Веселый смех повествователя… говорит нам все, что нам нужно знать… Что, однако, возвышает этот рассказ над другими историями в этом жанре и делает его пророческим, так это то, что По смог предсказать темноту (darkness) грядущих поколений. Например, нашего[228].

Второй пример. Историк культуры Джил Липор, пересказывая сюжет «Сердца-обличителя» для популярной аудитории «Нью-йоркера», говорит буквально следующее:

Если принимать лучшие «страшные» рассказы По за чистую монету – это поразительно, безупречно пугающие рассказы; но на самом деле они так и сочатся презрением. «Наполовину шутливая болтовня, наполовину сатира», как он сам однажды описал их. «Сердце-обличитель» скорее читается как на три четверти пародия… Сумасшедший со сверхострым слухом убивает старика и прячет его останки под полом. Когда прибывает полиция, убийца начинает слышать стук сердца своей погребенной жертвы[229].

Цитируя финал рассказа, Липор делает вывод: «Большинство рассказов По заканчиваются манерными, как продажная девка, страшилками (have these campy, floozy ‘Boo’ business at the end). По знал, что все это дешевые трюки. Он выполнял их хорошо – ему не было равных, – но они нравились не всем»[230].

Там, где Кинг видит в высшей степени правдоподобный эффект, Липор замечает три четверти розыгрыша. Там, где Кинг обнаруживает леденящее кровь, гениальное предвидение современных серийных убийц задолго до того, как они появились, Липор находит одну манерность, дешевый «развод» читателя. Перед нами – один из тектонических разломов в критической литературе о По. Кто он: Гений или Обманщик? Гений и Обманщик? Каждый знакомый с историей критической рецепции По согласится, насколько привычной стала эта амбивалентность. Если творчество По в самом деле предоставляет нам, как сказано в названии одного исследования, «основание для обмана», тогда Липор сопротивляется этой стратегии, отказываясь быть обманутой или хотя бы признать, что на какое-то время она была захвачена прочитанным[231]. На данном этапе истории критической рецепции По очевидно, что именно спорные аспекты послужили его канонизации и что его голос – как и отклик на этот голос – находятся в самом центре развернувшегося диспута.

Приведенные мнения Кинга и Липор интересны не только тем, что они иллюстрируют две основные позиции в отношении По, но и тем, каким образом каждая из сторон аргументирует свою точку зрения. Вынося свой вердикт, обе стороны стремятся продемонстрировать определенную степень критической изощренности, связь с конкретным историческим моментом своего высказывания. Кинг апеллирует к печально известной истине: мы живем в век рутинной психо– и социопатологии. Ужас По – отнюдь не поддельный, потому что он сумел реконструировать поведенческую логику душевнобольного маньяка XX века. Липор приходит к диаметрально противоположному мнению: мы должны перестать верить По и его мнимым трюкам. Дети и наивные люди, живущие в XIX веке, пожалуй, могут обмануться, но этого никак не может позволить себе «современный» рефлексирующий читатель.

В определенном смысле оба мнения, какими бы несхожими они ни были (лично мы больше склоняемся к точке зрения Кинга), – продукт современной критики. Современный критик высоко оценивает текст, вычитывая из него страшную истину, которая стала очевидной лишь в ходе истории в XX и XXI веках. «Современность» Кинга опирается на непреложный факт: в XX веке появились серийные убийцы, травмировавшие наше сознание, сделавшие более мрачными сводки наших новостей, нашу литературу и нашу литературную восприимчивость. Он перечисляет имена современных серийных убийц, как историки перечисляют преступления геноцида, в качестве признаков «модерного» сознания. Для Кинга сила По – в мрачном пророчестве, в голосе, который самым «жутким» образом (uncannily) предрекает грядущие времена. Липор же видит здесь лишь жульническую попытку вызвать страх, апеллируя к современному читателю, которого не так-то легко развести. Ее современность – в сверхбдительности по отношению к мошенничеству в любой форме, даже в форме так называемых эстетических «надувательств» (aesthetic humbugs) XIX века.

Обе эти точки зрения (как в каком-то смысле все точки зрения) предполагают избирательное отношение к фактам и даже их искажение. Как говорит Кинг, мы «не имеем понятия», почему безымянный рассказчик выбрал старика в качестве жертвы и почему решил его убить, но читатели и критики «Сердца-обличителя», разумеется, помнят, что некоторое представление о возможных мотивах там все-таки есть, и безумие, которое Кинг находит столь убедительным, вызывает читательский интерес как раз потому, что выражает себя предельно конкретно; именно конкретность, точность деталей, какой бы иррациональной она ни была, позволяет нам выдвигать различные версии происшедшего. Кроме того, убийца-повествователь у По не является, строго говоря, серийным убийцей. Хотя его признание намечает такую гипотетическую возможность (он интуитивно понимает, что самым привлекательным аспектом убийства может быть его публичность), ему не хватает терпения убить еще кого-нибудь, прежде чем признаться[232].

Липор пытается доказать – правда, весьма неубедительно, – что манерность По помогает водить читателя за нос, как будто обман может спровоцировать страх. На самом деле она (как и Блум) хочет сказать, что голос По – это голос мошенника, надувалы. Такое представление о По ошибочно, но интересно как пример читательского сопротивления его голосу. Насилие его рассказов, вызываемый ими страх, безусловно, производят должный эффект – заставляют нас вздрогнуть, но это не столь уж и важно. Мы полагаем, что в голосе По действительно есть нечто от queer в первоначальном значении этого слова – «невыразимо странный». «Странное» или «причудливое» в широком смысле делает возможными как интерпретации его текстов в контексте гомосоциального дискурса, так и исполнение Винсента Прайса и, наконец, объясняет то, почему некоторым читателям голос По кажется манерным. Эта особенность текстов По маркируется странным эпитетом «floozy» в статье Липор. Согласно словарю Уэбстера, «floozy» означает неразборчивую в половых контактах женщину или проститутку, однако Липор использует это слово как прилагательное; тем самым она как будто хочет сказать: проза По – queer, не произнося само это слово. Как и Блум, считающий, что интерес Прайса к По неслучаен (как заметил Дэвид Леверенц, «Блум обвиняет По в немужественности»[233]), Липор пытается обесценить прозу По своим эпитетом. Она не может сделать это открыто, дабы не быть обвиненной в бестактности и гомофобии, и потому слово «манерный» («campy») или употребленное в качестве эпитета слово «проститутка» («floozy») служат субститутами слова «queer», имеющего вполне определенные коннотации для современного американского читателя, в первую очередь к квир-теории. Более того, произнести это слово значило бы опасно приблизиться к гомофобному стереотипу о гомосексуальном убийце-социопате. И тем не менее прозу По, его повествовательный голос в самом деле отличает качество, которое можно назвать английским словом «queerness»; это качество вполне вписывается в рамки современной квир-теории, но одновременно находится за ее пределами.

Фигура Прайса в этой связи заслуживает внимания – в той мере, в какой его легко узнаваемый голос (богатый оттенками, манерный, выразительный, слегка шепелявый) стал голосом самого По. Злодей в голливудских фильмах ужаса, как кассовых, так и низкобюджетных, приглашенный злодей (Яйцеголовый) в телевизионном сериале «Бэтмен», насмешливый участник телешоу «Hollywood Squares» и популяризатор изобразительного искусства, Прайс неизменно выступал в амплуа образованного и язвительного эстета. Исполняя роли Родерика Ашера, принца Просперо и других персонажей По в экранизациях «American International Pictures» (а также в собственных шоу одного актера), Прайс привносит свой публичный образ в творчество По. Нередко цитируют его слова: «Я не играю монстров, я играю людей, гонимых роком и убивающих из мести»[234]. Гонимых роком, но каким роком? Для Г.М. Беншоффа это рок или печальный удел гомосексуальности, подвергаемой стигматизации в современном обществе. Беншофф пишет: «Фильм за фильмом Прайс исполнял роли гениальных и артистичных готических антигероев, которые обрушивали свою страшную месть на скучных олухов, дерзнувших встать у них на пути»[235]. Для Беншоффа Прайс, подавляющий культурным превосходством и культурной инаковостью простых смертных, которые не желают его понять и признать, словно наносит ответный удар всем тем, кто когда-то дразнил самого Беншоффа «гомиком» или «девчонкой» на школьном дворе. В препубертантном, но уже протогомосексуальном сознании юного Беншоффа Прайс словно реализовал его фантазию об отмщении. По крайней мере для некоторых зрителей XX века произведения По, благодаря стилизациям Прайса, воплощают вполне определенную культурную фантазию о мести гетеронормативному миру.

Одним из следствий восприятия По сквозь призму выступлений Прайса стало то, что голоса персонажей По отождествляются с его собственным голосом; по замечанию Марка Неймейера, «Прайс, как никто другой, до сих пор очень тесно связан с образом По в кино и с его популярным образом»[236]. Мы, однако, должны иметь в виду избирательность такого переноса. Голос По для популярного зрителя фильмов Прайса – это отнюдь не голос рассказчиков «Падения дома Ашеров» и «Маски Красной смерти», но голос эксцентричных персонажей этих рассказов, Родерика и Просперо, который, без сомнения, отличается причудливыми, женственными тональностями (queer tonalities). Именно эти персонажи начинают говорить за По. Есть и другое следствие чтения По в свете исполнения Прайса – наше понимание сущности насилия в его рассказах меняется в той мере, в какой насилие и безумие превращаются в акт символического отмщения. Насилие утрачивает связь с безумием, становясь и правда, пожалуй, манерным выражением свойственного жанру пристрастия к ужасному и готическому, своего рода игрой, фиглярством. Беншофф, рассуждая о своем увлечении Прайсом, заключает:

Я так до сих пор и не поддался искушению убить обидчика-гомофоба, хотя мне не раз хотелось это сделать. Тем не менее квир-дивы Прайса (Price’s male queer-divas) продолжают меня вдохновлять. Как и большинство див, они указывают на лучший, более утонченный жизненный опыт – мир, где гомоэротическое (queer) искусство, остроумие и высокий стиль торжествуют над гетеронормативной банальностью[237].

Подобная интерпретация Прайса переводит насилие его персонажей в символический план. Их угрозы, как и угрозы Беншофа отомстить гомофобам, мы уже не воспринимаем всерьез. Скорее это способ сублимации социального гнева.

Если маниакальное поведение персонажей По интерпретировать как художественную фантазию о мести, в которой высокая гомосексуальная культура наказывает за банальность и гетеронормативность, каким образом в таком случае мы воспринимаем – или, точнее, каким образом мы принимаем – присущее его рассказам насилие? В самом ли деле безумие его персонажей – это манерная игра, форма самопародии (в чем нас хотят убедить Блум и Липор)? Сколько в голосе По от самого По и сколько от Прайса? Сколько в нем гениальности и сколько вранья?[238] И как мы должны, в контексте приведенных мнений, относиться к точке зрения Кинга? Кого же все-таки По изобразил в «Сердце-обличителе» – социопата или манерную диву? Как следует внимать социопатам По – с иронией или страхом? И, наконец, каким образом анализировать позы и позерство По в рамках этих или любых других критических позиций?

2. По, Достоевский и материальность

Возможный способ анализа обозначенного выше критического зазора – посмотреть на рассказы По из другого контекста, в частности обратившись к его рецепции в России XIX века. Каким образом социопатический голос По мог быть воспринят при переводе не просто на другой язык, но на язык другой культуры и другой литературной традиции? Пример Достоевского, которого, пожалуй, больше, чем кого-либо из писателей, за исключением Владимира Набокова, волновала фигура социопата, как нельзя здесь уместен. В одном английском некрологе Достоевскому (1881) было сказано:

У него не было равных в исследовании чувства, правда, неизменно чувства с оттенком патологии (with a morbid tinge)… мрачный колорит его историй и чары, которыми он завораживает читателя, весьма напоминают Эдгара По[239].

Среди главных героев романов самого Достоевского немало социопатов: социопат с моментами просветления Раскольников; двусмысленный в моральном отношении, склонный к суициду Ставрогин; движимый патологической ревностью Рогожин; сошедший с ума Иван Карамазов; страдающий печенью безымянный Человек из Подполья, чья болезненная желчность – телесный и социальный недуг одновременно. Эти персонажи (и десятки других) демонстрируют психопатологии, имеющие ярко выраженный социальный характер.

Уместнее всего было бы говорить о влиянии По на Достоевского в более общем контексте становления литературной современности с ее психо– и социопатологическими голосами – становления, в котором принимало участие целое созвездие художников и которое нашло отражение в самых различных национальных и транснациональных дискурсах. В то же время можно говорить и о прямом влиянии По на Достоевского (в частности, об этом писали такие американские исследователи, как Джоан Д. Гроссман и Джозеф Франк). Достоевский, по всей вероятности, познакомился с творчеством По благодаря переводам Шарля Бодлера уже в конце 1840-х гг., однако свидетельство его интереса к По появляется только в 1861-м, когда по возвращении в Петербург он вместе с братом начал работу над журналом «Время». В этом же году (в январском номере) «Время» опубликовало переводы «Сердца-обличителя», «Черного кота» и «Черта на колокольне»[240], а позднее – первые тринадцать глав «Повести о приключениях Артура Гордона Пима». Единственным прямым откликом на творчество По стало короткое вступительное слово Достоевского в январском номере; по словам одного советского исследователя, это была «первая серьезная и проницательная оценка американского писателя в России»[241].

Англоязычные критики, анализируя эту связь, в основном обращали внимание на то, что Достоевский предпочел рассказам По романтические повести Э.Т.А. Гофмана: по мнению Достоевского, По уступает Гофману, правда не как писатель, но как поэт. Достоевский основывал свое суждение о По на идее присущей его творчеству «материальности», понимая под материальностью осязательность, яркость фантазий По или, по его собственному выражению, «силу подробностей». «В Поэ если и есть фантастичность, – объясняет Достоевский, – то какая-то материальная, если б только можно было так выразиться. Видно, что он вполне американец, даже в самых фантастических своих произведениях»[242]. Мы не знаем достоверно, был ли Достоевский знаком с «Эврикой» или с «Месмерическим откровением», но рассуждение По о духе как о «бесконечно разреженной материи» представляется созвучным взглядам русского писателя. Со времен романтизма литература традиционно противопоставлялась науке как конкретное – абстрактному. По словам Хазарда Адамса, романтические критики «считали, что литература была конкретной и индивидуализированной, а наука – обобщенной и абстрактной»[243]. И хотя это скорее тенденция, нежели прямая оппозиция (разумеется, достаточно много абстрактного можно найти в литературе, а конкретного – в научных текстах), сложное взаимодействие По с научной мыслью, философией науки и ее практикой имело непосредственное отношение к обыгрыванию этой оппозиции[244]. Для Достоевского способность По заставить нас ясно видеть и осязать его фантазии и есть то, что приводит к единству эффекта или впечатления: читатель «до такой степени ярко [видит] все подробности представленного [ему] образа или события, что наконец как будто [убеждается] в его возможности, действительности, тогда как событие это или почти совсем невозможно, или еще никогда не случалось на свете»[245].

Многие европейские критики, опираясь на авторитетные мнения, говорили об американской культуре как о материальной по преимуществу; Достоевский же не только увидел в материальности специфически национальную особенность По, но и выразил глубокую озабоченность по поводу ее художественной легитимности. Он полагал, что творчество По – форма литературного психоза; у него галлюцинаторная и, возможно, психоделическая природа в том смысле, что оно способно создать иллюзию совершенно правдоподобной альтернативной реальности. Достоевского тревожило, что фантазии По, независимо от того, имеют они отношение к реальности или нет, убеждают читателя в своей абсолютной реальности. Именно галлюцинаторные элементы произведений По в наибольшей степени конкретны, и голос, призванный эту конкретность передать, неизбежно дрожит и осекается (is inevitably unstable) перед лицом этой материальности.

В заключение предположим, что Достоевский, возможно, учел в своем творчестве урок По. Известно, что черновик «Преступления и наказания» представляет собой повествование от первого лица, нечто подобное тому, что мы встречаем в «Сердце-обличителе»[246], но Достоевский оставил эту нарративную стратегию ради повествования от третьего лица, что дало ему возможность в какой-то мере контролировать социопатический элемент романа. Однако отказавшись от этой модели в истории Раскольникова, он сохранил механизм, позволивший ему оформить собственный вымысел так же, как, по его представлению, было устроено воображение По. В «Преступлении и наказании» сон Раскольникова о страшном избиении и смерти старой клячи предваряется следующим образом:

В болезненном состоянии сны отличаются часто необыкновенною выпуклостию, яркостью и чрезвычайным сходством с действительностью. Слагается иногда картина чудовищная, но обстановка и весь процесс всего представления бывают при этом до того вероятны и с такими тонкими, неожиданными, но художественно соответствующими всей полноте картины подробностями, что их и не выдумать наяву этому же самому сновидцу, будь он такой же художник, как Пушкин или Тургенев. Такие сны, болезненные сны, всегда долго помнятся и производят сильное впечатление на расстроенный и уже возбужденный организм человека[247].

Именно такое галлюцинаторное «сходство с действительностью» и силу «подробностей» Достоевский приписывал фантазиям Эдгара По. Представляется важным, что он отказывает двум великим русским писателям – Пушкину и Тургеневу – в способности «выдумать наяву» нечто подобное. Возможно, это скрытый способ признания того, что для описания социопатии Раскольникова потребовался новый, неизвестный русской литературе метод. Художественный успех «Преступления и наказания» был обязан, таким образом, не столько русской литературной традиции per se, сколько чужеродному элементу, лежащему вне этой модели, элементу, который Достоевский обнаружил в рассказах По.

Благодаря предложенному Достоевским концепту материальности или осязаемости можно увидеть, что странный (queer) голос По в других культурных и национальных контекстах может звучать как голос психоза, в котором реальность, сколь бы галлюцинаторной или невероятной она ни была, сохраняет всю силу наглядной убедительности. Ко времени написания «Братьев Карамазовых» этот навеянный творчеством По концепт стал эстетическим заветом для Достоевского. В июне 1880 года он пишет певице, композитору и будущей писательнице Юлии Абазе: «Фантастическое должно до того соприкасаться с реальным, что вы должны почти поверить ему». Джеймс Р. Скэнлон видит в данном высказывании Достоевского его приверженность реализму: реальность должна ограничить фантастическое, положить ему предел[248]. Однако в акцентированном Достоевским слове «почти» слышится сомнение, как если бы он колебался между верой и недоверием. Верим ли мы в процессе чтения, а потом отвергаем правдоподобную иллюзию, освободившись от чар читаемой прозы? Или мы сразу решаем, что не будем верить, а потом сомневаемся в собственном недоверии? Фантастическое и реальное переплетены таким образом, что читатель каждый раз переживает смешанное чувство доверия и сомнения. Как мы увидели, это чувство свойственно не только Достоевскому как читателю По, но и современным критикам, чьи разногласия воспроизводят одни и те же реакции по отношению к его текстам. Слушая голос социопатов По, мы обнаруживаем нераздельно связанные скептицизм и доверчивость, лежащие в самой основе современной литературной практики.

Перевод с английского Александры Ураковой

Список литературы

Достоевский Ф.М. Собрание сочинений: В 15 т. Л., 1989. Т. 5, 11.

Достоевский Ф.М. Полное собрание сочинений: В 30 т. Л., 1985. Т. 30.

Adams H. Criticism, Politics, and History: The Matter of Yeats // The Georgia Review. 1970. № 24. P. 158 – 182.

Benshoff H.M. Vincent Price and Me: Imagining the Queer Male Diva // Camera Obscura. 2008. № 67. P. 146 – 149.

Derrida J. Writing and Difference. London; New York, 2001.

Frank J. Dostoevsky: The Stir of Liberation 1860 – 1865. Princeton, 1986.

Greven D. «The Whole Numerous Race of the Melancholy Among Men»: Mourning, Hypocrisy, and Same-Sex Desire in Poe’s Narrative of Arthur Gordon Pym // Poe Studies. 2008. № 41. P. 31 – 63.

Grossman J.D. Edgar Allan Poe in Russia: A Study in Legend and Literary Influence. Wurzburg, 1983.

Ketterer D. The Rationale of Deception in Poe. Baton Rouge, 1979.

King S. The Genius of «The Tell-Tale Heart» // In the Shadow of the Master / Ed. M. Connelly. New York, 2009. P. 189 – 190.

Lepore J. Humbug: Edgar Allan Poe and the Economy of Horror // New Yorker. 2009. April 27. P. 82 – 88.

Leverenz D. Poe and Gentry Virginia // The American Face of Edgar Allan Poe / Ed. S. Rosenheim and S. Rachman. Baltimore, 1995.

McCallum E.L. The «queer limits» in the Modern Gothic // The Cambridge Companion to the Modern Gothic / Ed. J.E. Hogle. Cambridge, 2014. P. 71 – 86.

Modern Critical Views: Edgar Allan Poe / Ed. H. Bloom. New York, 1985.

Neimeyer M. Poe and Popular Culture // The Cambridge Companion to Edgar Allan Poe / Ed. K.J. Hayes. Cambridge, 2002.

Oates J.C. Wild Nights! New York, 2008.

Osipova E. The History of Poe Translations in Russia // Translated Poe / Eds. E. Esplin and M. Vale de Gato. Bethlehem, 2014. Р. 65 – 73.

Person L.S. Queer Poe: The Tell-Tale Heart of His Fiction // Poe Studies. 2008. № 41. P. 7 – 30.

Poe E.A. Essays and Reviews / Ed. G.R. Thompson. New York, 1984.

Poe E.A. Nathaniel Hawthorne’s Twice-Told Tales // Graham’s Magazine. 1842. № 20. P. 298 – 300.

Rachman S. From «Al Aaraaf» to the Universe of Stars: Poe, the Arabesque, and Cosmology // Edgar Allan Poe Review. 2014. № 15. P. 1 – 19.

Scanlon J.P. Dostoevsky the Thinker. Ithaca, 2002. P. 133.

The Purloined Poe: Lacan, Derrida and Psychoanalytic Reading / J.P. Muller, W.J. Richardson (eds.). Baltimore, 1988.

Thompson G.R. Poe’s Fiction: Romantic Irony in the Gothic Tales. Madison, 1973. P. 10.

Urakova A. «The Purloined Letter» in the Gift Book: Reading Poe in a Contemporary Context // Nineteenth-Century Literature. 2009. № 64. P. 323 – 346.

От «новых необычайных историй» к «запискам из подполья»: писать от первого лица

Виржини Телье

«Записки из подполья» являются переходным произведением как в отношении манеры письма Ф.М. Достоевского, так и в отношении истории письма от первого лица. Этот текст, по единодушному мнению критики, действительно участвует в изобретении новой литературной формы, что замечает, к примеру, Жак Катто, подчеркивая: «“Записки из подполья” (1864) – главное произведение этого периода. Открывая новую манеру письма, этот текст вводит псевдо-я, которое вступает в диалог с воображаемыми собеседниками, включая чужое слово в свое высказывание»[249]. Это изобретение, предвещающее великие полифонические романы зрелого периода творчества Достоевского, восходит к приему, от которого он почти откажется впоследствии, а именно к повествованию от первого лица. Рассказчик «Записок из подполья» сам указывает на особенность своего начинания, ссылаясь на каноническую модель автобиографического письма – «Исповедь» Жан-Жака Руссо[250], от которой он тем не менее намеревается отойти. Так или иначе, эта новая форма является не из небытия, она вступает в диалог с предшествующими произведениями. Критика указывала на очевидную связь с «Записками сумасшедшего» Гоголя: сам выбор названия – «Записки из подполья» – является эксплицитной отсылкой, почти цитатой «Записок сумасшедшего». Не останавливаясь на этом очевидном сходстве, мы хотели бы наметить параллель с «Новыми необычайными историями» Эдгара По в переводе Бодлера 1857 г., который мог читать Достоевский в момент написания «Записок…». «Демон перверсии», «Черный кот», «Уильям Уилсон», «Человек толпы», «Сердце-обличитель» и «Береника» были объединены Бодлером в начале этого сборника в силу их тесного родства, во многом предопределенного, как нам кажется, повествовательным выбором самого По[251].

В этом исследовании мы сосредотачиваемся преимущественно на проблеме литературного высказывания. Эта проблема породила множество критических работ как о Достоевском (как не вспомнить здесь работы М. Бахтина, на которые мы в большой степени опираемся?), так и о По (в частности, упомянем докторскую диссертацию Валери Триттер[252]). Правда, пока работы в этом направлении слишком часто ведутся параллельно, мы же попытаемся наметить возможные точки пересечения.

I. Парадоксальная ситуация высказывания

Доррит Кон в своем эссе «Прозрачные сознания»[253] проводит очевидное сравнение между двумя нашими авторами. В своей работе, посвященной «Способам репрезентации психической жизни в романе», Кон настаивает на присутствии двусмысленных и даже точно не определимых параметрах ситуации высказывания, характерных для рассказов По и «Записок из подполья».

Первая двусмысленность относится к способу высказывания. Новеллы По и повесть Достоевского как будто колеблются между формой письменного рассказа и формой устной речи, которая в этом случае приближается к автономному монологу – форме, изобретенной, по словам Доррит Кон, именно в середине XIX века.

Некоторые рассказы По действительно имеют ярко выраженный характер письменного ретроспективного повествования. Рассказчик ссылается в этом случае на свою письменную деятельность. В рассказе «Черный кот» мы находим такие слова: «…относительно весьма странной и вместе с тем весьма обычной истории, которую я собираюсь изложить письменно»[254]. В «Уильяме Уилсоне» речь точно так же идет о «девственной странице, лежащей передо мной»[255].

В других рассказах нет эксплицитных ссылок на контекст производства речи рассказчиком. Эти рассказы могут, следовательно, считаться чисто устными, обходящими объяснения, каким образом они доходят до читателя. Так, «Демон перверсии» – это устное рассуждение без всякого эксплицитного указания на письменную форму, что подчеркнуто характерным частотным употреблением глагола «говорить» вместо «писать». «Сердце-обличитель» также указывает на многочисленные проявления устной речи. Рассказчик подчеркивает тот факт, что он «рассказывает», «говорит», и постоянно прибегает к употреблению междометий, прерывает свою речь, поправляет себя, что создает иллюзию устного рассуждения. В этом случае он сближается с формой, которая напоминает театральный монолог, как, например, в следующем отрывке:

Я продвигался вперед медленно… бесшумно, чтоб не спугнуть сон старика. Чтобы просунуть голову в дверь настолько, что станет видно старика на постели, уходил час. Ха! хватило бы ума у сумасшедшего на такие штуки? А затем, когда голова уже проникнет к нему в комнату, я осторожно приоткрывал фонарь… да, да, осторожно, осторожно (потому что железные петли чуть поскрипывали); и ровно настолько, чтобы пропустить один-единственный луч, который и направлял на это его грифово око[256].

Доррит Кон справедливо замечает, что по отношению к рассказам По «Записки из подполья» представляют гибридную форму, то есть занимают место между письменным текстом и устным рассуждением:

Даже текст, который прямо утверждает свой статус письменного текста, может относиться к внутреннему монологу, если его фиктивный автор опровергает свою письменную деятельность. Самый показательный случай – это «Записки из подполья» Достоевского. Несмотря на заглавие, подстрочное примечание автора и ссылки самого подпольного человека на то, что он «пишущий», его манера однозначно является ораторской: он постоянно указывает на себя как на того, кто «говорит», кто «рассказывает»; он доходит даже до того, что ссылается на свое дыхание в одном особенно высокопарном отрывке: «Всему свету в глаза скажу! Я имею право так говорить, потому что сам до шестидесяти лет доживу. До семидесяти лет проживу! До восьмидесяти лет проживу!.. Постойте… Дайте дух перевести…»[257].

Какую бы форму ни принимали исследуемые нами рассказы – письменного текста или устного рассуждения, – они относятся к неопределимой ситуации высказывания. Таким образом, особую важность здесь приобретает связь со временем. Рассказчики настаивают на решительном разрыве между нарочито театрализованным временем высказывания и временем самого рассказа, который ведется в привычной хронологической форме жанра исповеди. Однако особенность этих текстов объясняется тем, что сам рассказ зачастую короче предваряющего его комментария, так как он служит простым примером, иллюстрирующим высказывание. Это, в частности, случай «Демона перверсии»: шесть страниц вводного рассуждения, за которым следуют три страницы рассказа. В «Записках из подполья» ретроспективное повествование «По поводу мокрого снега» также как будто выполняет чисто иллюстративную функцию.

Таким образом, в рассматриваемых текстах отношение «рассуждение/рассказ» можно сопоставить с равновесием, присущим театральному тексту: театральный монолог вбирает в себя ретроспективные рассказы, чья главная функция – объяснить настоящее, к которому они остаются направлены. Этот прием усиливается многочисленными ссылками на место высказывания, что приводит рассказчиков к явно театрализованному употреблению дейксисов. Именно такими словами рассказчик в «Демоне перверсии» завершает длинное рассуждение, предваряющее повествовательную часть: «Я сказал все это, дабы в какой-то мере ответить на ваш вопрос – дабы объяснить вам, почему я здесь, – дабы оставить хотя бы слабую видимость причины, в силу которой я закован в эти цепи и обитаю в этой камере смертников»[258].

Употребление выделенного курсивом дейксиса «здесь» усилено указательными местоимениями, определяющими существительные: «эти цепи», «эта камера». Теперь мы видим, до какой степени рассуждение зависит от места его произнесения, а именно тюрьмы, замкнутого пространства, заточения, но также и места одиночества. То же самое можно сказать о подполье Достоевского, символическом топосе, которое буквально преследует рассказчика, чьи речи, похоже, полностью продиктованы желанием оправдать свой выбор добровольного заточения.

II. О рассуждениях, обращенных к слушателю

Подобное утверждение приводит нас к новому парадоксу: одиночество говорящего противопоставляется множеству обращений к некоему адресату, который также трудно поддается определению. Само собой разумеется, что здесь мы исходим из концепции М. Бахтина, представленной в «Проблемах поэтики Достоевского»[259].

В главе, посвященной монологической речи, Бахтин последовательно рассматривает «Бедных людей», «Двойника» и, наконец, «Записки из подполья». Три эти текста отличаются использованием повествовательных приемов, соответствующих трем литературным формам: эпистолярной, письму от третьего лица и письму от первого лица. Бахтин виртуозно показывает, что данные формы позволяют Достоевскому постоянно скользить между монологом и диалогом. Обмен письмами в «Бедных людях» обеспечивает отсроченный, или отложенный, диалог между единичными и одинокими излияниями души. Употребление третьего лица в «Двойнике» приобретает очевидный экспериментальный характер: рассказчик словно перенимает речевые затруднения своего персонажа, что превращает повествование в точное отражение его рассуждения, и при этом сохраняется дистанция между «он» и «я» повествователя, которое мучительно пытается выразить себя и в конце концов замыкается в тревожном молчании, где читателю его не достать[260].

Что же говорит Бахтин о «Записках из подполья»? Они, по-видимому, ближе всего к монологу, поскольку речь идет о человеке, который, закрывшись в своем подполье, пишет исповедь, не предназначенную, по его собственному признанию, для чтения и читателя. Тем не менее Бахтин показывает, что у подпольного человека нет ни единого слова, которое не было бы диалогичным:

Но неужели, неужели вы и в самом деле до того легковесны, что воображаете, будто я это все напечатаю да еще вам дам читать? И вот еще для меня задача: для чего, в самом деле, называю я вас «господами», для чего обращаюсь к вам, как будто вправду к читателям? Таких признаний, какие я намерен начать излагать, не печатают и другим читать не дают. По крайней мере, я настолько твердости в себе не имею да и нужным не считаю иметь[261].

Наиболее явные проявления диалогичности в тексте – различные обращения к воображаемым «господам»; к ним беспрестанно взывает рассказчик, как это парадоксально сделано в приведенном отрывке. Апострофы и вопросительные знаки подчеркивают, что речь персонажа – это рассуждение, обращенное к незримому слушателю. Более того, приемы передачи косвенной речи позволяют буквально расслышать голоса этих «господ», вводя в повествование настоящий диалог:

– Ха-ха-ха! да ведь хотенья-то, в сущности, если хотите, и нет! – прерываете вы с хохотом. – Наука даже о сю пору до того успела разанатомировать человека, что уж теперь и нам известно, что хотенье и так называемая свободная воля есть не что иное, как…

– Постойте, господа, я и сам так начать хотел[262].

К кому обращается подпольный человек? Несомненно, к самому себе, согласно известному приему, который оправдывает театральный монолог. Но также и к другим: его исповедь позволяет сказать себе подобным то, что он никогда не мог им сказать, передать в записи диалоги, которые он не мог вести. Наконец – ко всему миру, подсказывает Бахтин, подчеркивая глубоко идеологическое значение этой повести по отношению к двум предыдущим. Лирическое, ироническое, полемическое рассуждение подпольного человека без конца разыгрывается в диалоге с чужими словами. У Достоевского нет объекта, все является субъектом, – пишет Бахтин. Говорить о ком-то или о чем-то – значит всегда обращаться к кому-то или чему-то, поскольку сам язык не может избежать такого обращения.

Рассказы По также обращены к неким адресатам, чье присутствие беспрестанно проявляется в тексте настойчивым употреблением второго лица множественного числа «вы». Этих адресатов точно так же трудно идентифицировать, поскольку персонаж чаще всего говорит вне какой бы то ни было правдоподобной ситуации коммуникации. В этом случае производимый эффект становится эффектом прямого обращения к читателю, который оказывается призван в качестве нового судьи, на него возлагается обязанность изучить и заново оценить случай героя. Преступные персонажи рассказов «Сердце-обличитель» и «Демон перверсии» взывают к читателям, чтобы те судили их преступления. Стратегия, направленная на снятие обвинения, отчетливо прослеживается как горизонт текста в следующем отрывке:

Не будь я столь пространным, вы или могли бы понять меня совсем уж превратно, или, заодно с чернью, сочли бы меня помешанным. А так вы с легкостью увидите, что я – одна из многих неисчислимых жертв Демона перверсии[263].

Персонаж здесь не столько виновный, сколько «жертва», достойная сострадания. Аналогичным образом: если в рассуждениях человека из подполья и присутствует «исповедь», то дело идет в основном о защитительной речи, которую произносит человек сомнительных моральных устоев, утверждающий при этом, что сам себя ненавидит. Более того, как замечал Бахтин по поводу «Записок из подполья», рассказчики наших рассказов предстают как философы, системно мыслящие люди. Таким образом, рассказчик говорит не столько для того, чтобы снять с себя вину или добиться оправдания (он уже осужден, более того, сам себя осуждает), сколько для того, чтобы доказать: он следует определенной логике, его действия имеют показательную ценность, ценность философскую. Отсюда то смешение между рассказчиком и автором, которое допускали некоторые читатели: можно было подумать, что персонажи являются выразителями точки зрения авторов. Вместе с тем можно сказать, что такое прочтение подготовлено и обеспечено самими авторами, которые заведомо обыгрывают последующие интерпретации. Перед нами разворачивается настоящий спектакль авторства, продуманная игра на тему моральной устойчивости самой авторской фигуры. Действительно, первые строки рассказа «Сердце-обличитель» и «Записок из подполья» представляют собой настоящий вызов читателям.

Вот первые строки По:

Ну, да! Я нервен, нервен ужасно – дальше уж некуда; всегда был и остаюсь таким, но откуда вы взяли, что я – сумасшедший? Болезнь лишь обострила мою восприимчивость, а не нарушила, не притушила ее. Особенно обострился мой слух. Я слышал все сущее в небесах и в недрах. Я слышал многое в преисподней. Какой же я сумасшедший? Вот послушайте только! да заметьте, как здраво и гладко поведу я свой рассказ[264].

И Достоевского:

Я человек больной… Я злой человек. Непривлекательный я человек. Я думаю, что у меня болит печень. Впрочем, я ни шиша не смыслю в моей болезни и не знаю наверно, что у меня болит. Я не лечусь и никогда не лечился, хотя медицину и докторов уважаю. К тому же я еще и суеверен до крайности; ну, хоть настолько, чтоб уважать медицину. (Я достаточно образован, чтоб не быть суеверным, но я суеверен.) Нет-с, я не хочу лечиться со злости. Вот этого, наверно, не изволите понимать. Ну-с, а я понимаю[265].

Нетрудно заметить определенную созвучность двух этих зачинов. И хотя начальные строки «Записок из подполья» стали по-настоящему знаменитыми, не следует забывать, что этим они могли быть обязаны той литературной формуле, которую изобрел По: разумеется, русский писатель поработал с ней, убрав, например, все следы фантастического, равно как мотив сверхобостренных чувств, превосходящих возможности восприятия нормального человека.

Таким образом, читатель оказывается призванным к ответу с первых же строк рассказа. От него требуют, притом довольно резко, вынести окончательное решение на основании фактов, которые ему изложены. Главное в аргументации рассказчиков как у По, так и у Достоевского – доказать адресатам, что они не сумасшедшие. Этот аспект особенно ясно выражен у По. Вот первые строки из «Черного кота»:

Не жду и не требую доверия к чудовищной, но житейски обыденной повести, к изложению которой приступаю. Поистине безумна была бы такая надежда, если уж мой разум и то отрекается от своих же собственных показаний. Однако я не сошел с ума и, ручаюсь, не брежу. Но завтра мне умирать, и сегодня хочется облегчить душу. Чтобы перейти прямо к делу, постараюсь ясно и покороче, без комментариев представить людям добрым череду мелких домашних неурядиц[266].

Здесь наречие «однако» имеет выраженное противительное значение. Мы сразу же оказываемся помещены в контекст диалога, как его описывает Освальд Дюкро в своих лингвистических анализах, посвященных повествовательному диалогизму[267]. Сослагательному наклонению в значении нереальности настоящего «как будто я сумасшедший» отвечает настоящее время индикатива «я не сумасшедший». Последующее повествование призвано доказать состоятельность этого заявления и завоевать согласие адресата. Рассказчик в «Сердце-обличителе» применяет в точности такую же стратегию убеждения:

А теперь – главное, вы вообразили, будто я сошел с ума. Но сумасшедшие же ничего не смыслят. А посмотрели бы вы на меня! Посмотрели бы вы только, с какой мудростью я действовал! – с какой осторожностью, – с какой предусмотрительностью, – с какой скрытностью я принялся за дело![268]

Здесь безумие отвергается непосредственной отсылкой к антонимическому понятию – «мудрости». Далее прием повторяется: «Если вы и теперь еще считаете меня сумасшедшим, то расстанетесь с этой мыслью, когда я опишу вам те разумные предосторожности, каковые я принял, чтобы спрятать труп»[269]. В «Записках из подполья» этот прием не так очевиден, но все же он присутствует. «Больная печень», которой страдает подпольный человек, хотя и может показаться более тривиальной, чем фантастическое безумие героев По, в не меньшей степени указывает на долгую традицию меланхолии – болезни, вызываемой избытком черной желчи, которую вырабатывает печень. Незнание своей болезни, в котором признается герой, может быть истолковано как элемент иронии со стороны автора: герой просто не понял, что страдает меланхолией – болезнью, которая делает его достойным своих романтических предшественников. Времена изменились, романтизм, как ему нравится самому подчеркивать, более невозможен, но для читателей, порвавших с этими персонажами, безумец тем не менее по-прежнему легко узнаваем.

Действительно, оригинальность использованного здесь повествовательного приема заключается в гипотезе безумия рассказчика. То есть мы снова сталкиваемся с некоей конвенцией фантастического жанра, которая дополняется такими сопутствующими мотивами, как алкоголь и опиум. Цветан Тодоров показал на многочисленных примерах, что эти условности присущи фантастическому жанру постольку, поскольку они вызывают у читателя сомнение в возможности найти рациональное объяснение необычайности рассказанных событий[270].

Однако в нашем случае рассказчики не только потенциально сумасшедшие. Рассказчики По и Достоевского глубоко имморальны – или аморальны. Это – пресловутая «злость», право на которую отстаивает рассказчик Достоевского и которая некоторым образом продолжает «перверсию» рассказчиков По. Будучи перверсивными, извращенными – прежде всего в снисходительности к собственным злодеяниям, – рассказчики вызывают ужас или отвращение. Это очень важная характеристика, ибо она определяет значительное расхождение с каноническим фантастическим рассказом, как его определяет Тодоров. Для него употребление первого лица способствует тому, чтобы читатель мог легко отождествить себя с персонажем; это порождает атмосферу сомнительности, которая является для теоретика определяющим признаком фантастического. С этой точки зрения выясняется, что интересующие нас рассказы значительным образом отдаляются от этой модели фантастического. По правде говоря, среди упомянутых нами рассказов только «Черный кот» и «Уильям Уилсон» могут быть по-настоящему привязаны к фантастическому. Другие же тяготеют скорее к жанру хоррора.

Вместе с тем безумного рассказчика можно отнести к «ненадежным» нарраторам Уэйна К. Бута. Он утверждает, что рассказчик считается «ненадежным», когда он говорит или действует противоречиво по отношению к нормам произведения, нормам «имплицитного автора». Мало того, что свидетельство рассказчика вызывает недоверие в силу заявленных расстройств психического и чувственного характера, – под вопросом оказывается сама его искренность. Словом, именно устройство произведения наводит читателя на мысль, что рассказчик, возможно, не только бредит, но и лжет. Здесь опять очень четко прослеживается ниточка от По к Достоевскому. Рассказчик «Демона перверсии» предается сознательной обработке своих фиктивных собеседников. Персонаж Достоевского заходит еще дальше по этому пути, открытому его старшим современником. В этом плане он оказывается ближе к такому тексту, как «Падение», где Камю, большой поклонник Достоевского, использует форму монолога, обращенного к незримому слушателю, чтобы выстроить литературный дискурс, направленный на дестабилизацию читателя: он именно играет на двусмысленностях письма от первого лица. С одной стороны, повинуясь старой условности, читатель должен следовать за рассказчиком-персонажем в его исповеди и в какой-то степени доверять ему, с другой – многочисленные пассажи этой самой исповеди вынуждают его сомневаться в правдоподобии рассуждения, которое он читает.

III. Письмо и молчание

Таким образом, мы обнаруживаем, что наша проблематика относится к чисто языковой области. Здесь возникает вопрос о языке, о той власти, которой он наделяет того, кто говорит, над тем, кто слушает, или того, кто пишет, над тем, кто читает. «Перверсия» По – это прежде всего перверсивное, извращенное использование власти языка:

Нет человека, например, которого бы в какой-то момент не охватило страстное желание истерзать слушателя своими разглагольствованиями. Говорящий сознает, что раздражает; он хочет понравиться; обычно он бывает краток, точен и понятен; самые лаконичные и ясные фразы вертятся у него на языке; лишь с трудом он удерживается от их произнесения; он боится вызвать недовольство того, к кому он обращается. И все же его поражает мысль, что, злоупотребляя вводными словами и отступлениями, он может вызвать этот гнев. Одной подобной мысли достаточно. Неясный порыв вырастает в желание, желание – в стремление, стремление – в неудержимую жажду, и жажда эта удовлетворяется, – к глубокому сожалению и крайнему огорчению говорящего, несмотря на возможные последствия[271].

Следовательно, говорить – значит воздействовать на другого, вызывать его отвращение, неловкость, гнев. Но если говорить некстати, тогда, наоборот, может возникнуть ситуация, в которой говорящий подчиняется власти слушателя. История, рассказанная в «Демоне перверсии», – это история переворачивания. Фиктивный рассказчик мстит в настоящем за то, чего стоили ему его слова в прошлом. В самом деле, если он оказывается взаперти в момент высказывания, то происходит это исключительно в силу предыдущего его рассуждения, подчинившего его власти другого. Слово, живя своей собственной жизнью, обрекло его на самоосуждение:

Однажды, фланируя по улицам, я вдруг заметил, что бормочу почти что вслух эти привычные слова. Сгоряча я переиначил их следующим образом: «Я спасен, – я спасен; да – лишь бы я только сам не сознался в глупости!..

И теперь эта нечаянная мысль, которую я сам себе внушил, – будто я могу оказаться таким глупцом, что сознаюсь в совершенном мною убийстве, – всплыла передо мной вместе с самим призраком того, кого я убил, – и манила меня к смерти….

Утверждают, что я говорил, что я изъяснялся очень отчетливо, но весьма решительно и крайне поспешно, будто опасаясь, что меня перебьют прежде, чем я закончу эти краткие, но полные значения фразы, которые предавали меня палачу и преисподней.

Изложив в подробностях все необходимое для полного убеждения суда, я упал без чувств как подкошенный.

Но к чему еще об этом говорить? Сегодня я ношу эти цепи, и – я здесь! Завтра я буду свободен! – но где?[272]

Тот, чьи слова вдруг вырываются наружу, потому что он не в силах их сдержать, подчиняется власти другого. Слово как будто заставляет признать за собой свою трансцендентную природу. Сумасшедший, наделенный силой, с которой он не может совладать, становится сродни священному пророку, оракулу или пифии. Он делает очевидной необычность, а то и чужестранность языка даже для того, кто им пользуется. Говорить – значит уже быть сумасшедшим, как это в шутку подчеркивает рассказчик из «Черного кота»: «Поведать вам мои мысли – то было бы безумием»[273]. Но молчать – это ведь тоже безумие: так обстоит дело с подпольным человеком, который весь вечер молча ходит взад-вперед, тогда как коллеги его совершенно игнорируют. Он ходит так три часа, и никто с ним не заговаривает. При этом он «мысленно» говорит с теми, кто его исключил, он молча обращается к ним с речами, которые в тот вечер остаются безмолвными и облекаются в слова только в ретроспективном повествовании спустя многие годы: «“О, если б вы только знали, на какие чувства и мысли способен я и как я развит!” – думал я минутами; мысленно обращаясь к дивану, где сидели враги мои. Но враги мои вели себя так, как будто меня и не было в комнате»[274].

Таким образом, длинный рассказ «По поводу мокрого снега» в «Записках из подполья» находит свое оправдание: речь о том, чтобы искупить молчание, тщательно заполнить его освобожденным в конце концов словом, способным облегчить сознание того, кому все-таки удается породить рассуждение, доныне остававшееся вне языка. Говорить – значит придать форму воспоминаниям. Как и в случае «Демона перверсии», речь идет об экстериоризации молчания – того, в чем не признаться, поскольку признаться в этом постыдно:

Но вот что еще: для чего, зачем собственно я хочу писать? Если не для публики, так ведь можно бы и так, мысленно все припомнить, не переводя на бумагу.

Так-с; но на бумаге оно выйдет как-то торжественнее. В этом есть что-то внушающее, суда больше над собой будет, слогу прибавится. Кроме того: может быть, я от записывания действительно получу облегчение. Вот нынче, например, меня особенно давит одно давнишнее воспоминание. Припомнилось оно мне ясно еще на днях и с тех пор осталось со мною, как досадный музыкальный мотив, который не хочет отвязаться. А между тем надобно от него отвязаться. Таких воспоминаний у меня сотни; но по временам из сотни выдается одно какое-нибудь и давит. Я почему-то верю, что если я его запишу, то оно и отвяжется. Отчего ж не испробовать?[275]

Таким образом, интересующие нас рассказы обнажают настоящую одержимость молчанием. Говорить – значит попытаться заполнить молчание, дать форму бесформенности невысказанного, воспоминания, преступления. Рассказчик «Береники», кажется, как никто другой борется с невысказанным. И лишь через метафору ему удается in extremis выразить весь ужас преступления: «…Из нее со стуком рассыпались зубоврачебные инструменты вперемешку с тридцатью двумя маленькими, словно выточенными из слоновьего бивня, костяшками, раскатившимися по полу врассыпную»[276]. Эффект, произведенный этим падением, объясняется главным образом этим ужасающим молчанием о преступлении: рассказчик все еще не в силах сказать, что вырвал зубы Береники. Тогда мы вправе задаться вопросом: не являются ли слова, предложенные для прочтения в этих рассказах, еще одной формой молчания, письменного молчания?

Коммуникативная ситуация, отличающая «Записки из подполья», заключает в себе главную проблему: если признание подпольного человека возможно лишь при условии, что никто его не услышит, то идет ли речь именно о признании? Если унизившие его сослуживцы никогда не услышат его рассуждение, является ли оно более реальным, нежели то мысленное рассуждение, которое он адресовал им тем ужасным вечером, что ознаменовал его окончательное унижение и заточение в подполье? Может ли вообще существовать слово «из подполья»? Изобретенная Достоевским литературная форма словно бы представляет собой переход от молчания к слову. Русский писатель как бы изобретает слово «для себя», глубоко интимное, в каком-то смысле до-языковое формулирование того, что не может стать словом «для другого». Может быть, таким образом «Записки из подполья» реализуют программу, которую автор наметил, но не в полной мере выполнил в «Двойнике». Этот же прием был намечен в заключительном монологе гоголевского сумасшедшего, который кричит под пыткой, при том что его рассуждение, со всей очевидностью, не может быть ни записано, как того требует форма дневника, ни высказано в лицо палачам, которые предписывают ему молчание. Литературное рассуждение становится здесь рассуждением неизреченным, ментальным дискурсом.

В этом же смысле может быть понят мотив нестерпимой зубной боли, который мы находим в «Записках из подполья», и мотив вырванных зубов в «Беренике». Зубы составляют один из основных физических органов, необходимых для звукообразования. Более того, для защитников теории мотивированности лингвистического знака именно дентальные звуки обнаруживают экстериорность дискурса, его диалогический и адресный характер. К примеру, в большинстве языков зубные звуки ассоциируются со вторым лицом, то есть с адресатом дискурса. Страдать зубами, бояться их до такой степени, чтобы вырвать изо рта своей невесты, – значит физически обнаружить свою неспособность обратиться к другому с истинными словами.

Таким образом, мы видим, что интересующие нас рассказы движимы рефлексией о другости, чужестранности языка. Гиперчувствительность героев По в отношении шумов, населяющих тишину, как в рассказе «Сердце-обличитель», где убийца слышит, как под половицами бьется сердце убитого, которого он туда спрятал, перекликается с тем, что делает Георг Бюхнер в романе «Ленц», где он заставляет выкрикивать своего сумасшедшего персонажа:

«Hören Sie denn nicht, hören Sie denn nicht die entsetzliche Stimme, die um den ganzen Horizont schreit, und die man gewöhnlich die Stille heisst…»[277] – «Разве вы ничего не слышите, не слышите этот ужасный голос, что кричит во все концы и что обычно зовется безмолвием…»[278]

В заключение следует подчеркнуть, насколько важное место в системе текста уделено читателю[279]; и это также объединяет рассказы, которые мы рассмотрели. Конфидент и судья, свидетель и адвокат поневоле, читатель занимает неудобное место вуайериста, вынужденного наблюдать за гнусным, отвратительным зрелищем. Он одновременно и жертва извращенного, перверсивного рассуждения, и палач, который лишь усугубляет пытку рассказчика ответным молчанием. Наконец, читатель предстает парадоксальным слушателем рассуждения, в котором отрицается, как в «Записках из подполья», что оно кому-либо адресовано, то есть тому же читателю. И если в тексте Достоевского и есть нарратор, то в нем отсутствует наррататор в строгом смысле этого понятия: многочисленные обращения к воображаемым «господам» исподволь обозначают отсутствие реального адресата дискурса, который предоставлен для чтения. Как стать читателем в отсутствие адресата дискурса, определенного самим текстом? Этот парадоксальный статус связан с употреблением первого лица, которое следует рассматривать за рамками жанровой принадлежности. Особенности письма от первого лица не ограничиваются здесь его употреблением в фантастическом жанре. Фантастическое, лирическое, автобиографическое, аргументативное письмо литературной эссеистики – все типы письма задействованы в «Записках из подполья», которые ведут свое литературное происхождение от таких разных текстов, как новеллы Гофмана, Гоголя и По, от публицистики Чернышевского или «Исповеди» Руссо. Эффект, производимый употреблением первого лица, проявляется в стирании границ между жанрами. Только работая с трансжанровыми элементами, мы сможем, вероятно, прояснить, что же говорит нам о молчании литературное слово.

Перевод с французского Ольги Волчек

Список литературы

Бахтин М. Проблемы поэтики Достоевского. М., 1963.

Достоевский Ф.М. Собрание сочинений: В 15 т. Л.; СПб., 1988 – 1996. Т. 4.

По Э.А. Полное собрание рассказов / Изд. подгот. А.А. Елистратова и А.Н. Николюкин. М., 1970.

Büchner G. Lenz. Frankfurt am Main, 1998.

Büchner G. La Mort de Danton, Léonce et Léna, Woyzeck, Lenz / Рrésentation et traduction par Michel Cadot. Paris, 1997.

Catteau J. Fiodor Dostoïevski // Histoire de la littérature russe. Le XIXe siècle. Le temps du roman / Sous la direction d’Efim Etkind, Georges Nivat, Ilya Serman et Vittorio Strada. Paris, 2005.

Cohn D. La Transparence intérieure. Modes de représentation de la vie psychique dans le roman / Traduit de l’anglais par Alain Bony. Paris, 1981.

Dostoïevski F. Carnets du sous-sol / Traduit du russe par Boris de Schloezer; édition et préface de Michelle-Irène Brudny. Paris, 1995.

Lysoe E. Les Voies du silence. E.A. Poe et la perspective du lecteur. Lyon, 2000.

Poe E. Nouvelles Histoires extraordinaires / Traduction de Charles Baudelaire; préface de Tzvetan Todorov. Paris, 2006.

Tritter V. Le Statut du narrateur dans les littératures fantastiques française et anglo-saxonne d’E.A. Poe à R.B. Matheson. http://www.theses.fr/2010PA040236.

Todorov Т. Introduction à la littérature fantastique. Paris, 1970.

Troubetskoy W. L’Ombre et la différence. Le Double en Europe. Paris, 1996.

«Гений христианства» в свете По, Бодлера и Достоевского

Мари-Кристин Аликс Гарно де Лиль-Адан

Три эти писателя принадлежали к разным религиям: пылкий последователь русского православия Достоевский, пароксизмальный, если не ожесточенный представитель римского католицизма Бодлер и, наконец, не очень убежденный протестант По, принадлежавший к секте пресвитерианцев[280], о которой Шатобриан в своем «Опыте о революциях» говорил, что она способна привести к «падению» религии в Англии[281]. Итак, три религии и соответственно три способа понимания религиозной иконографии в середине века, когда появились такие визуальные технологии, как панорама, дагерротип и фотография, изменившие отношение к изображению. Именно через понимание изображения в религии каждого из наших авторов, выраженное в их произведениях, нам бы хотелось подойти к вопросу национального гения или к его оборотной стороне – отсутствию такового.

Начнем с По, царя лазури, парящего на «гигантских белоснежных крыльях»: по земле ему мешает «ступать»[282] именно американская нация, которой, по мнению Бодлера, гений явно не присущ. Действительно, протестантская Америка, эгалитарная и материалистичная, была лишена знаменитых бодлеровских «Маяков», которые освещали католическую Европу со времен Контрреформации. Ультрапуританская Америка была в ужасе от католических изображений, где обнаженная «грациозная и совершенная» плоть Святой Девы или Евы не только без стеснения показывалась, но и сакрализовалась в той мере, в какой, «выражая Воплощение и Любовь», плоть «была вписана в историю спасения»[283]. В отличие от средневековой католической Европы «прагматичная и антиэротичная» Америка не признавала ценности ни Венеры, ни собора Парижской Богоматери, ни наслаждения, ни «ликования тем более великого, что оно бескорыстно перед прекрасной эротической природой отдыхающей Венеры или обнаженной Девы Марии»[284]. В начале XIX века Америка являет собой нацию, не имеющую ни настоящей академии живописи, ни признанной в Европе художественной литературы. Это нация, которая, пуритански отвергая в начале века религиозную живопись и ню, зарекомендует себя изобретением Kodak, а в использовании дагерротипа уверенно превзойдет Европу, разработав технику дагерротипного портрета[285]. Как утверждает М. Фюмароли, причина в том, что данная визуальная техника не имела никакой генеалогии, сравнимой с генеалогией католической живописи, а также, очевидно, в том, что она, в отличие от живописи, отвечала потребностям в дешевизне и равноправии, превратившись в своего рода визуальное самолюбование демократии или даже нарциссическое чревоугодие граждан Соединенных Штатов[286].

Будучи, согласно Бодлеру, про́клятым эстетом, По стремился к трансцендентности, которую он не мог найти ни в золотоносной Америке, где он бился как рыба об лед, ни в своей пуританской религии, лишенной культа живописных изображений, представляющих священное и божественное потусторонье, видимое лишь внутренним зрением. Одаренный поэт, убежденный в возможности искупления посредством искусства, По все время пытался, как он сам написал в «Человеке толпы», воссоздать духовное видение таким образом, чтобы оно явилось в тот момент, когда «с умственного взора спадает пелена»[287].

Три примера подтверждают обостренное восприятие По в отношении образа и воображения, которого так не хватало Америке его времени.

Первый пример: рассказ «Береника» строится на основе своего рода оптической иллюзии, поскольку Береника оказывается не той, что несет победу (phero nike), ибо она умирает, но Вероникой – истинным образом (vera icona), который остался недоступен персонажу, поскольку вместо того, чтобы созерцать его в качестве поэта, способного выявить и выразить божественное, он патологически фиксирует самое материальное в нем. Что касается его нареченной, красота которой была идеальной до того момента, когда вступила в свои права болезнь, то он видел не ее лучистую улыбку, а лишь тридцать два зуба, которые в конце концов вырвал у погребенной девушки и которые, обагренные кровью, обратились чем-то вроде мирской реликвии, пародирующей реликвии религиозные.

Насколько нам известно, никто не сопоставлял оптическую иллюзию в этом рассказе с аналогичной диспозицией в одной картине, которую художник из Филадельфии – города, где По жил с семьей в 1838 – 1844 гг., – нарисовал чуть раньше, в 1822 г. Художника звали Рафаэль Пил (1774 – 1825), он был сыном знаменитого американского портретиста[288],создателя первого художественного музея в Америке, который он расположил, добиваясь легитимизации, рядом с залом естественной истории и научного инструментария! В этой картине, которая, как и рассказ По, предвосхищала визуальные practical jokes Марселя Дюшана[289], Пил обыгрывал одну из многочисленных «Вероник» испанского художника Франсиско де Сурбарана (1598 – 1664) и изобразил обнаженную женщину, скрывающуюся за натянутым белым холстом без отпечатка лика Христа – хотя он необходим на любой vera icona, – при этом из-за ткани акцентированно выступают, наподобие зубов в «Беренике» По, обнаженные рука и нога[290]. Можно сказать, что эти пастиши – литературный у По, живописный у Пила – были вполне предсказуемы в протестантской и иконофобской Америке, равнодушной к культу Девы Марии. Таким образом, и картина, и рассказ представляют собой критику свирепствовавшего в Америке прямого и радикального отрицания женской красоты и женской наготы, христианской «vita contemplativa», «обожания» и античного «otium».

Второй пример: в «Овальном портрете» По в самой первой фразе текста отсылает читателя к Анне Радклиф (1764 – 1825), основоположнице жанра готического романа, которым американский писатель вдохновлялся в собственном творчестве. Отнюдь не случайно местом действия романа «Удольфские тайны» Радклиф выбирает Апеннины: увлеченная полотнами французского художника Клода Лоррена (1600 – 1682), она явно преуспела в пейзажных зарисовках Италии. В «Овальном портрете» По вполне определенно касается проблемы «современной живописи»[291], также располагая свою историю в Апеннинах: это идеальная обстановка для рассказа об изобразительном искусстве – осенняя Италия, до и после Контрреформации; речь идет об одном из очагов католической живописи в Европе. Рассказчик, благоговейно рассматривая портрет девы «редчайшей красоты» («это было всего лишь погрудное изображение»), старается найти некую «глубину», при этом его взгляд фиксирует прежде всего «руки, грудь» («bosom»), «золотистые волосы». Тем не менее рассказчик обманывается, поскольку живописец хоть и нашел в этой женщине идеальную модель, но в действительности создал лишь абсолютно жизнеподобный, реалистичный портрет, неотличимый от обыкновенного дагерротипа: «И вправду, некоторые видевшие портрет шепотом говорили о сходстве как о великом чуде, свидетельстве и дара живописца и его глубокой любви к той, кого он изобразил с таким непревзойденным искусством»[292] – так, не без черного юмора, говорится об этой особенности портрета в томике, содержащем описания картин и их истории.

Чтобы представить в этом рассказе идею ограниченности портрета и, главное, ограниченность американских портретистов «наших дней», которые рабски копировали фотографию, По заставляет рассказчика, будто «завороженного» этим «абсолютным жизнеподобием выражения», сравнить стиль портрета, выполненного «в так называемой виньеточной манере», со стилем «головок Салли»[293]. Кто же такой этот Томас Салли (1783 – 1872)? Он действительно был профессиональным художником, не имевшим, правда, какой-то особенной подготовки; тем не менее в Америке он стал очень модным живописцем, который, можно сказать, писал портреты американцев самым настоящим конвейерным методом, впрочем, так же как и Рафаэль Пил, о котором говорилось выше. И действительно, в период с 1801 по 1872 г. он написал одну тысячу девятьсот портретов. Логично, что ограниченному (подобно большинству протестантских художников, мирских в портретах и пейзажах) художнику из рассказа – в этом похожему на Томаса Салли – не удалось извлечь то, что в этой женской груди – достойной, однако, груди бессмертной богини – определялось идеей религиозной красоты, что делало портрет по-настоящему искупительным. Оставаясь в рамках религии, запрещающей культ святых и Девы Марии, художник из рассказа также был обречен на то, чтобы изобразить всего лишь смертную девушку, которая в конечном итоге принимает смерть точно так же, как в предыдущем рассказе; правда, здесь причина смерти – в эстетике правдоподобия американского портрета. В этом и живописец в рассказе, и его реальный двойник Томас Салли не имели ничего общего, если можно так выразиться, с тем, чего рассказчик ждал от вдохновенного художника. Во всяком случае, с нашей точки зрения, мастерство протестантского художника Томаса Салли несоизмеримо с гением Клода Лоррена – художника, вдохновлявшегося Римом эпохи Контрреформации, с которым Анна Радклиф пробовала соперничать в своих пейзажных зарисовках.

Могли ли эти художники быть «маяками» в том смысле, который вкладывал в это слово Бодлер в одноименном стихотворении? Лоррен, например, – без сомнения, о чем, среди прочего, свидетельствует внимание к его живописи со стороны Достоевского[294]. Вымышленный художник «Овального портрета» и Томас Салли – вряд ли. В противном случае им удалось бы воссоздать «странную историю», которую заключает в себе «грудь» человека, о чем говорится в другом рассказе По – «Человек толпы», где писатель сам пытается соперничать с искусством живописца-портретиста. Этот текст будет третьим в нашем кратком обзоре отношения «американского гения» к образу и изображению. Действительно, в рассказе «Человек толпы», который Бодлер не только перевел, но и перевоссоздал в поэме в прозе «Толпы», рассказчик, предстающий в виде одинокого поэта, движим первобытной страстью к образам (страстью, которая, как известно, изводила также Бодлера[295]) – он верит, что нашел эмблематический образ, достойный его поисков квинтэссенции сущего. Охваченный страстным желанием («a craving desire») при виде распахнувшегося на груди сюртука, приоткрывшего зловещие атрибуты городского бродяги – кинжал и бриллиант, рассказчик решает не «упускать старика из виду – побольше узнать о нем»[296]. Он хочет разгадать, точнее, воссоздать ту повесть, что таится в груди этого дряхлого скитальца, ковыляющего с кровожадным видом по улицам вечернего Лондона, при том что, как ехидно добавляет рассказчик, на Бродвее, в самом многолюдном из американских городов ни днем, ни вечером не встретишь столько прохожих, столько фланеров, сколько встречают их на своем пути странный старик и преследующий его поэт современной жизни: в Америке, похоже, фланирование не в чести, поскольку не сулит выгоды. Тем не менее даже в Лондоне, городе, который далее в тексте именуется «могучим» («mighty London»), тайна, которая сокрыта в груди странного старика, наверняка отягченной самыми отчаянными преступлениями, и которая до того изводит рассказчика, что он гоняется за своим призраком целые сутки, также оказывается своего рода оптической иллюзией – наподобие овального портрета или Береники, то есть Вероники. Иллюзорность эта определяется не тем, что страшные преступления городского странника остаются нераскрытыми, как то полагает Кевин Хэйс[297], следуя в своем анализе версии Вальтера Беньямина, обратившего внимание на фразу на немецком языке, которая в рассказе повторяется два раза: «Es lässt sich nicht lesen» – «оно [сердце человека или книга] не позволяет себя читать»[298]. Мне думается, что название рассказа («Человек толпы»), эпиграф к нему («Эта великая беда – не иметь возможности побыть в одиночестве»), равно как и концовка, явно указывают на то, что цель этого безудержного уличного ходока (По сознательно использует глагол to walk – идти – или to run – бежать, а не to stroll – прогуливаться) обманчива именно потому, что он представляет собой человека стадной демократии, который не может обойтись без толпы, который отчаянно боится оказаться лицом к лицу с ничтожностью собственного бытия. Итак, в этом рассказе По-писателю, оборачивающемуся здесь воистину вдохновенным портретистом, неизмеримо превосходящим Томаса Салли или Рафаэля Пила, удается извлечь на свет истинную проблему, добившись того, что проблему можно и прочитать, и увидеть: речь идет о сердце, что судорожно бьется в груди человека современной демократии. Более того, на заднем плане писателю удалось обозначить фигуру своего двойника и идеального оппонента демократии – одинокого денди-фланера, взыскующего на улицах современного города не града грядущего, но резких, обрывистых образов, способных воздействовать на его «плодородную память»[299]. Вот почему если бы страшная тайна была разгадана, то рассказ По остался бы готической новеллой, а не тем, чем он предстает в наших глазах: рентгеновским снимком мира, который всемерно американизируется – заметим, что Бодлер был одним из первых, кто стал использовать этот глагол в пейоративном смысле.

В отношении этого захватывающего рассказа заметим также, что в посвященной ему критической литературе зачастую не обращается должного внимания на то обстоятельство, что бо́льшая часть цитат в тексте По дается на французском языке; при этом упускается из виду и та деталь, что По не стал переводить эпиграф из Лабрюйера, зато сразу дал перевод немецкоязычной формулы «Es lässt sich nicht lesen», которая обрамляет рассказ. Возможно, именно изобилие французских цитат[300] и отсутствие их перевода подтверждают, что, с одной стороны, По хотел вписать свой текст в традицию портрета не только живописного, но также литературного, восходящую в этом плане именно к Лабрюйеру, одному из основоположников жанра литературного портрета. С другой стороны, важно, что эпиграф, оставшийся непереведенным, словно бы предназначает весь рассказ не только американскому, но и французскому читателю. Можно полагать также, что По думал, что его читатель должен принадлежать к избранному кругу образованных словесников; в этом случае следует признать, что задумка По, если она действительно имела место, была гениальной, ибо своего идеального читателя он нашел именно во французе и католике: ведь это Бодлер сделал из По первого признанного в Европе писателя Америки, а последняя, в свою очередь, оказалась неспособной его признать.

Подчеркнем также, что в критике уже обращалось внимание на немецкую фразу в этом рассказе, и, в частности, было отмечено, что По не впервые употребил эту формулу и ее перевод на родной язык: «Она не позволяет себя прочесть» – «It does not permit itself to be read». В самом деле, в 1849 г. По уже использовал это высказывание, выделив курсивом слово «permit». Это было сделано в статье о Корнелиусе Мэтьюсе (1817 – 1889), американском писателе, который пытался быть собственно американским писателем, выдвинув на первый план новый стиль, призванный отражать американскую идентичность, что для По было недопустимо и что предопределило его негативное суждение о Мэтьюсе – для него книги этого автора «не позволяли себя читать»[301]. Действительно, для По было немыслимо то, что можно полюбить глупую книгу по той простой причине, что глупость эта – американская. Иными словами, По вновь обнаруживает нетерпимость в отношении к тому, что он воспринимает как тотальное отсутствие гения в Америке.

Более того, можно заметить, что в критике не обращалось должного внимания на возможную связь этой формулы на немецком, переведенной По в «Человеке толпы» и в критической статье о Мэтьюсе, с самой немецкостью и протестантизмом; словом, речь может идти о неприемлемых для него связях американской литературы и американской идентичности с германским протестантским духом. Действительно, в этом рассказе По не ограничился использованием немецкой формулы, в которой указывалось на невозможность или даже непозволительность читать иные книги, в том числе по причине глупостей, в них содержащихся. В тексте упоминается также Мориц Ретц (1779 – 1857) – немецкий художник, автор иллюстраций к «Фаусту» Гёте. Рассказчик, пораженный зловещим и причудливым видом старика, вызвавшим в его мыслях «представления об осторожности, обширном уме, нищете, скряжничестве, хладнокровии, злобности, кровожадности, злорадстве, веселости, крайнем ужасе»[302], сразу думает, что Ретц, случись ему увидеть этого дьявола во плоти, «предпочел бы его своим собственным воплощениям врага рода человеческого». Более того, По заканчивает рассказ отсылкой к еще одной немецкой книге: «Худшее сердце на свете – книга, более гнусная, нежели “Hortulus Animae”, и, быть может, лишь одно из знамений великого милосердия божия – то, что “Es lässt sich nicht lesen”». Не суть важно, что упомянутая книга не содержала ничего «гнусного», важно, что немецкий язык связывается здесь с сокровенной преступностью человека толпы, с темным сердцем современного человека, снующего среди демократических толп.

Что можно было бы сказать об этом неприятии, которое выказывает По в отношении германского духа? Не приходится сомневаться, что оно вызвано тем обстоятельством, что американская критика его времени усматривала в готических элементах его собственных рассказов преувеличенное немецкое влияние[303]. Эти упреки не могли его не раздражать, тем более что он сам утверждал, что «ужас идет не из Германии, а из души»[304]. Иными словами, По снова дает понять плохим читателям, каковыми были его сограждане-американцы, что его рассказы не воспроизводили готику механически, что в силу строгого метода они были вписаны в ломаную линию определенной классической традиции, что они были исполнены общими местами всемирной литературы, вбирая в себя, в частности, такой топос европейской словесности, как священный ужас, который может охватить человеческую душу[305]. Разумеется, фраза Лабрюйера, избранная По в качестве эпиграфа, была значима для него не только как выражение определенного душевного недуга лишенного Бога человека, но и как отсылка к традиции французских моралистов эпохи классицизма. Отсюда же упоминание книги «Сад души» – ведь в ней речь идет о душе и ее спасении.

Мне бы хотелось использовать этот молитвослов, каковым был «Hortulus Animae», как связующее звено для перехода к Бодлеру, которому По и литературная Америка стольким обязаны. Неизвестно, читали ли По и Бодлер этот томик «Сада души» in octavio, напечатанный Джоном Груннингером в 1500 г., как уточнял сам По во втором издании своего рассказа. Однако и одному и другому была хорошо известна книга Исаака Дизраэли (1768 – 1848) «Достопримечательности литературы», которая была издана в 1791 г. и почти сразу приобрела славу классического сочинения английской литературы; книга неоднократно переиздавалась и была переведена в XIX веке на многие европейские языки, в том числе на французский. В своем сочинении Дизраэли – который, очевидно, был ярым пуританином или по меньшей мере выступал под маской пуританина – представил детальное описание тех иллюстраций, что фигурировали в молитвослове «Hortulus Animae», появившемся до Реформации. Согласно ультрапуританскому прочтению Дизраэли, «Сад души», происходивший из еще не обратившейся в протестантизм Германии, вместо того чтобы благоухать цветами целомудрия и благопристойности, призванными доставить удовольствие набожной душе, был усеян цветами ядовитыми, что, конечно, не могло не затронуть поэтического воображения По и Бодлера; последний вполне был способен ощутить в этих толкованиях тлетворный аромат «Цветов Зла». Действительно, на иллюстрациях молитвослова можно было видеть святых в окружении обнаженных девственниц, Давида, наблюдающего за купающейся Вирсавией под благосклонным взглядом Купидона, который, будучи уверенным в победе Давида, держит свой лук, улыбаясь лукавой улыбкой победителя[306]. Таким образом, можно думать, что По соотносил сердце человека толпы не с самими иллюстрациями из «Hortulus Animae», но с пуританским толкованием образов, предложенным протестантом Дизраэли. По, живший в эпоху протестантских молитвословов, лишившихся с Реформацией иллюстраций, не мог остаться равнодушным к эффекту, произведенному этой пуританской борьбой с образами на человека толпы, зараженного духовными болезнями наций – Англии, Америки, Германии, – впадавших со времен раскола в сплин или скуку. Бодлер, со своей стороны, живший в мире, не лишенном своих «маяков», был весьма восприимчив к тому, что они оказались под угрозой исчезновения с появлением буржуазии, не желающей видеть ничего, кроме собственного образа и подобия, что и было обеспечено новым medium – фотографией. Словом, Бодлер должен был быть благодарен По за открытые им эстетические достопримечательности и цветы современного зла, семенами которых он усеивал свои размышления о «маяках» и о давнем «Споре Древних и Новых» об образах и изображениях.

Действительно, когда появляется фотография, в произведениях По и Бодлера вновь завязывается давний спор об образах и изображениях. В Америке лишь такие про́клятые поэты, как По и Мелвилл, выступили против дагерротипа, поскольку для них одна только живопись была способна выявить божественное, схватив то, что не видят люди[307]. Все прочие американские писатели хором воспевали фотографию, включали ее в свои произведения или в свои картины мира[308]. Во Франции только Максим Дюкан (1822 – 1894) превозносил фотографию, впрочем, без особого успеха. Хорошо известно, что с 1857 г. Бодлер неоднократно выступал с диатрибами против фотографии. Известно и то, что еще до Бодлера критика фотографии стала общим местом и что она осталась таковой после него. Задолго до автора «Цветов Зла» Бальзак в «Пьере Грассу» и «Неведомом шедевре» выступал против искусства, воспринимаемого как точная репрезентация реального. Более того, в 1856 г. в «Journal amusant» появилась статья под названием «А bas la photographie!» («Долой фотографию!»), в которой Луи Марселен (1825 – 1887), один из сподвижников знаменитого фотографа Феликса Надара (1820 – 1910), выступил с пародией на критику фотографии, утверждая, что портрет Александра Дюма, написанный Пьером Жиро (1806 – 1881) в 1856 г., запечатлел настоящего Дюма – «авантюриста как Д’Артаньяна, рыцаря как Атоса, дюжего малого как Портоса и галантного кавалера как Арамиса», в то время как на фотографии Надара, сделанной в 1855 г., автор «Трех мушкетеров» похож на «короля шимпанзе»[309]. Известно также и о той болезненности, с которой Флобер относился к своим фотографическим портретам. И даже Золя, который со временем сам стал фотографом-любителем, систематически изобличал фотографию в своих романах. Словом, вплоть до fin de siècle фотография пользовалась плохой репутацией во Франции. Пикториализм также с большим трудом приживался там, и когда фотограф Эжен Атже (1857 – 1927) фотографировал старый Париж, которого, «увы, больше нет», он совсем не думал выставлять свои снимки как художественные фотографии.

Стало быть, если и есть во Франции какой-то национальный гений, то его, безусловно, следует искать в той анафеме, с которой французская культура обрушилась на фотографию. Уникальность Франции в том, что фотография оказалась там неприемлемой именно потому, что она угрожала абсолютности искусства, красоты и естественного освещения. По замечанию М. Фюмароли, Франция столь жестко обходилась со своими фотографами, что они были просто вынуждены превратить medium в искусство[310]. Разумеется, здесь вспоминается тот же Надар, но также Картье-Брессон, Дуано и, конечно же, Эжен Атже, который сумел запечатлеть тот совершенно «поэтический» сплин, который Парижу приписал именно Бодлер, не признававший поэтичности сплина таких плутократических городов, как Лондон или Нью-Йорк.

Эта бодлеровская анафема фотографии тем более примечательна, что к ней примешивалось предощущение того, что фотография тоже могла быть искусством. Об этом свидетельствует письмо, которое поэт пишет матери в 1865 г. и в котором он просит ее прислать свой фотопортрет, выполненный не теми горе-фотографами, что стараются заснять «все бородавки, все морщинки, все несовершенства, все заурядности лица», работая в «совершенно наглядной, совершенно нарочитой» манере, но «одним превосходным фотографом из Гавра», способным создать такой «портрет», «который обладал бы расплывчатостью, размытостью рисунка». Как полагает А. Компаньон, догадкам которого мы здесь следуем, фотографом, которого имел в виду Бодлер, был некто Варно: он был живописцем, выставлялся в Салоне 1859 г. и был автором «великолепных морских пейзажей»[311].

Обратимся в заключение к России и теофании православных икон. Разумеется, в рамках этой работы мы должны ограничиться лишь кратким обзором нескольких общих мест. Действительно, можно думать, именно потому, что теофания, насколько нам известно[312], основана на понятии идеального сходства, русская культура более или менее благосклонно и оперативно приняла фотографию – medium, гарантировавший практически совершенное сходство между оригиналом и копией. Характерно также, что в России получил определенное развитие пикториализм, основанный на идее первозданной красоты и, следовательно, истинности искусства, в котором фотография непосредственно подчинялась живописи. Неудивительно поэтому, что именно в России был изобретен особый способ раскрашивания фотографий – для того, чтобы они были более живыми и более долговечными, наподобие икон. Известно, что Достоевский, например, принимал фотографию только при том условии, что она может передать всю внутреннюю красоту оригинала. Он полагал, что фотография может возвыситься до иконы. Русский писатель сознавал при этом, что если фотограф не придерживается канонов своего искусства, то есть умения увидеть и поймать идеальный момент реального, он рискует тем, что «Наполеон в иную минуту вышел бы глупым, а Бисмарк – нежным». Словом, фотограф для него подобен иконописцу: и тот и другой работают, следуя строгим правилам ремесла, которое в высших своих достижениях приближается к искусству[313]. В последнее время появилось несколько работ об отношениях между фотографией и иконами в произведениях Достоевского. Нет необходимости к этому возвращаться[314].

Остается лишь то, что, на наш взгляд, резко отличает Россию от Франции или Америки, – тот факт, что ни во Франции Бодлера, ни в Америке По икон не знали! Вплоть до середины XIX столетия само слово «икона» («icône») почти не встречается в основных французских толковых словарях[315]. Чаще возникали такие слова, как «иконопоклонник», «иконоборец» или «иконописец», восходившие к семантическому полю разделения Церквей. Характерно, что в «Человеческой комедии» Бальзак неоднократно использует слова «иконография», «иконоборец» и «иконографический», но ни разу – «икона»!

Насколько нам известно, слова «иконостас» и «икона» (в значении христианского религиозного изображения) вошли во французскую литературу только с появлением в 1853 г. первых очерков Т. Готье, составивших позднее книгу «Путешествие в Россию» (1867), и первых переводов романов Тургенева во Франции.

Действительно, имя Тургенева следует упомянуть здесь в первую очередь, поскольку во Франции его творчество получило известность довольно рано. «Записки охотника», где слово «икона» встречается шесть раз, были переведены в 1854 г. французским историком и литератором Эрнестом Каррьером (1805 – 1865)[316]. Уже в 1858 г. вышел новый французский перевод, выполненный известным переводчиком русской литературы Анри Делаво (? – 1862): книга вышла под названием «Записки охотника». Повесть «Первая любовь», в которой слово «икона» встречается два раза, вышла во французском переводе в 1860 г., то есть в год издания оригинального текста.

Таким образом, можно убедиться, что не Достоевский, а скорее Готье и Тургенев посодействовали тому, что слово «икона» вошло в сокровищницу французского языка. Достоевского стали переводить чуть позднее, особенно активно после появления книги Эжена Мельхиора де Вогюэ (1848 – 1910) «Русский роман» (1886). В своем сочинении, которое было своего рода защитой и прославлением русской литературы, Вогюэ делал упор на особой религиозной глубине и тишине русской словесности, резко отличавшей ее от пустопорожних или формальных исканий французского натурализма или символизма[317].

Действительно, элементы, которые, с нашей точки зрения, наделяют романы Достоевского особой силой и глубиной, вполне могли бы быть следующими: с одной стороны, фигуры, изображенные на иконах, всегда одеты, никогда не наги, в соответствии с православным уставом они противятся какому бы то ни было разоблачению; чаще закутываются, чем обнажаются; с другой стороны, икона освещается не иначе, как лампадой: это внутренний, а не какой-то внешний свет; далее, особая роль иконы в романе подчеркивается тем, что она возникает в тексте только в ключевые моменты; наконец, иконы, будучи сакральными изображениями, никогда не описываются как предметы искусства, предназначенные для восхищенного эстетического созерцания. Словом, икона больше молчит, чем говорит, больше скрывает, чем показывает, что и определяет напряженную глубину и тишину сочинений православных авторов, одним из которых был Достоевский. Молчание иконы в русской литературе резко противостоит многословию католика Готье в его описаниях православных икон и иконостасов или пышнословию другого характерно католического писателя Франции – Огюста Вилье де Лиль-Адана (1838 – 1889). В «жестоком» рассказе под названием «Вера», посвященном теме религиозной веры и религиозной истины, православная икона становится объектом почти велеречивого описания:

Предметы в комнате, доселе тускло освещенные ночником, теплившимся в потемках, теперь, когда в вышине воцарилась ночь, были залиты синеватыми отсветами, а сам ночник светился во тьме, как звездочка. Эта лампада, благоухавшая ладаном, стояла перед иконостасом, фамильной святыней Веры. Там, между стеклом и образом, на русском плетеном шнурке висел старинный складень из драгоценного дерева. От его золотых украшений на ожерелье и другие драгоценности, лежавшие на камине, падали мерцающие отблески. На венчике Богоматери, облаченной в небесные ризы, сиял византийский крестик, тонкие красные линии которого, сливаясь, оттеняли мерцание жемчужин кроваво-алыми бликами. С детских лет Вера с состраданием обращала взор своих больших глаз на ясный лик Божьей матери, переходивший в их семье из рода в род. Но, увы, она могла любить ее только суеверной любовью, и, в задумчивости проходя мимо лампады, она порою простодушно обращалась к Пречистой Деве с робкой молитвой[318].

Такое описание, слишком отдающее, если не «воняющее» литературой, было немыслимо для Достоевского, поскольку икона сама по себе неизмеримо превосходит любой литературный и, стало быть, слишком человеческий экфрасис.

Столь же немыслима для Достоевского была идея некоей религии искусства, призванной подкрепить христианскую религию или даже занять ее место, к чему в начале XIX столетия во Франции склонялась мысль Шатобриана в «Гении христианства». Такое восприятие искусства, которое разделяли многие французские писатели XIX века, предполагало, что в своих произведениях они воздвигали «незримое здание Глагола», где «визуальные искусства обретают свой смысл и свою питательную среду»[319]. Достоевский в какой-то мере разделял подобное понимание искусства, но был способен отступать от него, держаться на расстоянии, в чем, возможно, ему помогал культ иконы.

Стало быть, если в творчестве Достоевского находит выражение некий русский национальный гений, то, возможно, усматривать его следует прежде всего в присутствии иконы – незримом и неслышном, то есть идеальном и неустранимом. Действительно, создается такое впечатление, что именно невидимое присутствие икон в романах Достоевского обеспечивает сокровенную глубину многочисленным портретам и картинам, которые описаны в тексте и используются для того, чтобы поддерживать интригу, или для создания общего эффекта. Можно даже сказать, что Достоевский, который сам был отменным рисовальщиком[320], доводил до крайнего предела незримое и неслышное присутствие иконы в своих романах, постоянно сопоставляя живописные портреты с фотографиями, реальные картины – с воображаемыми.

В заключение можно было бы сказать, что если гений христианства и красота не спасут, наверное, мир, то именно гений, или дух, присущий христианству, помогает нам понять, что христианство, как это верно почувствовал Бодлер, было самым возвышенным вымыслом человеческого духа, вымыслом настолько могущественным, что с момента своего распространения он обуславливает любую концепцию воображения и изображения в западной культуре и, следовательно, само существование национального гения России, Америки и Франции.

Перевод с французского Екатерины Куровой

под редакцией Сергея Фокина

Список литературы

Акелькина Е.А. Своеобразие художественного вкуса Ф.М. Достоевского. Рецепция живописи Клода Лоррена в его творчестве // Вестник Омского университета. 2013. № 4. С. 286 – 288.

Баршт К.А. Об атрибуции портретных рисунков Достоевского // Неизвестный Достоевский. 2015. № 2. С. 77 – 109.

Вахтель Э. «Идиот» Достоевского. Роман как фотография // НЛО. 2002. № 57. http://magazines.russ.ru/nlo/2002/57/vah.html.

Вилье де Лиль-Адан О. Жестокие рассказы. М., 1975.

По Э. Полное собрание рассказов / Изд. подгот. А.А. Елистратова и А.Н. Николюкин. М., 1970.

Фокин С.Л. Фигуры Достоевского во французской литературе XX века. СПб., 2013.

Amper S. Introduction to Poe Criticism // Critical Insights. http://salempress.com/store/pdfs/poe_critical_insights.pdf.

Barsht K. Dostoïevski: le dessin comme écriture. http://www.item.ens.fr/index.php?id=223406.

Baudelaire Ch. Œuvres Complètes I / Ed. de C. Pichois. Paris, 1975.

Brunet F. L’Amérique des images. Histoire et culture visuelles des États-Unis. Paris, 2013.

Brunet F. La Naissance de l’idée de photographie. Paris, 2000.

Brunet F., Becker W.B. L’héritage de Daguerre en Amérique. Portraits photographiques (1840 – 1900) de la collection W.B. Becker // Guillaume Le Gall. La Peinture mécanique. Le diorama de Daguerr. Paris, 2013.

Chateaubriand F. – R. de. Œuvres complètes. I–II. Essai sur les révolutions. Paris, 2009.

Chateaubriand et les arts // Recueil d’études / Ed. de M. Fumaroli. Paris, 1999.

Compagnon A. Baudelaire et la photographie. http://compaproust.canalblog.com/archives/2012/02/24/23600373.html.

Duberman M. James Russell Lowell. Boston, 1966.

D’Israeli I. Curiosities of literature. New York, 1835.

Font-Réaulx D., de. Notes de lecture. Avril 2015 [En ligne], mis en ligne le 07 mai 2015. http://etudesphotographiques.revues.org/3517. consulté le 06 janvier 2016.

Fumaroli M. Paris – New York et retour. Paris, 2009.

Hayes K. Visual Culture and the Word in Edgar Allan Poe’s «The Man of the Crowd» // Nineteenth-Century Literature. Vol. 56. March 2002. P. 445 – 465.

Justin H. Avec Poe jusqu’au bout de la prose. Paris, 2009.

Nudité sacrée. Le nu dans l’art religieux de la Renaissance: entre érotisme, dévotion et censure / Éd. par E. de Halleux, М. Lora. Paris, 2008.

Oehler D. La répudiation de la photographie. Flaubert et Melville // Flaubert, l’autre / F. Lecercle, S. Mesina (éds.). Lyon, 1989. P. 104 – 115.

Ouspensky L., Lossky V. The Meaning of Icons. Boston, 1969.

Poe E. Tales of the Grotesque and Arabesque. Philadelphia, 1840.

Wachtel A. Dostoevsky’s «The Idiot»: The Novel as Photograph // History of Photography. Vol. 26. № 3. Autumn 2002. P. 1 – 10.

Ward R. The Last Haunting of Edgar Allan Poe: An Identification of «Poe Preferences». http://www.angelfire.com/pro/bealeciphers/Graphics/BealeMonograph.pdf.

Часть II

Демонологии и орнитологии

Черт в рассказах по и в романе Достоевского «Братья Карамазовы»

Эльвира Осипова

В предисловии к переводу трех рассказов Эдгара По в журнале «Время» Достоевский писал об особенностях фантастического у американского писателя, о таких чертах его стиля, как «материальность» и «сила подробностей»[321]. Отметил он и его поразительное умение показать состояние души человека, попавшего в чрезвычайные обстоятельства. В качестве иллюстрации этих свойств художественной манеры По журнал предлагал читателям переводы рассказов «Сердце-обличитель» и «Черный кот». О «странности», «капризности» По-художника должен был, по-видимому, свидетельствовать третий из помещенных в журнале рассказов – «Черт на колокольне» (Д. Михайловский перевел его как «Черт в ратуше»)[322]. Представляя читателям своего журнала Эдгара По, Достоевский перечисляет темы нескольких рассказов американского писателя, что позволяет предположить, что он был знаком с такими его произведениями, как «Разговор с мумией», «Месмерическое откровение», «Золотой жук», «Потерянное письмо», «Убийства на улице Морг», «Необыкновенное приключение некоего Ганса Пфааля», «История с воздушным шаром». Однако в 1850-х гг. замечательные по своей «материальности» фантазии По, в которых появляется черт, не были известны русскому читателю. Публикация одной из них в журнале «Время» и должна была восполнить этот пробел.

Рассказы По, конечно, трудно сравнивать с романом «Братья Карамазовы» (в одной из глав которого герой ведет разговор с дьяволом) – слишком различны по масштабу юморески По и роман, имеющий многоуровневую структуру и заключающий в себе глубокую философскую проблематику[323]. И все же представляется, что конкретные художественные приемы сопоставить можно. Это тем более правомерно, что Достоевский был знаком с творчеством По и восхищался его талантом. Джоан Д. Гроссман в книге о восприятии По в России отмечала «совпадение отдельных деталей и тематики в целом, общей для обоих писателей». Она также высказала мысль о том, что «эстетика По чем-то обогатила Достоевского»[324]. Отечественные ученые (в частности, А.Н. Николюкин, Л.И. Сараскина, Е.И. Кийко) исследовали проблему двойничества у По и Достоевского, указывая на совпадения в том, как оба писателя изображали особенности человеческой психики – «бес противоречия» у По; «дух упорства» или «притяжение бездны» – у Достоевского. Но интересен еще один аспект, который позволяет говорить о сходстве некоторых элементов поэтики По и Достоевского, а именно обращение к фигуре черта для создания атмосферы фантастического. Хорошо известный в литературе персонаж – мы встречаем его в произведениях Гёте, Шамиссо, Гофмана, Мелвилла, Марка Твена – обрел в произведениях По и Достоевского особое художественное звучание.

Черт – главное действующее лицо четырех юмористических рассказов По: «Герцог де л’Омлет» (1832), «Бон-Бон» (1835), «Черт на колокольне» (1839), «Не закладывай черту своей головы» (1841). Он выступает антагонистом персонажей, воплощающих глупость, пошлость, самодовольство, ограниченность. В первом из названных рассказов, «Герцог де л’Омлет», отсутствуют какие-либо намеки на философию; автор занят исключительно созданием эффекта комического. Рассказ 1841 г., «Не закладывай черту своей головы», интересен, в частности, тем, что в нем – пусть и в несколько карикатурной форме – затронуты мировоззренческие вопросы. По использует прием овеществления метафоры, для чего и вводит фигуру черта.

Герой рассказа Тоби Чертвозьми[325] имел привычку ругаться, божиться и биться об заклад, причем его похвальба сопровождалась стандартной фразой: «Готов заложить черту голову». Дьявол ловит Тоби на слове, когда тот поклялся, что перепрыгнет через турникет и даже сделает в воздухе кульбит. Приняв «пари», черт подготовил сцену для финала. Прыжок кончается трагически: герою снесло голову железной балкой, находившейся в пяти футах над турникетом. Невысокий хромой господин почтенной наружности, облаченный во все черное, ловит голову несчастного Тоби в специально приготовленный черный шелковый фартук – и быстро уносит с собой. Заметим попутно, что здесь улавливается мотив, который прозвучит в романе Булгакова «Мастер и Маргарита». Герой рассказа По и булгаковский Берлиоз потеряли голову при сходных обстоятельствах – возле турникета, причем дьявол имел к этому самое непосредственное отношение.

Рассказ являет собой не только блестящий образец стилистической игры[326], но и аргумент в полемике автора с литературными противниками[327]. Текст пестрит выпадами против английских и американских трансценденталистов – Карлейля, Колриджа, Эмерсона. Неприятие писателем их мистицизма и дидактичности выразилось в ядовитых намеках и прямых оскорблениях, которым придана литературная форма. По был последовательным врагом дидактизма в литературе, в немалой степени свойственного бостонским романтикам – и в первую очередь трансценденталистам. В «рассказе с моралью» (а именно таков подзаголовок этого короткого произведения) писатель высмеивает качества, которые не без основания им приписывал, – многословие, склонность выражаться возвышенно и туманно. Для По само понятие «трансцендентальный» – неизменно отрицательное. Он даже изобрел словечко «transcendentals», обозначавшее все, что казалось ему маловразумительным и абсурдным. Отмечая нечто странное (queer) в произношении героя, рассказчик замечает: «…мистер Колридж назвал бы это мистическим, мистер Кант – пантеистическим, мистер Карлейль – казуистическим, а мистер Эмерсон – сверхвопросическим»[328]. Финал рассказа – гибель героя и события, связанные с его похоронами, – явился «своего рода символической расправой» автора над литературными оппонентами[329]. В самом деле, гротескный характер рассказа служил целям литературной полемики, а переплетение смешного, «ужасного», даже отвратительного – лишь усиливало эффект.

Нападки на идеалистов и платоников можно найти в произведениях По и до 1836 г., времени, когда сформировался кружок американских трансценденталистов. В 1835 г. он опубликовал один из самых смешных своих рассказов «Бон-Бон», в котором также появляется дьявол. Герой рассказа – «философ» с говорящим именем Бон-Бон[330]. Ресторатор, умевший не только готовить омлеты, но и писать эссе о природе, душе и духе, любил заключать разного рода сделки. По достигает комического эффекта благодаря использованию множества приемов, главным из которых было сочетание несочетаемого – философии и кулинарии, библиотеки и кухни. Здесь в одну кучу свалены книги по немецкой философии, рашпер, вилки, сочинения Платона, сковородки и иная кухонная утварь. Портрет героя создается с помощью соединения гротеска и иронии. Бон-Бон – крохотный человечек (меньше метра ростом, как уточняет рассказчик); у него маленькая голова и огромный живот, «достойное обиталище его бессмертной души». Явившийся ему дьявол, напротив, отличался необычайной худобой и чрезвычайно высоким ростом. Облик таинственного персонажа отмечен некоей странностью: под темными очками у посетителя нет глаз. Обращаясь к собеседнику, черт глубокомысленно замечает: «Мое ви́дение глубже вашего….Я постигаю душой (My vision is the soul)». Согласно гносеологии трансценденталистов, человек может постигнуть суть вещей без помощи органов чувств, благодаря лишь сверхчувственным способностям познания. Именно над этой чертой их философии иронизирует По, противник мистики и рационалист. Разговор черта с «философом» в рассказе закончился для последнего печально. Дьявол отказывается покупать его душу, и в состоянии белой горячки Бон-Бон бросает в «злодея» бутылку. Деталь запоминающаяся: она вызывает в памяти эпизод из разговора Ивана Карамазова с чертом, когда Иван запускает в таинственного посетителя стаканом.

Из четырех «дьявольских» рассказов Эдгара По Достоевский был знаком по крайней мере с одним: он высоко оценил поэтику фантастического в рассказе «Черт на колокольне». Действие в нем разворачивается в игрушечном городке Школькофремен. Спокойный и размеренный быт его обитателей в один прекрасный день был нарушен: спустившийся с гор черт забрался на колокольню, избил смотрителя часов огромной скрипкой и проделал с часами нечто неподобающее. Он заставил их бить тринадцать раз – и больше. Здесь смешно все и каждая деталь оригинальна: веревка в зубах черта и бесконечный бой часов; поверженный смотритель и огромная скрипка – в пять раз больше его самого; причем – обратим внимание – скрипку он держал на коленях (!) и без всякого смычка, двумя руками (!) извлекал из нее звуки, в которых рассказчик каким-то образом узнавал мелодии известных ирландских песен. Создавая эту блестящую юмореску, По экспериментировал с языком и – что особенно важно – находил новые способы создания фантастического.

В романе «Братья Карамазовы» черт появляется в главе, которая так и называется – «Черт. Кошмар Ивана Федоровича». Достоевский сделал первые черновые наброски к этой главе в ночь с 16 на 17 июня 1880 г., на следующий день после своего письма, адресованного Юлии Абазе, в котором размышлял над природой фантастического у По[331]. Диалог Ивана с чертом – по сути, повтор в иной тональности разговоров Ивана со Смердяковым, в которых последний судит брата за соучастие в убийстве отца[332]. Смердяков «дразнит Ивана, мучает, издевается над ним точно так же, как дразнит, мучает и издевается над ним в кошмарном бреду черт»[333]. Манера его – ерническая, издевательская, развязно-небрежная – весьма похожа на ту, в которой черт говорит с философом в рассказе «Бон-Бон». Если Смердяков, по словам Я. Голосовкера, только «ставит тему», то «черт подхватывает и развивает ее, повторяя даже [его] слова и доводы»[334]. После самоубийства Смердякова черт словно выступает в качестве «дублера сошедшего со сцены актера»[335]. Смердяков, воспринявший слова Ивана как «руководство», пересказывает по-своему мучившую того мысль: «…коли Бога бесконечного нет, то и нет никакой добродетели, да и не надобно ее тогда вовсе»[336]. Черт, издеваясь над своим визави, повторяет – в самых разных вариациях – тот же аргумент. Так, он приводит рассуждения Ивана о «новых людях» из его сочинения «Геологический переворот»: «Раз человечество отречется поголовно от Бога… то само собою, без антропофагии, падет все прежнее мировоззрение и, главное, вся прежняя нравственность… так как Бога и бессмертия все-таки нет, то новому человеку позволительно стать человеко-богом…»[337].

Черт является одним из художественных воплощений двойника у Достоевского, но не только. «Он слишком индивидуален (умен, лукав, изворотлив), чтобы быть только двойником»[338]. Черт – Искуситель. Он соблазняет Ивана, как перед этим Иван соблазнял Алешу своей поэмой о Великом инквизиторе. По сути, вся эта глава представляет собой вариацию на тему «Легенды о Великом инквизиторе»[339]. Черт играет с Иваном, исполняя роль шута, надевает личину намеренной пошлости. Цель подобной стратегии, по мнению И.Л. Альми, – «противление тому соблазну демонического, которое широко разворачивало романтическое искусство»[340]. Как заметил американский исследователь Роберт Бэлнеп, черту в романе Достоевского «нужно было посрамить тот “страшный и умный дух самоуничтожения и небытия”, которого Великий инквизитор, следуя романтической традиции, брал себе в союзники»[341]. Неслучайно Достоевский представляет его не в виде Люцифера «с опаленными крыльями», а в виде «пошлого черта». Об этом же пишет и Диана Томпсон: «Достоевский лишил Иванова черта канонического облика, оставив только несколько типических деталей, служащих для установления необходимого по замыслу подобия, [что позволяет] ассоциировать Ивана и его идеи с дьявольским началом»[342]. С помощью подобного снижения образа писатель вел полемику с романтической традицией в русской литературе, подвергал осмеянию романтические клише, снижал «высокое» и возвышал «низкое».

Черт водит Ивана «попеременно между верой и безверием»[343]. Его ум пытается разрешить противоречие, сформулированное Кантом в одной из антиномий: «Бог есть» и «Бога нет». Если Бог существует, то есть и Бессмертие, и Вечность, и Моральный закон; а если Бога нет, то нет и Бессмертия, и Морального закона. Но поскольку ни то, ни другое нельзя доказать эмпирически, то остается лишь верить – или не верить – в их существование. В отличие от «демонического Ставрогина», который выбирает смерть, поскольку «не верует», Иван в конце концов выбирает признание своей вины (стало быть, признание того, что «не все дозволено»). Он идет в суд и называет себя соучастником убийства отца. Важно отметить, что последние слова, которые Иван произнес в суде, были свидетельством его победы над чертом: «Видите, слушайте меня: я ему сказал: не хочу молчать, а он про геологический переворот… глупости!»[344] Иначе говоря, Иван отрекается от своего сочинения, в котором утверждал, что если нет Бога, то все позволено. Неизвестно, признал ли он существование Бога, но очевидно, что существование морального закона он в конце концов признал. Таким образом, Иван преодолевает дьявольский соблазн и принимает страдание как наказание за «подлые мысли». Он вершит над собой суд совести, к чему его и подталкивал черт.

Но если у Достоевского черт выступает как орудие морального выбора, то у По он лишь казнит героя, который вовсе не испытывает никакого раскаяния. По использует фигуру черта в качестве художественного приема: черт – исполнитель кары за преступление, и только. Преступление интересует По-художника исключительно как свидетельство иррациональности человека, его одержимости, склонности поступать назло себе. В отличие от Достоевского По не писал о проблемах этических прямо. Его больше интересовало художественное изображение психологии преступника; воздерживаясь от прямых моральных оценок, По, так сказать, предвосхитил известный принцип натурализма. Противоречивость человеческой природы – один из вопросов, по которому писатель расходился со сторонниками оптимистического взгляда на человека. Об этом – его рассказ «Бес противоречия» (1845). Героя По не оставляет мысль о совершенном им убийстве (кстати сказать, ради получения наследства), и он пытается спастись от нее бегством: «Я мчался как сумасшедший по запруженным людьми улицам. Наконец прохожие, заподозрив что-то неладное, бросились за мной следом. И тогда я почувствовал, что моя судьба решена… Вдруг словно невидимый дьявол ударил меня по спине широкой ладонью. Долго сдерживаемые слова признания вырвались из моей души»[345]. «Бес противоречия», или «непреодолимое желание поступать назло себе», толкает героя к признанию. «…мы могли бы счесть этот дух противоречия, – замечает автор в эссеистической части рассказа, – прямым подстрекательством сатаны[346], если бы не знали, что иногда он действует во благо»[347]. Здесь заявлена важная мысль о связи добра и зла: рука Сатаны выбивает признание из героя, который отнюдь не испытывает раскаяния. Подчеркнем, что в отличие от героев По герои Достоевского (Иван Карамазов, Ставрогин, Раскольников) испытывают глубокие душевные муки и в конце концов казнят себя за совершенные ими преступления.

Кроме определенного сходства функций черта у По и Достоевского, можно говорить и о совпадении в облике потусторонних персонажей в их произведениях. Так, в рассказе «Бон-Бон» дьявол наделен запоминающейся внешностью. «Линии его фигуры, изрядно тощей, но вместе с тем необычайно высокой, подчеркивались до мельчайших штрихов потертым костюмом из черной ткани, плотно облегавшим тело, но скроенным по моде прошлого века. Это одеяние предназначалось, безусловно, для особы гораздо меньшего роста, чем его нынешний владелец. Лодыжки и запястья незнакомца высовывались из одежды на несколько дюймов. Пара сверкающих пряжек на башмаках отводила подозрение о нищенской бедности, создаваемое остальными частями одежды… На этом субъекте не было и следа рубашки; однако на шее с большой тщательностью был повязан белый замызганный галстук…»[348] (курсив мой. – Э.О.). Заметим попутно, что по сравнению с ранним вариантом рассказа «Бон-Бон» («Проигранная сделка», 1832)[349] описание черта претерпело значительные изменения. Взамен римской тоги на нем появился кургузый костюм, вместо аккуратного галстука и крахмальной рубашки – засаленный галстук, повязанный на голое тело.

Обращает на себя внимание то обстоятельство, что внешность героев четырех рассказов По, при всем разнообразии черт, которыми автор наделил обитателей преисподней, не имеет какой-либо социальной – или строго исторической – конкретики. Писателя заботила главным образом эстетическая сторона дела, а в создании нужного художественного эффекта ему было мало равных. Достоевский, напротив, наделил своего героя узнаваемыми чертами, характерными для представителей определенного социального слоя, а именно «бывших белоручек-помещиков, процветавших еще при крепостном праве»[350]. Это «известного сорта русский джентльмен, лет уже немолодых… с не очень сильной проседью в темных, довольно длинных и густых еще волосах и в стриженой бородке клином. Одет он был в какой-то коричневый пиджак, очевидно от лучшего портного, но уже поношенный, сшитый примерно еще третьего года и совершенно уже вышедший из моды… Белье… было грязновато, а широкий шарф очень потерт. Клетчатые панталоны гостя сидели превосходно, но были опять-таки… слишком узки… Словом, был вид порядочности при весьма слабых карманных средствах»[351] (курсив мой. – Э.О.). Если сопоставить нарисованный Достоевским портрет с приведенным выше описанием внешности странного визитера в рассказе «Бон-Бон», можно отметить удивительные совпадения. Это и потертость, поношенность костюма, и грязноватое белье, и несоответствие моде, и контраст различных частей одежды, и необычность деталей, таких, например, как галстук на голое тело, белая пуховая шляпа не по сезону, черный облегающий фрак и – одновременно – папильотки (последняя деталь – в рассказе «Черт на колокольне»).

В поэтике фантастического у По и Достоевского было нечто общее – при всех различиях их творческой манеры. Это общее точно определил сам Достоевский в известном письме Ю. Абазе: «Фантастическое должно до того соприкасаться с реальным, что вы должны почти поверить ему[352]. О сходстве описания фантастического у обоих писателей говорит, в частности, Е.И. Кийко: «Некоторые детали сюжета, общий стиль повествования и манера воспроизведения разговоров героев с фантастическими образами у По и Достоевского во многом близки»[353]. Хотя это сказано о рассказе «Ангел необъяснимого» (1842) – в котором, кстати сказать, нет фигуры черта, – слова эти приложимы и к другим упомянутым выше рассказам По.

Вводя в повествование фигуру черта, и По, и Достоевский – каждый по-своему – вели идеологическую полемику с современниками. В «Братьях Карамазовых» черт выступает «критиком-отрицателем» идей Ивана Карамазова. С помощью этого художественного приема Достоевский обнажал опасные заблуждения тех, кого в «Дневнике писателя» он называл «коноводами утопического социализма»[354]. По словам В.Е. Ветловской, он «метил в идею любого насильственного переустройства общества во имя “хлеба”… с помощью власти, вседозволенности, всевозможных чудес и навязанного другим авторитета»[355]. По в своих «дьявольских» рассказах, как, впрочем, во многих своих произведениях, вел спор – философский и эстетический – с писателями-современниками.

Некогда Валерий Брюсов заметил, что По явился «прямым предшественником и во многом учителем Достоевского»[356]. В наши дни эту мысль продолжила Л.И. Сараскина. По ее словам, По явился «соединительным звеном между романтиками и реалистами»; он «прокладывал дорогу реализму, который Достоевский так и назвал – “фантастическим”»[357]. И в этом нет преувеличения. Чем больше мы исследуем тему «По и Достоевский», тем более очевидной становится связь и преемственность двух великих писателей. Достоевский, как и Эдгар По за несколько десятилетий до него, стремился проникнуть в мрачные глубины человеческой души, но – одновременно – умел создавать комические и гротескные ситуации. Неслучайно фигура черта стала одним из ярких приемов поэтики и По, и Достоевского.

Список литературы

Альми И.Л. Об одной из глав романа «Братья Карамазовы» («Черт. Кошмар Ивана Федоровича») // Достоевский и мировая литература. № 7. М., 1996.

Бэлнеп Р. Генезис «Братьев Карамазовых». Эстетические, идеологические и психологические аспекты создания текста. СПб., 2003. С. 184.

Ветловская В.Е. Роман Достоевского «Братья Карамазовы». СПб., 2007.

Голосовкер Я.И. Достоевский и Кант. Размышления читателя над романом «Братья Карамазовы» и трактатом Канта «Критика чистого разума». М., 1963.

Гроссман Дж. Д. Эдгар По в России. Легенды и литературное влияние. СПб., 1998.

Достоевский Ф.М. Полное собрание сочинений: В 30 т. Л., 1985. Т. 1, 15, 19, 30.

Кийко Е.И. К творческой истории «Братьев Карамазовых» // Достоевский: Материалы и исследования. Т. VI. Л., 1985.

Николюкин А.Н. Эдгар По в России // Литературные связи России и США. М., 1981. С. 327 – 346.

Осипова Э.Ф. Загадки Эдгара По: Исследования и комментарии. СПб., 2004.

Осипова Э.Ф. О философских взглядах Эдгара По // Эдгар Аллан По. Новые материалы и исследования. Краснодар, 2011. С. 89 – 100.

По Э.А. Полное собрание поэм и стихотворений / Перев. и предисл. Валерия Брюсова с критико-библиографическим комментарием. М. – Л., 1924.

По Э.А. Полное собрание рассказов / Изд. подгот. А.А. Елистратова и А.Н. Николюкин. М., 1970.

Розанов В.В. Легенда о Великом инквизиторе Ф.М. Достоевского. Опыт критического комментария. М., 1996. С. 11 – 135.

Сараскина Л.И. «Вторая проза» как искушение и соблазн русской классики // Высокое и низкое в художественной культуре. Т. 1. СПб., 2011.

Сараскина Л.И. Достоевский в созвучиях и притяжениях (от Пушкина до Солженицына). М., 2006.

Томпсон Д.Э. «Братья Карамазовы» и поэтика памяти. СПб.: Академический проект, 2000.

Уракова А.П. Поэтика тела в рассказах Эдгара Аллана По. М., 2009.

Dern J.A. Rhetoric in Edgar Allan Poe’s «Never Bet the Devil Your Head» // The Edgar Allan Poe Review. Vol. 14. № 2. Autumn 2013. P. 163 – 177.

Poe E.A. Tales & Sketches / Ed. T.O. Mabbott. Vol. I, II. Urbana; Chicago, 2000.

Thompson G.R. Perspectives on Poe // The Naiad Voice. Essays on Poe’s Satiric Hoaxing / Ed. D.W. Eddings. Port Washington, 1983.

Битва alter ego: от По до Генри Джеймса

Ирина Головачева

Двойники – призрачные и материальные – миметируют человеческую телесность, манифестируют судьбу, наводя ужас и озадачивая самим фактом нарушения неповторимости и индивидуальности. Зародившийся в мифологическом сознании механизм «дублирования героя» утвердился в художественной прозе благодаря тому, что она выработала набор некоторых «конструктивных деталей» в качестве эффективного способа передачи двойнических смыслов по наследству. Дублирование неизбежно должно было стать литературным топосом хотя бы вследствие того, что литература так или иначе (с помощью выпрямляющих и искажающих процедур) удваивает реальность.

Значительная часть двойнических смыслов и приемов актуализирована отнюдь не в «Необычайной истории доктора Джекила и мистера Хайда» (1885) Р.Л. Стивенсона, как принято считать, а в текстах Эдгара По и Ф.М. Достоевского. Стивенсон изображает Джекила-Хайда как совокупность, как единый чудовищный трансформер, результат научного опыта. Писатель хоть и настаивает на сосуществовании двух личностей, на самом деле описывает трансформации одной и той же материи. И действительно, Джекил не сомневается в том, что Хайд – это он сам в измененном состоянии его же собственного тела и сознания. Комбинированное тело-сознание Джекила-Хайда – это безусловный монстр-конгломерат в отличие от существующих параллельно двойников.

Подлинное двойничество, то есть настоящие Doppelgänger, обнаруживается в произведениях Эдгара По, Достоевского и Генри Джеймса. Метафора эстафеты, думаю, лучше всего отражает ту интертекстуальную цепочку, которая протянулась от По к Достоевскому и от них обоих – к Джеймсу. Проанализированные далее примеры интересны не только потому, что демонстрируют разнообразные сюжетные возможности образа Doppelgänger в литературе, но и потому, что двойники в выделенной цепочке текстов выступают в качестве изобразительного средства передачи изначальной, генетической информации о видах и прагматике дублирования как способа самоидентификации автора и (или) персонажа.

В отличие от Джекила-Хайда два Уильяма Уилсона в одноименном рассказе По («William Wilson», 1939) и два Голядкина в «Двойнике» (1846) Достоевского обеспечили, думается, наиболее продуктивный для культуры набор приемов, особые языки, выражающие бытование дублированного тела, что и сделало эффективной дальнейшую эстафету двойничества. В этом смысле В. Шкловский, на наш взгляд, несправедлив в отношении героя Достоевского, когда характеризует Голядкина как «самый простой, печальный и безнадежный вариант двойника», так как два Голядкина якобы ничем друг от друга не отличаются[358]. Сам Шкловский не забывает, однако, отметить неодинаковую удачливость Голядкиных. Таким образом, мы имеем разные характеры и, следовательно, как водится, разные судьбы.

Эстафета двойничества не обязательно обеспечена механизмом непосредственной интертекстуальной передачи данных, то есть непременным прочтением претекста. Так, например, параллели между двойниками Достоевского и По напрашиваются сами собой, несмотря на то что Достоевский времени «Двойника», судя по всему, с «Уильямом Уилсоном» был незнаком[359]. То есть эти линии, не встретившись текстуально, в итоге пересеклись, наложившись друг на друга по-римановски: в виде убедительных схождений[360]. В «Меланхолии национального гения, или О литературном национализме По, Бодлера и Достоевского» С. Фокин отмечает, что эти авторы ощущали «радикальную двойственность своего положения в литературе»[361]. Вероятно, самым больным и острым вызовом, насущной потребностью была самоидентификация каждого из них как «поэта и гражданина». Так, например, Бодлер, говоря о По, указывал на «необходимость обладать в собственном существовании такой атакующей силой, что превосходила бы сопротивление, поддерживаемое миллионами индивидов»[362]. Не потому ли наследующие им писатели, для которых характерно подобное самоопределение, подспудно ощущали свое родство с По и Достоевским, собратьями по перу, и успешно пользовались их открытиями в качестве способов выражения раздвоенности?

* * *

Посмотрим вначале на пару «Уильям Уилсон» – «Двойник». В чем же состоит родство дублированных героев По и Достоевского? Сходство между Уилсонами, с одной стороны, и Голядкиными, с другой, обнаруживается прежде всего в том, что в обоих текстах внешний двойник – это порождение внутреннего, то есть в некотором роде результат пусть и подсознательной, но саморефлексии героя. То, что психиатрическая подоплека гораздо сильнее выражена в истории Достоевского, чем в рассказе По, не отменяет того факта, что телесное существование Голядкина-копии и Уилсона-копии подкреплено сюжетно: их появление и поступки объективно фиксируются второстепенными героями, их действия отражаются не только на судьбах «оригиналов», а значит, эти двойничества иного сорта, нежели та раздвоенность, что актуализирована в Иване Карамазове с его с чертом в «Братьях Карамазовых».

Доппельгангеры, являющиеся неизвестно откуда словно снег на голову, стремятся если не вытеснить, буквально выпихнуть оригинал (в «Двойнике»), то хотя бы побороть его, дезавуировав репутацию (в «Уильяме Уилсоне»). Телесное удвоение оказывается почти стопроцентным, вплоть до идентичности. Так, Уилсон в рассказе По потрясен биографическими совпадениями: «То же имя! Те же черты! Тот же день прибытия в пансион!» (курсив мой. – И.Г.)[363]. Подобно Уилсону Голядкин с самого начала верно считывает «паспортные данные» двойника: «он даже знал, как зовут его, как фамилия этого человека»[364]. «…Такого же роста, такого же склада, так же одетый, с такой же лысиной» (Д, 193; курсив мой. – И.Г.). Поразительно, как видим, почти полное совпадение ритма в этих однотипных причитаниях героев По и Достоевского.

О мнимом родстве, точнее, о мнимом братстве двойников говорится в обоих текстах. Герой По подчеркивает: «Вильсон не состоял с моим семейством ни в каком родстве, даже самом отдаленном. Но будь мы братья, мы бы, несомненно, должны были быть близнецами» (ВВ, 275; курсив мой. – И.Г.). Сравним со словами Антона Антоновича, обратившегося с вопросом к Голядкину: «…Ваш однофамилец; тоже Голядкин. Не братец ли ваш?» (Д, 195; курсив мой. – И.Г.). Биографии копии и оригинала хоть и совпадают на время основного сюжетного действия, однако зачин и кульминацию имеют разные. Можно возразить, что в рассказе По Уилсоны умирают одномоментно. И все же это фантастическое обстоятельство не отменяет того факта, что биография Уилсона-убийцы в момент убийства все же не становится синонимичной судьбе Уилсона-убиенного.

В незабываемо экспрессивной сцене убийства у По фигурирует большое зеркало, которое позволило Уилсону-убийце обозреть самого себя умирающего. Зеркало как механизм самоузнавания используется и Достоевским. В «Двойнике» Голядкин также видит соперника словно самого себя в зеркале: «В дверях, которые герой наш принимал доселе за зеркало… появился он – известно кто, весьма короткий знакомый и друг господина Голядкина» (Д, 277 – 278).

Голядкину-первому свойственна лихорадочная порывистость, истерическая импульсивность, которая сродни той клинической картине, что изображена в рассказах По «Бес противоречия» и «Сердце-обличитель». Вот, например, у Достоевского: «Голядкин чувствовал, что его как будто бы подмывает что-то, как будто он колеблется, падает» (Д, 178; курсив мой. – И.Г.). И далее: «…Бездна тянет его, и он прыгает, наконец, в нее сам, сам ускоряя минуту своей же погибели» (Д, 187; курсив мой. – И.Г.). Страшась появления «новенького» Голядкина, «старенький» Голядкин тем не менее «даже желал этой встречи, считал ее неизбежною и просил только, чтоб поскорее все это кончилось, чтоб положение-то его разрешилось хоть как-нибудь» (Д, 187 – 188; курсив мой. – И.Г.).

Но более всего озадачивает почти буквальное совпадение того, каким образом По и Достоевский обставляют ночные сцены, во время которых Уилсон и Голядкин разглядывают каждый своего спящего двойника. Герой По однажды ночью встал с постели и, взяв лампу, прокрался в спальню соперника. Картина, представшая его взору, когда он отдернул полог, настолько поразила его, что его охватило «ледяное оцепенение» (ВВ, 277; курсив мой. – И.Г.) – следствие шокового когнитивного диссонанса: он и верит, и одновременно отказывается верить своим глазам[365]. В «Двойнике» есть идентичный эпизод, следующий за сценой обустройства второго Голядкина на ночлег у первого: «Тут господин Голядкин привстал, взял свечу и на цыпочках еще раз пошел взглянуть на спящего своего гостя. Долго стоял он над ним в глубоком раздумье. “Картина неприятная! пасквиль, чистейший пасквиль, да и дело с концом!”» (Д, 208; курсив мой. – И.Г.). Итак, налицо бесспорная общность реакций на представшую взору, освещенную ночным светильником картину: шок, оцепенение, замирание как результат признания/отрицания отвратительного дублера.

Именно у По впервые возникает тема удвоения как бесчестия. У Достоевского эта идея принимает гротескную форму в реплике извозчика, не желающего везти Голядкина: «Хороший человек норовит жить по честности, а не как-нибудь, и вдвойне никогда не бывает» (Д, 241). Именно одержимость идеей бесчестия вынуждает героев то бежать, то вступать в борьбу с двойником. Правда, в отличие от Уилсона Голядкину свойственно периодически впадать в ступор: он то столбом стоит, цепенеет и леденеет с опрокинутой физиономией и разинутым ртом, то сидит в полуобмороке, то привстанет, да тут же обратно упадет.

Если в «Уильяме Уилсоне» дело доходит до реальной кровавой дуэли, то в «Двойнике» схватки двух Голядкиных скорее напоминают суетливые потасовки разобидевшихся школяров. Голядкин в сцене противостояния сжимает непонятно как очутившийся у него в руке перочинный ножичек, «как будто приготовляясь что-то скоблить им» (Д, 215). Сравним это банальное канцелярское орудие с клинком – оружием обуянного яростью Уилсона. Другой канцелярский предмет, перо, используется Голядкиным по такому же «дуэльному» назначению: «Теперь дело шло не о пассивной обороне какой-нибудь: пахнуло решительным, наступательным, и кто видел господина Голядкина в ту минуту, как он, краснея и едва сдерживая волнение свое, кольнул пером в чернильницу…» (Д, 218; курсив мой. – И.Г.). Замена колющего оружия на колюще-пишущее орудие весьма знаменательна. Как видим, весь голядкинский пыл ушел в письмо. Единственное продуктивное действие героя – кроме причитаний и бормотаний – это текстопорождение, которое и заменяет поступок. Тема дуэли отчетливее всего звучит в заключительном письме Голядкина двойнику: «Впрочем, пребываю готовым на услуги и – на пистолеты» (Д, 244; курсив мой – И.Г.). Никакие пистолеты так никогда и не появились, но атаки последовали. Так, Голядкин-первый во время разговора с Голядкиным-вторым в кофейной, «не в силах владеть собою, бросился наконец на него с очевидным намерением растерзать его и повершить с ним, таким образом, окончательно» (Д, 263; курсив мой. – И.Г.).

* * *

Следующий этап эстафеты доппельгангеров – вовсе не повесть Стивенсона о чудовище Джекиле-Хайде, которую обычно ставят в цепочку преемственности и которая, как уже было сказано, ошибочно квалифицируется как двойническая. Прямым наследником По и Достоевского в этом смысле надо считать Генри Джеймса с его знаменитым «Веселым уголком» (1908).

Отметим сразу, что если влияние искусства По на Достоевского постулировано самим русским классиком – в его знаменитом предисловии 1861 г., где он открыто выражает восхищение американцем, – то ответ на вопрос о воздействии По на Джеймса требует гораздо более весомого инструментария, так как последний подчеркивал свое открыто пренебрежительное отношение к американскому романтику[366]. Сравнение некоторых высказываний Джеймса о По свидетельствует о явно противоречивом отношении автора «Женского портрета» и «Поворота винта» к предшественнику. Так, в статье о Бодлере Джеймс категорически объявляет, что «восхищение По – верный признак низкого уровня развития»[367]. При этом он все же считает По «бо́льшим гением» по сравнению с Бодлером. Вместе с тем в статье «Американские журналы: Джон Джей Чэпмен» (1898) он характеризует новеллы По как «хитроумные и утонченные выдумки, написанные с большим вкусом»[368]. Думается, что Джеймс тем самым подчеркивал основные особенности его новеллистики, «эффектность» и, следовательно, эффективность рассказов По как следствие определенного продуманного эффекта и точно рассчитанной структуры. Джеймса объединяет с По ярко выраженный художественный рационализм. Кроме того, очевидно, что Джеймс продолжает традицию По, исследовавшего крайние, критические состояния психики, чтобы постичь тайны подсознания и логику безумия[369].

Как известно, именно Джеймсу принадлежит безусловный приоритет в создании международной темы или трансатлантического дискурса – transatlantic narrative. «Веселый уголок» – один из самых знаменитых «международных» рассказов о возращении в Америку после долгого пребывания в Европе, о проверке на идентичность, о «доверии к себе» американца[370]. Двойник в этом тексте выступает как повседневно-аберрантная странность, возможная при случае у любого из нас. Тема преследования двойника, актуализированная у По и Достоевского, предоставила Джеймсу (в совокупности с новаторской «международной темой») инструмент для саморефлексии, для размышлений о содержании Я, о возможности восприятия, как правило, расщепленного Я как единого целого.

Сюжет джеймсовского «Веселого уголка» построен вокруг эпизода возвращения Спенсера Брайдона в родной дом в Нью-Йорке. Автобиографические мотивы в «Веселом уголке» совершенно очевидны, ибо отражают главный внутренний, «международный» конфликт самого Джеймса – трагическое столкновение в его сознании двух культур: старой европейской и новой американской. Подобно Брайдону Джеймс много лет провел вдали от Америки. Брайдон, американец-репатриант, приезжающий из Европы и попадающий в бурно развивающийся, устремленный к будущему Новый Свет, на самом деле оказывается в собственном прошлом, ибо субъективно он возвращается к тому Я, что было отброшено в момент отплытия в Старый Свет. У Джеймса, как и у По, двойники представляют собой разные варианты судьбы. В обеих парах двойники наделены совершенно фантастической независимостью. Правда, о судьбе второго Уилсона мы не получаем никаких сведений от автора: ему лишь декларативно приписана роль бродячей совести. Но Джеймс не просто «выносит» образ alter ego Брайдона за пределы его личности. Он дает этой «внешней» части как пространственную, так и темпоральную самостоятельность: жизнь двойника Брайдона протекала не просто на другом континенте, но и в другом временном измерении. Такой поворот, совершенный Джеймсом в двойническом дискурсе, поистине революционен[371].

Дж. Гаргано, специалист по творчеству По, пришел к выводу о том, что его фигура оставалась значимой для Джеймса на протяжении всей его жизни. При этом Гаргано, как ни странно, утверждает, что «автора “Веселого уголка”, трогательного рассказа о поиске Спенсором Брайдоном своего alter ego и бегстве от него, нисколько не впечатлили те эмоции притяжения и отталкивания, которые испытывает Уильям Уилсон по отношению к собственному двойнику»[372]. Думается, что Гаргано ошибается, преуменьшая роль «Уильяма Уилсона» в замысле и структуре джеймсовского текста. Дальнейшие рассуждения призваны показать, что Джеймс оценил оставленное По фантастическое наследство и, возможно, не без участия Достоевского приспособил двойничество для выражения собственной биографической реальности и нового чувствования в новаторской нарративной практике.

Что касается возможной роли другого претекста, «Двойника», в создании «Веселого уголка», отметим, что, несмотря на то что у нас нет доказательств непосредственного знакомства американского писателя с повестью Достоевского, Джеймс вполне мог слышать об этом фантастическом произведении от своего русского собрата по перу, приятеля и корреспондента – от И.С. Тургенева. Известно, что Тургенев присутствовал на вечере у Белинского в декабре 1845 г., когда Достоевский зачитывал первые главы еще не оконченного «Двойника». Из дневника Достоевского следует, что Тургенев тогда очень похвалил его произведение[373].

Кроме того, у Джеймса был и другой источник сведений о Достоевском – книга французского литератора и дипломата Э.М. де Вогюэ «Русский роман» («Le roman russe») в издании 1887 г., где есть глава о Достоевском «Религия страдания» («La religion de la souffrance»)[374]. Книга Вогюэ попала в личную библиотеку Джеймса вслед за французским переводом «Записок из Мертвого дома» Достоевского («Souvenirs de la maison des morts»), что со всей очевидностью доказывает интерес американца (при всем его критическом отношении к русской прозе вообще и к автору «Братьев Карамазовых» и «Преступления и наказания» в частности). Вогюэ, прекрасно знавший русскую литературу, наверняка читал «Двойника» в оригинале, хоть и не написал об этой повести в своей книге, которой было суждено сыграть исключительно важную роль в продвижении русской классики в Европе и Америке. В 1889 г. Джеймс и Вогюэ одновременно гостили у П. Бурже на Ривьере. Тогда же при личном общении Вогюэ, относительно недавно опубликовавший свой труд, мог рассказать Джеймсу о фантастическом тексте Достоевского, равно как и о своих встречах с русским писателем в Петербурге. Возможно, услышав об удивительной петербургской истории с двойниками, Джеймс задумался о создании собственного, нью-йоркского рассказа о Doppelgänger.

Итак, что же происходит с героем «Веселого уголка»? Вернувшись в родной нью-йоркский дом, Брайдон осознает, что преследующая его там призрачная сущность – это в некотором роде он сам, но в «американском исполнении». Его двойник зримо воплощает альтернативную, причем не выбранную героем добровольно жизнь в Америке. Борьба с призрачным двойником, точнее с той частью себя, которую его сознание вынуждено экстериоризировать, выражает своего рода подведение жизненных итогов и вместе с тем переживание кризиса зрелости. Вопрос, занимающий болезненное воображение героя: не упустил ли он «возможного развития (своей. – И.Г.) личности»?[375]

Заметим, что Брайдон-второй ведет себя в заброшенном особняке как у себя дома, очевидно зная каждый его уголок. Вспомним, как двойник Голядкина необъяснимо и пугающе легко ориентировался в его доме: «…Чужой, не бывалый человек, попавши на эту лестницу в темное время, принуждаем был по ней с полчаса путешествовать, рискуя сломать себе ноги….Но спутник господина Голядкина был словно знакомый, словно домашний; взбегал легко, без затруднений и с совершенным знанием местности» (Д, 188).

Бродя по самому запутанному участку дома, Брайдон натыкается на запертую дверь. Странное и жуткое в этом на первый взгляд тривиальном факте состоит в том, что незадолго до этого он собственноручно открыл ключом эту дверь. Он не сомневается, что именно его двойник скрывается в запертой комнате. Несколько минут Брайдона одолевают страхи и сомнения, однако в конце концов он приходит к решению благоразумно отступить и, таким образом, оставить в покое свое прошлое. Сравним с героями По и Достоевского, которые также какое-то время предпочитают держаться подальше от своих дублеров.

В отличие от Брайдона его двойник отступать не намерен. Когда Брайдон спускается в холл, то обнаруживает, что дверь, которая, как он уверен, была им заперта, оказывается распахнутой настежь. За этой дверью он различает тень, постепенно сгущающуюся и принимающую форму человеческой фигуры. Так воображаемое «жуткое» (Das Unheimliche) обретает зримую форму. Наконец перед главным героем предстает тот, кого он так давно страшился и кого все-таки решил разглядеть. Однако вопреки ожиданиям вид у двойника не угрожающий, а скорее жалкий, молящий о пощаде. (И вновь напрашивается сравнение с Голядкиным-младшим, который, придя в гости к Голядкину-старшему, вел себя так, слово «был в крайнем… замешательстве, очень робел, покорно следил за всеми движениями своего хозяина, ловил его взгляды и по ним, казалось, старался угадать его мысли. Что-то униженное, забитое и запуганное выражалось во всех жестах его» (Д, 201)).

Наконец, когда двойник поднимает голову, герой открещивается от «своего монстра»: «Это обнаженное лицо было слишком мерзостным, чтобы он согласился признать его своим… Чтобы это лицо, вот это лицо – было лицом Спенсера Брайдона?» (ВУ, 665). (Сравним с реакцией Уилсона, разглядывающего спящего двойника: «И это – это черты Вильяма Вильсона?» (ВВ, 277).) «Этот облик, который он сейчас видел, не совпадал с его собственным ни в единой точке; тождество с ним было бы чудовищным» (ВУ, 665). Как уже говорилось, между Уилсоном-оригиналом и его дублером, равно как и между «стареньким» и «новеньким» Голядкиными, имеется однозначное соответствие. Джеймс, со своей стороны, предложил такой вариант двойничества, в котором образ «другого Я» отличен от Я не только по сути, но и по облику, то есть оригинал асимметричен дубликату. Брайдон обнаруживает, что двойник на него не похож, так как выглядит старше, крупнее и сильнее, у него великолепные сильные белые руки, на одной из них не хватает двух пальцев – военное ранение, полученное на Гражданской войне? Да и одеты двойники по-разному.

В сцене противостояния Джеймс травестирует кровавую дуэль на реальных рапирах из «Уильяма Уилсона». Джеймсовская ирония проявилась в выборе оружия, в открыто снисходительном отношении автора к своему герою. Готовясь «соблюсти достоинство», Брайдон представляет его себе как «знамя», как «материальный образ, присущий более романтической эпохе… Единственная разница могла быть в том, что в те героические времена он… проследовал бы на лестницу с обнаженной шпагой в руке. А сейчас… светильник… будет изображать у него шпагу…» (ВУ,655). Налицо осмеяние героико-романтического пафоса, замена освященного традицией оружия бытовым предметом (вспомним «ножичек» и «перо» в «Двойнике», а также роль светильников в этих трех текстах). И сам поединок Брайдона заканчивается совсем не так, как он – и читатель – до последнего момента ожидал: «Застылый, но одушевленный, призрачный и вместе с тем реальный – мужчина того же состава и той же стати, что и он сам, ждал его внизу, чтобы насмерть померяться с ним силами. Так считал Брайдон, но только до тех пор, пока, еще приблизившись, не рассмотрел, что дразнящая его неясность происходила от поднятых к голове рук его противника – вместо того, чтобы воинственно выдвинуть лицо вперед, он робко прятал его в ладонях как бы с мольбой о пощаде» (ВУ, 664).

Между дуэлью у По, с одной стороны, и «дуэлями» у Достоевского и Джеймса, с другой, как видим, есть колоссальная, можно даже сказать, почти анекдотическая разница. Дуэль Уилсона отличается темпом, решительностью и жестокостью: он с кровожадной свирепостью несколько раз подряд пронзает двойника рапирой. Из последних слов поверженного и умирающего в муках противника ясно, что его убийца оказывается самоубийцей: «Ты победил, и я сдаюсь. Но отныне мертв и ты… Во мне ты существовал – и убедись по этому облику, по твоему собственному облику, сколь бесповоротно смертью моей ты погубил самого себя!» (ВВ, 286). Ни о каких смертях в текстах Достоевского и Джеймса нет и речи. Впрочем, можно утверждать, что Голядкин и Брайдон все-таки уничтожены морально: Голядкин, судя по всему, уносится в дьявольской карете если не в тартарары, то в приют для душевнобольных, а Брайдон, очнувшись после забытья, вызванного шоком осознания, вынужденно оправдывается, ища хоть какое-то утешение в фантазиях и философических рассуждениях, призванных завуалировать его унижение. В финальном эпизоде происходит многообещающий обмен нежными признаниями Брайдона и Алисы Сильвертон, которая и вернула героя к жизни. Тем не менее он и на данном этапе проявляет слабость, даже не пытаясь скрыть тот факт, что ревнует героиню к двойнику настолько сильно, что «это даже подняло [его] на ноги. – Вы любите это страшилище?…вы пожалели его? – нехотя и обиженно проговорил он» (ВУ, 671).

Несмотря на то что финал «Веселого уголка» выглядит много оптимистичней, чем финалы двух других предшествующих двойнических историй – герой Джеймса не сходит с ума и не гибнет, – итог противостояния этих двойников в высшей степени неопределенен (вполне в духе поздней манеры Джеймса), что и сделало рассказ знаменитым. С одной стороны, непохожий на него двойник вызвал сильное отвращение Брайдона. Значит ли это, что герой победно и гордо отвергнул альтернативный, «американский» вариант своей судьбы? С другой стороны, если Брайдон таким образом утвердился в адекватности избранной им жизненной стратегии, то почему, увидев, как «чужак» перешел в наступление, он понял, «что не выстоит….Голова у него закружилась; все стало гаснуть; все погасло» (ВУ, 665 – 666). Разве такая победа не сродни поражению? Ведь «победителя» обнаружили на следующий день: он лежал на пороге вестибюля растянувшись на полу и без сознания.

При всей двусмысленности кульминационного эпизода «Веселого уголка» его следует все же трактовать как демонстрацию победы двойника, а вовсе не Брайдона, который сам признается, что вынужден был отступить под натиском «куда более крупного, чем он сам, животного»; он спасовал перед его «яростно кипучей силой» (ВУ, 665). Именно сцена противостояния Брайдона двойнику с последующим глубоким и долгим обмороком демонстрирует важнейшее, пожалуй, родство трех рассмотренных произведений: у По, Достоевского и Джеймса борьбу оригинала с копией венчает победа копии. Такое торжество двойничества, доказывая устойчивость и продуктивность литературного топоса, не может не вызывать экзистенциальную тревогу, так как убедительно – троекратно – демонстрирует опасную неустойчивость Я.

Список литературы

Виднэс М. Достоевский и Эдгар Аллан По // Scando-Slavica. Сореnhagen, 1968. Vol. 14. P. 21 – 32.

Головачева И. Двойник эмигранта: «другой» как Я в автореференциальной прозе // Лотмановский сборник. 4 / Ред. Л.Н. Киселева, Т.Н. Степанищева. М., 2014. С. 559 – 567.

Головачева И.В. Фантастика и фантастическое: поэтика и прагматика англо-американской фантастической литературы / Под науч. ред. А.П. Ураковой. CПб., 2013.

Делазари И.А. Двойничество как точная наука: музыкальные аналогии в прозе По, Бодлера и Достоевского // Древняя и Новая Романия. Вып. 12. № 2. С. 308 – 322.

Джеймс Г. Повести и рассказы. Л., 1983.

Достоевский Ф.М. Двойник // Достоевский Ф.М. Собрание сочинений: В 15 т. Л., 1988. Т. 1. С. 147 – 294.

По Э.А. Полное собрание рассказов. СПб., 2000.

Турьян М.А. Комментарии // Достоевский Ф.М. Собрание сочинений: В 15 т. Л., 1993. Т. 11.

Уракова А. В отсутствие Байрона: образ байронического поэта у Э.А. По и Г. Джеймса // Вопросы литературы. № 6. 2007. С. 225 – 240.

Уракова А. Поэтика тела в рассказах Эдгара Аллана По. М., 2009.

Фокин С.Л. Фигуры Достоевского во французской литературе XX века. СПб., 2013.

Фридлендер Г.М. Комментарии // Достоевский Ф.М. Собрание сочинений: В 15 т. Л., 1988. Т. 1. С. 442 – 452.

Шкловский В. Двойники и о «Двойнике» // Шкловский В. За и против. Заметки о Достоевском. М., 1957. С. 50 – 63.

Burnett L. Dostoevsky, Poe and the Discovery of Fantastic Realism // F.M. Dostoevsky (1821 – 1881): A Centenary Collection / Ed. L. Burnett. Colchester, 1981. P. 58 – 86.

Edel L., Tintner A. The Library of Henry James, From Inventory, Catalogues, and Library Lists // The Henry James Review. Vol. 4. № 3. Spring 1983. P. 158 – 190.

Gargano J. Henry James and the Question of Poe’s Maturity // Poe and His Times: the Artist and His Mileu / Ed. B. Fishes. Baltimore, 1990. P. 247 – 255.

Grossman J.D. Edgar Allan Poe in Russia: A Study in Legend and Literary Influence. Wurzburg, 1973. P. 44 – 53.

James H. The American Essays of Henry James. New York, 1956.

Kennedy J. Aspern and Edgar Allan Poe // Poe Studies. Vol. VI. № 1. 1973. P. 17 – 18.

Kimmey J. James and Dostoevsky: «The Heiress» and «The Idiot» // The Henry James Review. Vol. 13. № 1. Winter 1992. P. 67 – 77.

Matthiessen F.O. The James Family. New York, 1948.

Vogüé E.M. de. The Russian Novelists / Trans. J.L. Edmunds. Boston, 1887.

Zwinger L. «Treat me your subject»: Henry James’s «The Jolly Corner» and I // The Henry James Review. № 1. Winter 2008. Р. 1 – 15.

Языки необъяснимого: Страх, смех и творчество

Элина Абсалямова

Название статьи отсылает к «ангелу необъяснимого» – фигуре, представленной Эдгаром Алланом По в одноименном рассказе («The Angel of the Odd», 1844). Не углубляясь в размышления об адекватности перевода слова «odd» на французский язык как «bizarre» (Бодлер) и на русский как «необычайное» (Энгельгардт, 1896) или «необъяснимое» (Бернштейн, 1970), но памятуя о странном наречии, на котором изъясняется «ангел необъяснимого», а также о его инородной, но неоднозначной ангельской сущности, любопытно сосредоточить внимание на творческом использовании иностранных языков и национальной идентификации персонажей в произведениях По, Бодлера и Достоевского. Из соображений жанровой однородности и синхронического подхода нас будут главным образом интересовать прозаические произведения По и ранние работы Бодлера и Достоевского, написанные до 1848 – 1849 гг., поворотных для последних как в историческом, так и в биографическом плане. Действительно, в то время как жизненный и творческий путь По трагически обрывается на фоне околовыборной кутерьмы в октябре 1849 г., в миросозерцании Бодлера уже в декабре 1848 г. намечается переворот, охарактеризованный им позднее как «физическая деполитизация»[376], при том что Достоевский в этот же период переживает глубокое потрясение в связи с арестом по делу петрашевцев и участием в показательной казни (апрель – декабрь 1849 г.). Словом, в то время как один писатель замолкает, действительность вынуждает более молодых творцов искать новую идентичность и иной художественный язык. Тем важнее сопоставить подход к вопросам идентичности и языка в раннем творчестве Бодлера и Достоевского с приемами, применяемыми их старшим современником.

Язык и идентичность

Вопрос об иноязычных вкраплениях, имитации иностранного акцента, макаронической и ломаной речи нельзя назвать неисследованным[377]. Основные функции, которые приписываются иноязычным вкраплениям и имитации иностранной речи, это, во-первых, эффект начитанности и учености; во-вторых, создание колорита или речевой характеристики персонажей; и, наконец, комизм, ирония или сатира. В случае интересующей нас триады писателей акценты заметно смещаются по отношению к этим традиционным функциям. Эффект учености, безусловно, значим для рассказчика По, который, однако, зачастую превращает иностранные цитаты в инструмент игры с читателем и окрашивает их в иронические тона. Бодлер в силу полученного образования неразрывно связан с практикой латинского стихосложения и с традицией католической литургии, которые сказываются в его поэзии. Однако в том, что касается характеристики персонажей за счет иностранной речи и национально-этических этикеток, для всех троих авторов в указанный период, несомненно, важен комический эффект, но еще более характерно для них стремление вовлечь иноязычное и иностранное в сферу ужасающего, а также своеобычная связь категории «инаковости» с размышлением писателей о природе творчества и гениальности.

Страх

Художественные ресурсы звуков чужого языка или акцента, имитируемых или лишь упомянутых, задействованы в произведениях По и в ранней прозе Достоевского с целью обозначить нечеловеческое вмешательство («Убийства на улице Морг», 1839) или создать атмосферу опьянения или сумасшествия («Ангел необъяснимого» По, 1844; «Двойник» Достоевского, 1846). Использование «остраняющего» потенциала иноязычной или коверканной речи типологически сближает прозу По и (особенно) Достоевского в силу условности самой ситуации речи: то, что воспринимается как речь, есть либо ее подобие (крики животного), либо свободная игра спящего или помраченного разума. В раннем прозаическом творчестве Бодлера схожих примеров не наблюдается, но в его поэзии, не без влияния По, иностранные или остраненные лексические единицы обретают важную роль.

Любовь По к иностранным словам не раз подчеркивалась исследователями, но связывалась скорее с поисками комического эффекта или желанием продемонстрировать собственную ученость[378]. Вместе с тем ярким примером значимости иноязычных фраз для создания драматического эффекта в преддверии развязки является новелла «Береника» (1835). По цитирует фразу, сказанную о французской танцовщице Мари Салле: «Каждый ее шаг был чувством» («Tous ses pas étaient des sentiments»), – и заменяет «чувства» на «зубы» («tous [sic!] ses dents étaient [sic!] des idées. Des idées!»), трансформируя галантную французскую цитату о грациозности женского танца в жуткий каламбур, утверждающий мистическое или абсурдное тождество духовного и телесного – зубов и идей[379]. За этой игрой с французским языком вскоре следует леденящая кровь латинская фраза о надгробии возлюбленной, которую герой читает как раз перед страшной развязкой (раздается стук в дверь, и слуга заходит, чтобы рассказать ему о совершенном им же преступлении: рассказчик вырвал зубы у еще живой Береники):

Разобраться ни в том, ни в другом никак не удавалось, и в конце концов взгляд мой упал на раскрытую книгу и остановился на подчеркнутой фразе. То были слова поэта Ибн-Зайата, странные и простые: «Dicebant mihi sodales, si sepulchrum amicae visitarem, curas meas aliquantulum fore levatas». Но почему же, когда они дошли до моего сознания, волосы у меня встали дыбом и кровь застыла в жилах?

В дверь библиотеки тихонько постучали, на цыпочках вошел слуга, бледный, как выходец из могилы[380].

«Странные и простые» иностранные слова будто бы предвещают трагедию и погружают рассказчика в состояние особой восприимчивости. Латинская цитата включена в механизм повествования, в котором читатель расшифровывает смысл произошедшего вместе с героем, колеблющимся на грани безумия, и легко читает старинные фолианты, но с трудом понимает слова слуги. Вместе с тем иностранный текст расширяет простор интерпретации: рефлексия, необходимая для расшифровки данных цитат любым «неидеальным» (то есть не владеющим всеми языками) читателем, создает зазор между живым эмоциональным восприятием текста и его вторичным осмыслением. Не просто цитату, но цитату иноязычную следует поставить в ряд тех двойственных элементов, которые подкрепляют прочтение рассказов По одновременно как романтических текстов и как пародий на таковые[381].

Что касается иностранных языков в «логических рассказах» («tales of ratiocination»), балансирование на грани ужасного и комического проявляется, например, в известном отрывке из «Убийств на улице Морг» (1839), в котором устрашающее действие иностранных языков на обывательское сознание обыгрывается с известной долей иронии: читатель, приписавший жестокое убийство кровожадному чужестранцу, оказывается так же обманут в своих ожиданиях, как и рассказчик, который предполагал участие потусторонних сил. Страх перед чужестранцами и перед потусторонним используется автором для создания одного и того же эффекта.

Возможность двойного прочтения присутствует и в концовке «Человека толпы» (1840): немецкой фразе о человеческой душе как «нечитабельной» книге можно придать мистический смысл, а можно и интерпретировать ее как скептическое отношение к возможностям литературы:

Худшее сердце на свете – книга более гнусная, нежели «Hortulus Animae», и, быть может, лишь одно из знамений великого милосердия Божия – то, что «Es lässt sich nicht lesen»[382].

В этой иноязычной фразе, с которой начинается и которой замыкается круг повествования, семантически заложен ужас перед непостижимым и необъяснимым (для не владеющих немецким сама языковая оболочка может быть поводом для замешательства и препятствием к незамедлительному пониманию смысла фразы), но вместе с тем не исключено, что автор иронизирует по поводу объемного душеспасительного произведения. На композиционном же уровне параллель между книгой и душой, введенная в финал рассказа, построенного на аксиоме физиогномики и френологии – взаимосвязи между телесным обликом и духовной жизнью личности, – оказывается металитературной: она заставляет задуматься о границах авторской власти и о погоне за «человеком толпы» как об аллегории стремления автора проникнуть в тайны человеческой души. Ирония над читателем, напряженно следившим не за тем сюжетом, – и самоирония писателя, написавшего рассказ без очевидной развязки.

Отметим, что драматизирующая роль отведена не только иностранным языкам, но и архаичному английскому, например в посмертной фразе у изголовья Лигейи, дублирующей эпиграф, якобы заимствованный из Гленвилла:

Кто – кто ведает тайны воли и силу ее? – Человек не предается до конца ангелам, ниже́ само́й смерти, но лишь по немощи слабыя воли своея[383].

Или в надписи на щите из вставной легенды об Этелреде («Падение дома Ашеров», 1839):

Кто внидет сюда, тот в боях знаменит;

Кто дракона убьет, тот добудет щит[384].

И, наконец, в концовке «Уильяма Уилсона» (1839):

Ты победил, и я сдаюсь. Но отныне мертв и ты – мертв для Земли, для Неба, для Надежды! Во мне ты существовал – и убедись по этому облику, по твоему собственному облику, сколь бесповоротно смертью моей ты погубил себя[385].

Имеет значение и псевдоинтертекстуальная природа первых двух фраз – читателю предлагается переосмыслять как послание из потустороннего мира или параллель действию рассказа тексты, предполагавшие в изначальном контексте другие прочтения. Архаизированный английский между тем может приносить умиротворение, как, например, в финале «Элеоноры» (1841), где торжественная фраза оповещает героя о высшем прощении[386]. «Остраненный» язык отождествим в данном случае с языком потустороннего, с гласом свыше, как и латынь, которой увенчано вводное рассуждение о сумасшествии как пропуске в потусторонний мир:

Тем, кто видят сны наяву, открыто многое, что ускользает от тех, кто грезит лишь ночью во сне….Мгновеньями им открывается нечто от мудрости, которая есть добро, и несколько больше от простого звания, которое есть зло, и все же без руля и ветрил проникают они в безбрежный океан «света неизреченного» и вновь, словно мореплаватели нубийского географа, «agressi sunt mare tenebrarum, quid in eo esset exploraturi»[387].

Поиск смыслов рассказчиком дублируется навязываемой читателю необходимостью расшифровки и идентификации иноязычной цитаты, при том что приписываемый цитате трансцендентный смысл изначально ей не свойственен («mare tenebrarum» – географический термин, обозначение Атлантического океана, а речь идет об исследователях земель, а не о философах). Иноязычное, таким образом, – это инструмент манипуляции читателем (эффект сверхъестественного) и ключ к догадке о самой этой манипуляции (интеллектуальный поиск приводит к демонтажу эффекта).

В этот ряд вписывается и «Ворон», в устах, а точнее, в клюве которого человеческое слово «Nevermore»[388] звучит если не как иностранное, то как чуждое:

Что ж, не мог не подивиться я словам престранной птицы:

Хоть ответ и не был связным, к месту не был он ничуть[389].

Единичное употребление слова, однако, не создало бы нужного эффекта; важно не столько произнесение или даже повторение слова (рассказчик знает об обучаемости птиц), сколько его употребление в момент, когда оно может восприниматься как элемент диалога. Невозможность объяснить феномен многократного, хотя и уместного употребления человеческого языка птицей, а главное – установить степень осознанности такового делает «речь» ворона или мистической, или апрагматической, бессмысленной и абсурдной, но в любом случае не умаляет производимого ею эффекта «жуткого»[390].

В творчестве Бодлера – в стихотворении «Часы» (1860) – на «Nevermore» ворона По эхом отзывается голос самого времени, который, напротив, понятен каждому и повторяет фразу «Помни!» «на всех языках»:

Remember! Не забудь! На языках любых

Я глоткою стальной вещаю всем народам[391].

Помимо одушевления предмета и интерпретации механически воспроизводимого звука как осмысленного послания, о влиянии По свидетельствует выражение «gozier de metal» (металлическая глотка), напоминающее «brazen lungs» (медные легкие) в описании боя часов в «Маске Красной смерти» (1842)»[392]; бодлеровский перевод данного рассказа был опубликован в 1857 г., хотя знакомство французского поэта с текстом состоялось, вероятно, несколько раньше; влияние же этого образа на собственное творчество Бодлера проявилось еще позднее. Можно предположить, что его художественное воображение пленила параллель между фигурой в маске и эбеновыми часами («маска, чья высокая, прямая фигура застыла в тени эбеновых часов»[393]), а также то, что голос принца Просперо перекликается с полуночным боем часов («[Эти слова] прозвенели по всем комнатам громко и отчетливо, ибо принц был вспыльчив и силен, а музыка смолкла по мановению его руки»[394]); этот бой или звон остается единственным ответом на гневный вопрос принца: «Кто посмел?» Часы, таким образом, символически «отвечают» за смерть – как в рассказе По, так и в стихотворении Бодлера (ибо о чем должен помнить человек, как не о смерти, memento mori?). Медное эхо часов из «Маски Красной смерти» необычным образом отзывается еще и в переписке Бодлера, и в его «Поэме гашиша» (1860). В письме Барбе д’Оревильи от 9 июля (1860?) Бодлер цитирует собственные стихи и сопровождает их комментарием: «то есть, когда я испытываю какое-либо желание, я подобен часам. – Мне кажется, что мое тиканье звучит на всех языках»[395]. Затравленный поэт взывает о помощи и публичном заступничестве почтенного литератора, сравнивая себя с часами, повторяющими свой упрямый призыв. Часы в этом контексте – фигура навязчивого желания и невозможности поэта объясниться с публикой. В «Поэме гашиша» образ медного гласа интериоризируется до такой степени, что полностью растворяется в описании наркотических видений, где звон колокольчиков – вероятная аллюзия на «Колокольчики и колокола» По – соединяется с образом сверхъестественных птиц, столь непохожих на ворона и при этом неожиданно столь схожих с ним:

Над моей головой летали яркие тропические птицы, и так как с большой дороги доносился звон колокольчиков, подвешенных к шеям лошадей, то эти два впечатления сливались в одно и я приписывала птицам это таинственное пение меди, и мне казалось, что у этих птиц металлический голос. Очевидно, они беседовали обо мне…[396].

Непонятный птичий язык – это язык видений, в которых поэт пытается угадать правду о себе и в которых создается иллюзия всепонимания.

Иноязычное изречение как индикатор границ постижимого – и как отголосок влияния По – фигурирует и в эссе «Мораль игрушки» (1853), завершающемся английским восклицанием «Puzzling question!»[397]. По сути, оно дублирует знак препинания в риторическом вопросе о мотивах, которые движут детьми, мгновенно ломающими игрушки: «Охвачены ли они мистическим гневом на эти мелкие вещицы, имитирующие род человеческий, или же подвергают их некоему масонскому испытанию, прежде чем ввести их в детскую жизнь?» Отсылая к цитате из Томаса Брауна, предваряющей рассказ «Убийства на улице Морг», эта английская фраза вместе с тем символизирует невозможность однозначно интерпретировать немую сцену: действие, совершаемое (бессловесным?) ребенком над безответной вещью. В отличие от По, оставляющего толику надежды («although puzzling questions, [these] are not beyond all conjecture»), Бодлер констатирует безнадежность попыток семиотического анализа даже самых обыденных и типичных действий – и их загадочное сходство с обрядовыми действиями.

Кроме того, параллель с По можно увидеть в употреблении латинских названий в сборнике «Цветы Зла»: эффект священного благоговения перед странным, непостижимым женским божеством («bizarre déité»[398]). На уровне коннотаций латынь привносит связь с религиозными аффектами (благоговение, экстаз), а на уровне семантики – с рядом других аффектов («Sed non satiata» (1857) – неудовлетворенность; «De profundis clamavi» (1851) – отчаяние; «Semper eadem» (1860), «Moesta morabunda» (1855) – обреченность; «Franciscae meae laudes» (1857) – преклонение и почитание). В метатекстуальном прочтении латынь еще раз указывает на морально-этическое измерение сборника – отраженное, помимо прочего, как неоднократно отмечалось, в употреблении заглавной буквы в слове «Зло»[399]. Отметим, что своеобразным двойником и противоположностью женского божества является «ужасная еврейка» («Une nuit que j’étais près d’une affreuse Juive»[400]), которая характеризуется именно при помощи этой «этнической» этикетки и указания на продажность, в то время как вторая строфа стихотворения разворачивает описание идеального и недоступного женского тела: обозначенное как воспоминание о жестокой возлюбленной, но написанное в третьем лице, это описание позволяет приравнять два тела друг к другу и слить их в единую квинтэссенцию женственности. В отсутствие иных указаний этническая характеристика получает значительную роль в противопоставлении продажной женщины возлюбленной и в выражении ужаса перед обеими: перед доступной и перед бесчувственной. Такое употребление этнокультурной этикетки вписывает моральный конфликт стихотворения в древнюю ксенофобскую традицию, для которой еврейский народ является народом-христопродавцем, но вместе с тем играет на двойственности и притягательности образа «чужой»[401]. Более того, негативная функция этнического скорее «окказиональна» в раннем и зрелом творчестве Бодлера, хотя и предвещает радикальное использование национальных стереотипов в «Бедной Бельгии» (1887, посмертно). В сборнике «Цветы Зла» и других стихотворных произведениях «инаковость» чаще окрашивается в положительные тона: цыгане («Les Bohémiens») как аллегория поэта, прекрасные креолки и индианки как идеал женщины («À une dame créole», «À une malabaraise»). О благоговении Бодлера перед образом креолки как аллегории «естественности» речь еще пойдет ниже в связи со смеховой тематикой, а к образу метиса и полукровки как человека с двойной идентичностью следует вернуться, говоря о бодлеровской концепции творчества.

Какую функцию выполняет иностранная речь в ранних произведениях Достоевского? Примеры немногочисленны, но появляются в кульминационных моментах: в первом романе Достоевского «Бедные люди» (1846) Макар Девушкин настойчиво употребляет одно-единственное иностранное слово, символизирующее для него непостижимую жестокость мира, обрекающего юных девушек на неравные браки:

Так того-то, я все фальбалу-то проклятую – эх, мне эта фальбала, фальбала![402]

Да ведь что же фальбала? зачем фальбала? Ведь она, маточка, вздор! Тут речь идет о жизни человеческой, а ведь она, маточка, тряпка – фальбала; лга, маточка, фальбала-то – тряпица[403].

Характерно, что именно в этот финальный момент «маленький человек» Макар Девушкин предстает на мгновение как фигура пишущая, своего рода негативное отражение писателя:

А то у меня и слог теперь формируется… Ах, родная моя, что слог! Ведь вот я теперь и не знаю, что я пишу, никак не знаю, ничего не знаю, и не перечитываю, и слогу не выправляю, а пишу только бы писать, только бы вам написать побольше… Голубчик мой, родная моя, маточка вы моя![404]

Иностранное слово, с одной стороны, завораживает, гипнотизирует и парализует героя как символ рока, с другой стороны, обозначает для читателя неестественность положения дел и диктует ему критическое отношение к социальной действительности.

Как символ личного счастья, недостижимого в силу социальных, финансовых и психологических причин, язык французской моды и элегантности снова используется в «Слабом сердце» (1848) в сцене легкомысленной покупки чепчика в подарок невесте: «фасон, говорят, Manon Lescaut»; «c’est plus coquet». В этой сцене «Ты сделаешь фурор» обещает герою друг; «Я вивёр, Аркаша, я рожден быть вивёром!» – провозглашает сам Вася Шумаков с «нервическим смехом»[405] (который вскоре сменится ужасом, отчаяньем и сумасшествием), ретроспективно реализуя негативный семантический потенциал аллюзии к роману аббата Прево и многозначности слова «fureur»: ярость, бешенство, исступление…

Функция устрашения, связанная с иностранцами и иностранным, проявляется и в финале повести «Двойник»: г-н Голядкин предстает фигурой скорее комической вплоть до момента, когда в карете, увозящей его в неизвестном направлении, доктор Крестьян Иванович Рутеншпиц, прежде безупречно изъяснявшийся по-русски, вдруг произносит: «Вы получаит казенный квартир, с дровами, с лихт и с прислугой, чего ви недостоин». Из изображения полукомедийной мании преследования со стороны «немки, подлой, гадкой, бесстыдной немки, Каролины Ивановны» в финале складывается картина окончательного помешательства, в которой существует еще и «другой Крестьян Иванович», уже не просто доктор-немец, а дьявол, везущий своего пациента не то в сумасшедший дом, не то в ад (чем не «квартира» с огнем и прислугой?)… Ломаная речь доктора в данном контексте является тем маркером, который не дает читателю поверить в версию заговора с участием злонамеренных иностранцев, загадочных двойников и мистических докторов-оборотней и заставляет его принять «психологическую» трактовку, где двойник является темной стороной души г-на Голядкина, низменные импульсы которой – амбиции, сластолюбие, коварство, склонность к лизоблюдству и интригам – можно сдержать лишь ценой потери разума. Противостоянию русского и иностранного, православного и католического еще предстоит вырасти в отдельную тему в творчестве Достоевского, а пока Голядкин испытывает на себе действие силы (демонической или психологической), отчуждающей человека от мира и общества, нарушающей взаимопонимание с окружающими и ломающей речь.

Смех

Сплетение комичного и ужасного у раннего Достоевского возвращает нас к эстетике «гротесков и арабесок»[406] в той мере, в которой предисловие По к одноименному сборнику путает следы и оставляет за читателем право распределить новеллы на две категории. Распутать сплетение гротесков с арабесками представляется непростой задачей, особенно в свете более ранних планов публикации «Рассказов Фолио-клуба» (1833 – 1835), при реализации которых обрамление сборника диктовало бы чтение многих рассказов как пародий и пастишей[407]. Дело даже не в точной идентификации каждого отдельного текста, а в той легкости и свободе, с которой По готов обозначить один и тот же текст как ужасающий или комический, как собственное оригинальное произведение или как пастиш[408], – как будто суть творчества как раз и заключается в создании таких пограничных текстов и в возможности противоречивых трактовок.

«Ангел необъяснимого» (1844) представляет собой один из опытов в комическом роде и характерный для По, когда ломаная речь служит для создания эффекта абсурда, на границе между ужасающим и комическим: лишь счастливое пробуждение позволяет посмеяться над кошмарным нагромождением случайностей, в которое вовлекает героя ангел, состоящий из бочек, бутылок, фляги и воронки и говорящий на смеси английского с голландским и немецким. Триумф ангела необъяснимого – это триумф абсурдного над логическим, фантазии автора – над недоверием читателя.

Становится очевидно, что в творчестве По ломаный язык может быть соотнесен и со смехом в чистом виде: акцент может выполнять исключительно людическую функцию и участвовать в создании комического эффекта взаимного непонимания. Космополитичные элиты в рассказе «Страницы из жизни знаменитости» (1835) характеризуются сочетанием английского и французского определений: «Мы все знаменитости и recherchés»[409]. Разговор этих господ из «высшего общества» с говорящими заморскими фамилиями представляет собой череду ругательств на – отчасти исковерканных – иностранных языках и заканчивается нелепой дуэлью:

Это произвело немедленную сенсацию.

– Diavolo! – вскричал граф Козерогутти.

– Dios guarda! – пробормотал дон Стилетто.

– Mille tonnerres! – возопил принц де Ля Гуш.

– Tausend Teufel! – проворчал курфюрст Крофошатцский.

– Милсдарь, – сказал я ему, – вы скотина.

– Милсдарь, – ответил он после паузы, – Donner und Blitzen!

Большего нельзя было и желать. Мы обменялись визитными карточками.

На другое утро, под Чок-Фарм, я отстрелил ему нос – и поехал по друзьям.

– Bête! – сказал один.

– Дурак! – сказал второй.

– Болван! – сказал третий.

– Осел! – сказал четвертый.

– Кретин! – сказал пятый.

– Идиот! – сказал шестой.

– Убирайся! – сказал седьмой[410].

В отклонение от шутливых правил, приведенных в «Как писать рассказ для Блэквуда» (1838), иностранные слова употребляются здесь не просто как декоративный элемент: они связаны с этническими характеристиками персонажей и составляют единый комический комплекс, в котором многоголосица и многоязычие являются ключевым смеховым элементом – как, впрочем, и в самом псевдопрограммном тексте По, представляющем собой сатирическую миниатюру (сатирический эффект достигается, например, за счет того, что ряд фраз из лучших писателей Испании, Италии и Германии – Сервантеса, Ариосто и Шиллера – предлагается использовать в типичной ситуации из комедии положений: поперхнувшись куриной косточкой[411]).

Говорящие имена кулинарного свойства, связанные со стереотипным представлением о французской кухне, По ранее использовал в рассказах «Герцог де л’Омлет» (1831) и «Бон-Бон» (1835), в обоих случаях для обозначения персонажа, встречающегося с дьяволом. Легкомысленные кулинарные аллюзии, отсылающие к стереотипу бонвивана, помогают однозначно отличить этих комедийных двойников от трагического германского Фауста и отсечь в истории Пьера Бон-Бона серьезные ассоциации с французскими мыслителями (такими, как Монтень, Декарт, Паскаль), тогда как немецкие философы (Лейбниц и Кант) высмеиваются напрямую («diablerie излюбленных им германских авторов»[412]). В данном рассказе истинным носителем творческого импульса является дьявол, который играет с греческой цитатой из Платона, переворачивая в ней одну из букв[413], а главный герой предстает объектом насмешек. В своей двойственной природе ресторатора и философа Бон-Бон интересен и как пример обличения ложного гения («a man of genius») – гения эклектизма и половинчатости, неожиданную перекличку с которым мы найдем в характеристике героя в новелле «Фанфарло» Бодлера.

Именно Бон-Бону – однако не будем продвигаться в этом вопросе слишком далеко, – именно Бон-Бону в основном обязан Кант своей метафизикой. Первый из них на самом-то деле не был платоником, не был он, строго говоря, и последователем Аристотеля и не растрачивал, словно некий самоновейший Лейбниц, драгоценные часы, кои можно было употребить на изобретенье fricassée или facili gradii, на анализ ощущений, в легкомысленных попытках примирить друг с другом упрямые масло и воду этического рассуждения. Никоим образом! Бон-Бон был ионийцем – в той же мере Бон-Бон был италийцем. Он рассуждал à priori – он рассуждал также à posteriori. Его идеи были врожденными – или же совсем наоборот. Он верил в Георгия Трапезундского. – Он верил в Бессариона. Бон-Бон был ярко выраженным… бон-бонианцем[414].

Иноязычные слова из двух, казалось бы, разных областей – кулинарии и философии – в данном случае участвуют в создании эффекта претенциозности, которой прикрывается легкомыслие или скудоумие.

В «Очках» (1844) французский язык задействован в описании мадам Лаланд, какой она предстает восхищенному взору близорукого влюбленного. Французские слова фокусируют внимание на том, что визуальная иллюзия опирается на социокультурные конструкты, ассоциирующиеся с французским обществом: представление о хорошем обществе, к которому принадлежит дама и в котором зажиточность сочетается с хорошим вкусом («élite нашего города»[415]) и мечтой об идеальном объекте идеального любовного чувства («beau idéal»). Вместе с тем французскими словами обозначаются и элементы, непосредственно вводящие персонажа в обман зрения: «tournure», «gaze aérienne», «aigrette», – создавая образ идеальной формы и ослепительного блеска, но окутанный дымкой. Эти лексемы можно рассматривать как ряд ключей и подсказок для читателя, а латинская фраза «ventum textilem» читается как намек на напускаемый автором текстуальный туман, который развеется в конце рассказа. Таким же предостережением оказывается и водевильная песенка о Нинон де Ланкло (в «разоблачительной» части рассказа присутствуют и имя этой куртизанки «un peu fanée», и слово «tournure» уже не в абстрактном, а во вполне конкретном смысле: турнюр). Что касается послания мадам Лаланд на ломаном английском, то, комичное по форме, оно фактически лишено смысла, поскольку ни о чем не информирует адресата и не заставляет его задуматься о возможном обмане, но может насторожить внимательного читателя: «Мосье Симпсон будет извинить если плохо пишу прекрасного языка его contrée. Я приехал недавно и не был еще случай его étudier. С эта извинения, я скажу, hélas! Мосье Симпсон очень истинно догадалась. Не надо добавлять? Hélas! Я уже слишком много сказать»[416]. Ломаный язык По припасает для переломного момента в рассказе, а при первой встрече общение рассказчика с предметом его страсти происходит на французском, «этом сладостном языке, созданном для любовных признаний»[417], что поддерживает иллюзию и облекает даже прямой упрек в неблагоразумии в форму пленительного кокетства: «Немедленное венчание было бы неприлично поспешным – неудобным – outré. Все это она высказала с очаровательной naïveté, которая восхитила меня, хотя я с огорчением сознавал, что она права»[418]. Атмосфера музыкального вечера у г-жи Лаланд – как и при первой встрече в театре – соединяет престижный французский антураж («musical levée», «chaise longue») с итальянскими музыкальными мотивами (позднее выяснится, что голос, певший на итальянском, не принадлежал г-же Лаланд: дама не наделена ни художественным талантом, ни способностью к языкам). До определенного момента французский язык, окрашенный позитивными коннотациями, направлен на созидание благостного образа дамы: она обращается к рассказчику «mon ami», «mon cher ami», и лишь в момент «прозрения» (надевания очков) происходит переход к ломаному английскому (По предупредительно обосновывает этот переход: «Но гнев способен довести женщину до любой крайности; на этот раз он толкнул миссис Симпсон на нечто необычайное: на попытку говорить на языке, которого она почти не знала»[419]). Особая концентрация ломаного языка работает на взрывной эффект от гротескного зрелища (в предвосхищенье счастливого конца трагический накал этой сцены снижается, например, за счет каламбура с французским названием «французской болезни» – «verole», – проскальзывающего в «me not so ver ole, after all!»). Финальное раскрытие всех карт заставляет переосмыслить и образ прекрасной Франции («la belle France»), противопоставленной «глупой Америке» («dis stupide Amérique»[420]). Поведение американского правнука не свидетельствует о большом уме, но и «красо́ты» и «идеалы» Франции однозначно предстают увядшими и обманчивыми.

Если в комических рассказах По дьявол присутствует постоянно, как минимум в проклятиях («Сам дьявол никогда не видел такой вытянутой рожи!»[421], «Diavolo!», «Tousand teufel!»), то Бодлер эксплицитно осмысляет смех как дьявольское явление в рамках эссе, пользуясь при этом не иноязычными фразами, а этническими этикетками. Парадокс смеха – тема, интересовавшая Бодлера начиная с 1845 г. (судя по проекту эссе «De la caricature», объявленному на обложке «Салона 1845»[422]) и реализованная позднее в «De l’essence du rire…» (1855)[423]. Для нас важно соседство смеха и страха: Бодлер цитирует Бюссюэ: «мудрец смеется не иначе как с трепетом»[424] – и интерпретирует дрожь именно как проявление страха: «мудрец боится смеха»[425]. Бодлер улавливает в смехе ту долю жестокости и презрения к ближнему, которая придает ему дьявольский характер – характер искушения, – и связывает его с понятием зла, повергающего «мудреца» – а также творца, поэта – в экзистенциальный ужас. Вместе с тем смех осмысляется Бодлером как первый шаг в познании добра и зла. Отметим, что в эссе о смехе Бодлер использует образ прекрасной креолки для того, чтобы столкнуть природу и цивилизацию: приехав в Париж, дитя природы видит в витрине карикатуру, которую не может понять сразу. Равнозначное грехопадению, это понимание, однако, является также непременным условием соприкосновения с искусством. Сопоставляя этот мотив с ранним стихотворением «À une dame créole», в котором Бодлер сулит креолке поклонение поэтов, можно констатировать, что в глазах автора отказ от неискушенности позволяет не только научиться смеху, но и стать объектом или субъектом творчества.

Мотив дьявольского смеха возникает и в повести Достоевского «Хозяйка» (1847). С концепцией Бодлера созвучно осуждение смеха как свойства испорченной натуры, а с рассказами По это произведение роднит целый ряд мотивов, которые можно возвести к общим европейским прототипам: одинокий герой, пытающийся читать город как книгу, сталкивается с фигурами, поражающими его воображение и увлекающими его за собой («Человек толпы»); страшный, ненавистный старик («Сердце-обличитель») и загадочная возлюбленная Катерина, противопоставленная обыденно-безупречной немке Тинхен («Лигейя»); губящее душу преступление («Уильям Уилсон», «Береника»); намеки на кровосмешение («Падение дома Ашеров») и, наконец, нетривиально толкуемый сюжет о купле-продаже души. Атмосфера безумия и ужаса, формирующаяся в начале повести, в момент кульминации трансформируется в «дьявольский, убивающий, леденящий хохот»[426] манипулятора Мурова, раскрывающий перед героем истинную суть того, что изначально представало в формах романтической истории или фольклорной сказки: «Обман, расчет, холодное, ревнивое тиранство и ужас над бедным, разорванным сердцем – вот что понял он в этом бесстыдно не таившемся более смехе…»[427]. Герой, описываемый в традициях романтической литературы как ученый и личность, отчужденная от общества (сирота и городской отшельник), открывается миру и находит было родственную душу в «нездешней» Катерине. Но его «внутренний, художественный мир»[428] вынужден сдаться перед лицом «бесконечной иронии»[429] жизни, которая позволяет Мурину не только овладеть душой молодой женщины, но и управлять окружающими, заражая их своим дьявольским смехом («смех с губ не сходит бесстыдный»[430], признается Катерина; хохот разбирает приятеля героя, Ярослава Ильича[431]; дворник ухмыляется[432]). Неприязненный отзыв Белинского в статье «Взгляд на русскую литературу 1847 года» точно выявляет в повести попытку синтезировать новую литературную манеру из различных существующих элементов, зарубежных и российских, а также указывает на значимость смеховой стихии:

Что это такое – злоупотребление или бедность таланта, который хочет подняться не по силам и потому боится идти обыкновенным путем и ищет себе какой-нибудь небывалой дороги? Не знаем, нам только показалось, что автор хотел попытаться помирить Марлинского с Гофманом, подболтавши сюда немного юмору в новейшем роде и сильно натеревши все это лаком русской народности[433].

В зрелом творчестве Достоевский добьется более органичного синтеза, а на данной стадии, с точки зрения приемов, примечателен мотив «истерического» смеха, который будет присутствовать в поздних работах Достоевского, и юмор, структурно схожий с макароническим комизмом По: почти не пользуясь иностранными языками как таковыми, писатель опирается на расслоение русского языка на различные варианты для усиления мотива наваждения, взаимного непонимания и обмана. Тогда как герой существует в сфере литературного языка, насыщенного иностранными словами («капитальный», «проза», «фланер», «мистицизм», «роковой фатализм», «ипохондрия», «система»), речь Катерины и купца Мурова намеренно архаизирована – фольклорно-сказочная для первой («Волюшка хлеба слаще, солнца краше. Вставай, голубь мой, вставай»[434]) и глумливо-базарная для второго («мать, сударь, ейная погори; отец свою душу опали – подика-сь, она и невесть что расскажет вам… ее хи-хир-руг-гичкой совет на Москве смотрел…»[435]), – обе они создают впечатление неправдоподобия, театральности. Приятелю Ордынова Ярославу Ильичу свойственен чиновничий говорок («Да-с, он мистик-с!»[436], и он один не к месту пользуется иностранным словом («больной, то есть это malheur… то есть я было хотел выразиться по-французски, но, извините, я по-французски не так свободно, то есть…»[437]), а дворник-татарин забавляет читателя ломаной речью и абсурдными репликами под стать «ангелу необъяснимого»: «Нет, нету квартира»[438], «Дворник зовут», «Же-на, коли сказывал»[439], «Сама нанимала, сама и знай, а моя чужая»[440], «Ума нет… Улетела. Да! Улетела!..Не мешана. Он умный человек. Она все знает, книжка много читала, читала, читала, все читала и другим правда сказывала»[441]. Последнюю комическую фигуру можно было бы списать со счетов как простую реалистическую городскую деталь, если бы татарский субстрат не примешивался к песенно-былинному волжскому миру, вторгшемуся в петербуржскую жизнь вместе с Муриным и Катериной и не был напрямую связан с мотивом манипуляции («Он стал с матерью говорить по-татарски. Мать умела, я не понимала ни слова»[442]), а концовка не представляла бы собой тупик в силу ссылки на недостоверный и невразумительный источник: «Я от дворника узнал… этот татарчонок, помните?»[443]

Пережив болезненное столкновение с условно евразийской народной стихией (в описании которой вместо истинно народных интонаций пока еще звучат отзвуки баллад Бюргера в переводе Жуковского), герой, которому Достоевский настойчиво пророчит творческое будущее, вынужден вернуться в кукольный мир стереотипного западноевропейского бюргерства, в квартиру Шписов, которые, как с иронией отмечает рассказчик, «нисколько не мешают» ему «дичать»[444]. Положительные сами по себе, характеристики, данные этим хозяевам (прилежность, дальновидность, аккуратность, честность, покорность), дополняются намеками на их мелочность, недалекость и самодовольство и окрашены иронией в силу неудовлетворенности самого героя в своих духовных исканиях: «Жизнь у немца была однообразна, покойна. Немец был без особого норова; хорошенькая Тинхен, не трогая нравственности, была всем, чем угодно, – но как будто жизнь навеки потеряла свой цвет для Ордынова!»[445] Поиск идеальной хозяйки – как и поиск собственного творческого метода – не исчерпывается погружением в две эти этнокультурные среды, и «ученик колдуна» обязан сам найти новое заклинание, чтобы пересилить не подчиняющиеся ему образы: «Казалось, все эти образы нарочно вырастали гигантами в его представлениях, чтоб смеяться над бессилием его, их же творца»[446]. Сходным образом в «Неточке Незвановой» (1849) Достоевского нелепая и смешная фигура немецкого танцовщика-неудачника важна не сама по себе, не как изображение убогости иностранца, а скорее как испытание персонажа-художника на человечность и как одно из отражений скрипача Ефимова, на фигуре которого следует остановиться подробнее, поскольку она является одним из ранних изображений творческой личности в произведениях Достоевского. Именно поэтому комментарии к данному материалу будут более уместны в следующем разделе.

Если у Эдгара По ужас почти неотделим от анализа и иронии, то у Бодлера и Достоевского смех неотделим от осознания абсурдности жизни, экзистенциального ужаса и стремления разрешить загадку бытия.

Творчество

На металитературном уровне «маркеры инаковости», несомненно, соотносятся с вопросом творчества. Фигуры-двойники, фигуры-«противовесы» к главным героям описываются в терминах, отсылающих к национальным стереотипам, – и через них к самому дьяволу. Однако в использовании акцентов и национальных стереотипов у По, Бодлера и Достоевского явно заложено больше, чем обыкновенная «демонизация» или высмеивание «чужого». Эти маркеры лежат в основе описания героев и целых систем персонажей; более того, они глубинно связаны с представлениями об искусстве и творчестве, что ярче всего демонстрируют три уже упоминавшихся прозаических произведения: «Черт на колокольне» (1839), «Фанфарло» (1847) и «Неточка Незванова» (1849).

Неслучайно у Эдгара По черт предстает скрипачом и танцором, вторгающимся в мирную обывательскую жизнь идеальной деревни: в рассказе «Черт на колокольне» (1839) комизм ломаной голландско-немецко-английской речи и незыблемых германских нравов обитателей Вондервоттеймиттиса сталкивается с молчаливой демонической фигурой, соотносимой с другими национальными стереотипами: играющий на скрипке представляет собой нечто среднее между французским учителем танцев и ирландским скрипачом (в описании персонажа «papillotes», «chapeau-de-bras», «chassez», «balancez», «pirouettes» и «pas-de-zéphir» сменяются мотивами «Judy O’Flannagan», «Paddy O’Raferty»[447]). Даже в рамках традиционного политического прочтения рассказа как пародии на первого американского президента не англосаксонского происхождения (Мартина Ван Бюрена)[448] франко-ирландская альтернатива является проблематичной. Тот факт, что в момент публикации рассказа По исследует свое генеалогическое древо и устанавливает свои преимущественно ирландские корни[449], указывает на родство демонической фигуры не столько с политической платформой вигов, сколько с фигурой самого писателя. Таким образом, политическое истолкование переходит в творческое и метапоэтическое прочтение, которое, кажется, также выходит за рамки чистого антагонизма с Вашингтоном Ирвингом и созданным им идеальным миром голландских поселенцев[450]. Высмеивание германского акцента и уклада жизни можно связать и с нежеланием быть причисленным к «германизму» в литературе, которое По заявляет в том же 1839 г. в предисловии к «Гротескам и арабескам» (6 декабря 1839):

Признаем на мгновение, что представленные здесь фантазии действительно германские или какие хотите. Но ведь «германизм» нынче «в фарватере». Завтра я смогу быть чем угодно, кроме германиста, как вчера я был чем угодно иным. И все же все эти вещи составляют одну книгу….Если во многих моих произведениях темой был ужас, я утверждаю, что ужас происходит не из Германии, а из глубины души, и что я вывел этот ужас из его законных источников и довел его лишь до законных результатов[451].

Тем не менее помимо провозглашения свободы творчества этот отрывок обращает наше внимание на важность не столько политической или метапоэтической трактовки, сколько трактовки психологической. В противостоянии рационального и художественного, математически выверенного и импульсивного ирония По оказывается тотальной, то есть направленной на обе стороны собственного характера и дарования. В рамках бунта против навязываемого «амплуа» и в свете нежелания По вписываться в жанровые стереотипы значим уже сам выбор комического ключа в рассказе «Черт на колокольне». Данная тенденция находит свое продолжение и в рассказе «Почему французик носит руку на перевязи» (1845), в котором По наиболее развернуто использует национальные стереотипы и по-новому перетасовывает комические фигуры – ирландца и француза («Патрик О’Грандисон, баронет» и «французик», «мусью Мэтр-дю-танц», он же «мусью лягушатник»[452]), – выставляя обе в нелестном свете за счет смехотворных акцентов и манер. Комизм рассказа складывается из ломаного письма рассказчика, балансирующего на грани понятного, и передразнивания смеси французского языка с английским («Вули-ву… – пули-ву. И тяп-ляп», «Вули-ву… – пули-ву. И черт драл»)[453]. Прием ломаной речи приобретает металитературное звучание, которое, как нам представляется, выходит за рамки пастиша на диалектные элементы в сочинениях леди Сидни Морган или Томаса Мура[454]: комический эффект непонимания удваивается, поскольку комедия положений помножена на трудночитаемый текст, ставящий читателя в неловкое положение. При выборе косноязычного рассказчика чисто комический эффект игры с акцентами и национальными стереотипами уступает место самоиронии и размышлению о собственном творческом методе: для того чтобы написать удачный рассказ, нужно ли становиться виртуозным стилистом или достаточно просто быть косноязычным рассказчиком?

Творческий путь Бодлера начинается, в частности, с новеллы «Фанфарло» (1847), в которой заложен взрывной заряд смеха, направленный как на общество, так и на художников. Оба главных персонажа бодлеровской новеллы являются «полукровками», объединяющими в себе разнородные национальные элементы и обогащающими парижский культурный пейзаж. Талант танцовщицы Фанфарло заключается в оригинальном соединении феерического очарования Севера с искрометностью собирательного Юга («каприз Шекспира и вместе с тем итальянскую буффонаду»[455]). Между тем «гибридность» поэта и литератора Самюэля Крамера – наполовину немца, наполовину чилийца – оказывается равноценна приговору вечной половинчатости и будущего провала. Способность соединять в себе разнородное представляется необходимым условием творчества, достаточное же условие остается искомым. Вместо ожидаемого синтеза после тезиса и антитезиса возникает «пустота»[456]. Отметим попутно, что схемы, представляющиеся на первый взгляд бинарными – такие, как Север/Юг, – оказываются более сложными, нечетными, как минимум трехчастными. Так, в случае с Фанфарло «Юг» распадается на Италию и Испанию, а чилийская линия в происхождении Крамера расширяет границы и выносит рамки сопоставления за пределы Старого мира. Опираясь на романтические схемы, Бодлер движется к собственной поэтике – поэтике неожиданности, дестабилизации, синкопы («contretemps», по Антуану Компаньону[457]), которая воплотится и в «Цветах Зла», и в поэмах в прозе, открывающихся знаменитым «Чужаком». Ответ на вопрос о родине («Не знаю, в каких широтах она расположена») и образ кочующих облаков («Люблю облака… облака, плывущие там… далеко… далеко…сказочные облака!»[458]) показывают, что лирический герой поэм в прозе уже полностью освобожден от географических привязок, но окончательно ли?

После «Фанфарло» – единственной иронической новеллы – дальнейшее творчество Бодлера будет направлено на разрешение ряда основополагающих парадоксов: парадокса «философской поэзии», ведущего от «Цветов Зла» к рождению «малых поэм в прозе», и парадокса воображения, позволяющего преодолевать жизненные препятствия через творчество, как, например, в поэтической миниатюре в прозе «Двойная комната». Бодлер вернется к парадоксу смеха и к юмористической манере лишь годы спустя, в набросках к книге «Бедная Бельгия», обозначая это возвращение как необходимость, как заявление о разводе с миром:

Я в первый раз вынужден писать книгу совершенно юмористическую, одновременно паясничающую и серьезную, и в которой мне придется говорить обо всем. Это мое расставание с современной глупостью. Быть может, меня поймут наконец![459]

Образ чужого вырастает в этих набросках до жесткой сатиры, высмеивающей не просто диалект или акцент, а целую нацию как врага. Но не следует заблуждаться: Бельгия в этом случае – лишь гротескное отражение Франции и мира в целом:

В создании набросков о Бельгии есть еще и тот интерес, что создаешь карикатуру на Францию[460].

Я этим воспользуюсь впоследствии против Франции[461].

Что касается национальных стереотипов, то они – всего лишь грубый, но действенный прием и последний способ объясниться с миром, существование в котором становится невозможным:

Но здесь этого недостаточно: нужно быть грубым, чтобы быть понятым[462].

Скажем, что мир стал для меня необитаемым –?[463]

В этом пароксизме бешенства есть досада от проигранного пари молодости – завоевать признание своим творчеством – и окончательный отказ принять поражение перед буржуа, перед «бельгийцами», этими врагами… облаков, а не Франции в геополитическом и даже культурном смысле.

Оперирование национальными категориями как категориями духовными в размышлениях о судьбах творца возвращает нас к началу творчества Достоевского. В неоконченной повести «Неточка Незванова» отчим главной героини и один из основных, наиболее проработанных персонажей, скрипач Егор Ефимов («самый странный, самый чудесный человек из всех, которых я знала»[464]), характеризуется через отношения с другими музыкантами. С одной стороны, игре на скрипке, «на свою погибель», он учится у демонического капельмейстера-итальянца, который одновременно будит в нем талант (прежде Ефимов был заурядным кларнетистом[465]) и вселяет в него безграничные амбиции и строптивость, вырывающие его из патриархального уклада провинции («знать, бес попутал меня», «дьявол ко мне навязался», «это все с тех пор, как тот дьявол побратался со мною»[466]). С другой стороны, первые шаги в Петербурге он делает в обществе молодого немца-скрипача Б., который «был прежде всего немец и стремился к своей цели упрямо, систематически, с совершенным сознанием сил своих и почти рассчитав заранее, что из него выйдет…»[467]. Противопоставление «холодного, методического», но в то же время положительного, участливого и порядочного немца Б. порывистому, лихорадочному, морально надломленному Егору становится основополагающим. Национальные стереотипы отсылают к размышлениям об особом месте России по отношению к Европе, в частности по отношению к Европе южной и северной: между даром и трудом, волей и ленью. Восходящие к романтизму стереотипы вместе с тем реалистично отражают дилемму музыкальных ориентиров в России начала XIX века: выбор между итальянской и немецкой музыкой; но Достоевский (следуя за такими композиторами, как М.И. Глинка) явно ищет для героев третий, собственно русский путь, который читается в вариациях на русские темы, исполняемых Ефимовым[468].

Вместе с тем в центре размышлений находится даже не выбор стиля, а сам художник, которому необходимо найти баланс между талантом и «механизмом дела», фантазией и волей, самоуничижением и заносчивостью[469]. Ефимов, с характеризующей его «лихорадочной борьбой судорожно напряженной воли и внутреннего бессилия»[470], предстает как неудавшийся знаток искусства, не осознавший собственные задатки «инстинктивного критика»[471]. Однако окончательно его губит скорее неспособность к самокритике, а главное – к состраданию. Бессердечность Ефимова, противоположная идеальной отзывчивости истинного художника, проявляется не только в отношении к жене и приемной дочери, но и в глумлении над тем самым неудачником-танцором Карлом Федоровичем Мейером[472], который вызывает смех, когда в сердцах восклицает с комичным акцентом: «Ты виролемный друк»[473].

Однако Достоевский не ограничивается этими дилеммами. Фигура Егорова вырисовывается в сопоставлении с тремя немцами, которые олицетворяют карьерные перспективы для творческой личности в Петербурге тех времен: смехотворный неудачник-танцор Мейер, «чернорабочий в искусстве»[474] Б. и европейская знаменитость С-ц («вечно юный, могучий, истинный» гений[475], но в то же время «убийца отца»[476]). Иноземное, в данном случае немецкое, происхождение художников – это и реалистичная деталь, и литературная аллюзия: комментаторы сближают С-ца с упоминаемым в «Серапионовых братьях» Гофмана скрипачом Стамицем[477]. Как бы то ни было, ни немцы Мейер, Б. и С-ц., ни бывший крепостной музыкант Ефимов не воплощают собой идеала – перспектива остается открытой, и, вероятно, именно Неточке Незвановой предстояло к этому идеалу приблизиться. Помимо упомянутых пяти кривых зеркал, ее образ отражается и в фигуре учителя пения Д. – «полуитальянца, полуфранцуза, чудака, минутами настоящего энтузиаста, гораздо чаще педанта и всего больше скряги»[478], – к которому девушка относится критически («все это развлекало меня, заставляло меня смеяться и задумываться»), полностью отдаваясь мечтам о бескорыстном служении искусству[479]. Гибридность изображаемых художников делает их уязвимыми и смешными, а от идеального художника потребовалась бы восприимчивость к чуждому и способность примирить в себе разнородные ценности и качества: энтузиазм и трудолюбие, непосредственность и целеустремленность, бережливость и щедрость.

Повесть осталась неоконченной – как и поиск идеала, – но Неточка, глубоко чувствующая и преданная, заняла в ряду персонажей Достоевского место предтечи князя Мышкина и Алеши Карамазова, и ее характер свидетельствует о размышлениях молодого автора о неразрывной связи между национальным характером и художественным даром, между творчеством и нравственным обликом художника.

Заключение

Эдгар По, ищущий своего места в сложном культурном взаимодействии Америки и Европы, Бодлер на пороге 1848 г. и Достоевский в преддверии «казни петрашевцев» – каждый по-своему задумывается о соотношении творческой личности с категорией «инаковости», с «миром иным» и с «иным» в этом мире. Двум более молодым писателям предстоит и далее пытаться словом выразить необъяснимое, и опыт размышления об имманентной «гибридности» творца оказывается решающим, поскольку позволяет приподняться над мифом о дьявольских трелях[480] и над комизмом чужеродного на пути к глубокому психологическому анализу. «Маркеры чужеродного» играют при этом ключевую роль: они задействованы в специфическом использовании фантастических, воображаемых и реальных элементов и в своеобразном равновесии между мифотворчеством и мифопоэтикой. Сам способ применения таких маркеров в прозаических текстах трех авторов объединяет их поэтики структурно, вне привязки к конкретным взаимодействиям и влияниям. Отсылая к национальным стереотипам – точно так же, как можно было бы оперировать элементами любых устойчивых идеологических систем от гуморальной теории темпераментов до френологии, – творческие конструкции авторов если и не нарушают однозначность самих этих сигналов, то по меньшей мере эксплуатируют их для отображения сложного духовного строя любой творческой личности.

Обращаясь к общему ресурсу европейских языков и национальных стереотипов, три писателя работают с ними по-разному: По – как со знаками принадлежности к европейской культуре, Бодлер – как с богатством оттенков единой палитры, а Достоевский – как с ключами к метатексту, в котором зашифрованы заветные мысли об особом месте России по отношению к Европе. Важно не разделить, а именно восстановить связь между страхом, смехом и творчеством: в тот момент, когда инаковость становится частью личности, когда она «интериоризируется», границы между страхом и смехом стираются и порождают творческую энергию – зачастую деструктивную для самой творческой личности, но созидающую и обогащающую тексты и культуру.

Список литературы

Бабкина А.М. Русская фразеология, ее развитие и источники. Л., 1970.

Белинский В.Г. Полное собрание сочинений. М., 1956. Т. 12.

Бодлер Ш. О природе смеха и о комическом в пластических искусствах вообще // Истоки эстетики. Т. 3. М., 1967. C. 693.

Бодлер Ш. Проза. Харьков, 2001.

Бодлер Ш. Стихотворения в прозе (Парижский сплин). Фанфарло. Дневники. М., 2011.

Бодлер Ш. Цветы Зла. М., 1970.

Влахов C., Флорин C. Непереводимое в переводе. М., 1980.

Гак В.Г. «Коверкание» или «подделка» // Тетради переводчика. 1966. № 3. C. 38 – 44.

Гозенпуд А. Достоевский и музыка. Л., 1971.

Листрова-Правда Ю.Т. Отбор и употребление иноязычных вкраплений в русской литературной речи XIX века. Воронеж, 1986.

Осипова Э.Ф. Загадки Эдгара По: Исследования и комментарии. СПб., 2004.

По Э. Ворон / Изд. подгот. В.И. Чередниченко. Отв. ред. А.Н. Горбунов. М., 2009. Серия «Литературные памятники».

По Э.А. Полное собрание рассказов / Изд. подгот. А.А. Елистратова и А.Н. Николюкин. М., 1970.

Розенталь Д.Э. Практическая стилистика русского языка. Изд. 2-е. М., 1968.

Фокин С.Л. Пассажи: этюды о Бодлере. СПб., 2011.

Adorno Th. «Wörter aus der Fremde» // Noten zur Literatur II. Frankfurt am Main, 1970.

Baudelaire Ch. Œuvres complètes I. Paris, 1975; II. Paris, 1975.

Baudelaire Ch. Correspondance I (1832 – 1860). Paris, 1973.

Compagnon A. Baudelaire devant l’innombrable. Paris, 2003.

Fournier É. La «Belle Juive» d’Ivanhoé à la Shoah. Seyssel, 2012.

Griffith C. Poe’s «Ligeia» and the English Romantics // Modern Critical Views on Edgar Allan Poe / H. Bloom (ed.). New York, 1985. P. 71 – 80.

Guiraud P. Les mots étrangers. Paris, 1965.

Hammond A. «Edgar Allan Poe’s Tales of the Folio Club: The Evolution of a Lost Book» / B. Fisher IV (ed.) Poe at Work // Seven Textual Studies. Baltimore, 1978. P. 13 – 39.

Hammond J.R. An Edgar Allan Poe Chronology. New York, 1998.

A Historical Guide to Edgar Allan Poe / J.G. Kennedy (ed.). New York, 2001.

Hoffman D. Poe Poe Poe Poe Poe Poe Poe. New York, 1972.

Levine S., Levine S.F. Comic Satires and Grotesques: 1836 – 1849 / E.W. Carlson (ed.) A Companion to Poe Studies. Westport, 1996. P. 129 – 148.

Lysøe É. Les voies du silence E.A. Poe et la perspective du lecteur. Lyon, 2000. P. 47.

L’Emprunt dans la traduction des textes littéraires / G. Roux-Foucard, R. Sauter (ed.) Transfer(t): travaux de traductologie franco-allemands Montpellier-Heidelberg. № 2. Montpellier, 2006.

L’étranger dans la langue / Eds. E. Eells, C. Berthin, J. – M. Déprats. Paris, 2013.

Stauffer D.B. The Language and Style of the Prose // A Companion to Poe Studies / E.W. Carlson (ed.). Westport, 1996. P. 448 – 467.

Poe E.A. The Collected Works of Edgar Allan Poe / Ed. T.O. Mabbott. Cambridge, Mass., 1978. Vol. II.

Thompson G.R. Poe’s Fiction. Romantic Irony in the Gothic Tales. Madison, 1973.

Братья по перу: Птицы, трансцендентное и «жуткое» у По и Бодлера[481]

Aлександра Уракова, Тим Фэррент

Глава посвящена одному из самых суггестивных образов в английской и французской поэзии XIX века – птицам. Отталкиваясь от трех знаменитых стихотворений По и Бодлера – «Ворона», «Альбатроса» и «Лебедя» – и помещая их в более широкий поэтический контекст, мы покажем, как дуалистическая природа птиц – живых существ и символов трансцендентного, обитателей земли и неба – выявляет зазор между присутствием и отсутствием, знакомым, привычным и, наоборот, незнакомым, жутким (Das Unheimlich) в творчестве двух поэтов. Данный зазор лежит в основе взаимоотношений Бодлера и По (разумеется, взаимоотношений исключительно воображаемых или литературных), которые выстраивались через дихотомию близости и дистанции, тождества и инаковости. В завершение разговора о птицах По и Бодлера мы коротко обратимся к Малларме, который сумел раскрыть и довести до предела то, что в зародыше присутствовало в поэзии его предшественников.

Бодлер вспоминает свое первое знакомство с произведениями По как своего рода «месмерическое откровение»:

Я могу отметить для Вас нечто еще более необычное и почти невероятное: в 1846 или 1847 г. я ознакомился с несколькими отрывками из Эдгара По; я испытал необычайное потрясение; поскольку полное собрание его сочинений вышло отдельным изданием только после его смерти, я набрался терпения завязать знакомства с несколькими американцами, жившими тогда в Париже, и позаимствовать у них несколько подшивок газет, которые По редактировал в Америке. И вот тогда, хотите верьте, хотите нет, я открыл для себя несколько поэм и новелл, замыслы которых я уже имел в себе, правда, они были смутными, расплывчатыми, неупорядоченными, и которые По сумел скомбинировать и довести до совершенства. Таким было начало моего энтузиазма и моего долготерпения[482].

Следуя этому удивительному ретроспективному изложению, По написал совершенные версии потенциальных произведений Бодлера еще до того, как последний их задумал. Для Бодлера, таким образом, По был эдаким литературным прародителем или старшим братом на выбранной им стезе. Но еще важнее, чем прочитанные произведения[483], было сделанное им открытие: По в глазах своих современников, не в последнюю очередь благодаря клевете своего душеприказчика Руфуса Гризуолда, был алкоголиком и маргиналом с сильно подмоченной репутацией. Наконец-то Бодлер обнаружил, что у той сомнительной идентичности, которую он давно хотел, но не осмеливался признать собственной, есть конкретное имя – Эдгар По; он получил ее письменное подтверждение, свидетельство, знак[484].

Таким образом, фигура зеркальности, узнавания, аналогии изначально определяла характер отношения Бодлера к По. По был двойником, родственной душой, братом по духу и – чужестранцем, человеком иной культуры, одновременно знакомым (bekannt) и незнакомым. Они никогда не встречались и не состояли в переписке, тем не менее на протяжении последних двух десятилетий Бодлер ощущал постоянное присутствие По в своей жизни[485]. Заметка Бодлера, посвященная последнему тому переводов из По, представляет американского автора в свете диалектики присутствия и отсутствия, реального и воображаемого взаимодействия с чужим языком, с иной национальной, лингвистической и литературной идентичностью[486]:

Искренним ценителям талантов Эдгара По я скажу, что считаю свою задачу почти выполненной, хотя мне было бы приятно, чтобы доставить им удовольствие, преумножить сделанное. Два сборника – «Необычайные истории» и «Новые необычайные истории», – а также «Приключения Артура Гордона Пима» способны представить творчество Эдгара По в различных его аспектах – как рассказчика-визионера, порой устрашающего, порой благожелательного, то насмешливого, то нежного, всегда как философа и аналитика, почитателя магии абсолютного правдоподобия, создателя самых бескорыстных на свете буффонад. «Эврика» показала им взыскательного мыслителя и диалектика[487].

Бинарности, при помощи которых Бодлер думает о По, поражают, раскрывая диалектический характер отношения Бодлера к американскому предшественнику. В двух основных работах, ему посвященных, – «Эдгар По, его жизнь и творчество» и «Новые заметки об Эдгаре По» – Бодлер видит в По родственную душу именно потому, что По был чужаком и изгоем в собственной стране. Как Моисей, он был гласом вопиющего в пустыне (voice crying in the wilderness) и так же, как Моисей, – столбом света[488]. Пустыня (wilderness) – это, конечно, Америка, страна, известная своей демократией, а также дидактизмом, материализмом и утилитаризмом – чертами, которые По клеймил, а Бодлер преувеличивал. Последнее неудивительно, если учесть, что антиамериканизм – одно из устойчивых клише французской литературы от Шатобриана, Стендаля и по сей день[489]. Для Бодлера По в отличие от своих соотечественников не был моралистом потому, что его волновали необъяснимые, иррациональные импульсы человеческой природы; потому, что его творчество не имело никакой цели, кроме самого творчества, со всеми своими апориями и зазорами между добром и злом, знакомым и незнакомым, трансцендентным и жутким, добродетелью и извращенностью[490].

Оппозиция дихотомических качеств и импульсов, которую разделяли оба поэта, сменила трансцендентную, утешительную этику прежнего поэтического ментора Бодлера – Виктора Гюго. Гюго соединял противоположности для того, чтобы их трансцендировать и обобщать (ср. в «Созерцаниях»: «Когда я говорю вам о себе, я говорю вам о вас»[491]). Бодлер, напротив, следуя диалектике в духе По, предлагает сразу поощрение и отповедь, дает надежду и ввергает в отчаяние: «Упорен в нас порок, раскаянье – притворно»; «Мы к Аду близимся, но даже в бездне мы / Без дрожи ужаса хватаем наслажденья»[492]. Если скорбь о смерти дочери Гюго, которая лежит в основе «Созерцаний»[493], уравновешивается верой в Бога, то скорбь Бодлера носит и более личный, и более абсолютный характер. Его жизненный опыт, подобно горю лирического героя в «Вороне» По, наделяется смыслом, только будучи одновременно прожитым и отчужденным; подобным же образом его альбатрос и лебедь, как и ворон По, – это и поэтические эмблемы, и самые обычные птицы из пуха и перьев.

Дихотомия реального и метафорического, конкретного и символического, основополагающая для обоих поэтов, заявляет о себе (в особенности в «Вороне» и «Лебеде») через диалектику присутствия и отсутствия, относительного и трансцендентного. Зазор между известным, обыкновенным, телесно воплощенным, с одной стороны, и вроде бы знакомым, но в то же время неизвестным и потому тревожащим, странным – с другой стороны, определяет сущность жуткого (Das Unheimlich), как его сформулировал Фрейд; но это также одна из главных особенностей амбивалентного, беспокойного, невротического отношения к жизни Бодлера и По[494]. В рамках очерченного дуализма птицы занимают особенно важное место. Они воплощают, возможно в большей степени, чем другие образы, дихотомию конкретного и абсолютного, которая находится в самой сердцевине стремлений и страданий двух писателей. Птицы неизменно связаны с воспарением, полетом и в то же время привязаны к земле, скованы собственной природой – можно вспомнить механическое, бездумное повторение одного и того же слова вороном, катастрофу оказавшегося на суше лебедя или унижение пойманного альбатроса.

Итак, птицы воплощают в своей фамильярности и кажущейся тривиальности родное, домашнее, уютное (Heimlich), без которого не может быть жуткого; при этом они столь же тесно связаны с абсолютом, который, в соответствии с романтической эстетикой, дано узреть лишь мельком. Воспарение традиционно коннотирует трансцендентное; птицы эмблематизируют идиллическую гармонию до грехопадения (мотив, который присутствует у Китса, Шелли, Вордсворта и Гюго) и, наконец, олицетворяют самого поэта. Однако ни у По, ни у Бодлера не встретишь ни библейского кроткого голубя или сладкоголосого соловья Китса (или Шелли)[495], ни вордсвортовского жаворонка[496]. Едва ли – вслед за Эмерсоном – можно назвать пернатых у По и Бодлера и «драгоценностями Природы» (gems of Nature)[497]. Вопреки романтическому представлению о птице как об идеальном символе, связующем природу и поэзию, По и Бодлер занимаются денатурализацией птиц, их раз-воплощением.

Если говорить о птичьей тематике и метафорике в творчестве По и Бодлера в целом, то за исключением поэтических вершин – ворона По, лебедя и альбатроса Бодлера – мы зачастую имеем дело с малопримечательными, стертыми метафорами и сравнениями, как то: «Кондоровы года»; косы «как вороново крыло» (у По)[498]; «веселый, как лесные птицы»; «как жаворонки»; «как трепещущий и бьющийся птенец»[499] (у Бодлера). Иногда птицы становятся частью фона – будь то домашний интерьер или природный ландшафт; ср.: пересмешник, иволга, «наглый рисовый трупиал» (impudent bobolink) в «Домике Лэндора» или куропатки в «Золотом жуке»[500]. Но есть и более интересные примеры. Так, у По в «Поместье Арнгейм» упоминаются «золотые и пунцовые птицы», а в «Элеоноре» – «веселые сияющие птицы» и «стройный фламинго», развернувший «алые крылья»[501]. В этих на первый взгляд иератических пасторальных клише есть нечто тревожное; излишняя яркость делает образы почти гиперреальными: птицы в действительности не сияют, крылья у фламинго не совсем алые. Перед нами поэтическая интенсификация реальности, в рамках элизийских идиллий этих двух рассказов приоткрывающая, пусть только на мгновение, то, что По называл Красотой; одновременно воспарение над обычным, природным порядком вещей неразрывно связано с противоречивым и жутким – в той мере, в какой жуткое являетсясинонимом незнакомого, необычного, инакового[502].

Раскрытие жуткого, таящегося в привычном и непримечательном, происходит, например, за счет «остранения» знакомых образов, разрушения привычных связей. В бодлеровском «К читателю» грифы открывают список чудовищных животных – «пантер, шакалов, волчиц», а также неназванных и потому еще более ужасных «монстров, лающих, скулящих, рычащих, ползущих / в подлом зверинце наших пороков», кульминацией которых становится Скука. Грифы, разумеется, изъяты из природной среды, но одновременно они находятся в подходящей им компании страшных зверей и чудовищ. Другое дело – «Сердце-обличитель» По: «глаз грифа» (the eye of a vulture)[503], принадлежащий старику и вызывающий острую неприязнь у рассказчика, шокирует именно потому, что находится не на своем месте. Птичий глаз на лице человека – это чужеродный орган, смещенный и перемещенный, указывающий на нечто таинственное, неуязвимое и вместе с тем хищное, враждебное. «Глаз грифа» – реализованная метафора, которая в психотическом сознании убийцы сумела обрести плоть: она предвосхищает физическое расчленение старика и мистическую, «адскую барабанную дробь»[504] его сердца в финале рассказа, которая просачивается через половицы и сводит рассказчика с ума. Гриф По производит эффект жуткого именно потому, что, в отличие от грифа Бодлера, существует как бы сам по себе, вне какого-либо контекста.

Процесс де-натурализации еще более полно раскрывается в «Вороне». В «Философии творчества» По подчеркивает, что в самой птице и ее выборе нет ничего примечательного: на месте ворона мог бы быть попугай:

…возникла мысль о неразумном существе, способном к речи, и вполне естественным образом на первом месте появился попугай, но он тотчас же уступил место Ворону, как одаренному также способностью речи и бесконечно более находящемуся в соответствии с задуманным настроением[505].

Утверждая, что он выбрал ворона вовсе не потому, что это мрачный предвестник несчастья, но благодаря способности этой птицы заучивать и механически повторять слова, По подчеркивает обыденность, непримечательность образа, разрушая читательские стереотипы[506]. В то время американцы нередко держали попугаев, а также певчих птиц – канареек и щеглов – в клетках. В идеальный интерьер «Домика Лэндора» По помещает, например, три клетки с птицами. И хотя в стихотворении нет следов оригинального замысла – о попугае мы узнаем ретроспективно, – вслед за Бетси Эрккила можно предположить, что ворон вполне мог вызывать ассоциации с бездумно говорящим попугаем у современника По через общую коннотацию к чернокожим рабам; механическое повторение одного и того же слова (попугайничанье: parroting) отсылало к расовым стереотипам о «неспособных к самостоятельному мышлению» чернокожих[507]. Наконец, ручной ворон был не большей редкостью, чем домашний попугайчик. По свидетельству Т.О. Маббота, у ворона По есть как минимум два прототипа: один существовал в реальности (ручного ворона держал друг По, Генри Херст)[508]; другой был литературным персонажем, ручным вороном по имени Грип в романе Чарльза Диккенса «Барнеби Радж» (прототип, прекрасно опознаваемый американским читателем)[509]. Грип более разговорчив и экспансивен, чем безымянный ворон По, однако оба обладают способностью приводить в замешательство заученными фразами, вызывая беспокойство окружающих. Прообразом знаменитого «Nevermore» могла стать прямо противоположная по смыслу, куда более оптимистичная, хотя и клишированная фраза Грипа «Никогда не вешай носа!» («Never say die!»)[510]; мог вдохновить По и его «замогильный» голос. И все же ворон По, не болтливый, но лапидарный, не комический, но скорее зловещий, – образ несравнимо более тревожащий и тревожный; его одно-единственное, многократно произнесенное слово – «Никогда» – намного эффектнее болтовни его литературного предшественника.

Неважно, ручной ворон или говорящий попугай, прототип ворона По – домашний питомец (pet), птица, которую держат дома, чтобы она развлекала хозяина бессмысленным повторением слов. Однако это не совсем обычный питомец; он занимает достойное место в галерее бунтующих домашних животных По. Подобно второму Плуто в «Черном коте» или орангутангу в «Убийствах на улице Морг», ворон – пришелец, чужак; он является извне и в конце концов обретает власть над героем, становится его «хозяином». Он не сидит в клетке, как попугай, или на цепи, как ручной ворон, но, по закону инверсии, порабощает героя, пригвождает (chains) его своей тенью к полу («И душой из этой тени / не взлечу я с этих пор. Никогда, о, nevermore!»[511]). Неслучайно По отверг не только попугая, но и сову[512], ночную птицу, среда обитания которой – леса и поля. Ворон подошел намного лучше для замысла По потому, что в отличие от совы обладает способностью запоминать и повторять слова, но также и потому, что находится на самой границе домашнего и чужого, животного и человеческого, природного, сверхъестественного и механического.

По переворачивает дихотомию питомец/хозяин со всеми вытекающими из нее расовыми/расистскими импликациями и делает ворона абсолютно значимым, помещая его в условно-поэтическое пространство. Ворон оказывается привязан не к цепи, но к основной теме и рифме стихотворения – и потому, что слово «Nevermore», которое он изрекает, рифмуется с именем умершей возлюбленной лирического героя – Линор, и потому, что По сажает его не куда-нибудь, а на бюст античной Паллады, богини мудрости. Помещая ворона на бюст Паллады, черное на белое, автор тем самым переводит его в сферу чистых поэтических и аллегорических смыслов. Соединение бессмысленного повторения с аллегорией мудрости и знания производит тревожный эффект сверхъестественного пророчества. Заметим также, что Минерва, греческий прототип римской Паллады, была покровительницей ремесленного мастерства, трюков и махинаций – возможный намек на виртуозную «сделанность» стихотворения По, построенного на чередовании внутренних рифм и на постоянном возвращении альтернативных вариантов основной рифмы, стихотворения, обнажающего метод, предельно саморефлексивного, обращенного само на себя.

Ворон По – одновременно трансцендентный символ и обычная птица; он находится на грани, с одной стороны, абсолютного и жуткого, с другой – непримечательного:

Я воскликнул: «Ворон вещий! Птица ты иль дух зловещий!»

[В оригинале: «prophet still, if bird or devil» – «и все же пророк, неважно птица или дьявол».]

«Это знак, чтоб ты оставил дом мой, птица или дьявол!»[513]

Варианты, которые предлагает По: птица/дьявол, птица/дух (fiend), – играют с диалектикой отсутствия и присутствия, материального и духовного. Нечто подобное мы встречаем в «Оде соловью» Китса, которая начинается с описания дремы и оцепенения и заканчивается почти полным растворением сознания: «Что же это: явь иль сон?»[514] Или в «Кукушке» Вордсворта: «О, кто ты? – птица иль пустой / Лишь голос с вышины?»[515] Или, наконец, в стихотворении «К жаворонку» Шелли, которое открывается строками (буквально): «Приветствую тебя, жизнерадостный дух, / Птицей хотя ты никогда не был!»[516] Тем не менее, невзирая на эти параллели, стихотворение По можно назвать осознанно антикитсовским и антишеллианским. Как показал Дэвид Хирш в статье «Ворон и соловей», «Ворон» – это пародия на «Оду соловью», а следовательно, на романтическое медитативное стихотворение как таковое «с его многословием, переливающимся через край, и динамической траекторией полета-и-возвращения»[517]. В самом деле, По выворачивает наизнанку романтический образ трансцендентной, бестелесной птицы, «жизнерадостного духа», одновременно «приручая» и «остраняя» своего ворона, делая его псевдопопугаем, домашним питомцем, но жутковатым питомцем – инструментом самоистязания и зловещим символом.

Рассуждая о творчестве По, Ф.М. Достоевский подчеркивал его «материальную» фантастичность: «…в повестях Поэ вы до такой степени ярко видите все подробности представленного вам образа или события, что наконец как будто убеждаетесь в его возможности, действительности, тогда как событие это или почти совсем невозможно, или еще никогда не случалось на свете»[518]. По словам Стивена Рэкмена, «Достоевского тревожит то, что фантазии По, независимо от того, имеют они отношение к реальности или нет, убеждают читателя в своей абсолютной реальности. Именно галлюцинаторные элементы произведений По в наибольшей степени конкретны, и голос, призванный эту конкретность передать, неизбежно дрожит и осекается (is inevitably unstable) перед лицом этой материальности»[519]. Эта нетвердость или нестабильность схвачена в двух последних стансах «Ворона», когда лирический герой оказывается неспособен выбрать между материальным и буквальным смыслом, с одной стороны, и аллегорическим и фигуративным – с другой. Тень, отбрасываемая вороном, намекает на то, что у ворона есть физическое тело, но в то же время в стихотворении говорится, что это «душа» лирического героя пригвождена к полу. Присутствие ворона в комнате обретает галлюцинаторное качество вечно длящегося кошмара; оно физически ощутимо и вместе с тем исключительно аллегорично. Механически повторяемое «Nevermore» становится перформативным высказыванием («Я никогда не покину тебя»), в то время как трансцендентный эффект последней стансы достигается за счет длящегося настоящего времени – present continuous tense: «И сидит, сидит над дверью Ворон, оправляя перья, / С бюста бледного Паллады не слетает с этих пор» («And the raven, never flitting, still is sitting, still is sitting / On the pallid bust of Pallas just above my chamber door»)[520].

В «Философии творчества» По предлагает следующую интерпретацию этих строк:

Обращаю внимание на то, что слова «из сердца моего» представляют из себя первое метафорическое выражение в поэме. Вместе с ответом «Никогда» они побуждают ум искать известной морали во всем, что до того рассказывалось. Читатель начинает видеть в Вороне нечто эмблематическое – но только самая последняя строка самой последней строфы изображает его как эмблему Мрачного и никогда не прекращающегося Воспоминания[521].

Уильям Энгел относит эмблематический метод последней стансы к барочной, а не к романтической традиции, доказывая факт влияния на По английского поэта XVII века Френсиса Куорлса, автора книги «Эмблемы»[522]. Вместе с тем эмблема По явно лишена характерного для традиционной барочной поэзии утешительного обобщения и катарсического эффекта. Жуткое – теневая сторона «нежуткого», обыденного, привычного – не исчезает и тогда, когда, казалось бы, ворон окончательно развоплощается, воспаряет над местом и временем, превращается в символ или эмблему – и не в последнюю очередь по причине обескураживающей конкретности, материальности метафор («клюв свой вынь из сердца»). Читатель едва ли сможет забыть, что в основе мастерски «сделанного» стихотворения – простой механический факт, бессмысленное, хотя и в высшей степени дерзкое повторение. Само слово «Nevermore», которое ворону легко воспроизвести из-за его двойного приглушенного «r» и которое даже по звучанию напоминает карканье (croaking), вполне могло бы послужить в качестве примера Истины (Truth) или Страсти (Passion), для По (в отличие от Китса[523]) несовместимых с Красотой в силу своей прямоты и недостаточной суггестивности:

Далее, объект Истина, или удовлетворение разума, и объект Страсть, или возбуждение сердца, хотя достижимы до известной степени в поэзии, их гораздо легче достигать в прозе. Истина, на самом деле, требует точности, а страсть крайней простоты [homeliness: обыденности, домашности, скромности, незамысловатости, банальности] (подлинно страстные поймут меня), а они находятся в безусловно враждебном соотношении с тою Красотой, которая, как я утверждаю, состоит в возбуждении или приятном возвышении души. Из всего вышесказанного отнюдь не следует, чтобы страсть, или даже истина, не могли быть вводимы, и даже с выгодой вводимы, в поэму – ибо они могут служить для изъяснения или содействовать общему впечатлению, как это делают диссонансы в музыке, в силу контраста, – но истинный художник всегда сумеет, во-первых, привести их в надлежащее служебное соотношение с главной целью и, во-вторых, окутать их, как только возможно, тою Красотой, которая составляет атмосферу и сущность поэмы[524].

Из этого во многом протомаллармеанского пассажа[525] очевидно, что механическое, бездумное «никогда» как раз обладает тем, что По называет «homeliness», или банальностью, несовместимой с Красотой и Поэзией; рефрен, на котором держится стихотворение, – одновременно диссонанс, подчиненный главенствующей цели. В то же время homeliness есть обязательный элемент диалектики жуткого – обыденное, известное, без которого абсолютно неизвестное не может себя проявить. Оппозиция homeliness и wilderness, домашности и дикости, но также домашности и безумия, заявляет о себе и в других произведениях По о непокорных домашних животных, например в «Черном коте» (рассказе, который Бодлер прочитал первым и не раз читал вслух – подчас против воли слушателей[526]): «Не жду и не требую доверия к чудовищной (wild: дикой, безумной), но житейски обыденной (homely) повести, к изложению которой я приступаю»[527]. Так начинается рассказ, а дальнейшее повествование выстраивается вокруг оппозиций доброты и жестокости, прямолинейности и противоречивости, любимого/истязаемого кота и его ненавистного / преследующего рассказчика двойника, хозяина и питомца, хозяина и раба, а также – по чистой случайности, когда повествователь убивает жену вместо кота, – жены и кота; все эти оппозиции располагаются на оси известного и неизвестного, безопасного и опасного, повседневного и трансцендентного – дома, домашнего быта, с одной стороны, и абсолютного зла, с другой. Homeliness По – это аспект или полюс фрейдовского жуткого – Heimlich, которое может в любой момент стать неизвестным, раскрыть таящуюся, зреющую в себе опасность. Бездумная птица, таким образом, изрекает абсолютную истину, не изменяя своей птичьей, животной природе. Помещенный в искусственный, замкнутый и вместе с тем условный, абстрактно-поэтический интерьер кабинета ворон – это зловещий символ и эмблема вечной скорби, с одной стороны, и обычная птица, стучащая в дверь в ненастную декабрьскую ночь («tapping at my chamber door»), с другой.

Обман жанровых ожиданий, неразрешимость выбора между конкретным и эмблематическим смыслом, столь характерные для «Ворона», лежат в основе «Альбатроса» Бодлера. Альбатрос (вдохновленный «Сказанием» Колриджа, бегло упомянутого в «Аль-Аараафе» По, и неявно возникающий снова в «Повести о приключениях Артура Гордона Пима» в образе зловещих белых птиц) – это эмблема поэта, трансцендентного «принца облаков» («prince des nuées»), но одновременно и униженная птица, вырванная из родной, природной среды и брошенная на палубу. Точнее, в стихотворении мы наблюдаем разнонаправленность, раздвоенность отождествления: с одной стороны, поэт и «огромные птицы морей» («vastes oiseaux des mers»), с другой стороны, поэт и альбатрос на палубе, чьи гигантские крылья мешают ему ходить (здесь же проводится параллель между не понимающими поэта филистерами и глумящимися над альбатросом моряками). Перед нами диалектика тождества и различия, привычного, знакомого, ставшего незнакомым, и наоборот. Диалектика, которая определяет сущность фрейдовского жуткого, но также сущность отношения Бодлера к По и его творчеству, к По как воображаемому другому и второму Я, оправдывающему и наделяющему смыслом существование французского поэта.

Развитие этих тем (жуткое, отчуждение, символы, трансценденция) мы наблюдаем в «Лебеде». «Лебедь» – стихотворение об изгнании, в то время как сам лебедь – его очевидный символ[528]. Сожаление, вызываемое у лирического героя новым обликом Парижа («Где старый мой Париж!.. Трудней забыть былое, / Чем внешность города пересоздать! Увы!..»[529]), приводит к аллегорической трансмутации реальности: «Париж меняется – но неизменно горе; / Фасады новые, помосты и леса, / Предместья старые – все полно аллегорий / Для духа, что мечтам о прошлом отдался»[530] [буквально: Все стало для меня аллегорией – Tous pour moi devient allégorie]. Затем появляется лебедь («Я вижу лебедя: безумный и усталый, / Он предан весь мечте, великий и смешной»[531] – «ridicule et sublime») и вместе с ним – дихотомия возвышенного и гротескного, трансцендентного и земного. Мифологическая Андромаха, о которой думает поэт, сменяется негритянкой, с которой его связывает личная история («Andromaque, je pense à vous!.. Je pense à la négresse…»): «О негритянке той, чьи ноги тощи, босы: / Слабеет вздох в ее чахоточной груди, / И гордой Африки ей грезятся кокосы, / Но лишь туман встает стеною впереди»[532].

Перед нами несколько смысловых уровней. Во-первых, тема изгнания, которая несет в себе прежде всего эстетические и политические коннотации: «Лебедь» посвящен самому знаменитому французскому поэту того времени – Виктору Гюго, находившемуся в ссылке. Во-вторых, цепь ассоциаций: лебедь/негритянка/рабство и лебедь/негритянка/любовница. Упоминание «негритянки» отсылает к Жанне Дюваль, мулатке и возлюбленной Бодлера[533], чей образ, одновременно возвышенный и уничижительно животный, появляется во многих стихотворениях «Цветов Зла», включая «Кота» (когда поэт гладит кота, он говорит: «Ты как моя жена»); будучи мулаткой, она белая и черная, рабыня и госпожа (или доминирующая любовница), способная, как мы знаем из посвященных ей стихотворений, быть другом и врагом, музой и помехой в творческой реализации, отчуждающей поэта от него самого, провоцирующей его самоизгнание[534]. Наконец, за символами стихотворения обнаруживается ментальная реальность, что подчеркивается, например, фразой: «Лишь мысленно я вижу ряды бараков» («Je ne vois qu’en esprit tout ce camp de baraques»; в русском переводе передано неточно: «Я созерцаю вновь кругом ряды бараков»[535]). Все, о ком думает поэт, – Андромаха[536], негритянка, а также «забытые среди пустынных вод», пленные и павшие (в последней стансе) – на самом деле отсутствуют, являясь лишь в мыслях и воображении. Стихотворение открывается фразой «Я думаю о вас, Андромаха» («Andromaque, je pense à vous»), и образ мысленного взора возвращается на протяжении всего стихотворения: «Je ne vois qu’en esprit tout ce camp de baraques»; «Je pense à mon grand cygne, avec ses gestes fous»; «Je pense à la négresse…». Поэт думает о негритянке, которая сама пытается увидеть иную реальность – «отсутствующие кокосы» («les cocotiers absents») – за скрывающей ее стеной парижского тумана. В воображаемой грезе Дюваль (ищущей Африку в Париже), которая лишает Париж его знакомого, привычного облика, буквально раз-домашнивает его, можно увидеть особую, колониалистскую модальность фантастического, причем различие делает эту модальность болезненно близкой[537].

Вместе с тем диалектические пары стихотворения (белый/черный, дом/чужбина, Париж/заграница) могут быть прочитаны не только на уровне очевидных, поверхностных значений. Например, поэт, думающий о негритянке (Жанне Дюваль, которая сама – черный лебедь, но также черная овца в стаде, изгнанная и умирающая в Париже), сближается с лебедем; сбежавший из клетки лебедь – ворон наоборот, его негатив (ср.: белый лебедь и черный ворон). В стихотворении говорится о диком взгляде, «oeil hagard» негритянки; слово «hagard» (дикий, неприрученный) первоначально относилось к голодному ястребу и только затем стало использоваться для описания человека, испытывающего нестерпимый животный голод. Здесь «oeil hagard» (дикий/голодный/ястребиный глаз) становится еще одним символом дислокации, перемещения из естественной среды в иную, чужеродную – как «глаз грифа» у старика из «Сердца-обличителя», – не считая того факта, что у Бодлера местом сгущения животного и варварского становится самый что ни на есть центр цивилизации.

Можно говорить и еще об одной, пожалуй более уместной, аллюзии бодлеровского «oeil hagard» – к «Черному коту». Помимо очевидной ассоциации между (черным) котом и Дюваль[538] (стихотворение «Кот» было написано в 1847 г., вслед за переводом рассказа По), оба текста объединяет тема во-площения отсутствующего другого. Глаз чернокожей женщины Бодлера вызывает ассоциации не только с «грифовым» глазом старика из «Сердца-обличителя», но и с единственным глазом черного кота Плутона, а также с единственным огненным глазом его потустороннего двойника («solitary eye of fire»[539]), которого в конце рассказа находят восседающим на трупе убитой жены[540]. Удвоения и дуальности в рассказе По и стихотворении Бодлера выстраиваются вокруг трансцендентного и уничижительного, нормальных человеческих чувств (любовь рассказчика к домашним питомцам в начале «Черного кота»; жалость Бодлера к чернокожей любовнице) и поэтики жуткого.

Симптоматично, что бодлеровский говорящий лебедь – персонаж менее правдоподобный, чем говорящий ворон По, – не наставляет и не произносит мораль, но только задает вопросы: «Когда пойдет дождь? Когда грянет гром?» («Eau, quand donc pleuvras-tu? quand tonneras-tu, foudre?»). Истинный смысл – в молчании, в сознании поэта («Je pense»), наконец, в отсутствии и изгнании («aux exilés»). Дихотомия речи и молчания, говорящий лебедь, с одной стороны, мысли лирического героя, с другой, – все это возвращает нас к сопряжению трансцендентного и жуткого, которое, как мы постарались показать, свойственно в равной мере По и Бодлеру, но с наибольшей полнотой реализуется в творчестве Малларме.

В сонете «Могучий, девственный, в красе извивных линий» мы встречаем похожую и вместе с тем принципиально иную интерпретацию зазора между знакомым, привычным и неизвестным или жутким. В системе координат Малларме ворон и лебедь стали бы абсолютно неизвестными или, говоря словами Элиота, известными впервые («known for the first time»[541]) – шифром, выраженным при помощи языка и существующим исключительно внутри языка: «Он скован белизной земного одеянья, / И стынет в гордых снах ненужного изгнанья, / Окутанный в надменную печаль». «Лебедь прежних дней» Малларме должен не вырваться из клетки, но взлететь со страницы; его изгнание бесполезно (в отличие от изгнания Гюго или бодлеровского лебедя, хотя бы служащего символом изгнания), потому что его нет вне языка. «Ужас земли, в котором застряли его крылья» («l’horreur du sol où le plumage est pris»), – это ужас перед листом бумаги, перед материальностью земного бытия, перед физическим, телесным существованием; ведь истинная сущность может быть воплощена только на письме, увековечена при помощи пера (plume). Малларме доводит до предела диалектику присутствия и отсутствия, знакомого и незнакомого, трансцендентного и земного, воплощенную во вненаходимости (implaceability) ворона По, который до сих пор продолжает сидеть над дверью, в аллегоризме спустившихся на землю альбатроса и лебедя Бодлера, чье физическое, ограниченное существование состоит в вечном разладе с поэтической душой, стремящейся к безраздельному господству.

Процесс неузнавания знакомого, денатурализации еще ярче иллюстрирует сонет Малларме «Гробница Эдгара По», который парадоксальным образом позволяет узнать место (но также человека) впервые. «Лишь в смерти ставший тем, чем был он изначала» (в оригинале: «Тот, кого вечность делает собой» – «Tel qu’en Lui-même enfin l’éternité le change»), поэт заносит обнаженный кинжал над своим веком, объятым ужасом из-за незнания («Son siècle épouvanté de n’avoir pas connu») или, если прочесть третью и четвертую строки первой стансы как одну фразу, из-за незнания того, что смерть одержала победу в этом странном голосе («Son siècle épouvanté de n’avoir pas connu / Que la mort triomphait dans cette voix étrange»). Физическое присутствие смерти, оставленное ей на (могильном) камне свидетельство – это бедствие, катастрофа (désastre), буквально рассыпание трансцендентного в смерти (dés-astre; astre по-французски – звезда) или же граница (borne), кладущая конец метанию «черных огней Святотатства», осмелившегося отрицать трансцендентность, воскрешение Божества, которое, как мы знаем из «Эврики» По и из статьи Бодлера о Вагнере, рассеяно в материальной вселенной.

Иными словами, в поэзии Малларме мы находим кульминацию диалектики трансцендентного и жуткого, которая выкристаллизовалась у По и Бодлера. В творчестве последних известное стало неизвестным: эмблемы предыдущих веков – Овидия, Эзопа, Лафонтена, фольклорных преданий – одомашнились: ворон теперь в твоей комнате, альбатрос – на палубе, лебедь – в городе. Подобное смещение вполне в духе современности; оно знаменует собой необратимое отчуждение от природы, что особенно остро ощущается в «Лебеде» с его центральной темой прогресса и перемен. Привычное становится жутким, вечное – вещным. И все же если предположить, что лебедь Малларме «переписывает» предельный смысл жуткого, а именно предвестие смерти – то, что испокон веков вменялось в обязанность грифам и воронам, – то делает он это исключительно при помощи своего оперения (plumage), в котором заключается вся его сила; таким образом, он становится пророком куда большим, чем Виктор Гюго, которому посвящено стихотворение Бодлера, – уже не ясновидцем («plu-mage» = «il n’est plus mage»), но парадоксальным образом обладающим большей магической силой («encore plus mage»), самим своим отсутствием возвращающим нас к ворону и его древним ассоциациям с алхимией.

Лебедь Малларме есть, пожалуй, последняя ипостась ворона По; сонет подводит итог диалектическим отношениям между птицами, трансцендентным и жутким. Птица как существо из пуха и перьев отсутствует в стихотворении Малларме, однако ее часть – перо – не только замещает ее метонимически, но и становится метафорой трансцендентного (ср. крылья любви или оперенный стих). Перо здесь не что иное, как шифр письма, которое, с одной стороны, одерживает победу над отсутствием, с другой – является его предельным выражением. Вместе с тем дихотомия, о которой говорилось выше, имеет отношение не только к письму; это также дихотомия жизни и смерти. Присутствие ворона в комнате – знак безвозвратной потери Линор, лебедь – изгнания, альбатрос – силы или бессилия поэта. Образы птиц проливают свет на апорию, неизбежную для нашего понимания Бодлера и По и их литературного братства. Отчуждение через отсутствие, возможное только благодаря смерти, усиливает интенсивность ощущения – именно это в конечном счете значимо и важно для обоих поэтов. Птицы – единственные живые существа, умеющие летать, а значит, воспарять, возвышаться над миром, – символ и олицетворение трансцендентного и низкого, квинтэссенция способности к добру и злу[542], выражение противоречивости, которое для обоих – для По и Бодлера – лежит в основе нашего бытия.

Список литературы

Бодлер Ш. Цветы зла. М., 1998.

Вордсворт У. Избранная лирика. М., 2001.

Достоевский Ф.М. Полное собрание сочинений: В 30 т. М., 1979. Т. 19.

Китс Дж. Избранная лирика. Поэмы. Кишинев, 1997.

По Э. Избранное: В 2 т. М., 1996. Т. 2.

По Э. Полное собрание рассказов. М., 2000.

Фрейд З. Жуткое // Фрейд З. Художник и фантазирование. М., 1995.

Baudelaire Ch. Correspondance. Т. 1 / C. Pichois (éd.), avec la collaboration de J. Ziegler. Paris, 1973.

Baudelaire Ch. Curiosités esthétiques: L’Art romantique / Ed. H. Lemaitre. Paris, 1961.

Baudelaire Ch. Œuvres complétes. Paris, 1975. T. 1, 2.

Brooke-Rose Ch. A Rhetoric of the Unreal. Cambridge, 1981.

Eliot T.S. Collected Poems. 1909 – 1962. London; Boston, 1974.

Emerson R.W. The Major Poetry / Ed. A.J. Von Frank. Cambridge, Mass., 2015.

Engel W.E. Poe’s Resonance with Francis Quarles: Emblems, Melancholy, and the Art of Memory // Deciphering Poe: Contexts, Subtexts, Subversive Meanings / Ed. A. Urakova. Bethlehem, 2013.

Erkkila B. The Poetics of Whiteness: Poe and the Racial Imaginary // Romancing the Shadow: Poe and Race / Eds. J.G. Kennedy and L. Weissberg. New York, 2001.

Farmer D.H. The Oxford Dictionary of Saints. Oxford, 1987.

Gallix F. Les traducteurs des histoires d’Edgar Allan Poe. Loxias 28, mis en ligne le 14 mars 2010. http://revel.unice.fr/loxias/index.html?id=5992.

Gribaudi M., Riot-Sarcey M. 1848: La Révolution oubliée. Paris, 2009.

Hirsch D. The Raven and the Nightingale // Poe and His Times: The Artist and His Milieu / Ed. B.F. Fisher IV. Baltimore, 1990.

Hugo V. Les Contemplations / Ed. P. Albouy. Paris, 1973.

Lowell J.R. Fables for Critics. Цит. по: Walker I.M. Edgar Allan Poe. The Critical Heritage. New York, 1997.

Mallarmé S. Œuvres complétes / Eds. H. Mondor and G. Jean-Aubry. Paris, 1945.

McGann J. The Poet Edgar Allan Poe: Alien Angel. Cambridge, Mass., 2014.

Pichois Cl., Ziegler J. Baudelaire / Trans. G. Robb. London, 1989.

Poe E.A. Contes, Essais, Poèmes / Eds. J.M. Maguin et Cl. Richard. Paris, 1989.

Poe E.A. Essays and Reviews / Ed. G.R. Thompson. New York, 1984.

Poe E.A. Œuvres / Trans. C. Baudelaire. Ed. Y. Le Dantec. Paris, 1951.

Poe E.A. The Collected Works of Edgar Allan Poe / Ed. T.O. Mabbott. Cambridge, Mass., 1969, 1978. Vol. I, II, III.

Rémond R. Les Etats-Unis devant l’opinion française. 1815 – 1852. Paris, 1962.

Richard Cl. Poe E.A. Contes, Essais, Poèmes / Eds. J.M. Maguin and Cl. Richard. Paris, 1989.

Richard D., Burton E. Baudelaire in 1859. Cambridge, 1989.

Roger Ph. L’ennemi américain. Généalogie de l’antiaméricanisme français. Paris, 2002.

Shelley P.B. The Poetical Works of Percy Bysshe Shelley / Ed. E. Dowden. London, 1924.

Todorov T. Introduction à la littérature fantastique (1972) / Trans. R. Howard; Intr. R. Scholes. Ithaca, 1975.

Vax L. La Séduction de l’étrange. Paris, 1987 [1965]. 2nd ed.

Черная галка, ворон и дятел: Мотивы птиц у Жан Поля, По и Ницше

Алексей Аствацатуров

I

Сравнительный анализ мотивов – одна из интереснейших областей литературоведения, прежде всего исследований имагологического потенциала художественного творчества. Он особенно плодотворен, когда мы имеем дело с изучением творчества авторов, которых мы можем отнести к европейскому модерну. Концепция и понятие модерна, существующие уже более трех десятилетий, используются в понятийном инструментарии литературоведения и герменевтики, ориентированных на историю культуры, а сама литература понимается как зеркало культуры. Они являются средоточием эпистемологических критериев для направлений, течений, художественных форм, относимых к искусству Нового времени и этому искусству релевантных. Понятие модерна применимо к 220-летней истории европейской литературы, которая начинается с романа И.В. Гёте «Страдания молодого Вертера» (1774), до 90-х гг. ХХ века. Оно гармонично сочетается с привычными названиями направлений и течений, прочно вошедших в науку: сентиментализм, «буря и натиск», романтизм, символизм, эстетизм, авангардистские течения ХХ века во всем их многообразии. По отношению к ним понятие модерна – важнейший элемент диалектики общего и особенного. В понятии модерна объединяются художественные эпохи, рожденные субъективизмом и развивающиеся в его русле, а созданные в этих рамках произведения представляют собой множество ответов субъекта на вызовы бытия, где мы замечаем экспериментальную трансформацию домодернистской эстетической реальности[543]. Одна из важнейших и имманентных черт литературы европейского модерна на всех его стадиях без исключения – это ее экспериментальность, которая выражается прежде всего в трансформации мотивов, образов и структур, полученных модерном в наследство от предшествующих ему литературных эпох. Мифологические образы, всегда обслуживавшие литературу, здесь, конечно, не составляют исключения, и они часто становятся необходимым элементом имагинативной текстуальности модернистской литературы, которую Сильвио Вьетта в своей трансцендентальной теории текста определил как текстуальность, «где в выразительных функциях текста доминирует имагинация (фантазия/воображение)»[544].

Свою значимость как продуктивной способности человеческой субъективности воображение и фантазия получают в философии, эстетике и теории искусства как раз в самом начале модерна, становясь защитой художника от непомерных притязаний разума и теологии, пытавшихся править на суверенном поле искусства. В раннем модерне и романтизме воображение и фантазия были гарантией понимания искусства как самостоятельной, автономной формы человеческой деятельности. Работа модернистов над мифом и мифологическими образами выглядит как их субъективация, имеющая амбивалентную природу. С одной стороны, это сопротивление абсолютизму действительности, с другой – она показывает возможные катастрофы, возникающие из-за абсолютизации субъективности в ее притязаниях на всевластие.

В этой работе над мифом зооморфные мифологические образы, архаические по своему происхождению, выполняют функцию, которая необходима не только для создания эффекта остранения, но и для перестройки структуры произведения в деконструктивном плане. Змеи, птицы, говорящие животные, составляющие значительную часть арсенала мифологической архаики и принимающие участие в мифических превращениях, присутствуют в домодернистских сюжетах; последние же – объекты модернистских трансформаций. Раннемодернистская повествовательная техника – и это фундаментальным образом отличает ее от домодернистских сказок и мифов, – как указывает Вьетта, «само чудесное вводит как возможную проекцию воображения фигур. Следовательно, оно не прямо погружает читателя, а дает ему вместе с протагонистами осознанно перейти из одного мира в другой мир – мир фантазии»[545].

Три писателя, указанные в названии данной главы, – бесспорные представители модерна. Творчество Жан Поля (1763 – 1825) – одно из наиболее ярких в немецкой литературе явлений как раннего, так и близкого к романтизму модерна. Излишне говорить, что творчество Эдгара Аллана По (1809 – 1849) – квинтэссенция романтизма. Фридрих Ницше (1844 – 1900) со своей модернистской экспериментальной философией и деконструктивистской поэзией воплощает имманентную модерну тенденцию критики самого феномена модерна, которая проявляется как неприятие разбухшего субъективизма, метафизики и растворения субъекта в трансцендированном чувстве, как решительное стремление к преодолению романтизма и декаданса. Критика Ницше распространялась также на первых двух вышеназванных писателей.

Отличительной чертой всех форм модернистской текстуальности, как отмечает Вьетта, является обязательное присутствие в них перспективы рефлексии, что определяет модернистское искусство как порождение человеческой субъективности[546].

Поэтическая техника всех трех писателей включает в себя использование образов птиц, изобретение фантастического мира и рефлексию об этом мире. При этом частью такой повествовательной модели может быть включение в нее самоиронии повествователя или персонажа, часто в двойной рефлексивной перспективе.

Черная галка и прорицание судьбы индивидуалиста

В романе Жан Поля «Титан» (1804) есть персонаж, в котором с большим искусством сконцентрированы все проблематичные черты человека модерна, вызванные ощущением абсолютной свободы, возможности осуществлять себя через поступки, которым никто не властен препятствовать, а также представления о личности полностью автономной, свободной от устойчивых ценностей. Такой фигурой в романе является Карл Рокайроль, которого Фридрих Гундольф очень точно назвал декадентом вертеризма.

Для Жан Поля Рокайроль – «дитя и жертва века», взращенный на просветительских идеях, идеях свободы, пришедших к нему от «филантропических учителей». Идеи не подкрепляются действиями для их осуществления, они остаются нереализованными, оказываясь для людей типа Рокайроля чем-то вроде «искусственного рая»:

Если к тому же еще они обладают, как Рокайроль, фантазией, делающей их жизнь нефтеносной почвой, откуда каждый шаг высекает огонь, то пламя и уничтожение, куда бросаются науки, становятся еще большими. У этих погорельцев жизни нет больше новой радости и новой истины, у них нет и старой, прочной и свежей; высохшее будущее, полное тщеславия, отвращения к жизни и противоречия, лежит перед ними. Только крыло фантазии еще вздрагивает на их трупе. Он предугадывал не только истины, но также и ощущения. Все прекрасные состояния, все движения, где любовь, дружба и природа возвышают сердце, все это он пережил раньше в стихах, чем в жизни, раньше как актер и театральный поэт, чем человек, раньше в солнечном свете фантазии, чем в непогоде действительности; поэтому, когда они – живые – наконец появились в его груди, он смог их осмыслить, охватить их, править ими, убивать и извлекать их для ледника будущих воспоминаний; он бросался в добрые и злые приключения и любовные связи и изобразил все на бумаге и в театральных пьесах, он сожалел или благословлял; и каждое изображение глубоко его выхолащивало, как у солнца от погибших миров остаются впадины[547].

Красавец, блестящий офицер, искусный соблазнитель, чувственный любовник, обладающий всеми качествами донжуана и его фантазией, Рокайроль неотразим, в то же время при кажущемся блеске он – проблематичная натура. В образе Рокайроля Жан Поль выразил собственное сомнение в просветительской надежде на совершенствование человеческой природы, в которой еще присутствует вера в моральные ценности, эти предпосылки морального миропорядка. «То мечтатель, то либертен в любви, он проскальзывал все быстрей и быстрей между эфиром и тиной, прежде чем они смешаются. Его цветы поднимались вверх на лакированном стебле идеала, бесцветно сгнивавшего в почве»[548]. Вертеровский фрак и пистолет, которые носит Рокайроль, – это не только атрибуты маскарадной забавы, но и способ отождествления себя с гётевским героем; у Рокайроля с ним много общего – прежде всего чувствительность, страстность и склонность к рефлексии. В наследство от Вертера получает он и меланхолию. Все ее симптомы и следствия налицо: тяга к одиночеству, депрессия, эйфория, взрывы творческой активности в стремлении преодолеть уныние, даже экстатические целительные средства, к которым он прибегает, – поэзия и музыка, рассматриваемые уходящим XVIII веком как паллиативы, а в умеренных дозах – как лекарства, излечивающие меланхолию. Хотя наблюдалось и другое: неправильный выбор и неумелое дозирование приводили к вредному результату и в значительной степени усиливали меланхолию[549]. Но есть и важное отличие персонажа Жан Поля от Вертера. Стихия игры настолько захватывает Рокайроля, что лишает меры, честности и благородства. Рокайроль разрешает себе любое преувеличение, искусственно взвинчивает чувства: у него возникает постоянная потребность вызывать в себе чувства из-за боязни их притупления. В своей меланхолии и угнетенном состоянии души он скорее прямой предшественник Родерика Ашера Эдгара По. Персонажей роднит своевольное отношение к музыке, в которой выражается их душевная подавленность и безысходность.

Особенность повествовательного искусства Жан Поля, определяющая его принадлежность к модерну, – в склонности создавать экспериментальные тексты, в сознательном пренебрежении сюжетом и движением событий во временной последовательности. Взамен этого перед нами череда сцен, связанных едва намеченной сюжетной линией. В романах Жан Поля постоянно проводится аналогия между жизнью и театральным представлением: в основе художественной трансформации лежит барочная концепция реальности, где ход вещей рассматривается как спектакль. Барокко видит и переживает мир как своего рода хрупкий и подвижный задний план разворачивающейся драмы, изменяющиеся, обманчивые декорации. Человек не может избежать определенной ему роли, а также своего присутствия в мире кулис. Сам он не только не создает этот план, но и не способен полностью понять и осознать его трансцендентный смысл. Руководитель спектакля, который в ответе за наличие трансцендентной сущности человеческой драмы, – это Бог, одновременно автор, режиссер и критический зритель, скрывающийся за игрой актеров[550]. Романтики восприняли барочную образность, но потеряли доверие к потусторонней силе, направляющей течение спектакля. На мировой сцене действует покинутое Богом Я, которое тешится иллюзорной свободой, но в действительности порабощено своей ролью. В этом отношении показательно стихотворение По «Червь-победитель», где мир представляет собой сцену, на которой разыгрывается страшная пантомима смерти и главный герой которой – кроваво-красный, пожирающий все живое Червь.

Действительность у Жан Поля – не только театральная инсценировка; к ней добавляется еще опыт множественности конкурирующих проектов действительности, которые нельзя интегрировать в один спектакль. Простая сцена, однозначное драматическое течение оказываются недостижимой моделью, место которой занимает экспериментальная драматургия модерна. Рокайроль действует в спектакле подобно театральному богу, на всех уровнях. Особо важная роль в его пьесе, как мы увидим, отведена черной галке – роль комментатора и предсказателя. Галка – птица из семейства врановых. Ей свойственна мудрость этого семейства. Как следует из басни Эзопа, у нее есть способность к мимикрии и желание обмануть. Кроме того, ее привлекают красивые, блестящие предметы и всякого рода украшения. Здесь надо принять во внимание, что имя Рокайроль созвучно слову rocaille, орнаменту в форме раковины, который привлекал внимание своей прихотливостью и был порождением рококо. Этот эстетический образ был предметом многочисленных дискуссий[551].

История жизни и гибели Рокайроля непосредственно связана с разочарованием человека модерна в дворянско-бюргерской системе ценностей и ориентаций, в ее аффирмативности, в том, что бюргер понимает под нормальностью, что получило свою легитимацию и потому кажется незыблемым. В свою очередь, это создает дистанцию в отношении к иллюзорным надеждам на прогресс человечества, в который верило Просвещение, а также острую эмоциональную реакцию на различные формы отчуждения в межчеловеческих отношениях, в частности в коллизиях любви. Рокайроль сам себе нравится в роли аристократического повесы – собирательного образа от Ловласа Ричардсона до моцартовского Дон Жуана. Так себя, во всяком случае, он подает.

После попытки спастись от меланхолии и бессмысленных романов в чистой любви к Рабетте, названой сестре Альбано, которая заканчивается полной неудачей, Рокайроль возвращается к роли Дон Жуана. У Жан Поля мы встречаем инверсию либретто моцартовской оперы. В первом акте Дон Жуан в костюме и маске дона Оттавио, жениха донны Анны, проникает в ее спальню и пытается овладеть ею, но терпит неудачу. У Жан Поля Рокайролю удается то, в чем Дон Жуан потерпел поражение, но именно эта победа в роли легендарного соблазнителя неотвратимо приводит Рокайроля к полному крушению его личности и катастрофе. Рокайроль прекрасно знает как содержание либретто, так и музыку «Дон Жуана». Но, инсценируя соблазнение Линды, он изменяет сценарий. Действие должно происходить не в спальне, а в Долине флейт, сопровождаемое звуками музыки; оно должно напоминать тот бал-маскарад, на котором произошла их первая встреча. Для него это имеет особое символическое значение. Послав Линде письмо от имени ее жениха Альбано, подделав его почерк, он переодевается в его костюм и берет с собой его маску. Линда отдается ему, считая, что с ней ее Альбано, и шепча только имя жениха. Блестяще удавшийся обман тем не менее оказался катастрофой для Рокайроля, который понял, что любимая им Линда никогда его не любила и никогда не полюбит.

Финал жизни этого наследника Вертера – спектакль, который он дает своим друзьям и который очень подробно описывается в романе. Спектакль «Трагический актер» – синтез двух типов итальянской оперы, в которых творил Моцарт, оперы seria и оперы buffa, соединение трагедии и комедии. Сам Рокайроль выступает как автор пьесы, оформитель, режиссер и исполнитель главной роли. Цель этого действа – уничтожить все различия между действительностью и искусством, между жизнью и игрой, поскольку жизнь для него – одна из форм игры. В качестве сцены используется «остров грез», скрываемый диким, плотным смешением цветов и кустов и высокими деревьями. В середине озера на двух деревьях висит клетка с черной галкой, которая исполняет роль хора в трагедии.

Сказочное существо вводится в контекст модернистской истории: текст для галки пишет сам Рокайроль. В ладье Харона Рокайроль, отделившись от остальных актеров, отправляется к сцене. Пьеса начинается с увертюры из моцартовского «Дон Жуана». Музыка отзвучала, и галка глухим голосом, сопровождаемая скорбными, траурными звуками оркестра, начинает пьесу с ошеломляющей проспекции: требуя открыть на кладбище гроб и в последний раз показать покойника и его сухие глаза, а затем навсегда этот гроб закрыть. Драма, разыгрываемая испанскими персонажами, в искаженном виде передает историю взаимоотношений Альбано, Рокайроля и Линды: уже в первом акте возникает тема совращения.

Черная галка открывает второй акт, взывая к некоему бледному человеку и призывая этого печального человека приплыть к тихому острову. Третий акт вновь начинается с ее сентенций об участи человека: «Мимолетен человек, еще мимолетнее его счастье, но раньше умрет друг со своими речами»[552]. Любовная история на сцене приобретает запутанный характер, но намеки на Линду становятся все откровеннее. Четвертый акт начинается более развернутой речью черной галки: «Грех наказывается грехом, и враг – врагом; необузданна любовь, необузданна также месть. Смотрите, вот идет человек, его никто больше не любит, с собой он несет раны и свой гнев»[553]. Пьеса завершается покаянием Рокайроля, прощанием с жизнью в вертеровском духе, которое выглядит как трансценденция и освобождение от форм, стесняющих дух. Герой обращается к звездам, расставаясь с Землей и прося прощения у Альбано и Линды, а затем стреляет себе в голову. Зрители не сразу понимают, что на их глазах произошло самоубийство. Окончательный итог всей этой фантасмагорической пьесе подводит все та же черная галка: «Бедняга упокоился навеки, и вы можете накрыть его саваном»[554].

Широта мировоззрения Жан Поля, позволяющая видеть в нем универсальную личность модерна – художника и мыслителя, демонстрирует нам совокупность почти всех модернистских интенций. В образах, им созданных, мы найдем предшественников более поздних героев модернистской литературы: Сперелли Габриэле Д’Аннунцио и Клавдио Гуго фон Гофмансталя, – а сам писатель предстает перед нами как мастер интермедиальных эффектов, заимствованных из оперы и драмы.

Ворон и трансценденция отчаяния

В поэзии По мы встречаем два типа трансценденции, проходящие через всю историю романтизма. В раннем творчестве поэта это трансценденция света и красоты. Она связана с идеей расширения бытия и его преобразования в чистую духовность. Романтическим раем выглядит планета Аль-Аарааф (Al Aaraaf), где трансценденция выражается во всеобщей дематериализации.

Земного – здесь простыл и след

(Лишь цвет цветов), здесь божий свет

Пчелой сбирает с высоты

Лучи небесной красоты.

Земного – здесь пропал и звук

(Лишь сердца стук), здесь лес и луг

Иною – тише тишины –

Мелодией оглашены,

Той музыкой морского дна,

Что раковинам раздана…

Ах! на земле иначе. – Там

Мы можем только по цветам

Гадать о Красоте, мечтам

Вослед, летя за ней, – куда?

Ответь, звезда![555]

Для позднего По доминирующей постепенно становится трансценденция иного типа, которую можно назвать, используя широко известное определение Томаса Манна, «трансценденцией отчаяния». Ее воплощение в поэзии – стихотворение «Ворон» (1845).

В отличие от черной галки Жан Поля черный ворон По произносит всего лишь одно слово «Nevermore»; однако и галка в спектакле Рокайроля, и ворон По выполняют во многом сходную функцию: оба пророчествуют о смерти, знаменуя экзистенциальный кризис современного человека. В то время как герой Жан Поля разыгрывает драму одновременно в духе моцартовского «Дон Жуана» и «Вертера» Гёте, лирический герой По инсценирует готический сюжет, задавая ворону вопросы о жизни и смерти и прекрасно зная, что на них может быть единственный ответ – «Никогда». Как и Рокайроль, герой «Ворона» искусственно взвинчивает в себе чувства – в данном случае чувство скорби и неутешного горя по умершей возлюбленной. Характерно, что в стихотворении По есть различные атрибуты, намекающие на театрализованное представление, например портьеры или бледный бюст Паллады, на который садится ворон. Но, как и у Жан Поля, перед нами разыгрывается драма, и разыгрывается она «всерьез»: Рокайроль кончает жизнь самоубийством в конце своего спектакля, а герой По превращает собственную жизнь в кошмар, делая ворона символом «вечного и непрекращающегося воспоминания».

Смерть «прекрасной молодой женщины» – один из важнейших мотивов поэзии По. Как всякий романтик, По отказывался принять смерть как полное исчезновение бытия, ничто. Бытие, захваченное смертью, – бытие особое; романтик признает сверхчувственное бытие души. Душа живет в воспоминаниях, и уже это знак ее существования. Смерть возлюбленной становится у романтиков поэтической реальностью, рождающей различные экзистенциальные состояния. В романтических сюжетах подобного рода, в частности у Новалиса, мыслилась встреча любящих душ по ту сторону пространства и времени, и сама смерть выглядела как трансценденция земных чувств. Для раннего романтизма препятствие для этой встречи – только земное бытие, чувственные формы. В «Вороне» с самого начала задана ситуация ночного бдения, воспоминания, мыслей, обращенных к любимой. Стихотворение представляет собой синтез двух типов модернистской текстуальности – текстуальности воспоминания и текстуальности имагинативной. Сценарий стихотворения позволяет их соединить.

Мы мало что узнаём о любви лирического героя, о его чувствах к возлюбленной, которую он называет Линор. Нам говорят, что это имя в Эдеме ей дали ангелы. Стук в дверь маркирует начало воспоминаний, ввергающих героя в состояние тяжелой меланхолии, выход из которой он пытается найти в книгах. Все в стихотворении подготавливает готический сюжет: полночь, шелковый тревожный шорох в пурпурных портьерах, наполняющий сознание страхом. Отгоняя эти воспоминания и страх, лирический герой стремится обратить свое сознание к реальности:

Гость какой-то запоздалый у порога моего,

Гость – и больше ничего[556].

Здесь перед читателем возникает вопрос, что, собственно, происходит. Мы не знаем, бодрствует ли герой; скорее он в полусне, и происходящее, сохраняя в себе черты реальности, остается сном. Открыв двери, как ему кажется, полуночному гостю, герой не видит ничего, кроме окружающей его тьмы: «Тьма – и больше ничего». Тьма еще глубже погружает сознание в грезу, но видений нет, и имя Линор, произносимое героем, отзывается эхом, как укор. Продолжающийся стук объясняется обычным природным явлением: ветер бьет ставнями. С этого момента имагинативная текстуальность получает рефлексивную перспективу. Появляется существо, уничтожающее надежду.

Только приоткрыл я ставни – вышел Ворон стародавний,

Шумно оправляя траур оперенья своего;

Без поклона, важно, гордо, выступил он чинно, твердо;

С видом леди или лорда у порога моего,

Над дверьми на бюст Паллады у порога моего

Сел – и больше ничего[557].

Догадываясь, что ворон послан ему подземным миром Плутона, миром мертвых, герой хочет услышать имя ворона. Ведь мифические вороны имеют имена.

«…Как ты гордо назывался там, где мрак Плутон простер?»

Каркнул Ворон: «Nevermore»[558].

Явление посланца смерти и общение с ним – крайняя степень одиночества, на которые обречен герой. Он один, друзья с недавних пор его покинули, и ему кажется, что и этот посланец загробного мира оставит его ближе к утру:

«…Завтра он меня покинет, как надежды с этих пор».

Каркнул Ворон: «Nevermore»[559].

Если одиночество стало судьбой героя, его мрачного бытия, то неизбывность этого одиночества подчеркивается словами ворона. Он будет вечным присутствием в сознании героя, он – та капсула, в которую заключено его сознание. Ворон – разрушитель видений, несущих исцеление от страданий любви.

Мне казалось, что незримо заструились клубы дыма

И ступили серафимы в фимиаме на ковер.

Я воскликнул: «О несчастный, это Бог от муки страстной

Шлет непентес – исцеленье от любви твоей к Линор!

Пей непентес, пей забвенье и забудь свою Линор!»

Каркнул Ворон: «Nevermore!»[560]

Спасительного забвения не будет, не будет и спасительного видения, серафимы – всего лишь мираж, реален только Ворон, реальны только отчаяние и страдание, они будут приобретать нечеловеческую интенсивность, обозначая собой вечное присутствие смерти. Трагизм стихотворения уничтожает всякую надежду на бытие, исполненное света и разумности, и если такое бытие существует, то только не для человека, для которого оно может быть лишь кратковременной иллюзией. Само же это бытие непостижимо и надрационально. Именно такую – романтическую – драму разыгрывает лирический герой стихотворения По, одновременно и сценарист, и постановщик, и главное действующее лицо. Финал стихотворения – победа новой, символической реальности, которую эмблематизирует ворон, в жизни героя.

Веселый дятел

«Ворон» По стал объектом множества пародий. Наиболее любопытной из них нам представляется «Веселый дятел» Ницше – философа, чье творчество можно назвать квинтэссенцией эстетики модерна и чье видение существенно отличается от видения Жан Поля и По.

Орнитологическая коллекция как часть поэтики Ницше разнообразна, и это связано прежде всего с асцензиональным характером его воображения, которое Гастон Башляр определил как различные вариации грезы полета. Среда и стихия этой грезы – воздух и небесная высь. «В действительности воздух для Ницше – это сама субстанция нашей свободы, субстанция сверхчеловеческой радости. Воздух – это своего рода преодоленная материя, подобно тому как радость у Ницше – преодоленная человеческая радость. Земная радость – это изобилие и тяжесть; водная радость – это вялость и покой; огненная радость – любовь и желание; воздушная радость – свобода»[561]. В последнем случае «мир грезит в нас динамически»[562]. В экспериментальной философии и поэзии Ницше – в данном случае их нельзя отделить друг от друга – как ощущение, так и осознание свободы достигаются только в игре, которая представляется ему как спонтанное, самостоятельное творческое движение, и это движение ни к чему не стремится, оно осуществляется ради самого себя; это незаинтересованное в кантовском смысле движение[563]. Игру невозможно привязать к сфере необходимости. Открывая сферу случайности, игра расширяет сферу свободы, игра независима от сферы обстоятельств. Человек играет от полноты жизни, наслаждаясь свободным проявлением воли. Поэтому в ницшевской картине мира особое значение имеют символы игры воли. Пространство, где воля к власти творит свою игру, населено пернатыми, и здесь у них разные функции.

Конечно, хищные птицы, орлы, представляют волю в ее, можно сказать, агрессивном напряжении и в презрении к миролюбивой, ослабляющей волю христианской морали, как это имеет место в «Дионисийских дифирамбах», «Лишь шут! Лишь поэт!» и «Среди хищных птиц». Орел, птица Заратустры, недвижно всматривается с высот в бездну, его взгляд устремлен вниз на землю, где птица-хищник высматривает свою добычу – Бога-агнца. Для поэта, которого Ницше сравнивает с орлом, не существует никаких ограничений его свободы.

В иерархии властителей выси первое место занимает альбатрос, образ антибодлеровского стихотворения «Объяснение в любви». Альбатрос – символ самотождественной воли, воли самоцельной, играющей сама с собой. В отличие от бодлеровского альбатроса ницшевскую птицу никто никогда не сможет унизить, и она поэтому – недостижимый идеал для поэта.

О, чудо! Он летит?

Все выше, выше – и без взмаха крыл?

Куда же он парит?

Полет его каких исполнен сил?

Как вечность и звезда,

Он в высях обитает, жизни чужд,

И зависть навсегда

Взлетает вслед за ним, не зная нужд.

О, птица, альбатрос!

Твой горний образ зов мой и судьба.

Во мне так много слез

И столько слов – да, я люблю тебя[564].

Вороны у Ницше – птицы приземленные, обитатели холодного и сумрачного ландшафта. Так они выглядят в стихотворении «Одинокий» (1884). Это не лирические птицы, если под лирическим понимать то, что льстит душе и чувствам. В стихотворении они решительно противостоят наивно-пантеистическому порыву лирического Я. Их черное оперенье напоминает о смерти, одиночестве, бренности и боли. Они опровергают миф о животворящей и симпатизирующей человеку природе, она может быть откровенно враждебной человеку. Крик, карканье ворон возвещает у Ницше несчастье. Птицы летят к городу, стремясь спастись от холода, обрести там филистерское благополучие, найти в нем защиту от невзгод, которые предстоят лирическому герою. Он расстается с родиной, обрекая себя на одиночество.

Голуби у Ницше – птицы, связанные с красотой и поэзией. Мотив голубиной почты открывает лирический шедевр Ницше, стихотворение «Мое счастье» (1884).

Я снова вижу голубей Сан-Марко:

Притихла площадь, полдень спит на ней.

И праздным взмахом в мир иссиня-яркий

Пускаю песни я, как голубей, –

Они в моей ли власти?

О, сколько рифм в их перьях, как подарки,

На счастье мне! на счастье![565]

Созерцание голубей на площади Сан-Марко в Венеции индуцирует процесс дионисийского переживания красоты, ее жизненной силы, который завершается завораживающей музыкой великого города.

Философия Ницше не принимает ни одну из форм трансценденции; исключение составляет лишь трансценденция возвышающейся жизни через волю к власти и вечное возвращение. Поэтому трансценденция отчаяния, которая часто встречается у романтиков, понимается Ницше как воля к ничто, воля к смерти, и само возникновение такой воли рассматривается как ущербность личности художника, его тяга к декадансу. В этом ключе Ницше оценивал многих поэтов, в том числе и По, которого воспринимал всерьез. В книге «По ту сторону добра и зла» в рубрике поэтов-пессимистов оказывается целый ряд художников модерна.

Эти великие поэты, например эти Байроны, Мюссе, По, Леопарди, Клейсты, Гоголи (я не отваживаюсь назвать более великие имена, но подразумеваю их), – если взять их таковыми, каковы они на самом деле, какими они, пожалуй, должны быть, – люди минуты, экзальтированные, чувственные, ребячливые, легкомысленные и взбалмошные в недоверии и доверии; с душами, в которых обыкновенно надо скрывать какой-нибудь изъян; часто мстящие своими произведениями за внутреннюю загаженность, часто ищущие своими взлетами забвения от слишком верной памяти; часто заблудшие в грязи и почти влюбленные в нее, пока наконец не уподобятся блуждающим болотным огням, притворяясь в то же время звездами, – народ начинает называть их тогда идеалистами…[566].

Полемическое стихотворение «Призвание поэта» задумано было как развенчание взлетов забвения. Оно, как утверждает Сандерс Гилман, представляет собой полемическую антитезу «Ворону» По[567]. Антагонистом мудрому, важному, самодовольному ворону, посланцу подземного мира Плутона, в этой пародийной перспективе выступает веселый дятел, методично долбящий клювом кору дерева. Если в качестве исходной точки взять «Ворона», то уже в первой строфе ницшевского стихотворения выступает пространство, в котором находится лирический герой. Он не замыкает его в себе и не препятствует выходу из него. Это лес, где он вольготно чувствует себя, никаких ограничений он здесь не встречает. Это более дружелюбное пространство, нежели закрытый кабинет – пространство зловещих полуночных теней и сумрачного сознания.

Под деревьями недавно

Я уселся просто так,

Вдруг услышал, кто-то плавно

Тикал сверху, словно в такт,

Стал я зол и скорчил рожу,

Но вконец и сам размяк

И – представьте – начал тоже

Приговаривать в тик-так[568].

Лирический герой этого стихотворения – принц Фогельфрай, и оно – одна из его песен. Анализируя «Призвание поэта», Е. Лейбель отмечает многозначность имени принца, и в его толковании мы сталкиваемся с множеством кодов, поскольку речь идет о различных семантических моментах, заключенных в этом имени. Подводя итог своему анализу, исследовательница пишет: «Если сложить все толкования имени певца “Песен” воедино, прорисовывается портрет их лирического “Я”: некий добровольный отшельник, чуждый самому пониманию общественной морали, который воспринимается, однако, не как представитель сознания, противоположного общепринятому, а как тот уникум, который вообще не поддается определению как носитель сознания инвертированного, в определенной степени потустороннего»[569]. Действительно, его сознание – по ту сторону добра и зла, и если его рассматривать как текст, то это открытый текст модерна в смысле Умберто Эко.

Свобода как форма существования принца Фогельфрая – она заключена в его имени – источник самоиронии, самопародии, а последние демонстрируют возможность преодоления самого себя как сверхчеловеческую способность постоянного выхода сознания к вечному становлению. В стихотворении веселый дятел, выслушивая слова принца, начинает выстукивать рефрен:

«Ja, mein Herr, Sie sind ein Dichter», –

Achselzuckt der Vogel Specht[570].

«Да, мой сударь, Вы поэт», –

Пожимая плечами, сказала птица дятел.

Принца-поэта Ницше уподобляет лесному разбойнику, приставляющему рифму, как нож, к горлу. Тем самым поэзия понимается как вечное беспокойство и устрашение филистеров. Веселый дятел одобряет такую эстетику. Принц-насмешник утверждает, что его рифмы должны оглушать читателя. Травестийный характер стихотворения усиливается озорным эротическим мотивом. Рифмы-стрелы проникают в женскую грудь, скрытую зашнурованным лифом. Отвергая настроение «Ворона», Ницше стремится полностью преобразовать инструментовку стиха, превращая аллитерационные цепочки и ассонансы в веселую моцартовскую музыку, в музыку насмешки, говоря «да» жизни.

Мы можем заметить, что изначальная многообразность и разнообразие литературы модерна – имманентные свойства всей его истории, истории, утверждающей суверенное право индивида быть ее субъектом – субъектом, преобразующим и обновляющим мир, несмотря на постоянные трагические коллизии этой истории. В этих коллизиях, которые прекрасно описаны Львом Шестовым, искусство дает более яркую картину мира, нежели сознание, опирающееся на чистый разум.

Подведем итог нашему анализу. Как можно было заметить, образы Жан Поля и Эдгара По возникли в результате трансформации литературного наследия домодернистских эпох. Например, мы здесь имеем особые случаи модернистской трансформации эмблем. Барочные представления о мире как о театре предполагают объективность и независимость установленного порядка вещей от самого человека. Мир в барочном сознании осмыслялся не в логической системе, но как совокупность эмблем, для каждого случая имеющих непреложную, устойчивую значимость. Опровержение эмблемы, возможное в барочной драме, равносильно крушению миропорядка с его предустановленной гармонией. В отличие от барочной эмблематики, эмблематика модернистского толка демонстрирует скорее крах разросшегося субъективизма, своеволия, произвола, становится наказанием за аморальность героя, как это имеет место у Жан Поля. Или же, как у По, подводит нас к границам рационального и иррационального, неразличимости постановочного эффекта и неодолимости рока. Подобная субъективация и интериоризация барочной образности сопровождается активным использованием эмблематики птиц. И галка, и ворон непосредственно связаны с темой мрачного предсказания, зловещего пророчества, но оба участвуют в спектакле, поставленном по сценарию самих же героев, и в этом отношении являются выразителями субъективности последних.

В поэзии Эдгара По дает о себе знать манихейская струя, которая усиливается в его позднем творчестве («Червь-победитель», «Колокольчики и колокола»). У Фридриха Ницше мы находим последовательное отрицание подобного мировоззрения: философ-поэт относил его к декадансу, которым, как ему казалось, были заражены современные ему литература и философия. Критика Ницше – другая сторона модерна, включающая в себя неприятие отрицания жизни и идею преодоления субъективизма в сверхрациональной активности Сверхчеловека. Веселый дятел – ворон наоборот – становится одной из эмблем этого другого модерна.

Список литературы

Аствацатуров А.Г. Поэзия. Философия. Игра. СПб., 2010.

Башляр Г. Грезы о воздухе: опыт о воображении движения. М., 1999.

Жеребин А.И. Историческая поэтика и немецкое «модернизмоведение». Несколько тезисов по сравнительной методологии // Жеребин А.И. От Виланда до Кафки: Очерки по истории немецкой литературы. СПб., 2015.

Лейбель Е. Ницше: образы и мифотворчество. СПб., 2008.

Ницше Ф. Сочинения: В 2 т. М., 1990. Т. 1, 2.

По Э. Избранное: В 2 т. М., 1996. Т. 1.

Поля модерна как объекты исследования литературоведения / Отв. ред. И.С. Румянцева. Науч. ред. А.Г. Аствацатуров. СПб., 2015.

Jauss H-R. Studien zum Epochenwandel der ästhetischen Moderne. Frankfurt am Main, 1990.

Jean Paul. Titan. I Erster und Zweiter Band. Komische Anhänge. Berlin; Weimar, 1986.

Nietzche F. Werke. Leipzig, 1906.

Pfotenhauer H. Roquairol oder semiotische Verwerfungen als Poetische Figur // Jahrbuch der Jean-Paul Gesellschaft. 32/33. Jahrgang. 1968.

Schmitz-Emans M. Dramatische Welten und verschaltete Spiele / Zur Modellfunktion des Theatralischen in Jean Pauls Romenen // Jahrbuch der Jean Paul Gesellschaft. 22 Jahrgang. 1987.

Valk T. Goethes «Werther» im Kontex zeitgenössischer Melancholie-Diskurse // Goethe-Jahrbuch. Bd. 119: 2002. Weimar, 2003. S. 14 – 22.

Vietta S. Ästhetik der Moderne: Literatur und Bild. München, 2001.

Vietta S. Europäische Kulturgeschichte. Eine Einführung. Stuttgart, 2007.

Vietta S., Kemper D. Ästhetische Moderne in Europa. Grundzüge und Problemzusammenhänge seit der Romantik. München, 1998.

Птицы Бодлера, Георге, Рильке: Опыт сравнительной поэтологии[571]

Алексей Вольский

В настоящей главе сравниваются три стихотворения трех поэтов: «Альбатрос» Шарля Бодлера, «Владыка острова» Стефана Георге и «Фламинго» Райнера Марии Рильке, связанные общим образом – образом птицы, который выступает в этих текстах в качестве поэтологического, то есть образа самой поэзии.

Старинное сравнение поэта с певчей птицей, а лирической песни – с птичьей, подчеркивающее естественный и свободный характер поэзии, становится особенно востребованным в те периоды, когда литература сближается с фольклором и стремится сентиментальное (в шиллеровском смысле) содержание современной эпохи выразить в наивных формах народного творчества. Одним из таких периодов в истории немецкой поэзии была эпоха «Бури и натиска». В балладе И.В. Гёте «Певец» лирический герой сравнивает себя с певчей птицей, для которой награда за песню – это сам процесс пения, творчество. Когда А. Фет переводит строку «А я пою как соловей на ветке винограда»[572], он усложняет Гёте, у которого никакого соловья и винограда нет. В оригинальном стихотворении сказано проще: «Я пою, как птица, которая живет в ветвях» – «Ich singe wie der Vogelsingt, der in den Zweigen wohnet»[573]. Как известно, эпоха Гёте противопоставляла естественную поэзию (Naturpoesie) искусственной (Kunstpoesie), и птичье пение было синонимом безыскусной народной лирики и подражаний таковой.

Если же вспомнить о том, что, согласно гипотезе И.Г. Гердера, человек создавал язык, слушая и подражая птицам, то птичья песня – это прообраз не только поэзии, но и человеческого языка, песен человеческих, ибо песня (ода) была, по Гердеру, праязыком человечества[574]. Гердер и другие философы языка его эпохи понимали птичью песню как метафору языка природы. Так, предшественник Гердера, теоретик немецкого классицизма И.К. Готшед высказывает гипотезу о возникновении человеческого языка из подражания птичьему пению[575]. При всем различии воззрений на природу искусства и классицист Готшед, и штюрмер Гердер полагали, что язык берет начало в поэзии, поэзия же – в музыке, а мышление развивается от поэтически-стихийного истока к рационально-логической норме[576]. Обсуждая проблему поэтического творчества, Гердер считал, что поэт изначально должен уловить музыку будущего стихотворения, его ритм, интонацию, то есть музыкальную стихию, из которой потом возникает словесный ряд.

Этим же законам, согласно теории Гердера, подчиняется и переводчик лирического текста. Саму поэзию можно отождествить с переводом – музыкального языка на язык слов. В стихотворении смысл музыкален, а музыка осмыслена. Вспомним строку из Мандельштама: «он опыт из лепета лепит / и лепет из опыта пьет»[577]. Не будем останавливаться на общеизвестном факте, что идея музыки как внутреннего, духовного языка является ведущей в романтизме и символизме. Сама музыка романтиками понималась двояко: не только как звучащая, но и как «беззвучная» – своего рода выражение чистой духовности.

Попытку обоснования универсального языка предпринимает Вальтер Беньямин. Внешне его статья «Задача переводчика» (1923)[578] посвящена теории перевода, однако, по сути, Беньямин высказывает гипотезу о сущности языка, которую усматривает в так называемом «чистом языке». Чистый язык есть, с одной стороны, умозрительная философская конструкция, при помощи которой Беньямин хочет решить основную проблему герменевтики – проблему понимания; а с другой – он применяет ее к проблеме перевода. Поскольку речь здесь идет о соотношении музыки и слова, соотношении чистого языка и языка национального, уместным представляется сопоставление двух теорий перевода. Первая теория принадлежит Роману Якобсону. Согласно Якобсону, лирика непереводима: в лирическом тексте смысл настолько связан со звучанием, последовательность мыслей настолько слита с последовательностью звуков, что перевод объективно становится невозможным. По Якобсону, перевод возможен только как творческое переложение, то есть создание нового произведения искусства на другом языке[579].

Тезис Беньямина – лирика переводима, и переводимость (Übersetzbarkeit) есть фундаментальное свойство лирического текста: чем поэтичнее лирический текст, тем большей переводимостью он обладает. Для обоснования своего тезиса он постулирует так называемое существование посредника между национальными языками, который обозначается им как «чистый язык» (reine Sprache). Чистый язык предшествует национальным языкам и проявляется в каждом из них по-разному, ибо всякий язык обладает собственным «способом производства значения» (Art des Meinens). Наиболее индивидуальным способом производства значения обладает лирическая поэзия, и потому именно лирический текст представляет собой в высшей степени оригинальную форму осмысления чистого языка внутри языка национального. Перевод потому и возможен, что между двумя языками есть посредник – чистый язык.

Очевидно, что событие перевода понимается Якобсоном и Беньямином по-разному. Для Якобсона перевод невозможен, как невозможно вступить в одну и ту же реку дважды. Перевод есть новое творчество, осуществляющееся в другом материале. Новый материал – в данном случае языковой – обновляет и форму. Для Беньямина событие перевода состоит в ином – в возможности отвергнуть исходный национальный язык и, избрав новый способ производства значения, обнаружить чистый язык. Само событие перевода доказывает феномен чистого языка. Там, где у Якобсона диада – два разных языка, у Беньямина – триада: два национальных языка и чистый язык, возвышающийся над ними и их же опосредующий:

Освободить в родном языке чистый язык, который закован в чужой, вызволить из текстового плена через пересоздание – такова задача переводчика[580].

Сравнивая две теории, можно сказать, что Якобсон как лингвист мыслит эмпирически – для него существуют два непроницаемых друг для друга текста на национальных языках; Беньямин – как философ языка, для которого внешняя форма национального языка есть только оболочка, сквозь которую просвечивает феномен чистого языка. В качестве последнего примера, этим идеям созвучного, приведем стихотворение Мандельштама «К немецкой речи»:

Себя губя, себе противореча,

Как моль летит на огонек полночный,

Мне хочется уйти из нашей речи

За все, чем я обязан ей бессрочно[581].

Образ мотылька, летящего на огонь, намеренно заимствован русским поэтом из немецкой поэзии – «Священной тоски», самого известного стихотворения из цикла Гёте «Западно-Восточный диван», одной из тем которого является поиск нового поэтического языка на Востоке и которое снабжено рассуждениями автора о переводе. Возрождение к новой жизни через преодоление смертного в себе – главная идея стихотворения Гёте; греки называли это палингенезисом, постоянным возрождением. Эта идея переносится здесь на язык, который для поэта есть медиум его бытия. Смерть национального и возрождение поэзии в медиуме немецкой речи в данном контексте можно рассматривать тоже как своего рода палингенезис:

Чужая речь мне будет оболочкой,

И много прежде, чем я смел родиться,

Я буквой был, был виноградной строчкой,

Я книгой был, которая вам снится[582].

В этом стихотворении упоминается и Бог Нахтигаль, Бог Соловей, дающий поэту вдохновение. И хотя у Мандельштама «немецкий» соловей, на что указывает слово «Нахтигаль», важен сам посыл – «чистый язык», который обеспечивает переход из одного языка в другой и толкование одного поэтического текста с помощью другого. Проблема чистого языка – проблема герменевтики, для которой всякое поэтическое творчество есть перевод с божественного языка на человеческий. Вспомним слова Новалиса: «В конце концов всякая поэзия – это перевод»[583].

Обратимся к поэтическим текстам, в которых образ птицы также получает поэтологическое измерение. При анализе нас будет интересовать, каким образом художественный смысл всего текста соотносится с единичным образом птицы и в какой форме этот образ выражен в тексте. В качестве первого примера рассмотрим стихотворение Ш. Бодлера «Альбатрос»(1861)[584]. В морском фольклоре альбатрос был олицетворением души умершего моряка, поэтому его убийство считалось недопустимым. Наиболее известный поэтический образ альбатроса в романтической литературе был создан С.Т. Колриджем в поэме «Сказание о старом мореходе» (1834).

Если у Колриджа этот образ символизирует тайну океана, тайну природы, посягать на которую человек не вправе, то у Бодлера альбатрос – аллегория противостоящего толпе поэта. Он обитатель другого, духовного мира – мира небесных стихий, тогда как в будничной жизни, среди духовно искалеченных, жестоких людей он беспомощен и смешон. Между поэмой Колриджа и стихотворением Бодлера возникает неожиданная аналогия. Если сцену издевательства над птицей у Бодлера считать прелюдией к ее убийству, то поэма Колриджа может рассматриваться как продолжение стихотворного замысла Бодлера – история о том, какая участь ожидает замучивших поэта. В отличие от темной, суггестивной стилистики колриджевской поэмы стихотворение Бодлера подчеркнуто классично. Благородство альбатроса противоположно низости и праздности толпы. Здесь нет полутонов, все максимально пластично и наглядно, а аллегорическая идея, выраженная в последнем катрене, ясна и однозначна. Это не мистическое созерцание, а четкий приговор, исключающий разночтение. Мастер ассоциаций и мистических соответствий, в этом стихотворении Бодлер не нуждается в двусмысленностях. Чувство, определяющее тональность стихотворения, – чувство горечи – не должно смешиваться ни с чем, оно должно быть усвоено читателем в неразбавленном виде. Поэтому Бодлер прибегает здесь к аллегории, которая в отличие от символа не интерпретируется, а семантизируется, то есть понимается однозначно.

В 1901 г. немецкий поэт-символист Стефан Георге перевел 118 стихотворений из «Цветов Зла». Георге не стремился к буквальной точности и назвал свои переводы поэтическими переложениями, стремясь передать не столько букву, сколько дух оригинала, «жгучую духовность» («glühende Geistigkeit») поэзии Бодлера. В предисловии к переводам он пишет:

Переложение «Цветов Зла» на немецкий обусловлено не желанием познакомить с иноязычным автором, но изначальной чистой радостью от формотворчества[585].

В переводе «Альбатроса» Георге усиливает драматизм происходящего и обожествляет его страдания, используя такие образы, как «die herrn im azur, Der lüfte könig fürst der wolke» («он – царь, но только в своем высоком мире»). Сам Георге в 1892 г. создает лирический цикл «Алгабал». Цикл Георге связан со стихотворением Бодлера не только через схожее звучание имени императора и названия птицы, аллитерацию (ср. Альбатрос/Алгабал), но и тематически: римский декадент, император Алгабал создает мир красоты и «чистого искусства» под землей, вдали от мирской суеты – идея, явно созвучная стихотворению Бодлера.

Интересной параллелью к бодлеровскому «Альбатросу» стало стихотворение Георге «Der Herr der Insel» (1894)[586], известное в России по переводу Вяч. Иванова «Владыка острова» (1907). Здесь Георге рассказывает предание рыбаков, легенду об экзотической птице и необитаемом острове как аллегорическом пристанище поэта. Мир красоты и поэзии способен существовать, пока он отделен от людей (идея «Алгабала»), существует сам в себе как «чистое искусство». Как только появляются моряки, птица гибнет и мир красоты исчезает. Это стихотворение, которое было написано более чем за десять лет до перевода «Альбатроса», созвучно ему системой своих образов: море, большая птица как образ поэта и аллегория поэзии, моряки, олицетворяющие профанную, противостоящую поэту толпу.

Но за внешним сходством у Георге стоит совершенно иная поэтическая техника. Если быть предельно кратким, то суть противопоставления двух стихотворений сводится к противопоставлению предмета и метода. Бодлер предлагает вполне обыденную, бытовую зарисовку – моряки издеваются над пойманным альбатросом, – которой внутри самого текста дается вполне исчерпывающее толкование:

Поэт, вот образ твой! Ты также без усилья

Летаешь в облаках, средь молний и громов,

Но исполинские тебе мешают крылья

Внизу ходить, в толпе, средь шиканья глупцов[587].

Напротив, у Георге пересказывается предание, а его толкование вынесено за пределы стихотворения. Поэтому поэтическая рефлексия развивается и фиксируется у Георге иначе, чем в «Альбатросе». Если определять общий вектор этой рефлексии, то можно было бы обозначить его следующим образом: от логического центра к поэтической периферии, то есть данный вектор центробежен. Это выражается, в частности, тем, что основные семантические характеристики текста сосредоточены не на логических центрах его образной структуры – птице, острове, песне птицы (что символически соответствовало бы триаде поэт – поэзия – поэтический текст):

Живет меж рыбаками быль: на Юге,

На острове (корицей и елеем,

И каменьем богат он самоцветным,

Горящим по песку) витала птица… Крылья,

Как будто гущею улиты тирской

Окрашены…[588]

Характеристики острова в описании рыбаков не реально-бытовые, но подчеркнуто избыточные. Георге предлагает развернутую метафору экзотики, изобилия и полноты, основными семантическими элементами которой выступают атрибуты, вместе образующие интенсивный синестетический комплекс, в котором соединяются зрительные, тактильные, вкусовые и обонятельные ощущения.

Если учесть, что одним из принципов изобразительности Георге является семантическая самодостаточность каждого образного элемента поэтического текста, то не только в совокупности, но и в отдельности каждый атрибут оказывается символом изобилия и изысканности – «корица, елей, самоцветное каменье». Из этого следует, что внутри синестезии как единого комплекса возникает дополнительное напряжение, тенденция к семантической самостоятельности каждого из ее элементов. За противопоставлением семантически не проявленного субъекта (какая-то птица, какой-то остров) и избыточно семантизированного предиката кроется противопоставление обыденного, логического, фактологического, тематического, известного, с одной стороны, и фикционального, рематического, творческого – с другой; иными словами, противопоставление жизни и искусства, в котором важно не что изображается, а как. Форма выражения («радость от формотворчества») и образует собственное содержание произведения.

Если у Бодлера птица – аллегория противостоящего толпе поэта-страдальца, а у Георге – символ чистой поэзии, то в сонете Рильке «Die Flamingos» (1908)[589] она выступает как символ, через цепочку метафор рефлектирующий сам процесс поэтического творчества.

Фламинго

Ботанический сад, Париж

Как будто с Фрагонара полотна

они сошли. В них алость с белизною

не режут глаз контрастною игрою.

Так Спящая Красавица нежна

5

пред поцелуем принца. Стоя чинно

на тонком стебле розовом, они

цветут все вместе и без суетни.

И полные соблазна, точно Фрина,

9

они в себя влюбляются, робея,

и прячут голову на длинной шее

в пунцовое и черное крыло.

12

Но прозвенела зависть по вольеру,

и вмиг оцепенение прошло.

И завладели птицами химеры[590].

В статье о Бодлере Поль Валери определяет классического поэта как поэта, который содержит в себе и своего собственного критика[591].Но это было известно и романтической поэтике, сформулировавшей принцип так называемой критической поэзии, в которой принцип творчества и принцип познания этого творчества образуют двуединство[592]. Если же генетически возводить поэтический текст к сакральному тексту, поэтический логос – к божественному, мы возвращаемся к лютеровскому принципу: «Писание само себя толкует».

Здесь еще следует вспомнить о том, что основным понятием поэтики Рильке является «вещь», а стихотворение, говорящее о вещи, называют «вещным стихотворением» (Dinggedicht)[593]. Не останавливаясь на подробном анализе данного понятия, которое принадлежит мистико-философской традиции от Майстера Экхарта до Мартина Хайдеггера[594], отметим, что само название Ding-Gedicht, то есть поэтическое слово о вещи или вещное слово, Ding-Wort, может быть истолковано как перевод-экспликация греческого логоса. Как в логосе слово и вещь едины, так они едины и в поэтическом тексте, где слово становится реальностью текста, можно сказать – его вещью.

Подобно тому как Божественное Слово толкует себя через библейский текст, так и поэтическое слово толкует себя через текст поэтический. Если вспомнить еще и о том, что «логос» этимологически означает «собирание», под которым понимается не только процесс слияния знака и значения, имени и вещи, но и собирание языковых значений в единое гармоническое языковое высказывание, коим поэтический текст и является, то процесс самотолкования примет форму подобного «собирания» значений[595]. Становлению логоса соответствует композиционно-тематическая структура лирического стихотворения, которая представляет собой в смысловом отношении движение от явления к сущности, от темы к идее, от значения к художественному смыслу, от поставленной проблемы к ее решению. Формульное выражение композиционно-тематическое развитие лирического текста получает в сонете, который, в частности, Й.Р. Бехер трактовал как аналог логической триады: тезис – антитезис – синтез[596].

Исходя из сказанного, можно говорить об аналогии между тремя сформулированными выше идеями: о саморефлексивном развитии текста, о вещном стихотворении и композиционно-тематическом развитии лирического текста, в предельно концентрированном виде представленном в структуре сонета. Изложенные идеи дают нам основание перейти к анализу текста, который, согласно принципу герменевтического круга, можно начать с любой точки текста – мы начинаем с заглавия.

Заглавие, как это часто бывает в лирическом тексте, совпадает с его темой – «Фламинго». Фламинго – это точка отсчета, поставленная проблема, которую в тексте предстоит развить и решить (то есть ответить на вопрос: кто такие эти фламинго?) при помощи поэтической рефлексии, носящей антиномический характер. Первая антиномия возникает уже в соотношении немецкого заглавия и французского подзаголовка.

Если учесть сказанное выше о чистом языке, а также вспомнить о том, что Рильке в последний период своего творчества написал несколько сотен стихов по-французски, и, наконец, принять во внимание несколько «французских» звуковых комплексов этого текста (jardin des plantes, Paris, Fragonard, Voliere, das Imaginäre), то уже здесь, в этом относительно раннем стихотворении можно уловить имплицитное стремление, эксплицитно проявившееся позднее, – стремление к выходу за пределы родного языка, которое в нашем контексте можно интерпретировать как попытку прорыва к чистому языку.

Если считать, что фламинго – символ чистой красоты, то этот символ проходит в тексте несколько ступеней становления: в первом катрене показана первая, самая низкая ступень красоты, примером которой может служить живопись Фрагонара. Фрагонар – представитель искусства рококо – считался мастером изображения эротики. Однако для Рильке чувственность (она метонимически представлена здесь через цветообозначения), передаваемая Фрагонаром, поверхностна, что объяснено в сравнительной конструкции: als dir einer böte, / wenn er von seiner Freundin sagt: sie war / noch sanft von Schlaf… (красота, являющаяся на полотнах Фрагонара, не есть нечто изысканное, но встречается повсюду).

Во втором катрене понимание чувственности углубляется. Если в первом катрене речь шла о фривольной эротике рококо, то здесь в образе Фрины предстает античность[597]. Так возникает антиномия современной и античной красоты. Третий уровень познания концентрируется вокруг звучного латино-франко-немецкого слова das Imaginäre, в котором немецкая грамматическая форма соединяется с латинским imago (образ) и французским imagination (воображение). Перед нами уже не чувственная красота, а духовная, трансцендентная форма преобразования материи.

Характерно, что одухотворение чувственности здесь вовсе не платоническое, для которого восхождение от чувственности к духу означает неуклонное освобождение от плотского начала. У Рильке иначе: одухотворение возникает парадоксальным образом за счет углубления чувственности, ее интенсификации. Более того, грех здесь выступает как проводник в духовную сферу, как трансцендентное начало, что возвращает нас к поэтике «Цветов Зла»: от легкой фривольности Фрагонара через квинтэссенцию античной телесности (согласно легенде, Фрина, обнажившись, защитилась от нападок своих судей) к эротическим метафорам первого терцета.

Весь терцет наполнен эротической символикой (hinhalsend, Weiche, Fruchtrot, bergen). Ее особенность состоит в ее направленности на самое себя, что выражается, в частности, с помощью повтора возвратного местоимения sich, указательного местоимения selber, прилагательного eigen. Таким образом, выявление красоты в этом тексте совпадает с саморефлексией самого текста.

Данной рефлексии соответствуют две аналогии: на уровне композиционном и образно-лексическом. Как известно, жанр сонета исторически пришел в Германию из Франции (Ронсар), где французский александрийский (силлабический) стих преобразовывался в шестистопный, а чаще в пятистопный ямб – «общий стих» (франц. vers commun, нем. Gemeiner Vers). Таким образом, речь идет здесь о синтезе французского и немецкого сонета внутри индивидуального сонета Рильке. Этой трехчастности соответствует и символика цветов: белый и красный (непосредственная, фривольная чувственность в первом катрене) – зеленый и розовый (более изысканное сочетание, античная чувственность – во втором) – черно-красный (одухотворенная, сакрализованная чувственность во втором терцете).

Процесс одухотворения красоты парадоксальным образом, с одной стороны, сопровождается грехом, с другой – связан с нарастанием уродства. Уже сами фламинго чисто визуально соединяют в себе черты прекрасного и уродливого. Красота, вобравшая в себя уродство, становится у Рильке возвышенной: Фрина имела прозвище «жаба» из-за зеленоватого оттенка кожи. Приведем цитату из Бодлера: «В чем нет легкого уродства, то кажется бесчувственным; из этого следует, что неправильное, то есть неожиданное, необыкновенное, удивительное – есть важнейшая часть и характернейшее свойство красоты»[598].

Искони бытовавшие в фольклоре образы птицы и птичьего пения стали важным элементом поэтологии модернизма как макроэпохи. В философии языка предромантического и романтического периода они связывались с представлением о естественной поэзии, имевшей музыкально-словесную форму, в которой теоретики модернизма усматривали исток человеческого языка. Теоретическая гипотеза романтиков о музыкальном праязыке человечества близка идее Беньямина о «чистом языке», феномен которого обнаруживается в переводе. Наконец, птица является важным поэтологическим образом самой лирики модернизма. В рассмотренных выше произведениях Бодлера, Георге, Рильке птица выступает аллегорией образа поэта, символом поэтического мира и металогосом поэтического текста, который сам себя толкует. Самотолкование как категория текстуальности проявляет важную тенденцию искусства модернизма к синтезу литературы и философии, творчества и толкования, автора и читателя, поэзии и герменевтики.

Список литературы

Беньямин В. Учение о подобии. Медиаэстетические произведения / Сост. и послесл. И. Чубаров, И. Болдырев. М., 2012.

Бехер И.Р. Философия сонета, или Малое наставление к сонету // Бехер И.Р. О литературе и искусстве. М., 1981. С. 407 – 432.

Бодлер Ш. Цветы Зла. Стихотворения в прозе. Дневники. М., 1993.

Валери П. Положение Бодлера / Валери П. Об искусстве. М., 1993. С. 338 – 353.

Витковский Е. Очень крупная дичь, или Реквием по одной птице. Заметки о том, как «Альбатрос» Шарля Бодлера около ста лет ковылял по палубе русской поэзии и что он претерпел за это время // Литературная учеба. 1987. № 5. С. 169 – 175.

Вольский А.Л. От поэтической философии к философской поэзии: опыт герменевтического исследования. СПб., 2008.

Гучинская Н.О. Мартин Хайдеггер: философия как поэзия и поэзия как философия // Мартин Хайдеггер и философия XX века. Минск, 1997. С. 99 – 107.

Золотое перо. Немецкая, австрийская и швейцарская поэзия в русских переводах. 1812 – 1970. М., 1974. С. 416 – 417.

Мандельштам О. Сочинения. Т. 1. Стихотворения. Переводы. М., 1990.

Рильке Р.М. Новые стихотворения. Новых стихотворений вторая часть. М., 1977.

Фет А. Полное собрание сочинений. Приложение к журналу «Нива» на 1912 г. СПб., 1912. Т. 2.

Чубаров И.А. Перевод как опыт нечувственных уподоблений. Причины неудач переводов «Задачи переводчика» Вальтера Беньямина на русский язык // Логос. 2011. № 5 – 6 / Ред. – сост. номера С. Фокин. С. 237 – 252.

Якобсон Р. О лингвистических аспектах перевода // Вопросы теории перевода в зарубежной лингвистике. М., 1978.

Benjamin W. DieAufgabedes Übersetzers. Ausgewählte Texte in 2 Bänden. Band I. Illuminationen. Frankfurt am Main, 1996. S. 50 – 62.

George St. Werke. Ausgabe in zwei Bänden. München; Düsseldorf, 1958.

Goethe J.W. Goethes Werke in zwölf Bänden. Erster Band. Berlin; Weimar, 1981.

Gottsched J.Chr. Versuch einer critischen Dichtkunst für die Deutschen // Lyriktheorie. Texte vom Barock bis zur Gegenwart. Stuttgart, 1990. S. 37 – 39.

Heidegger M. Einführung in die Metaphysik. Tübingen, 1986.

Herder I.G. Abhandlung über den Ursprung der Sprache. Stuttgart, 1993.

Herder I.G. Fragmente einer Abhandlung über die Ode // Lyriktheorie. Texte vom Barock bis zur Gegenwart. Stuttgart, 1990. S. 70 – 76.

Novalis. Schriften / Verein mit R. Samuel hrsg. von Paul Kluckhohn. Vierter Band. Leipzig, 1951.

Pikulik L. Frühromantik: Epoche. Werk. Wirkung. München, 2000.

Rilke R.M. Gedichte. Frankfurt am Main, 1990.

Часть III

Национальные гении, их сообщники и противники

«Американский гений» в свете суждений Барбе д’Оревильи, Бодлера и Достоевского

Сергей Фокин

Понятие национального гения входит в американскую, европейскую и русскую литературные традиции в первой половине XIX столетия на волне интереса романтиков к самобытности национальных культур. Пионерской и наиболее последовательной в этом плане литературного сознания считается книга мадам де Сталь (1766 – 1817) «О Германии» (1810), где опыту французского классицизма была столь резко противопоставлена современная немецкая культура, словесность и философия, что автор в одночасье приобрела репутацию заклятого врага французской нации и личного неприятеля Наполеона и была вынуждена скрываться в странствиях по Европе. Приблизительно в то же самое время в самой Германии, попавшей под французское иго, так или иначе созревали догадки о национальном предназначении поэзии. Например, в творчестве Ф. Гельдерлина (1770 – 1843) она призывалась к тому, чтобы, «усвоив греков», то есть античную традицию, приблизиться к пониманию необходимости «землеотеческого поворота», то есть возвращения к исходным стихиям «земли отцов», предполагающему разработку радикально нового геопоэтического инструментария или даже, как грезил поэт в знаменитом письме к Эбелю, национальную «революцию чувствований и способов представления, которая затмит собой все, что известно нам из прошлого». При этом на заре нового столетия немецкий поэт пророчествовал:

Вполне возможно, что этому широко поспособствует Германия. Чем глубже молчание, которое хранит растущее государство, тем великолепнее его зрелость. Германия молчалива, скромна, в ней много размышляют, много работают, а в молодых сердцах происходят серьезные движения, которые не переводятся во фразы, как в других местах[599].

Как нам уже приходилось отмечать[600], единственное, но многозначительное изменение, которое появляется в статье «Гений» в «Словаре Французской академии» 1835 г. по сравнению с изданием 1798 г., заключается в добавлении следующей дефиниции: «Le génie d’une nation, d’un peuple. Le caractère, la manière de voir, de penser qui lui est propre» («Гений нации, народа. Свойственный нации характер, манера видеть, мыслить»)[601].

Как известно, Ф.М. Достоевский увидел в Эдгаре По «вполне американца», противопоставив его немецкому романтику Э.Т.А. Гофману. При этом русский писатель не вполне развил саму идею предложенной оппозиции, просто упомянув две-три черты, которые будто бы отличают одного автора от другого. Если исходить из этих беглых характеристик, то можно думать, что Гофман, согласно Достоевскому, «неизмеримо выше Поэ как поэт», поскольку у него есть «жажда красоты… светлый идеал», из чего вытекало, что у американского поэта такой жажды и такого идеала автор предисловия к русскому переводу трех рассказов По не увидел. Вместе с тем «американскость» По русский писатель, судя по всему, связывал с некоей «материальностью», дав понять при этом, что последняя как-то плохо согласуется с «фантастичностью», которую обычно приписывают автору «Убийств на улице Морг». Не настаивая здесь на том, что упомянутая «материальность» может быть в той или иной мере синонимичной «реалистичности» и тогда от всех этих понятий только шаг до пресловутого «фантастического реализма», через который Достоевский определял свой метод в «Предисловии к “Кроткой”»[602], обратим внимание на то, что наряду с «материальностью» едва ли не самой выразительной характеристикой «вполне американца» По в заметке русского писателя является понятие «капризный талант». Действительно, Достоевский, не соглашаясь считать По писателем фантастическим, пишет, что его скорее «можно назвать писателем не фантастическим, а капризным. И что за странные капризы, какая смелость в этих капризах!»[603]

Что же такое каприз в понимании Достоевского? Как это ни парадоксально, но капризность По в представлении русского писателя складывается из «верности» (реалистичности?) описания души человека, поставленного в исключительные обстоятельства, но также – из «силы воображения», преумноженной «силой подробностей», то есть опять же ярко выраженной склонностью к детализации, конкретизации повествования, созидающего почти полную иллюзию действительности, реальности описания: газетная утка оказывается здесь едва ли не повествовательным образцом. Если вспомнить, что Достоевский сводит «американскость» По к «материальности», то есть к отсутствию высокого идеала, сам творческий метод автора «Убийств на улице Морг» обретает под пером русского писателя черты определенного рода – капризного – «реализма», вполне согласующегося с лишенным высоких идеалов мировоззрением «вполне американца» По. Таковы вкратце имплицитные гипотезы того беглого рассуждения о методе По-писателя, который Достоевский представил в своем очерке[604].

В задачи настоящей работы не входит ни опровержение, ни подтверждение этих немногословных догадок; гораздо интереснее будет сравнить смутные предположения русского писателя с теми критическими суждениями о По, об Америке, американских культуре, литературе, образе жизни, которые были сформулированы в открытых и скрытых прениях, завязавшихся в начале 1850-х гг. во Франции между Бодлером, уже приступившим в это время к переводам рассказов По, и одним из его старших современников Ж.А. Барбе д’Оревильи (1808 – 1889), чьи суждения об американском писателе не только сказались некоторым образом на эволюции взглядов автора «Цветов Зла» на те отношения, что связывали его с американским собратом по перу, но и в чем-то предвосхитили оценки Достоевского.

При этом нелишним будет напомнить, что прямых оснований для подобного сравнения более чем достаточно. Во-первых, соглашаясь с Э.Ф. Осиповой, высказавшей в нашей книге предположение, что переводы трех рассказов По были выполнены Д.Л. Михайловским не с французского языка, как это считалось прежде в русской филологии, а непосредственно с подлинника, что легко подтверждается сравнительным анализом трех текстов (По, Бодлера, Михайловского), нельзя не принимать во внимание того обстоятельства, что сам Достоевский, не владевший английским языком, читал По именно по-французски, в издании «Новые необычайные истории», опубликованном Бодлером отдельной книгой в 1857 г. Во-вторых, как верно указывается в примечаниях к тексту «Трех рассказов Эдгара Поэ» в академическом собрании сочинений Достоевского[605], русскому писателю мог быть известен более ранний вариант предисловия Бодлера к упомянутому сборнику, появившийся во Франции весной 1852 г. и напечатанный в анонимном русском переводе под названием «Эдгар Эллен-Поэ. Северо-американский поэт» осенью того же 1852 г. в журнале «Пантеон» (№ 9): сама формула Достоевского «вполне американец» отчетливо перекликается с русским заглавием очерка французского поэта. В-третьих, – и это, наверное, самое важное – необходимо сознавать, что позиция Бодлера-переводчика и толкователя По отнюдь не оставалась неизменной на протяжении тех почти двадцати лет творческой жизни, которые он отдал «переселению» сочинений американского писателя на французскую почву. При этом, как уже было сказано, в эволюции взглядов Бодлера на творчество По, равно как на те отношения, что связали его собственное литературное лицо с американским «двойником», определенную роль мог сыграть открытый и скрытый диалог поэта с Барбе д’Оревильи. Строго говоря, нам важно не столько установить точные генетические связи между текстами четырех писателей, сколько воссоздать саму «философию обстановки», в рамках которой стали возможны в литературном сознании эпохи эти переклички и соответствия, схождения и расхождения вполне разнородных литературных суждений об «американском гении».

Поскольку работы Бодлера о По в общем и целом хорошо известны в научном мире (хотя для России это утверждение нуждается в существенной поправке, связанной как с сомнительным качеством существующих переводов, так и с отсутствием в русском корпусе нескольких важных текстов, посвященных Бодлером американскому писателю), тогда как статьи Барбе д’Оревильи довольно редко привлекаются для характеристики особенностей восприятия По во французской литературе XIX века[606], представляется целесообразным выстроить нашу работу в следующем порядке: во-первых, нам важно представить общелитературный и персональный контекст, в рамках которого Барбе д’Оревильи заинтересовался творчеством По, равно как выделить и проиллюстрировать основные моменты его видения «американского гения»; во-вторых, необходимо реконструировать те направления в восприятии американского поэта, по которым открыто и скрыто пикировались или просто противостояли друг другу два французских писателя; в-третьих, воссоздав литературные портреты автора «Ворона», нарисованные соответственно в статьях Барбе д’Оревильи и в работах Бодлера, любопытно было бы в свете этих зарисовок заново взглянуть на набросок рассуждения о методе По, который Достоевский оставил в своем предисловии.

Нога в ногу с лордом Байроном

Выходец из нормандского дворянства, ревностный католик, автор ряда романов и новелл религиозно-мистического содержания, яркий журналист и непримиримый публицист консервативного направления, плодовитый литературный критик, Жюль Амадей Барбе д’Оревильи запечатлел в огромной критической галерее «Творения и люди» (1860 – 1888, посмертные серии очерков – вплоть до 1908 г., всего 26 томов) целую культурную эпоху, выделяясь среди современников необычайно стойким пристрастием к туманному Альбиону[607]. С младых лет Барбе д’Оревильи старался быть завзятым англоманом, всю многолетнюю и многотрудную литературную жизнь пребывал правоверным байронистом, снискав себе славу непререкаемого мэтра теории и практики дендизма[608]. Действительно, напечатанный в 1845 г. тиражом в 30 экземпляров небольшой этюд «О дендизме и Джордже Браммеле», в последующих изданиях значительно расширенный, стал визитной карточкой писателя и настоящим учебником «элегантной жизни» для нескольких поколений европейской золотой молодежи, искавшей во внешнем аристократизме и афишируемой праздности способ уклониться от обязательной трудовой повинности победившего капитализма.

Байрон был для молодого Барбе д’Оревильи не просто образцом для подражания в жизни и творчестве; он проник в самую плоть и кровь французского писателя, судившего классиков и современников по способности поставить себя и красоту превыше всего, во всяком случае, выше своего времени и своих современников, которую считал главным достоинством автора «Дон Жуана». Приходится думать, что французский писатель почти не преувеличивал, когда писал 7 ноября 1844 г. ближайшему конфиденту:

Возможно, я один во Франции знаю все, что было написано этим человеком, вплоть до последней запятой. Имею смелость думать, что я знаю Байрона до самых небрежных, самых что ни на есть малолитературных его строк и понимаю при этом его нравственную природу вплоть до тончайших фибр самого его существа[609].

Для Барбе д’Оревильи фигура Байрона стала своего рода «витальным мифом»[610], в стихии которого он мог – как мысленно, так и публично – преодолевать или вытеснять сокровенные личные затруднения, связанные с острым сознанием собственного физического несовершенства, неуместности в кругу добропорядочного семейства, нежелания быть продолжателем старинного рода: все эти «не», равно как целый ряд других им подобных, составляли сложную конфигурацию радикального нонконформизма, в рамках которого воззрения французского писателя складывались в решительно реакционную позицию в отношении доминирующих тенденций современной литературной ситуации.

Очевидно, что интерес к По зародился в русле англофильства Барбе д’Оревильи: одним из непосредственных мотивов обращения французского литератора к фигуре американского писателя могло стать то обстоятельство, что среди самых первых переводчиков По на французский язык оказался Амеде Пишо (1795 – 1877), знаменитый в то время автор «Полного собрания сочинений» Байрона на французском языке, переводивший также В. Скотта, Р.Б. Шеридана, Ч. Диккенса и других современных английских авторов. Именно Пишо, который еще в 1845 г. опубликовал первое французское переложение из По[611], выпустил в 1853 г. отдельной брошюрой «Золотого жука» и «Голландского аэронавта» («Необыкновенное приключение некоего Ганса Пфааля»), подписав переводы одним из своих псевдонимов – Альфонс Боргерс (Alphonse Borghers) – и предпослав сборнику небольшое предисловие от собственного имени[612]. Будучи долгое время главным редактором «Британского обозрения», Пишо являлся во Франции одним из самых авторитетных знатоков английской истории, литературы, старины, что, впрочем, совсем не помешало ему воспроизвести без толики сомнения в своем очерке о По почти все небылицы, пущенные в свет Р. Гризуолдом: в предисловии он ярко живописал пороки американского автора, провозгласив, что тот «продал свою душу алкоголю, как якобы продал ее дьяволу, что сомнительно, несмотря на несколько собственных его дьявольских измышлений»[613]. Таким образом, французская легенда пропащего пропойцы По складывалась не только дилетантскими стараниями Бодлера: с самого начала вхождения американского писателя во французскую литературную жизнь его имя было окутано сомнительным ореолом «про́клятого поэта» avant la lettre.

Вместе с тем интерес Барбе д’Оревильи к По мог быть продиктован тем обстоятельством, что в 1852 г. Бодлер опубликовал на страницах «Парижского обозрения» (март – апрель) первый вариант этюда «Эдгар Аллан По, его жизнь и его труды». Барбе д’Оревильи питал теплые чувства к младшему современнику, который, со своей стороны, разделял отдельные устремления мысли и существования автора этюда «О дендизме и Джордже Браммеле», в переписке ласково именовал его «старый шалопай», хотя, если судить по большому счету, следует знать, что Бодлер не был принят в узких кругах истых парижских денди. Как заметил сам мэтр в письме к одному из «посвященных»: «У него нет нашей веры, нет наших приличий, зато есть наша ненависть и наше презрение»[614]. Причина сдержанности Барбе д’Оревильи заключалась не только в элементарном снобизме французских поклонников Байрона и Браммела, но и в самом типе творческого существования поэта «Цветов Зла», который тяготел скорее к фигуре люмпен-интеллектуала, нежели искушенного денди[615]. Справедливости ради заметим, что Барбе д’Оревильи принадлежал к горстке французских литераторов, вступившихся за Бодлера в ходе скандального процесса над «Цветами Зла».

Так или иначе, 27 июля 1853 г. Барбе д’Оревильи опубликовал в газете «Ле Пэи» небольшую рецензию на сборник Пишо, в которой представил свое первичное видение судьбы американского писателя. Небезынтересной для нашей темы представляется та деталь, что почти в самом начале своей статьи критик упоминал о переводах Бодлера, которые с 1848 г. стали появляться в различных периодических изданиях, хотя отдельной книгой вышли только в 1856 г.[616]. При этом мэтр парижского дендизма подыскал для упоминания о трудах младшего товарища по литературному цеху столь двусмысленное выражение, что невозможно было понять, приветствует ли он творческие начинания Бодлера или иронизирует над чрезмерной привередливостью «горе-переводчика», бесконечно долго искавшего в своих переводах предельной верности подлиннику: «Сначала говорили о переводах Бодлера. Но поскольку они еще не опубликованы и, вероятно, не будут опубликованы еще долгое время…» (Barbey, 30). Бодлер, действительно стремившийся в своих переводческих начинаниях представить совершенно иной образ По-рассказчика, нежели он сложился к этому времени вследствие самых первых французских «переделок» и «переложений»[617], был уязвлен этим мимолетным замечанием, как свидетельствует одно из писем того времени[618].

В первой рецензии Барбе д’Оревильи создает образ По – блудного сына Америки, чья литературная участь была предопределена тем, что он имел несчастье появиться на свет именно в этой стране:

…Необходимо признать, что не было ничего более враждебного его врожденному гению, нежели общество и раса, внутри которых он явился на свет, и видоизменения, к которым должны были принудить его гений эти два палача-мучителя, должны были быть столь глубокими, что диву даешься, что они не вылились в настоящее разрушение – собственно смерть его способностей. (Barbey, 32)

Строго говоря, в статье Барбе д’Оревильи рисуются два «американских гения», связанных между собой противоестественной, так сказать, связью: речь идет, с одной стороны, о поэтическом даре писателя-визионера, помыслы которого устремлены к потусторонним, сверхчеловеческим, химерическим силам, а творения выстраиваются в противовес моральному и религиозному гнету общества и политическому режиму, где ставка сделана на самодостаточную индивидуальность; с другой – о внутреннем стержне самой американской нации, которую французский католик низводит до положения незаконнорожденной или даже падшей дочери боготворимого Альбиона, помешанной на желтом дьяволе. Впрочем, у самого Барбе д’Оревильи образы Америки предстают более затейливыми, если не сказать ухищренными:

Известно, что Америка не нежничает с мечтателями. Она слишком деятельна, чтобы их понимать. Она – будто муравейник, предающийся кипучим трудам, материальной активности. Америка вся вышла из Англии, страны утилитарности, явилась из рук и ног Англии, подобно тем воинам и париям Индии, что появились на свет из членов Брахмы. Поднявшись на индустрии (когда речь идет об американской нации, кто бы посмел написать такое – «покоясь»?), опираясь на протестантский принцип индивидуальности, который так изумительно подхлестывает человеческое я и которым так обманываются жалкие умы, касаясь будущего протестантских наций – ибо всякая нация, что зиждется исключительно на гордыне, неминуемо рухнет, – разве не должна была эта Америка, родина Франклина, родина бедного Ричарда, навредить более или менее мистическому складу мысли По и местами даже материализовать его в форме этой руки царя Мидаса, что обращает в злато все, чего ни коснется?.. (Barbey, 33)

Резкое своеобразие позиции французского писателя в восприятии По определялось тем, что он не только противопоставлял автора «Ворона» сверхделовитой стране, лишенной вековых культурных традиций, но и различал в нем то, что делало его именно американским писателем. Согласно Барбе д’Оревильи, не что иное, как логическая, математическая, рациональная составляющая творческого сознания По, восходит к американскому образу мысли и вступает в противоречие с собственно поэтическим даром, призванным постигать красоту идеального. Этой черты почерка По автор «Дендизма…» не мог принять, усматривая в ней воплощение ненавистного духа «счетоведения». Впрочем, главная причина неприятия метода По определялась в мысли Барбе д’Оревильи ревностным католицизмом. Так, разбирая концовку «Золотого жука», писатель приходил к таким суждениям:

В «Золотом жуке», начав было с головокружительных высот Непостижимого, Эдгар По заканчивает тем, что находит умиротворение в естественных объяснениях. Его сознание, преисполненное протестантизма, проделывает по отношению к нему самому и его таланту то, что протестантизм делает со всем на свете: вместо того чтобы вверить себя, он проникается гордым недоверием и взывает к Воображению, полагающемуся на Разум, который пускается в толкования и разъяснения. Разумеется, для того чтобы придать представленным нам объяснениям пущего вероятия и правдоподобия, автор «Золотого жука» обнаруживает весьма особенный талант; он разворачивает такие силы интеллекта, перед которыми не устоит ни одна китайская головоломка; у вас захватывает дух, когда вы следуете за ним в его самых смелых дедуктивных решениях; но фантастичность испарилась, и на месте поэта-сновидца нет ничего, кроме здоровой, изобретательной, матерой природы, которая борется с трудностями и их побеждает. Не в этом ли весь американец?…Действительно, только американцу могло прийти в голову приплести к запутанным нитям художественного вымысла математические расчеты и вероятности экспериментальной науки. Только американец мог с такой страстью настроить свою мысль на сухие данные по описи драгоценностей и золотых изделий стоимостью в полтора миллиона долларов, которую он представляет с дотошностью присяжного оценщика! (Barbey, 42)

Таким образом, можно заметить, что уже в этом раннем отклике восприятие «американского гения» было предопределено основными положениями собственной литературной доктрины Барбе д’Оревильи: как писатель религиозно-мистического склада, он оказался особенно отзывчив в отношении поэзии фантастического в рассказах По; как писатель-католик, он обнаружил радикальную непримиримость в отношении всего того, что, как ему казалось, было продиктовано американским протестантизмом; как застарелый приверженец романтического учения, он не мог принять в авторе «Золотого жука» той доли рационального, на которую последний сделал ставку, пытаясь превзойти эстетику романтизма. Наконец, как писатель глубинной, коренной, нормандской Франции, Барбе д’Оревильи проявил в этом очерке решительную непримиримость в отношении всего того, что ему виделось самой сущностью Америки: материалистичность и расчетливость, предприимчивость и жажда преуспеяния. В общем и целом, как нетрудно убедиться, за личиной парижского денди скрывался самый настоящий французский почвенник, суждения которого об «американском гении» явственно перекликаются с догадками Достоевского.

Второй отклик Барбе д’Оревильи на творчество По представлял собой развернутую рецензию на первый сборник переводов Бодлера, вышедший в свет в марте 1856 г. под названием «Необычайные истории». Этот отзыв был инспирирован самим переводчиком, который отправил экземпляр книги авторитетному литературному критику, каковым стал к этому времени автор «Дендизма…», попросив его написать рецензию для газеты «Le Pays»[619]. В ответном письме Барбе д’Оревильи, соглашаясь выполнить просьбу новоявленного поэта «Цветов Зла» (первая подборка стихотворений с таким названием была напечатана в июне 1855 г.), предупреждал его, что статья не будет апологетической, и признавался вместе с тем, что книга Бодлера задела его за живое:

Опубликованный сборник – совсем не то, что я люблю в По, но какая разница! Сама Ваша жизнь является прекрасной, горькой и суровой, как и судьбина вашего героя. За исключением пассажа о Жераре де Нервале, который я порицаю и вообще сожалею, что наткнулся на него в Вашей работе, могу лишь рассыпаться в похвалах. Это осмыслено Яростью – той, что назавтра обернется презрением – вот величайшее из чувств человеческих и единственное, которое заслуживают люди! Это написано писателем, который к глубинам своей мысли добавляет причудливую черноту выражения. Словом, во всем этом есть что-то такое, что пронзило мне диафрагму – вот мои впечатления в дезабилье[620].

Без долгих комментариев очевидно, что Барбе д’Оревильи, который был страстным поклонником готического романа à la Анна Радклиф и всю словесность мерил байроническими величинами, ценил в По прежде всего поэтику сверхъестественного, ужасного, фантастического, которой резко противопоставлял то, что называл вслед за Бодлером «жонглерством», – математически холодное разоблачение тайны. Вот почему одним из главных упреков, который он сформулировал как в процитированном письме к Бодлеру, так и в самой статье о книге «Необычайные истории…», был упрек в неверности принципа композиции, самого состава сборника, якобы противоречившего истинному духу американского писателя. Вместе с тем в эпистолярном фрагменте отчетливо выражена одна тенденция, которая на десять лет будет предопределять публичное лицо Бодлера-писателя: он как будто нашел в По своего двойника, своего брата, своего сотоварища по «горькому и суровому» уделу поэта. С легкой руки Барбе д’Оревильи «американская маска» надолго застыла на публичном облике французского писателя, превратившись со временем в настоящее персональное наваждение, от которого, как мы увидим в дальнейшем, ему страстно хотелось освободиться на склоне творческой жизни, чтобы наконец предстать перед читателем со своим собственным литературным лицом.

В начале статьи, опубликованной 10 июня 1856 г. в газете «Le Pays», Барбе д’Оревильи воздает должное «неосторожной дерзости» переводчика, рискнувшего представить американского писателя в книге, притязательно озаглавленной «Необычайные истории»:

Представленный французской публике переводчиком перворазрядной силы – Шарлем Бодлером, – Эдгар По сразу перестал быть во Франции этим великим незнакомцем, о котором могли говорить несколько посвященных, называя его таинственным гением, недоступным в силу необыкновенной оригинальности. Благодаря этому превосходному переводу, который проник в мышление и язык автора, мы можем теперь свободно судить о том эффекте, который произвел эксцентричный американец. Удивление было всеобщим. И те, кто объединился в любви к По, и те, кто, напротив, сорганизовался, чтобы его ненавидеть – ибо этот своеобычный ум слишком сбивает с толку, чтобы его обожали или проклинали не одинаковые натуры, – все как один, даже Критика, испытали это удивление, которое, по правде говоря, не есть ощущение вполне возвышенного литературного порядка, но представляет собой тот единственный успех, на который могут надеяться престарелые общества, исчерпавшие свои интеллектуальные способности и пресытившиеся литературой. (Barbey, 46)

Нетрудно убедиться, что наряду с подчеркнутой похвалой переводчику в рассуждение критика вклинивается некое сомнение в оправданности литературной славы американского писателя в современной Франции. Более того, можно сказать, что в успехе По Барбе д’Оревильи усматривает своего рода симптом интеллектуального нездоровья французской словесности, хуже того, признак упадка социальной энергии европейского общества, прельстившегося самым болезненным гением Америки. Строго говоря, в этих и последующих строчках отзыва, в которых критик изобличает унаследованное от Европы бесплодие американской литературы, Барбе д’Оревильи формулирует самые первые положения литературного декаданса, на которые, как мы увидим в дальнейшем, живо откликнется Бодлер, усматривая в подобных суждениях стремление критиков подчинить искусство определенной морали и смотреть на литературу так, как будто она, подобно человеческому организму, может переживать пору детства и юности, зрелости и старения. Подобная точка зрения, к которой примешивалось также нечто от нормативного «медицинского взгляда» на творчество, резко разводящего здоровье и нездоровье, была заведомо неприемлема для автора «Цветов Зла», который в своем литературном опыте искал не торжества норм, а трансгрессии, выхода по ту сторону добра и зла с целью постичь последнее. Парадокс этой скрытой до определенного момента полемики заключается в том, что есть все основания полагать, что, протестуя против самого ярлыка «литература декаданса», который поспешили навесить французские критики на По и его переводчика, Бодлер в «Новых заметках об Эдгаре По» (1857) мог иметь в виду не только приснопамятного академика Д. Низара (1806 – 1888), как это принято считать во французской филологии, но и своего старшего товарища по литературного цеху, «старого шалопая» Барбе д’Оревильи, страстно изобличавшего в «декаденте» По декаданс старой Европы и заодно… Америки.

Несмотря на то что она молодится, Америка, дочь Европы, появилась на свет уже старой, как и все дети престарелых родителей, и ей свойственно духовное истощение матери. В литературном смысле она бессильна. Несколько громких имен, впрочем спорных, отнюдь не образуют этой совокупности нововведений, традиций, умственных связей, каковые называются литературой; к тому же, несмотря на громоподобность имен, все писатели этой страны (за исключением Фенимора Купера, который схватил девственность американской Природы) живут общими накоплениями литератур Европы. А когда подобное положение вещей царит повсюду, когда во всех христианских обществах все наследие просвещения и познания уравнивается, в нашем декадансе являются преемники Клавдия Клавдиана – в Америке или где-то еще; при этом они должны быть еще более причудливыми и еще более мудреными, нежели клавдийцы тех обществ, которым было далеко до нашего изобилия идей, когда они пришли в упадок и рухнули. Вот ведь каким вопросом здесь следует задаться! Не выступает ли Эдгар По нашим Клавдием Клавдианом, точнее, несусветным клавдийцем XIX века, одним из этих избыточно роскошных и прогнивших плодов чрезмерно развитой цивилизации, которая дошла до того, что, уподобляясь Варварству, принимается искать многосложности, или это действительно великий поэт, обладающий истинной оригинальностью, независимой личностью, обнаруживший настоящую красоту, единую и многообразную, в тех ее сторонах, что были неведомы миру? (Barbey, 46 – 47)

Очевидно, что Барбе д’Оревильи задается риторическим вопросом, ответ на который знает заранее: да, По – поэт декаданса, болезненный гений, рожденный из чрева больной матери, Америки. Этот мотив разваливающейся, распадающейся, саморазрушающейся Америки является сквозным для его размышлений об «американском гении». В последующих статьях, появившихся соответственно в 1858 и 1883 гг., французский писатель изрядно позлорадствует по поводу Гражданской войны, превратившей Соединенные Штаты в «разъединенные» и «разорванные».

Но нам важнее другое: во втором отклике на творчество По Барбе д’Оревильи не только упорно пытается принизить значение американского писателя, но с таким же упорством стремится к тому, чтобы исподволь поставить под сомнение само творческое начинание Бодлера – переводчика и биографа поэта. Легкие уколы, мимолетные упреки, мелкие полемические замечания рассеяны по всему тексту довольно пространной рецензии, создавая устойчивое впечатление, что Бодлер не вполне справился со своей задачей: биографию написал не такую, состав сборника оставляет желать лучшего, даже само его французское название – «Необычайные истории» – бьет мимо цели, поскольку совсем «не переводит» (Barbey, 55) названия подлинника «Гротески и арабески» («Tales of Grotesque and Arabesque»).

При этом нельзя сказать, что критик совсем отказывает «американскому гению» и его французскому переводчику в талантах; напротив, он не раз утверждает, что речь идет о замечательных творческих начинаниях, в которых, однако, ему недостает целенаправленной устремленности к божественному, трансцендентному миру, которая, согласно его незыблемому убеждению, возможна не иначе, как исходя из твердей католицизма. Вот почему, не отрицая вовсе религиозных мотивов творчества По и Бодлера, Барбе д’Оревильи всячески старается дать понять, что дело идет здесь о своеобразном извращении христианства, в котором верх берут силы зла. Например, характеризуя своеобразие творческого метода Бодлера-биографа, критик пускается в велеречивые рассуждения, конечная цель которых сводится к утверждению того, что американский писатель, а вслед за ним его французский толкователь лишены как истинно божественного, так и истинно прекрасного:

Эту страшную жизнь, завершившуюся еще более страшной смертью, Бодлер рассказал нам с кинжально пронзительным красноречием, с горьким юмором, вполне соответствующим предмету описания. Все, что касается глухой жестокости американского общества, которое столь превосходно заботится о великом поэте и ломает его с таким же безразличием, с которым машина рубит грудь юной девы, Бодлер показал нам с восхитительным правдоподобием и возмущением рыкающего льва…Но уберите из этой истории жертву социального произвола и его восхитительные безделицы, в ней ничего не останется! Грехи По, неупорядоченность его любознательного и превосходного ума, равно как моральная немота, пессимизм и, смею сказать, сатанизм его мышления, шаткое и ожесточившееся видение Бога – всему этому в биографии не нашлось места, хотя именно это должно было навлечь на поэта самые тяжкие обвинения! Перед лицом подобного забвения задаешься вопросом: не просочилась ли моральная немота поэта в душу его переводчика?…То же самое в отношении того, как прекрасно характеризуется талант поэта, с которым переводчик прожил в столь тесных отношениях в течение столь долгих лет: «По – говорит нам Бодлер, используя слова, которые проникают в наши мысли и оттуда больше не выходят, настолько они пронзительны! – По обладал неземным акцентом, упивался покоем меланхолии, сладостной торжественностью, ранней – я чуть было не сказал – “врожденной” – зрелостью, словом, всем, что отличает великого поэта». Невозможно сказать более величественно, но подтверждение этих великолепных утверждений все время откладывается. (Barbey, 50 – 51)

Очевидно, что здесь говорит не столько художественный критик, сколько католический проповедник, откровенно извергающий на двух литературных грешников полупроклятья, сдобренные местами скупыми полупохвалами. Вместе с тем снова обращает на себя внимание та настойчивость, с которой Барбе д’Оревильи стремится показать, что если По является болезненным сыном от рождения больной Америки, то его переводчик тоже заражен, тоже выражает в своем творчестве тот декаданс, тот упадок литературы, которому силится противостоять автор «Дендизма и Джорджа Браммела».

Важно вспомнить, что в социально-политическом плане сама теория дендизма была своеобразной реакцией сходящего на нет аристократического сословия, не приемлющего духа демократии, содействующего установлению власти многих в ущерб авторитету единиц, власти тождественного в ущерб культуре различия. Вот почему в своих откликах на По Барбе д’Оревильи не раз пытается сопоставить фигуру «американского гения» с фигурой лорда Байрона, все время приходя к напрашивающемуся выводу: «Нет, он не Байрон»:

Аристократ, как лорд Байрон, он был рожден впряженным в ярмо демократии. Америка, что заваливает долларами распоследних шарлатанов, обернулась для него хождениями по мукам Голода и каждый вечер заставляла его глотать горькую истину, которую «несчастный поэт» Жильбер проглотил только раз – во время агонии. Вечная история, но всякий раз все более превосходный вариант неисчерпаемой человеческой жестокости! Всю свою жизнь, которая по крайней мере была краткой, По прожил в презрении, нищете и упорных трудах: он работал как негр в своей рабской стране; но пот, с которым мы добываем себе хлеб насущный, даром стекал с его стоического лба. Вступив в богему, он-то не был беззаботен и по сердечной нищете пустился в пьянство – как Шеридан, бедный Бринсли, который пил часами – в тишине, заливаясь слезами! (Barbey, 49)

В двух последующих критических откликах на творчество По, опубликованных, напомним, соответственно в 1858 и 1883 гг., Барбе д’Оревильи заметно усиливает свои нападки на Америку и «американского гения», все ощутимее, все больнее задевая при этом его французского переводчика. Рецензия на французский перевод «Приключений Артура Гордона Пима» (1858), напечатанная в ультрареакционной газете «Ле Ревей», явилась своего рода шедевром французского антиамериканизма[621], представляя собой вместе с тем настоящую идеологическую атаку на американского писателя, превратившегося под пером неистового католика-моралиста в «короля богемы»:

Вот он – Король Богемы! Эдгар По, конечно, самый первый и самый лучший представитель этой разнузданной и сиротливой литературы, не имеющей предков и традиций… которая сама навесила на себя ярлык «Богема», являющийся отныне знаком ее наказания! Эдгар По, американский писатель и поэт, предстает, на наш взгляд, воплощением Богемы – Богемы, вознесенной на высшую ступень могущества. Рожденный в клубах праха, которые по иронии Истории назвали «Соединенными Штатами»; вернувшийся после отлучки в это пристанище наций, которое назавтра станет скотобойней и куда год от года попадают до пятисот тысяч чудаков-бастардов, так или иначе изгнанных с родины, которой они угрожали или сеяли в ней возмущения, Эдгар По является, вне всякого сомнения, самым превосходным литературным продуктом этого отстоя пены мира. (Barbey, 49)

Очевидно, что нет большой надобности продолжать эту галерею провокационных перлов злоречия французского писателя, ожесточенно громившего не только Америку, видевшуюся выходцу из нормандской глубинки исчадьем демократического ада, которым Барбе д’Оревильи неустанно стращал себя, своих современников и свою милую Францию, но и истинно «американского гения», сумевшего вопреки всему сделать себя если не лордом Байроном нового литературного континента[622], то одним из самых ярких маяков той самой «национальной литературы», для которой он требовал в известном фрагменте 1847 г. «национального достоинства» – разумеется, не без всегдашней своей иронии[623].

Подводя итоги этому разделу, в котором были представлены суждения Барбе д’Оревильи об Америке, американской литературе и американском писателе, следует еще раз подчеркнуть, что в отзывах писателя сказалось больше неприятие, чем восприятие По французской словесностью; более того, в них были выражены глухое непонимание и упорное отторжение нового взгляда на задачи прозы и поэзии, с которыми выступил автор «Ворона» и «Поэтического принципа». Но самое главное в этом эпизоде рецепции американского автора во французской культуре заключается в том, что именно под морализаторским пером Барбе д’Оревильи стала складываться французская легенда о По как о первом и главном представителе литературы декаданса и литературной богемы, аморальном, беспринципном, болезненном, пропащем пропойце, поэтический талант которого сгубила столь же пропащая Америка-мать. Как восклицал престарелый критик-моралист в последнем пассаже своей последней статьи о По (1883), пересказывая очередную придумку из жизни «американского гения»: «Итак, двенадцать рюмок спиртного, выпитых кряду и залпом, чтобы взбодрить умирающий гений, были не россказнями. Эдгар По их действительно выпил, но налила их ему Америка!» (Barbey, 87).

Бодлер и По – близнецы-братья?

Хорошо известно, что самые первые следы творческого интереса Бодлера к американскому писателю восходят приблизительно к 1846 – 1848 гг., когда, строго говоря, он сам еще не вполне сформировался ни как поэт, ни как прозаик, ни как художественный критик[624]. В 1845 г. было опубликовано его первое стихотворение «К креолке», написанное, правда, еще в 1821-м, в ходе побега из исправительного кругосветного путешествия, в которое снарядил начинающего поэта отчим-солдафон; в том же году был напечатан первый критический обзор «Салон 1845 г.», не отличавшийся глубиной эстетических суждений; тогда же появилось печатное упоминание о готовящейся книге стихов под названием «Лесбийки», считающимся протозаглавием «Цветов Зла». И если на 1846 – 1848 гг. действительно приходится пик раннего творчества Бодлера, активно публиковавшего тогда на страницах различных периодических изданий литературно-критические статьи, философические опусы и отдельные стихотворения, то ему было далеко до подлинного мастерства поэтической формы и совершенного развития способности критического суждения. Вместе с тем следует признать, что творческая зрелость поэта наступила стремительно, и уже в 1852 г., когда вышел в свет начальный вариант большого этюда о По и был написан ряд стихотворений из цикла мадам Сабатье, Бодлер вполне мог смотреть на самого себя как на состоявшегося, хотя и непризнанного поэта. Словом, не будет большого преувеличения, если мы скажем, что Бодлер мужал в литературе одновременно с тем, как погружался в необычайный мир «американского гения». Так или иначе, занятия переводами из По и опыты осмысления его творчества продолжились приблизительно до 1864 – 1865 гг., когда были написаны несколько самых последних заметок о «собрате по перу», в том числе знаменитый отрывок «От переводчика», где явственно звучали ноты духовного завещания французского поэта, которому оставалось прожить два-три года:

Искренним ценителям талантов Эдгара По я скажу, что считаю свою задачу почти выполненной, хотя мне было бы приятно, чтобы доставить им удовольствие, преумножить сделанное. Два сборника – «Необычайные истории» и «Новые необычайные истории», а также «Приключения Артура Гордона Пима» способны представить творчество Эдгара По в различных его аспектах – как рассказчика-визионера, порой устрашающего, порой благожелательного, то насмешливого, то нежного, всегда как философа и аналитика, почитателя магии абсолютного правдоподобия, создателя самых бескорыстных на свете буффонад. «Эврика» показала им взыскательного мыслителя и диалектика.

…В завершение скажу неизвестным друзьям Эдгара По, что я горд и счастлив тем, что в память французов я ввел понятие новой красоты, а также (почему же не признаться в том, что поддерживало меня в моем упорстве?), что имел удовольствие представить им человека, который немного – отдельными чертами – на меня походил, то есть частичку самого себя[625].

Заметим, что в этих финальных строчках, где автор «Цветов Зла» подводил итог почти двадцатилетнему опыту постижения творчества американского писателя, на первое место поставлено понятие или, точнее, род (genre) «новой красоты», который, как мог думать поэт, вошел во французскую литературную традицию благодаря его стараниям переводчика; черты сходства творческих личностей упомянуты только во вторую очередь. Иными словами, ни здесь, ни где-нибудь еще (за исключением, наверное, одного пассажа в одном письме к Сент-Бёву) Бодлер не говорил напрямую о родственности или братстве, что связывали бы его поэтическую натуру с фигурой американского поэта, равно как он не мог всерьез мыслить себя «учеником» или «последователем» По в литературе, хотя именно такая связь не раз подчеркивалась не только в отзывах Барбе д’Оревильи, но и в других критических откликах того времени. Вместе с тем если учесть, что до появления «Цветов Зла» в 1857 г. Бодлер был известен в литературном мире Парижа преимущественно как переводчик и биограф По, то позволительно думать, что с какого-то момента, а именно с поры вступления в литературную зрелость, спорная слава французского «двойника» американского автора могла оказаться в тягость поэту, целенаправленно настраивавшему свое творческое мышление, как гласила финальная строфа «Путешествия», финальной поэмы «Цветов Зла», на «глубь Неизвестного, дабы отыскать новизну»[626]. Какую же неизвестность, какую же новизну могли обеспечить литературные переводы творчества другого писателя, по определению являющиеся «вторичным» творческим начинанием, зыбким «двойником» остающегося недоступным подлинника? Зачем Бодлеру потребовалось на самой заре собственного поэтического взросления, которое обещало быть таким стремительным, подавало такие большие надежды, вдруг остановиться и самозабвенно погрузиться в новый для него поэтический язык, поставив под вопрос прежние творческие ориентиры?

Чтобы дать первоначальный ответ на эти вопросы, которые будут путеводными нитями в этом разделе, необходимо вспомнить, как сам Бодлер определял исток своего внимания к творчеству По. Речь идет об известном отрывке из письма А. Фрэссу от 18 февраля 1860 г., относящегося к периоду работы над вторым изданием книги «Цветы Зла». Приведем лишь самые значительные, с нашей точки зрения, строки:

Я могу отметить для Вас нечто еще более необычное и почти невероятное: в 1846 или 1847 г. я ознакомился с несколькими отрывками из Эдгара По; я испытал необычайное потрясение; поскольку полное собрание его сочинений вышло отдельным изданием только после его смерти, я набрался терпения завязать знакомства с несколькими американцами, жившими тогда в Париже, и позаимствовать у них несколько подшивок газет, которые По редактировал в Америке. И вот тогда, хотите верьте, хотите нет, я открыл для себя несколько поэм и новелл, замыслы которых я уже имел в себе – правда, они были смутными, расплывчатыми, неупорядоченными – и которые По сумел скомбинировать и довести до совершенства. Таким было начало моего энтузиазма и моего долготерпения[627].

Обратим внимание, в каких словах определяет поэт свое открытие По – в них доминируют понятия литературной формы: «поэмы», «новеллы», «замысел», «неупорядоченность», «комбинация», «совершенство». Иначе говоря, не приходится сомневаться, что в авторе «Ворона» Бодлер открыл литературного «двойника», однако необходимо сознавать, что, помимо радости узнавания себя в другом, «двойник» мог нести с собой угрозу, бросать вызов самой самобытности дарования французского поэта, поскольку как будто уже довел до совершенства, даже завершил те замыслы, которые последний только-только начал вынашивать. Как же поступить с таким литературным открытием, в котором ты вдруг обнаруживаешь, что отнюдь не так оригинален, отнюдь не так самобытен, отнюдь не так неповторим – чего бы так хотелось романтическому поэту, делающему ставку на самодовлеющее поэтическое Я? Разумеется, наиболее «оригинальный» и наиболее простой выход из подобной ситуации – сделать вид, что ничего не произошло, петь до полного самозабвения свои песни, не замечая, не признаваясь ни самому себе, ни другим, что песни эти – сплошь перепевы. Но в том-то и дело, что Бодлер был не так прост: в силу исключительной эксцентричности своей натуры он решил не только не обманываться насчет оригинальности, не только не «убояться влияния», но на свой страх и риск пойти на эту престранную жизнь вдвоем, на этот опыт литературного двойничества, в котором тень или призрак первого всегда рискует затмить любое начинание второго. Словом, следует понимать, что Бодлер пошел на творческое сосуществование или даже кровосмесительную литературную связь с По для того, чтобы изжить в себе заурядного французского романтического поэта, которым готов был стать, слепо следуя стезе Гюго, но также для того, чтобы преодолеть, победить в себе своего американского двойника, представив в своей поэзии поистине небывалый, действительно революционный синтез романтического и классицистического, изощренно барочного и вызывающе натуралистического, площадно комического и меланхолически элегического.

Вместе с тем нельзя отрицать, что это был весьма своеобразный синтез «американского гения» и «французского духа», синтез не столько умозрительный, сколько именно языковой: работа с английским языком По была подобна воображаемому путешествию в Америку – ведь Бодлер-переводчик не то чтобы встраивал оригинал в прокрустово ложе классического языка французской романтической прозы, он скорее настраивал французский язык на путешествие в Америку, порой ломая лингвистические нормы родного наречия, – недаром же Барбе д’Оревильи утверждал, что через перевод язык По «проник в мышление и язык» Бодлера. Впрочем, сам поэт в первом тексте, посвященном По, подчеркивал:

Отрывок из Эдгара По, который предлагается вниманию читателя, представляет собой местами род чрезмерно напряженного рассуждения, иной раз темного, время от времени исключительно дерзновенного. Необходимо принять эту сторону и переварить все как есть. Особенно важно постараться следовать буквальному смыслу текста. Некоторые пассажи оказались бы еще более темными, если я бы захотел перефразировать, а не рабски держаться буквы. Я предпочел писать на французском труднодоступном, иной раз барочном и передать во всей истине философскую технику Эдгара По[628].

Не останавливаясь здесь на подробной характеристике метода Бодлера-переводчика, заметим, что, переводя По, он словно создавал иностранный язык внутри современного французского[629]. При этом впечатление чужестранца в Париже и родном французском языке, которое производил Бодлер на современников и потомков, было временами столь сильным, что, например, М. Прусту случалось утверждать, полагаясь при этом на свою память, что «Бодлер стал Бодлером благодаря тому, что побывал в Америке»[630]. Разумеется, ни в какой Америке Бодлер не бывал, однако это «приглашение к путешествию», эту воображаемую тягу к странничеству, равно как склонность к странности, иностранности или инобытию, действительно следует считать важнейшими свойствами его поэтической натуры.

Иными словами, не приходится отрицать, что в творческом сознании автора «Цветов Зла» По был одним из заглавных источников литературного опыта; но при этом следует признать также, что «американский гений» был отнюдь не единственным источником, из которого черпал Бодлер, набираясь интеллектуальной энергии для грядущей поэтической революции. Если принять за чистую монету мимолетное признание из «Фейерверков», гласившее, что рассуждать поэта научили «де Местр и По»[631], то придется согласиться, что метод рассуждения Бодлера складывался в борьбе крайних, непримиримых противоположностей. О характере такой литературной борьбы за собственное слово в поэзии, в ходе которой безнадежно рвутся всякие отношения преемственности, родства или ученичества, можно составить себе представление по одной поэтической формуле, в которой В. Беньямин не без оснований увидел ключ к тайнописи творческого опыта Бодлера[632].

Иду упражняться в одиночку в фехтовании фантастном,

Вдыхая на всех углах случайности рифмы,

Запинаясь на словах, будто на брусчатке,

Иной раз натыкаясь на давным-давно приснившиеся строфы[633].

Поэзия для Бодлера – не самозабвенное излияние прекрасной романтической души, не ниспосланное свыше вдохновение, а упорная работа воображения, своего рода атлетическое упражнение способности поэтического суждения. Более того, поэзию он мыслит как героическую схватку с реальностью, как азартное преследование реальности жизни и реальности литературы, напряженный опыт творческого припоминания вечного в условиях настоящего, искушенное перебирание слов и форм, уже запечатленных в анналах литературной памяти, поиск случайных, эксцентричных встреч, опасных связей, в которых былое рифмуется с небывалым, изреченное – с неизреченным. В мыслях поэта встреча с По была партией такого «фантастного фехтования», в которой прямой удар литературного двойника-соперника или даже шок, вызванный самим его появлением, требовал мгновенного сосредоточения и незамедлительного ответного удара, в котором движение навстречу исключало движение по пути, равно как непроизвольное подражание противнику: повтор был здесь не торжеством того же самого, а культом различия. Словом, если можно сказать, что приблизительно в 1847 г. Бодлер заболел Эдгаром По, то нельзя при этом упустить из виду того, что в какой-то момент своего творческого становления он им уже «переболел»; иначе говоря, в многолетнем постижении поэтики и склада существования «американского гения» поэт «Цветов Зла» вполне сознательно от него отдалялся, его превозмогал.

Проблема, однако, заключалась в том, что мало кто из современников был способен верно оценить и действительно понять истинные ставки этой рискованной поэтической игры в По и с По, и дурная слава французского подражателя «американского гения» легла тенью на истинное лицо Бодлера. Со временем в сознании поэта сложилось стойкое, даже болезненное желание расквитаться со своим двойником. Крайне причудливая эволюция характера суждений поэта о взаимосвязях с американским писателем может быть проиллюстрирована в следующей сводке выдержек из его личных писем, куда включены наиболее характерные высказывания на сей счет:

…Уже давно, с 1847 года, я пытаюсь прославить человека, который одновременно был и поэтом, и ученым, и метафизиком, оставаясь при этом романистом. Да, это я способствовал установлению репутации Эдгара По в Париже; и что особенно приятно – другие люди, тронутые моими биографическими и критическими этюдами, а также моими переводами, тоже заинтересовались этим писателем, но никто – кроме Вас – не соблаговолил меня процитировать. Мир вымощен человеческой глупостью. И еще одно: злосчастные отрывки вышли в свет исключительно в силу моей одержимости. (Письмо Э. Пеллетану от 17 марта 1854 г. с благодарностью за упоминание имени переводчика в критической статье о По. Избранные письма. С. 71.)

…Надо, то есть я хочу, чтобы Эдгар По, которого ни во что не ставят в Америке, стал великим человеком для Франции… (Письмо Сент-Бёву от 19 марта 1856 г. с просьбой написать рецензию на первый том «Необычайных историй». Избранные письма. С. 89.)

…Этот Гризуолд, американский писатель, взявшийся привести в порядок бумаги По, не только весьма дурно справился со своим делом, но еще и оклеветал покойного друга во вступительной статье к изданию… (Письмо А. Гишону от 13 июля 1860 г. по поводу портрета По для очередного издания переводов. Избранные письма. С. 168.)

…Вынужденный говорить о своих заслугах, я рекомендуюсь первыми тремя томами моих переводов Эдгара По, четвертый (трактующий о чистых науках под немыслимым заголовком «Эврика») находится в печати… (Письмо В. де Лапраду от 21 декабря 1861 г. по поводу выставления своей кандидатуры во Французскую академию. Избранные письма. С. 195.)

Вы сомневаетесь в том, что столь удивительные геометрические параллели могут существовать в природе. Ну что ж! Меня вот обвиняют в подражании Эдгару По! Знаете ли, отчего я с таким терпением переводил По? Оттого что он на меня походил. В первый же раз, открыв одну из его книг, я с ужасом и восторгом обнаружил не только сюжеты, о которых сам помышлял, но и ФРАЗЫ, продуманные мною, а написанные им двадцатью годами ранее. (Письмо Т. Торе от 20 июня 1864 г. по поводу возможности влияния Веласкеса на Моне. Избранные письма. С. 235 – 236.)

Я посвятил много времени Эдгару По, потому что он немного на меня походит. Я не переводчик. (Письмо М. Леви от 15 февраля 1865 г. по поводу перспектив нового перевода «Мельмота-скитальца». Избранные письма. С. 254.)

Я потратил много времени на перевод Эдгара По, и самая большая польза была в том, что нашлись доброхоты, заявившие, будто я позаимствовал у По свои стихи, которые, по правде говоря, были написаны за десять лет до того, как я познакомился с творениями последнего. На переводы я смотрю как на способ, с помощью которого ленивый чеканит звонкую монету. (Письмо мадам Поль Мерис Леви от 18 февраля 1865 г. по тому же поводу. Избранные письма. С. 255.)

Очевидно, что траектория суждений поэта о переводах из По выглядит крайне неровной, капризной и причудливой: если вначале доминирует сознание значительности или даже исключительности переводческого предприятия, которое связывается в мыслях Бодлера со стремлением упрочить и утвердить во Франции литературную известность американского писателя, а в середине творческого пути поэту случается рассматривать свои переводы среди главных литературных достижений, то в последние годы существования автор «Цветов Зла» склоняется к убеждению, что «двойнику» удалось узурпировать его собственную литературную репутацию, которая страдает от прямых обвинений в подражании и заимствованиях. Разумеется, в двух последних откликах говорит не только уязвленное авторское самолюбие французского поэта, уже до пресыщения испившего из чаши непонимания и непризнания, в них сказывается также своего рода психотическое отпирательство, в которое загоняет себя поздний Бодлер, не находя других возможностей поддержания устраивающих его отношений со своим временем и своими современниками. Именно из этого отпирательства, в котором ставятся под вопрос фундаментальные ценности собственного творческого прошлого, в творческих муках и реальных психофизических недомоганиях рождается та фигура поэтической субъективности автора «Сплина Парижа», которую в критике называют «последним Бодлером»[634]: на смену поэту-фланеру, поэту-денди, поэту красот современной жизни приходит люмпен-интеллектуал, поэт-провокатор, философ-киник, фигура которого в плане литературного бестиария соотносится уже не с мистическим «котом» или салонными «кошками», а с паршивым, подзаборным, уличным псом[635].

Вместе с тем в приведенных оценках обращают на себя внимание несколько рекуррентных мотивов, которые выходят на первый план всякий раз, когда Бодлер пытается говорить о своем личном отношении к По: во-первых, радость (и ужас) узнавания себя в другом; во-вторых, долготерпение, с которым поэт трудился над утверждением творчества американского писателя во французской литературе; в-третьих, несколько отличный от первого мотив персонального сходства или подобия. Действительно, поначалу все выглядит так, будто встреча с творчеством По была подобна «магнетическому откровению» (французское название «Месмерического откровения», первого перевода из По, опубликованного Бодлером 15 июля 1848 г.)[636]: Бодлер открывает для себя существование единой духовной субстанции, в стихиях которой «частные черты» обиталища мысли не исключают возможности ее воплощения в иных «мыслящих существах». В писателе иной страны, иного языка, иных творческих задач он вдруг увидел самого себя, более того, не просто самого себя, а себя в виде сложившегося писателя, автора новелл, поэм, фраз, которые в действительности только-только складывались в его сознании и подсознании. В сущности, переводы из По становятся своеобразной проверкой этого необычайного подозрения, постижением По и себя через По; именно в этом творческом начинании от поэта требовалось долготерпение, это была некая ментальная и эстетическая аскеза, в которой поэт учился побеждать в себе нетерпимого романтического поэта. Наконец, говоря о похожести, о которой неоднократно упоминал поэт в своих высказываниях об «американском гении», нельзя упускать из виду того необычайного совпадения, что временами автор «Цветов Зла» мог действительно казаться похожим на По, возможно, даже культивировал отдаленное физическое сходство с тем обликом автора «Ворона», который был известен во Франции того времени по двум портретам; во всяком случае, такой авторитетный знаток Бодлера, как П. Пиа, находил такое подобие поразительным[637]. Впрочем, в этом можно убедиться самостоятельно, сравнив автопортрет Бодлера 1860 г. и портрет По, выполненный Мане к изданию переводов Малларме (1876), а также портретную зарисовку из эссе «Эдгар По, его жизнь и его произведения» (1856) и живописный набросок публичного облика автора «Цветов Зла», запечатленный в мемуарном этюде французского поэта К. Мендеса (1903). Все эти разнородные изображения сходятся в главном: открытый, большой лоб, глубокие залысины, пронзительный взгляд, тонкие поджатые губы, элегантный, но слегка поношенный костюм, ослепительно белая рубашка, скромный бант галстука; во всем облике необычайное сочетание властного присутствия духа и непроизвольного витания в иных мирах. Словом, говоря о подобии Бодлера и По, не следует упускать из виду того обстоятельства, что, рисуя в своих этюдах публичный портрет американского писателя, автор «Цветов Зла» мог волей-неволей писать литературный автопортрет, более того, переводя По, он искал слова и формы собственного стиля[638].

Вместе с тем с течением времени и усложнением собственной философско-эстетической позиции писателя, только отчасти задействованной в переводах, мысль Бодлера становится более независимой, точнее, приобретает иных провожатых, среди которых выделяются столь несходные авторы, как Ж. де Местр, Р. Вагнер, Ш. Фурье, направлявшие поэта к созданию достаточно сложной «теории соответствий», или теории «гармонии», духовного и природного миров[639]. В По автор «Цветов Зла» видит носителя «этого восхитительного, этого бессмертного инстинкта Красоты, заставляющего нас смотреть на землю и ее зрелища как на набросок, как на соответствие Небу»[640] (II, 334). Именно в это время Бодлер склонен рассматривать свои переводы из По как неотъемлемую часть собственного творческого опыта. Так, представляя книгу «Необычайных историй» Сент-Бёву с надеждой заполучить от могущественного критика рецензию, поэт пишет:

Вы увидите, что в конце моей «Заметки» (которая противоречит всем модным взглядам на Соединенные Штаты) я говорю о новых этюдах. В дальнейшем я расскажу, что думает этот необычайный человек по поводу наук, философии и литературы. Итак, я передаю мою беспрестанно мятущуюся душу в Ваши руки. (Избранные письма. С. 90)

В этом эпистолярном фрагменте автор «Цветов Зла» как нигде и никогда близок к По, доходя до самоотождествления себя с американским поэтом: говоря о сборнике «Необычайные истории», он утверждает, что это – сама его душа. Даже если сделать поправку на риторическое преувеличение, вполне объяснимое со стороны автора, добивающегося от авторитетного критика отклика на свое творение (пусть даже речь идет о переводе), очевидно, что Бодлер вполне сознает, что, утверждая величие По, он утверждает и самого себя во французской словесности. Так или иначе, но не приходится отрицать, что в этот момент поэт «Цветов Зла» вполне способен смотреть на По как на себе «подобного», «брата», грезу о котором он выразил в последней строфе поэмы «К читателю», открывавшей галерею «Цветов Зла»[641]. Вместе с тем в процитированном фрагменте обращает на себя внимание мимолетная связка По с некоей идеей «Соединенных Штатов», которая якобы вступает в противоречие с модными, установившимися представлениями французов на сей счет.

Что же имел в виду Бодлер, говоря о том, что, вверяя критику свой труд, он вверяет ему собственную мятущуюся душу? Каким образом эта душа связывала себя с Америкой? Что же было не так между душой поэта и Америкой, которая в лице По дала французскому поэту то ли «двойника», то ли «брата»? Ответам на эти вопросы мы посвящаем заключительную часть нашего этюда, которую можно озаглавить следующим образом:

Какую Америку открыл Бодлер, работая над переводами и биографией американского писателя?

Как уже говорилось, в русском корпусе текстов Бодлера о По имеются существенные пробелы, вот почему мы предполагаем сосредоточиться здесь либо на малоизвестных откликах автора «Цветов Зла» на творчество «американского гения», либо на тех моментах в классических текстах, которые, с нашей точки зрения, недостаточно освещались в критике, в том числе зарубежной.

Среди таких «незамеченных» отзывов Бодлера на творчество По в первую очередь следует остановиться на письме, обращенном к Мари Клемм, тетушке-теще писателя: оно было опубликовано 25 июля 1854 г. в качестве посвящения к переводу рассказа «Происшествие в Скалистых горах» («Повесть Скалистых скал»). Текст отличается столь личным характером, что кажется даже несколько неуместным на страницах консервативной газеты «Ле Пэи», с которой, напомним, активно сотрудничал Барбе д’Оревильи. Вместе с тем в этом письме-посвящении определенно сказывается стремление поэта-переводчика мыслить литературу сквозь призму понятий национального/космополитического. Приведем здесь самое начало этого текста:

Мадам, уже давным-давно мне хотелось осчастливить ваш материнский взор данным переводом произведения одного из величайших поэтов нашего века; однако литературная жизнь исполнена затруднений и преград, так что боюсь, как бы Германия не опередила меня в этой благоговейной дани памяти писателю, который, подобно Гофману, Жан Полю, Бальзаку, не столько принадлежит своей стране, сколько является космополитом. Еще за два года до катастрофы, которая чудовищно сломила столь полную и столь пылкую жизнь, я пытался познакомить литераторов нашей страны с творчеством По. Но тогда мне были неизвестны постоянные бури его существования; я знать не знал, что эта ослепительная поросль взошла на вулканической породе, и когда сегодня я сравниваю ту ложную идею, что составил себе тогда о его жизни, с тем, что она была на самом деле, – Эдгара По, что был рожден моим воображением, – человека обеспеченного, счастливого, молодого и гениального джентльмена, предающегося время от времени, среди прочих мелочей элегантной жизни, литературным занятиям, – с настоящим Эдгаром – бедным Эдди, которого вы знали и поддерживали и с которым я познакомлю Францию, эта ироническая антитеза наполняет меня неодолимой нежностью. Прошло много лет, но его призрак так не и давал мне покоя[642].

В этом фрагменте одного из самых ранних откликов Бодлера на творчество По обращают на себя внимание три мотива, которые, варьируясь по степени проявления, будут присутствовать в последующих этюдах и заметках, посвященных американскому писателю. Во-первых, речь идет о сознании некоторой ложности, недостоверности облика По, создаваемого воображением писателя: Бодлер вполне понимает, что реальная фигура «американского гения» от него ускользает, более того, прямо признает, что поначалу, заблуждаясь, видел в По «американского денди», праздного прожигателя «элегантной жизни». Во-вторых, здесь впервые, несмотря на оговорки о космополитизме, возникает подозрение о неразрывной связи гения По с «вулканической» природой Америки. Наконец, в-третьих, в этом фрагменте Бодлер прямо говорит, что в его связи с По было нечто призрачное, что следует понимать в том смысле, что французский писатель действительно интериоризировал своего двойника, вогнал образ По в свое воображение, превратив его в своего рода «злокозненного гения», с которым отныне должен был делить как свои творческие начинания, так и отдельные аспекты своего существования: нельзя, наверное, сказать, что он был просто вынужден творить свою жизнь по образу и подобию американского поэта, но следует думать, что окружавшую фигуру По ауру непризнанного гения французский поэт подхватил на лету и превратил в ореол собственного публичного облика.

Не останавливаясь здесь на вопросах генеалогии и текстологии большого этюда 1856 г. «Эдгар По, его жизнь и его произведения», который во многом восходит, напомним, к варианту, опубликованному в 1852 г., заметим, что в сравнении с антиамериканскими филиппиками Барбе д’Оревильи выпады Бодлера против Америки предстают более взвешенными, продуманными, основательными; местами они облекаются в фикциональные формы воображаемого диалога с американским обывателем, местами выливаются в страстные инвективы, когда в них звучат нотки морального и философского ригоризма в духе Б. Паскаля или Ж. де Местра[643]. Для Бодлера Америка является страной технического прогресса, победившей демократии, развитых капиталистических отношений, что вкупе видится ему прямым отрицанием того, что сам он в последние годы все чаще именует «французским духом» или «французским идеалом». Так, в одном из писем из своего добровольного бельгийского изгнания автор «Цветов Зла» восклицал:

Вот она, Бельгия, как будто вошедшая в моду благодаря французской глупости. Настало время сказать правду о Бельгии, равно как и об Америке, еще одном Эльдорадо всякой французской сволочи, – и вернуться к защите истинно французского идеала[644].

Заметим, что в этом ущемленном патриотизме позднего Бодлера говорит не только резкое неприятие двух наций, видевшихся ему воплощением буржуазного самодовольства, но и не менее резкое несогласие с теми тенденциями современной французской жизни, в рамках которых опыт Америки или Бельгии мог рассматриваться как исключительно позитивный, достойный подражания, вошедший в моду.

Гораздо более интересным для нашей темы является эссе «Новые заметки об Эдгаре По», опубликованное в виде предисловия к сборнику «Новые необычайные истории» (1857). Действительно, если в предыдущей большой работе Бодлер выступал преимущественно как биограф американского писателя, притом сознающий, что строит свое жизнеописание на не совсем достоверных источниках, то в этом этюде он сосредотачивался больше на вопросах поэтики и эстетики, представив в своих размышлениях предварительный набросок к тому рассуждению о методе современного искусства, с которым он выступит в «Салоне 1859 г.». Словом, если в первом большом этюде Бодлер мог подозревать, что находится в плену домыслов и измышлений первых американских биографов По (Руфус Гризуолд для него – лгун и клеветник), то в «Новых заметках…» он более независим, свободно выстраивает некую поэтическую концепцию, исходя главным образом из теоретических работ американского писателя. В этом отношении особенно примечательными нам видятся три теоретических положения, которые Бодлер обстоятельно излагает в этом этюде: речь идет, во-первых, о философском размышлении о новом человеке, который, превосходя человека современного, отличается от него острым сознанием зла в себе и других; во-вторых, об эстетическом рассуждении о литературе декаданса; в-третьих, о наброске поэтики новеллы, в котором, осмысляя жанровое новаторство По-рассказчика, Бодлер приходит к некоторым формулам жанра «поэм в прозе», которые примерно в это самое время он разрабатывает в цикле «поэм-ноктюрнов», предварявшем «Сплин Парижа».

Как уже говорилось, непосредственным источником размышления о литературе декаданса могли быть рассуждения Барбе д’Оревильи из отзыва на первый сборник «Необычайных историй». Нигде не называя имени своего тайного оппонента, более того, отвлекая внимание неясными упоминаниями каких-то «академических сфинксов-мудрецов», стоящих на страже «классической Эстетики», Бодлер, с нашей точки зрения, целит именно в моралиста-католика, не приемлющего «жонглерства» «американского гения». Подтверждением этого предположения может служить самоцитата, которой Бодлер заключает свое рассуждение о литературе декаданса, говоря о том, что некий «неосторожный критик» воспользовался его собственным словом «жонглер», чтобы принизить По, хотя для него самого американский писатель велик во всем, вплоть до своих фарсов. Итак, связывая литературное происхождение По с американской культурой, Бодлер писал:

В этом кипении посредственностей, в этом мире, помешавшемся на материальных усовершенствованиях… в этом обществе, жадном на удивления, влюбленном в жизнь, особенно в жизнь, преисполненную возбуждений, явился вдруг человек, который был велик не только метафизической изощренностью, мрачной и восхитительной красотой своих концепций, строгостью анализа, но также и не менее велик как карикатура. – Мне необходимо здесь объясниться; ибо не так давно один неосторожный критик воспользовался, пытаясь очернить По и усомниться в искренности моего восхищения, словом «жонглер», которое я сам применил в отношении к благородному поэту, сочтя его почти похвалой… Автор, который в «Беседе Моноса и Уны» исторгнул из себя потоки презрения к демократии, прогрессу, цивилизации, был тем же самым человеком, который, подыгрывая доверчивости и ротозейству своих ближних, самым энергичным образом утверждал человеческую суверенность и – в то же самое время – как нельзя более изобретательно фабриковал для пущей гордыни современного человека самые льстивые утки. Если посмотреть на него в этом свете, По видится мне илотом, вгоняющим в краску своего господина. Наконец, если выразить мою мысль еще более определенно, По всегда был велик – не только в своих благородных концепциях, но также как фарсер[645].

Как можно убедиться, Бодлер воспринимает По преимущественно в философском плане, прекрасно сознавая при этом, что некоторые уловки писателя диктовались условиями существования, необходимостью писать на потребу дня, для газет, для определенного типа читателя. Можно даже сказать, что Бодлер принимает По безоговорочно – и как поэта-философа, и как журналиста-фарсера, представляющего в своих утках карикатуру на американского обывателя. Тем не менее наибольшую степень интеллектуальной близости с американским автором французский писатель ощущает в той трансцендентной области, где авторская мысль, преодолевая рамки национальной культуры, выходит к самим условиям возможности критического суждения, которые автор «Цветов Зла» сводит к тем началам начал, где человек первым делом убеждается, что им движет зло – как в большом, так и в самом малом. В одном из фрагментов «Новых заметок об Эдгаре По» эта идея выражена в словах, которые как нельзя более отчетливо перекликаются с собственными поэтическими построениями французского поэта:

Но вот что важнее всего: отметим, что этот автор, плод самодовольного века, дитя нации, которая самодовольна так, как никакая другая, ясно увидел и невозмутимо подтвердил природную злобу Человека. Есть в человеке, говорит он, таинственная сила, которую не хочет принимать в расчет современная философия: и, однако же, без этой безымянной силы, без этой первоначальной склонности целая тьма человеческих деяний остается необъясненной и необъяснимой. Эти деяния притягивают к себе исключительно потому, что они дурны, опасны; они обладают привлекательностью пропасти. Эта первобытная, неодолимая сила заключается в естественной Перверсивности, способствующей тому, что человек беспрестанно и одновременно являет собой человекоубийство и самоубийство, убийцу и палача…[646]

Возвращаясь к эстетическому рассуждению по поводу литературы декаданса, необходимо еще раз подчеркнуть: Бодлер не приемлет самой идеи определения литературы через упадок, усматривая в этом термине «нечто фатальное и предустановленное», исключающее активное творческое начало. Разумеется, он никак не может счесть выразителем декаданса ни По, ни самого себя. Точнее говоря, соглашаясь, что новейшая литература действительно восприимчива к определенного рода формальным ухищрениям, поэт всерьез полагает, что американская литература имеет большие шансы на будущее, поскольку начинает с того момента, в котором европейские литературы уже проникаются сознанием своего заката. Другими словами, автор «Цветов Зла» не чужд сознания декаданса, однако делает ставку на молодую, «варварскую» американскую словесность, с тем чтобы активизировать, зажечь новым светом «французский идеал». Светом не столько мрачным, сквозь который смотрел на литературную Америку Барбе д’Оревильи, сколько сумеречным, в котором Бодлер изощренно различал как вечерний, закатный, так и утренний, заревой свет.

В завершение этого этюда выскажем предположение, что свою «главную» Америку французский писатель открыл именно в повествовательной манере По, в поэтике рассказа как литературного жанра. Эта мысль не нова, по меньшей мере для французского литературоведения[647], однако аргументированное доказательство этого «жанрового трансфера» требует основательного нарратологического исследования с соответствующим теоретическим инструментарием, нацеленным на анализ поэтических принципов и По-Этики повествовательных форм. Нас здесь интересовала скорее история громких откликов и глухих перекличек, резких схождений и прямых расхождений писательских точек зрения, словом, «философия литературной обстановки», в которой происходила рецепция По во французской словесности 50 – 60-х гг. XIX столетия. В нашем исследовании важно было не упустить из виду того характерного обстоятельства, что как автор «Рассказов из арабесок и гротесков» приходил к своим жанровым находкам через некую редукцию, или минимизацию, европейских литературных моделей (готический роман, социально-психологический роман, романтическая поэма), сочетая их иногда с пародийным использованием элементов новейшего журналистского расследования или физиологии нравов, так автор «Сплина Парижа» обретал форму «малых поэм в прозе» через еще более последовательный принцип «поэтической экономии», напряженно изыскивая, отталкиваясь от поэтики рассказа По, способы и средства «произведения эффекта» такой поэтической прозой, что была бы «музыкальной без ритма и рифмы, достаточно гибкой и достаточно отрывистой, чтобы соответствовать лирическим движениям души, волнистым колебаниям грезы, скачкам сознания»[648].

Остаются «странные капризы» По, о которых упоминал Достоевский… Полагаю, не будет большой натяжки, если сказать, что в словаре Бодлера смелым и странным капризам вполне американского писателя соответствовало понятие «По-жонглер», это его отстаивал поэт в полемике с Барбе д’Оревильи. Подтверждение тому мы находим в одном отрывке из письма автора «Цветов Зла» к Сент-Бёву от 26 марта 1856 г.:

Первое предисловие, которое вы видели и куда я попытался вложить живейший протест против американизма, можно считать завершенным с биографической точки зрения. – Люди будут делать вид, что держат По исключительно за жонглера, но здесь я буду утрированно настаивать на сверхъестественном характере его поэзии и его рассказов. Он американец лишь постольку, поскольку Жонглер. В остальном же это почти антиамериканское мышление[649].

Для Бодлера истинный гений По в том, что писатель всеми правдами и неправдами противостоит установлениям родного языка и обыкновениям национальной культуры, приобретая скандальную репутацию чужестранца в своем отечестве: в этой устремленности опыт американского писателя как нельзя более близок французскому поэту, который мог казаться его «двойником». Но это не мешает автору «Цветов Зла» ни видеть американскость По, ни ненавидеть Америку как законченное воплощение торгашеского духа капиталистической цивилизации. Для Достоевского «вполне американец» По также является писателем «чрезвычайно странным», в чьих капризах в прозе фантастичность сочетается с «материальностью», то есть искусственной фактографичностью и столь же искусственной рационализацией немыслимого; Бодлер назвал это «жонглерством», сходясь с русским писателем в этом двойственном видении «американского гения». Наоборот, Барбе д’Оревильи не мог принять той доли рационального, на которую последний сделал ставку, пытаясь превзойти эстетику романтизма. При этом именно фантастичность метода американского писателя казалась ему стихией, откуда произрастали ветви истинного искусства. Вместе с тем как писатель глубинной, почвеннической Франции, Барбе д’Оревильи обнаружил в своих статьях о По радикальную враждебность в отношении всего того, что ему виделось самой сущностью Америки: материалистичность и дух счетоведения, живая инициативность и жажда успеха.

Список литературы

Беньямин В. Бодлер / Пер. С. Ромашко. М., 2015.

Бодлер Ш. Избранные письма / Пер. с франц. под ред. и с прим. С.Л. Фокина. СПб., 2011.

Вайнштейн О.Б. Денди: мода, литература, стиль жизни. М., 2005.

Достоевский Ф.М. Собрание сочинений: В 15 т. Ленинград; СПб., 1988 – 1996. Т. 11, 13.

Озеки-Депре И. Казус Бодлера-переводчика // Шарль Бодлер & Вальтер Беньямин: Политика & Эстетика / Под ред. С.Л. Фокина. М., 2015.

Пруст М. Заметки о загадочном мире Гюстава Моро // Пруст М. Против Сент-Бевa. Статьи и эссе. М., 1999.

Соколова Т.В. От романтизма к символизму. Очерки истории французской поэзии. СПб., 2005.

Уракова А.П. Повесть о приключениях Эдгара Аллана По // Культ как феномен литературного процесса: автор, текст, читатель / Отв. ред. М.Ф. Надъярных, А.П. Уракова. М., 2011.

Фокин С.Л. Меланхолия национального гения, или О литературном национализме По, Бодлера, Достоевского // Фокин С.Л.Фигуры Достоевского во французской литературе XX века. СПб., 2013. С. 376 – 379.

Фокин С.Л. Пассажи: Этюды о Бодлере. СПб., 2011.

Фокин С.Л. «Собаки» Шарля Бодлера (предварительные замечания) // XLI Международная филологическая конференция, Санкт-Петербург, 26 – 31 марта 2012 г.: Избранные труды / Отв. ред. А.С. Асиновский, С.И. Богданов. СПб., 2013.

Шаулов С.С. [Предисловие к публикации] «Три рассказа Эдгара Поэ» //Достоевский: Сочинения, письма, документы. Словарь-справочник / Науч. ред. Г.К. Щенников, Б.Н. Тихомиров. СПб., 2008. С. 243 – 244.

Эстетика американского романтизма. М., 1977.

L'Année baudelairienne. 2008 – 2009. № 11 – 12. Reflexions sur le dernier Baudelaire.

Bachinger K. The Multi-Man Genre and Poe’s Byrons. Salzburg, 1987.

Barbey d’Aurevilly J. – A. Lettres à Trebutien. Paris, 1927.

Barbey d’Aurevilly, Baudelaire Ch. Sur Edgar Poe / Ed. M. – C. Natta. Bruxelles, 1990.

Baudelaire Ch. Correspondance I, II / Éd. de C. Pichois. Paris, 1973.

Baudelaire Ch. Œuvres Complètes I, II / Éd. de C. Pichois. Paris, 1976.

Berthier Ph. Une vie «en Byron»: le cas Barbey d’Aurevilly // Romantisme. 1974. № 8. Р. 22 – 35.

Cornille J. – L. Poe-pourri: le sommeil du traducteur // Loxias. 2010. № 28, mis en ligne le 14 mars 2010; http://revel.unice.fr/loxias/index.html?id=5995.

Hölderlin F. Sämtliche Werke / Hrsg. von F. Beißner. 8 Bde. Stuttgart, 1946 – 1985 («Stuttgarter Ausgabe»).

Gallix F. Les traducteurs des histoires d’Edgar Allan Poe // Loxias. 2010. № 28. Poe et la traduction / Sous la direction de Nicole Biagioli et Odile Gannier. http://revel.unice.fr/loxias/index.html?id=5992.

Garrait-Bourrier A. Poe/Baudelaire: de la traduction au portrait littéraire? // Loxias. 2010. № 28. http://revel.unice.fr/loxias/index.html?id=5990.

Lamarche J. – M. Pour un portrait de Jules-Amédée Barbey d’Aurevilly: regards sur l’ensemble de son œuvre, témoignages de la critique, études et documents inédits. Paris, 2000.

Lemonnier L. Edgar Poe et la critique française de 1845 à 1875. Paris, 1928.

Lemonnier L. Les traducteurs d’Edgar Poe en France de 1845 à 1875: Charles Baudelaire. Paris, 1928.

Lettres à Charles Baudelaire // Etudes baudelairiennes / Éd. de C. Pichois. 1973. № 4 – 5.

McGann J. The Poet Edgar Allan Poe: Alien Angel. Cambridge, Mass., 2014.

Pia P. Baudelaire. Paris, 1995.

Pichois C., Avice J. – P. Dictionnaire Baudelaire. Tusson, 2002.

Poe E.A. Contes, essais, poèmes / Éd. C. Richard. Paris, 1989.

Poggenburg R. Charles Baudelaire. Une micro-histoire. Paris, 1987.

Roger Ph. L'ennemi américain. Généalogie de l’antiaméricanisme français. Paris, 2002.

Бодлер и «Бедный Эдди»[650]

Сэнди Пекастэнг

15 июля 1848 г. в журнале «La liberté de penser» был опубликован первый перевод из Эдгара По, выполненный Шарлем Бодлером: «Месмерическое откровение». Во вступлении к переводу Бодлер представил набросок к портрету американского писателя, вполне соответствующий тому образу художника, который отвечал его собственным эстетическим критериям и который он определял, сравнивая По с «романистами, которые идут вперед не иначе, как опираясь на созданный ими метод, восходящий к темпераменту»[651]. Он добавляет: «Некоторые места стали бы гораздо более темными, хотя и иным образом, если бы я захотел парафразировать автора вместо того, чтобы рабски придерживаться буквы. Я предпочел писать на французском тяжеловесном и местами барочном и передать во всей истине философский технос Эдгара По»[652]. В период 1848 – 1865 гг. французский поэт не поменяет своей позиции, постоянно думая о том, чтобы «следовать буквальному тексту»[653]. Действительно, Шарль Асселино свидетельствует:

Когда он публиковал в газете «Moniteur» «Приключения Артура Гордона Пима», третий том переводов (1858), он бегал по тавернам и табльдотам, разыскивая какого-нибудь английского моряка, который мог бы сказать ему точное значение терминов навигации, маневрирования и т. п. Однажды увидев, как он ломает себе голову над какой-то деталью по определению направления, я имел несчастье пошутить над ним по поводу его столь строгого отношения к точности слов.

– А как же, – проговорил он, поднимая голову, – люди, которые читают и следят по карте?

Я все еще чувствую на себе его взгляд, исступленный и презрительный, как бы говорящий: «Выходит, вы не понимаете, что все, что я пишу, должно быть безупречно и я не должен давать повод осудить меня ни литератору, ни критику, ни даже матросу?»[654]

В 1851 г. Бодлер приобретает полное издание сочинений По и в следующем году вновь предпринимает публикацию ряда своих переводов. В 1852-м выходит в свет биографический очерк «Эдгар По, его жизнь и его труды». Затем появились еще две статьи: вторая редакция эссе «Эдгар По, его жизнь и его творения» (1856) и «Новые заметки об Эдгаре По» (1857). В письме к Марии Клемм, опубликованном в 1854 г. в виде вступления к «Воспоминаниям мистера Августа Бедло» («Повести Скалистых гор»), Бодлер вновь выражает свою непогрешимую верность американскому писателю: «Прошли многие годы, а я все так же одержим его фантомом»[655]. Он «сравнивает… того Эдгара По, которого создало вначале [его] воображение, – богатого, счастливого, молодого гениального джентльмена, который обращается порой к литературе среди тысячи других занятий элегантной жизни, – с настоящим Эдгаром – бедным Эдди, которого любила и оберегала [Мария Клемм]»[656]. Вот какого человека хотел он представить Франции.

В критических и биографических исследованиях о По Бодлер осуждает морализм американцев. Но он не опровергает всех обвинений Гризуолда, душеприказчика писателя. Порой он даже усиливает некоторые и без того карикатурные черты облика По.

Поэт выучился пить так, как старательный литератор упражняется в черновых заметках. Он был не в силах воспротивиться желанию вновь обрести те чудные или кошмарные видения, изощренные образы, которые он повстречал в прошлой буре; его настойчиво влекли к себе старые знакомства, и чтобы возобновить их, он ступал на опаснейшую, но наипрямейшую тропу. Часть того, что сегодня приносит нам наслаждение, его и погубила[657].

«Все рассказы Эдгара По некоторым образом биографичны. В творении скрывается человек. Персонажи и происшествия окаймляют и драпируют его воспоминания»[658], – утверждает Бодлер, прибавляя к алкоголизму По пристрастие к опиуму. На «нескончаемые упреки американских биографов» он отвечает яростными нападками на материализм Нового Света:

Американец – существо позитивное, гордое своей индустриальной мощью и немного ревнивое к Старому Свету. На то, чтобы смилостивиться над поэтом, которого чуть не свели с ума боль и одиночество, у него просто нет времени. Американец так горд своим величием, так наивно верит во всемогущество промышленности и настолько убежден, что она в конце концов пожрет Дьявола, что испытывает некоторую жалость ко всем пустым грезам. Для начала, говорит он, оставим наших мертвых. Он охотно прошелся бы по одиноким и свободным душам и растоптал бы их так же беззаботно, как необъятные железнодорожные ветки повалили леса, а корабли-чудовища – обломки корабля, сгоревшего накануне. Он так торопится преуспеть. Время – деньги, вот и все[659].

Оставить наших мертвых, предать забвению «форму и божественную сущность нашей разложившейся любви»[660] – таково величайшее преступление современного промышленного общества, и одной из первых его жертв пал американский писатель.

Бодлер посвящает целую страницу социальным страданиям По:

Я говорю это, не испытывая стыда, поскольку чувствую, что это идет из глубокого чувства сострадания и нежности: Эдгар По, пьяница, несчастный, гонимый, изгой, нравится мне больше, нежели будь он спокойным и добродетельным, наподобие Гёте или Вальтера Скотта. Про него и определенный класс людей я охотно сказал бы, как закон Божий говорит о нашем Боге: «Он много страдал за нас»[661].

В «Мадонне» Бодлер «дополняет роль Мари ролью девы Марии»[662], вонзая «семь ножей», «хорошо отточенных», «в трепещущее Сердце» любимого существа, – это аллегорическая метафора «самой глубокой любви»[663]. Изучая жизнь По, он дополняет роль творца-мученика, истязая «бедного Эдди», превращая отдельные алкогольные срывы в жизни По в дикое, разрушительное и… созидательное пьянство, своего рода «мнемонический инструмент, энергичный и смертоносный метод работы, соответствующий страстной натуре»[664] писателя. В самом деле, Бодлер пишет: «Он пил не как гурман, но как варвар, с совершенно американскими манерами и американской экономией времени, как будто выполняя убийственную задачу – как будто в нем действительно было что убивать, a worm that would not die» («червь, которому не дано умереть»)[665]. Таким образом, Бодлер мучает и одновременно наслаждается мучениями образа По, он садирует писателя, которого к тому же копирует по модели самоистязания. В этой перспективе алкоголизм По предстает противоречивой привычкой – как действие инстинктивное и просчитанное, цель которого – бесчестье: социальная смерть и неизлечимое разложение тела. «Он убегал в темницу опьянения, видя в ней предуготовление к могиле»[666].

Впрочем, рассказывают, что однажды, собираясь снова жениться (о бракосочетании было объявлено, и когда его стали поздравлять с созданием союза, обещающего ему наилучшие условия для счастья и благосостояния, По сказал: «Возможно, вы видели объявления, но запомните хорошенько: я не женюсь»), он, ужасно пьяный, пришел скандалить среди окружения той, что должна была стать его женой, прибегнув таким образом к своему пороку, чтобы не нарушить клятву, данную несчастной покойнице, чей образ был все еще жив в его памяти и которую он так дивно воспел в «Аннабель Ли». Итак, я вижу, что во многих случаях присутствует тот бесконечно драгоценный факт, что в пьянстве его был умысел: это можно считать установленным[667].

Возведение По в мученики предвосхищает отождествление палача и жертвы с очевидными последствиями: По, мученик во плоти, великая жертва нового времени, становится альтер эго французского поэта, приобретая вместе с тем черты садической фигуры. По нападает на коллективное тело Соединенных Штатов в точности так, как Бодлер нападает на женское тело. Но Бодлер усиливает социальное изгнанничество американского писателя, прибегая к нападкам на американское государство. Он бьет по больным местам, вскрывает раны. Очевидно, что он совершает насилие над фантомом американского гения. Истязание образа По неотъемлемо от садизма Бодлера.

Расковыривать болячки, натягивая нить рассказа – приписывая автору характер и несчастья его персонажей, – бередить раны, разрывать швы значит проделывать отверстие. По поводу последних строф одной из пьес «Цветов Зла», запрещенной цензурой в 1857 г., «Той, что слишком весела», французский поэт Мишель Деги замечает:

«Той, что слишком весела» (V, Pièces condamnées) (или желание, остающееся желанием) «И сделать в твоем пораженном чреве / широкую и глубокую рану /… / и с головокружительной нежностью / через эти новые губы, / более яркие и более прекрасные, / влить в тебя мой яд, сестра моя /».

Аполог – в данном случае эротический, «садический фантазм», что безошибочно отметили судьи Бодлера, – является к тому же поэтической притчей о поэзии. Само сказание поэмы представляет собой метафору поэтического желания: речь идет о том, чтобы проделать новое отверстие (ухо) у другого, чтобы тот воспринял наконец новую поэзию, чтобы он услышал как поэзию непрерывное желание поэзии.

Это желание говорит здесь на языке сексуального желания, но оно не является «последним словом». Здесь имеет место циркуляция метафоры[668].

Заметки Деги позволяют поднять завесу тайны над целым рядом свернутых метафор, сконцентрированных в одной: речь идет о метафоре «новых губ», «более ярких» и «более прекрасных». Действительно, здесь необходимо уловить эту комбинаторику аллюзий и ассоциаций, которые подпитывают друг друга и сообща насыщают глубоким смыслом «садический фантазм», неразрывно связанный с желанием поэтическим. Слово «губы» позволяет соотнести рану одновременно со ртом и с женским половым органом. Но оно обозначает также, подчеркивает Мишель Деги, дополнительное отверстие (ухо). Из чего следует, что рот сам по себе и половые органы частично десемантизируются. В окончательном варианте поэмы Бодлер меняет слово «кровь» на «яд» и таким образом усиливает метафорическую направленность слова «губы». Ведь слово «яд» не лишает концовку текста выраженной в ней идеи заражения, содержавшейся в первоначальном понятии – «кровь»[669]. Впрочем, сам Бодлер обозначил эту идею в одном примечании к «Обломкам» «Цветов Зла»:

Судьи посчитали, что обнаружили одновременно и кровожадный, и непристойный смысл в последних двух строфах. Глубокомыслие Сборника исключало подобные шутки. Но очевидно, что слово «яд» в значении «сплин» или «меланхолия» было для криминалистов слишком простой идеей.

Пусть же эта сифилитическая трактовка останется на совести судей[670].

Так или иначе, но рукописный вариант поэмы подтверждает намерение поэта привнести идею «кровожадного смысла». Что касается непристойности последних строф, то стремление отрицать ее – вопреки мнению судей, вопреки очевидности – не может не вызвать улыбку. Говоря на «языке сексуального желания», Бодлер связывает поэтическое желание с желанием другого существа. Он говорит о разделе, обмене желаний.

В первых четырех строфах (стихи 1 – 16) стихотворение воспевает ту, «кто слишком весела», Мари, которой оно посвящено, для чего поэт прибегает к ряду сравнений: «как вид прекрасный», «как свежий ветер ясным днем», «как свет», «светло цветущая мечта», – которые приводят к аналогии во второй части пьесы (стихи 17 – 24) между «высокомерием Природы» и красотою женщины:

Твоя краса с ее огнем,

Как вид прекрасный, взор ласкает;

Смех на лице твоем играет,

Как свежий ветер ясным днем.

Тебя увидевши, прохожий

Вдруг соблазнен, в миг ярких встреч,

Здоровьем рук твоих и плеч

С их ослепительною кожей.

Сияют радугой цвета

Нарядов, на тебе надетых;

В ответ рождается в поэтах

Светло цветущая мечта.

Убор безумных одеяний –

Твоей эмблема пестроты,

Безумная, внушаешь ты

И ненависть и обожанье.

Бывали дни – среди садов,

Где я влачил свое бессилье,

По мне насмешливо скользили

Лучи с небесных берегов;

И блеск земли в начале года

Был так обиден, что в сердцах

Я мстить пытался на цветах

Высокомерию природы[671].

В строфах 5 и 6 изотопические вариации темы растительности, а также повтор лексических и семических элементов предыдущих стихов звучат отголоском сравнений из первой части: «прекрасный сад» отсылает к «прекрасному виду», «солнце» – к «ослепительною» и «сияют». В конце стиха 23 слово «цветок» повторяет концовку третьей строфы. Оно обозначает элемент и напомненный, и напоминающий. Это слово представляет собой предмет воспоминания, последний вводится именем, которое оно напоминает и которое к тому же является приглашением к воспоминанию. Текст предполагает переход от общего к частному и от множественного числа к единственному: «цветы» / «цветок». При этом подразумевается также сокращение пространства: «вид» / «сад», равно как и сокращение временного промежутка, обозначенного в начале второй части использованием архаизма «quelquefois», который употребляется в значении XV–XVI веков: «однажды», «как-то раз»[672]. Сценографическая концентрация поэмы – состоящая в том, что в строфах 5 и 6 продолжается аналогия между женщиной и «видом», чего поэт добивается через детальные описания и сюжетный элемент («бывали дни», «сад», «цветок»), – направлена на то, чтобы продолжить генерализации из первой части: в результате исподволь проводится сравнение между той, «кто слишком весела» и кому посвящена поэма, и растением, которому поэтический субъект «отомстил» за «высокомерие Природы»; через это сравнение обеспечивается переход к третьей, и последней, части текста.

Так, в час ночной, хотел бы я,

Покорный страсти сердцем пленным,

К твоим красотам вожделенным

Скользнуть бесшумно, как змея,

И тело наказать младое,

Грудь синяками всю покрыть,

А в лоно острый нож вонзить,

Чтоб кровь из раны шла рекою,

И в упоеньи до утра

Я мог, сквозь губы те немые,

Нежней и ярче, чем другие,

В тебя свой яд вливать, сестра![673]

В последних строфах фантазм агрессии направлен на экспликацию равенства, установленного в стихах 21 – 24. Та, которой посвящена поэма, сравнивается с цветком из сада, причем не только из-за связи, утвержденной в силу эстетических критериев. И цветок, и женщина производят один и тот же эффект: они будто «солнце», «весна и зелень», метонимия Природы, чья красота, изобилующая цветами и светом, оскорбляет поэта-меланхолика, жертву «прожорливой Иронии»[674]. Аналогия предполагает соотношение неких пропорций. Однако и Природа, и Женщина грешат избыточностью, чрезмерностью: они испускают слишком яркое сияние жизни. Все уже сказано в названии: женщина «слишком весела». Тем не менее речь не об идоле, сотрясаемом «оскорбительным смехом»[675]. Перед нами скорее «прекрасная любопытница» из «Semper Eadem» (1860): «со ртом ребяческим, смешливым», «всегда в восторгах новых», чья «радость» «для всех сияет»[676]. Важно, что вышеупомянутая чрезмерность является результатом некоей недостаточности, нехватки. Природе, пресыщенной зеленым цветом, женщине, сияющей веселой красотой, недостает недостаточности, нехватки, лакуны, пустоты, которую следует оставить абсолютно нетронутой. В завуалированном виде в тексте проводится сравнение между «высокомерием Природы» и красотою женщины, которое построено на общем месте: выражение – типично французское – «высокомерная красота» указывает на то, чего поэт не произносит прямо и что тем не менее повторяется благодаря многозначности прилагательного. Та, которой посвящена поэма, обладает высшей, стало быть «высокомерной», красотой. Красота эта щедрая: она нисколько не холодна, нисколько не надменна. Она сияет, лучится, утоляет «мимолетную печаль». Но в то же время она оскорбляет того, кто смотрит на нее, ею любуется, ибо для него «жизнь – это зло», «совсем простая и не загадочная боль»[677]. Излишек веселья женщины, избыток радости, которым она делится прикосновением плеча, является для него обременительным даром, более того, это такой подарок, который счастливая дарительница сопровождает заведомым отказом от ответного дара. Так как женщина – нетрудно догадаться – не принимает взамен избыток грусти от мужчины, павшего жертвой сплина.

Деги подчеркивает, что открытая рана является субститутом женского уха (подразумевается: ухо, которое не слышит, можно сказать, заткнутое ухо, закрытое, как сомкнуты веки того, кто отказывается видеть). Так, он возвращается к слову «яд», которое, с его точки зрения, лучше, чем слово «кровь», соотносится с образом губ, вызывая в сознании метафору, ставшую общим местом, – «ядовитые слова».

Идее продолжения человеческого рода Бодлер противопоставляет пыл бесконечно продолжающегося желания. Он отвергает мысль о размножении, исключает «гнусности плодородия»[678]. Но в поэме говорится не только о том, что для этого нужно проделать отверстие, но и том, как именно нужно это сделать. Надо «нанести… рану». Надо, чтобы заговорило страдание, чтобы зазвучал голос другого. Надо, чтобы поэзия заговорила на языке зла, на языке нечленораздельном, развязанном, который предуготовляет, высвобождая голос, «новое» слово, гораздо «более яркое и нежное». Хоть он и неочевиден на первый взгляд, садизм Бодлера по отношению к По движим также поэтическим желанием поэзии. Чем сильнее он истязает «фантом» По, «бедного Эдди», тем дальше уносит его голос американского писателя.

«Надо, то есть я хочу, чтобы Эдгар По, которого ни во что не ставят в Америке, стал великим человеком для Франции»[679], – пишет Бодлер Сент-Бёву в 1856-м, в год публикации «Необычайных историй». Таковы посмертные репарации, обещанные «истинному Эдгару». В глазах всего мира По в конечном итоге станет столь же велик, как велики были его страдания поэта-мученика. Он станет чем-то большим, нежели просто человек, и заживет жизнью, превосходящей его собственную. Он воплотит в себе великую Рану, «рану широкую и глубокую» всех великих раненых поэтов и простых смертных.

Знаменитый писатель нашего времени написал книгу, показывая, что поэт не может найти себе места ни в демократическом обществе, ни в аристократическом, ни в республике, ни при абсолютной или конституционной монархии. И разве кто смог бы возразить ему надлежащим образом? Сегодня я несу новую легенду в поддержку его тезиса, я вписываю нового святого в мартиролог: я написал историю одного из этих блистательных горемык, историю слишком богатую поэзией и страстью: после стольких пришедших он пришел в этот низменный мир, чтобы пройти жестокое обучение гения среди низких душ[680].

Переводы, а также критические и биографические исследования Бодлера подарили призрачный приют По, оказавшемуся среди горемык европейской истории литературы: Бальзака, Гельдерлина, Гофмана и т. д. «В Париже, в Германии он мог бы найти друзей, которые легко поняли бы его и утешили, в Америке же ему приходилось вырывать зубами свой кусок хлеба»[681]. Бодлер становится утопическим гостеприимцем американского поэта, «освистанного изгоя на родной почве»[682]. Он воздает честь американскому гению, «который, как все эти Гофманы, Жан Поли, Бальзаки, не столько из своей страны, сколько космополиты»[683]. В конечном итоге По – это фантом фантомов: фантом «душ, обещанных алтарю, священных, так сказать, которые должны идти к смерти и славе через постоянное жертвование самих себя»[684].

Впрочем, по мнению Ж. – П. Сартра, постоянная, стойкая одержимость Бодлера образом По связана со смертью писателя.

При жизни создатель «Эврики» был лишь расплывчатой плотью, наподобие его собственной: как можно прислонить друг к другу две бесцельные жизни, лишенные всякого оправдания? После смерти же, напротив, фигура автора обретает завершенность, она уточняется, звания поэта и мученика применяются к нему совершенно естественно, существование становится судьбой, несчастья – результатом предопределения. Именно так приобретают все свое значение сходства между поэтами: они превращают По в образ прошлого самого Бодлера, он становится своего рода Иоанном Крестителем для этого про́клятого Христа. Бодлер склоняется над дальними далями По, над этой далекой и ненавистной Америкой и внезапно видит собственное отражение в мутных водах прошлого. Вот что он такое. Его существование вдруг освящено, увековечено. Отличаясь в этом от Флобера, он нисколько не нуждается в верной коллегии художников (хотя поэма «Маяки» является как бы переписью тех, с кем он разделяет духовное сообщество). Доведенный до крайности индивидуалист, здесь он еще делает выбор; и, будучи избранным, становится представителем всего избранного сословия, элиты. Отношения Бодлера и По причастны причастию всех Святых: чтобы убедиться в этом, достаточно прочесть известную молитву из «Фейерверков»: «Каждое утро возносить молитву Богу, источнику всякой силы и всякой справедливости, своему отцу, Мариэтте и По, как заступникам» (курсив Бодлера. – Прим. ред.). Это означает, что в экзальтированной душе Бодлера светское сообщество художников приобрело глубоко религиозное значение и стало своего рода церковью[685].

Бодлер говорит о живых так, как – мы полагаем – он говорил бы о мертвых, обращаясь к самой отдаленной части другого. Он говорит с другим без слов, говорит с другим, который не отвечает. «Поэзия Бодлера, – отмечает Д.Э. Джексон, – это, грубо говоря, поэзия беседы»:

Бодлер говорит, он делает из своей поэмы театр слова, которое чаще всего обращено к четко обозначенному получателю. Таким образом, устный характер становится не относительной чертой его поэзии, а естественным регистром поэтического высказывания. В отличие от грезы Малларме о письме, одиноко отражающемся в ночном и скорбном пространстве пустой комнаты, поэзия «Цветов Зла» непрерывно воплощается в голосе, с которым в конце концов сливается воедино[686].

И все же мысль Бодлера «движется от образа к образу», как отмечает Жан Старобинский:

Все «Я думаю о» в поэме [ «Лебедь»] обращены к несчастным созданиям, которые сами задумчивы и замучены скорбью по другим существам и другим местам.

Первостепенным является предлог «к», передающий ментальную интенцию. На это нам указывает также посвящение «Виктору Гюго», находящемуся тогда в изгнании. Так же важны предлоги направления, встречающиеся по всей поэме….Я настаиваю на этом: движение мысли не останавливается на придании аллегорического смысла видимым образам. Оно направлено в основном к созданиям, чтобы объединить их в незамкнутый, открытый союз «изгнанников». То есть это не просто перечисление равнозначных фигур: образцовые фигуры могут сколько угодно противопоставляться, все равно каждая из них является так, как если бы она была открыта новым порывом сострадания:

Андромаха, я думаю о Вас!1

Я думаю о лебеде своем огромном…34

Я думаю о негритянке, исхудавшей и чахоточной…41

Я думаю о моряках, на острове забытых^51

О пленниках, о побежденных!..о многих прочих!..52

Подвешенность концовки может толковаться как перелом, тогда вся поэма предстает аналогией разрушенным античным колоннам, которые, будучи классической аллегорией Меланхолии, оказываются своего рода декорацией, в которой находится задумчивый персонаж. Но эта же подвешенность может быть понята и как знак движения сострадания, которое только ширится, не зная ни границ, ни сдержанности. Как только несомая истинным милосердием мысль направляется в сторону другого страждущего, сразу же обнаруживаются «и многие прочие»[687].

Но возможно ли вообще писать, не обращаясь к кому-то другому? Возможно ли говорить, не разговаривая с кем-то другим? Порыв сочувствия Бодлера следует прежде всего за движением самого слова: Деррида подчеркивал, что слово не может существовать, быть сформулированным, произнесенным вслух без того, чтобы уже быть к кому-то обращенным; прежде всего оно следует за другим, за собеседником, за неким фантомом. Так, «фантом» По открывает слово Бодлера грядущей поэзии. «Будь моя воля, – говорит Бодлер, – я писал бы лишь для мертвых»[688].

Перевод с французского Алены Честной

под редакцией Сергея Фокина

Список литературы

По Э.А. Полное собрание рассказов / Изд. подгот. А.А. Елистратова и А.Н. Николюкин. М., 1970.

Asselineau Ch. Baudelaire, sa Vie et son Œuvre. Paris, 1869.

Baudelaire Ch. Correspondance I (janvier 1832 – février 1860) / Texte établi, présenté et annoté par C. Pichois avec la collaboration de J. Ziegler. Paris, 1993.

Baudelaire Ch. Œuvres complètes (ОC). I–II / Texte établi, présenté et annoté par C. Pichois. Paris, 2001.

Deguy M. Le Corps de Jeanne (Remarques sur le corps poétique des «Fleurs du Mal») // Poétique. Revue de théorie et d’analyse littéraire. 1970. № 3.

Jackson J.E. Baudelaire sans fin. Essai sur «Les Fleurs du Mal». Paris, 2005.

Poe E. Œuvres en prose / Trad. par Ch. Baudelaire. Texte établi et annoté par Y. Le Dantec. Paris, 1991.

Rey A. Dictionnaire historique de la langue française. T. III. Paris, 1999.

Sartre J. – P. Baudelaire. Paris, 2006.

Starobinski J. La mélancolie au miroir. Trois lectures de Baudelaire. Paris, 1989.

Невозможность выбора: Бодлер между «безупречным» Готье и По – избранником «Про́клятой судьбы»

Татьяна Соколова

С Теофилем Готье и с По, столь непохожими друг на друга, Бодлер познакомился в середине 1840-х гг. почти одновременно: с Готье – лично, когда принес мэтру свои стихи, а с американским писателем – через его рассказы. Эдгара По, совсем еще почти неизвестного во Франции, Бодлер «открыл» для себя случайно, но сразу же остро заинтересовался им – и как автором, и как личностью, резко контрастирующей на фоне окружающей его жизни. Два самых развернутых очерка о жизни и творчестве Э. По (1852 и 1856) Бодлер начинает под знаком идеи таланта или даже гения, обреченного обществом на участь парии, и одна из таких «судеб аналогичных, воистину про́клятых» («des destinées analogues, de vraies damnations»[689]) – судьба По. Более того, он узнает в американском писателе самого себя и говорит об этом в 1865 г., представляя французским читателям свой перевод «Эврики»[690].

В годы своего литературного дебюта 1840-х гг. Бодлер склоняется перед авторитетом Готье и очень дорожит знакомством с мэтром, а затем и дружеским общением с ним. «Цветы Зла» выходят с посвящением: «Безупречному поэту, всесильному чародею французской литературы, моему дорогому и уважаемому учителю и другу Теофилю Готье в знак полного преклонения…» («Au poète impeccable, au parfait magicien ès lettres françaises, à mon très cher et très vénéré maitre et ami Thèophile Gautier…»)[691]. В сонете «Красота» (из цикла «Сплин и идеал») Бодлером воплощен эстетический идеал в духе Готье: совершенство зримых форм и пластической выразительности, свободной от спонтанных эмоций:

Je trônе dans l’azur comme un sphinx incompris;

J’unis un coeur de neige à la blancheur des cygnes;

Je hais le mouvement qui déplace les lignes,

Et jamais je ne pleure et jamais je ne ris[692].

Я лебедя белей и холоднее льда.

Я непостижный сфинкс, и трон мой в тверди синей.

Я враг движения, смещенья форм и линий,

И знай, я не смеюсь, не плачу никогда.

(Перевод В. Левика)

Если бы это стихотворение было последним поэтическим словом Бодлера, автор предстал бы перед читателем как законченный адепт «непогрешимого» мэтра. Однако сонет датируется 1844 г. (или предположительно даже 1842-м), и очень скоро, в 1845 г., Бодлер напишет свое знаменитое стихотворение «Люблю тот век нагой…» («J’aime le souvenir de ces époques nues…») о современной «красоте, что древним неизвестна», и здесь выражено его собственное поэтическое кредо, уводящее от Готье.

Nous avons, il est vrai, nations corrompues,

Aux peuples anciens des beautés inconnues:

Des visages rongés par les chancres du coeur;

Et comme qui dirait des beautés de langueur…[693]

(«J’aime le souvenir de ces époques nues…»)

Но, впрочем, в племени, уродливом телесно,

Есть красота у нас, что древним неизвестна,

Есть лица, что хранят сердечных язв печать, –

Я красотой тоски готов ее назвать.

(«Люблю тот век нагой…» Перевод В. Левика)

Да и в самом Готье Бодлер пытается теперь обнаружить нечто большее, чем видел прежде, – чтобы иметь возможность продолжать поклоняться ему. Более того, в абсолютизации античной эстетики он ощущает некоторую ограниченность, такую же губительную для искусства, как и тирания рационального начала. Поэтому его статья «Школа язычников» (1852) полна сарказма по поводу «необузданного», «маниакального» пристрастия к одной только зримой форме. В искусстве новых «язычников» – «пластическом», как определяет его Бодлер, – разыгрывается своего рода маскарад, то есть легковерное следование моде. В искусстве эта мода ведет к подмене Красоты – красивостью внешней, «материальной» и вульгарной (в статье иронически представлен эпизод: кассирша с ипподрома облачается в костюм Юноны). Мир в «пластическом» искусстве видится ему явленным лишь в его физической форме, тогда как движущие жизнью тайные пружины остаются скрытыми. «Пластика – от этого ужасного слова у меня мороз по коже…»[694] – заявляет он.

Самостоятельность Бодлера, при заявленном им почитании Готье, неоспорима. Вместе с тем он неизменно разделяет антиморализаторский пафос Готье и полностью сочувствует его язвительным высказываниям о «полезном» искусстве. В статье о Готье он полемизирует со «знаменитой доктриной» (В. Кузена) о неразрывности Красоты, Истины и Добра: это «заразительное безумие», «темная пелена, что заволокла солнечное сияние эстетики»[695]. Истина – сфера разума, нравственное чувство учит долгу, тогда как искусство – царство вкуса, и оно не имеет иной цели, кроме себя самого. Признавая, что все связано между собой незримыми нитями, Бодлер апеллирует к Аристотелю:

Аристотель без колебаний включил в число добродетелей кое-какие стороны, относящиеся к сфере вкуса….Человека, наделенного вкусом, в картине порока более всего отвращает уродство, нарушение пропорции. Порок посягает на справедливость и на истину, возмущает разум и совесть, но особенно ранит иные поэтические души как оскорбление гармонии, как диссонанс, и я не думаю, что было бы недозволительно рассматривать всякое нарушение нравственности, идеальной нравственности, как разновидность преступления против всемирного ритма и просодии[696].

Более того, он считает, что именно присущий человеку «бессмертный инстинкт красоты позволяет нам рассматривать землю… как отображение, как соответствие неба». Небо же – знак некоего абсолютного идеала для человека, обреченного «томиться вдали от совершенства, но уже теперь, на земле жаждущего рая, что был явлен ему в откровении». Рай, по Бодлеру, – это совершенство, гармония, и к такому умозаключению он приходит, отталкиваясь от идеи Аристотеля о вкусе как об одном из проявлений добродетели. Он не исключает нравственность из сферы творчества, но принимает ее только как элемент гармонии, оставляя главенствующую роль Красоте как высшему принципу мироустройства.

Идея самоценности литературы, которая должна быть свободной от полезности и морализирования, импонирует ему и в произведениях По, тем более что здесь эта идея «облачена» не в античные, как у Готье, «одежды», а в современные. Со все большим вниманием вчитываясь в написанное американским автором, Бодлер находит у него поразительные созвучия с собственными идеями и эстетическими пристрастиями. В очерке «Эдгар По, его жизнь и его труды» (1852) о таких созвучиях говорится немало, многое из этого повторяется и в очерке 1856 г., и в «Новых заметках об Эдгаре По», которыми Бодлер предваряет свои переводы рассказов По («Nouvelles histoires extraordinaires», 1857): о самоценности искусства; о «неземной», «странной музыке» поэзии По; о его повергающей в ужас манере живописать гротескное и страшное, а также случаях «исключительных с точки зрения нравственности»; об умении «анализировать неосязаемое, взвешивать невесомое», а также о стремлении уловить в человеческих побуждениях и «дыхание запредельного», и смутную тревогу от ощущения своего одиночества в природе и в городской толпе.

Любопытно отметить и то, что второму из этих очерков предпосланы три эпиграфа: два из них – это переведенные Бодлером стихи По (в том числе из «Ворона»), а третий эпиграф – строки о зловещей судьбе из стихотворения Готье «Ténèbres»:

Sur son trône d’airain, le Destin qui s’en raille,

Enbibe leur éponge avec du fiel amer,

Et la Nécessité les tord dans sa tenaille[697].

Общий в этих цитатах мотив неодолимости злой судьбы важен для Бодлера как некий знак сближения между По и Готье или баланса между «чашами весов»: на одной из них – явное восхищение По, в котором он нашел единомышленника, тогда как на другой – верность «безупречному учителю и другу». Посвящение «Цветов Зла» Теофилю Готье должно пополнить чашу «учителя и друга». В то же время самого Готье посредством параллельного с По цитирования Бодлер переключает из «парнасского» регистра невозмутимой, чистой Красоты в регистр «про́клятой судьбы» поэта-парии, тем самым усиливая акцент в сторону По (стихотворение «Ténèbres» упоминалось уже в первом из эссе о По).

«Новые необычайные истории» По в переводе Бодлера (1857, как и «Цветы Зла») открываются рассказом «Демон перверсии» («The Imp of the Perverse», 1845; у Бодлера – «Le Démon de la perversité»; канонический русский перевод «Бес противоречия»; о радикальных разночтениях в русском и французском переводах ключевого текста По см. Введение), а непосредственно за ним следует «Черный кот». Оба рассказа связаны общей идеей, которая обозначена как «демон перверсии» и привлекает самое острое внимание Бодлера.

История, рассказанная в «Демоне перверсии», вводится авторскими рассуждениями об одной курьезной особенности человеческой природы – склонности к поступкам вопреки разумному и должному, которую По называет perverse – перверсией. Хотя эта склонность относится к числу prima mobillia, то есть изначальных, врожденных свойств человеческой природы, ее упустили из виду и философы, и моралисты, и авторы новейших теорий, как, например, френология, – в силу ограниченности метода мышления по принципу абстрактной априорной индукции или «по чистой гордыне разума», сетует По. Аналогичные рассуждения повторяются и в «Черном коте», а Бодлер цитирует большой отрывок из них в первом из своих эссе о По (1852). Здесь «perversité» в тексте Бодлера переводится М. Квятковской как «потребность перечить»[698]. Но русские слова «потребность перечить», «противоречие» (в переводе В. Рогова), «извращенность» (у К. Бальмонта), «порочность» у других, взятые по отдельности и даже все вместе, не передают того значительно более широкого смысла, который присутствует в английском «perverse» и который Бодлер значительно усиливает, выбрав для перевода «perversité».

И По, и Бодлер многократно сопровождают слово «перверсия» рассуждениями, исключающими его узкое, однозначное понимание. У них обоих речь идет о некоем отклонении от того, что считается нормой, о неприятии всего более или менее жестко установленного, узаконенного, общепринятого. Перверсия – это род аномалии, закономерной в силу своей естественности, а дух современного мира (modernité, по Бодлеру) проявляется в учащении свидетельств такой аномалии. Странные персонажи По, как они видятся Бодлеру, – это не «чистый» вымысел, не плод прихотливой фантазии, а феномен современности. Позднее, в искусстве и литературе fin de siècle этот феномен кристаллизуется в виде «комплекса перверсии» или «мифологемы перверсии», как пишут исследователи французской литературы декаданса[699]. Здесь термин «perversité» используется во всей полноте смысла этого слова.

Ярким и многоплановым воплощением такого рода перверсии стал герой романа Ж.К. Гюисманса «Наоборот» (1884). В этом ключе понимает себя и сам Жан Дезэссент. Более того, он усматривает в литературном психологизме определенную тенденцию к усложнению, дающему возможность эстетически воплотить феномен «души в руинах», то есть утратившего цельность изломанного сознания. При этом для него особенно важно, что Бодлер стал едва ли не первым, кто уловил это явление и запечатлел его в поэзии. До Бодлера, рассуждает Дезэссент, «литература остановилась на понимании добра и зла, данном церковью, – на простом исследовании, на наблюдении ботаника за самым обычным цветком, который распускается в самых обычных условиях. Бодлер пошел намного дальше. Он спустился в бездну бездонного рудника, проник в штольни, брошенные или неведомые, достиг тех пределов души, где кроются чудовищные цветы ума»[700]. Эту же особенность аналитического проникновения в головокружительные глубины внутреннего мира человека поставил в заслугу Бодлеру и Поль Бурже, обозначив ее как отправную точку нового психологизма (в эссе о Бодлере 1881 г., включенном позднее в «Очерки современной психологии»).

Для Дезэссента Бодлер – не просто один из кумиров, но «литературный наставник», чьи произведения определяют его мысли и чувства, вкус и отношение к жизни. Именно поэтому кабинет Дезэссента украшают три стихотворения Бодлера («Смерть любовников» – «La Mort des amants», «Враг» – «L’Ennemi» и «Any where out of the world») в трехчастной церковной ризе под стеклом; герой заказывает для себя издание поэзии Бодлера в единственном роскошном экземпляре и с трепетом читает эту чудо-книгу. Роман Гюисманса полон реминисценций из Бодлера и писателей, особенно ценимых Бодлером: Де Квинси, Ж. Барбе д’Оревильи и По, «его влекут произведения странные, в духе той странности, которой добивался Эдгар По» (с. 117); читая его, он получал неизменное наслаждение, а в особенности его привлекает «Демон перверсии», хотя Дезэссент воспринимает этот рассказ в узком аспекте – как «изучение летаргии человеческой воли» и «пораженного болезнью ума» (с. 124), то есть видит в персонажах По и в самом авторе некую аналогию своему собственному неврозу. В высшей степени ему импонирует внимание и Бодлера, и По к психологизму страдания и болезненных состояний человека. В действительности же оба писателя, многократно возвращаясь к идее перверсии, понимают ее шире, чем персонаж Гюисманса: они имеют в виду не только «аномальное» поведение отдельного индивида, странности «чудака» или патологические проявления больного сознания, но и нечто присущее человеческой природе вообще и связанное с неодолимыми злыми побуждениями, от которых часто страдает и тот, кто следует этим побуждениям. Бодлер задерживает внимание на различии двух этих аспектов (всеобщее и патологическое) уже в эссе 1852 г.: историю, рассказанную в «Беренике» По, он прочитывает как проявление душевной болезни, тогда как другие рассказы толкует иначе – от гротеска и буффонады до «неудержимой тяги к бесконечному» («Низвержение в Мальстрем»), включая и увлеченность магнетизмом («Месмерическое откровение»), и вкус к ужасному, и «чистую фантастику», и демонстрацию возможностей индуктивного анализа («Убийства на улице Морг»). Давая в «Беседе Моноса и Уны» некую ретроспекцию пути человечества, кичащегося прогрессом и неуклонно деградирующего, последним из людских заблуждений, ошибок, безумств и ложных идей По называет и «перверсию вкуса», нанесшую непоправимый ущерб чувству прекрасного (в переводе Бодлера: «…en pervertissant notre gout… nous avions follement parachevé notre propre destruction»)[701].

Итак, фигуральное выражение «the imp of the perverse» несет многоплановый смысл: в нем соединяются и противоречивость поступков, и недобрые побуждения человека, и преступление, и страдания преступника от зла, причиненного другому и самому себе. В фокусе всего этого проявляется некое изначальное свойство человека, которое противоречит тому, как должен, согласно общепринятым представлениям, поступать добрый и разумный homo sapiens: оба писателя называют это перверсией. В рассказе «Черный кот» аналогичные проявления индивида осложняются еще и мотивом болезненной психики, но и здесь акцент остается на идее отклонения от должного, доброго и разумного, а потому установленного людьми в качестве морального постулата, который оказывается в некоем противоречии с природой человека. Бодлер ставит в заслугу По смелость, с которой он говорит об этом:

…Писатель, плод самодовольного века, дитя народа, самодовольного как ни один народ в мире, ясно увидел и бесстрастно подтвердил, что человек зол по природе своей. Согласно Эдгару По, в человеке есть таинственная сила, которую современная философия не желает принимать в расчет; и все же, без этой неназванной силы, без этой изначальной склонности многие человеческие поступки так и останутся необъясненными – необъяснимыми. Эти поступки соблазняют именно потому, что они дурны, гибельны; в них – влечение к бездне. Эта первобытная, неодолимая сила – природная Порочность (у Бодлера – la Perversité naturelle. – Т.С.), это по ее вине человек пестует в себе одновременно убийство и самоубийство, душегуба и палача…[702]

Как и По, Бодлер считает, что в странных, порой даже опасных и кажущихся необъяснимыми поступках, которые могут привести к преступлению, проявляется изначально присущий природе человека и потому непреоборимый внутренний импульс.

Как правило, в суждениях интерпретаторов Бодлера зло выступает как некий абсолют человеческой природы в противоположность идее (традиционно приписываемой Руссо) врожденной доброты. Может показаться, что и сам Бодлер подтверждает эту репутацию антагониста Руссо: «Что такое человек, добрый от природы? Где такого видели?» На этот вопрос Бодлер тут же и отвечает: «Если бы существовал человек, добрый от природы, он был бы монстром, я бы сказал Богом» («Qu’est-ce que c’est que l’homme naturellement bon? Où l’a-t-on connu? L’homme naturellement bon serait un monstre, je veux dire un Dieu»)[703]. Неопределенным артиклем, которым вводится слово Бог (un Dieu), в это высказывание привносится важный нюанс: подразумевается не отождествление, а только некая общность, соотносимость понятий (воображаемого идеального человека и божества), позволяющая их сопоставление. Но главное здесь – антитеза между идеализированным человеком и реальным, обычным, «нормальным»: идеально доброе создание было бы отклонением от нормы (монстром). Эта антитеза может быть интерпретирована в ключе «парадокса» – аналогично идее Жоржа Батая о «парадоксе божественности или порока, воспринимаемом как отклонение от нормы»[704].

В очерке «Сад и обычный человек» Батай развивает мысль о том, что воплощенное в создателе и покровителе мира высшее добро двойственно: возможности и власть Бога простираются от сотворения мира до разрушения и истребления созданного им. Мудрое покровительство создателя над миром реализуется не только через всезнание, вездесущность, благое участие, но и через наказания за проступки, то есть насилие и страдания, причиняемые живому существу (культовые жертвоприношения, многообразие божественных кар), вплоть до истребления, уничтожения. В этой двойственности сакральной доброты и заключен парадокс, о котором говорит Батай. Изъятие одной из этих двух взаимодополняющих сущностей божественного – не более чем игра ума, создающая парадокс. В центре или на первом плане человеческого сознания – вера в доброго покровителя, в его всезнание и высшую справедливость, и лишь где-то на периферии смутно присутствует идея мудрости суровой, жестоко карающей и даже безжалостной. Следуя логике Батая, можно сказать, что и идея совершенного создания, человека, изначально свободного от зла или «очищенного» от порока, – тоже лишь игра ума. К аналогичной мысли, по существу, вплотную подошел и Бодлер, говоря о добром от природы человеке как о монстре или Боге.

Бодлер неоднозначен, как и Руссо: оба отталкиваются не от взаимоисключающей оппозиции добра и зла, а от идеи двойственной природы человека[705]. Так, в первых строках «Исповеди», уточняя свои намерения представить себя самого «во всей правде природы человека», он говорит о том, что и сам способен совершать злые поступки. В тексте «Исповеди» со многими нюансами конкретизируется и то, что для человека естественны побуждения не только к добрым делам, благородным и великодушным, но также к низким и презренным, и все это соприкасается в нем настолько тесно, что даже доброму человеку порой не избежать злых проявлений своей натуры. Аналогичное представление о человеке характерно и для Бодлера: как будто бы резюмируя свои размышления о человеческой природе, он пишет: «В каждом человеке всегда живы одновременно два стремления: одно – к Богу, другое – к Сатане. Обращение к Богу, или одухотворенность, – это желание подняться как бы ступенью выше; призывание Сатаны, или животное состояние, – это радость падения»[706].

Конечно, у Бодлера меньше доверия к природной доброте человека, главный акцент – на естественности зла, тогда как влиянию общества с его несовершенствами отводится далеко не самая существенная роль. Он убежден, что и во всех пороках общественной сферы повинна именно природа человека. Признавая неоспоримым родство человека и природы, он считает, что именно этим родством предопределено нечто двойственное: человек – природное создание, дитя природы, и все телесное в нас – от нее. Естественное – это всеобщее в нас и по преимуществу физическое. Вместе с тем природа же наделила каждого человека индивидуальностью, умом, интеллектом, душой. Это другая ипостась природного в человеке, но только от самого индивида зависит, будет ли он культивировать ее в себе, и одни (тривиальная масса людей) пренебрегают этой возможностью, а другие («аристократы духа», денди) совершенствуют себя до изысканности и утонченности. Свой внутренний мир человек выстраивает сам, собственным старанием, в меру индивидуальных возможностей и умения, и чем дальше он уходит от примитивно-всеобщего и нивелирующего всех до состояния толпы, тем более в нем проявляется оригинальное, личностное. В этом смысле личность – феномен не столько естественный (naturel), сколько искусственный (artificiel), сотворенный человеческим интеллектом, трудом, культурой, моралью. В той же мере «искусственным», антиприродным феноменом является и общество в целом, и поэтому мыслителями XVIII века оно подвергалось острой критике за умаление первозданной доброты человека и искажение «естественной» морали.

Итак, мысль Бодлера развивается, исходя из аналогичного руссоистскому постулата двойственности человеческой натуры. Среди множества мыслей, которым персонажи последователей Руссо предаются в мечтательном уединении, пожалуй, самая важная – о неоднозначности, сложности, противоречивости всякого человека. Так, герой повести «Путешествие вокруг моей комнаты» Кс. де Местра рассуждает о том, что в нас живет наше «я» – душа, «наша благородная ипостась», и одновременно некто другой, или некий зверь (la bête), низменное, и признается: «…никогда еще я не видел так ясно своей двойственности»[707].

Разделяя в целом это направление мысли, Бодлер привносит в диалог с руссоизмом свои акценты, которые порой могут показаться возражением. В предисловии к «Новым необычайным историям» он противопоставляет Руссо и По, в рассказах которого обнажается изначальная порочность человека, однако тут же замечает, что Руссо был, бесспорно, прав, видя в человеке «развращенное животное». Вместе с тем, продолжает Бодлер, и «развращенное животное» вправе упрекнуть мыслителя за призыв вернуться к «естественной простоте», если понимать простоту только как примитивную дикость. Рассуждая далее о тех, кого современный человек называет дикарями, Бодлер отмечает, что есть немало способностей, утраченных цивилизованным человеком: все у́же становится горизонт его физических возможностей и даже талантов, тогда как человек создан существом разносторонним («encyclopédique»). В пространном пояснении Бодлера вполне внятно высвечивается, что автор далек от однозначного представления о человеке как о воплощении зла, так же как и от иллюзорной идеи изначально и абсолютно добродетельного дикаря. Ни одно из этих свойств человеческой природы Бодлер не абсолютизирует.

Характерно, что понятие «природа человека» в миросозерцании Бодлера является более важным, чем представление о естественном мире. Природа видится ему источником и соучастницей зла, неотъемлемого от человеческого бытия: в существах естественного мира воплощены все физические проявления зла, в homo sapiens сверх того – первородный грех и порочные мысли. В «Дневниках» Бодлера есть неразвернутые заметки о «естественной радости разрушения» и о присущей человеку «врожденной любви к преступлению» («Мое обнаженное сердце»). В заметках под названием «Гигиена» Бодлер говорит (со ссылкой на Демокрита): «Среди добродетельных людей больше таких, кто пришел к этому путем упражнения, чем тех, кто добродетелен от природы»[708], – допуская тем самым и добро как изначальный, хотя, может быть, и менее выраженный, чем зло, природный элемент в человеке.

Итак, главный акцент у Бодлера – на естественности зла, в понимании которого он не ограничивается рамками этического. Он скорее уравнивает этическое и эстетическое, когда утверждает (в статье о Готье), что всякое нарушение «всемирного ритма и просодии» можно рассматривать как преступление против нравственности. Поэтому и поэтическая мысль его простирается широко – от глубин падения в бездну зла и страдания до духовного воспарения к небесам («L’aube spirituelle» – одно из самых выразительных стихотворений в «Цветах Зла»). Странность и страдание – непременные атрибуты красоты в эстетике Бодлера, это общеизвестно и отмечено уже его современниками.

Понятие «демон перверсии» как фигуральное выражение всевозможных «странностей» и аномальных страданий, воплощенных в персонажах По, оказывается в высшей степени притягательным для Бодлера, а его сочувствие идеям американского собрата по перу побуждает быть скрупулезно точным в переводе, что, однако, не всегда ему удается; точнее говоря, работая с английским По, французский поэт вскрывает те смыслы слов, которые американский писатель мог в них даже не подозревать: The imp of the perverse – Le Démon de la perversité. Далее у По «демон» поднимается до «духа» (the spirit of the Perverse – у Бодлера esprit de la Perversité). Дух – это уже почти дематериализованная фигура перверсии, выражение «чистой» идеи. И наконец, у обоих авторов этот образ вырастает до «Архидемона»: the Arch-Fiend (Сатана) у По; перевод Бодлера здесь предельно верен подлиннику: «considérer cette perversité comme une instigation directe de l’Archidémon» – «рассматривать эту перверсию как прямое вмешательство Архидемона».

Бодлер не ограничивается переводом размышлений По о духе перверсии в «Черном коте», но и цитирует целую страницу из них в своем очерке 1852 г., включая слова: «Et alors apparut, comme ma chute finale et irrévocable, l’esprit de PERVERSITE. De cet esprit la philosophie ne tient aucun compte. Cependant, aussi sur que mon ame existe, je crois que la perversité est une des primitives impulsions du coeur humain, – une des indivisibles premières facultés ou sentiments qui donnent la direction au caractère de l’homme». В переводе М. Квятковской: «А там уж взыграл на полную и безвозвратную мою погибель бес противоречия. Философия совершенно игнорирует это явление. Я же скорее усомнюсь, есть ли у меня душа, чем в том, что потребность перечить заложена в нашем сердце от природы – одна из первозданных и самых неотъемлемых наших особенностей, в которых начало начал всего поведения человеческого»[709].

Таким образом, краткое, но очень определенное признание в том, что По научил его рассуждать (как и Ж. де Местр, о котором следует говорить отдельно)[710], сделано Бодлером не без оснований. Однако это вовсе не означает, что им забыт Готье. Напротив, он по-прежнему постоянно ищет сближения между Готье и По. Так, свое неизменное восхищение «волшебной» поэзией Готье он подкрепляет скрытой цитатой из стихотворения По «К Елене»: муза Готье, которую Бодлер называет космополитической, «больше всего любит, стоя на ароматном берегу Внутреннего моря, золотыми словами повествовать нам “о славе Греции и о величии Рима”; и тогда она – истинная Психея, что вернулась из истинной Святой земли!»[711] Он находит нечто общее и важное для него самого в этих столь разных писателях; в его восприятии они оказываются в одном ряду с такими «философски мыслящими» авторами, как Дидро, Лакло, Гофман, Гёте, Жан Поль, Метьюрин и Бальзак: «одержимые манией философствования», пишет он в заметке к своему переводу «Месмерического откровения» (у Бодлера – «Révélation magnétique»), они не просто рассказывают об увлекательных событиях или об эмоциях, переживаемых персонажами, но стремятся уловить и выразить некое таинственное единство внешнего и внутреннего, явного и скрытого, зримого и прозреваемого внутренним ви́дением, очевидного и доступного лишь «ясновидению». В дальнейшем, познакомившись с поэзией американского романтика, Бодлер все острее ощущает свое внутренне сродство с ним и вполне мог бы сказать о По нечто подобное тому, что написал о музыке Рихарда Вагнера: «Мне казалось, что эта музыка моя…»[712]. Он узнает свои переживания и свое видение жизни в произведениях По и Вагнера так же, как в живописи Эжена Делакруа, и ценит их почти так же, как восхищается совершенством словесного искусства «безупречного» мэтра Готье. Главное достоинство этих художников в его глазах – то, что каждый из них творит свое искусство в высокой сфере духовного (réalité spirituelle), где красота приходит в таинственное соприкосновение с истиной, поэтому они и возведены им на пьедестал своего рода «святых от искусства», по выражению А. Леметра[713], адептов некоего эстетического братства или магистров духовного ордена. В то же время он видит в них своих «собратьев» потому, что в тривиальном сознании толпы они никогда не встречают понимания и сочувствия. Особенно близким себе в этом отношении он считает По, литературную судьбу которого воспринимает под тем же знаком, что и свою собственную: это участь про́клятого.

К Готье – первому из мэтров, Бодлер относится с глубоким почтением и в его творчестве ищет то, что хочет найти, например «безграничное внутреннее понимание всех сущих в мире соответствий и символов». Более того, в эстетике Готье он намерен почерпнуть опору и для такого поэтического лейтмотива, как культивируемое, лелеемое страдание. Он причисляет себя к тем, кто, повинуясь демону сладострастия (один из феноменов области перверсивного в человеке), отдается магии «сладострастия в страдании», и этим лейтмотивом, созвучным мифологеме перверсии (если снова воспользоваться терминологией Дюрана), действительно пронизано все его творчество, и сам он неоднократно признает это, в частности в своих дневниковых записях: «Я не утверждаю, будто Радость не может сочетаться с Красотой, но, по-моему, Радость – одно из ее самых вульгарных украшений, меж тем как меланхолия, так сказать, – ее благородная спутница, поэтому я не в силах вообразить (быть может, мой мозг – заколдованное зеркало?) тип красоты, которая не была бы пронизана Горем»[714] – «Je ne conçois guère (mon cerveau serait-il un miroir ensorcelé?) un type de Beauté où il n’y ait du Malheur». Особенно настойчив мотив несчастья, боли, тоски, меланхолии в серии «Сплинов», в «Алхимии страдания», в «L’Héautontimorouménos», а в эссе о Готье акцентирован, наряду с психологическим, эстетический смысл этого мотива: «страдание, воплощенное в поэтическом ритме и метре, исцеляет и умиротворяет душу»[715].

Будучи воплощенным в тонко нюансированной словесной форме и явленным в поэтическом ритме и метре, страдание преобразуется: это уже не зло в чистом виде, но эстетический феномен. Таково, по Бодлеру, одно из проявлений «странной» красоты, таящейся во всем: в реальных феноменах физического мира и состояниях духа, вплоть до едва уловимых и трудно выразимых как в земном, в феноменах земного мира, так и в сфере метафизического, мистического. «Странная» красота («beauté de langueur») живет и в уродливом, гротескном, шокирующем, и в болезненном, причиняющем страдание. Подкрепление же этой идее «сладострастия в страдании» как человеческой склонности, предвосхищающей декадентскую мифему перверсии, Бодлер получает не столько в «чистой» красоте поэзии Готье и «Современного Парнаса», сколько у По с его «демоном перверсии».

Непременным атрибутом «странной» красоты, по Бодлеру, является совершенная, выверенная форма выражения, свободная от издержек непосредственного лирического излияния (как у романтиков). «Чистая» эмоциональность представляется ему своего рода инфантилизмом в поэзии. Искренность, естественность, безыскусность он считает всего лишь атрибутом примитивного, необработанного материала, над которым необходимо потрудиться, чтобы создать произведение искусства. В уже цитированном втором очерке о Готье он говорит даже о превосходстве выверенной формы над непосредственным лирическим излиянием, которое способно оттеснить или вовсе приглушить смысловую доминанту произведения. Необходимое сочетание полноты и нюансировки чувствований с отточенной формой он находит в поэзии Готье и потому решительно не согласен с критиками, которые заявляют, что «слишком хорошо написанная книга неизбежно страдает отсутствием чувства», и на этом основании отказывают Готье в умении передать самые тонкие оттенки таких переживаний, как нежность и меланхолия. Отточенный язык, изысканный стиль он относит к признакам большого мастерства, позволяющего поэту выразить любые идеи (для Готье «нет невыразимых идей») и даже из гротескного или безобразного зрелища «извлечь таинственную или исполненную символического смысла красоту»[716].

Современная красота требует и проникновения в сущность явленного человеку физического мира, и выражения всей глубины чувств и смысла. Не менее важным условием «таинственной жизни творений духа» Бодлер считает изощренное мастерство в средствах выражения, в выборе литературного приема и общей структуры произведения, поэтому близкой к совершенству формой ему видится строгий сонетный канон с его гармоничностью, не чисто формальной, но продиктованной развитием поэтической мысли. Сонет ассоциируется в его представлении с рассказами По, мастерски структурированными, а прежде всего – глубоко продуманными по выбору художественных приемов соответственно смыслу. Для обоих жанров, в силу их лаконичности, особенно важно единство впечатления, все в них – от начального слова до последней строки – подчиняется «конечной цели», то есть развязке, предопределенной общим замыслом произведения. Эти идеи развиваются в «Новых заметках об Эдгаре По» под впечатлением «Новых необычайных историй» и со ссылкой на их автора.

Итак, импульсы, полученные Бодлером от Готье, сохраняют свою силу, причем здесь уместно говорить не о влиянии, но о первоначальном импульсе, открывающем перспективу индивидуального пути, открытого для новых импульсов, которые вскоре или почти одновременно последуют от По. При этом новым «знакомством» не умаляется авторитет первого мэтра, что говорит о совершенно самостоятельной творческой идентичности Бодлера. Благодаря этим импульсам, воспринятым из столь, казалось бы, разных источников и «сплавленным» в едином фокусе с его собственными эстетическими идеями, в творчестве Бодлера активизируется то, что внутренне присуще его поэтической мысли и образности.

Список литературы

Батай Ж. Сад и обычный человек // Маркиз де Сад и ХХ век. М., 1992.

Бодлер Ш. Об искусстве. М., 1986.

Бодлер Ш. Проза. Харьков, 2001.

Гюисманс Ж.К. Наоборот / Пер. Е.Л. Кассировой) // Три символистских романа. М., 1995.

Соколова Т.В. Шарль Бодлер – оппонент Жан-Жака Руссо? // Романский коллегиум. Сб. науч. тр. Вып. 4 / Под ред. С.Л. Фокина. СПб., 2011. С. 72 – 86.

Baudelаire Ch. Correspondance / Choix et commentaires de C. Pichois et de J. Thélot. Paris, 2000.

Baudelaire Ch. Edgar Poe, sa vie, et ses œuvres // Baudelaire Ch. Curiosités esthétiques. L’Art romantique et autres oeuvres critiques de Baudelaire / Introd., notes et bibliographie par H. Lemaitre. Paris, 1962.

Durand G. Les mythèmes du décadentisme. http: www.u-bourgogne.fr/centre-bachelard/z-durand.pdf.

Maistre X. de. Voyage autour de ma chambre. Paris, 1858.

Poe E.A. Contes, essais, poèmes / Éd. C. Richard. Paris, 1989.

Кумиры «сиреневого десятилетия»: По, Бодлер и американская декадентско-богемная культура 1890-х

Ольга Панова

«Сиреневое десятилетие». Американские декаденты и богема

Отсутствие выраженного полновесного переходного периода, соединяющего два века, и своеобразной «рубежной» культуры – яркая особенность заокеанского варианта развития на рубеже XIX–XX веков. Европейские понятия «конец века» («fin de siècle»), «рубеж веков», «эпоха декаданса» во всем богатстве их культурного смысла практически не применяются к американской литературной ситуации 1870 – 1900-х гг. Аскетический и «монохромный» пейзаж последних десятилетий XIX века в Америке по сравнению с пышным «закатом Европы» напоминает не то гравюру – копию картины, не то шаблон, схематичную основу для «раскрашивания» и расцвечивания.

Была или нет эпоха декаданса в Америке – вопрос, который в последние полтора десятилетия активно дискутируется в литературоведении. Очевидно, что американские условия принципиально отличались от тех, которые сложились в Старом Свете[717]. Общим местом является утверждение несовместимости понятия «декаданс» (упадок, старение) с молодой, становящейся американской культурой: «…американцы не могли увенчать себя лаврами декаданса как достигшие самосознания европейцы… 90-е годы в Америке были лишь отголоском импрессионизма, символизма, натурализма и нигилизма европейских 60-х годов»[718], – утверждает Гарри Левин, автор статьи о богеме в спиллеровской «Литературной истории США». Он подчеркивает вторичный характер американских девяностых, полагая, что импорт европейских новшеств продолжается в США по инерции, уже перестав быть решающим фактором культуры. Однако импорт нужен для того, чтобы восполнить ощутимую нехватку продуктов отечественного производства. Зачем понадобились демократической молодой Америке плоды увядающей аристократической европейской культуры?

«Каково бы ни было определение декадентства – культурный упадок, физическое вырождение, утрата меры в эстетике, аморализм, доведенный до предела гедонизм, извращенная сексуальность, – в любом случае он кажется несовместимым с ценностями пуританской капиталистической Америки, с ее верой в прогресс… Условия, которые сделали возможным возникновение декадентства в Европе, в культуре Америки просто-напросто отсутствовали»[719], – констатирует Д. Уир, автор монографии об американском декадансе с выразительным названием. «Декадентская культура в Соединенных Штатах 1890 – 1926 в полемике с американским духом» (2007). Уир также полагает, что декадентский дух был нехарактерен для Америки в силу демократической природы американского общества и культуры, неприятия аристократизма и классовой гордости. Идеальным выразителем подлинно американского духа конца века Уир считает У.Д. Хоуэллса с его морализмом, реализмом и демократизмом. Этому «давнему наследию»[720] пуритан и призваны были составить альтернативу импортированные из Европы символизм, эстетизм и декадентство, мостившие дорогу в новый век, к модернизму.

В исторической перспективе главная, если не единственная ценность подражания европейскому декадансу в Америке заключается в протестном, бунтарском характере этих имитаций. В Америке 1890-х кружки декадентов и мир богемы занимаются культуртрегерством, пытаясь насадить на «гранитных скалах»[721] Нового Света экзотические орхидеи, вывезенные из Лондона и Парижа. Для них демократический реализм с его пуританским морализмом и назидательностью – воплощение отсталости и безвкусицы, равно как и высмеянная еще Марком Твеном в «Томе Сойере» сентиментальная беллетристика 1860 – 1870-х гг. с ее культом безответной любви, безвременной смерти, невинного детства и «милого дома». Они воюют и с викторианской традицией благопристойности, и с «цивилизацией больших денег», где писатель, «как наемный ландскнехт»[722], работает на заказ и за плату, угождая издателям и вкусу демократической публики.

Уир определяет американский декаданс через гюисмансовское «наоборот», подчеркивая его контркультурный характер по отношению к национальной традиции уходящего века. Учитывая, что именно на рубеже веков США вступают в новую, «имперскую» фазу исторического развития, спор между американскими декадентами и Хоуэллсом приобретает дополнительный смысл: каким быть американскому «ампиру»? Будет ли это нравственная, крепкая и здоровая, «мускулистая» (muscular) литература в духе республиканского Рима – или утонченная, изысканная и гедонистическая культура, как в имперском Риме периода упадка?

Разумеется, американские адепты европейского декаданса не могли составить сколько-нибудь серьезной конкуренции американскому мейнстриму. Но тем более отважным оказывается их демарш, движение «наоборот»: «…переводы европейской литературы и увлечение прерафаэлитами сами по себе не заслуживают названия “декадентства” – это высказывание верно, но только не для Америки, поскольку именно этот тип эстетического мировосприятия идет вразрез с культурой 1890-х, с ее все усиливающимся пафосом морализма, силы и здоровья»[723], – уверен Уир. Рассмотренный с этой точки зрения заимствованный и подражательный американский декаданс стал важным обертоном переходной эпохи 1890 – 1900-х и первым камнем, положенным в основание американского модернизма.

Форма бытования американского декадентства – богема, артистическая среда, сообщество свободных художников. Это еще одна новая реалия в культуре переходной эпохи. «Бегство в Богему… в Америке не обрело ни формы, ни цельности литературного направления… Хотя ее непосредственное влияние на нашу литературу носило спорадический характер, оно способствовало перестройке нашего наивного взгляда на искусство»[724], – считает Г. Левин. Подражательность и «иностранность» заимствованной из Старого Света модели бегства в богему подчеркивал и Томас Бир, автор книги о богеме 1890-х «Сиреневое десятилетие. Американская жизнь конца девятнадцатого века»[725]. По аналогии с британскими «желтыми девяностыми», Бир предлагает считать американские девяностые сиреневыми, отсылая читателя к известному высказыванию Уистлера: «Сиреневый – это просто розовый, который пытается стать лиловым» («Mauve is just pink trying to be purple»). Сиреневый цвет символизирует состояние перехода – начавшийся отход от пуританских ценностей и обаяние «запретного плода»: аморальности, гедонизма и прочих примет «упадка» и «вырождения».

Четыре центра американского декадентства в 1890-х – Нью-Йорк, Чикаго, Сан-Франциско и Бостон. В этих городах возникли клубы богемы и появились маленькие декадентские журналы и издательства. В Чикаго «Stone & Kimball» (1894 – 1898) издавало произведения Х. Гарленда, поддерживавшего тесные дружеские связи с чикагской богемой, Т. Харди, Г. Джеймса, Р.Л. Стивенсона, переводы Верлена, Малларме, А. Франса. «Stone & Kimball» выпускало и журнал «The Chap-Book», посвященный искусству и словесности и проникнутый богемным и космополитическим духом. Он стал органом чикагской богемы. Особым авторитетом в Чикаго пользовался Габриэле д’Аннунцио: здесь сложился кружок его почитателей и подражателей.

В Бостоне вестником богемы был журнал «The Mahogany Tree». Консервативная бостонская богема, сохраняя традиционные сильные связи с бывшей метрополией, ориентировалась преимущественно на британские образцы – Рёскина, Пейтера, Уайльда и прерафаэлитов. Особый интерес представляет богемно-декадентская культура Нью-Йорка и Сан-Франциско. Постоянная и живая связь с Европой, в первую очередь с Францией, импорт духа и образцов европейского fin de siècle были отличительной чертой нью-йоркской франкофильской богемы. Что касается калифорнийской богемы – старейшей в стране, то именно здесь появляется «новый Эдгар По» – Амброз Бирс. Логично было бы предположить, что среди кумиров Гринвич-Виллидж и калифорнийской «Bohemian Grove» почетное место занимали Бодлер – «крестный отец» декадентства и символизма, первый среди про́клятых поэтов, и король готических ужасов По. Однако в реальности все обстояло не так просто.

Нью-йоркские галломаны

В Нью-Йорке возникло небольшое сообщество декадентов-галломанов, крупнейшие фигуры которого – Вэнс Томпсон, Джеймс Хьюнекер (1857 – 1921) и Эдгар Солтус (1855 – 1921), вероятно самая заметная и творчески самостоятельная фигура американского декадентства. Однако отличительное свойство даже самых ярких американских декадентских художников – их сходство одновременно с множеством европейских авторов рубежа веков. Соученик Стюарта Мерриля, впитавший дух европейского fin de siècle, Солтус считал себя американским последователем Уайльда, с которым его связывала личная дружба. Солтус-поэт был поклонником Джакомо Леопарди, в романном творчестве он следовал Гюисмансу и Уайльду. Самый удачный роман Солтуса – «Злоключения мистера Инкоула» («Mister Incoul’s Misadventure», 1887) – напоминает разом и «Мадемуазель де Мопен» Готье, и «Наоборот» Гюисманса, и уайльдовского «Дориана Грея». В компанию близких по духу входит и автор «Цветов Зла»: «С Бодлером парадоксами блещу, / С Готье болтаю о вещах старинных»[726], – пишет Э. Солтус в стихотворении «Воспоминание». Соседство понятное: идея бодлеровского «декадентского стиля» была усвоена нью-йоркскими галломанами из предисловия Теофиля Готье к «Цветам Зла»; впрочем, обучались они этому стилю не столько на текстах первого из «про́клятых поэтов», сколько на творениях следующего поколения – Гюисманса, Мирбо, Вилье де Лиль-Адана и Уайльда.

Солтус – также эссеист и автор любительских сочинений на разные темы: философские («Философия разочарования», 1885)[727], метафизические («Боги потустороннего мира», 1907)[728] и исторические («Пурпур императоров», 1892)[729], которые написаны в образцово-декадентском духе. Солтус и здесь похож разом на дюжину европейских корифеев fin de siècle, в том числе и на Бодлера – но это сходство на уровне неопределенных «схождений», расплывчатых «реминисценций» и туманных «перекличек». В завершающем книгу «Философия разочарования» обзоре «литературы разочарования» Солтус, выводя пантеон декадентских художников, включает в этот ряд Г. Джеймса, Золя, Доде, Гонкуров, Мюссе и Бодлера – «поэта скуки, который «пил печаль, черпая ее полными ложками»[730]. По замечанию Дж. Хьюнекера, Солтус, как и Уайльд, «позировал в стиле Байрона и Бодлера»[731], выступал в амплуа денди, эстета, врага протестантского морализма и скучного здравомыслия. Однако при всем том в биографии Эдгара Солтуса, написанной Мари Солтус[732], ни разу не упомянуты ни Бодлер, ни По.

Литераторы и критики Вэнс Томпсон и Джеймс Гиббонс Хьюнекер в 1890-х гг. издают журнал «M’lle New York» (1895 – 1896, 1898 – 1899), пропагандировавший французскую литературу, музыку, живопись и театр. Главными героями здесь были французские символисты и декаденты – Верлен, Малларме, Гюисманс, Лафорг, Метерлинк, «офранцуженные» соотечественники – Стюарт Меррил, Фрэнсис Вьеле-Гриффен. Бодлер занимает в материалах журнала весьма скромное место. Здесь практически нет тематических материалов, которые были специально посвящены создателю «Цветов Зла»; в основном это упоминания (и то нечастые), время от времени мелькают бодлеровские цитаты. Такая ситуация очень типична для франкофильского Нью-Йорка. В самой известной работе Вэнса Томпсона «Французские портреты: писатели молодой Франции»[733] героями стали Верлен, Малларме, Метерлинк, Верхарн и несколько молодых бельгийских поэтов, а также Катюль Мендес, Жан Мореас, Робер де Монтескью. Бодлер же упоминается вскользь только два раза: Томпсон цитирует его лестный отзыв о Катюле Мендесе и констатирует влияние Бодлера на поэтическую форму одного из бельгийских поэтов – Фернана Севрена.

Больше всего о Бодлере пишет Джеймс Гиббонс Хьюнекер, хотя основная часть написанного приходится не на 1890-е, а на 1910-е гг. Однако учитывая внушительный массив и разнообразие тем и персонажей хьюнекеровской культуртрегерской эссеистики, пропорции в общем сохраняются – Бодлер и здесь отнюдь не на первом плане. В собрание очерков «Эгоисты: книга о сверхчеловеках» (1909) Хьюнекер включил и очерк «Легенда Бодлера», в котором Бодлеру дается следующая характеристика: «Бодлер – мужской поэт… Как и у По, чувства у него преобразуются в идеи. Бурже назвал его мистиком, либертеном и аналитиком. Он родился с раной в душе… Индивидуалист, эгоист, анархист, который думал только о литературе. Лафорг сказал о нем: “Кот, индус, янки, англиканин, алхимик”. Алхимик, который задыхался в созданных им испарениях. Он обладал готическим воображением. Человеческая душа – его сцена, он сам – оркестр на ней»[734]. В этом пассаже сконцентрирована характерная американская оптика в видении Бодлера: 1. Акцент на бунтарстве, протестности (Хьюнекер подчеркивает «контркультурные» качества Бодлера – те самые, что идут вразрез с «американским духом»); 2. Бодлер идет рука об руку с По; 3. Бодлер воспринимается через призму оценок современных французских авторов, авторитетных для американских галломанов (Лафорг, Бурже); 4. Бодлер постоянно помещается в родной, англосаксонский контекст («готичность», перифраз шекспировского «весь мир – театр…»).

Эти особенности еще ярче заметны в предисловии, которым Хьюнекер снабдил издание «Стихотворения и поэмы в прозе» Бодлера (1919), вышедшее в серии «Modern Libraries Edition»[735]. Говоря об особенностях бодлеровского мирочувствования, тематики и стиля, Хьюнекер постоянно напоминает, что Бодлер был первым – что уже позже его открытиями пользовались Лафорг, Малларме, Гюисманс и другие любимцы американской богемы и ранних модернистов. «Адаптируя» Бодлера к родной англосаксонской культуре, Хьюнекер говорит о его «байронизме» («Бодлер, как и Флобер, подхватил чадящий факел пессимизма, который некогда несли Шатобриан, Констан и Сенанкур. Без сомнения, началось все это с байронизма и сейчас уже так же тривиально, как байронизм»[736]). Разумеется, дело не обходится без Шекспира – возникает тема «гамлетизма» Бодлера. К разговору о Бодлере активно «привлекаются» Суинберн – главный апологет Бодлера в Британии, Россетти, Уистлер и даже Теннисон, в общем не имевший к Бодлеру никакого отношения. Хьюнекеру нравится предельно демонизировать Бодлера («служитель Сатаны», «архангел зла в поэзии»[737] и т. п.) с целью бросить вызов идеалам благопристойности (epater les gentilhommes). Еще один лейтмотив – акцентирование аристократизма духа, эгоизма и аморализма Бодлера в пику демократизму и оптимизму «подлинно американского духа».

По понятным причинам много места в предисловии отведено теме «Бодлер и По». Соотечественник Хьюнекера также не может похвастаться в Нью-Йорке широкой популярностью, уступая даже своему великому французскому поклоннику. Объявляя войну современным интерпретаторам По, которые «представляют его ангелом»[738], Хьюнекер составляет длинный перечень «отвратительных черт», объединяющих По и французского «архангела зла»: оба были пессимистами и «наполовину шарлатанами», обожали мистифицировать современников и зло подшучивать над ними; оба были прекрасно образованны, но не готовы бороться с жизненными трудностями; оба поклонялись экзотической красоте; оба, «подобно эоловой арфе», сразу начинали вибрировать в ответ на все странное и причудливое, тяготели к гротескному и ужасному. Перечисляет Хьюнекер и отличия: Бодлер «одержим полом» («obsessed with sex»), По же был почти бесполым (sexless)[739]; женские образы Бодлера – демонические, проклятые создания, По поклоняется «небесным ангелам». Бодлер – страстная натура, По – бесстрастен. Бодлер глубже как поэт, зато По наделен более сильным интеллектом и рациональностью. По – создатель детективов превосходит Бодлера в области математического мышления, а также стоит выше как «пророк и мистик», как автор «Эврики», слышавший пифагорову «музыку сфер». Бодлер же не знает себе равных, когда погружается в «пучину страстей», в «дантов ад» страданий и мук души, в темные бездны иррационального, стихийного. По – мистик, тяготеющий к пантеизму и деизму, Бодлер принимает позу сатаниста, но в глубине души хранит непоколебимую верность католицизму.

В области стиля и языка Хьюнекер отдает пальму первенства Бодлеру, утверждая, что французские переводы Бодлера кажутся самобытными произведениями и даже превосходят английский оригинал по точности, лаконичности и выразительности. «Бодлер буквально перевоплощался в де Квинси и По и переводил их так замечательно, что некоторые непатриотично настроенные личности предпочитают французский перевод оригиналу»[740] (к числу таких «личностей» относились и сам Хьюнекер, и многие американские декаденты). Споря с другими американскими критиками о влиянии По на Бодлера, Хьюнекер утверждает, что знакомство с По повлияло не на стихи, а на прозу Бодлера; проза же обоих авторов «ясная, прозрачная, ритмичная; Бодлер более лапидарен, у него четче рисунок и богаче колорит»[741]. Бодлер превосходит По и в области жизнестроения и «биографической легенды»: хотя «французский поэт больше пострадал от доброжелательной злобы биографов и хроникеров, чем По»[742], литературная легенда По разрушена, а легенда Бодлера нерушима. В Америке у По две взаимоисключающие ипостаси: американская публика либо отвергает его как алкоголика, вырожденца, инвалида, страдавшего мозговыми нарушениями, либо пытается «переварить», «ангелизируя» и стараясь хоть как-то «вписать» в рамки благопристойности[743]. Легенда Бодлера – это извечная легенда о поэте-безумце, «желчном, меланхолическом поэте, денди, маньяке, красившем волосы в зеленый цвет, богохульствующем, отчаявшемся, мрачном либертене и святом… отчасти эта легенда была создана самим Бодлером. В истории литературы трудно отыскать еще один пример подобного самоосмеяния»[744].

Хьюнекер-галломан «непатриотично» отдает пальму первенства французскому гению: «Бодлер человечнее По. Он в большей степени наделен способностью к состраданию. Он превосходит По как поэт, хотя и черпает темы из самых низов жизни. У Бодлера, брата жалких бродяг и отщепенцев, нет, однако, ни капли плаксивости или “русской жалости” в духе Достоевского, ни социалистических или гуманистических гимнов»[745].

К Бодлеру и По присоединяется еще один участник триумвирата – Ф.М. Достоевский. Ему посвящена большая часть статьи Хьюнекера «Достоевский, Толстой и младшее поколение русских писателей»[746], вошедшей в сборник очерков и эссе «Обезьяны из слоновой кости и павлины» (1917). Достоевский сразу, в самом же начале статьи ставится в один ряд с Бодлером, По и Ницше: невротик, больной гений, одержимый «священным недугом» – эпилепсией, он, «как По, Бодлер и Ницше, фиксировал колебания своей болезненной души»[747]. Рисуя образ Достоевского, Хьюнекер выделяет следующие черты, роднящие его с другими тремя гениями – и отличающие этого русского гения от западных собратьев:

1. Парадоксальное сочетание глубокой христианской веры с болезненностью и жестокостью, садизмом («Christian – morbid – sadistic»). Это тот же ряд эпитетов, что у Бодлера (католик – сатанист – невротик) и По (пророк и мистик – рационалист-агностик – алкоголик с отягощенной наследственностью).

2. Статус изгоя, несущий печать вырождения и отверженности: Достоевский – мученик, отвергнутый «своей холодной родиной» («this bleak country»[748]). Хьюнекер пишет об ужасах царизма и сибирской ссылки, о которых так выразительно повествовал Дж. Кеннан и которыми так возмущался Марк Твен[749].

3. Учитывая все эти обстоятельства, Хьюнекер выражает удивление, что Достоевский не социалист, не сторонник эгалитаризма – он не такой, как другие политические русские мученики царизма, ему чужды всякие симпатии к революции и всякое бунтарство (в отличие от Бодлера). Достоевский «ненавидел Западную Европу, особенно Германию и Францию», хотя «восхищался романами Санд, Гюго и Диккенса»[750].

4. Достоевский полон «русской жалости», сострадания к отверженным и изгоям; это адвокат каторжников и преступников, выходец из «благородных», преклоняющийся перед народом. Для Хьюнекера это самообман, так как на самом деле Достоевский остается глубоко чуждым простонародью – его сотоварищи-каторжники презирали его и не признавали своим. Хьюнекер полагает, что на самом деле Достоевский – одинокий, замкнутый, непонятый, не принятый и осмеянный современниками аристократ духа, «предпочитавший одиночество компании обычных людей или посредственностей»[751] – то есть брат-близнец Бодлера, По и Ницше, идеал американской богемы.

Достоевский важен для Хьюнекера именно в этом качестве; однако совершенно по-американски он полагает, что из трех великих русских писателей (Толстой, Достоевский, Тургенев) последний стоит неизмеримо выше прочих. Хьюнекер выразительно пишет про озлобление Достоевского против великодушного, гениального Тургенева: «Достоевский ценил Толстого, но был жесток к Тургеневу – писателю, бесконечно превосходящему их обоих, никогда не желавшему Достоевскому зла. Карикатура на Тургенева в “Бесах” нелепа. Тургенев простил Достоевского, который так и не смог простить Тургеневу его прощения»[752].

Помимо специфической «американской оптики», продиктованной особыми «новосветными» условиями, американские декаденты-галломаны не предлагают ни радикально нового, ни оригинального взгляда на Бодлера или По. В культуре нью-йоркской франкофильской богемы не только По, но и Бодлер занимают весьма скромное место (не говоря уже о Достоевском, который появляется в их сознании, лишь когда во Франции начинается увлечение русским «болезненным гением»). Ни По, ни Бодлер не являются главными образцами для подражания в художественном творчестве авторов «сиреневого десятилетия». В культуртрегерской эссеистике и в журнале Томпсона и Хьюнекера «M’lle New York» Бодлер, несмотря на декларируемые почтение и восторг, был скорее «фоном» для модных и современных фигур, актуальных в 1880 – 1890-е гг., – для Верлена, Гюисманса, Лафорга, Метерлинка, Стюарта Мерриля, Верхарна и др. Отдавая дань Бодлеру как прародителю декадентства, нью-йоркские галломаны тем не менее воспринимали его как «Камчатку романтизма»[753], автора несколько старомодного, чьи великие открытия уже стали общим местом для следующего поэтического поколения – декадентов и символистов, которые и донесли их до Америки. Так «первые стали последними» – Бодлер, воспринятый постфактум, в 1890-х «отстал от американского времени», оставшись в компании Лонгфелло, Эмерсона и прочих титанов закатного романтизма[754].

Лафкадио Хирн и калифорнийская богема

Нечто похожее произошло в 1890-х гг. и с восприятием бодлеровского «протеже» Эдгара По. Европейское признание, обеспеченное ему Бодлером, мало помогло По дома, в Америке. Причудливому американскому гению отдал дань Лафкадио Хирн (1850 – 1904) – предшественник богемы 1890-х, космополит с греко-англо-ирландскими корнями, неутомимый скиталец по свету, осевший на двадцать лет в Америке (1860-е – начало 1890-х гг.) – по дороге из Европы в Японию. Хирн, служивший «Музе Странного» (Muse of the Odd), тяготевший ко всему экзотическому, восхищался По за его умение «выразить в словах эфемерные, утонченные, хрупкие фантазии, которые не являются мыслью и возникают в душе, только когда она достигает глубочайшего умиротворения»[755]. Для Хирна важен По как художник, работающий с пограничными областями сознания (margins and rarities of consciousness), в попытке выразить невыразимое выходящий на границы вербального. Хирн сумел по достоинству оценить переводы Бодлера; однако если перед По он преклонялся безоговорочно (Хирн даже носил в кругу нью-орлеанских друзей кличку «Ворон»), то «замечательные безумства» («wonderful insanities») Бодлера одновременно и восхищали, и шокировали его. Хирн пишет о Бодлере как сдержанный и острожный англосакс:

Шарль Бодлер – эксцентричный и, быть может, слегка безумный литератор… что касается формы, вероятно, ни один романтик не достиг бо́льших высот, но темы он выбирал самые ужасные: преступления, муки совести, отчаяние и прочие нездоровые чувства. В его книге («Цветы Зла». – О.П.) присутствует и странная чувственность, экзотическая и новая… Он был великий переводчик и перевел лучшее из де Квинси и Эдгара По. Его собственное воображение было близко По, но вместо странных историй он создавал короткие романтические зарисовки, передающие то или иное настроение… Такая проза не годится для написания романов или рассказов, а только для коротких и в высшей степени эмоциональных эссе[756].

Лафкадио Хирн все же остался иностранцем, внесшим случайный и эфемерный вклад в американскую литературу; к тому же он покинул Штаты в самом начале 1890-х. Единственная серьезная попытка «рекрутировать» По в культуру «сиреневого десятилетия» была предпринята Амброзом Бирсом (1842 – 1914). Бирс, как и Хирн, был сформирован предыдущей эпохой; но для калифорнийских богемно-декадентских кругов этот писатель старшего поколения сыграл ту же роль, что Бодлер для французских «про́клятых поэтов», декадентов и символистов. Бирс обосновался в Калифорнии с 1875 г. Некоторое время он был председателем старейшего в Америке сан-францисского «Клуба богемы» (основан в 1872 г.) и участником действ в легендарном поместье Bohemian Grove[757]. К середине 1880-х гг. он завоевывает почет и даже становится объектом поклонения в литературных кругах и как журналист, и как писатель. Будучи рубежной фигурой, связующей поздний американский романтизм и культуру 1890 – 1900-х, Бирс и в творчестве, и в жизнестроении создал модель, на которую ориентировались «свободные художники» следующего поколения. Участие в Гражданской войне, долгие поиски своего пути и смена профессий, неуживчивый, сложный и свободолюбивый характер, наконец, загадочное исчезновение в революционной Мексике – жизненный путь Бирса давал обильную пищу для мифологизации и создания биографической легенды. Легко заметить черты сходства биографии Бирса и По: тяжелые и конфликтные отношения с родителями, военное училище, карьера журналиста, прославившегося язвительными фельетонами, резкими беспощадными суждениями. Что касается творчества, близость еще более очевидна: и в тематике, и в характерной мрачности колорита, в обращении к готической традиции и предпочтении жанра новеллы.

И все же Бирс – дитя уже иной эпохи, и его отличие от По не менее показательно, чем сходство. Ученик Бирса поэт Джордж Стерлинг, «король калифорнийской богемы» (ставший прототипом Бриссендена в «Мартине Идене» Лондона), так определяет сходство и отличие По и Бирса в предисловии к изданию собрания сочинений Бирса (1926)[758]:

Вероятно, величайший страшный рассказ в нашей литературе – «Падение дома Ашеров» По. Но, без сомнения, по пятам за ним следует дюжина рассказов Бирса… В них есть что-то суровое и несгибаемое, так что По рядом с ними кажется детской литературой… Бирс сумел сделать их менее фантастическими, но не менее запоминающимися. Его рассказы не стремятся произвести странный и жуткий эффект, здесь нет саванов и гниющих трупов, которые остаются в памяти после чтения По… Трагедии Бирса не носят замогильного характера[759].

Действительно, у Бирса практически «срезан» мистический план: за очень редким исключением все таинственные и загадочные явления в итоге получают рационалистическое объяснение («Человек и змея», «Глаза пантеры», «Страж мертвеца»). Немногочисленные мистические рассказы («Житель Каркозы», «Смерть Хэлпина Фрейзера», «Психологическое кораблекрушение», «Кувшин сиропа») воспринимаются как стилизация или даже пародия на новеллы По и ужасы «неистового романтизма». Если в новеллах По намечена тема обращения к загадочным и парадоксальным проявлениям душевной жизни («Черный кот», «Сердце-обличитель»), то в новеллистике Бирса мы уже наблюдаем складывание психологизма нового типа, выводящего в ХХ век. Это интерес к сфере бессознательного, к аффектам (прежде всего страху), к измененным состояниям психики (околосмертный опыт), к связи сексуальности и смерти. Шедевры Бирса – «Случай на мосту через Совиный ручей», «Чикамога», «Убит под Ресакой» – проблемно-тематически и стилистически предвосхищают модернистскую психологическую прозу, причем в различных ее вариантах – от Фолкнера («Совиный ручей») до Хемингуэя («Чикамога»). Неслучайно Г.Л. Менкен отмечал близость военной прозы Бирса и творчества потерянного поколения[760].

«Предвосхищение модернизма» возникло в бирсовской прозе помимо сознательной авторской воли. Бирс вовсе не стремился быть первооткрывателем грядущего; напротив, он позиционировал себя как художник консервативного и ностальгического склада. Бирс, разделявший убежденность декадентов в близости «заката культуры», стремился противостоять упадку, культивируя «устаревшие формы романтического искусства», и в результате «оказался в двусмысленном положении: он пытался добиться прогресса литературы, обращаясь вспять в поисках образцов»[761]. Бирс расценивал «американскую готику» По как надежное основание для богемной «контркультуры», направленной как против благопристойно-протестантского морализма, так и против декадентского пессимизма и очарованности «упадком». Бирс усматривал в творчестве По следование принципу «искусственности искусства», который исповедовал он сам: «Искусство не имеет ничего общего с реальностью; чем дальше история от реальности, тем она лучше»[762], – утверждал Бирс. Ностальгически-консервативная и одновременно бунтарская позиция Бирса объясняет его двойственный статус – аутсайдера и в то же время самого авторитетного и грозного «арбитра изящного» на всем американском Западе. В этом отношении Бирс также избрал в качестве образца для подражания По – маргинала американской литературы. То, что это было осознанным ходом, подтверждают и свидетельства самого Бирса, в частности сочиненное им ироническое двустишие, в котором он говорит о себе как об авторе, чья парадоксальная слава основана на темноте и безвестности: «Осанна мне звенит повсюду – / Тысячегласое “никто из ниоткуда!”» («My! How my fame rings in every zone – / A thousand critics shouting “He is unknown!”»)[763].

Парадокс в восприятии Бодлера и По декадентско-богемной культурой «сиреневых девяностых» объясним особым американским ходом времени – «американским моментом», по выражению У. Карлоса Уильямса. Стремясь «стать с веком наравне», американские декаденты, «перепрыгнув через голову» Бодлера и По, получили их наследие как «вторичный продукт», хорошо усвоенный и переваренный постбодлеровским поколением европейских поэтов. В 1850 – 1870-х гг. По и Бодлер обгоняли «американское время»; в 1880 – 1990-х они отстали от него, оказавшись современниками Уитмена и Рассела Лоуэлла. Их время наконец пришло в ХХ веке: По и Бодлер были признаны гениями-первооткрывателями поколением модернистов – Элиотом, Паундом, Менкеном, Э. Уилсоном. Оставшись недооцененными в «сиреневых девяностых», оба поэта пережили полузабытых ныне американских декадентов и богемных литераторов конца XIX века и заняли приличествующее им место культурных икон в долгой истории разнообразных трансформаций «декадентской чувствительности» в Америке – от Джуны Барнс, Бена Хекта и Максвелла Боденхейма до андеграундных экспериментов Кеннета Энгера или голливудской готики Дэвида Линча.

Список литературы

Брукс В.В. Писатель и американская жизнь: В 2 т. М., 1967 – 1971.

Левин Г.Т. Открытие Богемы // Литературная история Соединенных Штатов Америки / Под ред. Р. Спиллера, У. Торпа, Т.Н. Джонсона, Г.С. Кэнби. М., 1979. Т. III. С. 157 – 173.

Панова О.Ю. Образ России в культуре США // Образ России прошлой и современной в культуре, литературе Европы и Америки (конец ХХ – начало ХХI века) / Отв. ред. В.Б. Земсков. М., 2011. С. 406 – 512.

Уракова А.П. Повесть о приключениях Эдгара Аллана По // Культ как феномен литературного процесса: автор, текст, образ / Под. ред. М.Ф. Надъярных и А.П. Ураковой. М., 2011. С. 244 – 261.

Beer T. The Mauve Decade. American Life at the End of the Nineteenth Century. New York, 1926.

Berkove L.I. A Prescription for Adversity: Moral Art of Ambrose Bierce. Columbus, OH, 2002.

Berthoff W. The Ferment of Realism: American Literature 1884 – 1919. New York, 1965.

Bierce A. In The Midst of Life: Tales of Soldiers and Civilians. New York, 1926.

Comer C.A.P. The Long Inheritance // Atlantic Monthly. 1911. August. P. 145 – 161.

Eliot T.S. American Literature // Atheneum. 1910. 25 April. № 4643. P. 236 – 237.

Hanson E. Decadence and Catholicism. Cambridge, Mass., 1997.

Hearn L.A. Ghost // Harper’s New Monthly Magazine. 1889. Dec. Vol. 80. № 475. P. 116 – 119.

Hearn L. Notes on Some French Romantics // Hearn L. Life and Literature. New York, 1917. P. 260 – 261.

Huneker J.G. Charles Baudelaire // The Poems and Prose Poems of Charles Baudelaire. New York, 1919. P. ix – lvii.

Huneker J.G. Dostoievsky, Tolstoi and the Younger Choir of Russian Writers // Huneker J.G. Ivory Apes and Peacocks. New York, 1917. P. 52 – 88.

Huneker J.G. Egoistes: A Book of Supermen. New York, 1909. P. 97 – 98.

Huneker J.G. Unicorns. New York, 1917.

Kazin A. On Native Grounds: an Interpretation of Modern American Prose Literature. New York, 1942.

Marchi D.M. Baudelaire, Emerson and the French-American Connection. Contrary Affinities. New York; Washington D.C.; etc., 2011.

McWilliams C. Ambrose Bierce: a Biography. New York, 1929.

Mencken H.L. Ambrose Bierce // Mencken H.L. Prejudices: Sixth Series. New York, 1927. P. 259 – 261.

Peeples S. The Afterlife of Edgar Allan Poe. New York, 2007.

Saltus E. The Anatomy of Negation. London, 1886.

Saltus E. Historia Аmoris: a History of Love, Ancient and Modern. New York, 1906.

Saltus E. The Imperial Orgy: An Account of the Tsars From the First to the Last. New York, 1920.

Saltus E. Imperial Purple. Chicago, 1892.

Saltus E. The Lords of the Ghostland. A History of the Ideal. New York, 1907.

Saltus E. Mister Incoul’s Misadventure. New York, 1887.

Saltus E. Philosophy of Disenchantment. Boston, 1887.

Saltus E., Saltus M. Poppies and Mandragora. New York, 1926.

Saltus M. Edgar Saultus, the Man. Chicago, 1925.

Starr K. Americans and the California Dream 1850 – 1915. New York, 1973.

Sterling G. Introduction to Ambrose Bierce’s «In the Midst of Life». http://www.george-sterling.org/nonfiction/Introduction+to+%22In+the+Midst+of+Life%22.

Thompson V. French Portraits: Being Appreciations of the Writers of Young France. New York, 1913.

Weir D. Decadent Culture in the United States: Art and Literature Against the American Grain, 1890 – 1926. Albany, 2007.

Ziff L. The American 1890s: Life and Times of a Lost Generation. New York, 1966.

Князь А.И. Урусов о Бодлере: по материалам французской символистской периодики 1890-х гг

Валерий Зусман, Сергей Сапожков

Представитель блестящей плеяды адвокатов пореформенного времени, талантливый театральный критик, дружный с семейством Щепкиных, «утонченный западник»[764], меценат и наставник старшего поколения отечественных символистов – таким остался князь Александр Иванович Урусов (1843 – 1900) в памяти современников. Однако перечисление разнообразных дарований князя будет далеко не полным, если не назвать еще одной области его интересов, занимавшей в жизни этого, как он сам себя называл, «миссионера художественных и иных идей»[765] значительное место. Мы имеем в виду его многолетние усилия по коллекционированию, описанию и изучению материалов жизни и творчества двух выдающихся представителей французской литературы второй половины XIX столетия – Гюстава Флобера и Шарля Бодлера.

Влияние французской культуры на протяжении всей жизни сопровождало «труды и дни» Урусова, вошло в плоть и кровь его творческой натуры. В семье, происходившей из древнего княжеского рода, царил культ французского языка, с детства ставшего для него «совершенно родным наречием, что повлекло впоследствии за собою сильное влияние французской литературы и идей, преобладавших в… воспитании»[766]. Как свидетельствовал сам Урусов в неопубликованных воспоминаниях, «с молодых ногтей он был поклонником XVI века, Раблэ и позднейших представителей “esprit gaulois”»[767]. «Жак Казанова и его сверстники XVIII века, гениальный Дидро, Руссо в его исповедях» были его «любимыми забавами»[768]. Под непосредственным влиянием идей французского либертинажа в его воспитании рано возобладал эротико-эстетический уклон, «изысканная утонченная чувственность – чувственность упоенного созерцания тела»[769]. Впоследствии именно культ слова и культ пластической формы станут отличительными свойствами его творческого темперамента. «В нем удивительно сочетались, – вспоминал С.А. Андреевский, – обожание жизни и отрицание Бога, восхищение природой и равнодушие к смерти. Все друзья окрестили его “эллином” – редкостным мудрецом, любившим с детским доверием “радости бытия”»[770]. Необыкновенные ораторские способности и мастерство живой речи Урусова (по свидетельству К. Бальмонта, «когда он говорил, в слушателе возникало чувство ритмичности»[771]) предопределили выбор адвокатского поприща, на котором он добился замечательных успехов[772]. На счету князя немало выигранных громких дел (в том числе триумфальное участие в так называемом «нечаевском» процессе, за которое он поплатился длительной ссылкой и опалой), однако службу и профессию он не считал главным призванием. Свои творческие силы он сначала сосредотачивает на театральной критике, выступая в газетной прессе с целой серией живо написанных сценических портретов знаменитых актеров московского Малого театра. Уже в этих фельетонах Урусов сформулировал программную концепцию «аналитической критики», органично сочетавшую присущий его мировоззрению «упрямый научный позитивизм» с «преклонением перед красотою во всех ее формах»[773]. В театральных фельетонах отчетливо просматривается фирменный «метод» Урусова-аналитика, уделявшего пристальное внимание фактам истории и материальной культуры, включавшего элементы литературного портрета и анализ сценической техники выдающихся русских актеров и актрис (Г.Н. Федотовой, Н.А. Никулиной, С.В. Шумского, П.М. Садовского, П.А. Стрепетовой), призванный, по его мысли, противостоять инерции культурного забвения, когда от человека остается безликий «общий тип». Такой анализ квалифицируется самим критиком как «опыт сценического комментария»[774]. Все эти факты, говорящие о пристрастии критика к материальной, «вещной» стороне театрального процесса, еще более очевидно отразятся в его неослабевающем интересе к французской литературе.

Урусова по праву можно считать одним из первых в России знатоков и пропагандистов новейшей французской «декадентской» литературы и эстетики. Многолетняя переписка и дружба с Ж. – К. Гюисмансом, А. Сеаром и Л. Блуа способствовали непосредственному участию Урусова в литературной жизни Франции. Его заметки о русских и французских писателях на протяжении 1890-х гг. публиковались на страницах журнала «La Plume» («Перо»), центрального органа парижских символистов. Через посредство французских друзей Урусову удалось собрать коллекцию автографов писем Флобера, Бодлера, П. Верлена, Э. Золя, Г. де Мопассана, Ш. Леконта де Лиля, И. Тэна[775]. Не позднее осени 1879 г. по инициативе князя стали проводиться «флоберовские вечера», в 1880-х вовлекшие в свой круг таких постоянных участников, как С.А. Андреевский, А.Н. Плещеев, В.Д. Спасович, И.И. Ясинский, М.А. Кавос, Д.А. Коропчевский, В.И. Бибиков, Д.С. Мережковский[776]. Прочитанные там доклады Урусова о Флобере[777] (основная часть материалов хранится в парижской библиотеке музея Карнавале) сыграли важную роль в освоении его наследия в России. Однако Флобер не был единственной «большой любовью» князя Урусова. По праву это чувство с ним делил другой гений французской литературы – Шарль Бодлер.

В статье пойдет речь о бодлеровских штудиях князя Урусова[778], в основном последнего десятилетия XIX века, когда контакты Урусова с писательской и культурной элитой Франции достигли апогея. Мы имеем в виду материалы, вошедшие в известный альманах «Надгробие Шарлю Бодлеру» («Le Tombeau de Charles Baudelaire»; Paris, 1896). Полное название материалов – «Исследование текстов “Цветов Зла”. Комментарии и варианты» («Etude sur les textes des “Fleurs du Mal”. Commentaire et variantes»). В «Исследование…» входят: 1) статья «Скрытая архитектура “Цветов Зла”» («L,Architecture secrète des “Fleurs du Mal”»); 2) компаративно-текстологическое исследование «Три текста “Цветов Зла”» («Les trois textes des “Fleurs du Mal”»); и 3) раздел «Варианты» («Variantes»)[779]. Под «тремя текстами» понимается три разных издания знаменитой книги: два вышедших при жизни Бодлера – в 1857 и 1861 гг., и третье, посмертное, выпущенное в 1868 г. друзьями поэта Ш. Асселино и Т. де Банвилем.

Урусов – выдающийся посредник в диалоге русской и французской культур. Прежде чем дать характеристику посреднической миссии Урусова, попытаемся представить идеальный портрет такого посредника. По обстоятельствам жизни он должен быть включен в обе культурные среды и должен быть признан в каждой из них. Подлинный посредник обладает двойной «внутренней точкой зрения» на культуры, диалогу которых он содействует. По укорененности и местонахождению посредник принадлежит обеим культурам. В совершенстве владеет двумя языками, выступает как переводчик, комментатор и коллекционер. Последнее амплуа заслуживает специального упоминания. Во второй половине XIX – начале XX столетия посредник оказывается собирателем будущих архивов, основателем литературных музеев. Для фигуры посредника этого периода характерен интерес к материалу. Он – последовательный эмпирик, ценит фактичность, материальность, телесность литературы. Именно поэтому посредник – как правило, выдающийся собиратель литературных и окололитературных артефактов.

Урусов не был одинок как посредник в русской писательской среде конца XIX века. Сходную роль в диалоге русской и немецкой культур сыграл замечательный переводчик, создатель первого литературного музея в России Фридрих Фидлер (1859 – 1917). При всем различии происхождения и воспитания Ф. Фидлер и А.И. Урусов как посредники удивительно похожи. У обоих маниакальное пристрастие к манифестации материального как духовного[780].

Однако прежде чем говорить об Урусове-бодлероведе, стоит хотя бы тезисно сказать о программных принципах его эстетики, которые сформировались в процессе длительного интереса к творчеству Флобера. В них уже отчетливо виден тот облик личности Урусова-посредника, который так ярко проявит себя в «бодлеровское» десятилетие французских контактов князя.

Важнейший принцип «аналитической критики» Урусова – внимание к «мелочам» формы, к «телесной», материальной структуре слова и текста. В фондах Российской государственной библиотеки хранятся рефераты Урусова, прочитанные им на его знаменитых «флоберовских вечерах» в Санкт-Петербурге. Именно здесь рождается термин «архитектоника», который затем станет смысловым центром заглавия его статьи «Тайная архитектура “Цветов Зла”». Урусов исходит из мысли, что литература представляет собой «особый род изобразительного искусства». То есть относится к разряду «пластических», «объективных» искусств, «овнешняющих» эмоции художника, представляющих их в зримой, отчетливой и ясной форме. В одном из рефератов докладчик формулирует критерии, отвечающие «изобразительной» природе литературного творчества:

Чтобы образы были рельефны и могли быть рассмотрены с разных сторон (условия скульптурности);

Чтобы образы были ярки, правильно освещены, в правильной перспективе (условия живописности);

Чтобы построение рассказа было правильно по отношению отдельных частей к целому, чтобы план рассказа был расположен целесообразно (условия архитектонические);

Чтобы язык был выразителен, красив, звучен, не нарушал бы гармонии целого, чтобы лучший эпитет давал фразе округленность, чтобы ритм прозы соответствовал диапазону описания, чтобы живая речь была ритмически согласна темпераменту изображаемого… лица. Это условие музыкальности[781].

Очевиден генезис этих критериев. Это эстетика Т. Готье, парнасцев и, конечно, самого Флобера. Впоследствии Урусов как автор неопубликованного очерка о Бодлере (тоже хранится в РГБ) в точности повторит эти критерии, определяя «синтетический» стиль автора «Цветов Зла»:

Бодлэр интересен как творческий создатель образов и звуков. Как художник, соединивший в себе:

архитектора – в строении конструкции стихотворений;

музыканта – в мелодии и гармонии стиха;

живописца – в блеске колорита;

скульптора – в рельефе подробностей и округленности целого;

и актера – в создании настроения[782].

Но нас сейчас интересует именно «архитектоника». Урусов в определении объема данного понятия хочет избежать метафоричности и расплывчатости, которая свойственна его предшественникам. Безусловно, стремясь в анализе прозы Флобера выявить ее «архитектонику», Урусов лишь следовал постулатам эстетики французского писателя, не раз повторявшего: «Закон чисел управляет также чувствами и образами, и то, что кажется внешним, на самом деле есть внутреннее достоинство. В точности соединений, в редкости событий, в гармонии общего – разве нет внутреннего достоинства, божественной силы, вечной, как закон?»[783] Таким образом, под «архитектоникой» Урусов разумеет пропорциональность, математическую выверенность организации всех уровней словесной «изобразительности», их подчиненность неким идеальным числовым соотношениям. На этот счет в установочном реферате есть краткое, но многозначительное замечание: «Техника языка: конструкция предложения и периода – Ритм фразы. Числовые соотношения как основа качественных особенностей языка и композиции. Экономия внимания (теория Спенсера о слоге). Число употребляемых автором слов»[784]. Даже понятие «музыкальность» он пытается передать языком точных измерений: «подъем голоса, размер фразы, волнообразные, поступательные движения периодов…»[785]. Уже сам глоссарий («техника», «конструкция», «числовые соотношения», «экономия внимания», «число… слов», «размер фразы») настолько необычен для общепринятого языка критики той поры, что наводит на мысли о том, что мы имеем дело здесь со своеобразным предвосхищением опоязовской и формалистской программ русской интеллектуальной революции 1910 – 1920-х гг.[786].

Впрочем, не менее, если не более очевидна и параллель к будущей практике акмеистического «Цеха поэтов». Образ художника – «простого столяра» («Столяр» В. Нарбута), ставящего в творчестве «хищный глазомер» («Адмиралтейство» О. Мандельштама) выше пресловутой «интуиции» и «откровения», может считаться одной из самых характерных метафор акмеистического вдохновения.

Говоря о заглавии урусовской статьи («Тайная архитектура “Цветов Зла”»), имеет смысл вспомнить, что Мандельштам идеальной моделью творчества считал готическую архитектуру и ее классический собор – знаменитый Notre Dame, видя во всем его облике «праздник физиологии, ее дионисийский разгул»[787]. В рефератах Урусова эти идеи находятся в зародышевом состоянии, пока только предчувствуются и с трудом обретают аналитический язык описания. Вместе с тем им нельзя отказать в целенаправленности и осознанной логике развертывания.

Термин «композиция», по Урусову, у́же термина «архитектоника», но и он в трактовке критика соответствует математическому языку описания. Цитируем: «Композиция – построение – персонажи. Их характеристика – Группировка: сколько отведено каждому места – Персонажи первого, второго плана – Эпизодические лица»[788]. Иными словами, Урусов стремится доказать пропорциональное соответствие характеристики персонажей объему текста, ими занимаемому в соответствии с их сюжетным статусом. Например, анализируя архитектонику повести «Простая душа» Флобера, Урусов тщательно расписывает количество страниц, отведенных персонажам разного плана в структуре каждой главы, и в итоге приходит к выводу об идеально симметричном строении всего произведения. Рядом дается графическая схема композиции повести:

…

84 страницы

5 глав

I-я – 4 ½ страницы

II – 22 ½ страницы

III – 33 ½ страницы

IV – 21 ½ страницы

V – 4 ½ страницы[789]

Сбоку приписана фраза: «Вот как построен роман!»

Развернутые графические схемы на отдельных листах-«простынях» Урусов создает для всех романов Флобера. Чертежи представляют сложную конфигурацию кружочков и квадратиков, прихотливо соединенных между собой многочисленными стрелками и линиями. В каждый кружочек-квадрат по-французски вписаны или название эпизода, или имя героя, или номер главы, а также другая текстовая информация. Вряд ли эти схемы сегодня поддаются удовлетворительной расшифровке, но ясно одно: все они проникнуты желанием критика подвести «научную» базу под понятие гармонии и совершенства в композиции романов Флобера.

После краткого экскурса в лабораторию Урусова-флобериста можно продолжить разговор о его бодлеровских штудиях. В отличие от флоберовских рефератов, так никогда и не публиковавшихся Урусовым, его разыскания о Бодлере все же попали в печать. Знаменательно, что все они увидели свет исключительно во французской периодике 1890-х гг. и были опубликованы на французском языке. В России не была напечатана ни одна бодлеровская работа Урусова. Как посреднику в диалоге русской и французской культур для него была очевидна мысль, что исследование о национальном гении Франции он должен был изначально публиковать на его родине, на родном ему языке и в родственном ему писательском окружении. Основными периодическими изданиями для Урусова-бодлероведа стали парижский еженедельник «La Plume» и альманах «Надгробие Шарлю Бодлеру».

Альманах этот со всех точек зрения – издание уникальное, о котором стоит сказать особо. Оно было задумано на склоне дней главой парнасцев Ш. Леконт де Лилем (1818 – 1894), хотевшим увековечить память автора «Цветов Зла». После его смерти инициатива была подхвачена мэтром символизма Малларме, которому содействовал небольшой кружок французских литераторов – почитателей гения Бодлера. Проект изначально преследовал благотворительную цель: на собранные по подписке среди членов кружка деньги предполагалось соорудить надгробие Ш. Бодлеру, исполнить которое взялся знаменитый Огюст Роден. Сам же альманах не предназначался для продажи: он был издан небольшим тиражом, в количестве 245 экземпляров[790], и распространялся исключительно среди ценителей истинно прекрасного, фамилии которых были перечислены на титульной обложке. В их число входила и фамилия князя Урусова, единственного русского, кто внес свою лепту, не только финансовую, но и творческую, в реализацию этого знаменательного во всех отношениях культурного начинания. Участие в альманахе Урусова, подчеркнутое в несколько двусмысленной характеристике, (скорее всего, данной от лица издателей) «дилетант-московит, правда, пылкий» («un dilettante muscovite, mais fervent!»), указывало на исключительность межкультурной ситуации, в которой становление типа национального гения как будто само по себе требовало инокультурного присутствия. При этом, разумеется, слово «дилетант» не следует воспринимать в современном смысле, где на первый план выходит поверхностность знания какого-либо предмета; в культурном контексте, близком к урусовскому окружению, «дилетантом» называли человека страстно, до наслаждения влюбленного в какое-либо искусство. Так, один из последователей Урусова, прозаик и журналист И.И. Ясинский, вспоминая своего наставника, специально заострил внимание на этой черте его творческой личности. Он не без некоторого вызова провозглашал: «В этом слове “дилетантизм” нет ничего обидного; дилетанты – это те немногие ценители и знатоки, которые на собственном опыте познали, как трудно, а иногда и недостижимо создать что-нибудь незаурядное и прекрасное, а потому с участием и тонким вниманием относящиеся к работе других. Мало истинных читателей у художников слова, потому что мало дилетантов….Все самые богатые дары дилетантизма сосредоточились в Урусове, и вот почему так обаятельна была его личность, он полон был каким-то светом – отраженным светом, который он с любовью воспринимал от всех литературных звезд разных величин»[791]. Эту характеристику подтверждают многочисленные отзывы современников о тонком читательском вкусе и художественном чутье Урусова: «Вы поистине восхитительны! – восторгался своим корреспондентом Гюисманс. – Если бы у нас во Франции были читатели такие, как вы!»[792] Природу своей «дилетантской отзывчивости» хорошо объяснил сам Урусов в письме к А. Андреевой (сестре Е. Андреевой-Бальмонт) от 15 февраля 1897 г.: «Есть люди, истинное призвание которых – мыслить, выдумывать и болтать, развевая эти мысли на воздух, служа миссионерами художественных и других идей. Невидимое сотрудничество таких людей не проходит бесследно. Они являются невидимыми инициаторами многих идей, которыми живут эпохи»[793]. Как-то Урусов признался Бальмонту: «Я получаю отвращение к собственной мысли, как только я ее написал»[794]. Позже, отталкиваясь от этих самооценок, Максимилиан Волошин увидел в них проявление одного из «ликов творчества», выразившегося не в создании готовых книг и статей, а в принадлежности к тому типу людей, «историческая роль которых быть нервными центрами общественного организма….Такие люди воплощают в себе тонкое ухо, острую приметливость, вещую чуткость общества»[795]. Быть может, подобная чуткая восприимчивость – еще одна типологическая черта посредника в межкультурном диалоге. Воспринимая французскую культуру в перспективе развития культуры русской, Урусов содействует сближению этих миров…[796]

Наибольший интерес, безусловно, представляет статья «Тайная архитектура “Цветов Зла”». Сама идея проанализировать «Цветы Зла» как выстроенную систему текстов с продуманным сквозным сюжетом была подсказана Урусову статьей Ж. Барбе д’Оревильи, одного из «самых проницательных», по его мнению, критиков Бодлера. Журнальный вариант этой статьи (1857) впоследствии был перепечатан в приложениях к третьему изданию «Цветов Зла» 1868 г.[797]. Для Барбе д’Оревильи имя Бодлера стоит в одном ряду с именами Шелли, Шекспира, Гёте и Данте. Но, думается, Урусову были интересны в этой статье не столько литературные, сколько «архитектурные» параллели. В трех частях статьи то и дело мелькают выражения, уже знакомые из «флоберовского» глоссария Урусова: «строение готических орнаментов», «конструкция» («construction»), «кристалл» («un cristal»), «мавританская архитектура, которая нанесена поверх простой конструкции, имеющей сюжет» («de l,architecture moresque appliquée à cette simple construction qui a un sujet»)[798]. Наконец, в четвертом, заключительном разделе появляется так заинтриговавшее Урусова и взятое им в качестве программной цитаты сравнение построения «Цветов Зла» с планом архитектурного здания: «…une architecture secrète, un plan calculé par le poёte, méditatif et volontaire»[799]. В книге стихов есть «…тайная архитектура, план, просчитанный поэтом» («une architecture secrète, un plan calculé par le poёte»), «…порядок, ранжир» («à n,être pas lues dans l,ordre où le poёte, qui sait ce qu,il fait, les a rangées»)[800]. Возникает образ каркаса, который скрыт. Но в статье Урусова речь идет не просто о «тайной архитектуре», но об «ансамбле» («d,ensemble»).

За термином «ансамбль», который есть и в статье Барбе д’Оревильи[801], стоит представление о системе текстов «Цветов Зла». В «Тайной архитектуре» Урусова подчеркивается, что «Цветы Зла» – меньше всего «сюита», состоящая из лирических отрывков. Бодлер создает поэтический мир, в высшей степени целостный, единый («Elles sont moins des poésies qu,une œuvre poétique de la plus forte unité»)[802].

Так рождается в России первая текстология «Цветов Зла» – не в смысле генетического изучения трех вариантов издания, но как опыт постижения внутренней архитектоники книги Бодлера. Правильнее будет назвать ее «архитектологией». Цель ее – показать нерасторжимую связь части и целого, причем часть – это не только и не столько отдельное стихотворение, но и единицы более мелкого уровня: эпиграф, заглавие, строфа, фраза, эпитет, пунктуация, заставки, виньетки, переплет, тиснение, шрифт и т. д. Урусову важно все, что имеет отношение к «Цветам Зла» как к вещи. В комментариях он сообщает, где и когда, у кого он приобрел первое и второе издания, описывает их внешний вид, качество, цвет бумаги и т. п.

Интерес Урусова к материальной форме литературы, к ее вещному, пластическому образу хорошо иллюстрирует другое его начинание. Имеется в виду проект издания указателя всех писем Бодлера, как опубликованных, так и хранящихся в архивах частных лиц. В письме Урусова к известному коллекционеру Платону Львовичу Вакселю (1844 – 1919) – кстати, в прошлом участнику флоберовских встреч – приоткрывается суть этого грандиозного замысла, которому вряд ли когда будет суждено воплотиться в жизнь:

Многоуважаемый Платон Львович. Я составляю указатель всех известных писем Боделэра, как напечатанных, так и автографов частных коллекций. Зная, что Вы у нас по этой части владеете несметными сокровищами, я позволяю себе как собрат по страсти и старый, увы! знакомый прибегнуть с следующею просьбою. Сообщите мне, пожалуйста, сведения или копию Вашего автографа (или автографов) Baudelaire. Если пожелаете ограничиться только сведениями, то вот что нужно. Кому адресовано письмо? Какого числа, месяца и года (дата или почтовый штемпель)? Откуда? Первые слова. Пометы: какая бумага, писано карандашом или чернилами и проч.? Желательно бы и проч. сведения. Иногда указаний… нет, тогда только текст письма дает мне возможность на основании подробного изучения жизни и переписки поэта определить, более или менее точно, неизвестные данные в письме.

Если бы ко всему этому Вы бы присоединили еще пару слов о том, к кому бы я мог еще обратиться (хотя бы и гадательно!) с подобною просьбою, то Вы были бы еще добрее, чем смею рассчитывать.

С совершенным почтением и преданностью, Урусов[803].

Сильные стороны эмпирического метода Урусова раскрываются и в его статье, посвященной иконографии Бодлера. В ней он характеризует собственноручные рисунки, портреты поэта и его фотографии[804]. Особое внимание Урусов уделяет рисункам самого поэта. Ему интересны детали: перо, красный карандаш, тип бумаги, положение головы и т. д. Однако не только технические подробности интересуют автора. Описание технологии ради технологии – не его стезя. Рассматривая фотографии, Урусов отмечает высоту и ширину снимка. Вместе с тем он переходит от технических моментов к психологии. Характеризуя внешность, комментирует внутреннее: «горькую улыбку» («sourire amer»; «Figure méditative»; № XXX), «выражение волевое и печальное» («expression volontaire et triste»; № XXXI) и т. д.

Таким образом, Цветы Зла» для него не просто «цикл» в современном понимании этого термина, но ансамбль более высокого порядка – книга, причем взятая в единстве ее словесного, графического и типографского оформления. Даже утрата или замена любого из элементов (по воле самого ли Бодлера или его первых издателей – неважно) в процессе трех изданий «Цветов Зла» (1857, 1861 и 1868) воспринимается комментатором крайне болезненно, ибо он остро ощущает то, что Барбе д’Оревильи назвал «ранжиром», то есть иерархию всех уровней и подуровней ансамбля, каждый из которых тоже может быть целым по отношению к более «мелким» подуровням.

В качестве примера сошлемся на комментарии Урусова к эпиграфу к «Цветам Зла», взятому из «Трагических поэм» (1616) Агриппы д,Обинье. Этот эпиграф предваряет первое прижизненное издание 1857 г. и исчезает во втором издании:

On dit qu’il faut couler les exérables choses

Dans le puits de l,oubli et au sépulchre encloses,

Et que par les écrits le mal ressuscité

Infectera les mœurs de la postérité;

Mais le vice n’a point pour mère la science

Et la vertu n’est pas fille de l’ignorance.

(Théodore Agrippa d’Aubigné. Les Tragiques. Liv. II)

Урусов дает следующий комментарий:

Этот эпиграф не воспроизводится во 2-м издании и с тех пор вовсе исчезает. Жаль. Жесткие стихи, «представленные публике воришкой Прометеем» («donnés au public par le larcin de Prométhée»), взяты из второй книги под название «Принцы» («Princes») (Jouaust. 1872. Р. 109). В посмертном издании находим стихотворный текст под названием «Эпиграф для про́клятой книги» («Epigraphe pour un livre condamné») (CXXXIII), где поэт говорит безмятежному читателю: «Брось эту сатурнову книгу, // Оргиастическую и меланхолическую» («Jette ce livre saturnien // Orgiaque et mélancolique»)[805].

Приведенный пример показывает, как высоко ценит Урусов любую крылатую частицу субстанции поэта (parcelle ailée de sa substance), сохраняющуюся в атмосфере жизни современников[806], доказывая, как писал рецензент «Северного вестника», «…право поэта хотя бы на посмертное восстановление всякого оборота, всякого эпитета, всякой так или этак написанной, прописной или маленькой буквы»[807]. Причем Урусов разграничивает понятия «текста» («un texte») и «произведения» («de son œuvre»). Первое – это «материальное». Второе – это тот «духовный мир», который надстраивается над текстом. Но, по логике Урусова, начинать надо с изучения материальных носителей текста. Именно из этой установки проистекает пиетет к детали, иной раз недоступный представителю собственной культуры. Подобно Фридриху Фидлеру, Урусов создает своеобразный «литературный музей» «Цветов Зла». Он идет не от «духа» к «плоти» культуры, а от «плоти» – к «духу», о чем так точно написал Д.С. Мережковский в некрологе Урусову: «Нам, с нашею закоренелою привычкой к бесплотной одухотворенности, эта суеверная любовь к прекрасной форме – как будто только к форме, только к плоти искусства – может показаться несовершенной. Но истинная любовь всегда доходит до конца через прекрасную форму, через плоть доходит до живущего в ней духа, которым ведь только и прекрасна всякая плоть. И Урусов не мог не любить – хотя бы помимо своего сознания – дух литературы, любя с такою силою и полнотой ее плоть»[808].

В предисловии князь А. Урусов специально подчеркивает, что он адресует свой труд малому числу «страстных бодлеристов», которые «любят» Бодлера и «все то, что составляет удовольствие сенсуальной мистичности и коллекционирования» («fait plaisir, un plaisir de sensuel mystique et de collectionneur»)[809]. Здесь А. Урусов отсылает читателя к особой телесно-духовной природе бодлеровского текста. На соположенность двух понятий («сенсуальная мистичность» и «коллекционирование») указывает эпиграф из Боссюэ: «Бог попускает духу соблазна обманывать гордые души и распространять повсюду высокомерную тоску, дерзкое любопытство и дух мятежа». Следовательно, комментарий, согласно Урусову, – это и есть проявление этого «духа мятежа» и «дерзкого любопытства».

Важно вспомнить и о юридической квалификации Урусова. Как текстологу ему очень помогала профессия адвоката. Сравнение критика с адвокатом (но не судьей!) – одна из любимых метафор Урусова. «Критика есть искусство понимания, – писал Урусов в одной из черновых заметок по теории критики, датированной 1880 г. – Прилагаемая к литературному произведению, она, прежде всего, должна быть к нему комментарий, а потом произнести приговор (sic!). Комментарий нужен для того, чтобы не одна какая-нибудь сторона, а многие стороны произведения были оценены, поняты, восприняты»[810]. Так сближаются категории «комментария/понимания» и «защиты».

Следует подчеркнуть генетическое родство творческой личности Урусова-комментатора (критика) с личностью Урусова-адвоката, о котором пишут едва ли не все современники: артистизм, умение перевоплощаться в другого. Бодлер – тоже актер в жизни и в литературе, о чем его комментатор прекрасно знал. Интересно, что вместо полного текста защитной речи Урусов часто пользовался бумагой, на которой были нанесены разного рода схемы и планы[811]. В данном случае мы видим то же стремление уяснить «архитектонику» судебного дела, как и при анализе композиций прозы Флобера и «Цветов Зла» Бодлера. Не лишним будет вспомнить и о том, что работа над комментариями к «Цветам Зла» совпала с громким парижским судебным разбирательством между французскими литераторами Леоном Блуа и Саром-Пеладаном, на котором Урусов блестяще выступил на стороне Блуа и выиграл процесс[812].

Незадолго перед тем, как Урусов стал вынашивать свою идею «тайной архитектуры» «Цветов Зла», во французской критике на волне интереса к психологии декаданса постепенно формировались совершенно иные, если не сказать – прямо противоположные представления об «архитектонике» Бодлера. Со всей откровенностью и прямотой они были изложены в этюде Поля Бурже «Шарль Бодлер», вошедшем в его книгу «Очерки современной психологии», изданную в русском переводе в 1888 г. Провозглашая Бодлера поэтом «периода упадка», Бурже проводил прямую аналогию между деструктивной природой общественной и личной нравственности и слогом Бодлера. «Слогом, принадлежащим к периоду упадка, – пишет Бурже, – можно назвать такой слог, в котором нарушается единство книги для того, чтобы дать место независимости каждой страницы, где единство страниц нарушается ради независимости каждой отдельной фразы, а единство каждой фразы – ради независимости каждого слова»[813]. В этом контексте становится очевидно, что реконструкция Урусовым единства книги стихов Бодлера как раз опровергала концепцию «упаднического» характера творчества автора «Цветов Зла», свидетельствовала о наличии в его художественном сознании тенденций, противостоящих разрушению и распаду.

Итак, Урусов – выдающийся флоберист и бодлерист – выступал как посредник в диалоге русской и французской культур. В его сознании совмещаются две смысловые перспективы – внешняя и внутренняя. Он способен видеть явления с русской и французской точек зрения одновременно.

Вместе с тем Урусов – «защитник», «адвокат», комментатор художественного текста Бодлера. Его интересует «тело», «плоть» литературы и культуры. Для него ценны каждая буква, каждый знак, каждая деталь, превращающие текст в эстетическое целое произведения. Он выступает одновременно в нескольких ипостасях: как архитектор-текстолог, коллекционер-гедонист и адвокат-аполог. В акте культурного посредничества все эти звенья скрепляются тесными причинно-следственными отношениями и образуют нерасторжимое единство. Анализ архитектоники лишается эстетической самоценности и обретает герменевтическую глубину: текстологическая экспертиза книги, как ее широко понимал Урусов, становится необходимым условием полноценного понимания текста – «комментарием» (в его терминологии) и, соответственно, важнейшим критерием адекватного диалога представителей различных культур. Таким образом, фигура посредника на рубеже XIX–XX веков начинает объединять в себе качества ученого-«позитивиста» и «эстета» одновременно, и этот синтез способен не только обогатить восприятие инонационального текста представителями другой культуры, но и актуализовать в «чужом» тексте такие смыслы, которые в нем объективно заложены, но остаются неявными для взгляда изнутри родственной ему культурной среды. «Сенсуалистичная мистичность» Урусова-критика открывает дорогу к постижению художественного единства, «ансамбля», «тайной архитектуры» творчества национального гения.

Список литературы

Андреевский С.А. Книга о смерти / Изд. подгот. И.И. Подольская. М., 2005.

Бальмонт К. А.И. Урусов // Князь Александр Иванович Урусов (1843 – 1900). Статьи его о театре, о литературе и об искусстве. Письма его. Воспоминания о нем: В 3 т. М., 1907. Т. 2/3. С. 290 – 298.

Бибиков В.И. Три портрета. Стендаль – Флобер – Бодлэр. СПб., 1890.

[Библиофил]. Рец. на кн.: Le Tombeau de Charles Baudelaire (Paris, 1896) // Северный вестник. 1897. № 2. С. 171 – 173.

Бурже П. Очерки современной психологии. Этюды о выдающихся писателях нашего времени. СПб., 1888.

Ваннер А. Бодлер в русской культуре конца XIX – начала XX века // Русская литература XX века. Исследования американских ученых. СПб., 1993. С. 24 – 45.

Венгерова З. Парижский архив князя А.И. Урусова // Литературное наследство. Т. 33 – 34. М., 1939. С. 591 – 611.

Волошин М. Лики творчества. Л., 1988. С. 504 – 508.

Князь Александр Иванович Урусов (1843 – 1900). Статьи его о театре, о литературе и об искусстве. Письма его. Воспоминания о нем: В 3 т. М., 1907.

Кони А.Ф. Адвокаты пореформенной эпохи // Кони А.Ф. Собрание сочинений: В 8 т. М., 1968. Т. 5.

Мандельштам О. Утро акмеизма // Мандельштам О. Избранное / Сост., автор предисл. и примеч. П.М. Нерлер. М., 1991. С. 18 – 23.

Мережковский Д. Памяти Урусова // Мир искусства. 1900. № 13 – 14. С. 36 – 37.

Пайман А. История русского символизма. М., 2002.

Сапожков С.В. Князь Александр Иванович Урусов – человек эпохи предмодернизма // Вопросы литературы. 2008. № 5. С. 268 – 315.

Толмачев М.В. Из истории французской литературы конца XIX в. Автографы французских писателей в архиве князя А.И. Урусова // Толмачев М.В. Бутылка в море: Страницы литературы и искусства. М., 2002. С. 358 – 408.

Урусов А.И. Первосоздатель русской судебной защиты: Защитные речи. Статьи и очерки. Автобиографические заметки и письма. Тула, 2001.

Ясинский И. А.И. Урусов: (Из воспоминаний) // Ежемесячные сочинения. 1900. № 9. С. 47 – 56.

Barbey d'Aurevilly J. Appendice // Les Fleurs du Mal par Charles Baudelaiere précédé d'une notice par Théophile Gautier. P. 365 – 376.

Ourousof A. Etude sur les textes des «Fleurs du Mal». Commentaire et variantes // Le Tombeau de Charles Baudelaire. Paris, 1896. P. 6 – 37.

Ourousof A. Notes pour une iconographie du poète Charles Baudelaire // La Plume. 1896. 15 octobre. № 180. P. 634 – 641.

Susmann V., Sapozkov S. Friedrich Fiedler als Propagandist und Übersetzer der russischen Literatur // Identitätskonstruktionen in fiktionalen und nicht-fiktionalen Texten: Übersetzung und Rezeption. Frankfurt am Main, 2010. (Posener Beiträge zur Germanistik. Band 23.) S. 157 – 173.

Le Tombeau de Charles Baudelaire / Ouvrage publié avec la collaboration de Stéphane Mallarmé. Paris, 1896.

Wanner A. Baudelaire in Russia. Gainesville, 1996.

Архивы

РГАЛИ. Ф. 514. Оп. 1. № 38 (Дневник А.И. Урусова. Т. 1. 1858 – 1860).

РГАЛИ. Ф. 514. Оп. 1. № 43 (Записные книжки А.И. Урусова. 1881 – 1890).

РГБ. Ф. 311. Карт. 5. № 4 (Черновые наброски А.И. Урусова по вопросам критики и анализа художественных произведений).

РГБ. Ф. 311. Карт. 5. № 24 (Урусов А.И. Шарль Бодлер. Этюд).

РГБ. Ф. 311. Карт. 7. № 10 (Материалы А.И. Урусова по изучению жизни и творчества Г. Флобера).

РНБ. Ф. 124. № 4436 (Фонд П.Л. Вакселя. Переписка).

«Их Бодлер». Восприятие Бодлера в русской эмиграции первой волны: Берберова, Адамович, Поплавский

Дмитрий Токарев

Поэтический авторитет, которым пользовался Бодлер у русских поэтов эпохи Серебряного века, является хорошо известным фактом. Подтверждение тому – множество переводов из французского про́клятого поэта, а также немалое количество работ, посвященных его личности и творчеству, среди которых выделяется своим оригинальным подходом статья князя А.И. Урусова «Тайная архитектура “Цветов Зла”»[814]. Напротив, в кругах русской эмиграции, среди представителей которой были люди разных поколений и разных творческих ориентиров, в том числе и вышедшие из символизма и акмеизма, имя Бодлера воспринималось с известной сдержанностью. Конечно, надо принимать в расчет тот факт, что в силу естественного хода времени Бодлер из модного и актуального поэта стал уважаемым классиком, имя которого по праву шло первым в ряду французских поэтов второй половины XIX века (Бодлер, Верлен, Рембо, Малларме); образование самого этого ряда свидетельствовало о неизбежном перерождении еще недавно живого литературного пространства в схематизированное пространство учебника литературы, полное клише и общих мест.

Показательно в этом плане выступление Нины Берберовой на заседании Франко-русской студии в Париже (16 декабря 1930 г.)[815], посвященном символизму в России и во Франции. Берберова обозначила несколько тенденций внутри русского символизма: прежде всего это формальные поиски москвичей Валерия Брюсова и Константина Бальмонта, испытавших сильнейшее влияние Верлена, Бодлера, Малларме, а также Метерлинка; у петербуржцев, Дмитрия Мережковского и Зинаиды Гиппиус, напротив, интерес к содержанию перевешивал интерес к форме; к синтезу формы и содержания стремились поклонники Владимира Соловьева Андрей Белый и Блок; наконец, Вячеслав Иванов пришел к символизму своим путем, ориентируясь не на французов и не на Соловьева, а на античность. Таким образом, согласно Берберовой, французское влияние ощутимо только в той страте русского символизма, которая связана с именами Брюсова и Бальмонта. И поскольку эта страта критикуется русской писательницей за излишнюю любовь к звуковой стороне слова, ее критика имплицитно переходит и на тех, чье творчество было ориентиром для Брюсова, Бальмонта и их эпигонов. Поэты, которые, по убеждению Берберовой, составили славу русского символизма, – Блок, Белый, Иванов, Мережковский, Сологуб, Анненский – оказывались не подвержены этому, как выясняется, не слишком продуктивному французскому влиянию.

Требует пояснения здесь прежде всего тот факт, что для Берберовой вышеназванные французские поэты несомненно принадлежат к символизму, в то время как французские участники заседания зачастую были склонны рассматривать их отдельно от данного поэтического направления. К примеру, поэт-символист Андре Фонтена (Fontainas), сделавший доклад о символизме во Франции, расставил акценты следующим образом: вначале упомянуты Малларме и Верлен, затем Рембо и Лафорг и уже затем Мореас, Верхарн, Клодель, Валери, Поль Фор, Альбер Мокель; среди прозаиков Рашильд, Реми де Гурмон, Метерлинк, Жюль Ренар. О Бодлере характерным образом не сказано ни слова[816]; на первом же месте стоит «учитель» Фонтена Малларме. Литературный критик Станислас Фюме (Fumet), опубликовавший в 1926 г. книгу «Наш Бодлер» («Notre Baudelaire»), во время дебатов, последовавших за докладами, не включил в список символистов даже Малларме, а лишь назвал его учеников, показав себя сторонником узкого толкования французского символизма как течения, основанного в 1886 г. Жаном Мореасом. С ним согласился философ Жан Максанс (Maxence), заявивший: «Если символизм идет от Бодлера к г-ну Валери, я тогда вообще не понимаю, что такое символизм» («Si le symbolisme va de Baudelaire à M. Valéry, je ne comprends plus ce qu’est le symbolisme»)[817]. Слово на заседании брали и противники такого подхода, например известный критик Рене Лалу (Lalou), который первый вспомнил о Бодлере, но тем не менее отнес к собственно символистам только Малларме (и Верлена), а Бодлера и Рембо определил как их предшественников (391)[818]. Такой подход, когда великие предшественники отделяются от собственно символистов, позволяет возложить ответственность за недостатки, объективно присущие символизму, – прежде всего склонность к «бормотанию» (balbutiement), по выражению Фюме, – на поэтов 1890 г., то есть, по сути, на последователей Малларме. Именно этого добивается Фюме, противопоставляя символистов «слова, пейзажа и безделицы» («du mot, du paysage et du bibelot») и символистов «того, что в высшей степени реально» («du plus grand réel»), сумевших «перерасти рамки литературы, чтобы овладеть ею» («Tous ceux, enfin, qu’une force intérieure a fait sortir des cadres de la littérature, pour la dominer» – 387). К последним и относятся Бодлер, Верлен, Рембо, Клодель, а также, с оговорками, Малларме. Берберова же, напротив, упоминая Бодлера и в особенности Верлена лишь в связи с критикуемыми ею Брюсовым и Бальмонтом, волей-неволей делает французских поэтов ответственными за тот поэтический тупик, куда зашли их русские последователи[819].

По-видимому, это почувствовал Владимир Вейдле, выступивший на дебатах и, по сути дела, взявший под защиту Бодлера и Рембо. По мысли Вейдле, лишь Анненский по-настоящему знал французскую поэзию; остальные же испытали на себе влияние «некоторых приемов, которые были общими для французских символистов, но не влияние выдающихся поэтических личностей, принадлежавших к этому движению» («Quant aux autres ils n’ont subi que l’influence de quelques procédés que les symbolistes français avaient en commun, non pas celle des personnalités poétiques vraiment marquantes» – 384). Так, искусство Бодлера и Рембо осталось непонятым в своей глубинной сущности, и это непонимание породило, в частности, феномен «поверхностного макабрического бодлерианства». Вейдле здесь наверняка имеет в виду тех же Брюсова и Бальмонта, хотя прямо и не называет их. Если что-то и объединяет на глубинном уровне французских и русских поэтов, то эти соответствия ни в коей мере не являются продуктом влияния: к примеру, у душераздирающих интонаций Блока есть нечто общее с Рембо; стремление Белого и Иванова создать своего рода метапоэзию сближает их с Малларме; в поэзии Ходасевича пронзительная и глубоко волнующая нота заставляет вспомнить о Бодлере, хотя исторически никак с ним не связана. Итак, в то время как эпигоны Бодлера, Верлена и Рембо остались на уровне поверхностной имитации формальных приемов, отличавшиеся большей оригинальностью поэты-символисты, в сущности, мало чем были обязаны своим французским собратьям. Вывод, к которому приходит Вейдле, вполне отвечает озвученной Берберовой схеме влияния французской символистской поэзии на русскую, согласно которой это влияние ограничилось лишь одним ее, периферийным по своей сути, сегментом. Вейдле лишь по-другому расставляет акценты, указывая, что русское бодлерианство имеет мало общего с Бодлером. Надо добавить, что Вейдле так и не сказал, в чем же состояла сущность искусства Бодлера, а его статья о поэте, опубликованная в газете «Последние новости» в сентябре 1932 г. под характерным для газетной продукции названием «Конец Бодлера», эксплуатирует пользующуюся популярностью у читателей тему последних дней известного человека, хотя и не лишена глубины психологического анализа, что позволяет поставить ее в один ряд с историко-психологическими очерками Марка Алданова[820].

Любопытно, что если на других заседаниях Студии выступления русского и французского докладчиков вызывали заинтересованную реакцию с обеих сторон, то на заседании, посвященном символизму, французы проигнорировали выступление Берберовой, а русские слушатели остались равнодушными к развернувшейся среди французов дискуссии о поэтической филиации. Это вполне объяснимо: в самом деле, имена русских поэтов мало что говорили французской аудитории, и только в конце заседания председательствовавший Всеволод Фохт попытался исправить положение, прочитав вслух «Незнакомку» Блока в переводе Жана Шюзевиля. Однако сделал он это уже после того, как были продекламированы стихотворения «Балкон» («Le Balcon») Бодлера и «Шаги» («Les Pas») Валери, так что блоковский текст, эмблематичный для русского символизма, оказался вписанным в поэтическую перспективу, в которой главная роль, в глазах французов, отводилась Бодлеру. Во французском переводе к тому же «Незнакомка» отчетливо приобрела черты, свойственные многим стихотворениям «Цветов Зла».

Еще одна причина, которая объясняет отсутствие французской реакции на доклад Берберовой, заключается в том, что русская писательница в целом интерпретировала русский символизм как национальное явление, за исключением той его части – не самой, по ее мнению, лучшей, – которая находилась под французским влиянием. Не имея возможности судить о поэтических достоинствах стихов Белого, Блока, Иванова, раннего Мережковского, французы вряд ли могли примириться с тем, что имена Бодлера и Верлена были «привязаны» в докладе Берберовой к декадентской ветви русского символизма, чьи представители, как не преминула напомнить докладчица, были одержимы «болезнью к смерти», а некоторые из них, как, например, Виктор Гофман и Нина Петровская, даже покончили с собой в Париже. Могло ли это понравиться, скажем, Станисласу Фюме, назвавшему Бодлера символистом «того, что в высшей степени реально»?

Объяснимо и то, почему русские участники заседания практически устранились от дискуссии (а ведь в зале были Ходасевич, Павел Муратов, Николай Милиотти, имевшие непосредственное отношение к символизму): в докладе Фонтена их должно было смутить предпочтение, которое докладчик отдал вопросам стихотворной формы, а также тот факт, что, не упомянув ни словом Бодлера, он свел символизм к школе Малларме; спором о частностях должна была им показаться и последующая развернувшаяся между французами жаркая дискуссия, кого можно назвать символистом, а кто не вмещается в эти рамки. Но в том-то и дело, что вопрос о терминологии не казался французам второстепенным, поскольку позволял поставить под сомнение клишированные представления о французском символизме, которые доминировали в докладе Берберовой. Действительно, упоминая о влиянии Верлена на Брюсова и Бальмонта, Берберова два раза цитирует знаменитую строчку «De la musique avant toute chose», как будто вся поэзия Верлена сводится к этой строчке. Верлен, как и Бодлер, становится ответственным за «формализм» Брюсова и Бальмонта.

Словно отвечая Берберовой, Фюме, напротив, подчеркивает, что надо говорить не о тираническом влиянии музыки на современную поэзию и мысль, но скорее о тирании «некоей музыки, некоей музыкальной лени, навязавшей символистской поэзии так называемый свободный ритм, который обычно оказывается не свободным, а расслабленным» («Tyrannie d’une certaine musique, d’une certaine paresse musicale, qui a entraîné la poésie symboliste dans un rythme prétendu libre, mais plus ordinairement relâché que libre» – 386). Верлен, как считает Фюме, был символистом по призванию, а не потому, что так удобнее с эстетической точки зрения. Другими словами, Верлен точно так же выходит за рамки собственно литературы, как и Бодлер, и является таким же символистом-«реалистом».

Такое понимание Бодлера находит свою параллель в двух статьях Георгия Адамовича: одна из них посвящена собственно французскому поэту и приурочена к 60-летию со дня его смерти[821]; вторая, хоть и называется «Некрасов» и написана к 60-летию со дня смерти русского классика, также уделяет Бодлеру значительное внимание[822]. Адамович признает, что Бодлера можно воспринимать как поэта-разрушителя, «ненавидящего все устоявшееся и застоявшееся», чье творчество определяется французским словом subversif. Но это «первый, наружный облик» Бодлера, скрывающий его настоящее лицо. Скульптурным выражением такого «карикатурного» облика Адамович считает кенотаф Бодлера, поставленный на Монпарнасском кладбище в 1902 г. (скульптор Жозе де Шармуа) и ошибочно принимаемый русским критиком за надгробный памятник. «Еще издалека видны две торчащие вверх, огромные каменные ступни. На могильной плите лежит каменное изваяние – мертвец, завернутый в саван. А высоко над ним – вместо креста – какое-то идиотское, грузное чудище, склонившееся не то с угрозой, не то с усмешкой, – возмущается Адамович. – Это – “дух зла”. Памятник является, по-видимому, аллегорией творчества поэта. Ничего более достойного потомки не придумали. Поэзию Бодлера они свели к карикатуре, еще раз подтвердив старую истину: не бойся врагов, бойся друзей. Надгробный памятник этот есть один из редких образцов подлинного кощунства»[823].

На такой могиле не посидишь, не подумаешь по русской привычке «обо всем и ни о чем». Возможно, Адамович просто перепутал кенотаф с могилой и так и не добрался до настоящего захоронения Бодлера, но вероятен и другой вариант: критик сознательно пошел на подмену, посчитав, что эффектный монумент Шармуа, искажающий истинный облик Бодлера, позволит ему лучше проиллюстрировать свою мысль о двух ликах французского поэта. Настоящее же надгробие Бодлера не позволило бы ему это сделать по той простой причине, что в действительности это надгробие не Бодлера, а его столь ненавидимого им отчима, генерала Опика.

Каково же, по Адамовичу, истинное лицо поэта? Адамович утверждает, что творчество Бодлера с его «демонизмами и соблазнами есть редчайший в новой Европе пример поэзии действительно – христианской, – по страстному ее вкусу к страданию, по неисцелимой ее зараженности этим чувством»[824]. Бодлер остро ощущает присутствие в мире ада и рая, страдания и блаженства, и в этом плане он напоминает Данте – но Данте, как выразился Барбе д’Оревильи, «явившегося после Вольтера». И здесь Адамович проводит неожиданную параллель, которую разовьет в статье о Некрасове: «У нас ему родственен и близок Некрасов», пишет русский критик, подразумевая, по-видимому, то, что в стихах Некрасова дантовская «опаляющая страстность» так же, как и у Бодлера, «ослаблена» упадком воли. Но если у Бодлера это отсутствие воли оборачивается всепоглощающей иронией, то в голосе Некрасова «металл» скрывает «детское неведение». «Бодлеру на русском языке мог бы соответствовать, – продолжает Адамович, – Некрасов, отравленный, осложненный и охлажденный Иннокентием Анненским»[825]. Нина Берберова ожидаемым образом противопоставила в своем докладе Некрасова и символистов, в том числе Бодлера; Адамович же, напротив, уходит от избитых схем и предлагает свежий взгляд как на Некрасова, роль которого в русской литературе больше не сводится к воспеванию гражданского чувства, так и на Бодлера, освобождаемого от приклеившегося к нему ярлыка прародителя декадентов и певца субверсивного. Бодлер, в сущности, «восстановил естественное равновесие между искусством и жизнью»[826], подняв на высоту поэзии всю тяжесть бытия, отмечает Адамович.

Бодлер – и в этом он вновь созвучен Некрасову – поэт христианский, но помимо собственной воли: «Из его поэзии трудно сделать иной вывод, кроме христианского, – говорит Адамович в статье “Некрасов”, – но он сам, при всем своем ясновидении, вывода не сделал: значит не захотел сделать»[827]. Некрасов также, несмотря на свой «трезвый, умный» позитивизм, – поэт страдания, а значит, поэт христианский: «Если кому-нибудь в русской поэзии доступно было ощущение “страдания как источника жизни”, – то лишь Некрасову. Он мог сколько угодно отрекаться от того, чему безотчетно служил, – из глубины его уязвленной души всегда вздымались вопли и мольбы, правда, без адреса. “De profundis clamavi”. Но адрес должны надписать те, кто Некрасова теперь читает»[828].

Понятно, почему близкий Адамовичу Борис Поплавский, говоря о Бодлере как об «ужасном и несравненно чудовищном гении» (в незаконченной статье «Об осуждении и антисоциальности», послужившей, вероятно, основой для выступления на дискуссии «Искусство и политика» 12 декабря 1930 г.), ставит его в один ряд с Огюстом Барбье, Золя и Генри Джеймсом, противопоставляя этих авторов Полю Бурже, Ростану и Анри де Ренье, «литераторам для консьержек и приват-доцентов»[829]. Такое сочетание могло бы показаться странным, если бы Бодлер был прочитан Поплавским в духе Берберовой, но молодой поэт понимает, что эстетство французского поэта неравнозначно «эстетическому мракобесию», а его антисоциальность является лишь кажущейся и вызвана тем, что Бодлер (как Рембо и Малларме, а также Эпиктет и Марк Аврелий) нашел свой «тайный и проклятый способ существования»[830]. Этот способ неравносилен занятию некоей определенной гражданской позиции, но не означает и полного ухода в «холодный эстетизм»: неслучайно Поплавский, который пытается в своей статье примирить несоциальность Лермонтова и Тютчева, с одной стороны, и социальность Некрасова, с другой, вспоминает о Николае Ставрогине: «И Ставрогин был народником, – говорит Поплавский, – однако не вмешивался в социальное действие, ибо Ставрогин был одним из “змеев с дерева познанья”, а не плодом с “дерева жизни”»[831]. Поплавский приводит те же самые знаменитые строки Некрасова – «Поэтом можешь ты не быть, но гражданином быть обязан», – которые по-французски цитирует в своем докладе и Берберова. Но если последняя привычным образом противопоставляет гражданский пафос Некрасова отсутствию такового у символистов, Поплавский старается уйти от фронтального столкновения двух позиций и если не примирить их, то хотя бы наметить ту точку, в которой они могли бы, как две неевклидовы параллельные прямые, пересечься. Для него эта точка находится в области «социального апокалипсиса», то есть там, где нет места поверхностной «злободневной гражданственности», но вырабатываются механизмы познания глубинных социальных процессов, которые связаны, как сказал бы Бердяев, с диалектикой божественного и человеческого и с пониманием конечности мировой истории.

«Сейчас можно писать лишь для тайновиденья и удовлетворения совести, – говорит Поплавский, – и лучше всего темным сибиллическим языком Джойса и Жуандо. Литература возможна для нас сейчас лишь как род аскезы и духовиденья, исповеди и суда, хотя на этом пути ей, может быть, придется превратиться из печатной в рукописную, подобно средневековой Каббале»[832]. Таким образом, социальное чувство в современную эпоху должно выражаться «темным» языком, и именно здесь, в этой точке, снимается оппозиция формы и содержания. Бодлер для Поплавского очевидным образом принадлежит, как и Джойс, Марсель Жуандо или Ставрогин, к «змеям с дерева познанья», для которых «уход в сибиллическое» есть «единственная правда».

Отметим, что для Поплавского писать «сибиллическим» языком не означает писать языком неточным, аморфным, музыкальным в том смысле, какой придал этому слову Станислас Фюме, говоря о тирании «некоей музыки, некоей музыкальной лени» у символистов. Согласно Поплавскому, поэтическое искусство «рождается из разговора музыки с живописью. (Проявленного духа со сферой отражения и замирания.)» Искусство начинается там, где «формы сопротивляются музыке»[833]. Три имени приводит здесь Поплавский, чтобы проиллюстрировать свою идею о сфере, где происходит зарождение слова как продукта конфликта бесформенной музыки с порожденными ею же визуальными формами, – это Эсхил, Тютчев и Бодлер. Знаменательно, что Адамович в своей статье о Бодлере оперирует похожими понятиями, противопоставляя романтическую стихию музыки, стихию слышимого, и тот материал, с которым работает Бодлер и который связан прежде всего со зрением, с возможностью видеть: «За каждым словом у него чувствуется не механическая выучка, не ловкость рук, а творческий опыт – и классическая, суховатая точность его, впервые обращенная на романтический хаос, иногда ослепительна. Матерьял романтизма, который до Бодлера был только слышным, – впервые становится видимым. Музыка впервые у него – подчиняется зрению, – и новый мир, в первоначальных черновых своих чертах, построен…»[834].

В качестве примера такого визуального материала Адамович приводит образы Парижа в стихотворении «Le crépuscule du matin» (в переводе Зенкевича «Утренние сумерки»)[835]: «Дымно-туманный, леденящий рассвет над Парижем – небольшое, описательное стихотворение, полное трагизма, столь напряженного и столь действительно нового, что его хватило бы десятку поэтов на множество томов “собраний сочинений”»[836].

Об этом стихотворении Бодлера Адамович вспоминает и в статье, посвященной Некрасову, и сравнивает его со стихотворением русского поэта «Утро» (1872 – 1873)[837]: «У него не было, да и не могло быть, конечно, ни бодлеровского “культурного возраста”, ни бодлеровского кругозора. Но то, что сделал Бодлер, попытался сделать и он: отверг поэзию-недотрогу, не захотел взлететь без всего, что в силу на себя человек нагрузить. Полет, может быть, не так высок, как было бы многим желательно. Но и цена ему не та, чем порханию иных литературных мотыльков… Кстати, у Некрасова есть стихи, настолько совпадающие в рисунке с одним из гениальнейших созданий Бодлера, что возникает вопрос, обусловлено ли общностью в отношении к жизни, общностью в тоне, прямое совпадение отдельных тем: имею в виду бодлеровский “Рассвет” и некрасовское “Утро” (“выстрел – кто-то покончил с собой”). Конечно, о сравнении с художественной точки зрения – не может быть и речи. Но то, что наш Николай Алексеевич, даже говоривший, по свидетельству Кони, все больше на “о”, все-таки додумался до того, на что натолкнулся и что открыл Бодлер, достаточно удивительно»[838].

Итак, можно обозначить две тенденции в восприятии фигуры Бодлера в русской эмиграции: первая связана с традиционным, укоренившимся еще в конце XIX – начале XX века представлением о Бодлере – декадентском поэте, поэте субверсивного, поэте-демоне, по определению его переводчика Эллиса[839]; вторая уходит от этого клишированного представления и предлагает новый взгляд на французского поэта и на символизм в целом. Это связано как с тем, что наиболее проницательные критики, такие как Адамович, могли быть в курсе современных французских трудов о Бодлере (например, книги Фюме), так и с тем, что, как отметил Николай Богомолов, «и в метрополии, и в диаспоре с начала 1930-х годов его поэзия все более и более становится историей, предметом изучения, а не непосредственного переживания»[840]. Взгляд на Бодлера становится, с одной стороны, более объективным[841], но, с другой, и живой интерес к его фигуре ослабевает: Бодлер теперь интересен не только и не столько сам по себе, сколько в качестве фигуры литературного сопоставления: к нему обращаются, когда нужно опровергнуть устоявшиеся представления о каком-то русском авторе; так возникают неожиданные параллели, например Бодлер и Некрасов[842], Бодлер и Достоевский (у Адамовича) и даже (как в рецензии Бицилли) – Бодлер и Пушкин.

Список литературы

Адамович Г.В. Некрасов // Современные записки. 1937. № 65.

Адамович Г.В. Памяти Бодлера // Числа. 1933. № 7 – 8.

Адамович Г.В. «Цветы Зла» Шарля Бодлера в переводе Адр. Ламбле // Последние новости. 1930. 27 февр. № 3263.

Бицилли П.М. Бодлер. «Цветы Зла» в переводе А. Ламбле // Числа. 1930. № 2 – 3.

Богомолов Н.А. Из истории русского бодлерианства. Три заметки // Богомолов Н.А. Вокруг «серебряного века». М., 2010.

Брюсов В.Я. Ответ на анкету «Отжил ли Некрасов?» // Новости дня. 1902. 27 дек. № 7023.

Вейдле В.В. Новонайденные стихи Бодлера // Возрождение. 1929. 18 апр. № 1416.

Вейдле В.В. Три предсмертья: Стендаль, Гейне, Бодлер // Новый журнал. 1952. № 28.

Гумилев Н. С. Поэзия Бодлера // Гумилев Н.С. Собрание переводов: В 2 т. М., 2008. Т. 1.

Иванов Г.В. Избранные письма разных лет.

Лекманов О.А. Мандельштам и Бодлер // Toronto Slavic Quarterly. № 23. http://www.utoronto.ca/tsq/23/Lekmanov.shtml.

Мандельштам О.Э. Собрание сочинений: В 4 т. М., 1993. Т. 2.

Поплавский Б.Ю. Собрание сочинений: В 3 т. М., 2009. Т. 3.

Сазонов Н.И. (Карл Штахель). Новейшая поэзия во Франции, в Италии и в Англии // Отечественные записки. 1856. № 2. Февраль.

Сапожков С. Князь Александр Иванович Урусов – человек эпохи предмодернизма // Вопросы литературы. 2008. № 5. Сентябрь – октябрь.

Токарев Д.В. «Русская душа» и «esprit français»: обсуждение художественных и идеологических проблем на заседаниях Франко-русской студии в Париже (1929 – 1931) // К истории идей на Западе: «Русская идея». СПб., 2010. С. 457 – 478.

Фокин С.Л. Пассажи: Этюды о Бодлере. СПб., 2011.

Фокин С.Л. С. Фигуры Достоевского во французской литературе XX века. СПб., 2013.

Corbet Ch. Nekrasov: l’homme et le poète. Paris, 1948.

Livak L. La dimension littéraire du Studio franco-russe // Revue des études slaves. T. 75. 2004. Fascicule 3 – 4. P. 473 – 491.

Livak L. Introduction // Le Studio Franco-Russe / Textes réunis et présentés par L. Livak. Sous la rédaction de G. Tassis. Toronto: Toronto Slavic library. Vol. 1. 2005. P. 7 – 43.

Ourousof A. L’Architecture secrète des «Fleurs du Mal» // Le tombeau de Charles Baudelaire. Paris, 1896. P. 9 – 14.

Victoroff T. L’émigration, lieu de rencontres culturelles: le Studio franco-russe, «tribune libre» des années 1930 // Colloque «Les Premières Rencontres de l’Institut européen Est-Ouest». Lyon, ENS LSH, 2 – 4 décembre 2004. http://russie-europe.ens-lsh.fr/article.php3?id_article=58.

Wanner A. Baudelaire in Russia. Gainesville, 1996.

Часть IV

Между вымыслами и домыслами

По, Бодлер, Достоевский: «Опасные связи» в свете теории декаданса позднего Ницше

Андреа Скеллино

Париж – это настоящий океан. Бросайте в него лот, и все же глубины его вам не измерить.

Оноре де Бальзак. «Отец Горио» (1835)

Сквозь косой свет декаданса мысль Ницше часто направлена на идеальное укоренение, на некую принадлежность, которая выходит за рамки самых очевидных критериев классификации духа. Эта духовная родина философа есть не что иное, как «космополис декаданса», принадлежность к которому ставил себе в заслугу Ницше: он никогда не отождествляется с той или иной страной, но зачастую приобретает, вплоть до ряда деталей, контуры Франции или, точнее, Парижа[843]. В «Ecce Homo» Ницше, с типичным для своих последних размышлений ходом мысли, противопоставляет этот дух немецкой слепоте:

У артиста нет в Европе отечества, кроме Парижа; délicatesse всех пяти художественных чувств, которую предполагает искусство Вагнера, чутье nuances, психологическую болезненность – все это можно найти только в Париже. Нигде больше нет этой страсти в вопросах формы, этой серьезности в mise en scène – это парижская серьезность par excellence. В Германии не имеют ни малейшего представления о колоссальных амбициях, живущих в душе парижского художника[844].

Характерно, что эти несколько строк на немецком соскальзывают на язык космополиса: слова «décadence», «délicatesse», «nuances», «mise en scène» и «excellence» написаны в тексте Ницше по-французски. В письме к Мальвиде фон Майзенбуг, говоря о «Казусе Вагнера», он рекомендует читать свое произведение на французском: «его намного легче перевести на французский, чем на немецкий»[845], – добавляет он.

Согласно Ницше, Бодлер с его амбивалентностью входит в ряд великих парижских умов, романтиков второго поколения: даже больше, чем Делакруа или Берлиоз, он является «первым разумным приверженцем Вагнера», единственным, кто способен сравниться с проблемой, с «неврозом» Вагнера. Бодлер, «кто первым понял Делакруа, этот типический décadent, в ком опознало себя целое поколение артистов»[846], собирает в себе все противоречия, все сложности парижского интеллектуала середины XIX века, находящегося, по мнению Ницше, на самой грани грядущих метафизических потрясений. Этих скрытых родственных связей, которые сплетает философ под неспокойными небесами европейского упадка, не понять, если не принять во внимание, что все эти артисты принадлежат к новой, небывалой географии духа.

Так называемая школа европейского вкуса, столь дорогая Ницше, превосходно рассмотрена в работах видного германиста М. Монтинари, который стал основателем «Nietzsche Forschung» и совместно с Д. Колли был издателем полного комментированного собрания сочинений немецкого мыслителя. Речь идет о своего рода идеальном сообществе, каковое исследователь предлагает соотносить с понятием «Космополиса». В статье 1987 г., озаглавленной «Задачи ницшевских исследований сегодня: конфронтация Ницше с французской литературой XIX века»[847], Монтинари обозначает одну из этих задач и напоминает слова Ницше из письма к Петеру Гасту от 6 декабря 1885 г.:

Хорошенько поразмыслите о прекрасном концепте «Ниццы» (название греческого происхождения, указывающее на победу) – вот он «Космополис», если таковой есть в Европе. Мы здесь ближе к рафинированному французскому духу (рядом со мной новый том современной психологии Поля Бурже), хотя его никогда не бывает вдоволь[848].

После открытия «алкионского» мира французского побережья и Италии, погрузившись во французскую литературу своего времени через Поля Бурже, Ипполита Тэна и Фердинанда Брюнетьера, Ницше, став с этого момента апатридом, испытывает потребность сосредоточить свои новые рассуждения вокруг некоего значимого ядра, эмблематического места, на которое он нацеливается. Французское своеобразие подытожено в афоризме 254 из книги «По ту сторону добра и зла». Вместе с тем причастность Шопенгауэра и Гейне к «Франции пессимизма» свидетельствует о стремлении Ницше расширить понятие. Наследие, что отличает Францию от остальной Европы, в особенности от Германии, сводится для Ницше к трем свидетельствам французского благородства: речь идет, во-первых, о преданности французов форме, особой артистической страсти, обеспечившей уникальное рождение своеобразной «камерной музыки словесности»; во-вторых, имеется в виду аристократическая, моралистическая, плюралистическая культура классических авторов XVII–XVIII веков (Жан де Лабрюйер, Франсуа де Ларошфуко и, прежде всех прочих, Николя де Шамфор), которая непосредственно ведет к психологическим изыскам следующего столетия, захватывая Стендаля; наконец, в-третьих, Ницше думает об уникальном французском синтезе Севера и Юга, уберегающем европейскую культуру от нордических полутеней и немецкой традиции. Именно здесь открывается подлинная сторона космополита: уметь любить Юг в Севере и Север в Юге, горизонт, что предохраняет от всякой ура-патриотической спеси и всякой националистической пошлости.

Последняя авантюра мысли Ницше также оборачивается путешествием в Космополис, город Freigeistes, как он назвал его в стихотворении 1884 г.:

«O peuple des meilleurs tartufes

(по-французски в оригинале: «О, племя наилучших тартюфов),

Тебе я верен, как всегда!» –

Изрек он и на первом судне

Отправился в Космополис[849].

Стоит обратить внимание на то обстоятельство, что слово «Космополис» Ницше нашел в письмах Стендаля, который, любовно вспоминая о своих пяти или шести родинах, возвещал: «сейчас я происхожу из Космополиса». Характерно также, что в хорошо известных Ницше «Очерках современной психологии» Бурже настаивал на космополитизме Стендаля.

Не лишним будет напомнить, что этому опасному и амбивалентному граду сопричастны другие столицы духа: Венеция, чье имя означает для Ницше саму музыку, и Санкт-Петербург, который для него является прежде всего городом Достоевского.

Что же до Вагнера и Бодлера, то они принадлежат Парижу: французский романтизм, по мнению Ницше, «настолько вагнерианский», что в своем упадке может даже не разглядеть слабости и женственности немецкого музыканта, маскирующего собственный декаданс. В одном из последних своих писем, датированном 24 ноября 1888 г., Ницше рассказывает о том, что из Санкт-Петербурга ему приходят «письма искреннего восхищения»[850]. Он читает по-французски «Записки из подполья», «Записки из Мертвого дома», «Униженные и оскорбленные», «Бесы»; по-немецки – «Белые ночи»: в этом чтении он познает другую сторону Космополиса, более тревожную, более глубокую. В Санкт-Петербурге, пишет он в «Казусе Вагнера», не упоминая, правда, имени Достоевского, «угадывают такие вещи, каких не угадают даже в Париже»[851].

Итак, если принять во внимание саму семантическую неустойчивость понятий декаданса и его столицы Космополиса, то амбивалентное родство, которое Ницше усматривает между Вагнером, По, Бодлером и Достоевским, кажется не таким уж сомнительным. В патетическом фрагменте, относящемся к октябрю 1888 г. и названном «Ради жизни согласно разуму», Ницше подвергает критике напрасную растрату сексуальной энергии и возбуждения, характерную для артистов: для него это симптом декаданса; вместе с тем он признает высшую соблазнительность такого артистического идеала. Так или иначе, но философ-антихрист все сводит к религии: «А главное – некая доля католицизма в идеале является в художнике почти достоверным свидетельством его самопрезрения, “болота”: таков случай Бодлера во Франции, случай Эдгара Аллана По в Америке, случай Вагнера в Германии»[852]. С такими проявлениями чувственности, пишет Ницше, «рекомендуется осторожность».

Что же такое Космополис декаданса?

Зимой 1883/1884 гг. Ницше, оказавшись впервые в Ницце, ушел с головой в современную французскую литературу. В черновых заметках и опубликованных работах запечатлены многочисленные следы этих занятий. Философ читает Теофиля Готье, Гюстава Флобера, братьев Гонкур, Бодлера, Мопассана, Мериме, следуя в целом критическим установкам Сен-Бёва, Тэна и Ренана. Бодлер более других побуждает его к размышлениям о декадансе, восходящим, напомним, к «Очеркам современной психологии» Бурже, вышедшим в свет в 1883 г. Согласно Бурже, европейские культуры и общества поражены естественным и неизбежным недугом, который отравляет всякое проявление жизненного начала и погружает чувствительные умы в мрачнейшую taedium vitae: «Повальное отвращение перед лицом недостатков этого мира проникло в сердца славян, германцев и латинян. У первых оно проявляется в нигилизме, у вторых – в пессимизме, а у нас – в отшельничестве и странных неврозах»[853]. Критик выдвигает несколько положений сравнительной психологии европейских народов, столкнувшихся с отрицанием «всех усилий всех предыдущих веков». В этой прискорбной панораме русский нигилизм в духе Тургенева является, в глазах Бурже, элементом жесточайшего насилия, в котором переплетаются два различных национальных порыва, при этом оба направлены на разрушение. Он продолжает: «Кажется, что из наполовину азиатской крови в головы славян поднимается какой-то смертный туман, который толкает их к разрушению, будто к некоей священной оргии»[854].

Бодлер, в свою очередь, оказывается самым острым сознанием этой всеобщей болезни. Он – «совершенный образец» парижского пессимизма, который отдаляет его от традиционного скептицизма французского духа. Тем не менее он не чужд «goût du néant» («тяги к ничто»), присущей славянской душе, которая смешивается у него с необычными критическими способностями, призванными к микроскопическому анализу: «Тот же самый нигилизм, – пишет Бурже, – ведет к аналитическому либертинажу Бодлера»[855]. Разрывающийся между пессимизмом и нигилизмом Бодлер действительно стал, согласно Бурже, человеком и теоретиком декаданса, познающим следы старения европейской цивилизации и общества. Самые заметные знаки этого старения – искусственность, болезнь, нервическую галлюцинацию – поэт перевел в сферу искусства, провозглашая в нем таинство и истому конца мира. Что касается стиля, то поэт «Цветов Зла» обобщает свои высказывания в одном удачном определении, которое, будучи проблематичным в отношении самого Бодлера, прекрасно передает, по мысли Бурже, распад понятия стиля как такового и программы символистской литературы:

Социальный организм следует тому же самому закону. Его упадок начинается с того момента, когда индивидуальная жизнь преувеличивается под влиянием всего благоприобретенного и наследственности. Тот же самый закон управляет развитием и упадком такого организма, каковым является язык. Стиль декаданса являет собой такой стиль, где единство книги распадается, уступая место независимой странице, где страница распадается, уступая место независимой фразе, а фраза уступает место независимому слову[856].

Ницше, глубоко пораженный замечанием Бурже, применяет этот принцип в анализе вагнерианской эстетики в тетради 1883/1884 гг., а также в другом фрагменте, относящемся к ноябрю 1887 – марту 1888 г., равно как и в «Казусе Вагнера». Вот две цитаты, свидетельствующие о том, что Бурже – аналитик декаданса глубоко задел Ницше:

В том, что касается немецкой цивилизации, у меня всегда было ощущение упадка. Однако знакомство с чем-то идущим к упадку часто заставляло меня быть несправедливым по отношению ко всей европейской цивилизации.

…Стиль декаданса у Вагнера: каждое выражение становится независимым, субординация и координация зависят только от случая[857].

Я остановлюсь на этот раз лишь на вопросе стиля. – Через что дает о себе знать всякий литературный декаданс? Через то, что жизнь не живет более в целом. Слово становится суверенным и выпрыгивает из фразы – фраза растет и затемняет смысл страницы – фраза живет за счет целого, целое перестает быть таковым[858].

Благодаря интуиции Бурже Ницше понимает, что истинное лицо декаданса в атомизации и фрагментации стиля: сходным образом «запоздалые» общества подрываются из-за торжества индивидуализма, который разбивает тотальность Gemeinschaft. Тем не менее в истоках такой динамики декаданса лежат также несколько замечаний Бодлера, который в «Новых заметках об Эдгаре По» не соглашался соотносить литературу с понятием декаданса, с идеей того, что литература подобна индивиду, проходящему через детство, отрочество, юность, зрелость и, наконец, старость. Вместе с тем в одном из текстов 1855 г. мы находим размышление о нациях, где они определяются как «огромные коллективные существа», которые могут впадать в спячку, довольствуясь приобретенными богатствами и переживая впоследствии распад своей утонченной цивилизации. Действительно, Бодлер пишет:

Нередко бывает, что те же самые принципы, которые явились источником силы и взлета нации, приводят их к упадку, в особенности когда принципы эти утрачивают сотворивший их победный пыл и становятся для большинства чем-то вроде рутины[859].

Возвращаясь к Ницше, можно предположить, что Космополис представляет собой вид высшего сообщества, которое является альтернативным в отношении разрушающихся оснований современных обществ.

Итак, конфронтация с декадансом становится принципиальным фактором в эволюции мысли позднего Ницше, это – одна из острейших его концепций. Известно, что благодаря чтению, с одной стороны, писателей французских, с другой – русских, в частности Достоевского, немецкий философ существенно расширяет свое понимание пессимизма и нигилизма. Открытие русского писателя в Ницце зимой 1886/1887 гг. Ницше изображает в виде ряда идеализированных, «фатальных» ходов, которыми философ любил обрамлять свои интеллектуальные потрясения. После беглого упоминания Достоевского в письме к Францу Овербеку от 12 февраля 1887 г. уже 23 числа он описывает тому же адресату свою новую интеллектуальную привязанность:

Еще несколько недель назад имя «Достоевский» мне вообще бы ничего не сказало – мне, необразованному человеку, который не читает никаких «журналов»! В книжной лавке я случайно взял в руки только что переведенные на французский «Записки из подполья» (столь же случайно я открыл для себя на 21-м году жизни Шопенгауэра, а на 35-м – Стендаля!). Инстинкт родства (а как мне это еще назвать?) заговорил тотчас же, радость моя была необычайной: мне пришлось воскресить в памяти время знакомства с «Красным и черным» Стендаля, чтобы вспомнить, когда еще я испытывал подобную радость. (Это две новеллы, первая – это, в сущности, немного музыки, очень диковинной, очень ненемецкой музыки; вторая – очень удачный психологический прием, когда завет «Познай самого себя» словно высмеивает сам себя.)[860]

Достоевский в глазах Ницше находится в стороне (и даже по ту сторону[861]) французских психологов из-за своей способности копать вглубь, не отступать перед тьмой подземных и подпольных миров. Иногда кажется, как он пишет Ипполиту Тэну о Бурже, что «дух Достоевского не оставляет в покое парижских романистов»[862]. Большое облегчение, которым стало это чтение для Ницше, остается тем не менее в тени. «Славянский» нигилизм Достоевского вместе с его христианскими и политическими составляющими, доступность для понимания которых мыслитель полностью отрицает, по мысли Ницше, является волнующим моментом: «он сильно противоречит моим первичным инстинктам»[863], – пишет он Георгу Брандесу.

Такому двойственному и опороченному соблазнами разрушительного нигилизма духу не чужда некая «психология городов», метеоропатия мысли, продиктованная национальной принадлежностью. Таким образом, Ницше соотносит свою собственную философию с духом южным, духом солнца. «В Санкт-Петербурге, – воскликнул он в письме к Брандесу от 27 марта 1888 г., – я буду нигилистом»[864]. То есть «я буду таким же, как Достоевский».

Этот глубокий энтузиазм, к которому примешивается определенная сдержанность, скрывает на самом деле постоянную конфронтацию с главными темами автора «Бесов». Как верно отметили С. Дживоне и В. Страда[865] вслед за Парейсоном, основываясь также на других комментариях к книгам Достоевского, философ мог питать свою мысль творчеством русского романиста и испытывать на Достоевском собственные доктрины: Űbermensch, смерть Бога, вечное возвращение. Привязывая свою мысль к известному изречению «Бог мертв», философ обретает драматическое сознание потери смысла жизни и глубокой дезориентации человека эпохи модерна. Коротко: кризис, декаданс.

Нигилизм, «становление ничем» старых ценностей могли предстать в виде набросков, в виде своеобразного многоликого призрака как в творчестве Бодлера, так и в творчестве Достоевского: речь идет, с одной стороны, о нигилизме пассивности, нигилизме слабости, о нигилизмах, так сказать, незаконченных, которые еще способны занять пространство, покинутое божественным, но в то же время о его «двойнике» – нигилизме активном, нигилизме силы, самом сердце воли к власти, хотя, конечно, Ницше не думает, что Бодлер и Достоевский зашли так далеко в познании нигилизма.

Начиная с 1887 – 1888 гг. идея декаданса выходит на первый план; вытесняя другие категории, она выражает самую зрелую философию Ницше. Декаданс распространяется на все аспекты современной жизни: философия как декаданс, мораль как декаданс, литература и искусство как декаданс, политика как декаданс. Более того, декаданс предстает истинной психологией избранных умов, что вибрируют, колеблются в диапазоне самих фибр, скрытых нитей времени. В одном из фрагментов 1888 г. философ дает следующую картину декаданса:

Философии пессимизма:

декаденты физиологически

к примеру, Бодлер

Шопенгауэр

Леопарди: сексуальные злоключения

вначале – импотенция как следствие[866].

Нигилизм и пессимизм не могут полностью передать эпохальное значение феномена декаданса; это – всего лишь грани одной большой проблемы. Как отмечает М. Монтинари, «пессимизм не является проблемой, только симптомом. Подходящее для него слово – нигилизм, но нигилизм также не является причиной, но именно логикой декаданса»[867]. Чтобы достичь вершины всех судеб западной культуры, то есть декаданса, знаки которого преумножаются во всех сферах европейской жизни, необходимо, утверждает Ницше, прожить этот удел до самого предела, довести декаданс до пароксизма. Невозможно выйти из декаданса, но следует, как он пишет в 1888 г. в «Сумерках идолов», «идти впереди, я хочу сказать, продвигаться шаг за шагом в самом décadence (таково мое определение современного „прогресса“…) Можно воспрепятствовать этой тенденции эволюции и тем самым приостановить вырождение, скапливать его, способствуя тому, чтобы оно стало еще более бурным и грубым, – больше сделать ничего нельзя»[868].

На настоящий момент наша эпоха не допускает всей полноты жизни, простой добродетели восходящей жизни. «Современность», модернитет, по Ницше, есть «добродетель убывающая, закатная», она требует преумножения ценностей заката культуры. Необходимо быть декадентом – чтобы стать его противоположностью. Вот в чем Ницше упрекает Вагнера, не переставая при этом вести тонкую игру с идентификацией себя с музыкантом-декадентом. Прежде всего необходимо глубоко прочувствовать Вагнера, с тем чтобы иметь возможность от него действительно избавиться. Чтение Бодлера, как утверждает Р. Копп[869], помогает Ницше лучше познать самого себя, поскольку он узнает во французском поэте единственного и последнего ясно мыслящего декадента, первого и последнего «разумного приверженца Вагнера»[870]. Типических декадентов, пишет Ницше весной 1888 г., «которые ощущают себя нужными в вырождении стиля, которые тем самым притязают на некий высший вкус и стремятся к тому, чтобы навязать закон другим, всех этих Гонкуров, Рихардов Вагнеров, следует отличать от декадентов с нечистой совестью, декадентов строптивых»[871]. Именно в этом смысле он считает себя и декадентом, и антидекадентом.

В качестве заключения заметим следующее: Ницше полагает, что наша эпоха черпает энергию жизни из заката. Нужно начать с того, чтобы быть истинным декадентом и даже дойти до полного упадка: только в этой ситуации можно достичь высшей и солнечной жизни. Закат есть не что иное, как условие воли к власти в виде принципа жизни. Здесь не лишним будет вспомнить Бодлера и ту картину заходящего солнца, которую он представил в предисловии к «Новым необычайным историям». Тусклый и бледный свет оплодотворяет творческое воображение автора:

Это солнце, что еще несколько часов тому назад давило на все вокруг прямым, резким светом, скоро разольется на западе разнообразными красками. В переливах этого умирающего солнца иные поэтические натуры обретут новую сладость: они откроют ослепительные колоннады, потоки расплавленного металла, огненные эдемы, печальное великолепие, сладострастие сожаления, все волшебство грезы, все опиумные воспоминания. И солнечный закат предстанет им в виде чудесной аллегории души, заряженной жизнью, что уходит за горизонт с величественным запасом мыслей и образов[872].

Закат, апогей зрелости – это обещание нового дня, восходящего света. Именно этот образ позволяет нам представлять Космополис Ницше, Бодлера, По и Достоевского в виде города золотой осени, что залит закатным светом и преисполнен обжигающей признательности, пережитой философом в Турине на пороге зимы его безумия:

Повсюду чистейший октябрьский свет. Великолепная лесная аллея, чуть тронутая осенью, ведет меня около часа вдоль берега По. Я сейчас самый признательный человек на свете – осенний, во всех смыслах этого слова: для меня настала пора великой жатвы[873].

Перевод с французского Владимира Охнича

под редакцией Сергея Фокина

Список литературы

Ницше Ф. Письма разных лет / Пер. и предисл. И. Эбаноидзе. http://magazines.russ.ru/druzhba/2007/5/eb13-pr.html.

Ницше Ф. Полное собрание сочинений: В 13 т. М., 2009.

Baudelaire Ch. Œuvres complètes I, II / Éd. de C. Pichois. Paris, 1975.

Bourget P. Essais de psychologie contemporaine. Études littéraires / Édition établie et préfacée par André Guyaux. Paris, 1993.

Givone S. Dostoevskij e la filosofia. Milan, 2006.

Kopp R. Nietzsche, Baudelaire, Wagner. À propos d’une définition de la décadence // Travaux de littérature. 1988. № 1.

Launay M. de. Peuples et patries // Nietzsche et l’Europe / Éd. de P. D’Iorio et G. Merlio. Paris, 2006.

Montinari M. Aufgabe der Nietzsche-Forschung heute: Nietzsches Auseinandersetzung mit der französischen Literatur des 19. Jahrhunderts // Nietzsche-Studien. 1988. Bd. 18.

Nietzsche F. Digitale Kritische Gesamtausgabe Werke und Briefe (eKGWB) – sämtliche Werke gemäß der Kritischen Gesamtausgabe / Hrsg. von Colli/Montinari, hrsg. von P. D’Iorio. Paris, 2009. http://www.nietzschesource.org/#eKGWB.

Nietzsche F. Dernières lettres, hiver 1887 – hiver 1889 / Traduction, présentation et notes par Y. Souladié. Paris, 2011.

Nietzsche e Dostoevskij. Origini del nichilismo / Éd. C. Ciancio et F. Vercellone. Torino, 2001.

Pestalozzi K. La ricezione di Baudelaire in Nietzsche // Compiti della ricerca nietzscheana oggi: il confronto di Nietzsche con la letteratura francese del XIX secolo / Éd. de G. Campioni, A. Venturelli. Napoli, 1992.

Pestalozzi K. Nietzsche e la décadence // D’Annunzio e la cultura germanica, atti del VI convegno internazionale di studi dannunziani. Pescara, 1984.

Strada V. Le veglie della ragione. Torino, 1986.

Бодлеровский Париж в текстах Т.С. Элиота и Генри Миллера

Андрей Аствацатуров

Влияние Шарля Бодлера на литературу европейского и американского модернизма трудно переоценить. Модернисты нередко видели в нем своего предтечу. Автор «Цветов Зла», «Книги обломков», «Искусственного рая» интересовал их как реформатор поэтического языка, как вдохновенный богоборец, стремившийся к Богу, как сочинитель «Божественной комедии» образца XIX века, как пророк символических горизонтов, укорененных в повседневности, и, наконец, как поэт-урбанист, мифологизировавший городское пространство. Модернисты, как известно, придавали большое значение городу как символу современной жизни и культуры и, репрезентируя его, наделяя смыслами, зачастую ориентировались на урбанистическую лирику Бодлера. В настоящей главе мы сделаем попытку показать, каким образом бодлеровский город трансформируется в текстах двух крупнейших представителей американского модернизма в Европе – Томаса Стернза Элиота (1888 – 1965) и Генри Миллера (1891 – 1980).

Несмотря на незначительную разницу в возрасте, оба автора принадлежат разным литературным поколениям: Миллер публикует свой первый зрелый роман «Тропик Рака» (1934), когда Т.С. Элиот, автор поэм «Бесплодная земля» (1921) и «Пепельная среда» (1930), нескольких поэтических сборников и сборников эссе, главный редактор крупнейшего британского издательства «Фабер», уже начинает приобретать статус классика. Миллер получает одобрение Элиота, преподносит ему свой роман, выслушивает сдержанную похвалу, а затем и порицание – в адрес эссе о Гамлете.

Элиот всецело связан с модернизмом 1910 – 1920-х гг. Его ставят в один ряд с такими фигурами, как У.Б. Йейтс, Э. Паунд, У. Льюис, Дж. Джойс, В. Вулф, внесшими вклад в эстетику «высокого модернизма». С Миллером – все иначе. Несмотря на то что его первые литературные опыты относятся к 1920-м гг., он становится серьезным и обсуждаемым автором, ассоциирующимся с миром литературы, лишь со второй половины 1930-х, когда будут опубликованы тексты его «парижской трилогии»: «Тропик Рака», «Черная весна», «Тропик Козерога», и его имя обычно упоминается в контексте таких писателей, как Лоренс Даррелл и Анаис Нин.

Элиот, вступив на литературное поприще, еще при жизни становится «классиком», представителем литературного истеблишмента, а в 1948 г. получает Нобелевскую премию по литературе. В свою очередь, Миллер надолго приобретает сомнительную репутацию бунтаря и автора запрещенных полупорнографических сочинений. Его поднимают на щит не консерваторы, не кафедры университетов, как Элиота, а представители контркультурных тенденций 1950 – 1960-х гг. (битники) или их теоретики (Норман Мейлер)[874].

Однако главное отличие, которое, по-видимому, определило специфику восприятия и трансформации урбанистических образов Бодлера, заключается в принципиально несхожем отношении к миру, к человеку, к назначению литературы. Элиот сформулировал свое мировоззрение, повторив триаду Шарля Морраса (1868 – 1952): монархист в политике, католик в религии, классицист в литературе. Начиная с первых теоретических работ, а на самом деле со студенчества, он позиционировал себя как мыслитель крайне правого толка, критиковавший антропоцентрический гуманизм и все его изводы, такие как либерализм в политике или руссоистские и романтические тенденции в литературе. Элиот не доверял человеческой личности, индивидуальному опыту, призывал ограничить в творчестве всю сферу субъективного и выдвигал идею «имперсональной» поэзии и литературной традиции[875]. Здоровые тенденции европейской литературы он находил у драматургов античности, у поэтов «сладостного нового стиля», у елизаветинцев и мастеров английского барокко, а также у французских символистов. Бодлера он рассматривал именно в этом контексте и очень высоко оценивал его творчество.

Генри Миллер принадлежал к американской интеллектуальной традиции, связанной с именами Р.У. Эмерсона, Г.Д. Торо, У. Уитмена, во многом ориентированной на либеральные и романтические идеи. Как индивидуалист, ницшеанец и мистик, он интересовался в первую очередь собственным самосовершенствованием, направленным на то, чтобы стать сопричастным силам мироздания, формирующим сферу бессознательного в человеческом Я. Литературу он воспринимал, в отличие от классициста Элиота, не как цель, а как способ самосовершенствования, как средство достижения единения с миром[876]. Переехав во Францию в 1930-м, он знакомится с открытиями европейских модернистов – Д.Г. Лоуренса, Дж. Джойса, Э. Паунда, Т.С. Элиота, М. Пруста[877] – и представителей авангарда, в частности сюрреалистов и Бл. Сандрара[878]. Усваивая их приемы, Миллер, уже приступив к работе над «Тропиком Рака», тем не менее дистанцируется от высокого модернизма[879]. Критически отзывается об Элиоте[880], о Прусте и Джойсе[881], пародирует их приемы, оставаясь преданным традиции трансценденталистов, идеалам своей молодости. Высокий модернизм для него – мертвый мир герметичной литературной игры, никак не связанный с жизнью. Бодлера он, скорее всего, воспринимает как фигуру, противостоящую этой традиции, стремящуюся подойти к границе языка, испытать пределы языковых возможностей[882].

При всех мировоззренческих различиях Элиота и Миллера, Бодлер так или иначе оказывается в сфере литературных интересов обоих авторов. Они читают его, размышляют о нем, цитируют, прямо и косвенно, а Элиот даже посвящает автору «Цветов Зла» отдельное эссе[883]. Помимо урбанизма и образной системы, о которой речь пойдет ниже, Элиота и Миллера роднит с Бодлером общий источник вдохновения – «Божественная комедия» Данте. Общеизвестно, что Бодлер задумал свой литературный опыт как следование модели Данте, как путешествие, которое начинается в «Аду», продолжается в «Чистилище» и завершается «Раем». Знаменитый сборник «Цветы Зла» – это аналог дантовского «Ада», описание современного урбанистического ада, сформировавшего индивидуальный ад своего обитателя – парижанина. И Элиот, и Миллер постоянно обращаются в своих текстах к Данте, многократно цитируют его. Элиот строит логику и последовательность своих ключевых текстов так же, как и Бодлер, – в соответствии с планом «Божественной комедии». Его «Бесплодная земля», в которой изображается апокалиптический кошмар мегаполиса, – это, подобно «Цветам Зла», современная вариация «Ада» Данте, «Пепельная среда», покаянная поэма – «Чистилища», а «Четыре квартета» – «Рая».

Что касается Миллера, то в его мировоззренческом поиске и литературном творчестве также обнаруживается «Божественная комедия» Данте – как некий организующий ориентир. Э. Йонг полагает, что Миллер, как и Данте, сначала погружается в Ад («Тропик Рака»), затем поднимается в Чистилище («Тропик Козерога») и наконец оказывается в Раю («Колосс Маруссийский»)[884]. Эту версию, особенно учитывая интерес Миллера к Данте[885], можно принять как рабочую гипотезу, хотя и с некоторыми оговорками, поскольку Миллер, в отличие от Элиота, не так осознанно и последовательно выстраивал свой путь, а скорее анархически следовал внутренним спонтанным побуждениям. Кроме того, Ад и Рай всегда в его текстах сосуществуют, а не возникают по отдельности.

На Данте как на источник метафизических смыслов Элиот и Миллер накладывают бодлеровскую образность, в частности в репрезентации урбанистического ландшафта и его обитателей. В своих ранних стихах («Любовная песнь Дж. Альфреда Пруфрока», «Рапсодия ветреной ночи», «Портрет дамы», «Прелюдии») Элиот выступает по отношению к автору «Цветов Зла» и к символистской школе как преданный ученик, и его тексты содержат большое количество перекличек со знаменитыми «Парижскими картинами» (раздел сборника «Цветы Зла») Бодлера. И Бодлер, и вслед за ним Элиот изображают современный город как Ад – царство грехов, содрогающееся в предчувствии Апокалипсиса. У Бодлера подобное описание возникает, например, в стихотворениях «Пляска смерти» и «Семь стариков»; у Элиота – в «Любовной песни Дж. Альфреда Пруфрока», открывающейся эпиграфом из дантовского «Ада». Бодлер рисует городской мир, коррелирующий с сознанием человека и обнаруживающий в себе тайный жизненный порыв.

Элиот в «Любовной песне» вторит Бодлеру. Здесь сами улицы города артикулируют свое коварное эротическое намерение, порыв, который при этом оказывается лишен жизненной силы.

Streets that follow like a tedious argument

Of insidious intent…[886]

(Улицы тянутся как скучный аргумент

Коварного намерения).

Бодлеровский мир полон разврата, который «творит» здесь себе «тайный путь» и заражает ядом тело города[887]. В свою очередь, Элиот по-американски сдержан. В «Любовной песне» он лишь намекает на «ночные бдения», случайные встречи в дешевых отелях:

И сквозь ночей бессонных бормотанье

В ночлежках, а в дешевом ресторане

В опилках на полу – ракушки устриц[888].

Париж Бодлера – это либо неоклассицистическое переживание сна, открывающее идеальный рукотворный мир красоты («Парижская греза»), либо псевдоготический кошмар, где в неприглядной повседневности грезящему наяву семикратно является Зло в первозданном жутком обличье («Семь стариков»). У Элиота город тоже представлен как сон отравленного сознания: городской вечер сравнивается с пациентом, лежащим на операционном столе под хлороформом:

Давай пойдем с тобою – ты да я,

Когда лежит вечерняя заря

На небе, как больная под наркозом…[889]

Туман – неизменный атрибут бодлеровского городского пейзажа («Пейзаж», «Туманы и дожди», «Предрассветные сумерки», «Семь стариков») – появляется и у Элиота («Портрет дамы»). Однако у него этот природный символ, распространенный в романтическом искусстве, лишен способности затмевать божественный свет и представлять мир неясным, нестабильным, словно добытийным. Туман в «Любовной песне» предельно пластичен, конкретен, материален и ассоциируется скорее с домашним котом, нежели со стихиями.

Туман все трется об окно спиною рыжей,

И дым все тычется в окно своею мордой рыжей,

Или, склонясь над лужей, влажным языком

Он уголки заката лижет…[890]

Переживая некоторую трансформацию, бодлеровские образы тем не менее сохраняются в тексте Элиота, неся в себе прежние смыслы. И все же между Бодлером и Элиотом в репрезентации города возникают некоторые различия. Прежде всего они касаются «интерьеров» городского мира, описаний комнат, салонов, игорных заведений, ресторанов. У Бодлера эта область нередко проникнута свойствами, стихиями и силами, характерными для опасных парижских улиц; интерьеры заражены развратом, пороком, болезнями и тленом («Пляска смерти»). В стихах Элиота данная область городской жизни выглядит иначе. Это большей частью мир вполне «пристойных» салонов и ресторанов («Любовная песнь», «Портрет дамы») с этикетом, правилами, регламентациями, то есть область сознания, которая внешне противостоит хаотичному миру улиц, где царствует бессознательное.

Так же различаются у Бодлера и Элиота образы городских обитателей. В «Парижских картинах» Бодлера все эти старики, старухи, нищенки, светские кокотки, слепцы безвольны и предельно обезличены. Они органично вписаны в парижский ландшафт как материальные проявления тех бестелесных сил, которые бесчинствуют в городе. У Элиота подобные персонажи встречаются в «Рапсодии ветреной ночи», но в других стихах («Любовная песнь», «Портрет дамы», «Прелюдии») автор скорее демонстрирует неспособность городского пространства подчинить себе его обитателей, каждый из которых сохраняет в себе остатки индивидуальности. Элиот обнажает внутренние конфликты, травмы и неврозы, подчеркивает изъятость персонажей из общей жизни. Впрочем, необходимо оговориться, что именно город заражает своих жителей такими состояниями. Существенно то, что Элиот следует Бодлеру в самом главном – он изображает город в его повседневной непривлекательности, с обманной, фантомной сущностью, но тем не менее как нечто материальное и живое.

В поэме «Бесплодная земля» подобное отношение к городу, к принципу его репрезентации несколько меняется. Городской пейзаж остается по духу бодлеровским, но предстает на сей раз как статичная неживая декорация, как набор культурных знаков. Такими же статично-механическими силуэтами выглядят на его фоне городские обитатели клерки:

Призрачный город,

Толпы в буром тумане зимней зари,

Лондонский мост на веку повидал столь многих,

Я и не думал, что смерть унесла столь многих.

В воздухе выдохи краткие, редкие[891].

В этом фрагменте Лондон, подобно Парижу Бодлера, изображается как Ад, река Темза, через которую переброшен Лондонский мост, – как Стикс или Ахерон, а обители города – как тени или души умерших. Элементы урбанистического пейзажа заимствованы Элиотом, по его собственному признанию[892], из стихотворения Бодлера «Семь стариков». Париж, который для героя Бодлера был «полон грез», трансформируется у Элиота в столь же «нереальный» Лондон. «Желто-грязный туман»[893] бодлеровского утреннего Парижа передается Элиотом как «бурый туман». Наконец, в обоих текстах толпа изображается как безликая, текучая вереница призраков.

Сквозь слой бодлеровских аллюзий в поэме Элиота просматривается дантовский код, стихи «Божественной комедии», послужившие для обоих авторов источником вдохновения. Фраза «Я и не думал, что смерть унесла столь многих» заимствована из «Ада» (III: 55 – 57), где речь идет о «ничтожных», не совершавших на земле ни добра, ни зла. Здесь, в подтексте, лежит объяснение столь скорбного существования обитателей современного мегаполиса и их окончательной деиндивидуализации, пребывания в состоянии, которое можно обозначить как «смерть при жизни»[894]. Этический смысл этой формулы исследователи Элиота справедливо связывают с тем пониманием бодлеровской этики, которое автор «Бесплодной земли» демонстрирует в своем эссе о Бодлере[895]. Элиота заинтересовала фраза из «Дневников» французского поэта: «…единственное и высшее сластолюбие в любви – твердо знать, что творишь зло. И мужчины, и женщины от рождения знают, что сладострастие коренится в области зла»[896]. Элиот переосмысляет эти слова следующим образом: «Бодлер видел, что отношения между мужчиной и женщиной отличает от совокупления животных знание добра и зла»[897]. Развивая идею Бодлера, Элиот приходит к важнейшему выводу: «Если мы остаемся человеческими существами, мы должны совершать либо добро, либо зло; до тех пор, пока мы совершаем зло или добро, мы принадлежим миру человеческих существ; и лучше, как это ни парадоксально, совершать зло, чем не делать ничего; в этом случае мы хотя бы существуем»[898].

Эту идею, приписываемую Бодлеру, автор «Бесплодной земли» отвергает. Зло, грех, чувственность не приближают к Богу, а, напротив, отдаляют от него. Чувственность, затемняющая в человеке божественный свет, является преходящей. Опустошая человека, вытравливая из него дух, она сходит на нет, и человек превращается в опустошенную оболочку, в живой автомат. Элиот дает читателю понять, что его герой прожил жизнь бодлеровского монстра, полную чувственности. И теперь наступил новый этап его существования, смерть при жизни. В поступках жителей города, в частности в сексуальном акте, нет даже осознанного зла. В третьей главе поэмы читатель оказывается свидетелем того, что сам акт зарождения жизни превратился для обитателей бесплодного мегаполиса (клерка и машинистки) в бессмысленный ритуал, в котором с одной стороны (клерк) – тщеславие, с другой – безразличие (машинистка):

Взвинтясь, он переходит в наступленье,

Ползущим пальцам нет сопротивленья,

Тщеславие не видит ущемленья

В объятиях без взаимного влеченья[899].

Любопытно, что изображение сексуального акта как механического, бессмысленного процесса, явно с оглядкой на Элиота, возникает и в романе Миллера «Тропик Рака», в эпизоде, где Ван Норден на глазах у главного героя и рассказчика вступает в связь с проституткой: «Когда я смотрю на Ван Нордена, взбирающегося на проститутку, мне кажется, что передо мной буксующая машина. Если чья-то рука не выключит мотор, колеса будут крутиться впустую до бесконечности»[900].

Как мы видим, знаки бодлеровского города претерпевают в текстах Элиота эволюцию, постепенно лишаясь внутреннего динамизма, превращаясь в семиотическую игру. Но вместе с тем они парадоксальным образом обретают глубину, которую должен обнаружить сам читатель, а также этическое измерение.

Если Элиот заимствует из парижских стихов Бодлера образы, чтобы описать Лондон, то Миллер, как и автор «Цветов Зла», рассказывает нам именно о Париже. Как и автор «Бесплодной земли», он оказывается учеником Бодлера, хотя и избегает прямых аллюзий. Миллер сосредоточен на неприглядной физиологической непривлекательности города, на эстетике безобразного, которая нередко возникает в «Парижских картинах» Бодлера наряду с классической красотой: это мир грязных улочек, где повсюду вонь, разложение, тлен и плесень в сочетании с элементами карнавальности: «Все заплесневело, загажено и раздуто будущим, точно флюс»[901].

В миллеровском Париже, если не считать американских экспатриантов, обитают преимущественно бодлеровские персонажи – старики, старухи, нищенки, проститутки: «Женщины, спящие в подворотнях, на старых газетах, под дождем – и повсюду заплесневевшие ступени соборов, и нищие, и вши, и старухи, готовые к пляске святого Витта… и шикарные женщины, возвращающиеся после вечеринки»[902]. Миллер добавляет в этот ряд сутенеров, карликов, уродов, слабоумных: «Через щели в ставнях на меня уставились странные лица… старые женщины в платках, карлики, сутенеры с крысиными мордочками, сгорбленные евреи, девицы из шляпной мастерской, бородатые идиоты. Они иногда вылезают во двор – набрать воды или вылить помои»[903]. «Тут и там в окнах кривобокие уроды, хлопающие глазами, как совы. Визжат бледные маленькие рахитики со следами родовспомогательных щипцов»[904].

Вслед за Бодлером и Элиотом повествователь «Тропика Рака» воспринимает Париж как сон. Город является ему в видениях, когда он засыпает. Например: «Я высовываюсь из окна и вижу Эйфелеву башню, из которой бьет шампанское; она сделана целиком из цифр и покрыта черными кружевами. Канализационные трубы бешено журчат. Вокруг – пустота. Только крыши, разложенные в безупречном геометрическом порядке»[905]. Герой Миллера постоянно галлюцинирует наяву, гуляя по Парижу. Фасады, улицы, деревья для него, как и для Бодлера, – внешняя материальная оболочка, временное обиталище скрытой силы. Жизнь пребывает в вечном движении, она бессмертна, смертна лишь оболочка, которая сходит на нет, и потому сюрреалистическому воображению Миллера материя видится размягченной, рвущейся, текучей, гниющей: «Предвечерний час. Индиго, стеклянная вода, блестящие расплывчатые деревья. Возле авеню Жореса рельсы сливаются с каналом. Длинная гусеница с лакированными боками извивается как американские горы “луна-парка”»[906]. «Окна моей квартиры гноятся, и в воздухе – тяжелый едкий запах, как будто здесь жгли какую-то химию»[907].

Миллера так же, как и Бодлера, увлекает безумие городской жизни. Но если герой Бодлера, поэт-фланер, ужасается безумию города, в котором царствуют призраки Вечного жида («Семь стариков»), то Миллер всячески приветствует это безумие и гедонистически к нему стремится: «Я понял, почему Париж привлекает к себе всех измученных, подверженных галлюцинациям, всех великих маньяков любви. Я понял, почему здесь, в самом центре мироздания, самые абсурдные, самые фантастические теории находишь естественными и понятными, а перечитывая книги своей молодости, видишь в их загадках новый смысл, и с каждым седым волосом его становится все больше. Здесь, в Париже, человек, бродя по улицам, понимает с удивительной ясностью, что он – полоумный, одержимый, потому что все эти холодные, безразличные лица вокруг могут принадлежать только надзирателям сумасшедшего дома»[908]. Безумие для Миллера – избыток телесного, знак приобщения к скрытым силам жизни. Язык города в «Тропике Рака», так же как и язык «Парижских картин», – это язык Апокалипсиса, но Миллера Апокалипсис не страшит: это момент окончательной победы воображения, священного безумия, разрушения лживых человеческих смыслов и даже искусства.

Если Бодлер населяет Париж женщинами, тематически связывая его с женским началом, то Миллер идет дальше и репрезентирует город как женщину. Миллеровская женщина является аналогом, персонификацией иррациональной силы, которая порождает мир. Таким же оказывается и Париж. Подобно женщине, Париж Миллера, как и Париж Бодлера, предстает изменчивым, становящимся, несущим в себе первозданную энергию. Подобно женщине, город одновременно пугает и манит Миллера к себе: «Каждый вечер я приходил сюда – меня влекли прокаженные улочки, раскрывавшие свое мрачное великолепие только тогда, когда начинал угасать свет дня и проститутки занимали свои места»[909]. Женщина, представляющая Париж, – это не Мона, овеянная романтическими воспоминаниями жена Миллера, но предельно деромантизированная уличная проститутка, торгующая собой, как современная культура: «Париж – как девка… Издалека она восхитительна, и ты не можешь дождаться, когда заключишь ее в объятия… Но очень скоро ты уже чувствуешь презрение к самому себе. Ты знаешь, что тебя обманули»[910]. Типичная парижская горожанка видится Миллеру хищной птицей-стервятницей. В «Тропике Козерога», где речь будет идти о механистичном и рациональном Нью-Йорке, Миллер соотнесет город с Моной, которую он представит в образе птицы, но на этот раз не живой, а механической. В этом романе, завершившем «парижскую трилогию», Миллер уходит от бодлеровской образности и использует метафоры и сравнения Освальда Шпенглера.

Еще одно совпадение касается отношения обоих авторов к прошлому. Бодлер, персонажам которого случается грезить об иных мирах («Приглашение к путешествию») и различать во внешнем облике города внутреннюю жизненную стихию[911], вспоминает старый любимый им Париж и констатирует его гибель («Лебедь», «Старушки»). Миллер в романе «Тропик Рака», в эпизоде, где он цитирует книгу, рассказывающую о средневековом Париже, также говорит о прошлом города, восторгаясь его прежней яростью, прежним безумием. Оба автора, как мы видим, глядят в настоящее, исходя из прошлого и таким образом разгадывая в нем вечное. Париж ХХ века неразрывно связан для Миллера со своим ландшафтом, со своим изначальным замыслом, с внечеловеческим замыслом мироздания, с потоком жизни и потому нисколько не отделен в его представлении от Парижа средневекового: «Визжат бледные маленькие рахитики со следами родовспомогательных щипцов. Кислый запах струится от стен – запах заплесневевшего матраса. Европа – средневековая, уродливая, разложившаяся; си-минорная симфония»[912].

Ориентируясь на «Парижские картины» Бодлера, Миллер все же выстраивает несколько иное отношение своего героя к окружающей его городской реальности. Лирический герой Бодлера часто переживает отчаяние, муки, состояние внутренней раздвоенности. Он склонен тяготиться картинами смерти, разложения, давящей повседневности, вызывающими у него отвращение. Бодлеровский герой романтически стремится в иную идиллическую реальность, вспоминая старый Париж («Лебедь») и прежних городских обитателей («Старушки»). Миллер, напротив, предельно вовлечен в настоящее, в переживаемое здесь-и-сейчас. Существенно, что он стремится, используя образы поэзии Бодлера и Элиота, сделать шаг за пределы литературного опыта, как это делали его «учителя жизни» Торо и Уолт Уитмен, и представить эти образы как саму реальность. Его описание исполнено гедонистического удовольствия от созерцания метаморфоз материи, пусть даже разлагающейся. Он как будто атлетически, гимнастически сопричастен становлению и самой жизни: «По ночам я бродил вдоль Сены, сходя с ума от ее красоты, от деревьев, наклонившихся над водой, и от разбитых отражений на текущей реке под кроваво-красными фонарями мостов»[913]. Отчаяние, которое будто бы его охватывает, как справедливо отмечает И. Хассан, прерывается в романе внезапным приступом смеха и появлением признаков здоровой жизни[914]. Принципиально и то, что болезненность в случае Миллера касается не основ жизни. Болезненность связана с материей – временной оболочкой жизни. Бодлеровскую образность Миллер использует скорее для того, чтобы показать недолговечность материальных и культурных знаков жизненной силы, которая в современном Париже вступила в свой завершающий этап.

Понимание историко-культурных процессов складывается у Миллера под влиянием идей О. Шпенглера. В «Закате Европы» Шпенглер рассматривает культуру как проявление духа, укорененного в ландшафте, в почве. Развитие культуры, движущееся по пути отчуждения от почвы, идет на спад. Культура постепенно умирает и переходит в свою последнюю стадию – цивилизацию, в которой дух заканчивает свое существование. Мир, пространство страны стягиваются к городу, нация превращается в население, «большой стиль», вбиравший в себя дух, исчезает, уступая место эклектике. Размышляя о Париже, Миллер вспоминает Пикассо, легко менявшего стили, творчество которого, в его представлении, отражает утрату ощущения художником целостного духа: «Я думаю об ужасном испанце, который поражал мир своими акробатическими прыжками из одного стиля в другой. Я думаю о Шпенглере с его пугающими изречениями, и мне кажется, что “стиль”, “великая школа” – фактически кончились. Я говорю “я думаю” – но это неточно. Я позволяю себе думать об этом, лишь перейдя через Сену и оставив позади карнавал электрических огней»[915]. Это – единственное прямое упоминание в романе имени Шпенглера, но оно весьма показательно. Миллер рассматривает историческое развитие культуры сквозь призму представления об отчуждении в человеке субъективного начала от его истока – глубинного Я. Последнее, в понимании Миллера, заключает в себе вектор Судьбы, квинтэссенцию национального духа, требующего от художника индивидуального воплощения в творческом жесте.

В «Тропике Рака» речь идет о Париже и о Нью-Йорке, но большее внимание уделяется, разумеется, Парижу, где разворачивается действие романа. Нью-Йорк станет предметом обстоятельных метафоризированных рассуждений Миллера в «Тропике Козерога». А в первом романе «парижской трилогии» Нью-Йорк всего лишь несколько раз упоминается: «Это холодный, блестящий, злой город. Его дома давят. В его сутолоке – нечто безумное; чем быстрее темп, тем меньше духовности. Бесконечное брожение, но с таким же успехом оно могло бы совершаться в лабораторной колбе. Никто не понимает смысла того, что здесь происходит. Никто не руководит этой энергией. Колоссальный город. Странный. Непостижимый….Целый город, возведенный над пропастью пустоты»[916]. Нью-Йорк Миллера – символ цивилизации, в которую деградировала европейская культура. Это отчужденный от ландшафта, не связанный с течением жизни интеллект, голая конструкция, механическое тело, подчиненное инерции, реактивному движению: «A tremendous reactive urge, but absolutely uncoordinated»[917] («мощное реактивное движение, но совершенно ненаправленное»). Это движение замещает самовозрастающую жизнь, пронизанную духом, вместо которой Миллер обнаруживает пустоту.

Если Нью-Йорк репрезентирует шпенглеровскую «цивилизацию» и смерть духа, то Париж – это олицетворение культуры, проникнутой духом, связанной со своим первоначалом, открывающимся по обе стороны Сены. Сена, река, пребывающая в движении, – знак жизни-становления, пронизывающей живой город, артерия его тела. Париж, в отличие от механистического Нью-Йорка, изображается как организм или живое существо. Но как организм, захваченный бодлеровским распадом, освещенный закатом Европы, о котором пишет Шпенглер. Дух жизни, сила, накопленная в Средневековье, пригрезившемся Миллеру, покидает свое обиталище. Это еще культура, еще тело, но тело уже умирающее. Париж Миллера, как и Париж Бодлера, поражен тяжкими недугами; прокаженный, он гниет и разлагается: «Помню, в прежние времена в Нью-Йорке около Юнион-сквера или в районе босяцкой Бауэри меня всегда привлекали десятицентовые кунсткамеры, где в окнах были выставлены гипсовые слепки различных органов, изъеденных венерическими болезнями. Город – точно огромный заразный больной, разбросавшийся на постели. Красивые же улицы выглядят не так отвратительно только потому, что из них выкачали гной»[918].

Таким образом, Т.С. Элиот и Генри Миллер, как мы попытались показать, в целом придерживаются логики и образности городского текста, созданного автором «Цветов Зла». Элиот, хотя и несколько корректирует этот текст, все же сохраняет классицистскую ориентированность Бодлера, его образность, настроения его лирических героев. Вместе с тем он старается усилить эффект имперсональности, лишая образы Бодлера их витальности и превращая «парижские картины» в семиотическую игру, в язык, порожденный другими языками, например языком Данте. Мир Элиота – это мир готовых слов, мир чистой литературы, замкнутой в своих пределах.

Миллер во многом следует урокам своих учителей. Однако он размывает ясность и классицистичность предлагаемого ими ви́дения Парижа. Его собственный Париж, отчасти воспринятый сквозь призму текстов Бодлера и Элиота, выглядит романтическим, сюрреалистическим. Он полон динамики и рождает иллюзию подлинной изменчивой жизни, а не системы знаков. Миллер, озабоченный самосовершенствованием, не остается в рамках литературы, а стремится испытать ее пределы. Его городской текст, его работа с бодлеровской образностью, с опытом Элиота отражают это стремление. Миллер преодолевает модернистский канон, и отчасти гедонистический пафос его урбанистики оказывается следствием этого преодоления.

Список литературы

Бодлер Ш. Цветы Зла. М., 1970.

Бодлер Ш. Цветы зла. Стихотворения в прозе. Дневники. М., 1993.

Миллер Г. Вселенная смерти // Аэрокондиционированный кошмар: эссе, рассказы. М., 2001. С. 343 – 368.

Миллер Г. Книги в моей жизни: Эссе. М., 2001.

Миллер Г. Тропик Рака: Роман. СПб., 2000.

Соколова Т.В. Штрихи к эстетике и поэтике Шарля Бодлера // Преломления. Труды по теории и истории литературы, поэтике, герменевтике и сравнительному литературоведению. Вып. 3. СПб., 2004. С. 167 – 193.

Элиот Т.С. Избранная поэзия. Поэмы, лирика, драматическая поэзия. СПб., 1994.

Элиот Т.С. Камень. Избранные стихотворения и поэмы. М., 1997. 350 с.

Blinder C. A Self-Made Surrealist. Ideology and Aesthetics in the Work of Henry Miller. Rochester; New York, 2000.

Brooks Cl. The Waste Land: Critique of the Myth // The Merril Studies of the Waste Land. Columbus, 1971. P. 128 – 161.

Crossen D.K. Apollonian and Dionysian: The Act of Myth-Making in Henry Miller. Submitted in Partial Fulfillment of the Requirements for the Degree of Doctor of Philosophy. Columbia University, 1978.

Drew E. T.S. Eliot. The Design of His Poetry. New York, 1959.

Eliot T.S. Baudelaire // Eliot T.S. Selected Essays. London, 1949. P. 381 – 392.

Eliot T.S. Collected Poems. 1909 – 1962. New York, 1963.

Eliot T.S. Tradition and the Individual Talent // Eliot T.S. Selected Essays. London, 1949. P. 13 – 22.

Gifford J. Anarchist Transformation of English Surrealism: The Villa Seurat Network // Journal of Modern Literature. 2010. Vol. 33. № 4. P. 51 – 71.

Hassan I. Тhe Literature of Silence: Henry Miller and Samuel Beckett. New York, 1967.

Ibargüen R.R. Narrative Detours: Henry Miller and The Rise of New Critical Modernism. A Dissertation Presented to the Faculty of the Graduate School of Yale University in Candidacy for the Degree of Doctor of Philosophy. Yale University, 1989.

Jong E. The Devil at Large. Erica Jong on Henry Miller. New York, 1993.

Mailer N. The Prisoner of Sex. Boston, 1971.

Masuga K. The Secret Violence of Henry Miller. New York, 2011.

MсLauchlan J. Allusion in the «Waste Land» // Essays in Criticism. Oxford, 1969. Vol. XIX. P. 436 – 462.

Miller H. Tropic of Cancer. New York, 1999.

Nesbit Th. Rivers of Ecstasy: Henry Miller’s Affair With Religion. Submitted in partial fulfilment of the requirements for the degree of Doctor of Philosophy. Ann Arbor, 2005.

Rosenquist R. Modernism, the Market and the Institution of the New. Cambridge, 2009.

Smith Gr. T.S. Eliot’s Poetry and Plays. Chicago, 1958.

«Порочный список»: По, Бодлер, Достоевский. В мире слов и недомолвок Борхеса

Мария Надъярных

«Утопия литературы» – известное эссе Жерара Женетта о Хорхе Луисе Борхесе – полемически приобщало иносказания аргентинского прозаика к сфере филологии, одновременно намечая контуры некоего идеального, совершенного метода, где в освобождении от позитивизма возникал новый смысл традиционных категорий литературоведческого репертуара, где выявлялась безупречная взаимосвязь истории письма и истории чтения. Восприятие текстов Борхеса в контексте филологического знания действительно требует перестройки отношения к привычному терминологическому аппарату. В системе обратных временных перспектив и анахронизмов («Пьер Менар», «Кафка и его предшественники»), в парадоксах «искажения классификационного процесса»[919] расшатывается ученически устойчивый смысл понятий «преемственность», «предшествование», «влияние», «диалог», «мировая литература», «национальная литература». Линейность филиаций неизменно сталкивается в мире Борхеса с разветвленностью (bifurcación) литературного процесса, а возможное значение всякого рода предшественников (precursores) для всякого рода последователей оспаривается визионерской перспективой предвосхищений (prefiguración) и предвестий (pronóstico): так, «Ватек» Бекфорда предвещает Де Квинси, По, Бодлера и Гюисманса, а Готорн предвосхищает жанр детектива, изобретенный По. В свою очередь, национальное своеобразие («Аргентинский писатель и литературные традиции») если и заявляет о себе, то не словами, а умолчаниями (intersticios), будучи изначально дополнено возможностью приобщения к бесконечной (по-элиотовски неизмеримой?) универсальной традиции, выстраивающейся в столкновениях и соположениях ключевых слов, образов, метафор культур Востока и Запада.

Женетт считал, что литература у Борхеса предстает как обратимое искривленное пространство, и соотносил такое восприятие литературы с пристрастием писателя к повторам, сближениям и параллелизмам: «Содержание некоторых его эссе, – писал Женетт, – сводится к краткому перечню (в оригинале catalogue. – М.Н.) различных интонаций, которые принимают на протяжении веков отдельные идеи, темы, метафоры»[920]. Здесь возникают очень важные для понимания текстов Борхеса слова «каталог» и «интонация»; привлекается внимание и к основополагающему для Борхеса мотиву классификаций. Само же развитие пристрастия Борхеса к каталогам (перечням, спискам), как и неизменное внимание к интонации, могут рассматриваться в связи с динамикой его писательского метода, в контексте обустраиваемой писателем системы дополнительностей, в поле которых проявляется метаморфность порядка и хаоса, сна и реальности, письма и чтения[921].

Метод Борхеса – его литературный путь – может, согласно Б.В. Дубину, рассматриваться как движение «к… условной точке зрения читателя как основе поэтики, как принципу письма, началу писательских координат», как обустройство «мизансцены письма-чтения (воздействия и восприятия) в театрике, одним из актеров которого выступает и “сам”» Борхес[922]. Подразумеваемая «театральность» чтения входит в систему сюжетных констант, участвуя в интерпретации Борхесом всеобщих свойств мыслительных процессов и, соответственно, в смыслопорождающей игре текстовых переплетений[923]. В координатах современности всякий результат деятельности мысли, воплощенный как в художественном слове, так и в слове учительном (философском или теологическом), научном (математическом, физическом), преображается «эстетическим событием» (hecho estético) перечтения в новые «вымыслы» (ficciones) или в дарованные читателю его воображением «находки-открытия» (invenciones) всегда нового и всегда таинственного литературного смысла[924]. С другой же стороны, театральность чтения опосредованно может отсылать к глубинным пластам культуры восприятия письменного текста: к первичной рецептивной близости зафиксированного на письме и разыгранного на сцене, реконструируемой начиная со времен античной классики[925].

В мире Борхеса дополнительность современности/классики (одна и другая сторона…) играет особую роль, а понятие «классика» риторически соотносится с идеей перечня, каталога, списка, участвующей в создании некоего идеального (утопического?) порядка или некоей точности, связанных и с современной, и с традиционной аксиологией творческого изобретения (invención). В аналитико-комбинаторной или аналитико-синтетической, инвенционной (в том смысле ars inveniendi, который наиболее отчетливо был выражен Лейбницем) художественно-философской системе Борхеса всякий перечень, любое перечисление или организованный список не только является всегда реорганизующим (то есть обновляющим смыслы, в том числе смыслы литературы в ее статике и динамике) упорядочением/рекомбинацией имен, мотивов, образов, метафор, но и вписывается в некий образ универсального «классического метода». О соотнесенности перечислительной манеры с классическим методом Борхес специально размышлял в эссе «Допущение реальности» («La postulación de la realidad») – одном из центральных эссе сборника «Обсуждение» («Discusión», 1932), где «в отвлечении от исторических обертонов в словах “классический” и “романтический”» Борхес утверждал: «Классик чаще всего опирается на подразумеваемое….Опора классика – язык, он верит любому его знаку… текст описывает не первичное соприкосновение с реальностью, а итог его окончательной обработки с помощью понятий. Это и составляет суть классического метода» (I, 76 – 78). Метод этот реализуется, с точки зрения Борхеса, в трех приемах. Первый прием «самый легкий – беглое перечисление фактов» (по сути, это та же «регистрация реальности», о которой писатель говорил выше), второй прием «состоит в воображении более сложной реальности, чем предоставленная читателю, но описывает лишь ее косвенные признаки и следствия». «Третий… – самый трудный, но и самый действенный – это изобретение обстоятельств действия (invención circunstancial)» (I, 79 – 80; 1, 156 – 157). Организация материала сразу наводит на мысль об удвоении описываемых приемов: само пошаговое их перечисление соответствует «перечислению» как приему. В качестве примера перечислительной «манеры» Борхес ссылается на отрывок из «Дон Кихота», цитированный ранее в тексте эссе, а использование второго приема Борхес находит (цитируя соответствующие тексты) в «Короле Артуре» А. Теннисона и у У. Морриса, причем само отсутствие в эссе названия книги Морриса (подразумевается «Жизнь и смерть Ясона») как бы означивает использование второго приема. Идея же необходимого «воображения более сложной реальности», пожалуй, заложена в эссе с самого начала: путь к классике здесь прокладывается от историографии. Борхес идет к классическим вымыслам от известного труда Гиббона «Упадок и разрушение Римской империи», опосредованно показывая читателю, что всякое (в том числе классически основательное) историографическое письмо, неминуемо редуцируя бесконечность реально произошедших фактов, подразумевает, однако, всю бесконечную сложность исторического процесса и строится на особом соотношении факта, заново явленного в слове, и факта потаенного; на дополнительности слов и недомолвок[926].

«Прежде чем написать хотя бы одну строчку, я уже – как-то таинственно, а потому бесспорно – знал, что моя судьба будет литературной. Я только поначалу не знал, что эта судьба будет не только судьбой читателя, но мне выдастся и судьба писателя», – говорил Борхес в одной из бесед с Ф. Соррентино[927]. Судя по иным интервью и воспоминаниям Борхеса, по различным реконструкциям деталей его биографии, он много читал начиная с шести лет. Имя Эдгара По значится в списках самого раннего чтения Борхеса, имена Шарля Бодлера и Федора Достоевского начинают звучать в списках юношеского чтения[928]. Борхес-автор в то время пишет по-французски и по-английски: он создает сонеты, уводящие в романтизм (к Вордсворту) и в символизм (к про́клятым французам): «Помню одну строку из моих французских опытов….Называлось это “Стихотворение для декламации с русским произношением”, – будет позднее вспоминать Борхес. – Зная, что я на французском пишу как иностранец, я думал, что лучше пусть будет русское произношение, чем аргентинское» (Автобиографические заметки: III, 526). Много лет спустя, в 1980-х, Борхес напишет: «Во время Первой войны, пока люди убивали друг друга, мы грезили двумя грезами [soñamos los dos sueños], именовавшимися Бодлер и Лафорг. Мы открывали все то, что открывают молодые: неведение любви, иронию, желание быть Раскольниковым или принцем Гамлетом, слова и ветер [las palabras y los ponientes]» («Элегия», сб. «Порука», 1985; 2, 466).

Правда, вскоре англо-французские романтико-символистские тяготения сменятся испано-аргентинскими авангардными, а двоящаяся (под воздействием Достоевского?) русскость/аргентинскость самоидентификации соотнесется с особой русской утопией, сформировавшей многих латиноамериканцев авангардного круга первой трети ХХ века, с мессианскими ожиданиями рождения всемирной гармонии из света русской культуры и (главное!) русской революции[929]. В одной из заметок 1920-х гг., посвященных немецкому экспрессионизму[930], Борхес символически превращал Европу в пограничное пространство, в своего рода смысловой промежуток: Европа, прежде наделявшая периферийные пространства культурными ценностями, теперь как бы тянется к окраинам (к Новому Свету, к России…) в поисках импульсов того, что Борхес называет «духовной ультра-реальностью». Согласно Борхесу, довоенным «источником экспрессионизма является циклопическое и доэтическое плюриверсивное видение [visión ciclópea y adética del pluriverso], ритмизированное Уолтом Уитменом (идущим, в свою очередь, от Фихте и Гегеля)». А в хаосе войны, когда «перед лицом обрушения мира [ante aquel derrumbamiento de un mundo] западничество со всем его красочным оптимизмом… низверглось», «экспрессионизм принял в себя достоевский характер, утопический, мистический и максималистский одновременно, которым он и по сей день обладает»…[931] (курсив мой. – М.Н.).

К концу 1920-х гг. революционный мираж рассеялся. С начала тридцатых Борхес, определяя и разрабатывая свой метод, как будто поставив себе задачу расставания с собственными юношескими символистскими и авангардными (в том числе ультрааргентинскими) утопиями и иллюзиями, как будто заново проходит по кругам своего прежнего чтения и начинает выстраивать некие новые комбинации из текстов-судеб кумиров своей юности, заново упорядочивая прежние смыслы в возникающих системах и классификациях. В череде кумиров вполне явственны тени По, Бодлера и Достоевского. В сборнике «Обсуждение» три имени возникают порознь, но, пожалуй, именно здесь намечается некоторый порядок потенциального сопоставления текстов и литературных судеб Достоевского, Бодлера, По. Имя Достоевского числится среди иных «изобретателей» современного романа (эссе «Поэзия гаучо») и связывается с идеей какой-то принципиально несовершенной, «неправильной», случайной «классики», никоим образом не соотносимой ни со стилистической выверенностью текста, ни с его завершенностью, ни с возвышенностью, но сродненной с особой мудростью повседневного мировосприятия и мудрой простотой обыденного разговора[932]. Бодлер же входит в число (не самых совершенных) создателей современного литературного ада («Продолжительность ада»). А имя По вписывается в рассуждение о соотносимости классики и мифа («Повествовательное искусство и магия»). Но уже через несколько лет, в вошедшей позже в знаменитые «Вымыслы» («Ficciones») истории Пьера Менара возникнет (чтобы никогда не исчезнуть) известный филиационный ряд, который стянет в пару имена По и Бодлера[933]. Впрочем, Достоевский в этой истории о двойнике Сервантеса упомянут, как известно, не будет.

Но вот в чем вопрос: должен ли внимательный читатель Борхеса – при отсутствии имени Достоевского в «Пьере Менаре» – помнить о том, что в 1920-х гг. герой Сервантеса противополагался Раскольникову?[934] Как и о том, что в «Обсуждении» несовершенный классический метод письма Сервантеса (и метод чтения/восприятия Сервантеса) отождествлялся с методом Достоевского? Нужно ли, читая о Пьере Менаре, помнить о том, что Достоевский числится среди самых известных читателей Сервантеса? Нужно ли в принципе думать о потаенном присутствии Достоевского в «Пьере Менаре», разбираясь в порядке Борхесовой игры с двойственностями классификационного процесса, филиаций и типологий (сравнений)? Или в связи с литературным мотивом двойничества, среди современных изобретателей которого Борхес числил Достоевского, а себя самого (пожалуй) числил среди двойников Сервантеса и его героя?[935] Заметим кстати, что в пространстве «Вымыслов» появляются два персонажа, которые как бы намекают на двойническую связь Борхеса с Достоевским (и с По). Тень Достоевского присутствует в рассказе «Тайное чудо» («El milagro secreto»), герой которого еврей Яромир Хладик был приговорен нацистами к смерти, но получил от Бога возможность завершения стихотворной драмы «Враги», которую и создал в безвременье, отделившем поднятые для выстрела винтовки от самого выстрела. А тень «изобретателя детектива» По мерцает в рассказе «Анализ творчества Герберта Куэйна» («Examen de la obra de Herbert Quain»). Эти тени По и Достоевского в обоих рассказах объединены особым отношением к ним Борхеса, как будто отчуждающего себя от своих «двойников» в интеллектуально-эстетическом усилии, но одновременно призывающего этих отчуждаемых кумиров-предшественников свидетельствовать о различных видах филиаций и типологий, как и о различных возможных модусах прочтения судеб и текстов возможных предшественников возможным новым автором (читателем-писателем)[936].

Но, отчуждая, Борхес будет все же постоянно возвращаться к собственным филиационным связям с По, Бодлером, Достоевским в рассказах, интервью и эссе. Однако отчетливо он сблизит их имена всего один раз: в диалоге с аргентинским прозаиком Хуаном Хосе Саером, состоявшемся 15 июня 1968 г. и опубликованном в 1988-м[937], – как будто пытаясь (для самого себя?) подытожить динамику собственного отношения сразу ко всем трем ниспровергнутым в зрелости кумирам юности.

Рассуждение о Бодлере и Достоевском развивается благодаря естественному течению интервью. На вопрос о Бодлере Борхес говорит, что «поклонялся ему» («he sido un devoto de Baudelaire»); на вопрос о Достоевском замечает: «я когда-то поверил, что он уникален» («lo creí alguna vez el único»); только имя По упоминается не в ответ на вопрос, а в связи с Бодлером: в ироничном повторе идеи из «Пьера Менара» Борхес не забывает сказать, что По был «учителем» Бодлера. Заметим, что речь Борхеса вполне явственно указывает на особую сакральность поклонения литературным кумирам: ср. отсылку к «вере» и «уникальности» по отношению к Достоевскому, употребление слова «devoto» по отношению к Бодлеру. Возникающая (как следствие погружения в текст, чтения и перечтения, выучивания текста) атмосфера литературного культа Бодлера поддерживается и фразой: «Я мог неограниченно, почти бесконечно цитировать “Цветы Зла”»[938]. Но тут же нарушается в столкновении с иной сакральной перспективой: «Позднее я отдалился от него, почувствовав – может быть, какую-то роль сыграло мое протестантское происхождение, – что он был писателем, несшим мне зло [que me hacía mal], что он был писателем, слишком погруженным в собственную судьбу, в свои личные удачи и несчастья» (курсив мой. – М.Н.). Мотив «перечтения» текстов возникает и случае с Достоевским (несколько иначе, чем в случае с Бодлером, но в целом схоже): «Я множество раз перечитывал “Преступление и наказание” и “Бесы”. Позже, не уставая восторгаться, я понял, что мне было очень трудно отличить одного персонажа от другого. Что все персонажи слишком напоминали самого Достоевского и что все они были личностями, которые – казалось – наслаждались своим несчастьем – как-то так? И это оказалось неприятным. Я перестал читать его и не чувствовал себя хуже в его отсутствие». Возникает здесь и прямое указание на юношеское «обожествление» Достоевского: «Я воображал, что Достоевский был одним из ликов непроницаемого Бога, способного понять и оправдать всякое существо [Yo había imaginado que Dostoievski era una suerte de gran Dios insondable, capaz de comprender y justificar a todos los seres]. Меня удивило, что он в итоге снизошел к простой политике, дискриминирующей и выносящей обычные приговоры [Me asombró que hubiera descendido alguna vez a la mera política, que discrimina y que condena]». Характерно, что именно погружение в политику изымает Достоевского из идеального пантеона. Достоевский – уникальный, бездонный, неопределимый Автор – тождествен Богу, в том числе своей способностью оправдывать [justificar], а Достоевский – не-Бог, озабоченный политикой, как бы теряет связь с идеей благого, праведного [justo] суда-судьбы, перемещается в зону сугубо политического суда-произвола, обвинительного приговора[939]. Обозначенная здесь (на уровне смены глаголов) метаморфоза по-своему соотносится с борхесовской общей оценкой и общим восприятием «Бесов», – несколько позже в одном из диалогов с О. Феррари Борхес заметит: «Роман более всего посвятил себя человеческим слабостям. Я сейчас думаю о великих романистах, задумаемся, к примеру, о Достоевском; его интересовали человеческие слабости, он мыслил как романтик [tenía una idea romántica]; всмотритесь: в “Преступлении и наказании” главный герой – убийца, героиня – проститутка. Подобное нельзя себе представить в отношении Шоу, у него не было романтического преклонения перед грехом, а у Достоевского – было, хоть он и опровергал это обвинение [imputación]. Именно в Достоевском обнаруживается некая разновидность культа зла; это отчетливо проявляется в одном из его романов, в “Бесах” [“Los Demonios” или “Los Endemoniados” – букв. “Одержимые бесами”]; ему по нраву была идея зла….Соблазняла она и Бодлера, и даже Байрона» (курсив мой. – М.Н.)[940].

Ниспровержение кумиров, в свою очередь, подчинено логике осмысления эстетического и этического смыслов литературы (причем «протестантская этика» упоминается в связи не только с По, но и с Бодлером[941]), развивающейся параллельно характерному для Борхеса сопоставлению классической и романтической моделей письма и противопоставлению соответствующих типов творческих личностей[942].

По, Бодлер, Достоевский предстают в этом интервью как классически абсолютные романтики, избыточно приближающие свои творения к перипетиям собственных «несчастных» судеб. Более того, неизменно вписывающие переживание своей «несчастной» судьбы в судьбу своих вымышленных героев. Для Борхеса (во всяком случае, для Борхеса – участника и этой беседы, протекающей в 1968 г., и иных диалогов-интервью конца 1960-х – начала 1970-х гг.) такая авторская позиция является этически неприемлемой. Смысловой вектор текстов По, Бодлера, Достоевского, согласно Борхесу, однозначно направлен к несчастью, тогда как в своем собственном творчестве Борхес находит стремление ко благу и (перефразируя Горация?) говорит о том, что он всегда желал «развлекать и, быть может, пробуждать беспокойство»[943]. А влиятельная действенность текстов По – Бодлера – Достоевского обусловлена безоговорочным доминированием индивидуальности автора-писателя, навязывающего несчастное мироощущение как создаваемым персонажам, так и читателям, невольно тянущимся к чужим вымыслам и подражающим вымышленным героям.

Но вот в чем дело: в цитируемом интервью само обустройство возможных смыслов возникающего упорядоченного списка прервалось – по воле собеседника Борхеса – на самом интересном месте. Заметим, что этот список возникал в контексте размышлений о литературе и политике[944], причем от темы политики как таковой Борхес стремился отойти: «…Если я даже написал рассказ, то кто я такой, чтобы интерпретировать его. Я, в сущности, никогда не думал об интерпретациях. Когда я писал, я думал о том, что это весьма любопытный, да к тому же вполне достоверный случай, а даже если и не вполне достоверный, то вполне заслуживающий, чтобы быть вымышленным, – не так ли? И, кстати, отчего мы говорим о политике – ведь есть столько иных тем? Политическими вопросами я владею меньше всего, да к тому же в этой сфере я подвержен страстям. И политику я вижу как этическую проблему. Вы, наверное, заметили, что я озабочен этикой. Когда мы говорили о Бодлере, Достоевском, По…» (курсив мой. – М.Н.). Собеседник писателя оказался странным образом незаинтересованным в обсуждении развития соотнесенности возникающего списка (перечня/комбинации этих трех имен) с этической проблематикой. Речь Борхеса перебила реплика: «Все дело в том, Борхес, что интересны ваши – обладающие большим значением – мысли о ваших произведениях». Борхес (вполне в соответствии со своим методом) попытался перевести внимание собеседника на роль читателя, затем произнес еще несколько фраз о читателях и писателях. Диалог угас, возникший список остался, в сущности, без комментария, и тем самым как бы случайно образовалась вполне борхесовская недоговоренность, недомолвка, побуждающая возможного читателя этого диалога достраивать возможный смысл намеченного объединения трех имен.

Кем были По, Бодлер, Достоевский для Борхеса?

Стоит ли объединять три эти имени в некоторый список? Пожалуй, да, стоит[945].

Пожалуй, для Борхеса три эти имени (в их гипотетическом единстве) воплощают некую идеальную комбинацию возможных вариантов стремления современной литературы к отклонениям от разнообразных норм. Парадокс, впрочем, состоит в том, что именно рядом с этими свойственными современности уклонениями (означенными в именах, воплощенными в текстах и судьбах По, Бодлера, Достоевского) не только заново проявляется и воспринимается прежнее разнообразие норм, но заново ощущаются и этически неприемлемая, но эстетически непререкаемая смысловая суть современных литературных изобретений, и вневременные смыслы словесного изобретательства. Возникший перечень имен как бы опосредованно указывает на особый ракурс литературной современности (идея современности и в этом перечне, и в цитированном диалоге присутствует), на специфические образно-смысловые и проблемные развертки современных смыслов, которые, пожалуй, могли бы быть свернуты в имя-миф или в имя-концепт, по-испански выражаемый у Борхеса словом «siniestro» и соотносимый с новой, сравнимой с одержимостью притягательной инаковостью «ужасного», порочного, зловещего, рокового, открывающейся эстетическому воображению (художественному сознанию, мироощущению) в конце XVIII – начале XIX столетия.

«В начале XIX века или в конце XVIII в обиход вошло несколько английских прилагательных [epítetos] (eerie, uncanny, weird) древнеанглийских или шотландских корней. Они служат для определения мест или предметов, возбуждающих безотчетный страх, – заметил Борхес, рассуждая в 1982 г. о “Божественной комедии”. – Такие эпитеты соответствуют романтическому восприятию пейзажа. В немецком языке они прекрасно передаются словом unheimlich, в испанском, пожалуй, наиболее подходящим окажется слово siniestro…» («Высокий замок из песни четвертой», «Девять очерков о Данте», 1982: II, 500). Ранее слово «siniestro» уже возникало в текстах Борхеса, посвященных традиции осмысления Ада и изобретению современного литературного «ада»: «Речь об Аде в самом строгом смысле слова – о месте вечной кары для грешных, про которое из догматов известно лишь то, что оно находится in loco reali, в надлежащем месте, a beatorum sede distinto, удаленном от обители избранных. Извращать сказанное – смертный грех [Imaginar lo contrario, sería siniestro; букв.: Воображать нечто противоположное – порочно / уклониться от правды налево]», – писал Борхес в начале 1930-х гг. в эссе «Продолжительность ада» («Обсуждение»: I, 91; именно в этом эссе, как мы уже замечали, упоминается Бодлер). А развивая тему в начале пятидесятых, Борхес утверждал: «Дантовский Ад увековечивает представление о тюремном застенке, Бекфордов – о бесконечных катакомбах кошмаров….Для меня “Ватек”, пускай в зачатке, предвосхищает бесовское великолепие Томаса Де Квинси и Эдгара По, Бодлера и Гюисманса. В английском языке есть непереводимое прилагательное “uncanny”, оно относится к сверхъестественному и жуткому одновременно (по-немецки – “unheimlich”) и вполне приложимо к иным страницам “Ватека” – в предшествующей словесности я такого что-то не припомню» («О “Ватеке” Уильяма Бекфорда», сб. «Новые расследования», 1952: II, 105 – 106). Характерно, что как бы в восполнение отсутствия имени Достоевского в размышлениях Борхеса о современном литературном аде фрагмент из третьей главы третьей части «Бесов» («Мне всегда казалось, что вы заведете меня в какое-нибудь место, где живет огромный злой паук в человеческий рост, и мы там всю жизнь будем на него глядеть и его бояться») был включен в антологию Борхеса – Бьоя Касареса «Книга небес и ада», где отсутствуют По и Бодлер…

Представляется, что в триаде текстов-судеб «По – Бодлер – Достоевский» как гипотетической многосоставной целостности Борхес осмысливал возможные (в том числе и биографически, и творчески реализованные) комбинации (потенциальные смыслы) некоего пути в социуме и в литературе, который обозначался испанским «lo siniestro». Здесь принципиален, пожалуй (в таком изложении естественно обращающийся в схему), момент социально-протестной позиции; важна в том числе политическая «левизна» Достоевского, когда-то выведшая на «левый» путь самого Борхеса. Здесь важен и момент преображения метафизического – теологического и мистического «зловещего»/«ужасного» в собственно литературное «зловещее» в его «обытовленной» версии (как у Бодлера), интеллектуализированной (у По), психологизированной (у Достоевского). Наконец, важно здесь и уклонение По – Бодлера – Достоевского от нормы, их внеположность стереотипным классификациям (или их возможное соучастие в «искажениях классификационного процесса»). И, наконец, именно эта триада имен (судеб, текстов) не может не соотноситься с чрезвычайно важным для Борхеса пониманием «писательского удела» или «образцовой судьбы литератора»[946].

Писательский удел для Борхеса – это специфическое сочетание предопределенности (фатума), обстоятельств[947], свободы выбора и пребывания в состоянии мучительной «отсроченной смерти». Писатель (создатель, творец: здесь, в свою очередь, важны каббалистическая, гностическая и суфийская перспективы) всегда оказывается на грани смерти. Но человек пишущий, поставленный волей «обстоятельств» на грань смерти, превращает эту грань смерти в пограничье письма, во временно́е безвременье порождения некоего текста, в процесс достижения некоего совершенства, нахождения (inventio) последнего точного слова. Находка последнего смысла, в свою очередь, тождественна пересечению границы, вхождению в смерть как таковую. Однако в Борхесовом мире смыслопорождающих метаморфоз письма – чтения – письма нахождение слова («изобретение» текста) всегда дополняется нахождением-изобретением его реципиента, а способность некоего автора «изобрести» читателя амбивалентно (в системе координат Борхеса всякое «творение» подразумевает гностический контекст) наделяет этого автора «демиургическим» статусом. И открывает путь к «отклонениям от нормы», уже вписанным в судьбу легендарных демиургов-изобретателей – Прометея / Каина / Фауста…

Триада По – Бодлер – Достоевский, пожалуй, реализует в себе некий предел образцово несчастной судьбы литератора, предельно одержимого литературой. По, Бодлер, Достоевский, исполняющие у Борхеса роль создателей новых «несчастных» миров, несчастных персонажей, романтически тождественных несчастьям авторской судьбы, выступают как возможные идеально притягательные и идеально порочные современные подобия-аватары демонического изобретателя…

* * *

С точки зрения мифологики именования метод Борхеса может рассматриваться как специфическая практика обработки ключевых слов культуры (ключевых концептов, метафор, образов), где ключевое слово – это конструкт, множество смыслов которого – потенциальная полисемантика – свернуты. Но слово (точка, свернутое потенциальное сематическое поле) готово бесконечно развертываться в таком процессе, акте / действии / событии (hecho) письма, которое Борхес именует «эстетическим». Потенциальное движение потенциальных смыслов предстает в динамике «расходящихся тропок», реализуется в сюжетных и образных развертках, в том числе в возможных судьбах героев/персонажей, а чужое слово (как архетип, как идея) заново осуществляется в вымышленной, потенциально упорядоченной художественной реальности.

В череде заново осуществленных у Борхеса образов, способных эстетически воплотить тайну множественной целостности (единства множественностей), является птица Симург, возникшая в «Мантик ат-тайр» – мистической поэме суфия Фариддадина Аттара о птицах, которые пускаются на поиски своего царя Симурга и в конце концов достигают его дворца за семью морями, где обнаруживают, что каждая из них и все они разом и есть Симург. У Борхеса этот образ, обозначая глубинное родство Востока и Запада, сравнивается с неоплатоническим расширением тождества и вводится в сферу идеального пантеизма. «Симург невозможен» (III, 525), но утопия литературы Борхеса подразумевает бесконечный процесс создания некоего бесконечно многосоставного «идеального писателя», чье творчество в полной мере воплощало бы все смыслы всей литературы. Эта универсальность (всеобщность) утопического архетипа литератора подобна «невозможной» птице Симург. Без порочной левизны того крыла, где – быть может – встречаются По – Бодлер – Достоевский, эта птица, пожалуй, не могла бы летать.

Список литературы

Борхес Х.Л. Сочинения: В 3 т. М., 1997.

Дубин Б.В. Борхес: Предыстория // Борхес Х.Л. Собрание сочинений: В 4 т. Т. 1: Страсть к Буэнос-Айресу. СПб., 1999. С. 5 – 31.

Женетт Ж. Работы по поэтике: Фигуры. Т. 1. М., 1998.

Культ как феномен литературного процесса: автор, текст, читатель / Отв. ред. М.Ф. Надъярных, А.П. Уракова. М., 2011.

Левин Ю.И. Повествовательная структура как генератор смысла: текст в тексте у Х.Л. Борхеса // Левин Ю.И. Поэтика. Семиотика. М., 1998. С. 435 – 456.

Надъярных М.Ф. «Дон Кихот» и Сервантес в метаморфозах жизни-письма-чтения Х.Л. Борхеса // Литературоведческий журнал. М., 2015. № 38. C. 50 – 73.

Надъярных М.Ф. Культ русской литературы в Латинской Америке // Русская литература в зеркалах мировой культуры: рецепция, переводы, интерпретации / Ред. – сост. М.Ф. Надъярных, В.В. Полонский. Отв. ред. А.Б. Куделин. М., 2015. С. 897 – 942.

Свенбро Й. Древняя Греция в эпоху архаики и классический период: возникновение практики «безмолвного чтения» – чтения про себя // История чтения в Западном мире от Античности до наших дней. М., 2008. С. 74 – 88.

Фуко М. Слова и вещи. Археология гуманитарных наук. СПб., 1994.

Balderston D. Políticas de la vanguardia: Borges en la década del veinte // Jorge Luis Borges: Políticas de la literatura. Pittsburgh, 2008. P. 31 – 42.

Borges J.L. Biblioteca personal. Buenos Aires, 1988.

Borges J.L. El Idioma de los argentinos. Buenos Aires, 1928.

Borges J.L. Obras completas. Vol. 1 – 2. Buenos Aires, 1984 – 1989.

Borges J.L. Textos recobrados (1919 – 1929). Buenos Aires, 1997.

Borges J.L., Ferrari O. En diálogo – II. Buenos Aires etc., 2005.

Borges J.L., Saer J.J. Diálogo // Crisis. 1988. http://www.magicasruinas.com.ar/revistero/argentina/dialogo-saer-borges.htm.

Diccionnaire des racines des langues européennes. Paris, 1948.

Sorrentino F. Siete conversaciones con Jorge Luis Borges. Buenos Aires, 1973.

Фокус на бесконечность: По, Бодлер, Достоевский в пространстве Эйзенштейна

Татьяна Боборыкина

По, Бодлер, Достоевский – писатели, связанные между собой разными нитями. В начале этих сплетений – создатель детективного жанра американец Эдгар По, о котором писали и французский ценитель «красоты зла», и автор «Преступления и наказания». Среди прочих моментов все трое сходятся в фокусе художественных поисков режиссера и теоретика кино С.М. Эйзенштейна (1898 – 1948). Наибольший интерес в этом плане представляет отрывок Эйзенштейна «“Психология композиции” Эдгара По»[948] (1947), в котором он выдвигает свою трактовку скрытых психологических мотивов, определяющих творческий метод американского писателя.

Создатель собственной поэзии и философии кинематографа, Эйзенштейн часто обращался к творчеству Бодлера, Достоевского и По в своих теоретических работах, где имена этих писателей иногда встречаются в единой ткани размышлений об искусстве. В них всюду мелькают цитаты из Бодлера, «заслуженно зачисляемого в предшественники декаданса», к примеру: из сонета «Красота» – по поводу движения, смещающего линии; из «Соответствий» – в контексте синхронности и асинхронности. Рассуждая о красоте и неправильности формы в искусстве и природе, создатель «Броненосца “Потемкин”» приводит цитату из дневника Бодлера: «То, что не искажено слегка, – лишено ощутимой привлекательности; отсюда следует, что неправильность – то есть неожиданное, удивительное и изумляющее – составляет существенную часть красоты»[949]. Размышляя о природе комического, о способности художника смеяться над смертью и приводя в пример карикатуру английского художника, изобразившего гильотинированную голову под мышкой у клоуна, он опять вспоминает Бодлера: «Не без внутреннего содрогания зависти эту пантомиму описал другой морбидный поэт – Бодлер в своих до тошноты известных “Цветах Зла”, отдавший дань трагически-гротескному смешению эротики и смерти…»[950].

Случается, что Бодлер встречается с Достоевским или с По в рамках одного эссе Эйзенштейна. Так, говоря о Чарли Чаплине, режиссер одновременно ссылается и на статью Бодлера «О сущности смеха и вообще о комическом в пластических искусствах» и вспоминает Достоевского в контексте темы «маленького человека»[951]. Однако Достоевского он чаще всего сравнивает с Джойсом, называя автора «Братьев Карамазовых» предшественником в области «внутренних монологов», предвосхитившим мастерство владения «магией истинного хода внутренней речи»[952]. В своем эскизе о Достоевском он проводит неожиданную параллель с Рубенсом[953], а рассуждения о другом художнике – Эль Греко – вызывают аллюзии одновременно и к Достоевскому, и к По. Когда речь заходит о смещении пропорций и оптических феноменах, Эйзенштейн ссылается на известный рассказ По «Сфинкс», где герой, глядя в окно, увидел страшное чудовище неслыханных размеров, в то время как это был всего лишь оптический обман. В том же тексте, рассуждая о свете, льющемся на героев как бы неизвестно откуда, он вспоминает «другого страстного экстатика, во многом родственного Эль Греко, – Ф.М. Достоевского»[954]. Эйзенштейн сводит Достоевского с По и в эссе «Глагольность метафоры». Говоря о метафоре «мертвой тишины», реализованной им в «Броненосце…» с помощью «безмолвно» колышущегося брезента, покрывающего осужденных к расстрелу, он замечает: «Именно так работает драматизация этого, например, у Эдгара По – в “Tell telling heart”[955] [“Сердце – обличитель”], где в основе сердцебиение от слушающего вынесено в окружение, охвачено разрастающимся стуком сердца спрятанного мертвеца. У Достоевского, развившего эту тему в “Преступлении и наказании”, этот стук сердца развит в более повышенном порядке – в теме биения совести с такою же почти физиологической интенсивностью»[956]. Нельзя не согласиться с этим наблюдением, вскрывающим едва ли не главную область близости Достоевского и По – тему преступления и внутреннего, идущего из сердца самого преступника наказания за него.

В пространстве теоретических и художественных размышлений Эйзештейна, составивших четыре объемных тома, Достоевский, Бодлер и По занимают весьма значительное место. Однако можно заметить, что из трех этих имен имя По встречается чаще других. Возможно, это объясняется тем, что, как справедливо заметил Н. Клейман, к творчеству По «Эйзенштейн относился с особым уважением и вниманием»[957]. Именно этому писателю посвящено одно из лучших его эссе – «“Психология композиции” Эдгара По» в книге «Неравнодушная природа». В заглавии своего этюда Эйзенштейн меняет слово «философия» на слово «психология»: ср. «The Philosophy of Composition» (По) – «Психология композиции» (Эйзенштейн). Замена эта, разумеется, не случайная, и на ней будут построены многие положения работы Эйзенштейна. Размышления свои о психологии композиции он помещает в главу о цвете, где По оказывается в одном пространстве между испанским художником-кубистом Хуаном Грисом и поэтом Александром Блоком. Переходя к По от цветовых впечатлений и обобщений живописи Гриса, Эйзенштейн предупреждает, что теперь он рассмотрит «другую форму высказывания», поскольку перед нами «не живописец, а поэт». Примечательно, что режиссер воспринимает По прежде всего как поэта и, может быть, именно как поэта, даже если обращается к его прозе. Предметом своего исследования Эйзенштейн избирает знаменитую теоретическую работу По, описывающую процесс и метод создания стихотворения «Ворон».

Повсеместный интерес к «Философии композиции»[958] вызван достаточно дерзкой заявкой автора на то, что он сможет проанализировать или даже «препарировать» все импульсы, мотивы и стадии рождения в его сознании нового художественного творения. Эксперимент, которому он готов подвергнуть самого себя, напоминает жутковатый опыт месмеризма агонизирующего пациента из рассказа «Правда о том, что случилось с мистером Вальдемаром» – того самого «одного рассказа По», который Ролан Барт избрал для «текстового анализа»[959]. Сам По так формулирует задачу: «Я часто думал, какую интересную статью мог бы написать любой литератор, если бы он захотел, то есть если бы он смог в подробностях, шаг за шагом проследить те процессы, при которых любое его произведение достигло окончательной завершенности….Большинство литераторов, в особенности поэты, предпочитают, чтобы о них думали, будто они сочиняют в некоем порыве высокого безумия, под воздействием экстатической интуиции, и прямо-таки содрогнутся при одной мысли позволить публике заглянуть за кулисы и увидеть, как сложно и грубо работает мысль, бредущая на ощупь; увидеть, как сам автор постигает свою цель только в последний момент… Что до меня, то я… готов в любую минуту без малейшего труда восстановить в памяти ход написания любого из моих сочинений; и поскольку ценность анализа или реконструкции, мною желаемой, совершенно не зависит от какого-либо реального или воображаемого интереса, заключенного в самой анализируемой вещи… выбираю “Ворона” как вещь, наиболее известную. Цель моя – непреложно доказать, что ни один из моментов в его создании не может быть отнесен на счет случайности или интуиции, что работа, ступень за ступенью, шла к завершению с точностью и жесткою последовательностью, с какими решают математические задачи»[960].

Отношение читателей и критики к этому «эксперименту» колеблется от восторженных оценок логического анализа до негодования по поводу убийственной для поэзии власти логики. Что касается Эйзенштейна, то он утверждает, что это эссе хранит некую тайну, разгадав которую мы поймем его истинное содержание. Для того чтобы обнаружить скрытую интригу полемической статьи По, он применяет метод «детективного расследования» и задается главным в этом случае вопросом: что толкнуло автора к ее написанию? Он пишет: «В технике детективного романа обычно говорится, что как только установлен точный мотив, неминуемо должно выясниться, кто именно преступник, – и разгадается вся тайна в целом. Точно так поступим и мы. Постараемся разгадать истинный мотив написания этой статьи»[961].

Таким образом, если эссе По – реконструкция процесса создания стихотворения, то работа Эйзенштейна – это уже реконструкция реконструкции под новым, психологическим углом зрения. Обратившись к создателю Дюпена, Эйзенштейн, в свою очередь, сам берет на вооружение дедуктивный метод (примерно так, как он говорит об этом в эссе «О природе линии. Контур и интрига» (1937)) и исследует все ухищрения мысли По: «Преследование чистого хода “мысли”, совершенно так же, как преследуется на охоте зверь… Я имею в виду Эдгара По – не только праотца авантюрно-детективного стиля вообще, но и основоположника дедукционной “травли” в ходе мыслей. Вспомним миролюбивую сцену [из “Убийства на улице Морг”[962] ] между мосье Дюпеном и [рассказчиком], в которой наглядно изображена охота этого порядка всех мастеров дедукции за всеми извилинами мысли через густой лес возможных и невозможных ассоциаций»[963].

Эйзенштейн приводит «улики», подтверждающие его догадку о том, что По в очередной раз мистифицирует читателя и что за якобы «математическим анализом» стихотворения кроется глубоко спрятанная психологическая биография ее создателя: «И под этим углом зрения окажется, что истинным побуждением, истинным мотивом для написания этого разбора “Ворона” будет вовсе не столько сущность “разбора”, сколько то же самое, что в действительности побудило автора написать самого “Ворона”»[964].

Пристально вглядываясь в «Философию композиции», автор «Психологии композиции» собирает «звенья», которые затем сложит в «цепь окончательного разоблачения». Приводя цитату из По, где тот дает полный «отчет» о процессе создания стихотворения (расчет объема, прогнозирование впечатления и эффекта, размышления об интонации, о «театральности» приема рефрена и т. д.), Эйзенштейн как режиссер выносит свой вердикт: «…тот факт, что По собирает эти отдельные каменья в произвольно им организованную предвзято-логическую архитектонику самого процесса в целом, есть прежде всего дань Красоте, а не Правдивости… и, следовательно, сам очерк… есть не столько аналитический документ, сколько… поэма. Пусть неожиданная и своеобразная по форме. Но поэма…»[965].

Иными словами, Эйзенштейн хочет сказать, что статья По представляет собой не столько теоретическую работу, сколько еще одно художественное творение. «И таким образом, уже сам факт, что перед нами под маскою аналитической работы – поэма о композиции “Ворона”, свидетельствует о том, что здесь налицо типичное для самого автора бегство: такое же освобождение от уродливой прозы реальной страсти в область поэтической красоты, переводящей реальное страдание и страсть в отвлеченно-музыкальное звучание и переживание»[966].

Представляется, что Эйзенштейн, следуя за мыслью Бодлера, приведенной выше, обнаруживает в искажении формы «неожиданную, удивительную и изумляющую… часть красоты». По Эйзенштейну, в основе эссе По лежит «такая же и та же отчетливо мучающая страсть, как и в других поэмах, с той лишь разницей, что на этот раз автор не хочет ее называть, хочет спрятаться от нее и достигает этого тем, что прячет ее от самого себя, скрывая ее от читателя необычной формой сказа и наводя этого читателя на ложный след уже самим названием статьи»[967]. В этом смысле «Философия композиции» – всего лишь верхушка айсберга, основная часть которого находится в глубоком подтексте: «еще раз, вторично, через тот же самый круг образов и представлений “Ворона” – и, может быть, раз десятый вообще – пережить ту сладостную мучительность основной темы любви к умершей и умирающей девушке, которая стоит над личной лирической трагедией и над реальной биографией автора, и отсюда же над всем его творчеством»[968].

Далее Эйзенштейн проводит параллель между тайной По и «Тайной Мари Роже» (1842). Параллель с этим рассказом нам представляется особенно интересной тем, что изысканная, почти бодлеровская красота этого рассказа лежит за пределами его детективной интриги и сюжета. «Тайна Мари Роже» – эта тайна темных страстей, путь искушения, ведущий к смерти. Важную роль в понимании «Тайны Мари Роже» играет эпиграф из Новалиса: «Параллельно с реальными событиями существует идеальная их последовательность. Они редко полностью совпадают. Люди и обстоятельства обычно изменяют идеальную цепь событий, потому она кажется несовершенной…». Если сместить акцент с подробно описанного в рассказе расследования убийства на внутренний мотив, который привел героиню к ее трагическому финалу, то окажется, что речь действительно идет о тайне Мари Роже, и тайна эта – непреодолимое влечение, за которое она платит жизнью. Это не совсем явный, поэтический мотив рассказа или, говоря словами По, «подводное течение смысла»[969]. Почему именно этот рассказ – не самый известный и не самый читаемый – привлек внимание Эйзенштейна? Можно предположить, что именно в нем пристальный взгляд режиссера увидел соединение двух «последовательностей» – «идеальной» и «реальной»: смерть красивой молодой женщины и анатомическую реконструкцию этой смерти. Возможно, для него в этом рассказе, где есть сцена эксгумации тела Мари, в какой-то степени соединились мотивы «Ворона» и метод реконструкции создания стихотворения, предложенный По в его эссе.

В поэзии По его излюбленная тема – смерть «прекрасной молодой женщины» – предстает идеально возвышенной. Но есть и другой По, живописующий антиидеальную, антиромантическую картину смерти и распада. Эти два Эдгара По ведут драматический диалог друг с другом, подобно Уильяму Уилсону и его двойнику. Героиню рассказа Мари Роже, как Офелию, находят плывущей мертвой по реке. Поэтичность, с которой описана смерть Офелии у Шекспира, красота мертвой Офелии у Милле или у Артюра Рембо: «По черной глади вод, где звезды спят беспечно, / Огромной лилией Офелия плывет»[970], – это то «идеальное», что присуще и поэзии самого По. В рассказе же о Мари смерть красавицы гризетки выглядит отвратительной и страшной. Она описана не в «идеальном», а в слишком «реальном» свете: «Лицо мертвой было налито темной кровью, которая сочилась изо рта. Пены, какая бывает у обыкновенных утопленников, заметно не было… Согнутые в локтях и скрещенные на груди руки окостенели… Шея была сильно вздута…»[971]. По приводит и подробные описания протоколов исследования разложения (decomposition) утопленников, чтобы ознакомить читателя с «философской основой этого предмета»[972]. Очевидно, что слова «философия» и «декомпозиция» не могут не вызвать ассоциацию с интересующим нас эссе. Эйзенштейн, подчеркивая «родственность обоих сочинений и единство мотива в них», в частности, отмечает: «…анализ “Ворона” есть совершенно такая же пристальная “декомпозиция” средствами исследования прекрасного образа “совершенной Красоты” созданного им стихотворения. Сличая “Тайну Мари Роже” с анализом “Ворона”, мы видим, что в обоих случаях дело идет о “субститутах”, о различных обликах, которые принимает рельефная неотступность темы, о которой поет поэт….На этот раз – под видом литературного анализа “как труп” расчленяя, разлагая и разымая тот общий образ стихотворения, в который как бы воплотилась душа любимой им Линоры»[973]. Как заметил М.Б. Ямпольский, «стремление к повторному переживанию (изживанию) мучительной страсти, табуированной императивом сокрытия, приводит, по мнению Эйзенштейна, у По к фундаментальному метафорическому сдвигу… Реальное тело любимой заменяется “телом” текста, подвергаемым аналитической вивисекции»[974].

Нельзя не сказать здесь и о другой, чрезвычайно интересной аллюзии. Почти анатомическое путешествие По в область своего стихотворения Эйзенштейн сравнивает с историей Данте Габриэля Россетти. Художник и поэт, основатель Братства прерафаэлитов, Россетти (1828 – 1882) какими-то сторонами своей жизни и творчества связан с По. Когда его возлюбленная, изображенная на многих его полотнах и, кстати, знаменитая модель «Офелии» Милле, Элизабет Сиддал[975], умерла, он в порыве горя бросил в гроб свои неопубликованные сонеты, посвященные ей. Через некоторое время он решился раскопать могилу и достать рукописи, после чего книга стихов, буквально вынутых из гроба, была издана в 1870 г. Эта аналогия с Россетти представляется нам одним из интереснейших мест реконструкции Эйзенштейна. Она оправдана со многих точек зрения, тем более что первое опубликованное стихотворение Россетти «Небесная подруга» («The Blessed Damozel», 1850[976]) и картина с тем же названием навеяны «Вороном» По. Эйзенштейн проводит восхитительное по глубине и поэтичности сравнение:

Разве мы не знаем истории Данте Габриэля Россетти, через много лет вскрывшего гробницу своей умершей жены и скорбно упивавшегося видом сохранившихся каскадов ее золотисто-белокурых волос. И Эдгар По, конечно, избирает наперекор этому прямому, примитивному «лобовому» пути гораздо более изысканный, «оригинальный» путь удовлетворения этой же потребности – не путем вскрытия реального склепа, но путем анатомирования сонма дорогих ему образов, в которые сплелась дорогая ему тема, – путем во многом поэтически вымышленного разбора творческого процесса….рассекая его, сам поэт при этом испытывает то же странное и своеобразное, чуждое и недоступное нам чувство… «восторга самоистязания» – «delights of selftorture», – которое автор приписывает своему герою, заставляя его растравлять свою скорбь тем, чтобы ставить такие вопросы, на которые он заведомо ожидает наперед известный ему ответ «Nevermore» – «никогда»…[977]

Отсылка Эйзенштейна к Россетти вызывает другую аллюзию к другому произведению По – «Улялюм» («Ulalume», 1847). В этой балладе поэт, сопровождаемый Психеей, бредет куда-то туманным осенним вечером, не разбирая дороги, и оказывается у могилы («by the door of a tomb») своей возлюбленной Улялюм:

И внезапно увидели склеп…

«Что гласит эта надпись?» – сказал я,

И, как ветра осеннего шум,

Этот вздох, этот стон услыхал я:

«Ты не знал? Улялюм – Улялюм –

Здесь могила твоей Улялюм»[978].

Один из ранних рисунков Россетти, приблизительно 1848 г., – небольшая иллюстрация к этому стихотворению – оказался пророческим: примерно через полтора десятилетия Данте Габриэль – как мы знаем – сам пройдет тот же мистический, туманный путь к склепу своей любимой. В трактовке Эйзенштейна «Философия композиции» – это еще один, закодированный По экскурс в область дорогих воспоминаний, который мы сравнили бы с его печальной осенней дорогой к могиле Улялюм.

Эйзенштейн настаивает, что аналитическому эксперименту По «не обойтись без кавычек. Ибо анализ этот… есть не более как по-новому расположенный каскад складок на траурном облачении поэта, сокрушающегося над погибшей возлюбленной, условно именуемой Линорой (как свое сквозное видение именовал “Незнакомкою” Блок), – траура и складок, в другом сочетании слагавшихся в повесть “Морелла”, стансы самого “Ворона” или затаенного рыдания “Аннабел Ли”….“The Philosophy of Composition” – еще одна форма, еще один аспект, еще одна перекомпоновка рефренной монотонности неотвязчивой темы о мертвой возлюбленной»[979].

Эти вдохновенные идеи не оставляют Эйзенштейна, и когда он переходит к другой главе – о Блоке. Там он дает еще одну формулировку парадокса «Философии композиции», говоря о том, что его «детективное расследование» вскрыло под «сверхрациональной маской анализа» Эдгара По «истинный клубок волнений, которые управляли им при работе над стихотворением»[980].

Размышляя над этой поразительной реконструкцией – больше похожей на художественное произведение, чем на аналитический очерк, – можно прийти к выводу о том, что Эйзенштейн как никто другой разгадал тайну По, скрытую в «Философии композиции», увидев в ней поэтический мотив, «маску» рационализма, за которой скрывается «клубок волнений» изысканно-экстатического поэта. В его интерпретации самое рациональное из всего написанного По – не математический расчет, а «беспрестанно волнующаяся тема»[981].

Под оптическим прицелом Эйзенштейна По предстает истинным поэтом, поэтом «от головы до ног» даже тогда, когда пишет аналитическую прозу. Более того, сама эта проза в глазах гения кино «есть не столько аналитический документ, сколько… поэма»[982].

Когда читаешь высказывания Эйзенштейна о По, Бодлере и Достоевском, создается впечатление, будто это замедленная съемка, где возникают объемные, чувственно постигаемые образы мысли, провоцирующие все новые аллюзии и параллели. В контексте сказанного о «Философии композиции» нельзя не вернуться к его замечанию, упомянутому выше, – о «стуке сердца» из рассказа По «Сердце-обличитель» и о развитии этого мотива в «Преступлении и наказании» Достоевского «в теме биения совести с такою же почти физиологической интенсивностью». Эта мысль влечет за собой новые ассоциации. Стук в окно или в дверь, который слышит герой стихотворения «Ворон»: «As of someone gently rapping… tapping at my chamber door», – это и стук сердца, приход мучительных воспоминаний. Возможно, это стучит, как «гость какой-то запоздалый» / «some late visitor»[983], его запоздалая совесть:

И очнулся вдруг от звука, будто кто-то вдруг застукал,

Будто глухо так застукал в двери дома моего.

Гость – и больше ничего.

…И, чтоб сердцу легче стало, встав, я повторил устало:

«Это гость лишь запоздалый у порога моего,

Гость какой-то запоздалый у порога моего,

Гость – и больше ничего»[984].

Поразительное по точности сравнение рассказа По и романа Достоевского, где сердцебиение и «биение совести… вынесено в окружение», вызывает у нас в памяти не только «Ворона», но и раннее произведение другого русского писателя, о котором Эйзенштейн порой говорит: «К месту вспомним еще Пушкина»[985]. Это – «Каменный гость» (1830), где и «на совести усталой много зла»[986], и слышится стук в дверь, как биение этой совести, и явление «запоздалого гостя» – статуи Командора, столь же мистического персонажа, как и ворон По. Наверное, эта параллель могла бы стать темой отдельного увлекательного исследования.

Исследуя пространство размышлений Эйзенштейна, мы постоянно убеждаемся не только в том, что в мире истинного искусства всякий истинный художник все время перекликается с другими искателями истин, как перекликаются друг с другом По, Бодлер и Достоевский, но и в том, что в подобных семантических констелляциях литературный гений нации утверждает действительно космополитический характер человеческих истин.

Список литературы

Барт Р. Текстовой анализ одной новеллы Эдгара По // Барт. Р. Избранные работы. Семиотика. Поэтика / Сост., общ. ред. и вступ. ст. Г.К. Косикова. М., 1989.

Клейман Н. Комментарии // Эйзенштейн С.М. Монтаж. М., 2000.

Клейман Н. Пафос Эйзенштейна // Эйзенштейн С.М. Неравнодушная природа. М., 2004. Т. 1.

По Э. Ворон вещий. М., 1998.

По Э. Тайна Мари Роже. СПб., 1996.

По Э. Философия творчества / Перевод В.В. Рогова // Эстетика американского романтизма. М., 1977.

Пушкин А.С. Каменный гость // Пушкин А.С. Собрание сочинений: В 10 т. М., 1960. Т. 4.

Рембо А. Офелия / Пер. Б.К. Лившица // Поэтические произведения в стихах и прозе. На франц. яз. с параллельным рус. текстом. М., 1988.

Эйзенштейн С.М. Метод. М., 2002. Т. 1, 2.

Эйзенштейн С.М. Монтаж. М., 2000.

Эйзенштейн С.М. Неравнодушная природа. М., 2004.

Ямпольский М.Б. Невидимый текст как всеобщий эквивалент (Эйзенштейн) // Ямпольский М.Б. Память Тиресия. М., 1993.

Poe E.A. Prose and Poetry. M., 1983.

Rossetti D.G. The Blessed Damozel // The Pre-Raphaelites. New York, 1968.

По, Бодлер, Достоевский в работах романа Якобсона

Федор Двинятин

В статьях и заметках Р.О. Якобсона по поэтике и истории литературы имена По, Бодлера, Достоевского встречаются каждое неоднократно. Роль Бодлера в научном творчестве Якобсона трудно преувеличить: разбор «Les chats» стал своего рода эмблемой якобсоновского подхода к анализу поэтического текста[987]; Достоевский припоминается от случая к случаю (что понятно: Якобсон писал о поэзии несравненно чаще, чем о повествовательной прозе); у По, так сказать, промежуточное положение. В этих обращениях и упоминаниях наиболее примечательно, пожалуй, то, что существенная их часть стягивается к двум историко-литературным и историко-культурным преемственностям, в которых По, Бодлер и Достоевский предстают тесно и значимо связанными авторами.

Достоевского Якобсон иногда упоминает как мыслителя и идеолога (например, как интерпретатора Пушкина – знаменитая речь 1880 г.), иногда как представителя своей эпохи, жанра, направления (русского романа второй половины XIX века), но есть контексты, в которых Достоевский попадает у него в более напряженное и неоднозначное поле. Это те случаи, когда опыт Достоевского вовлекается в дискуссию о соотношении реализма (в кавычках или без кавычек) и каких-нибудь иных, противостоящих реализму художественных стратегий. Для Якобсона, бывшего в числе прочего апологетом и теоретиком авангарда, этот момент очень важен: «В искусстве неизбежны преувеличения, писал Достоевский»[988]. Комментатор не приводит источник цитаты, который мог бы, пожалуй, свидетельствовать о достаточно внимательном чтении Достоевского: в связи с тогдашними (цитируемая заметка опубликована в 1921 г.) своими увлечениями визуальным искусством Якобсон, по-видимому, перефразирует суждение из обзора «Выставка в Академии художеств за 1860 – 1861 год» («Время», 1861, № 10), где, в частности, сказано: «…все искусство состоит в известной доле преувеличения…»[989]. Этот текст был напечатан как атрибутируемый Достоевскому Л.П. Гроссманом только в 1918 г., в составе XXII, дополнительного тома Собрания сочинений писателя, выпускавшегося книгоиздательским домом «Просвещение»[990]. Как известно, в том же 1861 г., в январском «Времени», Достоевский опубликовал свою заметку «Три рассказа Эдгара Поэ», считающуюся одним из его ключевых, «манифестационных» текстов, посвященных соотношению реализма и фантастики и, в конечном счете, обоснованию своего – и своих предшественников – «фантастического реализма». Конечно, в возникновении интереса к По в России трудно переоценить роль Бодлера как его переводчика и пропагандиста во Франции (за французской словесностью, в том числе как за своего рода посредницей, следили тогда внимательнее, чем за американской). Так нащупывается первый комплекс в интересе Якобсона к трем рассматриваемым авторам (в первую очередь Достоевский, отчасти По и лишь как возможное связующее звено – Бодлер): нереалистические конвенции в реалистическую эпоху (в повествовательной прозе), преувеличения, фантастика, фантастический реализм.

Второй такой комплекс, программный и нередкий у Якобсона, объединяет По и Бодлера как поэтов, причем, разумеется, учитывает огромное внимание Бодлера к своему американскому предшественнику[991]. Для начала этот комплекс лучше всего иллюстрируется следующей цитатой:

Симметричное размещение грамматических оппозиций в стихотворении бросается в глаза, «но какое отношение имеет эта симметрия к удовольствию, которое мы испытываем при чтении?» – восклицает один из безнадежных скептиков, которому, впрочем, уже давно ответил Бодлер, считавший, вслед за Э. По, что, с одной стороны, «регулярность и симметрия – исконные потребности человеческого ума», а с другой – «легкие неправильности», выделяющиеся на фоне этой регулярности, также необходимы для создания художественного эффекта» или, говоря иначе, также являются «приправой, неизбежным условием существования красоты»[992].

Таким образом, можно – отчасти несколько забегая вперед – сказать, что в «мире Якобсона» имена По, Бодлера и Достоевского говорят в первую очередь о том, что поэзия пронизана многочисленными, глубокими, иногда намеренно нарушаемыми симметриями и регулярностями, а повествовательная проза нередко неправдоподобна, условна и фантастична[993]. Это, кажется, довольно близко общему credo Якобсона как исследователя поэтики.

Конечно, всегда важно помнить, что вклад Якобсона в поэтику на девяносто процентов и больше состоит в практике, в методе его разборов, в том, как он читал и анализировал поэтические тексты[994]. Однако и теоретические высказывания Якобсона – обосновывающие или суммирующие метод либо побочные, с этим методом лишь отчасти соотносящиеся – могут представлять интерес или просто как оригинальные суждения, или именно потому, что принимается во внимание особая значимость Якобсона как реформатора поэтики.

В 1936 г., в специальной статье для подготовленного им и А.Л. Бемом чешского Собрания сочинений Пушкина, Якобсон, в частности, писал:

Пушкин-лирик является наследником многообразных течений русского классицизма… его лирика синтезировала в себе достижения векового развития поэзии русского классицизма, превзошла ее и исчерпала ее творческие возможности. Ни романтическая музыкальная лирика (Баратынский, Лермонтов, Тютчев), развитие которой было завершено символистами, ни реалистическая, пародийно направленная поэзия Некрасова не шли путем Пушкина… это классицизм, освещенный романтизмом. Классицизм поэта, остающегося верным его традиции, но в то же время сознающего, ценящего и широко использующего достижения романтизма, существенно отличается от предромантического классицизма, равно как романтики реалистического направления (Бодлер, Лотреамон, Достоевский) резко отличаются от обычных романтиков[995].

Пожалуй, «романтики реалистического направления» – скорее фикция перевода; вот как вторая часть фрагмента выглядит в английском тексте:

…it is Classicism enlightened by Romanticism. The Classicism of a poet who remains faithful to its tradition but at the same time knows, understands, appreciates and experiences the conquests of Romanticism is fundamentally distinct from pre-Romantic Classicism, just as Romantics in a realistic ambiance (Baudelaire, Lautréamont, Dostoevskij) differ markedly from ordinary Romantics. (Курсив мой. – Ф.Д.)[996]

Говоря о классицизме Пушкина, Якобсон продолжает интерпретационные традиции сразу нескольких заметных авторов этой и предшествующей эпох, но наибольшее количество сближений обнаруживается с линией В.М. Жирмунского. Точнее говоря, характеризуя творчество Пушкина и его эволюцию, Якобсон объединяет концепции опоязовцев, прежде всего Ю.Н. Тынянова[997] (подчеркивая уход Пушкина от лирики, роль «малых форм», вводя фигуру Некрасова) и Жирмунского, от которого взято основное. В ряде статей 1916 – 1928 гг.[998] Жирмунский выстраивает противопоставление романтической и классической поэзии; в аспекте актуальной полемики оно фундирует амбиции молодого акмеизма; в одной из работ приобретает глобальный типологический характер, обнимая всю – по крайней мере новоевропейскую – поэзию; но по большей части описывает эволюцию русской поэзии от XVIII по начало XX века: классицисты XVIII века – классицист Пушкин – ряд амбивалентных фигур: Баратынский, Лермонтов, Тютчев (у Якобсона в приведенной цитате они становятся однозначными романтиками) – Жуковский как основатель романтической линии – Фет, большинство поэтов второй половины XIX века, старшие и младшие символисты как романтики – акмеисты (и отчасти Кузмин) как первые после Пушкина поэты, возвращающиеся к классицизму. Опоязовцы описывали столетней давности литературную историю «от футуризма» (с опорой, условно говоря, на Маяковского – даже больше, чем на Хлебникова), и это побуждало их подчеркивать в Пушкине обновление литературной традиции, а в последующем развитии поэзии выделять Некрасова; Жирмунский описывал те же реалии «от акмеизма» (с опорой на Ахматову), и это приводило его к выделению в Пушкине классицистических черт и признанию роли Пушкина как синтезатора и завершителя классической традиции (идеи в ту эпоху не уникальные; в критике философского толка, возможно, впервые высказаны В.В. Розановым). То, что Якобсон в данном случае следует Жирмунскому, может показаться парадоксальным, учитывая локализацию каждого из них в методологическом пасьянсе эпохи, но на самом деле случай это не исключительный.

Хорошо известно, какое влияние на общемировую дискуссию о тропах оказало последовательное выделение Якобсоном метафоры и метонимии в качестве двух базовых и системообразующих тропов. Оно было проведено им в немецкоязычной статье 1935 г. «Заметки о прозе поэта Пастернака», где метафора связывается с поэзией, а метонимия – с прозой, преимущественно бессюжетной, и в более поздней работе о двух типах афазии[999], где метафора и метонимия соотносятся последовательно с парадигматическими и синтагматическими отношениями в языке и с рядом других явлений в вербальном мире и в иных семиотических системах, например в кинематографе, где Якобсон соотносит два основных тропа с двумя базовыми структурами усложнения динамического визуального языка: метафору с монтажом, предсказуемо соотносимым с именем Гриффита, а метонимию – со шкалой планов и ракурсов, ассоциируемых с линией Чаплина (К. Метц обоснованно указывал на то, что метафорические и метонимические структуры пронизывают язык кинематографа значительно более сложно и дробно, чем описано в этом беглом концептуальном очерке Якобсона[1000]). Хорошо известно также (на это обращал внимание сам Якобсон), что конец XIX и начало XX века были временем равнодушия и иногда враждебности к риторической терминологии; например, классифицируя типы магии или структуры сна и остроумия, Фрэзер и Фрейд соответственно в иную эпоху были бы просто обречены ввести противопоставление метафоры и метонимии – и, однако же, не сделали этого. Кто мог быть предшественником Якобсона в деловитой реабилитации терминологии тропов? Опоязовцы, как и во многих других случаях, презирали традиционную терминологию, даже если иногда приходилось к ней обращаться; годами перепечатывалась фраза из письма Тынянова Шкловскому с отточиями: «Мы перемахнули за папафору и мамафору»; в скобках, как раскрылось в менее корректные времена, было продолжение: «ее ест Жирмунский, как цитатная крыса у Каверина»[1001]; в самом деле, если и был вблизи Якобсона автор, последовательно использовавший терминологию метафорического и метонимического, то это был Жирмунский в своем противопоставлении классической и романтической поэзии: метонимия – удел классических стилей, метафора – романтических[1002].

Сам Якобсон, однако, продолжая по отдельности и линию Жирмунского в выделении классических и романтических стилей поэзии с зачислением Пушкина в классицисты, и линию на использование терминологии двух основных тропов, не присоединяется при этом к констелляции романтического стиля и метафоры, классического стиля и метонимии. Метонимия связывается им не только с прозой, но и со структурами реалистического письма.

В цитированной статье о лирике Пушкина Якобсон пишет:

…украшение повествования тематически избыточными подробностями, стремление обрисовать и расцветить каждый предмет, принадлежащий области описания, во всех возможных деталях – все эти черты, столь свойственные литературе и изобразительному искусству «реалистического периода»…[1003]

Эта формулировка – средняя между более ранней (1921; доказательство чрезвычайно раннего внимания Якобсона к терминологии тропов) из «антиреалистической» статьи «О художественном реализме», где говорится, что для реалистического письма характерно

уплотнение повествования образами, привлеченными по смежности, то есть путь от собственного термина к метонимии и синекдохе. Это «уплотнение» осуществляется наперекор интриге либо вовсе отменяет интригу. Возьмем грубый пример: два литературных самоубийства – бедной Лизы и Анны Карениной. Рисуя самоубийство Анны, Толстой пишет, главным образом, о ее сумочке. Этот несущественный признак Карамзину показался бы бессмысленным, хотя по сравнению с авантюрным романом XVIII века рассказ Карамзина – тоже цепь несущественных признаков. Если в авантюрном романе XVIII века герой встречал прохожего, то именно того, который нужен ему или по крайней мере интриге. А у Гоголя, или Толстого, или Достоевского герой обязательно встретит сперва прохожего ненужного, лишнего с точки зрения фабулы, и завяжет с ним разговор, из которого для фабулы ничего не последует[1004], –

и другой, почти итоговой, из поздней работы о двух типах афазии: там Якобсон, остроумно и почти контрабандой начав с психопатических особенностей Глеба Успенского, переходит к морфологии реалистического стиля:

Русский писатель Глеб Иванович Успенский в последние годы жизни страдал душевной болезнью, сопровождавшейся расстройством речи. Свои собственные имя и отчество Глеб Иванович он расчленял на два независимых имени, обозначавших для него два отдельных существа: Глеб был наделен всеми добродетелями, а Иванович стал воплощением всех пороков Успенского….здесь мы имеем расстройство подобия. Поскольку оно связано со склонностью к метонимии, литературный стиль Успенского в начале его творчества представляет особый интерес….у Успенского была отчетливая склонность к метонимии и особенно к синекдохе… Конечно, метонимический стиль произведений Успенского очевидным образом поддерживался господствовавшим литературным каноном его времени, то есть «реализмом» конца XIX в….[1005]

Что же касается определения Достоевского как позднего романтика, то любопытно, что здесь Якобсон предвосхищает – едва ли являясь прямым источником – неклассическую историко-литературную концепцию В.В. Кожинова[1006], согласно которой развитие русской словесности XIX–XX веков кодируется двумя системами соотношений с эволюцией западноевропейской литературы: внешняя уподобляет русских авторов, школы и тексты синхронным явлениям западной литературной истории, а глубинные соответствия основаны на асинхронной изотопии. Русская литература, опаздывая и мимикрируя метаморфозом синхронных стилей, проходит тот же путь, что в свое время европейская: вплоть до Пушкина фактически ренессанс, и Пушкин как его воплощение, подобный Шекспиру и Сервантесу; в Баратынском, Лермонтове и Гоголе – барокко; радикальные критики подобны просвещению; ранний Тургенев и Толстой – сентиментализму, и только их зрелое творчество подлинно синхронизирует русскую традицию с европейской в реализме. Достоевскому в этой концепции своеобразного продолжателя Бахтина уделено место гениального воплощения русского и мирового романтизма.

И все-таки Якобсон в первую очередь исследователь поэзии, а не повествовательной прозы, и гораздо более очевидная связь соединяет в его текстах По и Бодлера: По не просто – теоретический предшественник и образец Бодлера (это, например, трижды подчеркнуто в полемическом послесловии к французским «Вопросам поэтики»), оба они – звенья единой традиции, которую можно было бы назвать «романтические поэты за структуру и симметрию» и основа которой линейна и состоит в цепочке прямых преемственностей (немецкие романтики – Колридж – По – Бодлер – Малларме; это особо подчеркивает Ц. Тодоров[1007]); такая передача эстафеты через океан и обратно (вне ее из значимых для Якобсона поэтов-теоретиков, и то лишь отчасти вне, остаются Хопкинс и Валери), в кругу трех наиболее богатых западных языковых традиций, позволяет не только выделить в романтизме неочевидную «математическую» линию, но и еще раз проблематизировать взаимоотношения классицистической и романтической традиций в литературной культуре XIX и XX веков – применительно к Якобсону, но также и вообще.

Получается, что Якобсон в наиболее разработанном у него вопросе лексической поэтики текста, а именно тропологическом следовал теоретической традиции, зародившейся в античности, доведенной до совершенства классицистами и оставленной романтиками. В то же время в общем очерке своей поэтики он как будто обнаруживает едва ли не обратную генеалогию[1008].

В традиции техника якобсоновского анализа в целом нередко именуется его выражением «грамматика поэзии», и это понятно: во-первых, поэтической грамматикой Якобсон действительно занимался особенно много, во-вторых (и это, пожалуй, важнее), другие, явно заявленные у него аспекты анализа – стих и версификация, звуковой и отчасти лексический языковые уровни – ко времени появления поздних разборов Якобсона представляли собой более или менее хорошо разработанные области; скажем, в русском стиховедении уже были А. Белый и его последователи и К.Ф. Тарановский; появилась статья О.М. Брика о звуковых повторах и ее продолжения; в то же время готовились к печати и издавались Ж. Старобинским тетради Ф. де Соссюра по анаграммам[1009]; но в области открытия системы морфологических эквивалентностей и дистрибуций в поэзии Якобсон был фактически первооткрывателем. И вот эта якобсоновская техника анализа обычно возводится – не без оглядки на теоретическую линию По и Бодлера – к первоинтуициям романтиков, к идее лингвистической поэтики, как она заявлена у немецких романтиков, к предгумбольдтовскому и гумбольдтовскому чувству творческой мощи и тотальной поэтической и семантической завербованности языка – причем языка, понимаемого не поверхностно, только как словарь, а в совокупности его строя, в котором грамматике принадлежит не меньшая роль (типология языков братьев Шлегелей и Гумбольдта как раз заостряла эту грамматическую проблематику).

Почему же за ключевыми терминами в лексико-семантической области надо идти к классицистам, а за обоснованием значимости грамматических и подобных эквивалентностей и дистрибуций – к романтикам? Или иначе: почему сам романтизм устами одних своих питомцев призывает сломать шею риторике и забывает простую и четкую терминологию тропов, а в декларациях других разрабатывает структурное, основанное на идее симметрии, математизированное понимание поэзии?

На этот вопрос можно предложить несколько ответов, и вот некоторые из них. Первый, более частный, состоит в том, что в областях стиха, фоники и грамматики Якобсон и на практике проводит, и в обобщающих замечаниях предполагает тотальную значимость всех элементов этих уровней для семантики и поэтики текста, во всех возможных симметриях и асимметриях, а в области лексики, прорываясь в тех или иных замечаниях к такому же целостному пониманию, в основном остается на позициях значимости только маркированных элементов – в основном тропов. Это, кстати, сближало его с «новой критикой», чьих классиков он цитировал[1010], разделив с ними репутацию ключевых авторов дискуссии о метафоре[1011]. Подход к лексике, подобный тому, что отличал Якобсона в области стиха, фоники и грамматики, развивали другие авторы, формировавшие практику сквозного рассмотрения лексики поэтического текста – в русской традиции это, например, такие аналитики, как Ю.И. Левин[1012]; с одной стороны, эта установка приводила к необходимости рассматривать все эквивалентности в лексике текста, повторы разных типов, синонимию, антонимию и так далее; с другой – подразумевала разработку лексического картографирования текста, классификации и идеографической систематизации лексики – либо по полевой и мотивной близости, либо по семантическим оппозициям (метод, предложенный у нас В.Н. Топоровым и Вяч. Вс. Ивановым[1013] ивосходивший к идеям соавтора Якобсона по разбору Бодлера К. Леви-Стросса)[1014].

Вторую, более общую группу ответов можно попытаться найти в области самих программ классицизма и романтизма – или того, что с ними теперь ассоциируется. Хорошо известно, что классицизм мыслит некими намеренно суженными, привилегированными областями: только античный опыт, только лексика словаря Французской академии, только замеченные риторикой структуры. Романтизм размыкает поле: опыт варварских культур, республика жанров и стилей, сквозная семантизация и поэтизация языка. Но нетрудно видеть, что там, где классическая риторика хотя бы свою более узкую область доводит до концептуальной и теоретической разработки, романтические поэты декларируют и только; не могут научить позднейшую аналитику приемам, но лишь пафосу. Таким образом, интуиции (некоторых) романтиков Якобсон доводит до технической разработки, а технические разработки античных авторов, классицистов и просветителей частично реформирует и возвращает в оборот. Сам он, совершив революцию в области рассмотрения поэтической грамматики, не применяет свои общие интуиции к поэтической лексике, предоставляя делать это другим. История этого фрагмента словесной культуры предстает как сложный динамический расклад утрат и приобретений, с пустыми клетками и переключением русла традиции от одних областей и задач к другим.

Возвращаясь к двум комплексам упоминаний или побочных размышлений Якобсона о По, Бодлере и Достоевском, можно еще отметить следующее. Романтизм in a realistic ambiance, «фантастический реализм» Достоевского-комментатора и автокомментатора – тема явно небезразличная для ХХ века. Традиция (если верить в единую традицию), оформившаяся в годы контакта позднего, изощренного романтизма (в Америке расцвет романтизма падает на середину XIX века: По и Мелвилл) и нарождающегося реализма (в России, по Якобсону, случай Достоевского, но, пожалуй, еще более показателен Гоголь), с особенной полнотой проявит себя в следующем столетии. В ряде работ Вяч. Вс. Иванова[1015] под общей тенденцией «фантастического реализма» предлагается объединить, например, помимо Достоевского и его предшественников, «магический» или «мифологический» реализм латиноамериканской школы (М.А. Астуриас, А. Карпентьер, Х. Рульфо, Г. Гарсиа Маркес, с различными оговорками Х.Л. Борхес, Х.К. Онетти, М. Отеро Сильва, Х. Кортасар, К. Фуэнтес, М. Варгас Льоса и др.) с такими вершинами русской прозы чуть более раннего периода, как «Чевенгур» А. Платонова или «Мастер и Маргарита» М. Булгакова. Любопытно, кстати говоря, что другая обсуждаемая линия – поэтическая – тоже зарождается в эпоху контакта парадигм, поздней классицистической / просветительской и новоформирующейся романтической[1016].

Как известно, во французской филологической и семиотической традиции наиболее настойчиво и последовательно дискутировались критерии определения литературы (и в каждом таком обсуждении имя Якобсона называлось многократно)[1017]. Внутренних критериев выявляется два: еще аристотелевская[1018] идея фикциональности, вымысла (наиболее применимая к повествованию) и появляющаяся «на грани» просвещения и романтизма концепция поэтического режима языка (обсуждаемая чаще всего в якобсоновской рецепции и применимая к поэзии). Едва намеченная у Якобсона[1019] в связи с По – Бодлером – Достоевским тема сочетания реалистического с не-реалистическим (фантастикой, преувеличением, романтизмом…) как будто бы полемически отстаивает права вымысла, первого из основных критериев литературы. Многократно повторенная им концепция высокой структурной организованности поэтического текста имеет самое прямое отношение ко второму критерию. Говоря о По, Бодлере и Достоевском, Якобсон говорит о литературе вообще.

Список литературы

Аничков Е.В. Бодлэр и Эдгар По // Аничков Е.В. Предтечи и современники. 1. СПб., 1910. С. 213 – 271.

Двинятин Ф.Н. Музыкальная шутка в «Бесах» // Романский коллегиум. Вып. 6, посвященный памяти И.В. Лукьянец. Французские пассажи Ф.М. Достоевского / Под ред. С.Л. Фокина. СПб., 2014. С. 81 – 97.

Достоевский Ф.М. Полное собрание сочинений: В 30 т. Л., 1979. Т. 19. С. 151 – 168.

Женетт Ж. Фигуры. М., 1998. Т. II.

Жирмунский В.М. Задачи поэтики // Начала. 1921. № 1. С. 51 – 81.

Жирмунский В.М. Теория литературы. Поэтика. Стилистика. Л., 1977.

Иванов Вяч. Вс. Мирча Элиаде и фантастический реализм XX века // Иванов Вяч. Вс. Избранные труды по семиотике и истории культуры. М., 2004. Т. 3. С. 547 – 556.

Иванов Вяч. Вс., Топоров В.Н. Славянские языковые моделирующие семиотические системы (древний период). М., 1965.

Кожинов В.В. О принципах построения истории литературы: Методологические заметки // Контекст – 1972. М., 1973. С. 276 – 302.

Компаньон А. Демон теории. М., 2001.

Левин Ю.И. Избранные труды. Поэтика. Семиотика. М., 1998.

«Разжимаю ладони, выпускаю Вазира»: Из писем Ю.Н. Тынянова В.Б. Шкловскому (1927 – 1940) / Публ. Г.Г. Григорьевой // Согласие. 1995. № 30 (февраль). С. 178 – 214.

Теория метафоры / Под ред. Н.Д. Арутюновой. М., 1990.

Тодоров Ц. Понятие литературы [1975] // Семиотика. М., 1983. С. 355 – 369.

Тодоров Ц. Теории символа. М., 1998.

Тынянов Ю.Н. Пушкин [1929] // Тынянов Ю.Н. Пушкин и его современники. М., 1969. С. 122 – 165.

Фридлендер Г.М. [Комментарий к статье «Выставка в Академии художеств за 1860 – 1861 год»] // Достоевский Ф.М. Полное собрание сочинений: В 30 т. Л., 1979. Т. 19. С. 314 – 330.

Шапир М.И. Приложения: Комментарии; Библиографии; Указатели // Винокур Г.О. Филологические исследования: Лингвистика и поэтика. М., 1990. С. 255 – 448.

Якобсон Р. Работы по поэтике. М., 1987.

Empson W. Seven Types of Ambiguity. London, 1930.

Genette G. La rhétorique restreinte // Communications. 1970. № 16. P. 158 – 171.

Jakobson R. Puškin and His Sculptural Myth. The Hague, 1975.

Jakobson R. Two Aspects of Language and Two Types of Aphasic Disturbances // Jakobson R., Halle M. Fundamentals of language. ‘s-Gravenhage, 1956. P. 53 – 82.

Lévi-Strauss C., Jakobson R. 1962. «Les Chats» de Charles Baudelaire // L’Homme. Vol. 2 (1962). № 1. P. 5 – 21.

Metz Ch. Le signifiant imaginaire: Psychanalyse et cinéma. Paris, 1977.

Starobinski J. Les mots sous les mots. Les anagrammes de Ferdinand de Saussure. Paris, 1971.

Аннотации и ключевые слова

Часть I

Голоса, пространства и фигуры современности

Жан-Кристоф Вальта

Демоны перверсии: По, Бодлер, Достоевский и новый субъект модернитета

Аннотация: В главе в компаративной перспективе рассматриваются три текста: «Демон перверсии» («Бес противоречия») По, «Дурной стекольщик» Бодлера и «Записки из подполья» Достоевского. В центре анализа – два понятия: субъект литературного высказывания и современность (модернитет). Фигуры повествователя, характерные для данных текстов, сопоставляются с такими категориями, как научное знание, психология, социология, политика, читатель, литература. В завершение представлена концепция «расколотого субъекта», которая сформировалась в текстах анализируемых авторов.

Ключевые слова: По, Бодлер, Достоевский, литература, безумие, субъект литературного опыта.

Ольга Волчек

Топология города и повествовательные маски у По, Бодлера, Достоевского

Аннотация: В работе предпринята попытка рассмотреть ранние произведения Достоевского и Бодлера, а также парижский (по месту действия) текст новелл По, где топосом повествования является городская среда капиталистического мегаполиса, порождающая в воображении художника, писателя, поэта значимые фигуры пространства, характерные для крупнейших европейских столиц первой половины XIX столетия. Новый взгляд на современность, сформулированный Бодлером, интерпретируется через ключевую фигуру фланера, порожденную промышленным капитализмом и нашедшую различные инкарнации в рассматриваемых произведениях.

Ключевые слова: По, Бодлер, Достоевский, современность, город, фланер, старик, женщина.

Анн Пино

Причудливое По, причудливое Бодлера и фантастическое Достоевского: современная жизнь и недостоверности разума

Аннотация: В статье, построенной в компаративистской перспективе, рассматривается ряд понятий, положений, пространств, связанных с творческими исканиями По и предвосхищающих те направления исследования современной жизни, по которым независимо друг от друга следовали автор «Цветов Зла» и создатель «Братьев Карамазовых». Речь идет в основном о понятиях «причудливое», «чужестранное» и «фантастическое»; являясь активными орудиями способности воображения, они по-разному соотносятся с такими явлениями современности, как идея всемирного прогресса – технического и социального; развитие психологии больших городов, представляющих собой идеальное место человеческой скученности и человеческого одиночества; отдаление, отчуждение человека от сфер трансцендентного, удержать которые под силу только искусству.

Ключевые слова: По, Бодлер, Достоевский, поэтика фантастического, идея прогресса, современность/модернитет, идея божественного в литературе.

Стивен Рэкмен

Слушая социопатов По: преступление, наказание, голос

Аннотация: В статье рассматриваются социопаты По в двух различных контекстах. Первый – контекст современной критической рецепции По, где голос социопатов продолжает вызывать двойственную реакцию. С одной стороны, он «совершенно правдоподобен» (Стивен Кинг), с другой – «на три четверти пародия» (Джил Липор); оба мнения выражают ключевое критическое разногласие по поводу подлинности и убедительности художественного голоса По. Второй – контекст восприятия рассказов По Достоевским, уже в шестидесятые годы XIX века заметившим странность его художественной манеры. Цель предлагаемой компаративной стратегии – обнаружить в рамках критического сравнения и противопоставления глубинную критическую и теоретическую непрерывность, проследив, в какой мере амбивалентное отношение современных американских читателей к социопатическому голосу По было отражено уже в его первых русских переводах.

Ключевые слова: По, Достоевский, рецепция, голос, социопат.

Виржини Телье

От «Новых необычайных историй» к «Запискам из подполья»: писать от первого лица

Аннотация: В работе сделана попытка наметить генетические и типологические параллели «Записок из подполья» Достоевского с «Новыми необычайными историями» По в переводе Бодлера 1857 г., который мог знать русский писатель к моменту создания своего текста («Демон перверсии», «Черный кот», «Уильям Уилсон», «Человек толпы», «Сердце-обличитель» и «Береника»). Исходя из гипотезы, что коммуникативная ситуация, отличающая «Записки из подполья», заключает в себе некий нарративный парадокс, автор выражает его через ряд вопросов. Если признание подпольного человека возможно лишь при условии, что никто его не услышит, то идет ли речь именно о признании? Если унизившие его сослуживцы никогда не услышат его рассуждение, является ли оно более реальным, нежели то мысленное рассуждение, которое он адресовал им тем ужасным вечером, что ознаменовал его окончательное унижение и заточение в подполье? Наконец, может ли вообще существовать выражение «из подполья»? В ходе анализа устанавливается, что изобретенная Достоевским литературная форма, отдельные элементы которой восходят к По, представляет собой своеобразный и крайне противоречивый переход между молчанием и словом.

Ключевые слова: По, Бодлер, Достоевский, нарратология, письмо от первого лица, фантастическое, безумие и литература.

Мари-Кристин Аликс Гарно де Лиль-Адан

«Гений христианства» в свете По, Бодлера и Достоевского

Аннотация: В статье, следующей методу сравнительного литературоведения, рассматривается отношение По, Бодлера, Достоевского к образу и религиозному изображению в связи с культурно-исторической ситуацией первой половины XIX века, когда появились такие визуальные технологии, как панорама, дагерротип и фотография, изменившие само восприятие религиозной иконографии. Отмечается, что По, живший в эпоху протестантских молитвословов, лишившихся с Реформацией иллюстраций, не мог остаться равнодушным к эффекту, произведенному этой пуританской борьбой с образами на человека толпы, зараженного духовными болезнями наций – Англии, Америки, Германии, – впадавших со времен раскола в сплин или скуку. Бодлер, со своей стороны, живший в мире, не лишенном своих «маяков», не мог остаться равнодушным к тому, что они оказались под угрозой исчезновения с появлением буржуазии, не желающей видеть ничего, кроме собственного образа и подобия, что и было обеспечено новым medium – фотографией. В анализе отношения к образу со стороны Достоевского подчеркивается, что именно невидимое и неслышное присутствие икон в романах русского писателя обеспечивает сокровенную глубину многочисленным портретам и картинам.

Ключевые слова: По, Бодлер, Достоевский, Шатобриан, религиозная иконография, экфрасис, протестантство, католицизм, православие в литературе.

Часть II

Демонологии и орнитологии

Эльвира Осипова

Черт в рассказах По и в романе Достоевского «Братья Карамазовы»

Аннотация: В статье рассматривается один из приемов, с помощью которого По и Достоевский создавали атмосферу фантастического, а именно введение в повествование фигуры черта. Сопоставление этого приема в рассказах По «Бон-Бон», «Не закладывай черту своей головы», «Черт на колокольне», «Бес противоречия» и в романе Достоевского «Братья Карамазовы» (в частности, в главе «Черт. Кошмар Ивана Федоровича») позволяет говорить о некоем сходстве принципов создания фантастического, а также о сходстве функций: фигура черта используется обоими писателями в целях литературной и философской полемики.

Ключевые слова: По, Достоевский, «Братья Карамазовы», фантастическое, фигура черта, трансценденталисты, литературная полемика.

Ирина Головачева

Битва alter ego: от По до Генри Джеймса

Аннотация: В статье предложен компаративистский анализ трех классических произведений, в которых сюжет построен на образе Doppelgänger: «Уильям Уилсон» По, «Двойник» Достоевского и «Веселый уголок» Г. Джеймса. Утверждается, что наряду с рассказом По повесть Достоевского могла оказать влияние на замысел джеймсовского «Веселого уголка». Литературный потенциал двойничества рассматривается как способ передачи своеобразного кластера «генетических признаков» по наследству. Показано, что все три текста демонстрируют продуктивность двойнического топоса, отражающего экзистенциальную тревогу вследствие победы alter ego над ego главного героя.

Ключевые слова: По, Достоевский, Г. Джеймс, Р.Л. Стивенсон, двойники, де Вогюэ, интертекстуальная цепочка, борьба с alter ego.

Элина Абсалямова

Языки необъяснимого: страх, смех и творчество

Аннотация: В статье рассматриваются функции иноязычных вкраплений и национально-этнической идентификации персонажей в произведениях По, Бодлера и Достоевского. Устанавливается, что в дополнение к традиционной людической функции они задействованы в создании эффекта страха, а также несут важные металитературные смыслы. Интерес к иному или двойственность собственной природы становятся важными атрибутами художника.

Ключевые слова: По, Бодлер, Достоевский, иностранные вкрапления, имитация иностранного акцента, макароническая и ломаная речь, национально-этническая идентификация персонажа, комическое, ужасное, «инаковость» и гибридность как свойства творца.

Александра Уракова, Тим Фэррент

Братья по перу: птицы, трансцендентное и «жуткое» у По и Бодлера

Аннотация: Птицы – центральный образ в творчестве По и Бодлера. Уже при жизни По «Ворон» стал его визитной карточкой (это стихотворение также было единственным, которое Бодлер перевел или, точнее, переложил в прозе для французского читателя), тогда как «Альбатрос» и «Лебедь» особенно пронзительно выразили эстетическую позицию Бодлера, его понимание современности, по отношению к которой он чувствовал все большее отчуждение. Авторы статьи ставят своей целью определить специфику образов птиц у По и Бодлера, рассматривая ее сквозь призму дихотомии присутствия и отсутствия, трансцендентного и земного, обычного и «жуткого».

Ключевые слова: По, Бодлер, птицы, жуткое, трансцендентное, диалектика.

Алексей Аствацатуров

Черная галка, ворон и дятел: мотивы птиц у Жан Поля, По и Ницше

Аннотация: Статья посвящена сравнительному анализу мотива птиц в творчестве трех авторов XIX века: Жан Поля, По и Ницше. Автор исходит из того, что три писателя – бесспорные представители модерна как макроэпохи литературного развития. Творчество Жан Поля (1763 – 1825) – одно из наиболее ярких в немецкой литературе явлений как раннего, так и близкого к романтизму модерна. Творчество Эдгара Аллана По (1809 – 1849) – квинтэссенция романтизма, уже критически отражающего европейский романтизм. Фридрих Ницше (1844 – 1900) со своей модернистской экспериментальной философией и деконструктивистской поэзией воплощает имманентную модерну тенденцию критики самого феномена модерна. Главные выводы таковы: если эмблематика модернистского толка демонстрирует скорее крах разросшегося субъективизма, как это имеет место у Жан Поля, то у По она подводит нас к границам рационального и иррационального. Подобная субъективация и интериоризация барочной образности сопровождаются активным использованием эмблематики птиц. И галка, и ворон непосредственно связаны с темой мрачного предсказания, зловещего пророчества, тогда как у Ницше веселый дятел – ворон наоборот – становится одной из эмблем другого, декадентского, модерна.

Ключевые слова: По, Жан Поль, Фридрих Ницше, романтизм, модерн, птицы, эмблемы, субъективизм.

Алексей Вольский

Птицы Бодлера, Георге, Рильке: опыт сравнительной поэтологии

Аннотация: В статье анализируется образ птицы в свете идеи В. Беньямина о так называемом «чистом языке», а также как поэтологический образ на примере трех стихотворений Бодлера, Ст. Георге и Р.М. Рильке, в которых он выступает соответственно как аллегория, символ и металогический концепт. В философии языка предромантического и романтического периодов образы птиц связывались с представлением о естественной поэзии, имевшей музыкально-словесную форму, в которой теоретики литературного модерна усматривали исток человеческого языка. Теоретическая гипотеза романтиков о музыкальном праязыке созвучна лингвопоэтологическим идеям Беньямина, изложенным в статье «Задача переводчика». Наконец, птица является важным поэтологическим образом самой лирики модернизма. В работе делается вывод, что в рассмотренных произведениях Бодлера, Георге, Рильке птица выступает аллегорией образа поэта, символом поэтического мира и металогосом поэтического текста, который сам себя толкует.

Ключевые слова: Бодлер, поэзия, поэтология, герменевтика, металогос, аллегория, символ, Беньямин, Георге, Рильке.

Часть III

Национальные гении, их сообщники и противники

Сергей Фокин

«Американский гений» в свете суждений Барбе д’Оревильи, Бодлера и Достоевского

Аннотация: В статье предпринимается попытка компаративного исследования образа По, представленного в известном предисловии Достоевского, с теми критическими суждениями об американском писателе и Америке, об американских культуре, литературе и образе жизни, которые были сформулированы в открытых и скрытых прениях, завязавшихся в начале 1850-х гг. во Франции между Бодлером, уже приступившим в это время к переводам рассказов По, и одним из его старших современников Ж.А. Барбе д’Оревильи.

Ключевые слова: По, Бодлер, Достоевский, Барбе д’Оревильи, идея «национального гения», национальное и интернациональное в литературе, проблемы рецепции и литературного перевода.

Сэнди Пекастэнг

Бодлер и «бедный Эдди»

Аннотация: В работе рассматриваются отношения Бодлера и По в психоаналитической перспективе. Устанавливается, в частности, что в отношении французского поэта к американскому писателю доминировал своего рода садизм, в стихии которого Бодлер всячески усиливал реальное социальное изгнанничество американского писателя, прибегая к открытым нападкам на американское общество. Таким образом, французский поэт совершал насилие над фантомом американского гения, формируя собственную поэтическую субъективность под знаком всех изгнанных и побежденных.

Ключевые слова: По, Бодлер, рецепция По во Франции, фигура про́клятого поэта, поэтика тела, космополитизм.

Татьяна Соколова

Невозможность выбора: Бодлер между «безупречным» Готье и По – избранником «про́клятой судьбы»

Аннотация: В статье анализируются интеллектуально-эстетические поиски Бодлера между двумя «полюсами притяжения» – Теофилем Готье и По. Всегда склоняясь перед Готье, Бодлер в то же время ощущает в абсолютизации античной эстетики некую ограниченность. В полной мере он сочувствует язвительным высказываниям Готье о «полезном» искусстве. Тем более его привлекает идея самоценности литературы у По, особенно случаи «исключительные с точки зрения нравственности», которые обоими авторами интерпретируются как проявление качества, изначально присущего человеческой природе и называемого «перверсией».

Ключевые слова: Бодлер, По, Т. Готье, самоценность искусства, странная красота, перверсия.

Ольга Панова

Кумиры «сиреневого десятилетия»: По, Бодлер и американская декадентско-богемная культура 1890-х

Аннотация: В статье исследуется парадокс в восприятии Бодлера и По декадентско-богемной культурой «сиреневых девяностых». Если в 1850 – 1870-х гг. По и Бодлер обгоняли «американское время», то в 1880 – 1890-х они отстали от него, оказавшись современниками Уитмена и Рассела Лоуэлла – поскольку американские декаденты получили их наследие как «вторичный продукт», хорошо усвоенный и переваренный постбодлеровским поколением европейских поэтов. Время По и Бодлера наконец пришло в ХХ веке, когда они были признаны гениями-первооткрывателями поколением модернистов. Оставшись недооцененными в «сиреневые девяностые», оба поэта пережили полузабытых ныне американских декадентских и богемных литераторов и заняли приличествующее им место культурных икон в долгой истории разнообразных трансформаций «декадентской чувствительности» в Америке.

Ключевые слова: По, Бодлер, Амброз Бирс, Эдгар Солтус, Джеймс Хьюнекер, Лафкадио Хирн, декаданс, богема, «сиреневое десятилетие», американо-европейские культурные и литературные связи.

Валерий Зусман, Сергей Сапожков

Князь А.И. Урусов о Бодлере: по материалам французской символистской периодики 1890-х гг.

Аннотация: В статье рассматриваются критические материалы о Бодлере, опубликованные на французском языке князем Александром Ивановичем Урусовым в парижском журнале «Перо» («La Plume») и в альманахе «Надгробие Шарлю Бодлеру» («Le Tombeau de Charles Baudelaire»; Paris, 1896). Авторов статьи интересует личность князя А.И. Урусова – оригинального посредника в диалоге русской и французской культур, стремящегося на материале творчества Бодлера актуализировать представления об особой, «телесно-духовной» природе художественного текста, понять литературу как явление материальной культуры, как «вещь», в которой святы каждая буква, каждый знак, превращающие текст в эстетическое целое произведения. Авторы статьи прослеживают, как эти идеи привели Урусова к революционному для своего времени пониманию «конструкции» книги Бодлера «Цветы Зла» как «тайной архитектуры», грандиозного ансамбля («архитектоники»), осмысленного в единстве его словесного, графического и типографского оформления. В статье также идет речь о генезисе этих идей во французской эстетике (Г. Флобер, Ж. Барбе д’Оревильи) и об их развитии представителями отечественного ОПОЯЗа и акмеистического «Цеха поэтов».

Ключевые слова: Бодлер, Г. Флобер, Ж. Барбе д’Оревильи, литература как «вещь», «архитектоника», «Тайная архитектура “Цветов Зла”» («L,Architecture secrete des “Fleurs du Mal”»), «сенсуалистичная мистичность», ОПОЯЗ, «Цех поэтов».

Дмитрий Токарев

«Их Бодлер». Восприятие Бодлера в русской эмиграции первой волны: Берберова, Адамович, Поплавский

Аннотация: В статье рассматриваются две тенденции в восприятии фигуры Бодлера в русской эмиграции. Первая связана с традиционным представлением о Бодлере как декадентском поэте (выступление Н. Берберовой на заседании Франко-русской студии в Париже). Вторая уходит от этого клишированного представления и предлагает новый взгляд на французского поэта и на символизм в целом (Г. Адамович, Б. Поплавский); причем Бодлер здесь интересен не только и не столько сам по себе, сколько в качестве фигуры литературного сопоставления: к нему обращаются, когда нужно опровергнуть устоявшиеся представления о каком-то русском авторе, например о Некрасове.

Ключевые слова: Бодлер, декадентство, символизм, русская эмиграция, Берберова, Адамович, Поплавский, Некрасов.

Часть IV

Между вымыслами и домыслами

Андреа Скеллино

По, Бодлер, Достоевский: «опасные связи» в свете теории декаданса позднего Ницше

Аннотация: В статье рассматриваются отклики Ницше на творчество Бодлера, а также Достоевского и По. В центре анализа – понятие «Космополиса», образ идеального города для художника-декадента, а также сама концепция декаданса, как она представлена в работах и черновых заметках позднего Ницше. В итоге делается акцент на том, что декаданс европейской культуры, сознанием которого хотел видеть себя сам Ницше, соотносился в его мысли с идеей «осеннего» города и человека.

Ключевые слова: Бодлер, Ницше, Достоевский, декаданс, нигилизм, философия, литература, образ города.

Андрей Аствацатуров

Бодлеровский Париж в текстах Т.С. Элиота и Генри Миллера

Аннотация: В статье рассматривается, каким образом «парижский текст» Шарля Бодлера трансформируется в творчестве двух представителей американского модернизма – Т.С. Элиота и Генри Миллера. Элиот и Миллер, при всех различиях в их мировоззренческих и эстетических установках, создавая свои урбанистические пейзажи, используют бодлеровскую образность, иногда повторяя и развивая линию Бодлера, иногда вступая с ним в полемику. Элиот осуществляет диалог с Бодлером в своих ранних стихотворениях и поэме «Бесплодная земля», а Генри Миллер – в своем «парижском романе» «Тропик Рака».

Ключевые слова: Бодлер, «парижский текст», Г. Миллер, Т.С. Элиот, модернизм, урбанистическая образность.

Мария Надъярных

«Порочный список»: По, Бодлер, Достоевский. В мире слов и недомолвок Борхеса

Аннотация: В статье рассматриваются возможные пути и смыслы объединения судеб и текстов По, Бодлера и Достоевского в рассказах, эссе, интервью Х.Л. Борхеса. Упорядочение имен и текстов анализируется в связи с классицистически выделенной у Борхеса идеей классификации и в связи с его концепцией писательского удела в контексте современной одержимости литературой.

Ключевые слова: По, Бодлер, Достоевский, Борхес, письмо и чтение, художественное изобретение, классификация, одержимость литературой.

Татьяна Боборыкина

Фокус на бесконечность: По, Бодлер, Достоевский в пространстве Эйзенштейна

Аннотация: В статье рассматриваются взаимосвязи По, Бодлера и Достоевского и представлен обзор работ Эйзенштейна, в пространстве которых оказываются все три писателя. Статья сфокусирована на малоизвестном очерке Эйзенштейна «“Психология композиции” Эдгара По», где выдвигается парадоксальная трактовка творческого метода По.

Ключевые слова: По, Бодлер, Достоевский, Эйзенштейн, «Философия композиции».

Федор Двинятин

По, Бодлер, Достоевский в работах Романа Якобсона

Аннотация: В своих статьях и заметках по поэтике и истории литературы Р. Якобсон объединяет имена По и Бодлера в связи с их высказываниями о роли структуры, симметрии, «математики» в поэтическом тексте, а имена Бодлера и Достоевского – в контексте соотношения романтизма и реализма. Анализ этих упоминаний позволяет затронуть ряд смежных тем: источники суждений Якобсона о классицизме (vs романтизм) Пушкина и о метафоре и метонимии как о двух основных, системно противопоставленных тропах; значение ссылки на Достоевского при обсуждении «преувеличений» в искусстве; соотношение грамматического и лексического анализа в подходе Якобсона к художественному тексту; соотношение просветительского и романтического наследия в структурной поэтике Якобсона.

Ключевые слова: По, Бодлер, Достоевский, Якобсон, поэтика, анализ текста, история поэтики, тропы, грамматика поэзии, классицизм, романтизм, реализм.

Сведения об авторах

Абсалямова Элина Наилевна – филолог, специалист по французской литературе XIX века и сравнительному литературоведению; кандидат филологических наук, преподает в университете Париж 13. В центре исследовательских интересов: проблемы типологии жанров (литературная критика, эссе, роман, (авто)биография), поэтика и прагматика периодических изданий, а также преобразование литературных произведений средствами других искусств. Автор статей о французской поэзии – включая стихи Бодлера, – положенной на музыку в России (Изд-во МГУ, 2013), и о комикс-переложениях произведений По (7.KFRV Essen, 2011; «The Edgar Allan Poe Review», vol. 15.1).

elina.absalyamova@univ-paris13.fr.

Аствацатуров Алексей Георгиевич (1945 – 2015) – кандидат философских наук, доцент, профессор Института иностранных языков (Санкт-Петербург). Читал курсы по философии, культурологии, истории зарубежных литератур; спецкурсы по немецкому романтизму, по творчеству И.В. Гёте. Автор многих работ по немецкой классической литературе («Гёте и мир игры» // Гёте. Жизнь. Творчество. Традиции. СПб., 2002. С. 4 – 34, «Три великие книги Фридриха Ницше» // Фридрих Ницше. Стихотворения. Философская проза. СПб., 1993. С. 22 – 60 и др.), а также монографии «Поэзия. Философия. Игра» (Геликон Плюс, 2010).

Аствацатуров Андрей Алексеевич – писатель, филолог, специалист по английской и американской литературам, кандидат филологических наук, доцент СПбГУ, и.о. заведующего кафедрой междисциплинарных исследований в области языков и литературы СПбГУ. Автор трех научных монографий: «Т.С. Элиот и его поэма “Бесплодная земля”» (Изд-во СПбГУ, 2000), «Феноменология текста: игра и репрессия» (НЛО, 2007), «Генри Миллер и его парижская трилогия» (НЛО, 2010), – а также сборника эссеистики на литературные темы «И не только Сэлинджер» (АСТ, 2015) и свыше ста литературоведческих статей.

astvatsa@yandex.ru.

Боборыкина Татьяна Александровна – кандидат филологических наук, доцент кафедры междисциплинарных исследований в области языков и литературы СПбГУ. Круг научных интересов – литература, театр, кино, хореография, проблема визуальной пластической метафоры, перевод литературы на язык кино, перевод литературы на язык балета.

t.boborykina@spbu.ru.

Вальта Жан-Кристоф (Jean-Christophe Valtat) – французский писатель, критик, литературовед, профессор Университета им. Поля Валери (Монпелье, Франция). Автор двух монографий по поэтике новейшей европейской прозы: «Первые уроки о “Воспитании чувств”» («Premières Leçons sur L’Éducation sentimentale, un roman d’apprentissage». PUF, collection Major Bac, 1996), «Культура и фигуры относительности («Culture et figures de la relativité». Champion, 2004); под его редакцией были опубликованы также коллективные труды «Мифы авангарда» (avec Véronique Léonard; «Les Mythes des Avant-gardes». PUBP, 2003) и «Модернитет устаревшего» (avec Valéry Hugotte; «Modernités du suranné». PUPB, 2006).

jcvaltat@noos.fr.

Волчек Ольга Евгеньевна – филолог-романист, преподаватель французского языка и французской цивилизации Факультета свободных искусств и наук СПбГУ. Автор работ по творчеству Пьера Дрие ла Рошеля, русско-французским литературным взаимосвязям, теории и истории перевода; переводчик с французского (Б. Виан, А. Роб-Грийе, А. де Монтерлан, Ж. – П. Сартр, П. Дрие ла Рошель, М. Лейрис, К. Пеньо, Ж. Делез, Л. Болтански, М. Сюрия, А. Бадью).

ovoltchek@hotmail.fr.

Вольский Алексей Львович – специалист по герменевтике, немецкой литературе и философии, переводчик, доктор филологических наук, доцент кафедры зарубежной литературы РГПУ им. А.И. Герцена, автор монографии «От поэтической философии к философской поэзии: опыт герменевтического исследования» (Норма, 2008), переводов: Ф. Шлейермахер «Герменевтика» (Европейский дом, 2004), Новалис «Фрагменты» (Владимир Даль, 2014). Исследовательские интересы: немецкая поэзия, проблемы поэтического языка, творчество Ф. Гельдерлина, Новалиса, П. Целана, связи поэзии и философии, немецкий романтизм.

volskij@mail.ru.

Гарно де Лиль-Адан Мари-Кристин Аликс (Marie-Christine Alix Garneau de l’Isle-Adam) – доктор филологии, специалист по французской литературе XIX века, автор ряда работ по творчеству Шатобриана и сравнительному литературоведению; преподает французский язык и литературу в Гавайском университете Маноа, США. Среди новейших публикаций статья «Шатобриан: гений совершенно земной Девы» («Chateaubriand: le génie d’une Vierge toute terrestre» // La Vierge Marie dans la littérature française: Entre foi et littérature. Lyon: Éditions Jacques André, 2014), а также компаративистское исследование «В тени Руссо и Санд, в свете Шатобриана, до Пруста и Селина: детство у Альфонса Доде» («À l’ombre de Rousseau et de Sand, à la lumière de Chateaubriand, avant Proust et Céline: l’enfance chez Alphonse Daudet» // Joies et Drames dans l’enfance de Daudet. Bulletin de l’Association des Amis d’ Alphonse Daudet. Édition Le Petit Chose, 2014).

garneau@hawaii.edu.

Головачева Ирина Владимировна – специалист по американской и британской литературе, математическим методам в литературоведении; историк и теоретик фантастики, историк идей; доктор филологических наук, профессор кафедры английской филологии и перевода филологического факультета СПбГУ. Автор двух монографий: «Наука и литература: археология научного знания Олдоса Хаксли» (Изд-во СПбГУ, 2008) и «Фантастика и фантастическое: поэтика и прагматика англо-американской фантастической литературы» (Петрополис, 2013; 2-е изд. в 2014). Автор глав, посвященных творчеству Олдоса Хаксли и Генри Джеймса, в монографиях издательств «LIT Verlag», International Semiotics Institute, ИМЛИ РАН и др. Среди публикаций о Г. Джеймсе – предисловие и комментарии к «Повороту винта» (Азбука-классика, 2005).

igolovacheva@gmail.com.

Двинятин Федор Никитич – филолог, специалист по истории русского языка, лингвистической и структурной поэтике, русской литературе, истории лингвистики. Кандидат филологических наук, доцент СПбГУ (кафедра русского языка; кафедра междисциплинарных исследований в области языков и литературы), автор более 20 статей в издании «Русский язык. Школьный энциклопедический словарь» (СПбГУ, 2013; 2015). Автор более 80 научных работ, в том числе в журналах «Russian Literature», «НЛО», «Словѣне», сборниках статей в издательствах «НЛО», «Наука», «Языки русской культуры», «Индрик», «Elsevier» и др.

feodvin@yahoo.com.

Зусман Валерий Григорьевич – специалист по истории немецкоязычных литератур, компаративистике, теории межкультурной коммуникации; доктор филологических наук, профессор, директор Нижегородского филиала Национального исследовательского университета «Высшая школа экономики». Автор и соавтор 5 монографий, в том числе: «Литература и методы ее изучения. Системно-синергетический подход» (в соавторстве с В.Г. Зинченко и З.И. Кирнозе; Флинта-Наука, 2011), «Межкультурная коммуникация. От системного подхода к синергетической парадигме» (в соавторстве с В.Г. Зинченко и З.И. Кирнозе; Флинта-Наука, 2007), «Диалог и концепт в литературе» (Деком, 2001).

susmann1@yandex.ru.

Надъярных Мария Федоровна – филолог-романист, латиноамериканист; кандидат филологических наук, старший научный сотрудник Института мировой литературы им. А.М. Горького РАН. Ответственный редактор ряда коллективных монографий, редактор-составитель коллективного труда «Русская литература в зеркалах мировой культуры» (ИМЛИ РАН, 2015, совместно с В.В. Полонским, отв. ред. А.Б. Куделин); автор более 100 научных работ по теории литературного процесса, проблемам традиции в современной культуре; по истории и теории литератур стран Латинской Америки и Иберийского полуострова; по творчеству Х.Л. Борхеса; по зарубежной рецепции русской литературы.

nadmasha@mail.ru.

Осипова Эльвира Филипповна – специалист по литературе и философии США XIX века; переводчик; доктор филологических наук; профессор филологического факультета СПбГУ. Автор пяти монографий, в том числе: «Ральф Эмерсон и американский романтизм» (Изд-во СПбГУ, 2001), «Загадки Эдгара По. Комментарии и исследования» (Изд-во СПбГУ, 2004), «Американский роман от Купера до Лондона. Очерки по истории романа США XIX века» (Нестор-История, 2014). Публиковала статьи по американской литературе и творчеству По в различных научных сборниках и в журнале «The Edgar Allan Poe Review». Член редколлегии журнала «The Edgar Allan Poe Review» в 2008 – 2009 гг.

elvira.osipova@mail.ru.

Панова Ольга Юрьевна – историк литературы, специалист по литературе США; доктор филологических наук; профессор кафедры истории зарубежной литературы филологического факультета Московского государственного университета им. М.В. Ломоносова; старший научный сотрудник отдела литератур Европы и Америки новейшего времени. Автор монографии «Цветные миры. Американская литература в поисках национальной самобытности» (изд-во Московского университета, 2014), статей по американской литературе и французскому символизму в научных сборниках и журналах (включая «НЛО», «Вопросы литературы», «Вестник Московского университета»), редактор научной серии «Литература. Век ХХ» (2009 – настоящее время).

olgapanova65@rambler.ru.

Пекастэнг Сэнди (Pecastaing Sandy) – доктор филологии, специалист по компаративному литературоведению, истории и теории перевода; в 2013 г. защитила диссертацию на тему «По и Бодлер: фантомология текста» («Poe et Baudelaire. Pour une hantologie du texte»). Среди новейших публикаций статьи «О любви в переводе: Бодлер и “бедный Эдди”» («De l’amour en traduction. Baudelaire et le “pauvre Eddie”»), «Переводы По Бодлером, или Верность слову как свобода выражения» («La traduction de Poe par Baudelaire ou la fidélité au mot comme liberté d’expression») и др.

sandy.pecastaing@wanadoo.fr.

Пино Анн (Pinot Anne) – доктор филологии, специалист по сравнительному литературоведению и славистике, автор работ о Бердяеве, Бернаносе, Достоевском; преподает в Высшем католическом институте Вандеи. Среди новейших публикаций – коллективный труд «Россия вчерашняя и сегодняшняя» (avec Christophe Réveillard; «Russie d’hier et d’aujourd’hui». Editions S.P.M., 2016).

annepinot@wanadoo.fr.

Рэкмен Стивен (Rachman Stephen) преподает на кафедре английской и американской филологии Мичиганского государственного университета. Cоавтор и соредактор нескольких монографий по американской литературе, включая «Американское лицо Эдгара Аллана По» («The American Face of Edgar Allan Poe». Johns Hopkins UP, 1995); в прошлом президент Общества по изучению Э.А. По (Poe Studies Association). Состоит в редколлегии журнала «The Edgar Allan Poe Review» и является автором многочисленных статей о По, литературе и медицине, об урбанистике, о популярной культуре. Публиковался в таких журналах, как «American Literary History» (ALH), «Literature and Medicine» и «Symbolism». В настоящее время заканчивает работу над книгой «Человек-погремушка: Эдгар Аллан По и проблемы культуры» («The Jingle Man: Edgar Allan Poe and the Problems of Culture»).

rachman@msu.edu.

Сапожков Сергей Вениаминович – историк литературы, специалист по русской поэзии 1880 – 1890-х гг.; доктор филологических наук, профессор кафедры русской литературы Московского педагогического государственного университета. Автор монографии «Русские поэты “безвременья” в зеркале критики 1880 – 1890-х годов» (МПГУ, 1996). Составитель и комментатор двух научных изданий в серии «Новая библиотека поэта»: «Николай Минский. Стихотворения и поэмы // Ранние символисты. Николай Минский. Александр Добролюбов. Стихотворения и поэмы» (СПб., 2005), «Константин Фофанов. Стихотворения и поэмы» (СПб., 2010). Автор многочисленных статей, посвященных малоизученным явлениям переходности в русской литературе fin de siècle (в журналах «НЛО», «Известия РАН: серия литературы и языка», «Вопросы литературы», «Русская литература» и др.).

servensap@yandex.ru.

Скеллино Андреа (Schellino Andrea) – философ, филолог, специалист по французской литературе XIX века; в настоящее время готовится к защите докторской диссертации в Сорбонне на тему «Бодлер и Ницше». Автор монографий о Рембо («Paradis de tristesse. L’equivoco catholico e la religione di Rimbaud». Stampatori, 2010), «Бодлер и Поль де Молен» («Baudelaire et Paul de Molènes». Editions Kimé, 2014), аннотированной библиографии «Сплина Парижа» и ряда статей по творчеству Шатобриана, Вагнера, Пруста, Шара. Среди текущих научных проектов – подготовка нового комментированного издания «Сплина Парижа».

andrea.schellino@yahoo.it.

Соколова Татьяна Викторовна – филолог, специалист по французской литературе и сравнительному изучению литератур; доктор филологических наук; профессор кафедры истории зарубежных литератур СПбГУ. Автор 5 монографий, в том числе: «От романтизма к символизму. Очерки истории французской поэзии» (СПбГУ, 2005), «Многоликая проза романтического века во Франции» (СПбГУ, 2013), «Грани творческой жизни: очерки о Шарле Бодлере» (Петрополис, 2015) и около 120 статей в научных сборниках и журналах (в том числе «Studi Francesi», «Essais sur le discours de l’Europe éclatée», «Le Porche», «Bulletin de l’Association des amis d’Alfred de Vigny» и др.).

tavissvs@mail.ru.

Телье Виржини (Tellier Virginie) – атташе по французскому языку при посольстве Франции в Москве; специалист по сравнительному литературоведению, сравнительной стилистике и лингвистике, литературному переводу. В 2012 г. защитила докторскую диссертацию «Дискурс безумца в европейской романтической прозе: Германия, Франция, Россия» («Le discours du fou dans le récit romantique européen: Allemagne, France, Russie»). В настоящее время работает над историей компаративистики в России.

virginie.tellier@ifrussie.ru.

Токарев Дмитрий Викторович – филолог, специалист по русско-французским культурным связям; доктор филологических наук, ведущий научный сотрудник Института русской литературы (Пушкинский Дом) РАН; профессор Высшей школы экономики, СПб.; автор монографий «Курс на худшее: абсурд как категория текста у Даниила Хармса и Сэмюэля Беккета» (НЛО, 2002), «“Между Индией и Гегелем”: творчество Бориса Поплавского в компаративной перспективе» (НЛО, 2011); составитель и научный редактор сборника «“Невыразимо выразимое”: экфрасис и проблемы репрезентации визуального в художественном тексте» (НЛО, 2013).

tokarevd@mail.ru.

Уракова Александра Павловна – филолог, специалист по творчеству Э.А. По и американской литературе XIX века; кандидат филологических наук, старший научный сотрудник Института мировой литературы им. А.М. Горького РАН. Автор монографии «Поэтика тела в рассказах Эдгара По» (ИМЛИ РАН, 2009); ответственный редактор коллективной монографии «Deciphering Poe: Subtexts, Contexts, Subversive Meanings» / «Расшифровывая По: подтексты, контексты, субверсивные смыслы» (Lehigh UP/Rowan and Littlefield, 2013). Автор статей по американской литературе в научных сборниках и журналах (включая «НЛО», «New England Quarterly» (NEQ), «The Edgar Allan Poe Review», «Nineteenth-Century Literature»). Член редколлегии журнала «The Edgar Allan Poe Review», в прошлом – «Poe Studies».

alexandraurakova@yandex.ru.

Фэррент Тим (Farrant Tim) преподает французскую литературу XIX века в Оксфордском университете, французскую литературу и язык – в Пемброук-колледже (Оксфорд). Автор монографии «Balzac’s Shorter Fictions: Genesis and Genre» / «Короткая проза Бальзака: генезис и жанр» (Oxford UP, 2002), предисловия к «Nineteenth-Century French Literature» / «Французская литература XIX века» (Duckworth, 2007) и «Three novels by Jules Verne» / «Три романа Жюля Верна» (Everyman, 2013), а также многочисленных статей по французской литературе и культуре. В настоящее время работает над несколькими книгами о французской малой прозе XIX века.

tim.farrant@pmb.ox.ac.uk.

Фокин Сергей Леонидович – историк идей, специалист по французской литературе и философии, филолог, переводчик; доктор филологических наук; заведующий кафедрой романских языков и перевода Санкт-Петербургского государственного экономического университета, в то же время – профессор кафедры междисциплинарных исследований в области языков и литературы Факультета свободных искусств и наук СПбГУ. Автор пяти монографий, в том числе: «“Русская идея” во французской литературе XX века» (Изд-во СПбГУ, 2003), «Пассажи: этюды о Бодлере» (MACHINA, 2011), «Фигуры Достоевского во французской литературе XX века» (Изд-во РХГА, 2013).

serge.fokine@yandex.ru.

Summaries and keywords

PART I

VOICES, SPACES, AND FIGURES OF MODERNITY

Jean-Christophe Valtat

Demons of Perversity: Poe, Baudelaire, Dostoevsky, and the New Subject of Modernity

Summary: The essay focuses on three texts: Poe’s “The Imp of the Perverse,” Baudelaire’s “The Bad Glazier,” and Dostoevsky’s Notes from the Underground. The analysis builds on two central notions: the subject of literary utterance and modernity (modernitet). The figures of the narrator in each work are juxtaposed with such categories as scientific knowledge, psychology, politics, reader, and literature. In conclusion, the author develops and formulates the concept of the “divided subject” specific for all the examined texts.

Keywords: Poe, Baudelaire, Dostoevsky, literature, madness, subject of literary experience.

Olga Voltchek

City Topology and Narrative Masks in Poe, Baudelaire, and Dostoevsky

Summary: The essay examines early Dostoevsky’s and Baudelaire’s works as well as “Parisian text” in Poe’s short stories. The narrative topos of these works is the urban environment of the capitalist megapolis that evoked peculiar and important figures of space in the imagination of nineteenth-century artists, writers, and poets. A new vision of modernity articulated by Baudelaire is interpreted via the key figure of the flaneûr, a product of modern consumerism having different incarnations in the discussed texts.

Keywords: Poe, Baudelaire, Dostoevsky, modernity, city, flaneûr, old man, woman.

Anne Pinot

The Odd in Poe, the Odd in Baudelaire, and the Fantastic in Dostoevsky: Modern Life and Unreliable Language

Summary: This essay develops a comparative perspective and examines a number of concepts, propositions, and areas, within which Poe’s artistic quest prefigured those directions in the study of modern life which both the author of The Flowers of Evil and the author of The Brothers Karamazov pursued independently of each other. It focuses primarily on the following concepts: “the odd,” “the foreign,” and “the fantastic.” Efficient tools of the capacities of imagination, these concepts correlate in different ways with such phenomena of modernity as: the idea of technical and social progress; psychology of cities being ideal spaces for both crowded co-existence and personal solitude; alienation and estrangement from the realm of transcendence which only art can keep together.

Keywords: Poe, Baudelaire, Dostoevsky, the poetics of the fantastic, the idea of progress, modernity, the idea of the divine in literature.

Stephen Rachman

Hearing Poe’s Sociopaths: Crime, Punishment, and Voice

Summary: This article analyzes the voice of the Poe’s sociopaths through two of cultural contexts. The first has to do with the bifurcated reactions that the voice of Poe’s sociopaths have engendered in their contemporary critical reception. “Utterly credible,” in the estimation of Stephen King; “three-quarters burlesque,” in the estimation of Jill Lepore. These reactions are emblematic of the key critical division with respect to the authenticity of Poe’s literary voice. The second context analyzes the perception that Fyodor Dostoevsky made in the 1860s about Poe’s tales, already having noticed the oddity of his literary manner. The aim of this comparative strategy is to reveal within a frame of critical comparison and contrast a deeper critical and literary theoretical continuity, the extent to which the critical ambiguity toward Poe’s sociopathic voice that we find in contemporary reaction finds its analog in the Russian translations of his work.

Keywords: Poe, Dostoevsky, reception, voice, sociopath.

Virginie Tellier

From New Extraordinary Tales to Notes from the Underground: Speaking in the First Person

Summary: The essay draws genetic and typological parallels between Dostoevsky’s Notes from the Underground and Poe’s New Extraordinary Tales in Baudelaire’s 1857 translation (that Dostoevsky could have known by the time he wrote his text), including “The Imp of the Perverse,” “The Black Cat,” “William Wilson,” “The Man of the Crowd,” and “Berenice.” My main hypothesis is that a communicative situation specific for Notes from the Underground contains a certain narrative paradox that evokes a number of questions. If the main condition of the narrator’s confession is not to be heard, can we call it a confession? If the coworkers who humiliated the narrator will never hear his narrative, does this make his notes more “real” than the speech he mentally addressed to his tormentors that terrible night when he underwent a final humiliation and secluded himself in the underground? And finally, is there such thing as a word “from the underground”? The essay claims that a literary form invented by Dostoevsky with certain elements going back to Poe’s first-person narrative represents a peculiar and highly controversial transit from silence to speech.

Keywords: Poe, Baudelaire, Dostoevsky, narratology, first-person narrative, the fantastic, madness and literature.

Marie-Christine Alix Garneau de l’Isle-Adam

“Génie du christianisme” in the Light of Poe, Baudelaire, and Dostoevsky

Summary: This essay, bearing on the method of comparative analysis, discusses the attitude of Poe, Baudelaire, and Dostoevsky to the visual image and religious representation against the background of such modern visual technologies as panorama, daguerreotype, and photography that appeared in the first half of the nineteenth century and altered the perception of religious iconography. Poe living in the time of protestant prayer books with no illustrations (since Reformation), could not remain indifferent to the effect the Puritan purification had produced on the man of the crowd. This man was infected by spiritual maladies of three nations – English, American, and German – suffering from Spleen and Boredom since the Schism. Baudelaire, in his turn, living in a world not altogether deprived of its “lighthouses,” was concerned about the fact that the “lighthouses” were under the threat of disappearing with the advent of bourgeoisie unwilling to see anything except its own image and resemblance that the new medium, photography, made possible. As regards Dostoevsky’s attitude to image, I argue that the unseen and silent presence of icons in the works of the Russian novelist endows his visual representation with the innermost depth.

Keywords: Poe, Baudelaire, Dostoevsky, Chateaubriand, religious iconography, Protestantism, Catholicism, Orthodox Christianity in literature.

PART II

DEMONOLOGIES AND ORNITHOLOGIES

Elvira Osipova

The Devil in Poe’s Tales and Dostoevsky’s The Brothers Karamazov

Summary: The paper analyzes the way both Poe and Dostoyevsky used the figure of the devil to create the atmosphere of the fantastic. Poe’s tales “Bon-Bon,” “Never Bet the Devil Your Head,” and “The Devil in the Belfry,” and Dostoyevsky’s The Brothers Karamazov (in particular, the chapter “The Devil. The Nightmare of Ivan Fyodorovich”) reveal similarities in their poetical principles. The paper also claims that both authors introduced the figure of the devil for the purposes of literary polemics.

Keywords: Poe, Dostoyevsky, The Brothers Karamazov, the fantastic, the figure of the devil, Transcendentalists, literary polemics.

Irina Golovacheva

The Battle with the Alter Ego: From Poe to Henry James

Summary: The essay offers a detailed comparative approach to three classical texts with a Doppelgänger motif: E.A. Poe’s “William Wilson,” Dostoevsky’s “The Double,” and “The Jolly Corner” by Henry James. It claims that Dostoevsky’s story, as well as the one by Poe, may have influenced “The Jolly Corner.” The poetic potential of the Doppelgänger imagery is explored as a cluster of “genetic traits” passed on as a literary heritage. All three texts demonstrate a high potential of the “double” imagery intended to reveal the basic existential distrust for the integrity of the ego since in them it is being taken over by the alter ego.

Keywords: Poe, Dostoyevsky, Henry James, Stevenson, Doppelgänger, de Vogüé, intertextual links, battle with the alter ego.

Elina Absalyamova

The Languages of the Odd: Terror, Laughter, and Creativity

Summary: The essay analyzes foreign elements and national or ethnical identification of characters in Poe’s, Baudelaire’s, and Dostoevsky’s works. It claims that in addition to the traditional ludic function, they contribute to creating the effect of terror while being imbedded with important meta-literary meanings. Interest to the otherness and ambiguity of one’s identity become important attributes of the artist.

Keywords: Poe, Baudelaire, Dostoevsky, foreign insertions, imitation of a foreign accent, macaronic and broken language, national and ethnical identification of a character, comic, horror, otherness, hybridity of the artist’s properties.

Tim Farrant, Alexandra Urakova

Birds of a Feather: Birds, Transcendence, and the Uncanny in Poe and Baudelaire

Summary: Birds are centrally emblematic in both Baudelaire’s and Poe’s work. During his lifetime Poe was already known as “the author of ‘The Raven’” (this poem was the only one of Poe’s poems that Baudelaire translated – or rather, paraphrased, in prose – making it the focus for subsequent French readers) while Baudelaire’s “L’Albatros” and especially “Le Cygne” encapsulate both his own position as an artist and a wider alienation from, and within, modernity. The article seeks to situate the specificity of avian images in Poe and Baudelaire, placing these images within the dualism of presence and absence, transcendence and relativity, familiar and uncanny.

Keywords: Poe, Baudelaire, birds, uncanny, transcendence, dialectics.

Alexey Astvatsaturov

Black Jackdaw, Raven, Woodpecker: The Motifs of Birds in Jean Paul, Poe, and Nietzsche

Summary: The essay focuses on the comparative analysis of bird images in the work of three nineteenth-century authors: Jean Paul, Poe, and Nietzsche. The author considers all the three to be undisputable representatives of modernity as a macro-epoch in literary history. The work of Jean Paul (1763 – 1825) is a brilliant phenomenon of early modernity as well as of modernity associated with Romanticism. The work of Poe (1809 – 1849) is quintessentially Romantic, on the one hand, and reflective and critical of European Romanticism, on the other hand. The work of Friedrich Nietzsche (1844 – 1900) embodies a critique of the phenomenon of modernity as such, a critique that was in fact immanent to modernity and that reveals itself in Nietzsche’s modernist experimental philosophy and deconstructionist poetry. The essay claims that modernist emblems demonstrate a collapse of expanding subjectivity in Jean Paul while in Poe, they push us to the limits of the rational and the irrational. Such subjectivization and interiorization of Baroque imagery are accompanied by the active employment of bird emblems. Both the black jackdaw and the raven are directly related to the theme of the sinister omen whereas Nietzsche’s cheerful woodpecker, the raven in reverse, becomes an emblem of another, decadent modernity.

Key words: Poe, Jean Paul, Nietzsche, Romanticism, modernity, birds, emblems, subjectivity.

Alexey Volsky

Birds in Baudelaire, George, and Rilke: A Study in Comparative Poetology

Summary: The essay analyzes the concept of the bird in the light of Benjamin’s idea about the so called pure language (reine Sprache) and discusses it as a poetological image on the example of three poems by Baudelaire, George, and Rilke where it appears in the form of allegory, symbol, and meta-logos. In the philosophy of language of pre-Romantic and Romantic periods, avian images were associated with the notion of natural language that had musical-verbal form and was believed to be the origin of human language by the theorists of literary modernity. Theoretical hypothesis about a musical pra-language formulated by Romantics was close to Benjamin’s ideas expressed in his essay “The Task of the Translator.” Finally, birds were important poetological images of modernist poetry as such. I come to the conclusion that in the examined poems by Baudelaire, George, and Rilke, birds function as an allegory of the poet’s image, a symbol of poetical world, and meta-logos of a self-reflective poetical text.

Keywords: Baudelaire, poetry, poetology, hermeneutics, metalogos, allegory, symbol, Benjamin, George, Rilkе.

Part III

NATIONAL GENIUSES, THEIR ASSOCIATES AND OPPONENTS

Sergey Fokine

“American Genius” in the Light of the Judgments of Barbey d’Aurevilly, Baudelaire, and Dostoevsky

Summary: The present essay is a comparative analysis of Poe’s image as it was reflected in the famous introductory note by Dostoevsky, on the one hand, and in critical opinions about the American author, America, American culture, literature, and life style in France of the 1850s, on the other. The latter opinions were expressed in overt and covert disputes between Baudelaire who by that time had begun his work on Poe’s translation and his elder contemporary, Jules Amédée Barbey d’Aurevilly.

Keywords: Poe, Baudelaire, Dostoevsky, Barbey d’Aurevilly, the idea of the “national genius,” the national and the international in literature, problems of reception and literary translation.

Sandy Pecastaing

Baudelaire and “Poor Eddie”

Summary: The essay is a psychoanalytic interpretation of Baudelaire’s attitude to Poe. In particular, it points out that sadism dominated in this attitude: Baudelaire exaggerated Poe’s actual exile, openly attacking United States. The French committed an act of violence on Poe’s phantom, as it were, as he developed his own poetical subjectivity under the sign of the exiled and defeated.

Keywords: Poe, Baudelaire, Poe’s reception in France, poète maudit, body poetics, cosmopolitism.

Tatiana Sokolova

Impossibility of Choice: Baudelaire between the “Impeccable” Gautier and the “poète maudit” Poe

Summary: The article analyzes Baudelaire’s intellectual and aesthetic quests between his two “poles of attraction” – Théophile Gautier and Poe. Baudelaire fully sympathized with Gautier’s sarcastic statements about “useful” art while Poe’s works impressed him with the idea of literature worth in itself. Baudelaire’s special attention was attracted by cases of “the exceptional in the terms of morality,” which both Poe and Baudelaire saw as manifestation of the quality inherent in human nature and which both called “the perverse” (“perversité” in Baudelaire’s translation).

Keywords: Baudelaire, Poe, Gautier, autonomy of art, odd beauty, perversity.

Olga Panova

The Idols of the Mauve Decade: Poe, Baudelaire, and the American Bohemia of the 1890s

Summary: The article concentrates on the Poe-Baudelaire paradox of the American decadent and bohemian culture of the Mauve Decade. In the 1850 – 1870s, Baudelaire and Poe were ahead of the “American moment”; in the 1880 – 1890s, they were left behind together with Whitman and Russell Lowell, because American decadents sensed them as out-of-date Romantics whose innovations had been already well digested by the next, post-Baudelairian generation of European poets. Their time came in the twentieth century, when Baudelaire and Poe were reassessed by the Modernist generation. Underestimated in the “mauve 1890s,” both poets outlived American decadents and bohemians and persisted as underlying key figures in the history of various reincarnations of the American decadent sensibility.

Keywords: Poe, Baudelaire, Ambrose Bierce, Edgar Saltus, James Huneker, Lafcadio Hearn, decadence, Bohemia, Mauve Decade, American-European cultural and literary connections.

Sergey Sapozhkov, Valery Zusman

Prince Alexander Ourousof on Baudelaire in the French Symbolist Periodicals of the 1890s

Summary: The article deals with critical writings of Prince Alexander Ivanovich Ourousof dedicated to Baudelaire and published in a Parisian periodical La Plume and in the annual Le Tombeau de Charles Baudelaire (Paris, 1896). The focus is on the personality of the Prince Ourousof, a devoted mediator between Russian and French cultures. Ourousof pursued the idea of semi-material, semi-spiritual nature of the literary text as he conceived literature as a phenomenon of material culture, as a “thing” where every letter or every sign was meaningful and sacred and contributed to the aesthetic whole of the text. He used Baudelaire’s work as an example of his theory. The article detects how these ideas led Ourousof to describe The Flowers of Evil in terms of its “secret architecture,” as a grand ensemble (“architectonics”) seen in the unity of its verbal, graphic, and typographical properties – an approach that was revolutionary for his time. Also, the article reflects on the genesis of Ourousof’s ideas in the French thought (Gustave Flaubert, Jules Amédée Barbey d’Aurevilly) and their further development by the representatives of OPOIAZ and the Russian Acmeism.

Keywords: Baudelaire, Gustave Flaubert, Barbey d’Aurevilly, literature as a “thing,” “architectonics,” “Secret architecture of The Flowers of Evil,” “sensual mysticism,” OPOIAZ, Russian Acmeism.

Dmitry Tokarev

“Their Baudelaire”: Baudelaire’s Reception by Russian Immigrants of the First Wave. Berberova, Adamovich, Poplavsky

Summary: The article focuses on two major tendencies of Baudelaire’s reception in Russian immigration circles of the 1920 – 1930s. The first one traditionally interprets the French poet as a decadent (cf. Nina Berberova’s paper at the French-Russian studio in Paris) whereas the second one tries to avoid clichés and develops a new look on Baudelaire and French symbolism in general (Georgij Adamovich, Boris Poplavsky). For the latter, Baudelaire is interesting not by himself but mainly as a figure of literary comparison serving to debunk stereotypes about certain Russian poets or writers such as Nekrasov.

Keywords: Baudelaire, decadence, symbolism, Russian immigration, Berberova, Adamovich, Poplavsky, Nekrasov.

PART IV

BETWEEN FICTION AND SPECULATION

Andrea Schellino

Poe, Baudelaire, Dostoevsky: “Dangerous Liaisons” in the Light of the Decadence Theory of Late Nietzsche

Summary: The essay examines Nietzsche’s response to the work of Baudelaire as well as to that of Dostoevsky and Poe. The research focuses on Cosmopolis, the ideal city of a decadent artist, and on the concept of decadence in Nietzsche’s late drafts and works. Since Nietzsche imagined himself to be the very consciousness of European decadence, the latter concept corresponds to his idea of the “autumnal” city and “autumnal” man.

Keywords: Baudelaire, Dostoevsky, Nietzsche, decadence, nihilism, philosophy, literature, the image of the city.

Andrey Astvatsaturov

Baudelaire’s Paris in T.S. Eliot and Henry Miller

Summary: The paper discusses how Baudelaire’s “Parisian text” was incorporated within the work of two major American Modernists: T.S. Eliot and Henry Miller. Despite the many differences in their sensibility and aesthetics, Eliot and Miller employ Baudelairean imagery as they create their urban landscapes, sometimes following and developing the Baudelairean line, sometimes entering into polemics with the French author. Eliot carries out his dialogue with Baudelaire in early poems and in The Waste Land while Baudelairean images dominate Miller’s “Parisian novel” Tropic of Cancer.

Keywords: Baudelaire, Parisian text, Henry Miller, T.S. Eliot, Modernism, urban imagery.

Maria Nadyarnykh

“Sinister List”: Poe, Baudelaire, and Dostoevsky. In the World of Words and Innuendos of Borges

Summary: The essay focuses on potential ways and meanings of combining the texts and the fates of Poe, Baudelaire, and Dostoevsky in tales, essays, and interviews by Jorge Luis Borges. Borges brings these three names together in accordance with the Neoclassicist principle of classification and his concept of the writer’s fate against the context of modern obsession with literature.

Keywords: Poe, Baudelaire, Dostoevsky, Borges, writing and reading, literary invention, classification, obsession with literature.

Tatiana Boborykina

Focus on Infinity: Poe, Baudelaire, and Dostoevsky in the Artistic Perspective of Eisenstein

Summary: The essay analyzes interrelations between Poe, Baudelaire and Dostoevsky and gives an overview of Eisenstein’s works touching on these three writers. It describes in more detail Eisenstein’s little-known sketch “‘The Psychology of Composition’ by Edgar Poe” where the famous film director advances a paradoxical treatment of Poe’s artistic method.

Keywords: Poe, Baudelaire, Dostoevsky, Eisenstein, “The Philosophy of Composition.”

Fyodor Dvinyatin

Poe, Baudelaire, and Dostoevsky in the Works of Roman Jacobson

Summary: In his essays and notes on literary history and poetics, Roman Jacobson brings together the names of Poe and Baudelaire in relation to their statements about the role of structure, symmetry, and “mathematics” in the poetical text, and touches on the names of Baudelaire and Dostoevsky in the context of his reflection on the interrelation of Romanticism and Realism. Analysis of these references allows the treatment of a number of related topics, such as the sources of Jacobson’s ideas about Classicism (vs Romanticism) in Pushkin; metaphor and metonymy as two basic and polar tropes; the significance of references to Dostoevsky in the discussion of “exaggerations” in art; the relationship between interrelation of grammar and lexical analysis in Jacobson’s approach to the literary text; and interrelation of the Enlightenment and Romantic heritage in Jacobson’s structural poetics.

Key words: Poe, Baudelaire, Dostoevsky, Roman Jacobson, poetics, textual analysis, history of poetics, tropes, grammar of poetry, Classicism, Romanticism, Realism.

List of contributors

Elina Absalyamova specializes in nineteenth-century French literature and comparative studies. Serving as Associate Professor at Paris 13 University, her research focuses on the problems of genre typology (literary criticism, essay, novel, (auto)biography), the poetics and pragmatics of periodicals, and adaptations of literary works in art and the media. She has published, inter alia, articles on settings of Baudelaire and other French poets by Russian composers (Moscow SUP, 2011) and on comic versions of Poe’s works (7.KFRV Essen, 2011; The Edgar Allan Poe Review, vol. 15.1).

elina.absalyamova@univ-paris13.fr.

Alexey Astvatsaturov (1945 – 2015) was Professor at the University of Foreign Languages (St. Petersburg). He lectured on philosophy, cultural studies, the history of foreign literatures, German Romanticism, and Goethe, and wrote numerous essays on classical German literature in journals and collections, notably: “Goethe and the World of Play” in Goethe. Life. Traditions (St. Petersburg, 2002. Pp. 4 – 34), “Three Nietzsche’s Great Books” in Friedrich Nietzsche. Poems. Philosophical Fiction (St. Petersburg, 1993. Pp. 22 – 60), etc. He is the author of Poetry. Philosophy. Play (Gelikon Plus, 2010).

Andrey Astvatsaturov is a writer, literary historian, specialist in English and American literature. He is Interim Head of the Department of Interdisciplinary Studies in the Field of Languages and Literature at St. Petersburg State University. He is the author of three monographs: T.S. Eliot and His Poem The Waste Land (St. Petersburg SUP), The Phenomenology of Text: Play and Repression (NLO, 2007), and Henry Miller and the Parisian Trilogy (NLO, 2010). He wrote a collection of literary essays Salinger and Not Only (AST, 2015) as well as over 100 scholarly essays.

astvatsa@yandex.ru.

Tatiana Boborykina is Associate Professor of the Department of Interdisciplinary Studies in the Field of Languages and Literature at St. Petersburg State University. Her research interests include literature, theatre, cinematography, choreography, visual and plastic metaphors, and translation of literature into the languages of cinema and ballet.

t.boborykina@spbu.ru.

Fyodor Dvinyatin specializes in the history of Russian language, linguistic and structural poetics, Russian literature, and the history of linguistics. He works as Associate Professor at St. Petersburg State University, at the Department of Russian Language and at the Department of Interdisciplinary Studies in the Field of Languages and Literature. He has contributed over twenty articles to Russian Language. School Encyclopedia (St. Petersburg SUP, 2013; 2015). He is the author of over eighty essays in such journals as Russian Literature, NLO, and Slovene and in collections published by NLO, Nauka, Yaziki russkoi kulturi, Indrik, Elseveir and others.

feodvin@yahoo.com.

Tim Farrant is Reader in Nineteenth-Century French Literature at the University of Oxford and Fellow and Tutor in French at Pembroke College, Oxford. His publications include Balzac’s Shorter Fictions: Genesis and Genre (Oxford UP, 2002), an Introduction to Nineteenth-Century French Literature (Duckworth, 2007), and an Introduction to Three novels by Jules Verne (Everyman, 2013), as well as numerous articles on nineteenth-century French literature and culture. He is currently preparing a number of longer studies on nineteenth-century short fiction.

tim.farrant@pmb.ox.ac.uk.

Sergey Fokine is a historian of ideas, specialist in French literature and philosophy, philologist, and translator. He is Head of the Department of Romance Languages and Translation at Saint Petersburg State University of Economics and Professor at the Department of Interdisciplinary Studies in the Field of Literature and Languages, Faculty of Liberal Arts and Sciences, St. Petersburg State University. His five monographs include “Russian idea” in the Twentieth-Century French Literature (St. Petersburg SUP, 2003), Passages: Essay on Baudelaire (MACHINA, 2011), and Figures of Dostoevsky in the Twentieth-Century French Literature (RHGA Publishers, 2013).

serge.fokine@yandex.ru.

Marie-Christine Alix Garneau de l’Isle-Adam is a specialist in French literature, author of a number of works on Chateaubriand and comparative studies. She teaches French language and literature at the University of Hawaii at Manoa, USA. Among her recent publications are: “Chateaubriand: le génie d’une Vierge toute terrestre” in La Vierge Marie dans la littérature française: Entre foi et littérature (Éditions Jacques André, 2014), and a comparative study “À l’ombre de Rousseau et de Sand, à la lumière de Chateaubriand, avant Proust et Céline: l’enfance chez Alphonse Daudet. (Joies et Drames dans l’enfance de Daudet», Bulletin de l’Association des Amis d’Alphonse Daudet, Édition Le Petit Chose, 2014).

garneau@hawaii.edu.

Irina Golovacheva is a specialist in American and British Literature, in mathematical methods of literary research, in history and theory of the fantastic, in history of ideas, and a translator. She is Professor of the Department of English Philology and Translation Studies at the Philological Faculty of Saint Petersburg State University. She is the author of two books: Science and Literature: The Archeology of Science in Aldous Huxley’s Writing (St. Petersburg SUP, 2008) and Fantastika and the Fantastic (Petropolis, 2013; 2nd ed., 2014) as well as chapters on Aldous Huxley and Henry James published by LIT Verlag, International Semiotics Institute, and IWL RAS Press (Moscow). Among her publications on Henry James there is a preface and commentaries to The Turn of the Screw (Azbuka, 2005).

igolovacheva@gmail.com.

Maria Nadyarnykh is a literary historian specializing in South American literature and culture. She works as Senior Researcher at the A.M. Gorky Institute of World Literature of the Russian Academy of Sciences. She is a co-editor of a number of collections including Russian Literature in the Mirrors of World Culture (IWL RAS, 2015; with A.B. Kudelin and V.V. Polonsky). She published over 100 essays on literary theory; problems of tradition in contemporary culture; history and theory of South American literatures and the literatures of the Iberian Peninsula; Jorge Luis Borges; and reception of Russian literature abroad.

nadmasha@mail.ru.

Elvira Osipova is a literary historian, specializing in nineteenth-century U.S. literature and philosophy; translator. She is Professor Emerita of Saint Petersburg State University, Philological Faculty. Her five monographs include Ralph Emerson and American Romanticism (St. Petersburg SUP, 2001), Enigmas of Edgar Poe: Commentary and Research (St. Petersburg SUP, 2004), and The American Novel from Cooper to London (Nestor-Istorija Publishers, 2014). Her publications on Poe appeared in various scholarly collections and in The Edgar Allan Poe Review. She served as a member of The Edgar Allan Poe Review Editorial Board in 2008 – 2009.

elvira.osipova@mail.ru.

Olga Panova is a literary historian, specialist in American literary history. She is Professor of the Department of Foreign Literature, Philological Faculty, M.V. Lomonosov Moscow State University and Senior Researcher at the A.M. Gorky Institute of World Literature of the Russian Academy of Sciences. She is the author of The Worlds of Color: American Literature in the Quest for National Identity (Moscow SUP, 2014) and the editor of the scholarly book series Literature. 20th Century (2009 – present). She has published in different collections and journals including NLO, Voprosi Literaturi, and Moscow University Bulletin.

olgapanova65@rambler.ru.

Sandy Pecastaing is a specialist in comparative literature, history and theory of translation. In 2013, she defended a dissertation thesis entitled Poe et Baudelaire. Pour une hantologie du texte. Among her recent publications are the following essays: “De l’amour en traduction. Baudelaire et le ‘pauvre Eddie’” and “La traduction de Poe par Baudelaire ou la fidélité au mot comme liberté d’expression.”

sandy.pecastaing@wanadoo.fr.

Anne Pinot is a specialist in comparative studies and author of works on Berdyaev, Bernanos, and Dostoevsky. She teaches at the Institut catholique d’études supérieures in the Vendée. She is a co-editor of the collection Russie d’hier et d’aujourd’hui (with Christophe Réveillard, Editions S.P.M., 2016).

annepinot@wanadoo.fr.

Stephen Rachman teaches in the department of English at Michigan State University. He is co-author and co-editor of a number of monographs on American literature including The American Face of Edgar Allan Poe (Johns Hopkins UP, 1995). He is a past president of the Poe Studies Association, a member of the editorial board of The Edgar Allan Poe Review, and has written numerous articles on Poe, literature and medicine, cities, popular culture. He has published in such journals as American Literary History (ALH), Literature and Medicine, and Symbolism. He is completing a monograph The Jingle Man: Edgar Allan Poe and the Problems of Culture.

rachman@msu.edu.

Sergey Sapozhkov is a literary historian and specialist in Russian poetry of the 1880s and 1890s. He is Professor at the Department of Russian Literature at Moscow State Pedagogical University. He is the author of Russian Poets of the “Troubled Times” in the Mirror of Criticism in the 1880 – 1890s (MSPU Press, 1996), editor and author of commentary to the two academic editions: Nikolay Minsky. Verses and Poems (St. Petersburg, 2005) and Konstantin Fofanov. Verses and Poems (St. Petersburg, 2010). He has written numerous essays on the understudied subject of transitivity in the fin de siècle Russian literature and has published in such journals as NLO, Izvestia RАN/RAS Bulletin, Voprosi literaturi / Literary Issues, and Russkaya literature / Russian Literature.

servensap@yandex.ru.

Andrea Schellino is a philosopher, literary historian, and a specialist in the nineteenth-century French literature; he is currently preparing to defend a dissertation on the subject of Baudelaire and Nietzsche at the Sorbonne. He is the author of monographs on Rimbaud: Paradis de tristesse. L’equivoco cattolico e la religione di Rimbaud (Stampatori, 2010) and Baudelaire et Paul de Molènes (Editions Kimé, 2014). He published the annotated bibliography of Paris Spleen and numerous essay on Chateaubriand, Wagner, Proust, and Сhar. He is currently working on a new annotated edition of Paris Spleen.

andrea.schellino@yahoo.it.

Tatiana Sokolova is a specialist in French literature and comparative studies. She is Professor at the Department of the History of Foreign Literatures at Saint Petersburg State University and author of five monographs including From Romanticism to Symbolism. Essays on the History of French Poetry (St. Petersburg SUP, 2005) and The Facets of Creative Life: Essays on Charles Baudelaire (Petropolis, 2015) as well as about 120 essays in collections and journals, including: Studi Francesi, Essais sur le discours de l’Europe éclatée, Le Porche, and Bulletin de l’Association des amis d’Alfred de Vigny.

tavissvs@mail.ru.

Virginie Tellier is an attaché for French at the French Embassy in Moscow; she is a specialist in comparative literature, comparative stylistics and linguistics, literary translation. In 2012, she defended a doctoral thesis entitled Le discours du fou dans le récit romantique européen: Allemagne, France, Russie. Her current research is on the history of comparative studies in Russia.

virginie.tellier@ifrussie.ru.

Dmitry Tokarev is a literary historian specializing in French-Russian cultural contacts. He is Leading Research Fellow at the Institute of Russian Literature (Pushkin House) of the Russian Academy of Sciences and Professor at the National Research Institute Higher School of Economics in St. Petersburg. He authored two monographs Worstward Ho: Absurd as Text Category in D. Harms and S. Beckett (NLO, 2002) and “Between India and Hegel”: Boris Poplavsky’s Literary Work in Comparative Perspective (NLO, 2011). He is the editor of “The Inexpressible Expressible”: Ekphrasis and the Problems of Representation of the Visual in the Literary Text (NLO, 2013).

tokarevd@mail.ru.

Alexandra Urakova is a literary historian specializing in Poe’s work and nineteenth-century American Literature. She works as Senior Researcher at the A.M. Gorky Institute of World Literature of the Russian Academy of Sciences. She is the author of The Poetics of the Body in the Short Fiction of Edgar Allan Poe (IWL RAS, 2009) and the editor of Deciphering Poe: Subtexts, Contexts, Subversive Meanings (Lehigh UP / Rowan and Littlefield, 2013). She has published in NLO, New England Quarterly (NEQ), Nineteenth-Century Literature, The Edgar Allan Poe Review, and various collections. She is a member of the Editorial Boards of The Edgar Allan Poe Review (since 2012) and of Poe Studies (2010 – 2014).

alexandraurakova@yandex.ru.

Jean-Christophe Valtat is a French writer, critic, researcher and works as Professor at the Paul Valéry University, Montpellier, France. He is the author of books on contemporary European fiction (Proust, James, the myths of avant-garde). His two monographs are on the poetics of contemporary European fiction: Premières Leçons sur L’Éducation sentimentale, un roman d’apprentissage (PUF, collection Major Bac, 1996) and Culture et figures de la relativité (Champion, 2004). He co-edited the following collections: Les Mythes des Avant-gardes (with Véronique Léonard, PUBP, 2003) and Modernités du suranné (with Valéry Hugotte, PUPB, 2006).

jcvaltat@noos.fr.

Alexey Volsky specializes in hermeneutics, German literature and philosophy, philologist, and translator. He works as Associate Professor at the Department of Foreign Literature, A.I. Herzen Russian State Pedagogical University (St. Petersburg). He is the author of the monograph From Poetical Philosophy to Philosophical Poetry: A Study in Hermeneutic Interpretation (Norma, 2008). He translated Schleiermacher’s Hermeneutics (European house, 2004) and Novalis’s Fragments (Vladimir Dal, 2014). Among his research interests are German poetry, problems of poetic language, Hölderlin, Novalis, Paul Celan, the relationship between poetry and philosophy, and German Romanticism.

volskij@mail.ru.

Olga Voltchek is a literary historian, teaches French and French civilization studies at the Faculty of Arts and Sciences of St. Petersburg State University. She is the author of works on Pierre Drieu la Rochelle, Russian and French literary connections, and the theory and history of translation. She translated the following authors from French: B. Vian, A. Robbe-Grillet, A. de Montherlant, J. – P. Sartre, P. Drieu la Rochelle, M. Leiris, C. Peignot, G. Deleuze, L. Boltanski, M. Surya, and A. Badiou.

ovoltchek@hotmail.fr.

Valery Zusman is a specialist in the literatures of German-speaking countries, comparative studies, and the theory of intercultural communication. He works as Director of the Nizhny Novgorod Branch of the National Research Institute Higher School of Economics. He is the author and co-author of five monographs that include Literature and Methods of its Study: A Systematic-Synergetic Approach (with V.G. Zinchenko and Z.I. Kirnoze; Flinta-Nauka, 2011), Intercultural Communication: From Systematic Approach to Synergetic Paradigm (with V.G. Zinchenko and Z.I. Kirnoze; Flinta-Nauka, 2007), and Dialogue and Concept in Literature (Dekom, 2001).

susmann1@yandex.ru.

Сноски

1

Poe E.A. Memorandum [Autobiographical Note].

2

Достоевский Ф.М. [Предисловие к публикации «Три рассказа Эдгара Поэ»]. Т. 11. С. 159 – 160.

3

Американские послы и посланники в России // Сайт посольства США в России. http://russian.moscow.usembassy.gov.

4

Николюкин А.Н. Жизнь и творчество Эдгара Аллана По (1809 – 1848). С. 693.

5

Ср. замечание о ногах мсье Вальдемара, похожих на «ноги Джона Рэндолфа», а также комментарий Т.О. Маббота. Согласно Мабботу, По вполне мог видеть Рэндолфа, который часто бывал в Ричмонде (The Collected Works of Edgar Allan Poe. Vol. III. P. 1243).

6

Цит. по: Walter G. Enquête sur Edgar Allan Poe, poète américain. Р. 552.

7

Американские послы и посланники в России.

8

Разумеется, обсуждая эту темную историю, нельзя обойти молчанием существование других версий интереса По к Петербургу и России. Самая известная заключается в предположении, что По мог быть вдохновлен рассказами своего брата Уильяма, который действительно бывал в России. (См.: Poe E.A. Complete Poems. Р. 515.)

Вместе с тем есть основания полагать, что на воображение По повлиял тот факт, что Миддлтон был родом из Южной Каролины, того самого штата, где По отбывал службу. Другая возможная версия связана с байронизмом По: байроновский Дон Жуан из Греции через Турцию попадает в Россию. А своего двойника Уильяма Уилсона По, как известно, отправляет в Москву. См. об этом: Urakova A. «Demon of space»: Poe in St. Petersburg // Poe and Place / Ed. Ph.E. Phillips. New York: Palgrave Macmillan, готовится к печати.

9

В трактовке деталей биографии По мы следуем в основном каноническому труду А.Г. Куинна: Quinn A.H. Edgar Allan Poe: A Critical Biography.

10

Аллан написал Розали, сестре По, что «в поисках своего пути Эдгар ушел в море» (Акройд П. Эдгар По. Сгоревшая жизнь. С. 33).

11

Bonaparte M. Edgar Poe. Sa vie – son œuvre. Etude analytique.

12

При этом, безусловно, следует учитывать, что представление о По как о неамериканском или даже антиамериканском писателе в Америке ошибочно, будучи не литературным фактом, а частью европейского культурного мифа о По. В последние несколько десятилетий в американском литературоведении усилилась тенденция выявлять собственно американские контексты и смыслы творчества По, которые долгие годы не учитывались ни американскими, ни тем более европейскими специалистами. См., например, три таких основополагающих для этой темы сборника статей, как «The American Face of Edgar Allan Poe», «Romancing the Shadow: Poe and Race» и «Poe and the Remapping of Antebellum Print Culture».

13

В этом плане Бодлер как нельзя более близко с сходится с По: «N’importe où! n’importe où! pourvu que ce soit hors de ce monde!» – написанное на английском языке заглавие одной из самых характерных поэм в прозе («Anywhere out of the world!») подчеркивает коренную чужестранность национального гения.

14

См. об этом: Richard C. Edgar A. Poe, journaliste et critique. P. 910.

15

Daniel J.M. [Obituary of Edgar A. Poe].

16

Griswold R.W. Memoir of the Author.

17

Разумеется, кроме хулителей у По в Америке были защитники, отстаивающие его репутацию после смерти и оспаривающие клевету Гризуолда. Среди них можно назвать как близких ему людей (Мария Клемм, Фрэнсис Сарджент Осгуд, Сара Хелен Уитман), так и знающих его лично литераторов, как, например, Натаниэль Паркер Уиллис или Джордж Р. Грэм. Последний, редактор знаменитого «Грэмз мэгэзин», в 1854 г. напечатал благожелательную статью, где попытался оправдать алкоголизм По его бедностью и гениальностью. Об этом (p. 8) и о репутации По в Америке в целом см. в: Peeples S. The Afterlife of Edgar Allan Poe.

18

Обстоятельный анализ хождений «петербургской легенды» По в русских литературных кругах представлен в работе А.В. Лаврова «Эдгар По в Петербурге: Контуры легенды». См.: Лавров А.В. Символисты и другие: Статьи. Разыскания. Публикации. Ср. также: Гроссман Дж. Д. Эдгар Аллан По в России: Легенда и литературное влияние.

19

Самые решительные шаги в разоблачении наиболее явных faux pas Бодлера в его трактовках жизни и творчества По представлены в работах выдающегося американского бодлероведа У.Т. Бэнди: Bandy W.T. Baudelaire et Poe: une vue retrospective; Idem. Baudelaire et Poe: vers une nouvelle mise au point.

20

Baudelaire Ch. Edgar Poe, sa vie et ses ouvrages. P. 1007.

21

Полномасштабное сличение текста этого этюда Бодлера с американскими литературными документами, которые были в его распоряжении к моменту написания эссе, произведено в уже цитировавшейся монографии выдающегося французского американиста К. Ришара: Richard C. Edgar A. Poe, journaliste et critique. Р. 869 – 931.

22

Уракова А.П. «Повесть о приключениях Эдгара Аллана По».

23

Ср.: Justin H. Avec Poe jusqu’au bout de la prose. Р. 19. Ср. также: Richard C. Edgar A. Poe, journaliste et critique. Р. 869 – 873.

24

Об этом см.: McGann J. The Poet Edgar Allan Poe: Alien Angel.

25

Baudelaire Ch. Edgar Poe, sa vie, et ses ouvrages. Р. 1023.

26

Edgar Allan Poe: The Critical Heritage. P. 194.

27

См., например: Walter G. Enquête sur Edgar Allan Poe, poète américain.

28

Benjamin W. Charles Baudelaire. Un poète lyrique à l’apogée du capitalisme.

29

См. об этом: La civilisation du journal. Une histoire de la presse française au XIXe siècle.

30

Kalifa D. Les bas-fonds. Histoire d’un imaginaire.

31

В этом пункте мы следуем отдельным положениям курса Антуана Компаньона «Литературные старьевщики: Бодлер и другие», читавшегося в Коллеж де Франс в январе – мае 2016 г. Ср. также: Delattre S. Les douzes heures noires. La nuit à Paris au XIX siècle. P. 218 – 237.

32

В поисках текстов По и литературы об авторе Бодлеру выпала нежданная удача повстречаться с американским парижанином В.В. Манном, предоставившим в его распоряжение полную подборку журнала «Southern Literary Messenger», по которой парижский поэт познакомился с отдельными текстами По (печатавшимися в 1834 – 1837 гг. на страницах этого издания), а также некрологами и рецензиями, написанными Д. Дэниэлом и Д.Р. Томпсоном. См. об этом: Bandy W.T. Baudelaire et Poe: une vue retrospective. P. 186 – 187.

33

Ср.: Garrait-Bourrier A. Poe / Baudelaire: de la traduction au portrait littéraire.

34

Lombardo P. Edgar Poe et modernité: Breton, Barthes, Derrida, Blanchot.

35

Poe E.A. The Black Cat // The Complete Works of Edgar Allan Poe. Vol. 3. P. 852.

36

Фуко М. Ненормальные.

37

См., например: Richard C. Le Démon de la perversité.

38

Более обстоятельную аргументацию такого прочтения см.: Justin H. Avec Poe jusqu’au bout de la prose. Р. 291 – 324.

39

Baudelaire Ch. Œuvres complètes. T. I. Р. 70.

40

См.: The Complete Works of Edgar Allan Poe. Vol. 2. P. 1217.

41

Об этом на рус. языке см.: Уракова А. Классик или герой? 100-летний юбилей По и его последствия. С. 195 – 205.

42

Lawrence D.H. Studies in Classic American Literature. P. 66 – 81.

43

См. прим. 8 на с. 119 в наст. изд.

44

См. комментарии М.А. Турьян к этой публикации, где представлены также сведения о первых переводах По в России: Достоевский Ф.М. Собрание сочинений. Т. 11. С. 479 – 480.

45

Фокин С.Л. Пассажи: Этюды о Бодлере. С. 59 – 78, 168 – 221.

46

Штахель К. Новейшая поэзия во Франции, в Италии и в Англии. С. 1 – 21.

47

Там же. С. 16.

48

Ср: Huet-Brichard M. – C. Sainte-Beuve à la lumière de Baudelaire: «la pointe extrême du Kamtchatka romantique».

49

Бодлер Ш. Цветы Зла. С. 95.

50

Baudelaire Ch. Œuvres complètes. T. I. Р. 60.

51

Подробнее см.: Фокин С.Л.Меланхолия национального гения, или О литературном национализме По, Бодлера, Достоевского. С. 376 – 379. Цитируемая работа была написана для конференции «По, Бодлер, Достоевский», но в силу институциональных и издательских требований была включена в другую книгу. Вот почему мы воспроизводим здесь некоторые ее положения.

52

Единственное, но многозначительное изменение, которое появляется в статье «Гений» в «Словаре Французской Академии» 1835 г. по сравнению с изданием 1798 г., заключается в добавлении следующей дефиниции: «Le génie d’une nation, d’un peuple. Le caractère, la manière de voir, de penser qui lui est propre» («Гений нации, народа. Свойственные ему характер, манера видеть и мыслить»).

53

Poe E.A. Marginalia (194). http://www.eapoe.org/works/misc/mar0148.htm.

54

Ibid.

55

Здесь перевод выполнен с учетом французского перевода Бодлера; собственно, речь идет о переводе перевода для научных целей. Ср. канонический русский перевод В.В. Рогова: «А там уж взыграл на полную и безвозвратную мою погибель бес противоречия. Философия совершенно игнорирует это явление. Я же скорее усомнюсь, есть ли у меня душа, чем в том, что потребность перечить заложена в нашем сердце от природы – одна из тех первозданных и самых неотъемлемых наших особенностей, в которых начало начал всего поведения человеческого. Кто же не ловил себя сотни раз на подлости или глупости, на которые нас подбило только сознание, что так поступать не положено. Разве не тянет нас то и дело, рассудку вопреки, глумиться над законом, единственно потому, что мы сознаем его непреложность?» (По Э.А. Черный кот. С. 453 – 454). См. также оригинал: «And then came, as if to my final and irrevocable overthrow, the spirit of PERVERSENESS. Of this spirit philosophy takes no account. Yet I am not more sure that my soul lives, than I am that perverseness is one of the primitive impulses of the human heart – one of the indivisible primary faculties, or sentiments, which give direction to the character of Man. Who has not, a hundred times, found himself committing a vile or a silly action, for no other reason than because he knows he should not? Have we not a perpetual inclination, in the teeth of our best judgment, to violate that which is Law, merely because we understand it to be such?» (Poe E.A. The Black Cat. P. 852). – Прим. перев.

56

«Благое вижу, хвалю, но к дурному влекусь» (Овидий. Метаморфозы / Пер. С.В. Шервинского. VII. 20 – 21).

57

Pascal B. Pensées. P. 83 (fr. 111). Ср.: «Мало того: тогда, говорите вы, сама наука научит человека (хоть это уж и роскошь, по-моему), что ни воли, ни каприза на самом-то деле у него и нет, да и никогда не бывало, а что он сам не более, как нечто вроде фортепьянной клавиши или органного штифтика…» (Достоевский Ф.М. Записки из подполья. Т. 4. С. 486).

58

Гофман Э.Т.А. Пустой дом / Пер. В. Лангера С. 163. Ср. оригинал: «Aber gewiß ist es, daß das anscheinend Wunderliche aus dem Wunderbaren sproßt, und daß wir nur oft den wunderbaren Stamm nicht sehen, aus dem die wunderlichen Zweige mit Blättern und Blüten hervorsprossen. In dem Abenteuer, das ich euch mitteilen will, mischt sich beides, das Wunderliche und Wunderbare, auf, wie mich dünkt, recht schauerliche Weise».

59

Гофман Э.Т.А. Пустой дом. С. 164.

60

По Э.А. Бес противоречия / Пер. В.В. Рогова. С. 617.

61

Baudelaire Ch. Le mauvais vitrier. P. 285.

62

Достоевский Ф.М. Записки из подполья. Т. 4. С. 469.

63

Подробнее об этом: Brogniez L., Eidenbenz E. Les mots de l’hysterie // Pulsions: Art et deraison. Waterloo, 2012.

64

Baudelaire Ch. Le mauvais vitrier. P. 286.

65

Достоевский Ф.М. Братья Карамазовы. Т. 10. С. 140. Ср. работу Э.Ф. Осиповой в наст. изд. (с. 165 – 175).

66

Достоевский Ф. М. Записки из подполья. Т. 4. С. 474.

67

Там же. С. 471.

68

Gibian G. C.G. Carus’ Psyche and Dostoevsky. Р. 371 – 382.

69

Достоевский Ф.М. Записки из подполья. Т. 4. С. 469.

70

Там же.

71

Там же. С. 476.

72

Thélot J. Baudelaire: Violence et Poésie. Paris, 1993; Oehler D. Le Spleen contre l’oubli. Juin 1848. Baudelaire, Flaubert, Heine, Herzen. Paris, 1996.

73

По Э.А. Бес противоречия. С. 618 – 619. Перевод текста Бодлера. См. ниже оригинал По и перевод В.В. Рогова. Ср.:

And because our reason violently deters us from the brink, therefore, do we the most impetuously approach it. There is no passion in nature so demoniacally impatient, as that of him, who shuddering upon the edge of a precipice, thus meditates a plunge.

И так как наш рассудок яростно уводит нас от края пропасти – потому-то мы с такой настойчивостью к нему приближаемся. Нет в природе страсти, исполненной столь демонического нетерпения, нежели страсть того, кто, стоя на краю пропасти, представляет себе прыжок.

74

По Э.А. Черный кот. С. 454. Перевод изменен.

75

Lyotard J. – F. La préscription: Lectures d’enfance. P. 48.

76

Достоевский Ф.М. Записки из подполья. Т. 4. С. 477.

77

Baudelaire Ch. Le mauvais vitrier. P. 286.

78

Oehler D. Le Spleen contre l’oubli. Р. 319.

79

Baudelaire Ch. Mon cœur mis à nu. P. 679.

80

Idem. Le mauvais vitrier. P. 287.

81

Ср. примечания Е.И. Кийко к тексту «Записок из подполья»: Достоевский Ф.М. Записки из подполья. Т. 4. С. 770.

82

Достоевский Ф.М. Записки из подполья. Т. 4. С. 480 – 481.

83

По Э.А. Бес противоречия. С. 617 – 618.

84

Thélot J. Baudelaire: Violence et Poésie; Labarthe P. Baudelaire. Petits poèmes en prose.

85

Swain V.E. Grotesque Figures: Baudelaire, Rousseau, and the Aesthetics of Modernity.

86

Достоевский Ф.М. Записки из подполья. Т. 4. С. 550.

87

Лурье С.Я. Демокрит. С. 554.

88

Речь идет о так называемом университетском каноне, единственном «критическом каноне», который согласно определению Ж. – Ж. Лесеркля позволяет выделить великие литературные тексты, то есть тексты, отражающие действительность, которая их породила, прошедшие проверку временем и являющиеся единичными произведениями, написанные высокохудожественным языком и открытые для новых интерпретаций и реконтекстуализации. См.: Lecercle J. – J. Leçon du canon // Revue française d’études américaines. 2006. № 110. P. 15.

89

По Э.А. Человек толпы / По Э.А. Полное собрание рассказов / Пер. с англ. В.В. Рогова. М., 1970. С. 278. Далее тексты По цитируются по этому изданию с указанием страницы и фамилии переводчика.

90

Там же.

91

Baudelaire Ch. Œuvres complètes II. P. 695.

92

Sainte-Beuve Ch. De la littérature industrielle. P. 676.

93

Benjamin W. Paris, capitale du XIX siècle. Le livre des Passages.

94

Апокрифическая формула, приписываемая Ф. Гизо (будто бы произнесенная в палате депутатов 1 марта 1843 г.).

95

Sainte-Beuve Сh. De la littérature industrielle. P. 676.

96

Достоевский Ф.М. ПСС: В 30 т. Т. 18. С. 5 – 10. Далее ссылки на тексты Достоевского приводятся по этому изданию с указанием тома и страницы.

97

См.: Эпиграмма и сатира. Из истории литературной борьбы XIX века. С. 454.

98

А. Карр был единственным редактором журнала «Осы» («Les Guêpes»), который выходил с 1839 по 1849 г. и был признан современниками шедевром фельетонного жанра, высмеивающего все пороки мира политики, наживы и медиа. См.: Glinder A. Alphonse Karr (1808 – 1890). P. 1165 – 1168.

99

Мочульский К. Достоевский. Жизнь и творчество. С. 38.

100

Достоевский Ф.М. Т. 18. С. 7.

101

Там же. С. 6 – 7.

102

Достоевский Ф.М. [Предисловие к публикации] «Три рассказа Эдгара По». Т. 19. С. 89.

103

По Э.А. С. 158. Перевод З.Е. Александровой.

104

Там же.

105

Там же. С. 159 – 160.

106

Подробно о широком распространении этого жанра во Франции см.: Preiss N. Les Physiologies en France au XIX siècle; Stiénon V. La littérature des Physiologies. Sociopoétique d’un genre panoramique (1830 – 1845). В отечественном литературоведении о распространении этого жанра во Франции и его влиянии на русский физиологический очерк см.: Цейтлин А.Г. Становление реализма в русской литературе; Якимович Т. Французский реалистический очерк 1830 – 1848 гг.

107

Les Français peints par eux-mêmes. Encyclopédie morale de dix-neuvième siècle. Paris, 1840 – 1842. См. также современное переиздание с предисловием, послесловием и краткой характеристикой всех авторов: Les Français peints par eux-mêmes. Encyclopédie morale de dix-neuvième siècle publié par Léon Curmer.

108

Flaneur / Français peints par eux-mêmes. 1841. T. 3. P. 65 – 72.

109

См. об этом: Stiénon V. Le canon littéraire au crible des physiologies. P. 135.

110

Huart L. Physiologie du flâneur.

111

Paris ou le Livre des Cent-et-un.

112

Le Flaneur à Paris, par un flaneur / Paris ou le Livre des Cent-et-un. T. 6. P. 95 – 110.

113

Следует отметить, что во французской прессе XIX века фланер был синонимом рассказчика, хроникера, литератора, поэта, от его имени публиковались многочисленные тексты; традиция эта была продолжена и в ХХ веке.

114

Bazin A. L’Époque sans nom, esquisses de Paris. 1830 – 1833. P. 295 – 323.

115

Saint-Beuve Ch. Causeries du lundi. P. 464 – 485.

116

Scènes de la vie privée et publique des animaux. Etudes des mœurs contemporaines.

117

Bazin A. L’Époque sans nom, esquisses de Paris. 1830 – 1833. Vol. II. P. 296.

118

Bazin A. L’Époque sans nom, esquisses de Paris. 1830 – 1833. Vol. II. P. 323.

119

Baudelaire Ch. Œuvres complètes II. P. 693.

120

Huart L. Physiologie du flâneur. P. 7.

121

Ibid. P. 8 – 9.

122

Ibid. P. 9.

123

Ibid. P. 53.

124

Ibid. P. 55.

125

Baudelaire Ch. Œuvres complètes II. P. 691.

126

Письмо к М.М. Достоевскому от 8 октября 1845 г.: Достоевский Ф.М. Т. 28. Кн. 1. С. 113.

127

Е.И. Кийко в примечаниях к «Зубоскалу» полагает, что именно эта фраза – «Правда прежде всего» – и послужила причиной запрещения издания.

128

Достоевский Ф.М. Т. 18. С. 8.

129

Forgue E. – D. Études sur le roman anglais et américain. Les contes d’Edgar Poe. Р. 341 – 366.

130

См. об этом: The Collected Works of Edgar Allan Poe. Vol. II. Р. 505.

131

По Э.А. Перевод В.В. Рогова. С. 278.

132

Достоевский Ф.М. Т. 1. С. 264.

133

Там же. С. 266 – 267.

134

Достоевский Ф.М. Т. 18. С. 11.

135

Он же. Т. 2. С. 104.

136

Там же. С. 105.

137

Достоевский Ф.М. Т. 18. С. 10.

138

Compagnon А. Les Antimodernes. De Joseph de Maistre à Roland Barthes.

139

О влиянии Бальзака на Достоевского см., в частности: Гроссман Л.П. Поэтика Достоевского; Biron V. Balzac et Dostoïevsky. P. 99 – 120; Торранс Ф. «Евгения Гранде» Бальзака в переводе Достоевского: Взгляд западных исследователей. C. 462 – 474. О влиянии Бальзака на Бодлера см.: Prévost J. Baudelaire. Essai sur l’inspiration poétique. P. 38 – 48; Robb G. Baudelaire lecteur de Balzac.

140

«А теперь – кто победит: я или ты!»

141

Достоевский Ф.М. Т. 28. Кн. 1. С. 86.

142

Там же. С. 100.

143

Там же.

144

Baudelaire Ch. Correspondance I. P. 145.

145

См.: Prevost J. Baudelaire. Essai sur l’inspiration poétique. P. 38.

146

Baudelaire Ch. Œuvres complètes I. P. 553.

147

Ibid.

148

Ibid. P. 554.

149

См.: Ferrant A. Baudelaire juge de Baudelaire. P. 447 – 457.

150

Ibid. P. 449.

151

Baudelaire et Asselineau. P. 67.

152

Baudelaire Ch. Œuvres complètes I. P. 553.

153

Ferrant A. Baudelaire juge de Baudelaire. P. 452.

154

Критическая литература о связях По и Бодлера практически неисчерпаема. Приведем здесь лишь наиболее интересные, с нашей точки зрения, исследования и издания: Lemonnier L. Edgar Poe et la critique française de 1845 à 1875; Lemonnier L. Les traducteurs d’Edgar Poe en France de 1845 à 1875: Charles Baudelaire; Lowler J. Edgar Poe et les poètes français; Barbey d’Aurevilly, Baudelaire Ch. Sur Edgar Poe; Brix M. Baudelaire, «disciple» d’Edgar Poe? Р. 55 – 69; Gallix F. Les traducteurs des histoires d’Edgar Allan Poe // Loxias. 2010. № 28. Poe et la traduction; Garrait-Bourrier A. Poe / Baudelaire: de la traduction au portrait littéraire? // Loxias. Op. cit.; Farrant T. Baudelaire’s Poe: An Influential (Mis)reading? Loxias. Op. cit.; Rachman S. Lost in Translation: Poe, Baudelaire and «The Purloined Letter» // Loxias. Op. cit. Сводная библиография по теме представлена в комментированном издании Полного собрания сочинений По во французских переводах, подготовленном К. Ришаром: Poe E.A. Contes, essais, poèmes.

155

См. об этом: Lemonnier L. Les traducteurs d’Edgar Poe en France de 1845 à 1875: Charles Baudelaire.

156

Baudelaire Ch. Œuvres ccomplètes. I. P. 577.

157

По Э.А. С. 281 – 282.

158

По употребляет вариативное, адаптированное написание этого слова.

159

Старьевщик, знаменательная фигура современности, – это собиратель индустриальных отходов, подлежащих переработке, который работал преимущественно по ночам. Среди парижских старьевщиков были и разорившиеся аристократы, и бывшие каторжники. Метафорическую фигуру старьевщика часто сближают с фигурой фланера (фланера-пролетария) и литератора. См. об этом: Delattre S. Les Douze heures noires. La nuit à Paris au XIXe siècle. P. 218 – 246; Rieger D. «Ce qu’on voit dans les rues de Paris»: marginalités sociales et regards bourgeois. Р. 19 – 29. Следует также отметить интерес к этой фигуре XIX века, которой А. Компаньон посвятил свой курс «Литературные старьевщики. Бодлер и другие» в Коллеж де Франс (январь – май 2016).

160

О метафоре города как лабиринта, который задает поэту-фланеру определенный метод прочтения городского пространства в движении и порождает новый способ письма, см.: Loubier P. Le poète au labyrinthe. Ville, errance, écriture.

161

Достоевский Ф.М. Т. 2. С. 103.

162

Там же. С. 106.

163

См. перевод Достоевского «Евгении Гранде» Бальзака: Достоевский Ф.М. Полное собрание сочинений и писем. Т. 1. С. 349.

164

Подробную трактовку этой поэмы в связи с литературной полемикой Бодлера с Гюго см.: Корний Ж. – Л. Пассаж-Бодлер. С. 51.

165

Об этом, а также о других несуразицах см., в частности, сокращенный перевод статьи Бертона Поллина «Рассказ По “Убийства на улице Морг”: хитросплетения распутаны» в: Осипова Э.Ф. Загадки Эдгара По. Исследования и комментарии. С. 156 – 164.

166

О ночной жизни Парижа см.: Delattre S. Les Douze heures noires. La nuit à Paris au XIXe siècle.

167

См. об этом: Lemer J. Paris au gaz. P. 72.

168

Ibid. P. 14.

169

Maistre J. de. Considérations sur la France.

170

Достоевский Ф.М. Т. 19. С. 88.

171

Он же. Т. 2. С. 102.

172

По Э.А. С. 373.

173

Там же. С. 285.

174

По Э.А. С. 288.

175

Достоевский Ф.М. Т. 2. С. 112.

176

По Э.А. С. 288.

177

Baudelaire Ch. OC I. P. 85.

178

Отзвуки «Поэтического принципа» раздаются в «Соответствиях», где выражение «Царица способностей», обозначающее способность воображения, явно восходит к По; известно также, что именно у По Бодлер позаимствовал формулу «Мое обнаженное сердце». См. об этом: Walter G. Edgar Alan Poe.

179

Достоевский Ф.М. [Предисловие к публикации] Три рассказа Эдгара Поэ. Т. 19. С. 88.

180

Несмотря на проникновенное восхищение, которое позволяет ему сразу определить, что отличает фантастическое По от фантастического Гофмана, русский писатель полагает, что Гофман неизмеримо выше По как поэт. «У Гофмана есть идеал, правда иногда не точно поставленный; но в этом идеале есть чистота, есть красота действительная, истинная, присущая человеку… В Поэ если и есть фантастичность, то какая-то материальная, если б только можно было так выразиться. Видно, что он вполне американец, даже в самых фантастических своих произведениях» (Там же. С. 89).

181

Влияние По на Бодлера не подлежит сомнению. См., например: Lemonnier L. Edgar Poe et les poètes français. Р. 40 – 41. И хотя французский поэт не устоял перед искушением «создать» По по своему образу и подобию, это обстоятельство не мешает тому, что мы называем «братством» поэтов, которое проявляется, в частности, во взглядах на мир, демократию, связь человека с бесконечностью (даже если они понимают это по-разному). Зато именно благодаря посредничеству (пусть и невольному) Бодлера проявляется «филиация» между По и Достоевским, «братство» между которыми подтверждается также целым рядом компаративистских работ.

182

См.: Pageaux D. – H. Perspectives liminaires. Р. 200.

183

Перевод М. Беккер. Ср. также «бредовые эффекты освещения» (И.М. Берштейн): По Э.А. Человек толпы. С. 281.

184

См., в частности: «Разговор Эйроса и Хармионы», «Беседа Моноса и Уны», «Месмерическое откровение» и др.

185

Хорошо известно различие, проводимое По между «воображением» (imagination), которое он ценил превыше всего, и «fancy», в котором он видел скорее что-то вроде «грезы», «наваждения», «фантазма».

186

Здесь и далее в переводе текстов По учитывается «французский текст» Бодлера: Poe E.A. Contes – Essais – Poèmes. P. 862. Ср. русский перевод: «Вечно познавая, мы вечно блаженны, но знать все – проклятие нечистого» (По Э.А. Сила слов. С. 613. Перевод В.В. Рогова).

187

Poe E.A. Contes. Р. 565; По Э.А. Беседа Моноса и Уны. С. 328.

188

Ibid. P. 566; Там же. С. 329.

189

Ibid. P. 565; Там же. С. 328.

190

Pichois C., Ziegler J. Charles Baudelaire. Р. 296 – 297.

191

Бодлер Ш. Об искусстве. С. 285. Перевод немного изменен.

192

Белинский В.Г. Письмо Н.В. Гоголю. С. 243 – 252.

193

Достоевский Ф.М. Письмо к В.А. Алексееву от 7 июня 1876 г. Т. 29 (2). С. 85.

194

Судебный процесс и обвинение автора «Цветов Зла» заставили Бодлера включить во второе издание книги раздел «Парижские картины». Место, отведенное этому поэтическому циклу в новой композиции сборника (сразу вслед за «Сплином и идеалом»), наглядно свидетельствует о важности городской темы для Бодлера.

195

Бодлер Ш. Старушки / Пер. В. Левика // Бодлер Ш. Цветы Зла. С. 150.

196

Он же. Семь стариков / Пер. В. Левика // Там же. С. 147.

197

Письмо Альфонсу Туссенелю от 21 января 1856 г. См.: Baudelaire Ch. Correspondance. Vol. 1. Р. 336 (курсив Бодлера). В высшей степени удивительно констатировать, что Бодлер называет воображение «научной способностью». Ясно, что под этим определением подписался бы и По, так как парижский поэт использует слово «научный» в самом широком смысле: оно обозначает знание истинное, знание квазивизионерское, которое встречается с бесконечностью в соответствиях и которое не может быть резервуаром отдельных научных знаний.

198

Бодлер Ш. Салон 1846 года // Бодлер Ш. Об искусстве. С. 52. Перевод изменен.

199

Baudelaire Ch. Mademoiselle Bistouri // Baudelaire Ch. Œuvres Complètes I. P. 355.

200

Напомним краткую формулу современности, используя слова Бодлера: «переходное, мимолетное, случайное является половиной искусства, тогда как другая его половина является вечным и неизменным» (Бодлер Ш. Об искусстве. С. 123).

201

Сами колебания поэта вокруг основных вариантов названия – «Малые поэмы в прозе» или «Сплин Парижа» – свидетельствуют о двойной перспективе текстов, составляющих книгу. «В первом варианте… делается упор на эстетике фрагмента, в которой формально отражается прерывистость городской жизни… Во втором весь замысел помещается под знак душевной боли, которая то ли поразила души горожан, то ли захватила само тело города, аллегорически представленного “столицей страдания”… и которая означает своего рода тяжесть “парижской души”, затронутой ностальгией по “иногде”» (Labarthe P. Baudelaire. Petis poèmes en prose. P. 17 – 18).

202

Poe E.A. L’Homme des foules // Poe E.A. Contes – Essais – Poèmes. P. 512.

203

Ibid. P. 505.

204

Метафизическое понятие «единство» – ключевое в «Эврике» и в определенной мере соотносящееся с такими эстетическими понятиями, как «гармония», «истина», «композиция», – имплицитно присутствует в «Поэтическом принципе», на что последовательно обращали внимание Бодлер, Малларме и Валери, чье внимание к американскому писателю предопределялось прежде всего идеей «единства», «порядка», «гармонии» частей и целого. См. об этом, например: Vaillant А. Conversations sous influence. Balzac, Baudelaire, Flaubert, Mallarmé.

205

Одним из американских переложений этой легенды можно счесть текст Уильяма Остина (1788 – 1841) «Питер Ругг, пропавший человек» (1824), с которым могли быть знакомы Готорн и Мелвилл.

206

Ср: Fink S. Who is Poe’s «The Man of the Crowd»?

207

См. подробнее комментарии к полному изданию текстов По на франц. языке: Poe E.A. Contes – Essais – Poèmes. Р. 1363.

208

Ibid.

209

Достоевский Ф.М. Петербургская летопись. Т. 18. С. 32 – 33.

210

Balthasar H. Urs von. Le Chrétien Bernanos. P. 97.

211

Достоевский Ф.М. Земля и дети. Т. 23. С. 96.

212

По Э.А. Беседа Моноса и Уны. С. 328.

213

Достоевский Ф.М. [Предисловие к публикации] Три рассказа Эдгара Поэ. С. 88.

214

Достоевский Ф.М. Письмо к Н.Н. Страхову от 26 февраля / 10 марта 1869 г. Письма 1865 – 1873. Т. 29 (1). С. 19.

215

Бодлер Ш. Об искусстве. С. 578 – 579. Перевод изменен.

216

Клод Пишуа замечает, что источник мысли Бодлера находится в следующем рассуждении персонажа По: «Нет красоты восхитительной… если верно говорить о всех формах и всех видах красоты, – без некоторой странности [strangeness] в пропорциях» (Baudelaire Ch. Œuvres Complètes II. P. 1369). Ср.: «“Нет утонченной красоты, – справедливо подмечает Бэкон, лорд Верулам, говоря обо всех формах и genera прекрасного, – без некой необычности в пропорциях”» (По Э. Лигейя // По Э. Полное собрание рассказов. С. 146).

217

Достоевский Ф.М. Братья Карамазовы. Т. 14. С. 100.

218

Автор благодарит Сергея Фокина и Александру Уракову за предоставленную возможность апробировать этот текст на конференции и А. Уракову – за помощь в подготовке статьи.

219

В первоначальном виде теория короткого рассказа По появилась в его рецензии на «Дважды рассказанные истории» Натаниэля Готорна в «Graham’s Magazine» за 1842 г. (№ 20. P. 298 – 300).

220

Cр., в частности, «Письмо и различие» (2000). Анализ «Похищенного письма» Жаком Деррида см. в: The Purloined Poe: Lacan, Derrida and Psychoanalytic Reading. P. 173 – 213.

221

Винсент Прайс (1911 – 1993) – американский актер и шоумен, известный исполнитель произведений По.

222

Modern Critical Views: Edgar Allan Poe. P. 9.

223

Поскольку в русском языке нет точного аналога современного значения английского слова «queer», мы будем каждый раз заменять его наиболее близкими по смыслу синонимами, отсылая к оригинальному слову в скобках; исключение составляют признанный термин «квир-теория» и сленговое слово «квир-дива». – Прим. перев.

224

Benshoff H.M. Vincent Price and Me: Imagining the Queer Male Diva. P. 146 – 149.

225

Квир-интерпретации По главным образом исследовали то, как гомосексуальное желание заявляет о себе в его рассказах при помощи готических конвенций, тем самым их переписывая. Л. Пёрсон выявляет гомоэротический подтекст рассказов с мотивами «гомофобного отторжения и насилия»: Person L.S. Queer Poe: The Tell-Tale Heart of His Fiction. P. 26 – 27. А. Уракова в схожем ключе интерпретирует «гомосоциальную интригу» «Похищенного письма», используя терминологию Ив Седжвик Кософски (Urakova A. «The Purloined Letter» in the Gift Book: Reading Poe in a Contemporary Context). Д. Гревен, которого вопросы гендера интересуют больше, чем гомосексуальное желание per se, фокусируется на «гомоэротических обертонах» в отношениях между мужскими персонажами «Повести о приключениях Артура Гордона Пима», особо отмечая, как уничижение и меланхолическая скорбь в романе По бросают вызов гендерным нормам XIX века (Greven D. «The Whole Numerous Race of the Melancholy among Men»: Mourning, Hypocrisy, and Same-Sex Desire in Poe’s Narrative of Arthur Gordon Pym). Э.Л. Маккаллум, интерпретируя преимущественно «Бочонок амонтильядо», обнаруживает гомоэротические аспекты мести в рассказе (McCallum E.L. The «queer limits» in the Modern Gothic). Ни одна из этих интерпретаций не рассматривает голос как культурный маркер гомоэротического (queer).

226

Например, «Философию творчества», где По пытается применить свою теорию единства эффекта на практике, рассказывая, «как сделан» «Ворон», многие читатели сочли мистификацией, в некотором смысле подменой одного вида ожидаемого эффекта другим.

227

Poe E.A. Essays and Reviews. P. 586.

228

King S. The Genius of «The Tell-Tale Heart». P. 189 – 190.

229

Lepore J. Humbug: Edgar Allan Poe and the Economy of Horror. P. 88.

230

Ibid.

231

См.: Ketterer D. The Rationale of Deception in Poe. Г.Р. Томпсон использует концепт «романтическая ирония», чтобы объяснить подобную критическую реакцию на рассказы По; он доказывает, что рассказы с мотивом социопатического ужаса неразрывно связаны с его мистификациями и сатирической прозой (Thompson G.R. Poe’s Fiction: Romantic Irony in the Gothic Tales. P. 10).

232

Еще одним, недавним примером похожей позиции может служить высказывание Джойс Кэрол Оутс, которая пишет о нутряной силе «обреченного / проклятого / в высшей степени экстатического голоса По» в «Сердце-обличителе»: он «пленил меня и глубоко отпечатался в моей памяти как один из “голосов” моего далекого детства, к которому я часто возвращаюсь, всегда с восхищением и с не меньшей степенью удивления и трепета» (см. главу «P.S.» в сборнике ее эссе «Дикие ночи!»: Oates J.C. Wild Nights! P. 7).

233

Leverenz D. Poe and Gentry Virginia. P. 218.

234

Цитату из Прайса можно найти в разных источниках в интернете. Она приводится у Беншоффа: Benshoff H.M. Vincent Price and Me: Imagining the Queer Male Diva. Р. 147.

235

Ibid. P. 148.

236

Neimeyer M. Poe and Popular Culture. P. 217.

237

Benshoff H.M. Vincent Price and Me: Imagining the Queer Male Diva. P. 148.

238

Аллюзия к знаменитой эпиграмме Дж. Р. Лоуэлла, первые строки которой звучат так: «There comes Poe, with the raven, like Barnaby Rudge, / Three-fifths of him genius and two-fifths sheer fudge» («А вот и По с вороном, как Барнеби Радж, / на три пятых он состоит из гениальности, на две пятых из сущего вранья»). См.: Lowell J.R. Fables for Critics (1848). Цит. по: Walker I.M. Edgar Allan Poe. The Critical Heritage. New York, 1997. P. 17. – Прим. перев.

239

Цитируется у Джоан Д. Гроссман в: Grossman J.D. Edgar Allan Poe in Russia: A Study in Legend and Literary Influence. P. 197. (Издание этой книги есть на рус. яз.: Гроссман Дж. Д. Эдгар По в России. Легенда и литературное влияние. СПб., 1998. – Прим. перев.) Обзор русских комментариев к заметке Достоевского о По показывает, что на нее часто ссылаются, но редко ее анализируют. Из русских исследований на эту тему см.: Николюкин А.Н. Взаимосвязи литератур России и США: Тургенев, Толстой, Достоевский и Америка. М., 1981.

240

Три эти рассказа были переведены Дмитрием Михайловским (1828 – 1905), чиновником и поэтом, переводчиком таких английских авторов, как Байрон, Лонгфелло и Шекспир, и таких французских авторов, как Бодлер и Сюлли-Прюдом. Традиционно считается, что он переводил По с французского, однако Эльвира Осипова высказала иное мнение: «…опыт Михайловского в переводе англоязычных писателей… позволяет нам считать, что он работал с английскими источниками текстов По, а не с их французскими переложениями, в соответствии с обычной практикой того времени» (Osipova E. The History of Poe’s Translations in Russia. P. 66). См. также главу Осиповой в наст. изд. (с. 165 – 175). Cергей Фокин доказывает верность данной гипотезы, сопоставляя русский и французский переводы рассказа с оригиналом, – см. его главу в наст. изд. (с. 267 – 301).

241

Frank J. Dostoevsky: The Stir of Liberation 1860 – 1865. P. 74.

242

Достоевский Ф.М. [Предисловие к публикации] «Три рассказа Эдгара Поэ». Т. 11. С. 161.

243

Adams H. Criticism, Politics, and History: The Matter of Yeats. P. 164.

244

О конкретных деталях, играющих основополагающую роль в поэзии и космологии По, а также в развитии его центральных эстетических категорий – гротеска и арабески, см.: Rachman S. From «Al Aaraaf» to the Universe of Stars: Poe, the Arabesque, and Cosmology // Edgar Allan Poe Review. 2014. № 15. P. 1 – 19.

245

Достоевский Ф.М. [Предисловие к публикации] «Три рассказа Эдгара Поэ». СС. Т. 11. С. 161.

246

Как заметил А.Н. Николюкин, стилистически он напоминает рассказы-признания По, то есть прежде всего опубликованные во «Времени» «Сердце-обличитель» и «Черный кот». См. об этом: Osipova E. The History of Poe’s Translations in Russia. P. 67.

247

Достоевский Ф.М. Преступление и наказание. СС. Т. 5. С. 53 – 54.

248

Достоевский Ф.М. Письмо к Ю.Ф. Абазе от 15 июня 1880 г. ПСС. Т. 30. С. 192; Scanlon J.P. Dostoevsky the Thinker. P. 133.

249

Catteau J. Fiodor Dostoïevski. P. 982.

250

См.: Dostoïevski F. Carnets du sous-sol. P. 116. «Замечу кстати: Гейне утверждает, что верные автобиографии почти невозможны, и человек сам о себе наверно налжет. По его мнению, Руссо, например, непременно налгал на себя в своей исповеди, и даже умышленно налгал, из тщеславия. Я уверен, что Гейне прав…» (Достоевский Ф.М. Записки из подполья. С. 480).

251

Для удобства изложения мы говорим о «рассказах По», но работать будем с французским переводом, то есть в некоторой степени с текстом Бодлера.

252

Tritter V. Le Statut du narrateur dans les littératures fantastiques française et anglo-saxonne d’E.A. Poe à R.B. Matheson.

253

Cohn D. La Transparence intérieure. Modes de représentation de la vie psychique dans le roman. (Éd. originale: Transparent Minds: Narrative Modes for Presenting Consciousness in Fiction. Princeton, 1978.)

254

Poe E. Le Chat noir. P. 58. Ср.: «Не жду и не требую доверия к чудовищной, но житейски обыденной повести, к изложению которой приступаю» (По Э. Черный кот. С. 452).

255

Ibid. Р. 71. Ср: «Позвольте мне называться Вильямом Вильсоном. Не стоит осквернять чистую страницу, лежащую передо мною, моим подлинным наименованием» (Там же. С. 200).

256

По Э. Сердце-обличитель. С. 421.

257

Cohn D. La Transparence intérieure. Р. 201.

258

Poe E. Démon de la perversité. P. 54. Ср.: «Я сказал все это, дабы в какой-то мере ответить на ваш вопрос – дабы объяснить вам, почему я здесь – дабы оставить вам нечто, имеющее хоть слабую видимость причины тому, что я закован в эти цепи и обитаю в камере смертников» (По Э. Бес противоречия. Перевод В.В. Рогова. С. 619).

259

Бахтин М. Проблемы поэтики Достоевского.

260

См. об этом: Troubetskoy W. L’ Ombre et la différence.

261

Достоевский Ф.М. Записки из подполья. С. 480; Dostoïevski F. Carnets du sous-sol. Р. 114.

262

Там же. С. 470; Ibid. Р. 76.

263

«А так вы с легкостью увидите, что я – одна из многих неисчислимых жертв Беса Противоречия» (По Э. Бес противоречия. С. 619; Poe E. Démon de la perversité. Р. 54).

264

По Э. Сердце-обличитель. С. 421; Poe E. Le Cœur révélateur. Р. 111.

265

Достоевский Ф.М. Записки из подполья. С. 452; Dostoïevski F. Carnets du sous-sol. Р. 6.

266

По Э. Черный кот. С. 452; Poe E. Le Chat noir. Р. 58.

267

См., например: Ducrot O. Logique, structure, énonciation.

268

По Э. Сердце-обличитель. С. 421.

269

По Э. Сердце-обличитель. С. 423; Poe E. Le Cœur révélateur. Р. 115.

270

См.: Todorov T. Introduction à la littérature fantastique.

271

По Э. Бес противоречия. С. 617 – 618; Poe E. Le Démon de la perversion. Р. 52.

272

Там же. С. 619 – 620; Ibid. Р. 56 – 57.

273

Там же. С. 458; Ibid. Р. 70.

274

Достоевский Ф.М. Записки из подполья. С. 510; Dostoïevski F. Carnets du sous-sol. Р. 231.

275

Там же. С. 481; Ibid. Р. 119.

276

По Э. Береника. С. 72; Poe E. Berenice. P. 131.

277

Büchner G. Lenz. Р. 33.

278

Büchner G. La Mort de Danton, Léonce et Léna, Woyzeck, Lenz. Р. 220.

279

См. об этом: Lysoe E. Les Voies du silence. E.A. Poe et la perspective du lecteur.

280

Приемная мать По была англиканкой, а его приемный отец, его настоящие родители и их английские предки, а также жена писателя – пресвитерианцами. Как известно, По ценил просвещенных иезуитов и эрудитов за то, что они пили, курили и никогда не говорили о религии.

281

Chateaubriand F. – R. de. Essai sur les révolutions / / Œuvres Complètes I–II. Р. 1144. В примечании к изданию «Опытов» 1797 г. Шатобриан, говоря о распущенности нравов британского духовенства, утверждает: это ведет к «усилению пресвитерианской секты» и может привести к «обрушению всего». Поэтому понятно, что По не мог быть слишком убежденным пресвитерианцем.

282

Бодлер Ш. Альбатрос. С. 18.

283

Nudité sacrée: Le nu dans l’art religieux de la Renaissance entre érotisme, dévotion, et censure. P. 10.

284

Fumaroli M. Paris – New York et retour. Voyage dans les arts et les images. P. 204.

285

Ср: «Если Франция, благодаря закону о фотографии, принятому по инициативе Франсуа Араго в июле 1838-го, дала миру фотографию, то именно в США появился на свет дагерротипный портрет, техника которого была разработана одновременно несколькими американскими фотографами осенью 1839 или зимой 1840 г.» (Brunet F., Becker W.B. L’héritage de Daguerre en Amérique. Portraits photographiques (1840 – 1900) de la collection W.B. Becker. Р. 11. Ср.: Font-Réaulx D., de. Notes de lecture. См. также очень характерную главу «Дагерротип в Соединенных Штатах: фотография и демократия» в монографии Ф. Брюне, посвященной рождению «идеи фотографии»: Brunet F. La Naissance de l’idée de photographie. P. 157 – 209.

286

Fumaroli M. Paris – New York et retour. Р. 234. Ср.: Brunet F. L’Amérique des images. Histoire et culture visuelles des États-Unis.

287

По Э. Человек толпы. С. 278.

288

Рафаэль Пил был сыном Чарльза Уилсона Пила – художника, известного благодаря тому, что он рисовал портреты американских президентов. Он назвал своих детей в честь таких художников, как Рембрандт и Тициан. Рафаэль Пил считается первым профессиональным художником натюрмортов в Америке.

289

Эта картина, отмеченная Марком Фюмароли в его размышлениях об американском искусстве, называется «Венера, выходящая из моря».

290

Здесь и далее мы следуем анализу Фюмароли: Fumaroli M. Paris – New York et retour. P. 241.

291

«На обтянутых гобеленами стенах висело многочисленное и разнообразное оружие вкупе с необычно большим числом вдохновенных произведений живописи наших дней в золотых рамах, покрытых арабесками» (По Э. Овальный портрет. С. 352).

292

Там же. С. 353.

293

Когда Бодлер в стихотворении «Идеал» клеймит «красавиц с виньеток», не заимствует ли он этот образ у По?

294

См.: Акелькина Е.А.Своеобразие художественного вкуса Ф.М. Достоевского. Рецепция живописи Клода Лоррена в его творчестве. С. 286 – 288.

295

Ср.: «Восславить культ образов (моя великая, моя единственная, моя первобытная страсть)» (Baudelaire Ch. Mon coeur mis à nu. P. 867).

296

По Э. Человек толпы. С. 281.

297

Hayes K. Visual Culture and the Word in Edgar Allan Poe’s «The Man of the Crowd». Р. 445 – 465.

298

По Э. Человек толпы. С. 278.

299

Формула Бодлера из стихотворения «Лебедь».

300

Подробнее об этом: Ward R. The Last Haunting of Edgar Allan Poe: An Identification of «Poe Preferences».

301

См. об этом: Duberman M. James Russell Lowell. Р. 49.

302

По Э. Человек толпы. С. 281.

303

Подробнее об этом: Amper S. Introduction to Poe Criticism.

304

Poe E. Tales of the Grotesque and Arabesque. Р. 7: «I maintain that terror is not of Germany but of the soul».

305

Влияние образов Шекспира на «перверсивных персонажей» По убедительно прослежено в итоговой монографии крупнейшего французского американиста А. Жюстина: Justin H. Avec Poe jusqu’au bout de la prose. P. 141 – 143.

306

D’Israeli I. Curiosities of literature. Р. 96.

307

Если Мелвилл раз и навсегда заклеймил фотографию, то По в конце концов приходит к компромиссу с новым медиумом. См. об этом подробнее: Oehler D. La répudiation de la photographie. Flaubert et Melville. P. 104 – 115.

308

Эмерсон стал первым среди американских писателей, воспевшим фотографию и увидевшим в ней «истинно американскую живопись». См. об этом: Brunet F. La Naissance de l’idée de photographie. Р. 207 – 278.

309

См. об этом лекцию Антуана Компаньона «Бодлер и фотография»: Compagnon A. Baudelaire et la photographiе.

310

Fumaroli M. Paris – New York et retour. Р. 235.

311

Compagnon A. Baudelaire et la photographiе.

312

Мы следуем здесь классической работе: Ouspensky L., Lossky V. The Meaning of Icons.

313

Ср.: «Первое, что остановило мое внимание, был висевший над письменным столом, в великолепной резной дорогого дерева раме, мамин портрет – фотография, снятая, конечно, за границей, и, судя по необыкновенному размеру ее, очень дорогая вещь. Я не знал и ничего не слыхал об этом портрете прежде, и что, главное, поразило меня – это необыкновенное в фотографии сходство, так сказать, духовное сходство, – одним словом, как будто это был настоящий портрет из руки художника, а не механический оттиск» (Достоевский Ф.М. Подросток. Т. 13. С. 587).

314

См., например: Wachtel A. Dostoevsky’s «The Idiot»: The Novel as Photograph. P. 1 – 10. Русский перевод: Вахтель Э. «Идиот» Достоевского. Роман как фотография. Здесь же дана литература по теме.

315

«Икона» фиксируется в Словаре Академии в 1838 г. – Прим. ред.

316

Оставаясь верным своему научному призванию, он выпустил книгу почти с этнографическим названием: «Mémoires d’un seigneur russe ou Tableau de la situation actuelle des nobles et des paysans dans les provinces russes» («Записки одного русского барина, или Картины современной жизни дворян и крестьян в русской провинции»).

317

Подробнее об этом: Фокин С.Л. Фигуры Достоевского во французской литературе XX века.

318

Вилье де Лиль-Адан О. Жестокие рассказы. С 13.

319

Chateaubriand et les arts. Recueil d’études. См. особенно: Pérot N. Chateaubriand et la musique sacrée. Р. 93 – 111.

320

См., в частности, работы К.А. Баршта: Barsht K. Dostoïevski: le dessin comme écriture; Баршт К.А. Об атрибуции портретных рисунков Достоевского.

321

Достоевский Ф.М. [Предисловие к публикации] «Три рассказа Эдгара Поэ» // Время. Литературный и политический журнал. Петербург, 1861. Т. 1. С. 230 – 231; То же: Достоевский Ф.М. Т. 19. С. 88 – 89.

322

Весьма высока вероятность того, что перевод сделан не с французского языка (что было обычной практикой в 1850 – 1860-х гг.), а с английского. Дмитрий Михайловский был известен как поэт и переводчик Байрона и Лонгфелло, а позже и Шекспира. Кроме того, среди переводов Бодлера, которые использовались для перевода Эдгара По на русский язык, этого рассказа нет.

323

Кроме того, проблематика романа отражала и вопросы теологические, о чем подробно писал В.В. Розанов (Розанов В.В. Легенда о Великом инквизиторе Ф.М. Достоевского. Опыт критического комментария).

324

Гроссман Дж. Д. Эдгар По в России. Легенда и литературное влияние. С. 41.

325

Toby Dammit. В переводе Н. Демуровой – Тоби Накойчерт. Этот вариант перевода кажется нам неудачным.

326

«A study in stile» – так, используя игру слов – style и stile (от turnstile – турникет) охарактеризовал рассказ американский исследователь Джон Дерн (Dern J.A. Rhetoric in Edgar Allan Poe’s «Never Bet the Devil Your Head». P. 173).

327

Подробнее о полемике По с трансценденталистами см.: Осипова Э.Ф. Ральф Эмерсон и американский романтизм. СПб., 2001. С. 78 – 82; Она же. О философских взглядах Эдгара По.

328

По Э.А. Не закладывай черту своей головы. С. 336. Перевод Н. Демуровой. В оригинале это звучит так: «Mr. Coleridge would have called [it] mystical, Mr. Kant pantheistical, Mr. Carlyle twistical, and Mr. Emerson hyperquizzitistical» (Poe E.A. Never Bet the Devil Your Head. Vol. I. P. 625).

329

Уракова А.П. Поэтика тела в рассказах Эдгара Аллана По. С. 103.

330

Bonbon (франц.) – конфета; созвучное ему bonbonne (франц.) – бутыль.

331

Об этом см.: Достоевский Ф.М. Примечания. Т. 30. С. 362.

332

Отмечу здесь интересную работу А.С. Разумова, в которой он спорит с традиционной точкой зрения относительно роли Смердякова в убийстве отца (Разумов А.С. Ф.М. Достоевский. «Братья Карамазовы».

333

Голосовкер Я.И. Достоевский и Кант. Размышления читателя над романом «Братья Карамазовы» и трактатом Канта «Критика чистого разума». С. 17.

334

Там же. С. 18.

335

Там же. С. 23.

336

Достоевский Ф.М. Братья Карамазовы. Т. 15. С. 67. В цит. изд. здесь и далее слово «Бог» написано со строчной буквы.

337

Там же. С. 83 – 84.

338

Альми И.Л. Об одной из глав романа «Братья Карамазовы» («Черт. Кошмар Ивана Федоровича»). С. 7.

339

Об этом пишет В. Розанов (Розанов В.В. Легенда о Великом инквизиторе. С. 79). О психологическом механизме искушения в главе «Братья знакомятся» говорит и Л.И. Сараскина. Этот механизм, пишет она, «обнажится и будет “разоблачен” позднее, в явлении кошмара» (Сараскина Л.И. Достоевский в созвучиях и притяжениях (от Пушкина до Солженицына). С. 238).

340

Альми И.Л. Об одной из глав романа «Братья Карамазовы» («Черт. Кошмар Ивана Федоровича»). С. 11.

341

Бэлнеп Р. Генезис «Братьев Карамазовых». Эстетические, идеологические и психологические аспекты создания текста. С. 184.

342

Томпсон Д.Э. «Братья Карамазовы» и поэтика памяти. С. 201 – 202.

343

Сараскина Л. Достоевский в созвучиях и притяжениях (от Пушкина до Солженицына). С. 252.

344

Достоевский Ф.М. Братья Карамазовы. Т. 15. С. 117.

345

Poe E.A. Tales & Sketches. Vol. II. P. 1226. Перевод мой. – Э.О.

346

В первой публикации – с заглавной буквы (the Arch-fiend).

347

«…we might, indeed, deem this perverseness a direct instigation of the arch-fiend, were it not occasionally known to operate in furtherance of good» (Poe E.A. Tales & Sketches. Vol. II. P. 1223).

348

По Э.А. Полное собрание рассказов. С. 37. Перевод Ф. Широкова.

349

См. об этом: Poe E.A. Tales and Sketches. Vol. 1. P. 89.

350

Достоевский Ф.М. Братья Карамазовы. Т. 15. С. 70.

351

Там же.

352

Достоевский Ф.М. Письмо к Ю.Ф. Абазе от 15 июня 1880 г. Т. 30. С. 192.

353

Кийко Е.И. К творческой истории «Братьев Карамазовых». С. 262.

354

Достоевский Ф.М. Дневник писателя. Т. 25. С. 405. Анализу этой идеологической стороны романа посвящена глава «“Подлый ум” между верой и безверием (Метафизика противостояния в “Братьях Карамазовых”)» в: Сараскина Л.И. Достоевский в созвучиях и притяжениях (от Пушкина до Солженицына). С. 234.

355

Ветловская В.Е. Роман Достоевского «Братья Карамазовы». С. 403.

356

Брюсов В. Предисловие переводчика / По Э.А. Полное собрание поэм и стихотворений. С. 8.

357

Сараскина Л.И. «Вторая проза» как искушение и соблазн русской классики. С. 243.

358

Шкловский В. Двойники и о «Двойнике».

359

См. об этом, в частности, в комментарии М.А Турьян к знаменитой статье Достоевского «Предисловие к публикации “Три рассказа Эдгара Поэ”». Турьян отмечает, что имя По должно было привлечь внимание Достоевского еще в 1840-х гг.

360

О сродстве Достоевского и По написано немало. См., например, следующие ранние работы: Виднэс М. Достоевский и Эдгар Аллан По; Grossman J.D. Edgar Allan Poe in Russia: A Study in Legend and Literary Influence; Burnett L. Dostoevsky, Poe and the Discovery of Fantastic Realism. Из последних исследований выделяется статья Ивана Делазари, анализирующего в неожиданном «музыкальном» ракурсе двойников у трех авторов: Делазари И.А. Двойничество как точная наука: музыкальные аналогии в прозе По, Бодлера и Достоевского.

361

Фокин С.Л. Фигуры Достоевского во французской литературе ХХ века. С. 389.

362

Цит. по: Фокин С.Л. Фигуры Достоевского. С. 387.

363

По Э.А. Вильям Вильсон. С. 277. Далее – «ВВ» плюс номер страницы.

364

Достоевский Ф.М. Двойник. С. 187. Далее – «Д» плюс номер страницы.

365

См. подробный анализ этой сцены в: Уракова А. Поэтика тела в рассказах Эдгара Аллана По. С. 145 – 147.

366

В ряде работ некоторые аспекты темы «Э.А. По – Г. Джеймс» разработаны весьма оригинально. См., например: Kennedy J. Aspern and Edgar Allan Poe, а также: Уракова А. В отсутствие Байрона: образ байронического поэта у Э.А. По и Г. Джеймса.

367

См.: Matthiessen F.O. The James Family. P. 519.

368

The American Essays of Henry James. P. 238.

369

Сторонники «психопатологической» интерпретации джеймсовского «Поворота винта» (1898) найдут много подтверждений своей версии в галлюцинаторной трактовке рассказа По «Падение дома Ашеров» (1839), в принципе построенной аналогично. Подробнее о традиции По в творчестве Джеймса, в особенности в его «Повороте винта», см. в: Головачева И.В. Фантастика и фантастическое: поэтика и прагматика англо-американской фантастической литературы. C. 109 – 117, 120 – 129.

370

Этот насыщенный парадоксами рассказ Г. Джеймса продолжает привлекать внимание критиков. См., например: Zwinger L. «Treat me your subject»: Henry James’s «The Jolly Corner» and I. Наряду с «Веселым уголком» Джеймс предложил весьма оригинальный вариант двойничества в рассказе «Частная жизнь» («The Private Life», 1891), где вместо пары «оригинал/двойник» обнаруживается пара «оригинал/ноль». Налицо «минус-прием». В этом протопостмодернистском тексте, где сюжет и есть прием, а прием является сюжетом, двойничество воплощено в образе, точнее – в образах писателя Воудри. В личности Воудри сосуществуют два противоборствующих, разнонаправленных стремления: творческое, «надмирное» – и вполне «мирское», обывательское. Джеймс изображает двух совершенно разных по самой сути людей, две полностью отличных, сменяющих одна другую сущности, которые в то же время зеркально отражают друг друга.

371

Это открытие не осталось незамеченным. Традиция такого революционного, трансатлантического двойничества была подхвачена, например, Кристофером Ишервудом в автобиографической прозе. См. подробнее: Головачева И. Двойник эмигранта: «другой» как Я в автореференциальной прозе.

372

Gargano J. Henry James and the Question of Poe’s Maturity. P. 253.

373

См. комментарии Г.М. Фридлендера в: Достоевский Ф.М. Собрание сочинений. Т. 1. С. 443.

374

Книга Вогюэ была издана в английском переводе: Vogüé E.M. de. The Russian Novelists. О библиотеке Джеймса см. подробнее в примечаниях к статье: Kimmey J. James and Dostoevsky: «The Heiress» and «The Idiot». А также: Edel L., Tintner A. The Library of Henry James, From Inventory, Catalogues, and Library Lists.

375

Джеймс Г. Веселый уголок. С. 644. Далее – «ВУ» плюс номер страницы.

376

Письмо Н. Анселю от 5 марта 1852 г., см.: Baudelaire Ch. Correspondance I (1832 – 1860). P. 182.

377

Гак В.Г. «Коверкание» или «подделка»; Бабкина А.М. Русская фразеология, ее развитие и источники; Розенталь Д.Э. Практическая стилистика русского языка. C. 57 – 58; Влахов C., Флорин C. Непереводимое в переводе. В особенности гл. 6, с. 262 – 273; Листрова-Правда Ю.Т. Отбор и употребление иноязычных вкраплений в русской литературной речи XIX века; Adorno Th. «Wörter aus der Fremde»; Guiraud P. Les mots étrangers; L’étranger dans la langue / Eds. E. Eells, C. Berthin, J. – M. Déprats. Paris, 2013; L’Emprunt dans la traduction des textes littéraires.

378

Stauffer D.B. The Language and Style of the Prose.

379

The Collected Works of Edgar Allan Poe. Vol. II. P. 216; По Э. Полное собрание рассказов. С. 70. Здесь и далее произведения Э. По цитируются по этим изданиям, обозначенным CW / ПСР, с указанием страниц.

380

CW, 218 / ПСР, 71.

381

См., например: Griffith C. Poe’s «Ligeia» and the English Romantics.

382

CW, 506 / ПСР, 284.

383

CW, 319 – 320 / ПСР, 150.

384

CW, 414 / ПСР, 197.

385

CW, 448 / ПСР, 215.

386

CW, 645 / ПСР, 345.

387

CW, 638 / ПСР, 341.

388

Не случайно и не в знак поражения переводчика это английское слово остается непереведенным в русских версиях В.Е. Жаботинского, В.П. Федорова, М.А Зенкевича, В.К. Саришвили, а также В.А. Пяста, В.А. Базрама, П.П. Лыжина. См.: По Э. Ворон. С. 56 – 59, 72 – 77, 87 – 91, 107 – 110 и 393.

389

По Э. Ворон. C. 124. Перевод А.Ю. Милитарева.

390

Об этом подробнее см. в главе А. Ураковой, Т. Фэррента «Братья по перу: птицы, трансцендентное и „жуткое“ у По и Бодлера» в наст. изд. (с. 216 – 234).

391

Baudelaire Ch. Œuvres complètes I. P. 82; Бодлер Ш. Цветы Зла. С. 136.

392

CW, 672.

393

CW, 676 / ПСР, 358 – 359.

394

CW, 675 / ПСР, 358.

395

Baudelaire Ch. Correspondance II. P. 61.

396

Baudelaire Ch. Œuvres complètes I. P. 423; Бодлер Ш. Проза. С. 54. Перевод В. Лихтенштадта.

397

Baudelaire Ch. Œuvres complètes I. P. 587.

398

Ibid. P. 28. «Странный идол» в переводе Эллиса (Бодлер Ш. Цветы Зла. С. 109).

399

См., например: Compagnon A. Baudelaire devant l’innombrable. P. 13.

400

Baudelaire Ch. Œuvres complètes I. P. 34. «Я эту ночь провел с еврейкою ужасной» – причем фигура другой женщины, возлюбленной, а вместе с ней и противопоставление исчезают как в переводе Эллиса (Бодлер Ш. Цветы зла. СПб., 2011. С. 127), так и в переводе В.Г. Шершеневича (Бодлер Ш. Цветы зла. M., 2009. C. 59).

401

Об «ужасной еврейке» как оксюмороне и игре со стереотипным образом «прекрасной еврейки» см.: Fournier É. La «Belle Juive» d’Ivanhoé à la Shoah. P. 7, 35 – 36.

402

Достоевский Ф.М. Бедные люди. Т. 1. С. 140.

403

Там же. С. 145.

404

Достоевский Ф.М. Бедные люди. Т. 1. С. 146.

405

Достоевский Ф.М. Слабое сердце. Т. 2. С. 23 – 25.

406

Об интерпретации терминов «гротески» и «арабески» и о категоризации текстов см., например: Hoffman D. Poe Poe Poe Poe Poe Poe Poe. P. 205 – 211.

407

Hammond A. Edgar Allan Poe’s Tales of the Folio Club: The Evolution of a Lost Book. P. 13 – 39.

408

Thompson G.R. Poe’s Fiction. Romantic Irony in the Gothic Tales. P. 116 – 118. В России идеи Г.Р. Томпсона получили развитие в: Осипова Э.Ф. Загадки Эдгара По: Исследования и комментарии.

409

CW, 175 / ПСР, 80.

410

CW, 176 / ПСР, 81 – 82.

411

CW, 345 – 346 / ПСР, 161 – 162.

412

CW, 99 / ПСР, 34.

413

Металитературная интерпретация этой игры содержится, например, в кн.: Lysøe É. Les voies du silence E.A. Poe et la perspective du lecteur. P. 47.

414

CW, 97 / ПСР, 32.

415

CW, 890 / ПСР, 469.

416

CW, 902 / ПСР, 475.

417

CW, 902 / ПСР, 476.

418

CW, 902 – 903 / ПСР, 476 – 477.

419

CW, 912 / ПСР, 482.

420

CW, 914 / ПСР, 483.

421

CW, 467 / ПСР, 223.

422

Baudelaire Ch. Correspondance I. P. XXXIII.

423

Ibid. Œuvres complètes II. P. 525 – 543.

424

Ibid. P. 526; Бодлер Ш. О природе смеха и о комическом в пластических искусствах вообще. C. 693.

425

Baudelaire Ch. Œuvres complètes II. P. 527.

426

«Я не здешняя… что тебе!» (Достоевский Ф.М. Хозяйка. Т. 1. С. 310).

427

Там же. C. 311.

428

Там же. С. 269.

429

Там же. С. 280.

430

Там же. С. 295

431

Там же. С. 315.

432

Там же. С. 274, 317.

433

Белинский В.Г. Взгляд на русскую литературу 1847 года. Т. 12. С. 430.

434

Достоевский Ф.М. Хозяйка. Т. 1. С. 275.

435

Там же. C. 313.

436

Там же. С. 287.

437

Там же. С. 312.

438

Там же. C. 272,

439

Там же. С. 274.

440

Там же. С. 281.

441

Там же. С. 282.

442

Достоевский Ф.М. Хозяйка. Т. 1. С. 295.

443

Там же. С. 320.

444

Там же. С. 319.

445

Там же. С. 318.

446

Там же.

447

CW, 371, 374 / ПСР, 176 – 177.

448

Levine S., Levine S. F. Comic Satires and Grotesques: 1836 – 1849. P. 133.

449

Hammond J.R. An Edgar Allan Poe Chronology. P. 31.

450

A Historical Guide to Edgar Allan Poe. P. 42.

451

CW, 473.

452

CW, 464 – 470.

453

CW, 467, 470 / ПСР, 222 – 223.

454

Levine S., Levine S.F. Comic Satires and Grotesques: 1836 – 1849. P. 134.

455

Baudelaire Ch. Œuvres complètes I. P. 574; Бодлер Ш. Стихотворения в прозе (Парижский сплин). Фанфарло. Дневники. С. 131. Перевод Е. Баевской.

456

Понятие А. Камю; см. также: Фокин С.Л. Пассажи: этюды о Бодлере. C. 37.

457

См. главу «Le Démon du contretemps» в кн.: Compagnon A. Baudelaire devant l’innombrable. P. 135 – 148.

458

Baudelaire Ch. Œuvres complètes I. P. 277; Бодлер Ш. Стихотворения в прозе (Парижский сплин). Фанфарло. Дневники. С. 22 – 23. Перевод Е. Баевской.

459

Письмо Н. Анселю от 13 октября 1864 г. (Baudelaire Ch. Correspondance II. P. 409).

460

Baudelaire Ch. Œuvres complètes II. P. 821.

461

Письмо Н. Анселю от 13 октября 1864 г. (Baudelaire Ch. Correspondance II. P. 409).

462

Ibid.

463

Baudelaire Ch. Œuvres complètes II. P. 821.

464

Достоевский Ф.М. Неточка Незванова. Т. 2. С. 203.

465

Там же. С. 206.

466

Там же. С. 209.

467

Там же. С. 212.

468

Там же. С. 210.

469

Там же. С. 213.

470

Там же.

471

Достоевский Ф.М. Неточка Незванова. Т. 2. С. 213.

472

Там же. С. 234 – 237.

473

Там же. С. 237.

474

Там же. С. 213.

475

Там же. С. 260.

476

Там же. С. 270 – 271.

477

Там же. C. 500 – 501, со ссылкой на: Гозенпуд А. Достоевский и музыка. С. 37 – 48.

478

Там же. С. 322, 355.

479

Там же.

480

Сходное с мифом о Фаусте, но в большей мере связанное с представлениями о демонической природе творчества признание композитора Джузеппе Тартини в том, что одну из сонат он услышал во сне в исполнении самого дьявола, было весьма популярно в эпоху романтизма и в течение всего XIX века.

481

Версия главы на английском языке под названием «From “The Raven” to “Le Cygne”: Birds, Transcendence, and the Uncanny in Poe and Baudelaire» была опубликована в «The Edgar Allan Poe Review» (Vol. 15. № 2. Autumn 2014. P. 156 – 175). Авторы признательны редактору журнала Барбаре Канталупо за разрешение опубликовать русский вариант статьи.

482

Baudelaire Ch. Correspondance. Т. 1. Р. 676. В переводе с французского С.Л. Фокина. «Месмерическое откровение» было одним из первых рассказов По, которые перевел Бодлер (Poe E.A. Révélation magnétique // La Liberté de penser. 15 July 1848).

483

В то время как традиционно считается, что к 1847 г. Бодлер мог прочитать только один рассказ – «Черный кот», переведенный Изабель Менье и впервые опубликованный в «La Démocratie pacifique» в январе того же года (см.: Pichois Cl., Ziegler J. Baudelaire), – он вполне мог познакомиться с переводами других рассказов По: в 1845 г. было переведено «Похищенное письмо» (анонимно, даже без указания имени По, в «Magasin Pittoresque») и «Золотой жук» (перевод Альфонса Боргерса в «La Revue Britannique»); в 1846 г. – «Убийства на улице Морг» (перевод подписан псевдонимом La Quotidienne) и т. д. – всего около десятка рассказов, не считая пространной статьи «Études sur le roman anglais et américain. Les contes d’Edgar Poe» (Revue des Deux Mondes. 15 Octobre 1846. P. 341 – 366). Подробнее об этом см.: Gallix F. «Les traducteurs des histoires d’Edgar Allan Poe». Так или иначе, мы можем только предполагать, что и когда прочел Бодлер, – точной хронологии его знакомства с По не существует.

484

Richard Cl. Poe E.A. Contes, Essais, Poèmes. P. 11 – 12.

485

Подробную хронологию переводов, сделанных Бодлером, см. в: Poe E.A. Contes, Essais, Poèmes. P. 1584 – 1586.

486

Baudelaire Ch. Avis du traducteur (1864); Poe E.A. Œuvres. P. 1063.

487

Ibid. Перевод с французского С.Л. Фокина.

488

Baudelaire Ch. Curiosités esthétiques: L’Art romantique. P. 598.

489

Notes nouvelles sur Edgar Poe // Baudelaire Ch. Curiosités esthétiques: L’Art romantique. P. 619 – 639 passim. «Америка» – это также часть более общей враждебности Бодлера по отношению к позитивистскому «прогрессу» и полой «духовности», которые олицетворяла Вторая империя. Ср.: Exposition universelle de 1855 // Baudelaire Ch. Curiosités esthétiques: L’Art romantique. P. 218 и n. 1. О французском антиамериканизме см.: Rémond R. Les Etats-Unis devant l’opinion française. 1815 – 1852, и особенно: Roger Ph. L’ennemi américain. Généalogie de l’antiaméricanisme français.

490

Ср. знаменитый рассказ По «Бес противоречия».

491

Hugo V. Les Contemplations.

492

Бодлер Ш. Предисловие. Перевод Эллиса. С. 8.

493

См., например: «À Villequier» или «Ce que dit la bouche d’ombre» (Hugo V. Les Contemplations. Book 4, poem 15. P. 226 – 232; Book 6, poem 26. P. 386 – 409).

494

Место не позволяет нам подробно анализировать теории жуткого. Знаменитое эссе Фрейда связывает жуткое с детской травмой, отчуждением и подавлением (см.: Фрейд З. Жуткое). Из других важных работ, обозначающих вехи в литературоведческом дебате на эту тему, упомянем: Vax L. La Séduction de l’étrange; Todorov T. Introduction à la littérature fantastique (1972); Brooke-Rose Ch. A Rhetoric of the Unreal. Все три работы упоминают По.

495

См.: «Прометей Освобожденный» П.Б. Шелли: «соблазнительные соловьи… больные сладостной любовью… столь сладостной, что радость почти становится болью» («voluptuous nightingales… sick with sweet love… so sweet that joy is almost pain»). The Poetical Works of Percy Bysshe Shelley. P. 266.

496

«Небесный пилигрим и менестрель! / Иль кажется земля тебе нечистой?» («Жаворонку», перевод М. Зенкевича. – Вордсворт У. Избранная лирика. С. 499).

497

В стихотворении «Майский день» Эмерсон называет птиц «лучшими драгоценностями в шкафчике Природы» («Best gems of Nature’s cabinet») (Emerson R.W. May-Day. P. 145).

498

«Condor years»; «raven-black tresses» – см.: «Romance» (The Collected Works of Edgar Allan Poe. Vol. I. P. 128); «Ligeia» (Ibid. Vol. II. P. 310).

499

«Gai comme un oiseau des bois»; «comme des alouettes», «comme un tout jeune oiseau qui tremble et palpite». См.: «Bénédiction» (Baudelaire Ch. Œuvres complètes. Vol. 1 P. 7, 8); «Élévation» (Ibid. P. 21).

500

«Landor’s Cottage» (The Collected Works of Edgar Allan Poe. Vol. III. P. 1337); «The Gold-Bug» (Ibid. Р. 807).

501

«The Domain of Arnheim» (The Collected Works of Edgar Allan Poe. Vol. III. P. 1283); «Eleonora» (Ibid. Vol. II. P. 640, 641).

502

О «жутких словах» («uncanny words») у По, возникающих вследствие остранения, необычных, странных сочетаний, см.: McGann J. The Poet Edgar Allan Poe: Alien Angel. P. 118. См. там же на с. 127 о «неизвестных реальностях внутри естественного и обыденного порядка вещей».

503

«Сердце-обличитель» – версия рассказа, опубликованная в «Пионере» (январь 1843 г.) и «Бродвей джорнал» (23 августа 1845 г.). В посмертной редакции 1850 г. заменено на «глаз, напоминающий глаз грифа» («one of his eyes resembled that of a vulture» – The Collected Works of Edgar Allan Poe. Vol. III. Р. 791, 794); ср. в переводе В.А. Неделина: «Один глаз у него был точь-в-точь как у грифа» (По Э. Сердце-обличитель // Полное собрание рассказов. С. 598).

504

Там же. С. 604.

505

По Э. Философия творчества // По Э. Избранное. Т. 2. С. 517.

506

Cр. также возможные религиозные ассоциации: ворон, приносящий пищу пророку Илии, или символ святого Бенедикта – ворон с куском хлеба в клюве (3 Царств 17:2 – 7; Farmer D.H. The Oxford Dictionary of Saints. P. 39).

507

Erkkila B. The Poetics of Whiteness: Poe and the Racial Imaginary. P. 62. О прототипах ворона По см.: Mabbott T.O. Precursors of the Raven // The Collected Works of Edgar Allan Poe. Vol. I. P. 353 – 356.

508

The Collected Works of Edgar Allan Poe. Vol. I. P. 355.

509

Ср. первые строки знаменитой эпиграммы Дж. Р. Лоуэлла (1848): «There comes Poe, with the raven, / like Barnaby Rudge, / Three-fifths of him genius / and two-fifths sheer fudge» («А вот и По с вороном, / как Барнеби Радж, / на три пятых он гений, / на две пятых сущий мошенник»). См.: Lowell J.R. Fables for Critics. Цит. по: Walker I.M. Edgar Allan Poe. P. 17.

510

См. также наблюдение Т.О. Маббота: «Грип Диккенса часто говорит: “Я дьявол”, а однажды, когда Барнеби говорит: “Грип надеется, но кто позаботится о Грипе?” – ворон говорит: “Никто”» (The Collected Works of Edgar Allan Poe. Vol. I. P. 353 – 355).

511

По Э. Ворон // По Э. Избранное. Т. 1. С. 136. Перевод М. Зенкевича.

512

См.: Mabbott T.O. Precursors of the Raven // Poe E.A. The Collected Works of Edgar Allan Poe.

513

По Э. Ворон. C. 136; Poe E.A. The Collected Works of Edgar Allan Poe. Vol. I. P. 368.

514

Китс Дж. Ода соловью. Перевод Г. Кружкова // Китс Дж. Избранная лирика. Поэмы. С. 113.

515

Вордсворт У. Кукушка. Перевод Д. Мина // Вордсворт У. Избранная лирика. С. 369.

516

Shelley P.B. «To the Skylark». The Poetical Works of Percy Bysshe Shelley. P. 543.

517

Hirsch D. The Raven and the Nightingale. P. 198.

518

Достоевский Ф.М. [Предисловие к публикации «Три рассказа Эдгара Поэ».] Т. 19. С. 89.

519

См. главу С. Рэкмена в наст. изд. (с. 117 – 131).

520

По Э. Ворон // По Э. Избранное. Т. 1. С. 136.

521

По Э.А. Философия творчества // Там же. Т. 2. С. 522.

522

Engel W.E. Poe’s Resonance with Francis Quarles: Emblems, Melancholy, and the Art of Memory. P. 21 – 33.

523

Ср. знаменитые строки Китса из «Оды греческой вазе»: «Истина есть красота, / А красота есть истина» (Китс Дж. Избранная лирика. Поэмы. С. 115. Перевод А. Парина).

524

По Э. Философия творчества // По Э. Избранное. Т. 2. С. 515 – 516; Poe E.A. Essays and Reviews. P. 16.

525

«Назвать объект – значит уничтожить три четверти наслаждения от стихотворения, которое заключается в постепенном (peu à peu) угадывании. Намекнуть на него – вот мечта (le suggérer, voilà le rêve)» (Mallarmé S. Réponses à des enquêtes sur l’évolution littéraire. P. 869).

526

Pichois Cl., Ziegler J. Baudelaire. Р. 144 – 146.

527

По Э. Черный кот // По Э. Полное собрание рассказов. С. 639. Перевод В.А. Неделина.

528

Общее место романтической поэтики, литературное клише, которое фиксируется еще в античной поэзии и особенно настойчиво – во французском классицизме. Бодлер как бы гальванизирует его, намекая среди прочего, что Гюго уже спел свою «лебединую песнь». Можно также вспомнить, что во французском языке есть выражение «Faire un cygne d’un oison, louer une personne, une chose démesurément» – «Превращать гусенка в лебедя», то есть расхваливать кого-то сверх меры. И хотя сам Бодлер в изгнании никогда не был (в отличие от Гюго, Шатобриана, Ламартина, де Сталь и других романтических авторов), в его случае можно говорить о метафорическом изгнании, об ощущении отчужденности от времени и места, в которых он жил.

529

Бодлер Ш. Лебедь. С. 148. Перевод Эллиса.

530

Там же. C. 149.

531

Бодлер Ш. Лебедь. С. 148. Перевод Эллиса.

532

Там же.

533

Бодлер поддерживал дружеские отношения с Жанной во время написания «Лебедя», когда она была при смерти, несмотря на то что они уже не были любовниками: Pichois Cl., Ziegler J. Baudelaire. P. 267 – 269.

534

Именно так Бодлер писал о Жанне матери (письмо от 27 марта 1852 г.): Baudelaire to Mme Aupick, 27 Mar. 1852 // Baudelaire Ch. Correspondence. Vol. 1. P. 192.

535

Бодлер Ш. Лебедь. С. 149. Перевод Эллиса.

536

Андромаха важна как фигура, связанная с изгнанием и разлукой, с одной стороны, и как образец жены и матери – с другой. «Лебедь» был написан в 1859 г., когда Бодлер примирился с матерью (см. об этом в кн.: Richard D., Burton E. Baudelaire in 1859).

537

Gribaudi M., Riot-Sarcey M. 1848: La Révolution oubliée. P. 269 – 271.

538

«Lorsque mes doigts caressent à loisir / Ta tête et ton dos élastique… / Je vois ma femme en esprit» [ «When my fingers leisurely caress / Your head, your suspensive back / I see my wife in my mind»] – «Le Chat» (Œuvres complètes. Т. 1. P. 35).

539

Poe E.A. The Black Cat // Poe E.A. The Collected Works of Edgar Allan Poe. Vol. III. P. 859.

540

В рассказе По важна игра цветов – черного и белого; например, у второго кота белое пятно на шее в форме виселицы. Кот замещает жену, и наоборот, жена становится жертвой удара, предназначенного коту. Малларме будет использовать слово «haggard» в «Могиле Шарля Бодлера» (Mallarmé S. Le Tombeau de Charles Baudelaire. P. 70).

541

«We shall not cease from exploration / And the end of all our exploring / Will be to arrive where we started / And know the place for the first time» (Eliot T.S. Four Quartets. Little Gidding. P. 222).

542

Ср.: Baudelaire. Richard Wagner et «Tannhäuser» à Paris. Section II // Baudelaire. Œuvres complétes. T. 2. P. 786 – 793.

543

Подробнее об этом см.: Jauss H-R. Studien zum Epochenwandel der ästhetischen Moderne; Vietta S. Ästhetik der Moderne: Literatur und Bild; Vietta S., Kemper D. Ästhetische Moderne in Europa. Grundzüge und Problemzusammenhänge seit der Romantik; Vietta S. Europäische Kulturgeschichte. Eine Einführung. В отечественной научной литературе о концепции модерна как макроэпохи см. также работы: Жеребин А.И. Историческая поэтика и немецкое «модернизмоведение». Несколько тезисов по сравнительной методологии. См. также: Аствацатуров А.Г. О модерне и стадиях, ему предшествующих // Поля модерна как объекты исследования литературоведения. С. 7 – 11; Он же. Философские и психологические предпосылки возникновения модерна в Германии и его осмысление // Там же. С. 12 – 22; Он же. Человек модерна Вертер // Там же. С. 23 – 36; Он же. Классическо-романтический модерн как ранняя форма модернистского дискурса в Германии // Там же. С. 37 – 48.

544

Vietta S. Ästhetik der Moderne: Literatur und Bild. S. 215.

545

Ibid. S. 221.

546

Ibid. S. 223.

547

Jean Paul. Titan. S. 370 – 371. Перевод наш. – А.А.

548

Ibid. S. 372.

549

Valk T. Goethes «Werther» im Kontex zeitgenössischer Melancholie-Diskurse. S. 19.

550

Schmitz-Emens. Dramatische Welten und verschaltete Spiele. S. 72.

551

Pfotenhauer H. Roquairol oder semiotische Verwerfungen als Poetische Figur. S. 10.

552

Jean Paul. Titan. S. 455.

553

Ibid. S. 457.

554

Ibid. S. 463.

555

По Э. Аль-Аарааф. С. 90. Перевод с английского В. Топорова.

556

По Э.А. Ворон. С. 135. Перевод с английского М. Зенкевича.

557

По Э.А. Ворон. С. 135. Перевод с английского М. Зенкевича.

558

Там же.

559

Там же.

560

Там же. С. 136.

561

Башляр Г. Грезы о воздухе: опыт о воображении движения. С. 183. Перевод с французского Б.М. Скуратова.

562

Там же. С. 201.

563

См. об этом подробнее: Аствацатуров А.Г. Поэзия. Философия. Игра. С. 431.

564

Ницше Ф. Песни принца Фогельфрай. Т. 1. С. 714. Перевод с немецкого К.А. Свасьяна.

565

Там же. С. 717. Перевод с немецкого К.А. Свасьяна.

566

Ницше Ф. По ту сторону добра и зла. Т. 2. С. 393.

567

См. об этом: Лейбель Е. Ницше: образы и мифотворчество.

568

Ницше Ф. Песни принца Фогельфрай. Т. 1. С. 710. Перевод с немецкого К.А. Свасьяна.

569

Лейбель Е. Ницше: образы и мифотворчество. С. 49.

570

Nietzche F. Werke. Bd. 6. S. 376.

571

Глава подготовлена в рамках гранта 14-04-00065 «Человек эпохи модерна: герменевтика субъекта в немецкоязычной культуре XVIII–XX веков» («The Man of the Epoch of Modernism: Hermeneutics of the Subject in the German-speaking Culture of XVIII–XX Centuries»), поддержанного РГНФ.

572

Полное собрание сочинений А.А. Фета. С. 380 – 381.

573

Goethes Werke in zwölf Bänden. S. 139.

574

Herder I.G. Abhandlung über den Ursprung der Sprache. S. 51, Fragmente einer Abhandlung über die Ode. S. 70 – 76.

575

Gottsched J.Chr. Versuch einer critischen Dichtkunst für die Deutschen. S. 37 – 39.

576

Иной точки зрения придерживается Ф. Шлегель в книге «О языке и мудрости индусов». Согласно Шлегелю, первоначальный язык, который он отождествлял с санскритом, был языком философских понятий.

577

Мандельштам О. Скажи мне, чертежник пустыни… С. 192.

578

Benjamin W. Die Aufgabe des Übersetzers. S. 60.

579

Якобсон Р. О лингвистических аспектах перевода.

580

Беньямин В. Учение о подобии. Медиаэстетические произведения. С. 254 – 270. Ср. также: Чубаров И.А. Перевод как опыт нечувственных уподоблений. Причины неудач переводов «Задачи переводчика» Вальтера Беньямина на русский язык. С. 237 – 252; Benjamin W. Die Aufgabe des Übersetzers. S. 60.

581

Мандельштам О. К немецкой речи. С. 192.

582

Там же. C. 193.

583

Письмо Новалиса А.В. Шлегелю от 30 ноября 1797 г. (Novalis. Schriften. S. 213).

584

Бодлер Ш. Альбатрос. С. 47. Об истории переводов этого стихотворения на русский язык см.: Витковский Е. Очень крупная дичь, или Реквием по одной птице.

585

George St. Werke. S. 233. Перевод наш. – А.В.

586

Ibid. S. 69; Золотое перо. Немецкая, австрийская и швейцарская поэзия в русских переводах. 1812 – 1970. С. 416 – 417.

587

Бодлер Ш. Цветы Зла. Стихотворения в прозе. Дневники. С. 47.

588

Золотое перо. Немецкая, австрийская и швейцарская поэзия в русских переводах. 1812 – 1970. С. 416 – 417.

589

Rilke R.M. Gedichte. S. 575.

590

Рильке Р.М. Новые стихотворения. Новых стихотворений вторая часть. С. 200. Перевод К.П. Богатырева.

591

Валери П. Положение Бодлера. С. 345.

592

Pikulik L. Frühromantik: Epoche. Werk. Wirkung. S. 155 – 157.

593

Данный термин был введен Куртом Оппертом в 1926 г.

594

О понятии «вещь» в немецкой богословско-поэтической традиции см.: Гучинская Н.О. Мартин Хайдеггер: философия как поэзия и поэзия как философия.

595

Heidegger M. Einführung in die Metaphysik. S. 95.

596

«В сонете содержанием является закон движения жизни… состоящий из положения, противоположения и развязки в заключении, или тезы, антитезы и синтеза» (Бехер И.Р. Философия сонета, или Малое наставление к сонету. С. 409).

597

Куртизанка Фрина, любовница Праксителя, идеал античной красоты, с которой, по преданию, была изваяна статуя Венеры – воплощение чувственной красоты.

598

Бодлер Ш. Цветы Зла. С. 269.

599

Hölderlin F. En Johann Gottfried Ebel. Bd. 6. 1. S. 229.

600

Фокин С.Л. Меланхолия национального гения, или О литературном национализме По, Бодлера и Достоевского. С. 378.

601

Dictionnaire de L’Académie française. Sixième Edition (1835).

602

«Я озаглавил его (рассказ. – С.Ф.) “фантастическим”, тогда как считаю его сам в высшей степени реальным» (Достоевский Ф.М. Кроткая. Т. 13. С. 340).

603

Достоевский Ф.М. [Предисловие к публикации] «Три рассказа Эдгара Поэ». Т. 11. С. 160.

604

Литература о роли По в творчестве позднего Достоевского весьма обильна. См. сводку по теме: Шаулов С.С. [Предисловие к публикации] «Три рассказа Эдгара Поэ». С. 243 – 244.

605

M.А. Турьян. Примечания // Достоевский Ф.М. Т. 11. С. 479.

606

Во Франции резкое своеобразие позиции Барбе д’Оревильи в отношении культа По, сложившегося в литературной жизни 1860 – 1870-х гг. благодаря стараниям Бодлера, было энергично подчеркнуто еще в начале XX столетия в работах французского американиста Л. Лемонье: Lemonnier L. Edgar Poe et la critique française de 1845 à 1875; Les traducteurs d’Edgar Poe en France de 1845 à 1875: Charles Baudelaire. Ср. также предисловие К. Ришара к классическому изданию сочинений По в переводах Бодлера: Poe E.A. Contes, essais, poèmes. Р. 9 – 23. Посвященные По статьи Барбе д’Оревильи, опубликованные изначально в труднодоступных сегодня изданиях, были перепечатаны в отдельной брошюре, где они дополнены фрагментами откликов Бодлера на творчество американского писателя и краткими комментариями современного французского литературоведа М. – К. Натта: Barbey d’Aurevilly, Baudelaire Ch. Sur Edgar Poe. В дальнейшем тексты Барбе д’Оревильи цитируются по этому изданию с указанием источника (Barbey) и страницы.

607

Все биографические данные приводятся по сравнительно новому опыту жизнеописания Барбе д’Оревильи, основанному на неизданных документах и материалах: Lamarche J. – M. Pour un portrait de Jules-Amédée Barbey d’Aurevilly: regards sur l’ensemble de son œuvre, témoignages de la critique, études et documents inédits.

608

В известной книге О.Б. Вайнштейн несколько недооценена, с нашей точки зрения, роль Барбе д’Оревильи в утверждении дендизма в европейской культуре: Вайнштейн О.Б. Денди: мода, литература, стиль жизни. С. 232 – 240.

609

Barbey d’Aurevilly J. – A. Lettres à Trebutien. T. I. P. 174.

610

Berthier Ph. Une vie «en Byron»: le cas Barbey d’Aurevilly. Р. 22 – 35.

611

Lemonnier L. Les traducteurs d’Edgar Poe en France de 1845 à 1875: Charles Baudelaire. Р. 13. Однако Лемонье не думал, что Альфонс Боргерс (Alphonse Borghers) и Пишо – это одно и то же лицо.

612

Natta M. – C. Notes. Р. 277. См. также: Gallix F. Les traducteurs des histoires d’Edgar Allan Poe.

613

Цит. по: Natta M. – C. Notes. Р. 29.

614

Pichois C., Avice J. – P. Dictionnaire Baudelaire. P. 50.

615

См. об этом: Фокин С.Л. Пассажи: Этюды о Бодлере. С. 64 – 69.

616

Полную библиографию переводов Бодлера из По см.: Lemonnier L. Les traducteurs d’Edgar Poe en France de 1845 à 1875: Charles Baudelaire. Р. 191 – 198.

617

О позиции Бодлера-переводчика, радикально отличавшейся от концепции «красивых и неверных», господствовавшей во французской словесности в это время, см.: Озеки-Депре И. Казус Бодлера-переводчика. С. 266 – 284. Ср. также главу С. Пекастэнг в наст. изд. (с. 302 – 313).

618

В письме А. Дютаку от 3 июня 1854 г. поэт замечал, что это злополучное обвинение его «ощутимо ранило». См.: Baudelaire Ch. Correspondance I (janvier 1832 – février 1860). P. 279.

619

Baudelaire Ch. Correspondance I. Р. 342.

620

Lettres à Charles Baudelaire. P. 38.

621

О французском антиамериканизме см.: Roger Ph. L’ennemi américain. Généalogie de l’antiaméricanisme français.

622

О байронизме По см.: Bachinger K. The Multi-Man Genre and Poe’s Byrons. Ср. также: Уракова А.П. Повесть о приключениях Эдгара Аллана По. С. 267 – 268.

623

По Э. Маргиналии. С. 160.

624

Все факты биографии писателя даются по фундаментальной «микроистории» Р. Погженбюрга: Poggenburg R. Charles Baudelaire. Une micro-histoire.

625

Baudelaire Ch. Avis du traducteur // Baudelaire Ch. Œuvres Complètes I, II. P. 347 – 348. В дальнейшем тексты Бодлера цитируются по этому изданию с указанием названия, тома и страницы.

626

Baudelaire Ch. Le Voyage. I. P. 134.

627

Idem. Correspondance I. Р. 676. См. также: Бодлер Ш. Избранные письма. С. 146. Перевод немного скорректирован. Далее – «Избранные письма» с указанием страницы.

628

Baudelaire Ch. [Présentation de «Rélévation Magnétique»]. II. P. 248 – 249.

629

Язык самого По выглядел иностранным в современном американском, см. об этом: McGann J. The Poet Edgar Allan Poe: Alien Angel.

630

Пруст М. Заметки о загадочном мире Гюстава Моро. С. 163.

631

Baudelaire Ch. Fusées. I. P. 669.

632

Беньямин В. Бодлер. С. 80.

633

Baudelaire Ch. Le soleil. I. P. 83.

634

См. об этом: L’Année baudelairienne. 2008 – 2009. № 11 – 12. Réflexions sur le dernier Baudelaire.

635

Фокин С.Л. «Собаки» Шарля Бодлера (предварительные замечания). С. 205 – 212.

636

См. главу А. Ураковой и Т. Фэррента в наст. изд. (с. 216 – 234).

637

Pia P. Baudelaire. P. 5.

638

Наиболее аргументированно такой взгляд на сходство писателей представлен в статье известной французской американистки А. Гаррэ-Бурье: Garrait-Bourrier A. Poe / Baudelaire: de la traduction au portrait littéraire?

639

См. об этом: Соколова Т.В. От романтизма к символизму. Очерки истории французской поэзии.

640

Baudelaire Ch. Notes nouvelles sur Edgar Poe. II. P. 334.

641

«Лицемерный читатель – мне подобный – мой брат!» (Baudelaire Ch. Au lecteur. I. P. 6).

642

Baudelaire Ch. [Dédicace des «Histoires extraordinaires»]. II. P. 291.

643

Подробнее об этом: Фокин С.Л. Меланхолия национального гения, или О литературном национализме По, Бодлера и Достоевского. С. 384 – 389.

644

Baudelaire Ch. Correspondance. II (mars 1860 – mars 1866). P. 607.

645

Baudelaire Ch. Notes nouvelles sur E. II. P. 321.

646

Ibid. P. 323.

647

Cornille J. – L. Poe-pourri: le sommeil du traducteur.

648

Baudelaire Ch. À Arsène Houssaye. I. P. 275 – 276.

649

Idem. Correspondance. I. P. 344 – 345.

650

В этом тексте представлены отдельные положения диссертации «По и Бодлер. К фантомологии текста», защищенной в декабре 2013 г. в Университете Бордо-3 им. М. де Монтеня.

651

Baudelaire Ch. [Présentation de Révélation magnétique] // Œuvres Complètes II. P. 247.

652

Ibid. P. 249.

653

Ibid.

654

Asselineau Ch. Baudelaire, sa Vie et son Œuvre. P. 43.

655

Baudelaire Ch. [Dédicace des Histoires extraordinaires] // OC. II. P. 291. Это «письмо фигурирует в начале того выпуска газеты “Pays” (25 июля 1854), где появились переводы, составившие впоследствии “Необычайные истории” (1856) и “Новые необычайные истории” (1857). Впервые текст был переиздан только в 1908 г.» (Poe E. Œuvres en prose. P. 1067). – Прим. И. Ле Дантека (Yves Le Dantec).

656

Baudelaire Ch. [Dédicace des Histoires extraordinaires] // OC. II. P. 291.

657

Idem. Edgar Poe, sa vie, et ses œuvres // OC. II. P. 315.

658

Idem. Edgar Poe, sa vie, et ses ouvrages // OC. II. P. 254.

659

Baudelaire Ch. Edgar Poe, sa vie, et ses ouvrages // OC. II. P. 252.

660

Idem. Une Charogne // OC. I. P. 32 (v. 45 – 48). Здесь и далее цитаты из текстов Бодлера даны в переводе Алены Честной, за исключением особо оговоренных случаев.

661

Idem. Edgar Poe, sa vie, et ses ouvrages // OC. II. P. 288.

662

Ср. замечание Клода Пишуа (Claude Pichois): «Бодлер играет с именем актрисы [Мари Добрен], вдохновительницы и адресата стихотворения, и именем Богоматери» (Idem. À une Madone // OC. I. P. 937).

663

Idem. À une Madone // OC. I. P. 59.

664

Idem. Edgar Poe, sa vie, et ses œuvres // OC. II. P. 315.

665

По Э.А. Морелла. С. 76.

666

Baudelaire Ch. Edgar Poe, sa vie, et ses œuvres // OС. II. P. 314.

667

Ibid.

668

Deguy M. Le Corps de Jeanne (Remarques sur le corps poétique des «Fleurs du Mal»). P. 347.

669

Ср. письмо к мадам Сабатье от 9 декабря 1852 г.: Baudelaire Ch. Corr. I. P. 206.

670

Idem. À celle qui est trop gaie // ОC. I. P. 157.

671

Ibid. Перевод А. Ламбле.

672

Rey A. Dictionnaire historique de la langue française. P. 3038.

673

Baudelaire Ch. ОC. I. P. 157. Перевод А. Ламбле.

674

Idem. L’Héautontimorouménos // ОC. I. P. 78 (v. 15).

675

Idem. Chanson d’après-midi // ОC. I. P. 60 (v. 30).

676

Idem. Semper Eadem // ОC. I. P. 41 (v. 6, v. 9 – 10).

677

Ibid. (v. 5).

678

Baudelaire Ch. J’aime le souvenir de ces époques nues // ОC. I. P. 12 (v. 28).

679

Idem. Lettre à Sainte-Beuve. 19 mars 1856 // Corr. I. P. 343.

680

Idem. Edgar Poe, sa vie, et ses œuvres // ОC. II. P. 297.

681

Ibid. P. 270 – 271.

682

Idem. L’Albatros // ОC. I. P. 10.

683

Idem. [Dédicace des Histoires extraordinaires] // ОC. II. P. 291.

684

Idem. Edgar Poe, sa vie, et ses ouvrages // ОC. II. P. 250.

685

Sartre J. – P. Baudelaire. P. 132 – 133.

686

Jackson J.E. Baudelaire sans fin. Essai sur Les «Fleurs du Mal». P. 19.

687

Starobinski J. La mélancolie au miroir. Trois lectures de Baudelaire. P. 76 – 77.

688

Baudelaire Ch. À J.G.F. Les Paradis artificiels // ОC. I. P. 400.

689

«Il y a des destinées fatales; il existe dans la littérature de chaque pays des hommes des destinées analogues, de vraies damnations, – des hommes qui portent le mot guignon écrit en caractères mystérieux dans les plis sinueux de leurs fronts» (Baudelaire Ch. Edgar Poe, sa vie, et ses œuvres. P. 594).

690

Бодлер Ш. «Эврика». Заметки переводчика // Бодлер Ш. Проза. С. 262.

691

Baudelaire Ch. Œuvres Complètes. I. P. 3.

692

Ibid. P. 21.

693

Ibid. P. 12.

694

Бодлер Ш. Об искусстве. С. 133.

695

Он же. Теофиль Готье // Бодлер Ш. Проза. С. 348.

696

Там же. С. 350.

697

В переводе М.З. Квятковской эти строки, как и название стихотворения, приобретают несколько иной смысл: Необходимость или Неотвратимое (la Nécessité) снижается с высоты метафизического постулата на уровень приземленной «нужды», а тьма или мрак (Ténèbres) смягчаются до «сумерек» (Бодлер Ш. Сумерки // Бодлер Ш. Проза. С. 160):

На троне бронзовом Судьба, смеясь зловеще,

Для неудачников макает губку в желчь,

Нужда терзает их, свои сжимая клещи.

698

Бодлер Ш. Сумерки // Бодлер Ш. Проза. С. 350.

699

Durand G. Les mythèmes du décadentisme. Говоря о шести мифемах или комплексах декаданса (мифема заката времен, комплекс болезни, исчерпанности сил и смерти, комплекс перверсии как тотального негативизма, миф о роковой женщине, миф о денди и, наконец, комплекс сексуальной перверсии), Дюран, таким образом, различает понятие перверсии вообще и сексуальную перверсию. Есть достаточно оснований утверждать, что личностная эксцентричность самого Бодлера может быть истолкована одновременно в духе «комплекса перверсии» и «комплекса денди».

700

Гюисманс Ж.К. Наоборот. С. 96. Далее отсылки к страницам романа даются в тексте.

701

Poe E.A. Contes, essais, poèmes. Р. 566.

702

Бодлер Ш. Новые заметки об Эдгаре По // Бодлер Ш. Проза. С. 241 – 242.

703

В письме к фурьеристу А. Туссенелю (21.01.1856) под впечатлением от его книги «Сознание животных» (Toussenel A. «L’esprit des bêtes. Le Monde des oiseaux. Ornithologie passionnelle», 1855). Baudelаire Ch. Correspondance. P. 120.

704

Батай Ж. Сад и обычный человек. С. 95.

705

Подробнее об этом: Соколова Т.В.. Шарль Бодлер – оппонент Жан-Жака Руссо?

706

Бодлер Ш. Мое обнаженное сердце // Бодлер Ш. Проза. С. 482. В набросках статьи о романе А.Ф. Шодерло де Лакло «Опасные связи» есть размышление о «зле, сознающем себя» и «зле, себя не ведающем» (Бодлер Ш. «Опасные связи» // Там же. С 312). Первое, по мнению Бодлера, менее страшно и ближе к исцелению.

707

Maistre X. de. Voyage autour de ma chambre. Р. 13 – 14, 80.

708

Бодлер Ш. Гигиена // Бодлер Ш. Проза. С. 475.

709

Он же. Эдгар Аллан По, его жизнь и творчество. С. 226 – 227. (Текст По: «And then came, as if to my final and irrevocable overthrow, the spirit of PERVERSENESS. Of this spirit philosophy takes no account. Yet I am not more sure that my soul lives, than I am that perverseness is one of the primitive impulses of the human heart – one of the indivisible primary faculties, or sentiments, which give direction to the character of Man».)

710

Бодлер Ш. Дневники // Бодлер Ш. Проза. С. 471. Как и Теофиля Готье, он называет Ж. де Местра impeccable (безупречным или непогрешимым – в предисловии к «Новым необычайным историям»).

711

Он же. Теофиль Готье // Бодлер Ш. Проза. С. 360.

712

Baudelаire Ch. Correspondance. P. 192.

713

Lemaitre H. Introduction // Baudelaire Ch. Curiosités esthétiques. P. LX. Вся эстетика Бодлера выстраивается на основе этого культа святых от искусства, утверждает Леметр.

714

Бодлер Ш. Дневники // Там же. С. 459.

715

Он же. Теофиль Готье // Там же. С. 360.

716

Бодлер Ш. Дневники // Там же. С. 372.

717

Об этом см., например: Kazin A. On Native Grounds: an Interpretation of Modern American Prose Literature; Ziff L. The American 1890s: Life and Times of a Lost Generation; Hanson E. Decadence and Catholicism.

718

Левин Г.Т. Открытие Богемы. С. 173.

719

Weir D. Decadent Culture in the United States: Art and Literature against the American Grain, 1890 – 1926. P. 1.

720

«Давнее наследие» – название повести Корнелии Коумер, где содержится апология подлинно американских пуританских ценностей: Comer C.A.P. The Long Inheritance. P. 145 – 161.

721

Имеется в виду критика Т.С. Элиотом американской цивилизации с ее слишком тонким культурным слоем, чрезмерным прагматизмом, засильем рынка. Элиот пишет об американской литературе XIX века: «Их мир был слишком мал; он был слишком неиспорчен. Но хуже всего, он был вторичен, неоригинален, несамодостаточен – он был только копией. По и Уитмен были похожи на газовые лампы в запечатанной бутылке. Им оставалось лишь одно: до конца исчерпать свой собственный внутренний потенциал. Готорн… вгрызался в гранитную скалу, пытаясь отыскать хоть крупицу духовной пищи; но гранит оставался гранитом» (Eliot T.S. American Literature. P. 236 – 237).

722

Брукс В.В. Писатель и американская жизнь. Т. 2. С. 180.

723

Weir D. Decadent Culture in the United States. P. 19.

724

Левин Г.Т. Открытие Богемы. С. 157.

725

Beer T. The Mauve Decade. American Life at the End of the Nineteenth Century.

726

In swift and sudden dreams each night I greet / A host of friends, that in my heart I bear; / I chat in paradox with Baudelaire, / And talk with Gautier of the obsolete (Saltus E. A Memory // Saltus E., Saltus M. Poppies and Mandragora. P. 30).

727

«Философия разочарования» («The Philosophy of Disenchantment», 1885) – обзор пессимистической философии; «Анатомия отрицания» («Anatomy of Negation», 1886), посвященная скептицизму и атеизму.

728

«Боги потустороннего мира» («The Lords of the Ghostland», 1907).

729

«Пурпур императоров» («Imperial Purple», 1892) – история римских императоров; трехтомное исследование о великих любовниках «Historia amoris» (1906); «Имперская оргия: история русских царей от первого до последнего» («The Imperial Orgy: An Account of the Tsars From the First to the Last», 1920).

730

«Baudelaire, the poet of boredom, praying for a new vice that should wrest life into some semblance of reality; Baudelaire seems to have supped sorrow with a long spoon» (Saltus E. Philosophy of Disenchantment. P. 9, 227).

731

«…he posed à la Byron and Baudelaire» (Huneker J.G. Unicorns. P. 215).

732

Saltus M. Edgar Saltus, the Man.

733

Thompson V. French Portraits: Being Appreciations of the Writers of Young France.

734

Huneker J.G. The Baudelaire Legend. P. 97 – 98.

735

The Poems and Prose Poems of Charles Baudelaire.

736

Huneker J.G. Charles Baudelaire // The Poems and Prose Poems of Charles Baudelaire. P. lv.

737

Ibid. P. xxi, xxvi.

738

Ibid. P. xxviii.

739

Ibid. P. xix.

740

Ibid. P. xxix.

741

Ibid. P. xxiv.

742

Ibid. P. x.

743

Об ангелизации образа По в американской литературе рубежа XIX–XX веков, в частности в пьесах периода, см.: Peeples S. The Afterlife of Edgar Poe. P. 128 – 129. (На рус. яз. об этом же коротко см.: Уракова А.П. Повесть о приключениях Эдгара Аллана По. С. 275 – 276.)

744

Huneker J.G. Charles Baudelaire // The Poems and Prose Poems of Charles Baudelaire. P. xi.

745

Ibid. P. lii.

746

Huneker J.G. Dostoievsky, Tolstoi and the Younger Choir of Russian Writers. P. 52 – 88.

747

Ibid. P. 65.

748

Ibid.

749

См.: Панова О.Ю. Образ России в культуре США. С. 419 – 422.

750

Huneker J.G. Dostoievsky, Tolstoi and the Younger Choir of Russian Writers. P. 66 – 67.

751

Ibid. P. 66.

752

Ibid.

753

Выражение Ш. Сент-Бёва, которое повторяет Хьюнекер: Hueneker J.G. The Baudelaire Legend. P. 75.

754

Marchi D.M. Baudelaire, Emerson and the French-American Connection. Contrary Affinities.

755

Цит. по: Berthoff W. The Ferment of Realism: American Literature 1884 – 1919. P. 81. В. Бертхоф анализирует переклички между «Маргиналиями» Э. По (1844 – 1849) и эссе Л. Хирна «Призрак» (Hearn L. A Ghost. P. 116 – 119).

756

Hearn L. Notes on Some French Romantics. P. 260 – 261.

757

О калифорнийской богеме см.: Starr K. Americans and the California Dream 1850 – 1915.

758

Bierce A. In The Midst of Life: Tales of Soldiers and Civilians.

759

Sterling G. Introduction to Ambrose Bierce’s «In the Midst of Life».

760

Mencken H.L. Ambrose Bierce. P. 259 – 261.

761

Weir D. Decadent Culture in the United States. P. 121.

762

McWilliams C. Ambrose Bierce: a Biography. P. 184.

763

Цит. по: Berkove L.I. A Prescription for Adversity: Moral Art of Ambrose Bierce. P. ix. Цитата из А. Бирса дана в нашем переводе. – О.П.

764

Пайман А. История русского символизма. С. 65.

765

Князь Александр Иванович Урусов (1843 – 1900). С. 374.

766

РГАЛИ. Ф. 514. Оп. 1. № 38. Л. 4 об.

767

Там же. Л. 3 об.

768

Там же.

769

Там же. Л. 4 об.

770

Андреевский С.А. Книга о смерти. С. 237.

771

Бальмонт К. А.И. Урусов. С. 291.

772

См.: Урусов А.И. Первосоздатель русской судебной защиты: Защитные речи. Статьи и очерки. Автобиографические заметки и письма.

773

Андреевский С.А. Книга о смерти. С. 236.

774

Цит. по кн.: Князь Александр Иванович Урусов (1843 – 1900). Т. 1. С. 342.

775

См.: Толмачев М.В. Из истории французской литературы конца XIX в. Автографы французских писателей в архиве князя А.И. Урусова. С. 358 – 408.

776

РГАЛИ. Ф. 514. Оп. 1. № 43. Л. 127.

777

Хранятся: РГБ. Ф. 311. Карт 7. № 10. Л. 13 – 21.

778

Эти штудии хорошо известны современным бодлероведам, однако изучены до сих пор в порядке самой общей, суммарной характеристики. Сказанное относится и к единственной на сегодня монографии, посвященной рецепции Бодлера в русской литературе и культуре: Wanner A. Baudelaire in Russia. В ней повторена, с некоторыми вариациями, общая оценка вклада Урусова-«бодлерианца», данная в еще более ранней русскоязычной статье автора. Ср.: Ваннер А. Бодлер в русской культуре конца XIX – начала XX века. С. 27.

779

Le Tombeau de Charles Baudelaire.

780

См.: Susmann V., Sapozkov S. Friedrich Fiedler als Propagandist und Übersetzer der russischen Literatur. S. 157 – 173.

781

РГБ. Ф. 311. Карт. 7. № 10. Л. 13 об.

782

Там же. Карт. 5. № 24. Л. 42.

783

Цит. по: Бибиков В.И. Три портрета. Стендаль – Флобер – Бодлэр. С. 140.

784

РГБ. Ф. 311. Карт. 7. № 10. Л. 12.

785

Там же. Л. 13 об.

786

Подробнее см.: Сапожков С.В. Князь Александр Иванович Урусов – человек эпохи предмодернизма. С. 297 – 298.

787

Мандельштам О. Утро акмеизма. С. 21.

788

РГБ. Ф. 311. Карт. 7. № 10. Л. 12.

789

РГБ. Ф. 311. Карт. 7. № 10. Л. 14.

790

Судя по листу подписчиков, в Россию предполагалось направить всего четыре экземпляра альманаха, причем три из них предназначались Урусову. Три экземпляра удалось обнаружить в российских библиотеках. Один хранится в фонде Урусова в РГБ, второй – там же, в отделе редкой книги, третий – во Всероссийской государственной библиотеке иностранной литературы им. М.И. Рудомино, причем в свободном доступе! См.: Le Tombeau de Charles Baudelaire.

791

Ясинский И. А.И. Урусов: (Из воспоминаний). С. 48.

792

См.: Толмачев М.В. Из истории французской литературы конца XIX в. Автографы французских писателей в архиве князя А.И. Урусова. С. 373. Письмо от 12 февраля 1888 г.

793

См.: Князь Александр Иванович Урусов (1843 – 1900). С. 374.

794

Там же. С. 320.

795

Волошин М. Лики творчества. Л., 1988. С. 505.

796

Ourousof A. Etude sur les textes des «Fleurs du Mal». Commentaire et variantes. P. 15.

797

Barbey d,Aurevilly J. Appendice.

798

Ibid. P. 373.

799

Ibid. P. 375.

800

Ibid. «…не читать в порядке, в котором поэт, а он знает, что делает, их расположил».

801

Ibid.

802

Ourousof A. Etude sur les textes des «Fleurs du Mal». Commentaire et variantes. P. 9.

803

Письмо от 8 октября 1898 г. // РНБ. Ф. 124. № 4436. Л. 3 – 3 об. Везде курсив Урусова.

804

Ourousof A. Notes pour une iconographie du poète Charles Baudelaire. P. 634 – 641.

805

Ourousof A. Etude sur les textes des «Fleurs du Mal». Commentaire et variantes. P. 8.

806

Ourousof A. Etude sur les textes des «Fleurs du Mal». Commentaire et variantes. P. 15.

807

[Библиофил]. Рец. на кн.: Le Tombeau de Charles Baudelaire (Paris, 1896). С. 173.

808

Мережковский Д. Памяти Урусова. С. 37.

809

Ourousof A. Etude sur les textes des «Fleurs du Mal». Commentaire et variantes. P. 15.

810

РГБ. Ф. 311. Карт. 5. № 4. Л. 2.

811

А.Ф. Кони вспоминал: «Урусов изучал дело во всех подробностях, систематически разлагая его обстоятельства на отдельные группы по их значению и важности. Он любил составлять для себя особые таблицы, на которых в концентрических кругах бывали изображены улики и доказательства» (цит. по: Кони А.Ф. Адвокаты пореформенной эпохи. Т. 5. С. 127).

812

Об участии Урусова в этом процессе см.: Венгерова З. Парижский архив князя А.И. Урусова. С. 595 – 598.

813

Бурже П. Очерки современной психологии. Этюды о выдающихся писателях нашего времени. С. 39.

814

Опубликована по-французски вместе с двумя другими исследованиями в альманахе «Le tombeau de Charles Baudelaire». См. русский перевод и статью С. Сапожкова об Урусове – комментаторе Бодлера в «Вопросах литературы», а также главу В. Зусмана и С. Сапожкова в наст. изд. (с. 346 – 362).

815

Всего имело место 14 заседаний, на которых обсуждались такие темы, как творчество Пруста, Жида, Валери, Пеги, Достоевского, Толстого; беспокойство в литературе, влияние французской литературы на русских писателей после 1900 г. и, соответственно, восприятие русской литературы во Франции; французский и русский роман после 1918 г.; советская литература, Декарт и современная философия, духовное возрождение в России и Франции. Первое заседание состоялось 29 октября 1929 г., последнее – 28 апреля 1931-го.

См. о Студии: Livak L. Introduction; Livak L. La dimension littéraire du Studio franco-russe; Victoroff T. L’émigration, lieu de rencontres culturelles: le Studio franco->russe, «tribune libre» des années 1930; Токарев Д.В. «Русская душа» и «esprit français»: обсуждение художественных и идеологических проблем на заседаниях Франко-русской студии в Париже (1929 – 1931).

816

Хотя название одного из его собственных поэтических сборников – «Le sang des fleurs» – непосредственно отсылает к «Цветам Зла».

817

Le Studio Franco-Russe. P. 393; в дальнейшем ссылки на это издание даются в тексте с указанием страницы.

818

Похожего мнения придерживался Н. Гумилев, когда в предисловии к планировавшемуся в издательстве «Всемирная литература» тому сочинений Бодлера отметил, что «Бодлер в действительности не примыкал ни к какой школе и не создал своей. Во Франции его считали то романтиком, то парнасцем, у нас почему-то еще и символистом. Но для того, чтобы быть романтиком, ему не хватало ни культа чувства, ни театрального пафоса, ни характерного многословья. Для парнасцев он был слишком нервен, слишком причудлив, и он говорит не столько о вещах мира, сколько о вызываемых ими ощущеньях. С символистами у него общего только то, что они у него заимствовали, главным образом, утонченная фонетика стиха, но ни ощущенья многопланности бытия, ни желанья дать почувствовать за словами абсолютное у него не было» (Гумилев Н.М. Поэзия Бодлера. С. 238).

819

В своем докладе о французском влиянии на русскую литературу после 1900 г., сделанном на втором заседании Студии (26 ноября 1929 г.), Юлия Сазонова фактически взяла под защиту Брюсова, отозвавшись о нем как о достойном последователе Верлена и Бодлера (68).

820

В переработанном виде вошла в эссе В.В. Вейдле «Три предсмертья». Георгий Иванов невысоко оценил это эссе в своем письме главному редактору «Нового журнала» М.М. Карповичу (апрель 1952 г.): «Вейдле прямо трагическая фигура в своем роде. Ведь он действительно изучил все, что можно изучить о Бодлере или Стендале. Он и “высоко образованный”, и умный человек. И предан этому самому искусству и всяческому вечному и прекрасн[ому]. Но словесная бездарность такова, что не может даже толком обнаружить своих знаний. Я – человек невежественный плюс крайне ленивый. Читаю главным образом полицейские романы, о том же Бодлере или Стендале что и когда и если попадется, и тут же многое забываю. И вот все, что сказано Вейдле о всех трех, мне, “профану”, известно. Удивляет одна стилистика, как всегда – неизменно. Одни “предсмертья” чего стоят» (Избранные письма разных лет.). Вейдле принадлежит также статья «Новонайденные стихи Бодлера», где он разбирает издание, выпущенное Жюлем Муке (Mouquet) (С. 3).

821

Адамович Г. Памяти Бодлера. Звено. 1927. 1 сент. № 3. С. 136 – 140; перепечатана с изменениями в: Числа. 1933. № 7 – 8. C. 232 – 236.

822

Он же. Некрасов.

823

Он же. Памяти Бодлера. С. 232.

824

Там же. С. 233.

825

Там же. С. 234.

826

Там же.

827

Адамович Г. Некрасов. С. 417.

В статье, посвященной собственно Бодлеру, Адамович указывал еще на одно «христианское» качество французского поэта, роднящее его на этот раз с Достоевским (и с Данте), – на «врожденное чувство греха». Впрочем, в качестве примера критик приводит строчку из стихотворения «Благословение» («Bénédiction»): «Je sais que la douleur est la noblesse unique…» – в которой говорится не о грехе, а о страдании, о боли.

Ср. также с высказыванием Мандельштама в статье «Слово и культура» (1921): «Декаденты были христианские художники, своего рода последние христианские мученики. Музыка тления была для них музыкой воскресения. “Charogne” Бодлэра – высокий пример христианского отчаяния» (Мандельштам О.Э. Слово и культура. С. 214). См.: Лекманов О. Мандельштам и Бодлер.

828

Адамович Г. Некрасов. С. 417.

829

Поплавский Б. Об осуждении и антисоциальности. С. 61.

830

Он же. Дневники. С. 406. Впрочем, в рукописи имя Бодлера зачеркнуто.

831

Он же. Об осуждении и антисоциальности. С. 58.

832

Там же. С. 60.

833

Поплавский Б. Дневники. С. 417.

834

Адамович Г. Памяти Бодлера. С. 235.

835

Адамович критически оценивает перевод М. Зенкевича, называя его «плотски-грубым» и «подчеркнуто-тяжким». Как «тяжелый» он характеризует и перевод «Цветов Зла», выполненный Адрианом Ламбле (см.: Адамович Г. «Цветы Зла» Шарля Бодлера в переводе Адр. Ламбле. С. 3). Единственный перевод Ламбле, который вкратце анализирует Адамович, – сонет «Brumes et pluies», упомянутый и в статье «Памяти Бодлера». См. также рецензию Бицилли (Бицилли П.М. Бодлер. «Цветы Зла» в переводе А. Ламбле. С. 242 – 245). Бицилли более подробно разбирает огрехи Ламбле, а также – довольно неожиданным образом – сближает в своей рецензии Бодлера и Пушкина, относя обоих к той категории поэтов, у которых смысл создает ритм, а не наоборот. Бодлер даже еще более «немузыкален», чем Пушкин: «У Пушкина “смысл”, создавая ритм, дает начало тому “неизъяснимому”, которое вместе и углубляет “собственное” содержание смысла, и преображает его в некое подобие “другого плана” бытия. У Бодлера ритм вполне адекватен первоначальному “смыслу”» (С. 244).

836

Адамович Г. Памяти Бодлера. С. 235. Другой пример – стихотворение «Le Balcon» «с его глубочайшей “сладостью”», прочитанное, между прочим, на заседании Франко-русской студии, а также «Brumes et pluies», третий «Spleen», «Parfum exotique».

837

Впрочем, Адамович не первым обратил внимание на схожесть городских «картин» двух поэтов; так, Брюсов отметил, что «Некрасов сумел найти красоту в таких областях, перед которыми отступали его предшественники. Его сумрачные картины северного города могут посоперничать с лучшими страницами Бодлера (и вообще в его даровании, как ни странно такое сближение, есть доля чего-то бодлеровского)» (Брюсов В. Ответ на анкету «Отжил ли Некрасов?». С. 3). Некрасов не мог не знать бодлеровского стихотворения, первый русский перевод которого (выполненный прозой и под названием «Утро») был напечатан Николаем Сазоновым (Сазонов Н. (Карл Штахель). Новейшая поэзия во Франции, в Италии и в Англии. С. 15). См.: Фокин С.Л. Пассажи: Этюды о Бодлере. С. 219 – 221. Адриан Ваннер, со своей стороны, удивляется, что Некрасов не заметил Бодлера; см.: Wanner A. Baudelaire in Russia. P. 191. В другой работе С.Л. Фокин обращает внимание на схожесть городских «картин» Бодлера и Достоевского: см.: Фокин С.Л. Фигуры Достоевского во французской литературе XX века. С. 300 – 318.

838

Адамович Г. Некрасов. С. 416.

839

См. тезисы доклада Эллиса 18 ноября 1908 года (опубл. в: Богомолов Н.А. Из истории русского бодлерианства. Три заметки. С. 547 – 548).

840

Там же. С. 544.

841

Адамович не случайно цитирует в главе о Бодлере строчку из стихотворения Малларме «Гробница Эдгара По»: «Tel qu’en Lui-même enfin l’éternité le change…».

842

См. также монографию, в которой возникает имя Бодлера: Corbet Ch. Nekrasov: l’homme et le poète.

843

В несколько иной перспективе эта проблема рассмотрена в: Launay M. de. Peuples et patries.

844

Ницше Ф. Ecce Homo // Ницше Ф. Полное собрание сочинений: В 13 т. Т. 6. С. 214. В дальнейшем, кроме отдельных случаев, цитаты из Ницше приводятся по этому изданию с указанием тома и страницы. Чаще всего перевод корректируется по электронной публикации Полного собрания сочинений и писем: Digitale Kritische Gesamtausgabe Werke und Briefe (eKGWB) – sämtliche Werke gemäß der Kritischen Gesamtausgabe.

845

4 октября 1888 г.: Nietzsche F. Dernières lettres, hiver 1887 – hiver 1889. P. 162.

846

Ницше Ф. Т. 7. С. 215.

847

Montinari M. Aufgabe der Nietzsche-Forschung heute: Nietzsches Auseinandersetzung mit der französischen Literatur des 19. Jahrhunderts. S. 137 – 148. Ср. также: Pestalozzi K. La ricezione di Baudelaire in Nietzsche; Idem. Nietzsche e la décadence.

848

Цит. по: Montinari M. Aufgabe der Nietzsche-Forschung heute: Nietzsches Auseinandersetzung mit der französischen Literatur des 19. Jahrhunderts. S. 141.

849

Ницше Ф. Т. 11. С. 295.

850

Nietzsche F. Dernières lettres, hiver 1887 – hiver 1889. Р. 184.

851

Ницше Ф. Т. 5. С. 395.

852

Он же. Т. 13. С. 541.

853

Bourget P. Essais de psychologie contemporaine. Études littéraires. Р. 9.

854

Ibid. Р. 10.

855

Ibid. Р. 12.

856

Ibid. Р. 14.

857

Цит. по: Kopp R. Nietzsche, Baudelaire, Wagner. À propos d’une définition de la décadence. Р. 205.

858

Ницше Ф. Т. 5. С. 400. Перевод изменен.

859

Baudelaire Ch. Œuvres complètes II. P. 582.

860

Ницше Ф. Письма разных лет / Перев. и предисл. И. Эбаноидзе. http://magazines.russ.ru/druzhba/2007/5/eb13-pr.html. 22.08.2015.

861

В «Сумерках идолов» Ницше утверждает: «…Достоевского – единственного, кстати говоря, психолога, у которого я смог кое-чему научиться: он относится к числу самых счастливых случаев моей жизни, даже еще более, чем открытие Стендаля» (Ницше Ф. Сумерки идолов. Т. 6. С. 96).

862

Nietzsche F. Dernières lettres, hiver 1887 – hiver 1889. Р. 50.

863

Nietzsche F. Dernières lettres, hiver 1887 – hiver 1889. Р. 183.

864

Ibid. Р. 95.

865

Givone S. Dostoevskij e la filosofia; Strada V. Le veglie della ragione. Р. 69 – 71. См. также: Nietzsche e Dostoevskij. Origini del nichilismo.

866

Ницше Ф. Т. 13. С. 389. Перевод изменен.

867

Montinari M. Nietzsche e la décadence. Р. 120.

868

Ницше Ф. Т. 6. С. 91. Перевод изменен.

869

Kopp R. Nietzsche, Baudelaire, Wagner. À propos d’une définition de la décadence.

870

Ницше Ф. Т. 6. С. 215. Перевод изменен.

871

Ницше Ф. Т. 13. С. 414. Перевод изменен.

872

Baudelaire Ch. Œuvres complètes II. P. 320.

873

Ницше Ф. «Я не человек, а судьба». Письма 1887 – 1889 годов. Перевод изменен.

874

Mailer N. The Prisoner of Sex.

875

Eliot T.S. Tradition and the Individual Talent // Eliot T.S. Selected Essays. P. 13 – 22.

876

Crossen D.K. Apollonian and Dionysian: The Act of Myth-Making in Henry Miller. Р. 18.

877

Masuga K. The Secret Violence of Henry Miller. Р. 156 – 178.

878

Blinder C. A Self-Made Surrealist. Ideology and Aesthetics in the Work of Henry Miller; Gifford J. Anarchist Transformation of English Surrealism: The Villa Seurat Network.

879

Ibargüen R.R. Narrative Detours: Henry Miller and the Rise of New Critical Modernism. P. 105 – 106; Rosenquist R. Modernism, the Market and the Institution of the New. P. 111 – 137.

880

Миллер Г. Тропик Рака. С. 63.

881

Он же. Вселенная смерти // Аэрокондиционированный кошмар: эссе, рассказы. С. 343 – 368.

882

Он же. Книги в моей жизни. С. 40.

883

Eliot T.S. Baudelaire // Eliot T.S. Selected Essays. P. 419 – 430.

884

Jong E. The Devil at Large. Erica Jong on Henry Miller. Р. 101.

885

Nesbit Th. Rivers of Ecstasy: Henry Miller’s Affair with Religion. Р. 116 – 123.

886

Eliot T.S. Collected Poems. 1909 – 1962. P. 3.

887

См.: «Повсюду тайный путь творит себе Разврат» (Бодлер Ш. Цветы Зла. С. 158).

888

Элиот Т.С. Избранная поэзия. Поэмы, лирика, драматическая поэзия. С. 151. Перевод Я. Пробштейна.

889

Элиот Т.С. Избранная поэзия. Поэмы, лирика, драматическая поэзия. С. 151.Перевод Я. Пробштейна.

890

Там же. С. 152. Перевод Я. Пробштейна.

891

Элиот Т.С. Камень. Избранные стихотворения и поэмы. С. 57. Перевод А. Сергеева.

892

Eliot T.S. Collected Poems. 1909 – 1962. Р. 71.

893

Бодлер Ш. Цветы Зла. С. 147.

894

C м.: Smith Gr. T.S. Eliot’s Poetry and Plays. P. 69 – 72; Drew E. T.S.Eliot. The Design of His Poetry. P. 63.

895

Brooks Cl. The Waste Land: Critique of the Myth. P. 138 – 139; McLauchlan J. Allusion in the «Waste Land». P. 455.

896

Бодлер Ш. Цветы Зла. Стихотворения в прозе. Дневники. С. 266.

897

Eliot T.S. Baudelaire. P. 429.

898

Ibid. P. 429.

899

Элиот Т.С. Камень. Избранные стихотворения и поэмы. С. 65. Перевод А. Сергеева.

900

Миллер Г. Тропик Рака. С. 177.

901

Там же. C. 221.

902

Там же. C. 39.

903

Миллер Г. Тропик Рака. C. 88.

904

Там же. C. 65.

905

Там же. C. 90.

906

Там же. C. 24.

907

Там же. C. 90.

908

Там же. C. 220.

909

Там же. С. 66 – 67.

910

Там же. C. 249.

911

Соколова Т.В. Штрихи к эстетике и поэтике Шарля Бодлера. С. 176.

912

Миллер Г. Тропик Рака. C. 65.

913

Там же. C. 39.

914

Hassan I. Тhe Literature of Silence: Henry Miller and Samuel Beckett. Р. 61.

915

Миллер Г. Тропик Рака. С. 27.

916

Там же. С. 95 – 96.

917

Miller H. Tropic of Cancer. P. 68.

918

Миллер Г. Тропик Рака. С. 65.

919

Воспользуемся словами М. Фуко о гетеротопиях Борхеса. См.: Фуко М. Слова и вещи. Археология гуманитарных наук. С. 31.

920

Женетт Ж. Утопия литературы // Женетт Ж. Работы по поэтике: Фигуры. С. 143.

921

Интонация в художественной философии Борхеса представляет одну из неотъемлемых граней творческого взаимодействия автора и читателя. Указывая на специфическую дополнительность письменного и устного в литературном тексте, интонация восстанавливает генетическое родство слова произнесенного, слова написанного и слова заново воспроизведенного. Именно интонация участвует в преодолении границ между создателем и адресатом произведения, формируя единое пространство творческого процесса, подразумевающего смыслообразующее взаимопонимание писателя и читателя (интонация этимологически соотносится в том числе с особой притягательностью текста для читателя, ср. частотность употребления Борхесом глагола tender – тянуться в связи с читательским погружением в тот или иной текст). Интонационные ориентиры чтения были обозначены как программные в эссе «Несколько слов по поводу (или вокруг) Бернарда Шоу» (сб. «Новые расследования», 1952), где Борхес утверждал: «Литературу невозможно исчерпать уже по той вполне достаточной и нехитрой причине, что исчерпать невозможно и одну-единственную книгу. Ведь книга не замкнутая сущность, а отношение или, точнее, – ось бесчисленных отношений». А рассуждение об особой «осевой» сути Книги Борхес предварял следующим тезисом: «Книга не просто словесное устройство или набор таких устройств; книга – это диалог, завязанный с читателем, интонация, приданная его голосу, и череда переменчивых и несокрушимых образов, запавших ему в память» (Борхес Х.Л. Несколько слов по поводу (или вокруг) Бернарда Шоу // Сочинения. Т. II. С. 123; курсив мой. – М.Н.). Далее отсылки к этому изданию даются в тексте главы с указанием тома (римскими цифрами) и страниц; отсылки к оригиналам, цитируемым по изданию: Borges J.L. Obras completas – даются в тексте с указанием тома (арабскими цифрами) и страниц.

922

Дубин Б.В. Борхес: Предыстория. С. 12 – 13.

923

См.: Левин Ю.И. Повествовательная структура как генератор смысла: текст в тексте у Х.Л. Борхеса. С. 435 – 456.

924

Ср.: «Задачи литературы покрыты тайной. Если это иначе, литература становится просто словесной игрой» (Интервью Х.Л.Борхеса с Антонио Каррисо – III, 450). Ср. также: «Послесловие» к сб. «Новые расследования».

925

См., например: Свенбро Й. Древняя Греция в эпоху архаики и классический период: возникновение практики «безмолвного чтения» – чтения про себя. С. 74 – 88.

926

Именно со сборника «Обсуждение» в текстах Борхеса отчетливо прочерчивается классический/неоклассицистический вектор. Прорисовывание этого вектора напоминает и об общих ориентирах авангардно-неоклассицистических переходов первой половины ХХ века, и об общем контексте художественной реабилитации «порядка», обозначившейся в 1920-е гг. Причем Борхес как бы подхватывает характерную для этих переходов противоречивость взаимодействия идей «порядка» и творческой изобретательности.

927

Sorrentino F. Siete conversaciones con Jorge Luis Borges. P. 31.

928

Французские авторы входят в круг чтения Борхеса в основном с 1914 г. в Европе, во время учебы в Швейцарии. В возникающей череде имен (Доде, Гюго, Флобер, Мопассан, Золя, Реми де Гурмон, Марсель Швоб) Бодлер, Рембо, Верлен, Малларме явно выделены. В англоязычном списке того времени фигурируют в том числе Карлейль, Честертон, Конрад, Де Квинси, Уитмен. В списке читанных по-английски русских текстов неизменно фигурирует «Преступление и наказание» Достоевского. См., например, Автобиографические заметки: III, 523 – 526. Ср. также: «В 1915 году, в Женеве, я с жадностью проглотил “Преступление и наказание” в легко читаемом переводе Констанс Гарнетт. Роман, в центре которого – убийца и проститутка, навел на меня не меньший ужас, чем обступавшая со всех сторон война» (Borges J.L. Biblioteca personal. P. 18).

929

См. подробнее: Надъярных М.Ф. Культ русской литературы в Латинской Америке. С. 920 – 927.

930

В то время экспрессионизм для Борхеса – один из принципиальных творческих ориентиров. «Я тогда пытался быть современным и хотел быть поэтом-экспрессионистом. Сейчас я больше не верю в литературные школы, я верю в индивидуумов», – скажет Борхес много позже, в 1972 г. в беседах с Ф. Соррентино (Sorrentino F. Siete conversaciones con Jorge Luis Borges. P. 16).

931

Borges J.L. Lírica expresionista: síntesis // Grecia, Madrid, Año 3. № 47. 1 de agosto de 1920. Цит. по: Borges J.L. Textos recobrados (1919 – 1929). P. 33. В цитированном пассаже специфическое значение приобретает словосочетание «derrumbamiento de un mundo», избираемое писателем для воплощения идеи разрушения войной европейского мира, опосредованно отсылающее к характерной латиноамериканской теллурической модели поглощения человеческого мира стихией внечеловеческого природного варварства. Впрочем, не менее значимым является здесь и эпитет «максималистский». Д. Бальдерстон, опираясь на прореволюционную статью писателя «Максималистское деяние» (1921), где соответствующее слово является переводом прилагательного «большевистский», предложил рассматривать все случаи употребления слова «максималистский» (чрезвычайно частого в текстах писателя того времени) именно в таком смысле. См.: Balderston D. Políticas de la vanguardia: Borges en la década del veinte.

932

Ср.: «…эта проза после обеда, для разговора, а не для декламации и нужна Сервантесу, и никакая другая [Prosa de sobremesa, prosa conversada y no declamada, es la de Cervantes, y otra no le hace falta]. То же, думаю, можно сказать о Достоевском, Монтене или Сэмюэле Батлере» (I, 64; 1, 203).

933

Пьер Менар, чью историю рассказывает герой-повествователь, был, как известно, «символистом из Нима, страстным поклонником По, который породил Бодлера, который породил Малларме, который породил Валери, который породил Эдмона Тэста» («Пьер Менар, автор “Дон Кихота”»: I, 318 – 319).

934

См.: Borges J.L. La conducta novelística de Cervantes // Borges J.L. El Idioma de los argentinos. P. 47.

935

Мнение автора данной главы о специфике отношения Борхеса и Сервантеса см. в: Надъярных М.Ф. «Дон Кихот» и Сервантес в метаморфозах жизни-письма-чтения Х.Л. Борхеса.

936

В самом начале 1940-х гг. Борхес и А. Бьой Касарес изобретают интертекстуального пародийного автора детективных рассказов Бустоса Домека, тексты которого выстраиваются из множества узнаваемых литературных вымыслов (цитат, мотивов, образов, интонаций) и монтажно соединенных исторических фактов. При этом имя нового героя-расследователя Исидоро Пароди (пребывающего в тюрьме) не только указывает на пародирующие ориентиры отчуждения использованных текстов, но и придает пародийный потенциал известному объединению необъединяемого на известном столе Исидора Дюкасса. Вполне понятно, что чтение текстов Домека превращается в бесконечное расследование, в установление происхождения сцепленных в нем фрагментов, среди которых следует отметить референции к Достоевскому, По и Бодлеру.

937

Borges J.L., Saer J.J. Diálogo. Цит. по: http://www.magicasruinas.com.ar/revistero/argentina/dialogo-saer-borges.htm.

938

Подробнее о становлении, развитии, модификациях литературного культа см. в: Культ как феномен литературного процесса: автор, текст, читатель.

939

Заметим, что слово condenar – «выносить приговор» в современном испанском означает также «закрывать двери, окна», а по одной из этимологических версий восходит к праиндоевропейскому корню *dai, связанному с идеей вреда, вредоносных – демонических – сил. Слово justo, в свою очередь, возводится к праиндоевропейскому «первоглаголу» *ye, связываемому со сферой священного, в том числе ритуальными здравицами Вед. См., например: Diccionnaire des racines des langues européennes.

940

Borges J.L., Ferrari O. En diálogo – II. P. 262. Напомним, что в 1970-х гг. особые отношения с Достоевским (во вполне явной связности с проблемами этно-национальной идентификации и «бесовством» революционного утопизма) будут вспомнены в известном диалоге с собой-иным (в рассказе «Другой» из сборника «Книга песка»): «Я заметил, что он меня почти не слушает. Его сковал самый обыкновенный страх перед непостижимым и тем не менее явным. Я не был отцом, но ощутил прилив нежных чувств к этому бедному мальчику, более близкому мне, чем кровный сын. Я увидел, что он мнет в руках какую-то книгу. Спросил, что за вещь. – “Одержимые” или, точнее, “Бесы” Федора Достоевского, – ответил он не без гордости. – Припоминаю с трудом. Тебе нравится? Еще не договорив, я почувствовал кощунственность своего вопроса. – Русский классик, – отчеканил он, – как никто глубоко проник в лабиринты славянской души. Всплеск риторичности показался мне признаком того, что он успокоился. Я спросил, какие еще книги этого классика он успел прочитать. Он назвал две или три, в том числе и “Двойник”. Я спросил, так же ли ясно ему видятся персонажи при чтении, как, скажем, у Джозефа Конрада, и думает ли он одолеть полное собрание сочинений. – По правде говоря, нет, – ответил он несколько неожиданно» («Другой»: II, 420).

941

Ср.: «С….Это отторжение По и Бодлера могло бы быть… Б. – Продиктовано неким предрассудком или некоей этической озабоченностью [afán ético]. И, возможно, исходящим от протестантизма, не правда ли? Вы ведь замечали, насколько для протестантских стран важна этика» (Borges J.L., Saer J.J. Diálogo. n.pg.).

942

В собственно эстетической перспективе Борхес объединяет По и Достоевского как «неантологических авторов»: их нельзя судить по какому-то одному тексту, но необходимо воспринимать их творчество как некую целостность (lo total). Ср. также: «Во вступительной статье к антологии русской литературы Владимир Набоков пишет, что не нашел у Достоевского ни одной страницы, которую мог бы отобрать. Это только значит, что о Достоевском следует судить не по отдельным страницам, а по их совокупности, составляющей книгу» (Borges J.L. Biblioteca personal. P. 18).

943

В оригинале: «Yo me he propuesto distraer y quizás inquietar».

944

Тема возникла в связи с фрагментом Борхеса «Подобие» («El simulacro»), посвященным смерти Эвиты Перрон.

945

Из этого списка по-своему выделяется имя По, о котором Борхес, как известно, писал значительно подробнее и чаще, чем о Бодлере и Достоевском (собственно, отношения Борхеса и По – это специальный раздел борхесоведения). Достоевский стоит здесь на втором месте. К Достоевскому Борхес (в канонических эссе и «вымыслах») обращался реже, но постоянно говорил о Достоевском в интервью и диалогах. Тема Борхес – Достоевский разработана значительно меньше, однако она звучит практически в любом борхесоведческом исследовании. Наконец, тема Борхес – Бодлер является одной из самых недавних. Бодлер до последнего времени был не более чем именем из списков, обустраивавшихся борхесоведами, периферийной фигурой среди «иных» создателей литературного образа «ада» (среди иных создателей литературного зловещего – lo siniestro) и – непременно – в том филиационном ряду, который возник в «Пьере Менаре». Парадокс сегодняшних обращений к паре Борхес – Бодлер состоит в том, что разрабатывается не столько возможная бодлерианская компонента комбинаторики Борхесова «зловещего», сколько различные сравнения Бодлера и Борхеса (еще и в контексте концепция В. Беньямина) как поэтов современности, конкретно – как поэтов современного города.

946

Ср.: «Флобер как образец писательского удела» / «Flaubert y su destino ejemplar» (сборник «Обсуждение»): «Флобер, убивавший себя [que agonizó, букв. агонизировавший], чтобы дать жизнь своим скупым и драгоценным трудам, как раз и есть легендарный и вместе с тем… подлинный Флобер. Но куда замечательней то, что столь замечательно задуманная и созданная им словесность, собственно, и составляет Флобера, этого первозданного Адама, начинающего собой новый вид человека – писателя в роли жреца, аскета и своего рода великомученика [como sacerdote, como asceta y casi como mártir]….Удел этот остается для нас образцом, каким для романтиков был удел Байрона» (I, 110; 1, 208). – Курсив везде мой. – М.Н.

947

Можно задуматься о том, как метафизика фатума сочетается у Борхеса с перспективистским пониманием «человека» и «его обстоятельств» по Х. Ортеге-и-Гассету.

948

Эйзенштейн С.М. «Психология композиции» Эдгара По // Эйзенштейн С.М. Неравнодушная природа. С. 307 – 323.

949

Он же. Драматургия киноформы // Монтаж. С. 523.

950

Он же. Комическое // Метод. Т. 1. С. 430.

951

Там же. Т. 2. С. 247, 244.

952

Там же. Т. 1. С. 94, 112, 337; Т. 2. С. 355, 418.

953

Он же. Глава о Достоевском (Метонимия и метафора в сюжете) // Там же. Т. 1. С. 396 – 416.

954

Он же. Эль Греко и кино // Монтаж. С. 451, 435.

955

«The Tell-Tale Heart». Сохранено написание Эйзенштейна.

956

Эйзенштейн С.М. Глагольность метафоры // Монтаж. С. 256 – 271, 270.

957

Клейман Н.И. Комментарии // Там же. С. 541.

958

Здесь и далее используется перевод эссе По «The Philosophy of Composition» – «Философия композиции», потому что слово «композиция» принципиально важно для Эйзенштейна. В других главах, кроме особо оговоренных случаев, используется перевод «Философия творчества». См. также в сносках наст. главы. – Прим. ред.

959

Барт Р. Текстовой анализ одной новеллы Эдгара По. С. 424 – 454.

960

По Э. Философия творчества. С. 111 – 112.

961

Эйзенштейн С.М. «Психология композиции» Эдгара По // Эйзенштейн С.М. Неравнодушная природа. Т. 1. С. 309.

962

Из «Убийств на улице Морг». Сохранено написание Эйзенштейна.

963

Эйзенштейн С.М. О природе линии. Контур и интрига // Монтаж. Т. 2. С. 65.

964

Эйзенштейн С.М.. «Психология композиции» Эдгара По // Эйзенштейн С.М. Неравнодушная природа. Т. 1. С. 309.

965

Там же.

966

Там же.

967

Там же. С. 311 – 312.

968

Там же. С. 312.

969

По Э. Философия творчества. С. 116.

970

Рембо А. Офелия. С. 65.

971

По Э. Тайна Мари Роже. С. 162.

972

Там же. С. 179.

973

Он же. «Психология композиции» Эдгара По // Неравнодушная природа. Т. 1. С. 315 – 316, 317.

974

Ямпольский М.Б. Невидимый текст как всеобщий эквивалент (Эйзенштейн). C. 374.

975

Элизабет Элеонор Сиддал (1829 – 1862) изображена на картине Джона Милле «Офелия», 1852.

976

Rossetti D.G. The Blessed Damozel. P. 5 – 10.

977

Эйзенштейн С.М. «Психология композиции» Эдгара По // Неравнодушная природа. Т. 1. С. 314 – 315.

978

По Э. Улялюм / Перевод К. Бальмонта; По Э. Ворон вещий. С. 111.

979

Эйзенштейн С.М. «Психология композиции» Эдгара По // Неравнодушная природа. Т. 1. С. 322 – 323.

980

Он же. Александр Блок и цвет // Там же. С. 332.

981

Там же. С. 329.

982

Эйзенштейн С.М. «Психология композиции» Эдгара По // Неравнодушная природа. Т. 1. С. 311.

983

Poe E. The Raven // Poe E.A. Prose and Poetry. P. 40 – 41.

984

По Э. Ворон. С. 364 – 368. Перевод М. Зенкевича.

985

Эйзенштейн С.М. Раздвоение единого // Эйзенштейн С.М. Метод. Т. 2. С. 182.

986

Пушкин А.С. Каменный гость. С. 167, 169.

987

Lévi-Strauss C., Jakobson R. «Les Chats» de Charles Baudelaire.

988

Якобсон Р. Работы по поэтике. С. 392.

989

Достоевский Ф.М. Выставка в Академии художеств за 1860 – 1861 год. С. 162.

990

Вопрос о (не всеми признаваемой) принадлежности Достоевскому этого обзора был рассмотрен в: Фридлендер Г.М. [Комментарий к статье «Выставка в Академии художеств за 1860 – 1861 год»]. С. 314 – 321.

991

Помимо прочего, Якобсон мог учитывать русскую статью известного историка литературы: Аничков Е.В. Бодлэр и Эдгар По.

992

Якобсон Р. Работы по поэтике. С. 84 – 85. Перевод В.А. Мильчиной.

993

Кроме того, она не отграничена от поэзии. Помимо заметки о «Заумном Тургеневе», у Якобсона можно найти еще в 1919 г. ссылки на поэтические механизмы в прозе Достоевского и Толстого: Якобсон Р. Работы по поэтике. С. 283. Разбор «поэтического» фрагмента Достоевского в духе Якобсона см.: Двинятин Ф.Н. Музыкальная шутка в «Бесах».

994

В нескольких работах Якобсон предложил теоретическое обоснование своего метода – как в форме методологических деклараций и проспектов будущих исследований, так и в форме обобщения результатов уже проведенных анализов. Эти теоретические положения, безусловно, интересны и продуктивны. Однако, по всей видимости, большее значение – как и во многих других подобных случаях – имеет сама аналитическая практика Якобсона и ее, так сказать, наглядная методология и наглядная теория. В отличие от многих других авторов, остроумно и убедительно обосновывавших в своих теоретических декларациях какой-либо взгляд на текст и на возможности его анализа, но при этом не предложивших сколько-нибудь развернутых и состоятельных таких образцов работы с текстом, которые бы исходили из этих положений (так что неизбежно возникают вопросы «как это делается?» и «делается ли это вообще?»), Якобсон предоставил в распоряжение потенциальных последователей прежде всего пространный и разнообразный набор образцов практического анализа поэтических текстов в рамках разработанного им подхода. Именно поэтому основные особенности обсуждаемого метода наиболее плодотворно рассматривать, обращаясь к самой технике анализа поэтического текста «по Якобсону». Впрочем, и сам Якобсон формулировал свои обобщения (в том числе наиболее ответственные), подчеркивая значение эмпирических анализов, ср.: «Когда непредвзятое, внимательное, подробное, целостное описание вскрывает грамматическую структуру отдельного стихотворения, картина отбора, распределения и соотношения различных морфологических классов и синтаксических конструкций способна изумить наблюдателя нежданными, разительно симметричными расположениями, соразмерными построениями, искусными скоплениями эквивалентных форм и броскими контрастами. Характерны также радикальные ограничения в репертуаре использованных грамматических категорий: с изъятием одних остальные выигрывают в поэтической доходчивости» (Якобсон Р. Работы по поэтике. С. 68).

995

Якобсон Р. Работы по поэтике. С. 214. Перевод Н. Перцова.

996

Jakobson R. Puškin and His Sculptural Myth. P. 47.

997

Особенно см.: Тынянов Ю.Н. Пушкин [1929].

998

«Преодолевшие символизм» (1916), «О поэзии классической и романтической» (1920), «Валерий Брюсов и наследие Пушкина» (1922) и др. См.: Жирмунский В.М. Теория литературы. Поэтика. Стилистика. Passim.

999

Jakobson R. Two Aspects of Language and Two Types of Aphasic Disturbances.

1000

Metz Ch. Le signifiant imaginaire: Psychanalyse et cinéma.

1001

«Разжимаю ладони, выпускаю Вазира»: Из писем Ю.Н. Тынянова В.Б. Шкловскому (1927 – 1940). С. 193.

1002

Ж. Женетт осторожно предположил: «Если не ошибаюсь, эта новейшая редукция была осуществлена уже в практике русского формализма начиная с работы Бориса Эйхенбаума об Анне Ахматовой, которая датируется 1923 годом и содержит даже формулу “метонимия = проза, метафора = поэзия”. В том же смысле оно встречается и в статье Якобсона о прозе Пастернака (1935)» (Женетт Ж. Фигуры. С. 20 – 21. Перевод С.Н. Зенкина). «Если не ошибаюсь» = «Sauf erreur» (Genette G. La rhétorique restreinte. Р. 161). Жирмунский, однако, использовал противопоставление метафоры и метонимии раньше и последовательнее Эйхенбаума, просто он никогда не входил в тот канон, по которому западные теоретики судили о «русском формализме». См., например, о «метонимическом стиле» и «метонимической перифразе» как признаках классицистического стиля: Жирмунский В.М. Задачи поэтики. С. 77; о типизующем (sic!) «метонимическом» (кавычки Жирмунского) стиле Пушкина: Там же. С. 76.

1003

Якобсон Р. Работы по поэтике. С. 216.

1004

Там же. С. 391.

1005

Цит. по: Теория метафоры. С. 129. Перевод Н.В. Перцова.

1006

См., например: Кожинов В.В. О принципах построения истории литературы: (Методологические заметки); Типология и своеобразие: еще раз о построении истории русской литературы // Контекст-1975. С. 241–266; Он же. К социологии русской литературы XVIII–XIX веков: Проблема литературных направлений // Литература и социология. М., 1977. С. 137 – 177; и др. работы.

1007

Тодоров Ц. Теории символа.

1008

Ср. у М.И. Шапира о лингвистической поэтике Г.О. Винокура, Якобсона и отчасти (не принадлежавшего, естественно, к Московскому лингвистическому кружку) Жирмунского: «Философские основания этой научной дисциплины были заложены И.Г. Гаманом, И.Г. Гердером, В. фон Гумбольдтом, А. и Ф. Шлегелями» (Шапир М.И. Приложения: Комментарии; Библиографии; Указатели. С. 257; со ссылкой на статью: Ромашко С.А. Лингвистика и поэтика: К истории вопроса // Проблемы лингвистической поэтики. М., 1982. С. 51 – 67). До русских филологов ХХ века, замечает здесь же Шапир, эта традиция доходила через Б. Кроче и К. Фосслера в немецкой науке и через А.А. Потебню – в отечественной.

1009

Starobinski J. Les mots sous les mots. Les anagrammes de Ferdinand de Saussure.

1010

См. в первую очередь основополагающую работу молодого У. Эмпсона: Empson W. Seven Types of Ambiguity.

1011

Наиболее цитируемые англоязычные работы по метафоре «большой середины века» в первую очередь принадлежат либо представителям различных логико-философских подходов (М. Блэк, Д. Дэвидсон, Дж. Серль, Н. Гудмен и др.), либо авторам, связанным с «новой критикой» (А. Ричардс, Ф. Уилрайт, М. Бирдсли и др.). Статья Якобсона фактически открывает третий, собственно лингвистический подход. Большая часть основных исследований в русских переводах объединена в превосходной антологии «Теория метафоры».

1012

Основные работы собраны в: Левин Ю.И. Избранные труды. Поэтика. Семиотика.

1013

Прежде всего: Иванов Вяч. Вс., Топоров В.Н. Славянские языковые моделирующие семиотические системы (древний период).

1014

Несколько выходя за рамки темы, можно кратко заметить, что для каждого большого раздела поэтики в какой-то момент наступает своего рода «второе рождение», связанное с появлением цикла работ, в которых соответствующая проблематика рассматривается значительно более полно и глубоко, чем ранее, то есть чем в традициях, которые восходят еще к античной филологии и впоследствии подвергались не самому существенному реформированию. Так, в изучении (1) стиха, (2) звуковых, (3) грамматических и (4) лексических аспектов поэтического текста [для нарратологии и интертекстуальных исследований можно предложить подобную же схему] к началу XX века существовали (1а) общая теория стиха, восходящая к античной метрике и приуроченная к основным закономерностям силлабо-тонического стихосложения, (2а) набор таких общих терминов, как ассонанс, аллитерация, звукоподражание и др., (3а) номенклатура тех синтаксических и лишь отчасти морфологических фигур, которые были выделены в античной риторике, и (4а) терминология тропов и стилистических рубрикаций. Лучшие аналитики «дореформенных» эпох вынужденно располагают только таким инструментарием. Впоследствии в отечественной традиции возникают (1б) стиховедение А. Белого и его последователей, (2б) традиция изучения звукового уровня с опорой на понятие «звуковых повторов» (О.М. Брик), включая такие глубокие и смысловые, как «паронимическая аттракция» (В.П. Григорьев), и «анаграмм» (Ф. де Соссюр и его русские последователи), (3б) «грамматика поэзии» Якобсона и (4б) методы сплошного анализа словаря, зарождающиеся в 1960-х гг. В каждом из этих аспектов сдвиг от (а) к (б) оказывается переходом от изучения некоторого конвенционально выделенного, «привилегированного» (метрика, риторика…) к сплошному изучению явлений, представляющих данный уровень сплошь (ритмика, грамматика, словарь). Якобсон – реформатор уровня (3), но не (4).

1015

См., например: Иванов Вяч. Вс. Мирча Элиаде и фантастический реализм XX века.

1016

К этому см. центральные главы в кн.: Тодоров Ц. Теории символа. С. 53 – 257.

1017

Тодоров Ц. Понятие литературы; Женетт Ж. Вымысел и слог: fictio et dictio [1991] // Женетт Ж. Фигуры. С. 344 – 367; Компаньон А. Демон теории [1998]. С. 33 – 54.

1018

Об этом, кроме работ, названных в предыдущем примечании, см.: Женетт Ж. Фигуры. С. 282 – 305.

1019

Стоит повторить: Якобсон – исследователь прежде всего поэзии, а не нарратива, не романа и т. п.

Content

По, Бодлер, Достоевский: Блеск и нищета национального гения
сост. Сергей Фокин, Александра Уракова

Введение О наших прочтениях и разночтениях

Часть I Голоса, пространства и фигуры современности

Демоны перверсии: По, Бодлер, Достоевский и новый субъект модернитета

Топология города и повествовательные маски у По, Бодлера, Достоевского

Причудливое По, причудливое Бодлера и фантастическое Достоевского: современная жизнь и недостоверности разума

Слушая социопатов По: преступление, наказание, голос

От «новых необычайных историй» к «запискам из подполья»: писать от первого лица

«Гений христианства» в свете По, Бодлера и Достоевского

Часть II Демонологии и орнитологии

Черт в рассказах по и в романе Достоевского «Братья Карамазовы»

Битва alter ego: от По до Генри Джеймса

Языки необъяснимого: Страх, смех и творчество

Братья по перу: Птицы, трансцендентное и «жуткое» у По и Бодлера

Черная галка, ворон и дятел: Мотивы птиц у Жан Поля, По и Ницше

Птицы Бодлера, Георге, Рильке: Опыт сравнительной поэтологии

Часть III Национальные гении, их сообщники и противники

«Американский гений» в свете суждений Барбе д’Оревильи, Бодлера и Достоевского

Бодлер и «Бедный Эдди»

Невозможность выбора: Бодлер между «безупречным» Готье и По – избранником «Про́клятой судьбы»

Кумиры «сиреневого десятилетия»: По, Бодлер и американская декадентско-богемная культура 1890-х

Князь А.И. Урусов о Бодлере: по материалам французской символистской периодики 1890-х гг

«Их Бодлер». Восприятие Бодлера в русской эмиграции первой волны: Берберова, Адамович, Поплавский

Часть IV Между вымыслами и домыслами

По, Бодлер, Достоевский: «Опасные связи» в свете теории декаданса позднего Ницше

Бодлеровский Париж в текстах Т.С. Элиота и Генри Миллера

«Порочный список»: По, Бодлер, Достоевский. В мире слов и недомолвок Борхеса

Фокус на бесконечность: По, Бодлер, Достоевский в пространстве Эйзенштейна

По, Бодлер, Достоевский в работах романа Якобсона

Аннотации и ключевые слова

Сведения об авторах

Summaries and keywords

List of contributors

Сноски