Людмила Петрушевская

Королева Лир. Чудесные истории

Издательство благодарит Banke, Goumen & Smirnova Literary Agency за содействие в приобретении прав

В оформлении обложки использован автопортрет Л. Петрушевской

Издатель П. Подкосов

Продюсер Т. Соловьёва

Руководитель проекта М. Ведюшкина

Художественное оформление и макет Ю. Буга

Корректоры Е. Барановская, Ю. Сысоева

Компьютерная верстка А. Ларионов

© Петрушевская Л., текст, 2022

© Петрушевская Л., иллюстрация, 2022

© ООО «Альпина нон-фикшн», 2022

Все права защищены. Данная электронная книга предназначена исключительно для частного использования в личных (некоммерческих) целях. Электронная книга, ее части, фрагменты и элементы, включая текст, изображения и иное, не подлежат копированию и любому другому использованию без разрешения правообладателя. В частности, запрещено такое использование, в результате которого электронная книга, ее часть, фрагмент или элемент станут доступными ограниченному или неопределенному кругу лиц, в том числе посредством сети интернет, независимо от того, будет предоставляться доступ за плату или безвозмездно.

Копирование, воспроизведение и иное использование электронной книги, ее частей, фрагментов и элементов, выходящее за пределы частного использования в личных (некоммерческих) целях, без согласия правообладателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

* * *

Глупая принцесса

Жила-была красивая, но удивительно глупая принцесса Ира, которая совершенно не соображала, где что можно говорить.

К примеру, соберутся у папы с мамой во дворце гости, а глупая Ира тут как тут и говорит:

– А правда, что вы все воры?

– А кто тебе это сказал, доча? – ласково спрашивают гости.

– А папа с мамой, – отвечает глупая Ира.

И тут же начинается война в газетах, разрыв отношений, требования вернуть старые долги и так далее, а королевство мизерное, доходы небольшие, войска пятнадцать человек, причём четырнадцать из них генералы.

Сами посудите, что делать в таких условиях?

Король с королевой извинялись перед всеми лично за свою глупую дочь, говорили, что во младенчестве Иру уронила нянька, всё в таком духе.

Короче говоря, Иру перестали пускать к гостям, кормили её с тех пор на кухне.

Но там Ира тоже набиралась разнообразных вопросов и по-глупому спрашивала, например, у королевы-матери:

– А правда, что у папы есть ещё одна мама?

– А кто тебе это сказал? – спрашивает ласково королева.

А Ира отвечает:

– Одна тётя на остановке трамвая.

– А кто это тебя, интересно, водил на остановку трамвая? – спрашивает ещё более ласково мать-королева.

– Это не меня водили, – отвечает опять глупая Ира, – это наша кухарка туда ходила и видела.

И дальше уже можно и не рассказывать, что повариху после долгого допроса выгоняли, а папу после долгого допроса прощали, потому что разводиться королям нельзя, дальше надо уже отказываться от трона, а этого делать тоже нельзя, поскольку впереди маячит как наследница трона всё та же глупая Ира: не оставлять же народ на Иру и на четырнадцать генералов и одного полковника!

Таким образом, Иру уже не пускали даже на кухню, и бедную глупую девочку переселили в пустую сторожку в самый конец парка, и Ира получала еду по королевской почте, и все вроде бы вздохнули спокойно.

Но тут же всплыли новые дела: Ира подцепила где-то больную собаку, щенка неизвестной породы, и королевская кухня, оказывается, работала на прокорм именно этой твари!

Собаку немедленно отобрали и вывезли вон, на помойку соседнего государства, и что же вы думали?

Ира вообще отказалась от пищи и три дня не пускала королевскую почту на порог.

Что делать, сенат посовещался и вынес решение купить глупой Ире карликового пуделя, так и быть.

Потратили на это дело полказны, приобрели и принесли Ире под дверь.

Но Ира продолжала голодовку, так что пришлось ехать снова за границу, послали делегацию искать Ирину собачку на иностранной помойке среди тухлой колбасы и рваных подушек.

Выбрали и привезли глупой, но капризной принцессе на выбор трёх собак, вымыли их, высушили, надушили.

Ира выбрала всех трёх, но и пуделя не отпустила, и теперь завтраки, обеды и ужины проходили у неё в весёлой обстановке: все её приближённые (собаки) сидели на полу, повязанные салфетками, и ели из тарелочек кто сколько хочет, в том числе и глупая Ира, и если кто к ней приходил, в частности мать с отцом, то им приходилось тоже садиться как собакам на пол, иначе глупая Ира не желала с ними разговаривать, а ведь иногда бывали важные государственные вопросы, к примеру, в какую школу отдавать наследницу престола.

В первой же школе Ира сказала учителю, что он дурак, раз спрашивает у детей, сколько будет один да один: самому надо знать!

Иру оставили в покое, тем более что население в её сторожке увеличилось, родилось пять щенков, а также Ира нашла в подвале очень толстую кошку и теперь с интересом ждала, будут ли котята.

Тогда у родителей лопнуло терпение, и они решили отдать свою глупую дочь в школу ветеринаров, куда Ира вскоре и переехала вместе с собаками, щенками и пузатой кошкой, которую везли в отдельном плетёном сундуке.

Там, в ветеринарной школе, Иру и оставили, и больше о ней не было ни слуху ни духу, пока она не выросла и не открыла собственную клинику для животных.

Мать с отцом, король с королевой, в те поры уже были люди немолодые, и пора было подумать о муже для глупой дочери, но все близлежащие и даже дальние женихи, принцы, графы, даже купцы, старшины и сержанты, даже продавцы, мойщики стёкол и рубщики мяса – все были наслышаны о глупости принцессы Иры, и никто не желал свататься: посватаешься, а она что-нибудь такое про тебя в результате ляпнет, что будет неловко перед народом.

К тому же пошли слухи, что у неё в клинике каждый владелец больного животного мог быть тоже госпитализирован, то есть имел право лечь в больницу вместе со своим нездоровым питомцем: вот как мать кладут в одну палату с заболевшим ребёнком, чтобы ухаживать за ним на полную катушку.

И к Ире в клинику полезли всякие шарлатаны, бездельники и проходимцы: принесут какого-нибудь полузадушенного лесного клопа и ложатся с ним на год в отдельную палату.

Кто приходил и с тараканом без одного усика, кто и посерьёзней, с лягушкой, у которой подозревалась водянка среднего уха, а кто прибегал с жалобой на полевую мышь: не ест мяса, и всё, чума, наверно.

И вот Ира одним прекрасным днём, запыхавшись, вела приём, и перед ней предстал хромой осёл и его хозяин, мрачный и злой, который назвался Петром, а про осла продиктовал, что его зовут Жених.

Пётр спросил, можно ли ему вылечить здесь осла Жениха за полчаса, потому что нужно срочно возить на нём воду.

Ира ответила, что нельзя, надо, наоборот, срочно оставить Жениха в клинике.

– Нет, – упёрся мрачный и злой хозяин, – тогда я его пристрелю, шкуру с него сдеру, продам, а из мяса сделаю докторскую колбасу и тоже продам. А из хвоста сплету кисточку для тюбетейки, а копыта и кости пойдут на холодец! И я заработаю на этом целых две золотые монеты!

Так заявил этот мрачный и злой Пётр.

Глупая же Ира тогда предложила, что если уважаемый хозяин хочет, то она купит у него осла Жениха за эти же две золотые монеты.

Злой Пётр, наоборот, не согласился и потребовал у Иры за живого осла две тысячи золотых монет.

Ира тут же ушла и вернулась с бусами из драгоценных камней.

Она сказала, что это стоит много дороже двух тысяч, но сейчас нет времени на продажу, так вот пусть почтенный Пётр пойдёт и продаст эти драгоценные камни, а сдачу пусть принесёт когда сможет, а то зверям нечего есть.

Злобный Пётр бусы не взял и сказал:

– Ну и дура же ты! Мне говорили, что ты глупая, но я не верил! У меня висит твой портрет из газеты, и я смотрел на него и думал: неправда, у такой девушки должна быть очень ясная голова! И вот теперь я вижу, что ты действительно глупа как пробка! Ты всем веришь! А я ведь купил этого хромого осла за три копейки, его уже вели на живодёрню! Мошенники живут у тебя со своими якобы больными блохами и клопами, а ты их всех кормишь!

– Ну что съест одно насекомое, – возразила глупая Ира, – каплю мёда, крупиночку хлеба! Разве жалко? А что съест его хозяин? Тем более что некоторым хозяевам приходится носить своих больных за пазухой и даже кормить их, например клопов и блох. Это же не всякий решится! Они же жертвуют собой! И всё это за три тарелки еды в день! Стираю я в стиральной машине, посуду мою вечерами, пол по утрам, обед варю ночью, и всё идёт по расписанию. А кони и куры вообще пасутся сами.

– Ну и дура ты! – опять закричал Пётр. – Тебя все обманывают! А когда ты станешь королевой? Ведь любой аферист женится на тебе, если сочинит сказочку о своей любви к тараканам и ты поверишь! Нет. Я на это не согласен. Надо тебя сдерживать. Я нанимаюсь к тебе сторожем, всё.

И Пётр живо навёл в клинике порядок, выписал вон всех пауков, жаб, мышей, тараканов и комаров, объявив, что они практически здоровы.

Что касается хозяев этих пациентов, то одному из них, который возражал против выписки, прижимая к груди любимого клопа, Пётр дал по шее, а остальные поняли всё сами и удалились, сильно качаясь, видимо, от горя.

Некоторые при этом громко пели печальные песни.

У принцессы пошла теперь лёгкая жизнь, она начала спать по ночам, а днём работала только с утра и до обеда, как все врачи; мало того, Пётр приноровился теперь брать с хозяев деньги за лечение животных, в короткое время клиника разбогатела, правда, Ира тут же пошла в город и купила у бургомистра оптом на все заработанные деньги бродячих собак города – и тех, которые шатались по улицам, и тех, кто ещё лежал под забором в новорождённом состоянии.

Всех этих красавчиков ей привезли на следующий день в собачьем фургоне, и целую неделю Ира и Пётр мыли, расчёсывали и лечили новое пополнение, а затем выпустили их всех жить в парк.

Собаки эти, даром что уличные, начали очень ретиво охранять территорию, то есть полностью оправдывали свой хлеб, не давая ловким людям вырубать деревья в парке, срезать цветы на продажу и выкапывать особенно полюбившиеся кусты для собственных нужд.

Из постоянных работников в клинике теперь жили только собаки, кошки-мышеловы и бывший хромой осёл Жених. Он поправился и возил на себе сено, которое косил Пётр для нужд рогатых пациентов клиники.

И немудрено, что, когда постаревшие король с королевой приехали в очередной раз уговаривать Иру встретиться с женихами (всё-таки и среди мужчин попадаются дураки, которых можно уговорить при помощи портрета красивой девушки), – Ира сказала:

– А у меня уже есть жених!

– А где? – спросили удивлённые родители.

– Пойдёмте, – гордо сказала глупая принцесса и повела короля с королевой на луг, где Пётр нагружал осла Жениха сеном.

– Вот, познакомьтесь, это Жених, – сказала сияющая Ира и ушла.

А обманутые король с королевой подошли к Петру, познакомились с ним, выяснили, что он герцог по отцу и маркиз по дяде, обрадовались и ушли из клиники очень довольные, провожаемые сворой бешено лающих собак.

И эти обрадованные король с королевой решили назначить свадьбу прямо на следующее утро, чтобы не откладывать, мало ли что.

Тем же вечером к Ире приехал портной и привёз ей белые одежды – платье, шляпу и перчатки, а заодно и туфли, фату и букет, а Петру привезли белую фрачную пару с белой рубашкой и белым галстуком-бабочкой, и глупая Ира целый вечер прохохотала, сидя с Петром: она думала, что ловко обманула родителей.

Наутро Ира, всё ещё смеясь до слёз, повела осла Жениха расписываться к бургомистру, а Пётр шагал рядом со своим ослом, как всегда серьёзный, в новом наряде.

Но когда принесли книгу и велели в ней расписаться, то Ира поставила свою подпись, а осёл Жених не смог, как она его ни уговаривала.

Тогда Ира сказала, что за Жениха пусть распишется Пётр.

Пётр расписался, все выпили шампанского, участники церемонии из бокалов, а осёл Жених из бадейки.

Потом принцесса Ира преподнесла ослу букет, и осёл тут же его съел на закуску, а папа с мамой поздравили Иру и поцеловали её и Петра.

И тут глупая Ира засмеялась от души:

– Мама и папа, мой муж ведь осёл! Поцелуйте его!

И привычные ко всему мама и папа воскликнули:

– Какова жена, таков и муж!

И ушли.

А серьёзный Пётр сказал Ире:

– Как всё-таки хорошо, что ты такая дура глупенькая! Тебя можно облапошить, как малого ребёнка! И хорошо, что это именно я тебя облапошил, а не какой-нибудь проходимец, и я теперь твой муж, а не какой-нибудь мошенник! И как хорошо получилось, что я тебя давно люблю и никому тебя не отдам!

Глупая принцесса Ира удивилась:

– Мой муж ты? А как же Жених?

– Жених остался Женихом, осёл ослом, а твой муж – я.

И Ира довольно быстро с этим смирилась, буквально через минуту.

Она сказала:

– А я ведь и не надеялась, что ты меня полюбишь, и с горя решила выйти замуж за твоего осла.

Так что наша история пришла к своему счастливому концу, как и полагается.

Сны девочки

Один человек позвонил принцессе и сказал:

– Я слуга колдуна. Мой хозяин хочет жениться на тебе.

Принцесса ответила, что не знает никаких колдунов и замуж выходить не хочет.

– А если ты не выйдешь за него, твой отец с матерью умрут. Отец сегодня, а мать завтра.

Но принцесса как воспитанная девочка сказала:

– Нам не о чем говорить, извините.

И положила трубку.

Тем же вечером её отец умер.

В доме все забегали, закричали, а принцесса подошла к матери с такими словами:

– Мама, сегодня я выхожу замуж.

Её мать, которая и без того плакала, всплеснула руками:

– Как ты можешь в такой момент об этом думать?

Тут же зазвонил телефон.

Принцесса схватила трубку. Звонил слуга колдуна:

– Ну что? Ты согласна?

– Если он оживит отца, то да.

– Приходи в гостиницу в десять вечера, она называется «Сикста», номер люкс, но хозяин рано ложится спать. Если не придёшь, твой отец умрёт снова. Смотри, ждём тебя.

Принцесса положила трубку и сообщила матери:

– Мой отец умер, потому что я не вышла замуж за колдуна.

Но в этот момент все во дворце снова забегали, закричали:

– Король жив! Да здравствует король!

Была большая радость, придворные ликовали.

Однако принцесса всё повторяла, что должна выйти замуж именно сегодня, а то все умрут.

Мать сказала принцессе:

– Никто не умер. Видишь, отец жив. Не придумывай лишнего. И вообще, сегодня принцессы замуж не выходят, поняла? Это только кошки и собаки женятся сию минуту, когда им приспичило. Раз – и свадьба. А у людей так не принято. Тем более что тебе ещё рано думать о замужестве. Кто этот колдун? Мы его знаем?

– Но я должна сегодня вечером в десять часов явиться к нему в гостиницу, иначе случай с отцом повторится. А завтра умрёшь и ты, он так сказал.

Но мать, не слушая, ответила:

– В гостиницу на ночь глядя не ходит ни одна порядочная девочка. Пусть я умру (тут королева явно поставила мысленный восклицательный знак), но не пущу тебя. Иначе я умру. Представь себе, тебя кто-нибудь сфотографирует ночью в гостинице! И принц Генрих увидит!

(Принц Генрих этот был восьмиклассником в соседнем королевстве, и принцесса его ненавидела после одной драки.)

Однако, поскольку принцесса всё ещё плакала и просилась к колдуну, к ней приставили доктора с валерьянкой.

И ровно в десять часов вечера опять повторилась суматоха, в коридоре закричали:

– Король умер! Да здравствует король!

Доктор извинился и выбежал, заперев дверь, а принцесса начала выламывать замок, кричать, плакать, сбила руки до крови, но ничего не вышло, а потом она сообразила и просто вылезла в окно, дотянулась до пожарной лестницы и глубокой ночью спустилась на улицу.

В гостинице у номера люкс её встретил слуга колдуна и сказал:

– Ну всё, теперь тебя не возьмут замуж, колдун уже заснул, будить его я не буду.

– Тогда я подожду под дверью, пока он не проснётся.

– Да кому ты нужна? – скривился слуга. – У тебя волосы дыбом, руки в крови, глаза красные, нос распух, ты что? Ты охрипла, и щёки у тебя полосатые, ревела, что ли? Мой хозяин видел тебя по телевизору, там ты была не такая. Мы любим аккуратных.

Принцесса, которая собиралась опять зарыдать, мгновенно высохла и спокойно произнесла:

– Проводите меня в ванную, мне необходимо привести себя в порядок.

Слуга пожал плечами и отвёл её в ванную комнату.

Принцесса умылась, причесалась пятернёй и села под дверь колдуна ждать его пробуждения.

Утром колдун вышел и лениво заметил:

– Ты пришла? Я ничего не знаю. Ты опоздала.

– Оживите моего отца, – попросила принцесса, – и не трогайте мою маму, тогда я буду вашей женой.

– Мне это не надо, я на таких не женюсь, – зевая, ответил колдун. – Я ошибся.

И он поднёс ко рту правую руку с драгоценным перстнем и подышал на камень.

– Я таких принцесс, – сказал он, – могу вызвать два вагона. Потру камешек – и готово. Видала?

Перстень сверкнул золотым огнём.

– Ну хорошо, не женитесь на мне, – ответила принцесса, – но тогда оживите моего отца. Я не виновата, я так рвалась к вам, меня заперли, я сбила себе все руки.

И она предъявила свои ссадины и царапины.

– Некачественный товар, – промямлил колдун и опять зевнул.

Принцесса собрала всё своё достоинство, присела с глубоким поклоном и посмотрела на колдуна по-королевски, то есть очень приветливо.

Колдун как-то засомневался.

– Принцесса, едрён батон. Ну хорошо, – решил он. – Я уезжаю на корабле через два часа. Если ты уж так настаиваешь, то можешь меня сопровождать. Ты будешь тридцать пятой девушкой, которая захотела ехать со мной по собственному желанию.

– Я еду, – сказала принцесса. – Разреши мне только позвонить маме, чтобы прислали мои вещи и драгоценности.

– Звони, – разрешил колдун. – Но не опаздывай! Корабль отходит ровно в двенадцать.

И он ушёл завтракать в ресторан.

Принцесса тут же позвонила домой:

– Мамочка, это я. Как папа?

– Он очнулся, он совершенно здоров. Это была ошибка доктора, как всегда. Но вот где шляешься ТЫ? Мы с отцом умрём от позора! Полиция уже поднята на ноги. Оцеплены вокзалы и аэропорты. Возвращайся домой! – закричала мать-королева.

Но принцесса уже положила трубку.

Она действовала быстро и решительно, продала гостиничной уборщице своё кольцо с пальца, получила немножко денег, купила в ларьке расчёску, мыло, полотенце, зубные принадлежности и шампунь для волос, а также одну булочку с маком.

Больше денег у неё не осталось.

Через два часа в полной готовности она с пакетом в руке пришла на пристань.

Колдун, толстый и маленький, сидел на капитанском мостике в пышном парике, а рядом с ним стояли девушки, все как одна испуганные, бледные, со слезами на глазах.

Принцесса поднялась на мостик, подошла к колдуну и сделала полный королевский реверанс:

– Как поживаете, ваше высочество?

Колдун сначала даже подавился, а потом ответил:

– Ах да, если я на тебе женюсь, я же буду принц! – Он визгливо засмеялся. – Но пока ещё я не высочество. Мне чужого не надо. А вот ты будешь у меня спать под нарами в трюме, мыть полы и есть объедки. Ты к этому готова, ваше высочество? Отвечай: всегда готова.

Она ответила:

– Всегда готова! А куда мы плывём?

– Мы плывём в страну мрака, ко мне на родину. О ней вы никто не знаете, она только вам иногда снится. У тебя ведь бывают страшные сны? Ну так вот, там мы и живём.

– А, я помню, – сказала принцесса. – Там ещё небо было чёрное.

– Да-да, – захохотал колдун.

– А земля горячая, серая.

– Милая родина! – воскликнул колдун.

– И я ещё проснулась и спросила у родных, как мне спастись от страшных снов.

– Ну и как?

– Они погладили меня по голове и поцеловали. Они не знают.

– Никто не знает! – радостно взвизгнул колдун. – Никто у вас не знает, как прекратить страшный сон.

– Да его и невозможно прекратить, – согласилась принцесса. – Мне это все говорили.

– О, вы же земля идиотов, – мирно ответил колдун. – Я забыл. У нас каждый дурак умеет. Как приснится страшный сон – ну, про ваши вишнёвые сады, про пшеничные поля, про ручьи в лесу или про морские волны тут, у вас, на земле, – надо сразу спросить у первого попавшегося прохожего: «Ты кто?» И сон кончится.

Тут принцесса подошла к колдуну близко-близко и спросила его:

– Ты кто?

И она тут же проснулась в своей кровати.

Была ночь.

Принцесса как была, в ночной рубашке, помчалась в королевскую спальню и увидела папу с мамой – они оба храпели у телевизора.

– Папа-мама, пора ложиться спать! – гаркнула принцесса.

Мало того, она принялась танцевать вокруг папиного-маминого трона.

Отец с матерью вздрогнули, вытерли набежавшие слюни и поплелись в ванную чистить зубы в сопровождении сонной стражи.

А по дороге папа заметил:

– Доченька, ты чего радуешься? Скажи мне, я порадуюсь тоже.

– Пусть сначала исправит тройку по алгебре, а потом радуется, – пробормотала мама-королева. – У принца Генриха одни пятёрки.

В другой раз принцесса бы выложила всё, что она думает об этом прыщавом восьмикласснике, но сейчас она только сказала:

– Спокойной вам ночи, папа и мама! Добрых снов.

И её старенькие папа и мама закивали в ответ:

– Добрых тебе снов, доченька.

Принцесса Белоножка, или Кто любит, носит на руках

Жила-была младшая принцесса, и все её любили. У неё были ручки как из лепестков роз, а ножки белые, словно лепестки лилии. С одной стороны, это было красиво, но, с другой стороны, уж очень младшая принцесса была нежная и чувствительная, чуть что – она плакала. За это её не ругали, но такого поведения в семье не одобряли. «Нельзя так распускаться, – говорили мама, папа, бабушка и дедушка-король. – Надо держать себя в руках. Ты уже большая».

Но от этих слов младшая принцесса обижалась ещё больше и опять принималась плакать.

Однако пришло время, и к младшей принцессе, как это и полагается, приехал принц.

Принц был высокий, красивый и ласковый. «Прекрасная пара!» – восклицали все вокруг.

Принц и принцесса много гуляли, даже танцевали, и принцесса – чего с ней никогда не случалось – плела на лужайке венки для принца и для себя, венки из васильков, которые были такие же синие, как глаза принца.

Принца и принцессу, как и полагается, обручили, то есть объявили женихом и невестой. На этом принц уехал в своё королевство.

А младшая принцесса осталась и принялась плакать. Все её осуждали за такое поведение, даже вызвали врача. Врач побеседовал с принцессой и неожиданно назначил ей не успокоительные капли, как полагается в таких случаях, а таблетки от боли, потому что оказалось, что младшая принцесса надорвалась на этих танцах и прогулках и стёрла свои нежные ручки и ножки до крови.

Время шло, приближалась свадьба, а невеста всё плакала и баюкала свои забинтованные руки и ноги, сидя в кровати. Она не могла ни ходить, ни держать в руках чашку с чаем, её кормила и поила старая нянька.

Однако врач бодро говорил, что всё до свадьбы заживёт, что просто младшая принцесса слишком нежная и чувствительная, плаксивая и несдержанная, а это, в свою очередь, является плодом неправильного воспитания в семье, а вот когда приедет принц – она вскочит и будет так же танцевать и шевелить руками, как и раньше. «Всё это психологическое», – говорил врач и кормил принцессу таблетками от боли.

Но старая нянька взяла фотографии младшей принцессы и отправилась к колдуну. Оттуда она привезла загадочную фразу: «Кто любит, носит на руках».

Фраза эта скоро стала известна всем, кто так любил принцессу с её младенческого возраста, когда она радостно улыбалась, показывая свои первые четыре зубика и две ямочки на щеках, а кудряшки у неё были как золотой шёлк, а глазки как незабудки.

Кто же не любил принцессу! Все её любили: и папа, и мама, и дед с бабкой, король с королевой. И они всё время вспоминали, какая она была чудесная малышка, какая приветливая, хорошенькая, с четырьмя зубиками. Когда пошли остальные зубы, картина немного попортилась, начался плач и капризы, и доехало до того, что теперь на вопрос: «Ну, мы уже перестали дуться на весь мир?» – принцесса вообще не отвечала, что было по меньшей мере невежливо, особенно если спрашивали король с королевой, да ещё по внутреннему телефону. По телефону надо отвечать!

Тем не менее, руководимые старухой-нянькой, к принцессе стали приходить и брать её на руки все по очереди. Что, конечно, было просто подвигом, особенно если учесть, что, например, бабушка-королева была дамой неопытной и ничего никогда не поднимала тяжелей бокала с вином. А мама-принцесса вообще не знала, с какого боку подойти к своей уже довольно тяжёлой дочери – хрупкая-то хрупкая, но всё-таки принцесса уже вышла из младенческого возраста, пятнадцать лет, шутка ли!

Но все, поднатужившись, приподнимали младшую принцессу, которая ничего не понимала сначала и даже капризничала, не хотела, чтобы её трогали, пока ей всё не объяснила старуха-няня. Но и тогда младшая принцесса продолжала лить слёзы и совершенно не оценила рекорда папы-принца, который поднял её на двадцать два сантиметра от постели! «Сюда бы слетелись все газетчики мира, – заявил папа-принц, – если бы мы не держали в тайне, что у нас дочь плакса-вакса-гуталин, на носу горячий блин».

После чего старая няня носила младшую принцессу на руках по спальне целых десять минут, как в детстве, чтобы утихомирить её, но при этом няня вспоминала и о своих обидах: что повар на кухне оставил ей не куриную ножку, а какой-то волосатый куриный локоть и что внуки одни бегают в деревне без присмотра, а тут живёшь, выкладываешься, как потный индюк, безо всякой благодарности.

– Но ты меня ведь любишь? – спросила младшая принцесса, когда няня, набегавшись со своей ношей, положила свою принцессу обратно на кровать.

– А как же тебя мне не любить? – ворчливо отвечала няня. – Если бы я тебя не любила, я бы за такое жалованье давно бы здесь не жила!

Стало быть, все носили младшую принцессу на руках, но она так и не вылечилась.

Тогда стали говорить, что колдун оказался плохим пророком и что, может быть, няня неправильно пересказала фразу. «И что это такое? – возмущался доктор. – Кто любит, носит на руках! Не будем говорить об отдельных случаях, но меня, например, никто не носит на руках! Даже королеву не носят!»

И все были согласны с таким мнением и начали говорить, что эту фразу надо понимать в том смысле, что сама младшая принцесса никого не любит, и намёк был на это.

А принцесса сидела в своей спальне, и няня всё время подбивала её позвонить принцу, но принцесса не соглашалась, а только плакала, почему принц сам не звонит. Наконец принц позвонил, и трубку держала сердитая няня, а сердилась она потому, что разговор продолжался два часа и няня проворонила обед, и ещё она сердилась потому, что младшая принцесса в течение всего разговора умудрилась ни разу не заплакать и даже много смеялась.

– Значит, ты придуряешься, – сказала, положив трубку через два часа, няня, – ты можешь же не плакать!

И няня отправилась пить чай и сообщила всему дворцу, что у младшей принцессы не всё так плохо, что она уже смеётся. Все поздравляли доктора, ему немедленно увеличили жалованье, и у младшей принцессы без передышки звонил телефон, няня брала трубку и подносила её к уху своей капризницы, но та в ответ на все вопросы типа: «Ну что, мы уже улыбаемся?» – только лила слёзы, не отвечая ни «спасибо», ни «начхать», как выразилась потом няня на кухне.

Разумеется, когда была назначена свадьба и приехал жених, все бинты были сняты, ни слова не было сказано ни принцу, ни младшей принцессе, и на вечер, как и полагается, был назначен бал.

Только для принцессы приготовили особо плотные перчатки и сапожки. И когда принцессу одели, она, разумеется, тут же перестала плакать и позволила себя причесать и вплести в косу белые розы.

– Ну, что я говорила? – вопрошала няня по всем коридорам дворца, и повар отвалил ей большой кусок торта на радостях.

Все улыбались, и только врач срочно уволился с работы и уехал со своими новыми семьюдесятью чемоданами.

– Уехал и уехал, – говорила няня после трёх досрочных рюмочек, – теперь он нам ни на что не нужен, тьфу! Это был врач? Любой санитар даст таблетку после еды три раза в день, и я не хуже могла бы за такие деньги.

Принц тем не менее пригласил принцессу на прогулку. Все понимали, что после гулянья младшей принцессе уже не удастся выстоять целую свадебную церемонию, и поэтому принцу сообщили, что принцесса предпочитает конную экскурсию. Принц понял это буквально и прислал младшей принцессе свою арабскую кобылку, удалось только сменить поводья на шёлковые. Выйдя во двор, принцесса попросила принца взять её на руки и посадить в седло.

– Для этого есть слуги, – улыбаясь, сказал принц.

– Я прошу только вас, – сказала младшая принцесса.

– Что за капризы? – спросил, улыбаясь, принц и позвал слуг, которые вознесли младшую принцессу в седло, как пушинку, и дали ей в ручку шёлковые поводья.

И они поехали.

Принц был мужественный спортивный юноша, презиравший всякие слюни, вздохи и сантименты. Кроме того, он уже отдалённо был наслышан, что младшая принцесса слишком избалована и вообще неженка, и он решил начать её воспитывать с нуля, ещё до свадьбы.

Младшая принцесса по дороге в лес рассказала ему как самому близкому другу всю свою историю болезни вплоть до слов колдуна. Что это не капризы, а просто способ лечения – взять на руки.

Принц не поверил ни единому слову.

– Всё это бабские глупости! – сказал он.

Тогда принцесса остановила кобылку и с большим трудом стянула со своей маленькой ручки перчатку. Принц увидел, отшатнулся и громко спросил:

– А почему? Почему меня не предупредили, что ты больная? У тебя, возможно, и дети будут больные! Больные наследники – это невозможно! Судьба государства, судьба королевства, нации, наконец!

И он, испуганный и взволнованный, так дёрнул поводья, что его конь взвился, сбросил с себя принца, а сам ускакал.

Принц лежал на лесной дороге без сознания, белый как мел, и изо рта его вытекала струйка крови.

Младшая принцесса слезла с лошади, уговорами и лаской заставила её прилечь на дорогу, а затем как могла приподняла принца и взвалила его на спину умной кобылки. После этого лошадь встала, неся на спине безжизненного принца, а принцесса взяла в руки поводья и повела лошадь обратно в замок.

У ворот замка часовые унесли принца и унесли младшую принцессу, а служанки сбегали подмели лесную дорогу, на которой принцесса оставила кровавые следы своих сапожек.

Принц вскоре выздоровел и собрался уже в обратную дорогу вон из замка, где его обманули, подсунув негодную невесту.

Выводя своего буйного коня из конюшни, он встретил знакомого священника, который шёл к воротам с чемоданчиком в руке. Священник поздравил принца с выздоровлением и сказал:

– А вы не остаётесь на похороны?

– Кто-то умер? – спросил принц.

– Наша младшая принцесса, – отвечал священник. – Я уже причастил её, там остаются какие-то минуты.

– Она была совершенно больная, – со вздохом произнёс принц, – даже врач от них, как говорят, отказался. Уехал.

– Вы тоже тяжело болели сейчас, – сказал священник. – Если бы она вас не подняла на руки и не взвалила бы на лошадь, сегодня отпевали бы вас.

– Да, каково мне было узнать, что я могу остаться калекой! Принцесса, конечно, спасла мне жизнь. Но она меня обманывала. Когда мы говорили с ней по телефону, она должна была плакать от боли, а она смеялась! Как вспомню эти её руки, так вздрогну.

– Да, возможно, она бы уже давно умерла, если бы не любила вас. Только из-за вас она оставалась на свете.

– Да, надо бы проститься, – смущённо пробормотал принц, отвёл коня в конюшню и поднялся в покои младшей принцессы.

Он вошёл в спальню своей бывшей невесты, увидел её, и сердце его дрогнуло от жалости. Принцесса лежала совсем маленькая, как спящий ребёнок, и рядом с ней сидела багровая от слёз нянька.

Принц сделал вид, что ничего не знает, решительно подошёл к ложу принцессы и сказал:

– Привет! Вот я и выздоровел! А ты что валяешься, притворяешься? А ну вставай, тебя тут держат как больную… А надо на солнце, на воздух, нужен спорт, движение!

Он отодвинул вскочившую злую няньку, схватил принцессу на руки, она оказалась лёгкая и тоненькая, и он понёс её как можно быстрее к окну, а сзади бежала и дёргала его за куртку нянька:

– Она умерла, ты что, глухой?

Держа принцессу на одной руке, принц отодвинул тяжёлую портьеру, быстро открыл окно и тут увидел, что младшая принцесса смотрит на него, широко открыв глаза.

– Что ты её трясёшь, ей уже глаза закрыли, – шипела нянька, добираясь до принцессы, но принц загородил спиной свою ношу и быстро поцеловал принцессу в губы – он где-то читал, что так можно оживлять принцесс.

– Поздно, поздно, – причитала нянька, – раньше надо было, дурак, упустил своё счастье, девочка была ласковая, послушная.

А принцесса внимательно смотрела на принца, широко открыв глаза, а потом моргнула и засмеялась. А нянька за спиной принца ахнула и зашептала:

– Кто любит, носит на руках, кто любит, носит на руках.

Разумеется, вечером сыграли свадьбу, на балу принцесса танцевала, а за столом ела сама, как полагается, ножом и вилкой, и безо всяких перчаток.

А колдуну послали огромный торт, бочку вина и цветную фотографию принцессы, как она надевает принцу на палец обручальное кольцо.

Маленькое зеркало

В витрине магазина было много зеркал: одно огромное, в резной дубовой раме невиданной красоты, затем десять средних овальных, каждое из которых могло служить прекрасным портретом для прохожих (вообще-то какова морда, таково и изображение; могли бы возникнуть трагедии, думали зеркала, – однако все без исключения граждане приостанавливались и любовались собой, никто не отворачивался и не плевался при виде собственного отражения).

И наконец, в витрине помещались 19 штук зеркал разнокалиберных, в том числе и самое маленькое, квадратное, которое пристроилось в глубине, – и, собственно говоря, его никто из проходящих не видел. Зачем его туда поставили, вообще было непонятно. То есть под вопросом оказывался сам смысл существования такого предмета в витрине!

Ведь оно было простое, темноватое, и даже слухи ходили, что изнанка у него оловянная!

Остальные-то зеркала просто красовались перед прохожими – плоские и слегка вогнутые по краям, выпуклые и впалые, горбатые и венецианские, с узорчатой стеклянной рамой.

Самое главное вообще называлось «Псише»!

И они не продавались.

Трудно сказать, то ли хозяин магазина особенно любил эти отражающие поверхности, то ли попросту хотел привлечь внимание к магазину в целях рекламы, но они стояли на витрине только для вида.

А может быть, дело было в другом.

Поговаривали, что старый владелец – просто обедневший брат короля, и, перед тем как покинуть родовой замок, он собрал всё, что в нём было, и открыл свою лавочку здесь, в городе, – мало ли, а вдруг кто-нибудь соберётся что-нибудь купить!

А зеркала он вывесил снаружи, чтобы в них не смотреться. Может быть, ему не хотелось себя видеть.

Во всяком случае, все наличные зеркала располагались именно снаружи.

На вопрос, почему они там стоят, хозяин отвечал строго и преувеличенно любезно:

– Оформление витрины.

Как будто хранил некоторую тайну.

Единственная сотрудница хозяина, дальняя тётка, солидная дама по прозвищу Кувшиня, раз в неделю посещала сообщество зеркал. У тётушки Кувшини имелись в хозяйстве щётки, тряпки и бутылочка со специальной жидкостью (как шептались в магазине, это был эликсир для протирки бриллиантов!).

Итак, прохожие тормозили на бегу и засматривались в зеркала. Главное показывало зрителя целиком, средние – по частям, то есть бюст до макушки или центральную часть туловища, а маленькие – вообще вразнобой, кто что ухватит – пуговицу, карман, большой палец. Ухо кошки. Растопыренную воронью лапу, промелькнувшую перед приземлением. Дребедень, короче.

В целом это было похоже на картину художника-авангардиста. Пикассо бы позавидовал такому кристально чистому, подробному, лучезарному и раздробленному на грани изображению. Бриллиант, а не витрина!

Всякое зеркало в ней имело своё точное место – от самого ничтожного, того самого маленького и квадратного, которое пристроилось в глубине неизвестно зачем, до центрального, завитого, как парик, в амурах и венках, стоящего слева по центру.

Хозяин строго следил насчёт еженедельных протирок, а по поводу самого маленького предупреждал об осторожности, чтобы с места не сдвигать!

Но в витрине царили свои порядки, свои мерки и законы.

Всё равно что в семье.

Дело в том, что когда нас оценивают наши близкие и родные, одноклассники и соседи, то вблизи никто никогда и не заподозрит, что имеет дело с выдающейся личностью! А то такую личность и локтем толкнут.

Только иногда и издалека доносится весточка о том, что, оказывается, ваш дальний троюродный дед известен всему миру как автор книги о супах или создатель теории брюк! А в семье его презирали, держали на старом диванчике и попрекали за дневной храп.

Так и в нашем случае: тусклое маленькое зеркало почему-то очень заботило хозяина, а сотоварищи по витрине дружно считали этот стеклянный квадратик ничтожеством, мелким и упрямым.

Почему бы тебе немного не подвинуться, тогда Второе Слева трюмо разместится не под углом, а прямо!

Но Маленькое упорно стояло на своём месте.

Ну и стой. Не обращайте на него внимания.

В витрине господствовало, кстати, такое мнение: ничего не принимать близко к сердцу, всё провожать лишь беглым взором, проводил – встречай следующее, но ни на чём не останавливайся! Это вредно для отражающей поверхности. Слишком много информации.

И то сказать – мелькали велосипеды, собаки, машины, дальние облака, дождевые потоки, вихри снега, воцарялись туманы. Мимо шмыгали школьники, неторопливо проходили люди в форме, долго громыхали мимо уборочные комбайны. Ползли, обращая на витрину робкое внимание, старушки. Тормозила молодёжь, взбивая или затягивая то, что у них было в данный момент на голове. Дамы задерживались, вертелись, якобы интересуясь выставленными антикварными объектами.

Происходили ночи, каждая в своём блеске фонарей, рекламных огней и еле заметных звёзд, наступали прекрасные рассветы, особенно глубоким летом, и это были настоящие спектакли – от чёрного бархата к синеве, к лиловой мгле и затем к сияющим розам.

Что говорить, мир, отражаемый зеркалами, был прекрасен!

Но эти пустые стёкла – они ничего не запоминали, ещё новости.

Маленькое зеркало в углу тоже получало свою долю света и тьмы, в нём мелькали клочки, блёстки и детали нижней части жизни – сверкающий обод велосипедного колеса, качающееся надутое днище сумки, порхнувшая из рук газета, быстрые каблучки, тяжело прыгающий резиновый колпачок костыля.

И то хорошо.

Мало, видимо, ему было надо.

Тем не менее какая-то тайна заключалась в том, что хозяин берёг это ничтожество и каждый раз предостерегал Кувшиню, чтобы она аккуратно обращалась именно с данным объектом. Чтобы ни в коем случае ничего не стряслось с тем в углу, с тем маленьким!

И он даже несколько раз лично протирал его, как глазик ребёнка, поджавши губы от усердия и заботливо скрючив руку. А Кувшиня покачивала головой: не беритесь за эту работу, ой не надо. Не для принцев это занятие.

Ясное дело, что толстая Кувшиня не очень любила данный мелкий предмет. Пшикнет жидкостью из флакончика, а протрёт кое-как – и зеркальце иногда слепло на неделю, особенно если хозяин уезжал по делам.

Но он возвращался и первым делом останавливался перед витриной, проверял, как протёрто и блестит ли содержимое его витрины – особенно то зеркальце заднего вида. И Кувшиня получала выговор и лезла протирать заново новоявленное сокровище, при этом она шептала что-то, пыхтя. Ей, понятное дело, было тяжело – аристократке и просвещённому человеку да заниматься уборкой! (Прежним королям она вроде бы приходилась десятиюродной кузиной.)

Конечно, среди обитателей витрины ходили всякие предположения.

Народ поговаривал, что Маленькое з. – это явно осколок какого-то большого и очень ценного зеркала. Может быть, царского… И что хозяин явно хочет его продать за большие денежки. То есть мало ли что в нём отражалось. Царицы, царевны! Убийства, мало ли.

Иначе что беречь такую мелочь!

Спрашивали Маленькое з. Оно не возражало, но и не говорило ничего конкретного. Напускало туману. Гордое слишком!

А то у кого-то рождалось мнение, что у него есть какие-то свойства. Что оно якобы древнее и, грубо говоря, волшебное. Магическое…

И не раз всё население витрины приступало к нему с вопросом: да или нет. Однажды получился ответ «Да».

– Да?!

А в чём заключается, осторожно стали спрашивать дальше. В чём?

Ответа всё не было.

Малого гордеца называли Гением, в шутливой форме, конечно.

– Эй ты, Гений! Опять ни шута не видишь? Не помыли тебя?

– Ах оставьте его, он Гений! Как он отразил резиновый сапог!

– Он у нас по подробностям. О, о, прославь собачий хвост! Смотри, пакет с мусором понесли! Это твоя тема!

И так далее.

Но однажды из угла витрины донеслось что-то.

– Алё, мы не слышим! Повтори, Гений!

Он проговорил что-то типа «Я могу остановить».

– Можешь остановить что? – последовал законный вопрос.

– То, что надвигается, – прошелестело из угла.

– Ну и что?

– И тогда я погибну, – тихо сказал этот Гений.

Гибели боялись они все, и каждый знал, что зеркала умирают. Пятнышко, второе, тёмная полоска – и дело пропало.

Все они при этом предчувствовали чужую кончину (и ревниво следили за приметами), однако совершенно не верили в свою.

Поэтому они развеселились и дружно сказали то, что обычно говорят в ответ на такие заявления:

– Ты ещё всех нас переживёшь!

– Маленькое живучее большого, – вздохнуло Среднее зеркало, которое претендовало на первенство, потому что было без единого изъяна, и считало, что рама ещё не значит ничего.

– Да ну! Гений, не бойся, тебе сделают новую амальгаму! И вперёд по кочкам! – сказало одно Среднее з. с пятнышком, которое верило в оживление с помощью операции.

Большое з. трагически молчало. У него имелась уже тёмная полоска. Но оно надеялось на свою прекрасную раму и на то, что мы достойны реставрации в первую очередь.

– Да нам всем тут без исключения должны сделать новую амальгаму! – сказало оно наконец.

– Да, и тогда нас наконец купят! – вырвалось у Среднего з. с пятнышком.

(Витрина подозревала, что никто и никогда не интересовался ценой на зеркала, потому что они все были старые. Старое никому не нужно! Сейчас мода на новое!)

– Да некоторым и новое покрытие не поможет, – проскрежетало одно кривоватое зеркало по прозвищу Дядя Свист.

Все довольно посмеялись, имея в виду самого Дядю Свиста, и замолчали, отражая мокрую ночную мостовую, сверкающие лужи, мелкие снежинки и тёмные дома.

Зеркала, разумеется, чувствовали, что если бы не хозяин, то никто бы и не поглядел в их сторону. Это только он обожал старые вещи, свою коллекцию древностей. И он ценил именно знаки времени, муть, пятна, царапины.

Ещё бы, это ведь были следы жизни его предков-королей!

Но он один был таковский, подслеповатый чудак.

И у него не было денег на реставрацию. Видимо, поэтому он не раз говорил, что в старой вещи всё должно быть подлинно.

Ведь некоторые покупатели отдавали вещи в реставрацию – купленные тёмные картины, фарфоровых кукол с сомнительно поцарапанным цветом лица и со слегка побитыми носами, потёртую мебель.

Такая была мода – улучшать. Чтобы было старое, но новое. А хозяева города вообще не церемонились с древними домами и сносили всё подряд.

Всё выходило из рук ремонтников в возмутительно новеньком виде, якобы старые здания с пластиковыми скульптурами, блестящие, светлые, как облитые клеем картины, куклы с абсолютно розовыми лицами в цветущем состоянии, чисто как витринные манекены.

Это была трагедия, которую могло исправить только время в виде трёхсот последующих лет. Или немедленное землетрясение (или приезд на дачу на летние каникулы пятерых внуков с друзьями).

Но мы ещё не сказали о главной любви зеркал.

Рыжая Крошка была внучкой хозяина. Её ещё звали Маленькая Принцесса. Родители её, врачи, трудились в дебрях Африки, а девочка жила с дедом. Она бегала в школу, трудолюбиво ходила в музыкалку со скрипочкой и огромной папкой – и каждый раз мимо витрины. Зеркала любовно повторяли её золотой шлем, машущие веера розовых пальчиков, блеск синих глаз.

– У нас, когда я жил у старых хозяев, у королей, был огромный сад, – говаривал Дядя Свист, любовно провожая всей своей поверхностью вихрь по имени Рыжая Крошка, – и этот сад было видно в окно. Там зрела малина.

– Ну и что ты этим хочешь сказать? Где логика? – вопрошало придирчивое Кривоватое зеркало.

– У неё рот как ягода, вы обратили внимание? Как три ягоды малины.

– Ну ты поэт, Свист! – хихикало Кривоватое з. – Влюбился?

– У меня нет души, – серьёзно отвечал Дядя Свист. – А то бы да.

Вообще все зеркала любили Рыжую Крошку, но страсти достигли накала в особенности в тот момент, когда она выпросила у деда одно старое венецианское зеркало и его долго снимали с крюка, переполошили всю витрину, оно плакало от счастья, запотело. Его провожали общими криками зависти, которые звучали как «Ну, старик, поздравляю!» и «Мы тебя ждём всегда, имей в виду!». Последнее напутствие было такое: «Когда разобьёшься, всё равно возвращайся – склеим!»

Венецианца унесли наверх, в прекрасную домашнюю жизнь, отражать принцессу, Рыжую Крошку, все закаты и рассветы её шестнадцати лет.

А у зеркал появилась робкая мечта когда-нибудь тоже пригодиться девочке. Они иногда видели сны о втором этаже, о маленькой спальне с фортепиано.

– Ну и вот, и снится мне второй этаж, – как обычно, начинал Дядя Свист, а его перебивали.

– Где его там повесили, ты не рассмотрел?

Они спрашивали его якобы заботливо, а на самом деле завистливо:

– В прихожей? Там же темно!

Рыжая Крошка была всю свою жизнь, от колясочного периода, когда они видели разве что её крутой лобик и золотую кудрявую макушку, и то эту честь имели только маленькие зеркала понизу, – итак, она всегда была любимейшим объектом изображения тридцати стеклянных живописцев и их общим сокровищем, даже тогда, когда она начала взрослеть и предпочла им всем мутноватого венецианского аристократа.

Итак, однажды вечером толпа зеркал молчала, провожая позднее такси.

Шестьдесят стоп-сигналов были трудолюбиво отражены и исчезли.

Вдруг витрина вздрогнула.

Ничего не отразилось в ней, только какой-то сгусток непрозрачной тьмы смазал сверкающие поверхности, убрал в этом месте ночной блеск, мокрую мостовую, свет фонарей.

Одно мгновение – и всё вернулось.

Что это было?

Большое зеркало по прозвищу Псише, ощущая боль в старом затемнении и зуд на том месте, где возникало ещё одно, новое, сказало:

– Никто ничего не заметил.

– Я, – ответил из угла Гений, хотя его никто не спрашивал.

– Ему видно всё, – откликнулся Дядя Свист. – Но частями.

– Ты тоже ничего не видел, – повторило Псише. – Понятно?

Все помолчали.

– А что, что-то произошло? Случилось? – вмешалось Кривоватое з.

Средние заверили, что ничего.

Гений сказал:

– Это прошло одиночество. Я его знаю триста лет.

– Да, – поддакнул Дядя Свист. – Прошла гибель.

Гений тихо продолжал:

– Оно вышло на охоту.

– Я боюсь, – сказало Среднее з. с пятнышком.

– Оно охотится за живым существом, не бойся, – отметил Дядя Свист. – Мы неживые.

– Мы не мёртвые, – откликнулось Псише, – но нас это не касается никак. Мы ничего не принимаем во внимание.

Дядя Свист помолчал и вдруг заволновался, чего с ним раньше не было:

– Сто лет назад оно выбрало ребёнка. Знаменитое исчезновение девочки. Судили невинного прохожего и казнили. Мои хозяева оставили газету на столе. Я висело против окна и всё отражало. Я могло бы быть свидетелем, но мы не храним отпечатки.

– Не надо, не надо об этом, – залепетали зеркала.

Дядя Свист продолжал:

– Девочка шла по улице с няней, одиночество пролетело. Ребёнок исчез навсегда. Няню тоже судили и отправили на каторгу. Хозяева потом говорили, что няня там умерла.

– А что ему надо? – спросило Среднее с пятнышком.

– Ему нужно самое лучшее. Оно то, что берёт навеки и никогда уже не отдаёт.

– У него много имён, – откликнулся Гений.

– Зависть к живому, – пояснил Дядя Свист.

– Смерть? – бесстрастно спросило Кривое з. с пятнышком.

– У него много имён, тебе сказано, – повторил Дядя Свист.

– Мы не должны ничего запоминать, – громко произнесло Псише. – Нас ничего не касается. Дядя Свист, мало тебе одного пятна?

Но Дядю Свиста было уже не остановить:

– Ты, Гений, я что-то слышал о тебе.

– Да, – откликнулись из угла.

– Я слышал о тебе примерно в то же время. Что только ты один мог. В тот самый момент.

– Да, – прозвучало снова.

– А где ты был?

– Меня отдали в ремонт и положили лицом вниз.

– Понятно, – задумчиво сказал Дядя Свист. – Погоди. Ты был на «Титанике»? Когда одиночество налетело на корабль?

– Нет, я был далеко.

– Хотя да, если бы ты там был… Тебе что-то вообще удавалось?

– Не думаю. Не уверен.

– Ты не хочешь говорить, да?

Молчание было ответом.

– Конечно, если тебе удавалось кого-то спасти, то спасённые так и не узнали, что им угрожало. Погоди, но ведь ты тоже должен был бы погибнуть?

– Примерно так, – еле слышно откликнулся Гений.

– Но ты здесь. Значит, ты никого не спас.

Что-то неразборчивое прошелестело в углу.

– Что ты сказал? Меньше? – переспросил Дядя Свист. – Ты становился меньше?

Гений не отвечал.

– Мы зеркала, – произнесло Псише как заклинание. – Мы отражаем, и мы ничего не пропускаем внутрь. Мы ни на что не реагируем.

Прошёл бездомный старик с большими сумками. Он еле волок свои истощённые ноги. Зеркала подробно его проводили к ближайшей помойке и отпустили с миром.

– Маленькое трусливенькое, – сказал Дядя Свист неизвестно кому.

Вскоре началось представление под названием «Восход солнца», и вся сияющая компания за стеклом витрины дружно отпраздновала это событие, чтобы затем провести сеанс под названием «Утро городской улицы».

– О, если бы мы могли записывать всё, что видим, – мечтательно произнесло Кривоватое зеркало, – а затем воспроизводить запись. Как это было бы полезно!

– Конечно! – встрял Дядя Свист. – У тебя все башни – пизанские! Все люди – косые инвалиды! Мастер кривых полурож!

– Это юмор или ты не соображаешь? – возразило Кривоватое. – Это мой тип отношения к жизни. Я всё вижу слегка не так. А вот большое зеркало – оно очерняет действительность. У него тёмные пятна! А Гений вообще ничтожество, у него и собственного взгляда нет.

И потекло обычное заседание Отражателей Реальности: перекрёстные обвинения, слово для защиты, попытка примирить стороны. Но внешне всё выглядело очень достойно – зеркальный блеск, движение улицы, повторенное до тридцати раз, никому нет отказа, каждый прохожий имеет право видеть себя, а для цветовых эффектов мимо проезжают разнообразно окрашенные машины.

И вдруг всё прекратилось. Зеркала временно ослепли, изображения на них смазались, стёрлись, превратились в ничто. Никто этого не заметил, кроме самих зеркал.

Псише сказало:

– Оно ищет.

Кривоватое з., оскорблённое всем предыдущим разговором, ляпнуло:

– Оно ищет, наверное, Рыжую Крошку.

– Ты! – прикрикнул на него Дядя Свист, но было уже поздно.

Невидимое придвинулось. Снова будто вазелином мазнули по стеклу. Потом всё восстановилось. То невидимое, что уничтожало изображение в зеркалах, оно не могло, как видно, долго стоять на месте.

Стало быть, начались новые времена.

В округе шныряло голодное Одиночество, и нельзя было вслух произносить имени Рыжей.

Все обрушились на Кривоватое зеркало, которое от обиды хихикало и притворялось дураком.

– А пчу? А пчему нельзя её называть? А если я хочу? У нас свобода слова! Террористы вы!

Пока наконец Дядя Свист не сказал:

– Оставьте его в покое. Кривое не такое дурное, как кажется.

– Прям, – на последнем взлёте гордости возразило Кривое, однако замолкло наглухо.

– Оно караулит, оно караулит, – всё равно шелестели ему зеркала. – Не надо, не надо было произносить.

Кривое наконец запотело и потекло слезами.

И тут в самый разгар трагедии из дверей магазина выскочила Рыжая Крошка, тряся своими тёмными кудрями.

На ней была клетчатая школьная юбка, короткий пиджачок и новые огромные ботинки, которые делали её похожей на длинноногую муху.

Псише с удовольствием повторило этот незабываемый образ в полный рост (Рыжая Крошка всегда охотно ему позировала), а остальной зеркальный хор подхватил сюжет, и его участники воспели кто что мог – кто подошвы, кто пиджак, кто скрипку, разложив её на десять граней.

Гению обычно доставалось откликнуться на нижнюю часть папки для нот, но на сей раз только край юбочки трепыхнулся в нём и исчез.

Крошка помахала деду сквозь витрину (целые россыпи розовых вееров отразились в зеркалах) и помчалась со своей скрипкой в школу.

От волнения зеркала немного дрожали (или это прогрохотал мимо очередной мусороуборочный танк).

И тут опять наступила слепота, которая длилась мгновение.

Это Одиночество просквозило мимо в своих жадных поисках.

Оно имело возможность найти жертву в любом месте, в том числе и здесь, – и витрина ничего не смогла бы с этим поделать, однако зеркала трепетали. Кривое з. плакало уже откровенно (жалело себя).

И в этот момент прозвучало:

– Рыжая Крошка прекрасней всего, что есть на свете!

Они едва не раскололись от ужаса.

– Кто? Что? Зачем? – зазвенели стёкла.

– Дурак! Гений – идиот! – рявкнул Дядя Свист.

– Ни Венеция, ни Венера, ни Нефертити, ни все красавицы мира, ничто не сравнится с Рыжей Крошкой!

Это вещал Гений. Это говорил он, тихоня, вечный молчальник.

– Зачем? – тоскливо забормотали зеркала. – Не надо, не надо произносить!

– Она скоро появится здесь, потому что, по-моему, она забыла ноты! – продолжал Гений своим громким глуховатым басом.

– О, о… Зачем?.. Предатель… Молчи, дурак, убьём… Что ты делаешь?.. Вот вам и Гений… А вы валили на меня… А я всегда знал, что он такой… Он сошёл с ума! – звенело в витрине.

– Она скоро вернётся! – трубил Гений.

Дважды промелькнуло взбудораженное Одиночество, дважды всё погружалось в мгновенный сон.

– Вот она идёт, я сейчас её отражу! – из последних сил крикнул Гений. Он весь дрожал. Стекло витрины звенело.

– Гений, это злодейство, – перебил его Дядя Свист. – Это предательство!

– Вот она! Смотрите! Вот! Тут! – хрипел Гений.

В этот момент Одиночество всей своей безымянной массой встало в зеркалах витрины и даже как бы нагнулось всмотреться, откуда идёт этот голос, – и жизнь ушла, как бы выпитая со стеклянных поверхностей. Не было ничего.

Однако прошло время – и зеркала стали оживать. В них снова заиграл свет, снова отразились машины, люди, облака.

Крошки не было. Она исчезла.

Зеркала всё поняли.

Они запотели, по их стёклам, драгоценным, старинным, поплыли дорожки слёз. Жизнь затуманилась, перестала двигаться и сверкать. Порча надвигалась на хрусталь, на деревянные резные рамы. Старые зеркала источали влагу.

В витрину изнутри заглянула встревоженная Кувшиня, позвала хозяина. Они вдвоём стали вносить зеркала в дом, потом пытались заделывать какие-то подозрительные щели в оконном стекле.

Зеркала неудержимо плакали. Кувшиня протирала их, выжимала тряпочку и снова протирала – и всё без толку.

Пока вдруг у витрины на улице не остановился хрупкий силуэт, осенённый кучей тёмно-красных кудрей, и пять длинных пальцев не выбили на стекле лёгкую дробь!

– Деда! Привет! Чё случилось? Кувшиня, что с тобой?

– Не Кувшиня, а Графиня, – привычно поправил её дед.

Зеркала тут же быстро просохли, опомнились, у них закружились от счастья отражения – вот потолок магазина, вот стены, битком забитые шкафчиками и полками со всякой ерундой, вот дорогая Графиня, вот любимый хозяин, который радостно машет в сторону двери, вот принцесса Рыжая Крошка, которая ворвалась в магазин со своей скрипкой и завопила:

– А я ноты дома забыла! Играла по памяти!

Графиня ахнула:

– На экзамен без нот??? Сумасшедшая!

– Три с плюсом! Вот! Закончила, всё! Ур-ра!

– Жива, жива, – пели зеркала.

Все, кроме одного.

Гений остался лежать в своём углу кучкой пепла с крошечным кристалликом внутри.

Вскоре переселенцев протёрли насухо и повесили по местам.

Там-то всё и обнаружилось.

Большое Псише сказало, как отрубило:

– Гений не выдержал своего предательства.

– Да, да, – откликнулись, сверкая от счастья, остальные.

Ведь произошло чудо: о них позаботились, их приглашали в гости в дом – целое приключение!

А Дядя Свист после долгого молчания вдруг сказал:

– Ну нет. Ну уж нет.

– Почему нет? Да и да! – решительно ответило Псише.

– Я говорю нет, не предательство.

– Докажи! – вякнуло Кривое з. У него снова появилось право голоса. Рыжая Крошка спаслась!

– Гений остановил его. И погиб. Уменьшился до точки.

– Остановил кого? – спросило Кривое з. недоверчиво. – Мы, зеркала, вообще можем останавливать всех прохожих.

– Он остановил того, у кого много имён, – отвечал Свист. – Поймал его на приманку. Заставил стоять и смотреть. Заставил отразиться в себе.

– Подумаешь! Все останавливаются и смотрят. Я тоже могу заставить любого! – не унималось Кривое з.

– Тот, у кого много имён, должен быть всё время в движении. Таков закон. Он налетает, как вихрь, и не останавливается.

– Гений был такой маленький, он бы не смог поймать Одиночество, – возразило Псише. – Даже я не в силах было бы его отразить полностью. Есть, конечно, очень большие зеркала. В Зимнем дворце. Да и то сомневаюсь.

Все уважительно закивали. Царские дела!

– Гений знал свою силу. Он уже не раз использовал её и потому стал таким маленьким. А тут он отразил того, у кого много имён, и совсем погиб, – продолжал Дядя Свист. – Помните, он сказал: «Я могу остановить»?

– Мало ли кто что говорит! – ядовито ответило Кривое з. – Я тоже много чего говорю, но это ведь ничего не значит! У меня, ребята, не было никакого желания предавать Рыжую Крошку! Так просто, на язык попало! Я и ляпнуло! А вот Гений – это да. Он специально!

– Он неоднократно спасал, я теперь понял. И теперь исчез, – настырно твердил Дядя Свист.

Все на всякий случай закивали, но они быстро должны были обо всём забыть. Зеркала, они такие!

А Гений, обратившийся в тусклый холмик стеклянной пыли, лежал в витрине.

Дядя Свист потом молчал целую неделю.

Что может зеркало? Поплакать, и всё.

Семь закатов, шесть рассветов встретили и проводили бедные зеркала и несчётное число машин и прохожих отразили.

Кучка пыли и есть кучка пыли.

Так всё и оставалось до первой уборки, и Кувшиня вымела непрошеный мусор веником на совок, удивившись при этом, как этот пепел попал в витрину, если здесь убирают каждую неделю.

Про Гения она не вспомнила.

Затем путь его был таков: Кувшиня понесла пыль прямо в совке в бак для мусора в подворотню, но тут закрутилась маленькая буря, и с совка всё смело подчистую.

Крошечный кристаллик взметнулся вместе со стеклянной пылью и улетел.

Кувшиня пожала плечами и удалилась в магазин.

Облачко пыли полетело над улицей и было втянуто вентилятором в некоторое помещение, где работал стеклодув.

Там мастер как раз собирался варить стекло.

Облачко пыли остановилось около мастера, и тут мастер громко, из глубины души чихнул – и пыль, бешено закрутившись, осела в ёмкость, где уже было всё приготовлено. Последним, упав, тонко звякнул некий кристаллик, а мастер зажмурился, никуда не глядя и ничего не видя, и тут же загрузил ёмкость в печь.

И в результате три часа спустя он неожиданно для себя сварил ровную, как зеркало, плитку хрустального стекла.

Ему редко выпадала такая удача. Почти никогда.

Оставалось нанести на поверхность серебро, так называемую амальгаму, чтобы зеркало могло отражать мир.

Мастер покачал бородой и ударил себя кулаком по колену, так он был доволен!

Стекло и серебро – вот и засияло новое зеркало.

Это было новое зеркало, разумеется. Но оно было какое-то странное. Тёмное и глубокое, как старинное.

Квадратное и немаленькое. Тяжёлое.

Его непонятно почему купил один суровый старик, по профессии главный врач, и повесил в раздевалке своей детской поликлиники.

Там оно отражает бегающих детей и солидных подростков, а также младенцев, их курточки, шапки, щёки, носы; в зеркало также озабоченно заглядывают мамаши.

И когда-нибудь туда обязательно придёт одна рыжая молоденькая дама с младенчиком.

Зеркало знало, что эта встреча произойдёт зимой, на Рождество, и в вестибюле будет стоять нарядная ёлка, и всем будет некогда – но детей надо же приносить к врачу, когда им исполняется ровно месяц. Так полагается! Хотя бы просто чтобы показать, что у нас растёт за чудо.

И Рыжая Крошка остановится перед отражающим стеклом, стараясь одной рукой поправить кудри (другой рукой она будет крепко держать совсем маленького человека).

И зеркало радостно засияет.

Принц с золотыми волосами

Жил-был принц с золотыми волосами, вернее, он родился-то лысым, как большинство детей, и никто не знал, что к году у него появятся золотые кудряшки.

А когда они появились, королевская семья была оскорблена: откуда у мальчика рыжие волосы?

Были исследованы все королевские хроники, все портреты царствующей семьи отца (мать не принималась во внимание, мать, молоденькая королева, происходила из далёкого, за горами и морями, захудалого государства, оттуда и почту-то не брали и туда не передавали, а королеву привезли, как водится, по портрету в виде самой красивой девушки мира, что, в конечном итоге, ни к чему хорошему не привело, об этом давно предупреждали все дамы королевства: руби сук, да по себе).

Короче, рыжих в роду не было, рыжим оказался только королевский гонец, который однажды привёз с войны в подарок юной королеве полкило апельсинов от мужа, трофей.

Гонец побыл во дворце один день и одну ночь, а потом снова отправился на войну, везя королю ответный дар жены – кошелёк, сплетённый ею из собственных кудрей.

Этот рыжий гонец с войны так и не вернулся, то ли его убили, то ли что, а вот король благополучно пришёл домой с поля боя довольно скоро после апельсинов, и сынок у него родился вроде бы вовремя – и вот теперь, когда мальчику исполнился ровно год и его вынесли к гостям по случаю дня рождения, выяснилось, что наследный принц – рыжий, как тот королевский гонец.

Короче, никто не стал ничего скрывать, дамы сказали своё слово, что чёрного кобеля не отмоешь добела, и к юной королеве явился новый гонец, теперь уже лысый, и он прочёл ей какой-то документ с печатью.

А королева как раз кормила наследника престола и была так занята, что ничего не поняла, но её вытолкали взашей вместе с её пащенком и из дворца, и из города, хорошо не казнили, сказали дамы.

Короля нигде не было видно, и молоденькая королева пошла от городских ворот куда глаза глядят, вернее, по направлению к горам – там, за горами, лежало море, а за морем находился город Н., где остались жить престарелые родители изгнанницы, король с королевой.

Спускался вечер, и в сумерках волосики маленького короля засветились чистым золотом, и при этом слабом освещении королева несла своего ребёночка всё выше и выше в горы.

А когда она устала, то нашлась и пещера, где оказалось сухое сено, и там мать с сыном и заснули.

Ночью ей снились чудеса: то ли белки шмыгают вокруг, то ли зайцы, но она так устала, что не могла открыть глаз, а утром она, причёсывая сына, обнаружила, что у принца была отрублена прядка волос, один локон, причём очень грубо, как бы ножом.

Королева, девушка умная в свои семнадцать лет, быстро смекнула, о чём идёт речь, и сказала вслух:

– Если вы отрезали у моего сына три грамма золота, то по крайней мере дайте нам поесть!

Тут же из стены вывалился камень, и в образовавшейся дырке оказалась крошечная миска с горячим гороховым супом и в ней очень маленькая ложечка, как для соли.

Королева поблагодарила пещерных жителей, белок или зайчиков, за горячий суп, всё съела сама, сына покормила молоком и отправилась дальше с ребёнком через горные перевалы к морю.

Больше она не устраивалась спать в пещерах, предпочитала укладываться днём, а шла ночью, при свете золотых волос своего мальчика.

Она резонно опасалась, как бы неведомые горные жители не обрили налысо её ребёнка за мисочку супа.

Питалась королева ягодами и дикими грушами, которых много росло при дороге.

Когда они вышли к морю, был уже вечер.

Королева села на берегу, и они с принцем стали смотреть в синюю морскую даль и слушать рокот и плеск волн.

Королева рассказывала своему сыну о том, что на другом берегу их ждут бабушка и дедушка, а мальчик весь светился от золотых волос, чем ближе к ночи, тем сильнее.

На этот свет приплыл рыбак на лодке.

Рыбак во все глаза смотрел на маленького сияющего ребёнка и ничего не мог понять.

Он спросил у королевы, откуда они здесь, и королева ответила, что приходится ждать попутного корабля в город Н.

Рыбак предложил довезти их на лодке до ближайшего города А., где есть всё-таки пристань, и уж там можно будет найти попутку, а то здесь сидеть всё равно что ждать морковкина заговенья.

Королева согласилась, рыбак грёб два часа, неотрывно глядя на ребёнка, и уже в полночь, при свете золотых волос принца, мать с сыном были приведены в хижину рыбака и уложены спать на коврик в углу.

Утром рыбак убежал чуть свет и стал ломиться в полицейский участок, крича, что он нашёл ребёнка с сиянием вокруг головы и что надо немедленно его задержать вместе с матерью, а то будет как в прошлый раз, люди взбунтуются и решат, что пора всех судить последним судом.

Рыбак знал, что говорил, поскольку, когда один пришлый человек соорудил себе крылья и взобрался на башню, чтобы полететь, жители города приняли его за ангела, возвещающего Страшный суд, и начали, не ожидая этого события, громко жаловаться на судей, полицейских и членов королевского совета и потом, плача и крестясь, поползли на коленях почему-то к городской управе.

Рыбак-то был среди бунтующих, кричал о своих бедняцких обидах и получил два года каторги, где перевоспитался, потому что его обещали в следующий раз живьём подвесить за шею.

Также рыбак подписался под обещанием, чуть где появятся опять крылья, бежать в полицейский участок – что он и сделал.

Но тем временем мамаша рыбака, не подозревающая о его ночных приключениях (рыбак не рассказывал маме ничего, боясь её болтливого языка), – эта мать увидела утром очень красивую девушку с рыжим младенцем, которые умывались у бочки во дворе, и немедленно выгнала их из дому, так как не хотела, чтобы сын женился на бабе с ребёнком, – известно, что не свой сын может вырасти бандитом. Такие случаи бывали.

Она была мудрая.

У неё у самой сын вырос при постороннем папе и, как результат, посидел в тюрьме.

Короче, королева с принцем пришли рано утром на берег моря и там укрылись под скалой и целый день то спали, то мать купала мальчика, то они играли в песке, искали раковины; есть было нечего, однако вечером ребёнок засветился с новой силой, и мать спрятала его под скалой, чтобы с берега было не видать.

Однако с моря приплыла шлюпка с матросами, как на свет маяка, и к скале подошёл бравый капитан в фуражке.

Он осведомился, чего здесь ждут эти милые люди, услышал, что они хотят попасть в город Н., и предложил свои услуги, то есть собственный корабль.

Разумеется, капитан этот уже знал про то, что здесь по всему городу целый день искали пришедшего наконец судью в виде ребёнка, испускающего неземной свет.

И были подняты на ноги полиция, армия, авиация и морской флот, и именно капитан лично возглавил поиски со стороны моря.

Однако, увидев младенца и его мать, капитан решил пожалеть их и пока не выдавать; люди ведь гораздо умней, чем мы о них думаем, особенно когда речь идёт о деньгах.

Капитан погрузил драгоценных пассажиров в шлюпку, предварительно посоветовав матери накрыть голову ребёнка, имея в виду болтливость гребцов.

Затем пассажиры были помещены в хорошую каюту, к ним был приставлен матрос с пулемётом и слуга с горячим питанием, и после небольшого перехода корабль пришёл в соседний город Б.

Тут капитан отправился при кортике и орденах на переговоры в передвижной цирк шапито, откуда к вечеру приехал вполне закрытый фургон для перевозки тигров, снабжённый крепкой клеткой внутри.

И поздно вечером в сопровождении вооружённых до зубов матросов мамашу и её рыженького в платочке на голове перевели по трапу в фургон и там заперли.

Королева ничего не поняла, но в темноте принц по своей привычке освещать всё вокруг засиял, и обнаружилось сено в углу и большая миска с водой, а запах стоял как в свинарнике.

Королева села с ребёночком на сено, фургон тронулся, и началась какая-то дикая жизнь.

Сына с матерью в клетке поместили в слоновнике, туда им ставили миску с горячей похлёбкой два раза в сутки, а вечером подтаскивали другую клетку в виде повозки, на королеву накидывали белую простынку, укрывавшую все её лохмотья, а ребёнка, наоборот, требовали раздеть догола – и в таком виде их транспортировали на повозке по коридору прямо в шапито; на арену, где музыка начинала играть как бы мессу (вступал аккордеон), королеве шёпотом приказывали встать и нести (как бы) зрителям голого ребёночка, затем наступала полная тьма, и рыжий принц начинал, по обыкновению, лучиться светом, озаряя сиянием своих волос мать и часть повозки, и многие в публике начинали плакать и прижимать к себе своих детей.

Потом всю эту интермедию увозили до следующего вечера, а королева выполняла всё, что ей приказывали: она понимала, что, если сопротивляться, наймут другую мамашу, более способную играть эту роль.

Кормили её ужасно, тем же, чем кормили обезьян в соседней клетке, но лучше, чем слона в углу: тот питался сеном.

Королева, однако, заставляла себя есть эти размоченные в воде корки и горячие капустные листья, потому что она кормила принца своим молоком, и надо было держаться.

Ребёнок, кстати, подружился со всеми – и с обезьянами, и с попугаями, и даже с дальним слоном, и ночью в помещении было спокойно и радостно – из-за слабого сияния, исходящего от волос ребёнка, звери и птицы выглядели здоровыми и упитанными.

Так же они выглядели и на арене, и цирк процветал.

Но в особенности он процветал из-за последнего аттракциона с королевой и принцем.

Между тем пришло время убираться вон из города, потому что слух о светящемся младенце распространился повсюду, и в цирк начали стекаться совсем не те зрители – они не обращали внимания на танцы обезьян и шутки клоунов, не смеялись, не покупали мороженое, никому, идиоты, не хлопали, а только ждали момента, когда вывезут повозку с матерью и ребёнком.

Тут они начинали тихо петь и плакать, а что это такое, когда тысяча человек тихо поёт, – это же волосы встают дыбом у администрации.

Были построения в стройную процессию на коленях с попыткой выползти прямо на арену.

Начались также частые осады слоновника с принесением под его стены больных и с криками «благослови!».

Полиция поставила своего человека, который скоро разбогател, разрешая некоторым целовать доски стен слоновника.

Этот пост быстро стал постом номер один города, и полицейские по собственной инициативе сменяли друг друга каждые два часа, правда, эта смена караула происходила безо всякой помпы, потому что есть хочется всем и тут не до маршировки.

И когда цирк тронулся уезжать, были наняты лиловые береты с автоматами и броневик.

Директор и капитан корабля лично посетили слоновник и стали спрашивать мамашу рыжего ребёнка, какие города она бы хотела посетить, кроме А. и Б.

И нет ли у неё где знакомых и родственников, которые могли бы ей как-то помочь.

Королева быстро сообразила, о чём идёт речь, и повела разговор как настоящая партизанка или разведчица.

Она охотно рассказала, что дальше начинается её родина и в городах В., Г. и дальше по алфавиту у неё живут знакомые и друзья, а родственники просто везде, только в городе Н. никого не осталось: там только могилы, которые она и собиралась посетить, дедушкина и бабушкина.

Но очень хочется – теперь уже – оказаться среди родных и близких, они прекрасно знают и любят её и её сына, и у всех есть их фотокарточки и даже видеозаписи.

И цирк будет переполнен везде только за счёт знакомых, будут большие сборы. Но в городе Н. она этого не гарантирует.

Тут капитан и директор как-то понимающе кивнули, даже не глядя друг на друга, как будто им в голову пришла одна и та же мысль.

Короче, через несколько дней на рассвете цирк снялся с насиженной стоянки, оставив после себя спящих у кассы (теперь запертой) паломников с котомками, затоптанную землю, ямы на месте столбов и груды мусора, – и броневик в окружении конных лиловых беретов и клеток со зверями, а также фургонов с артистами погрузился на корабль, чтобы отправиться прямиком в город Н.

Королеву там снова поместили в наспех сколоченный слоновник, но она уже знала, что находится в родном городе, потому что, когда их повели по трапу на берег, она, несмотря на накинутую на голову простыню, умудрилась увидеть пляж под ногами с разноцветными камушками – агатами, аметистами и чёрным янтарём: такой пляж был только в её родном и любимом городе Н.

Здесь жили её старенькие сорокалетние родители, которые пролили много слёз, когда заморский король, угрожая войной и разорением их цветущему государству, потребовал отдать в жёны его сыну принцессу, поскольку о ней шёл слух как о самой большой красавице мира, а чем обычно занимаются короли – они улучшают и улучшают свой род, стремясь, видимо, вывести особую породу самых красивых, самых умных и самых богатых собственных детей.

Правда, по справедливости надо сказать, что к этому стремится весь человеческий род, все семьи надеются на выведение особо ценной породы детей.

И вот у стареньких родителей – королей города Н. – как раз и вывелась такая дочка, и воинственные соседние короли решили, что раз им самим не везёт (их сын родился слишком задумчивым), то надо снова и снова улучшать породу!

Что опять-таки не принесло счастья, родился почему-то вообще рыжий наследник.

Вот с такой историей замужества королева и вернулась в свой родной город Н.

Итак, наша пленная красавица сидела снова в клетке вся в лохмотьях и ела два раза в день корки и щи из капустных листьев.

А ребёнок ласково сиял, разговаривая с попугаями и обезьянами на их языке, чем очень веселил уборщицу, женщину тёмную и неуклюжую: она смеялась, только если видела, как кто-то упал и разбил бутылку или (что ещё лучше) корзину яиц, и ещё она смеялась над дураками, к каковым причисляла и маленького принца: «Ну, малахольный, – говорила она, – чистая обезьяна».

Всё жалованье этой несчастной уборщицы уходило на вино, а питалась она, отбирая лучшие куски из звериного корма и варя себе каждый день что-нибудь в котелке на костре.

Ворчала и ругалась она без передышки, и только при виде маленького принца она начинала смеяться, указывая на него пальцем, и даже иногда давала ему морковку или репку из своих запасов.

Причём главной мечтой уборщицы было перейти в тигрятник, в соседний сарай, уборщица которого ходила всегда домой с полной сумкой мяса, как подозревала слонятница.

Поэтому слоновская уборщица регулярно шастала к директору и жаловалась ему на воровство тигриной уборщицы, которая, однако, тоже была не промах и дружила с секретаршей директора, а эта секретарша любила своих детей тоже не хуже других и обязана была их тоже кормить мясом, мясом и мясом, как будто растила из них хищников.

Таковы были все эти закулисные интриги, и королева каждый день выслушивала уборщицыны крики и проклятия и искренне её не любила, хотя та и рассказывала ей в своё оправдание ужасающие истории о пропавшем муже, о том, как она одна воспитывала троих детей, и теперь им всем надо носить в тюрьму передачи.

Королева, хоть и не очень ещё взрослая, но много страдавшая, не выносила воров, хотя и понимала, что те крадут, потому что ничего другого не умеют делать, не способны.

А потом у них рождаются дети.

И приходится красть ещё и для детей.

И считается, что красть для детей – это святое.

Молоденькая королева решила составить план спасения.

Она понимала, что на арене цирка под белой простынёй никто её не узнает, тем более что директор приказывал каждый вечер до белизны пудрить её лицо мелом, а брови ей рисовать сажей, директор считал, что так и красивей, и дешевле, такой грим.

Поэтому никто в мире, даже мать с отцом, не смог бы узнать принцессу в этом белом, с грубыми чёрными бровями существе, похожем на привидение.

Надежда была только на единственного человека, который обслуживал королеву, – на уборщицу.

Однажды уборщица получила от королевы такое предложение: заработать себе на всю жизнь, то есть кучу золота, если она согласится принести карандаш с бумажкой и потом опустит в почтовый ящик письмо.

Уборщица долго терзалась, даже пошла было к директору, но секретарша, как всегда, её не допустила, и уборщица тогда решила: будь что будет.

Она купила на собственные деньги бумагу, карандаш и плюс конверт, всё это просунула в клетку и к вечеру опустила письмо в почтовый ящик, а сама, проклиная всё на свете, стала варить себе постные щи, предвкушая, как будет наказан директор, секретарша и тигрятница, дорвавшиеся до власти.

Однако результат оказался совершенно иной: во-первых, в цирк ворвалась королевская стража, мгновенно арестовала королеву с сыном, посадила их в фургон с надписью «Хлеб» и увезла в неизвестном направлении, а уборщица по глупости стала кричать про истраченные на карандаш и бумагу денежки.

И королева с ребёнком вместо королевского дворца были посажены в тюремный замок, в камеру без окна.

Во-вторых, уборщицу мгновенно выгнали с работы: ни одно доброе дело не остаётся безнаказанным, особенно если это доброе дело делается без удовольствия.

Тюремщик, к которому попала королева с сыном, по своей лени принёс им обед только на второй день, да в первый день и не полагается, так как заключённые ещё не состоят в списках на питание.

Тем не менее тюремщик, войдя с фонариком и котелком в камеру, был поражён: в этом каменном мешке было светло!

Тюремщик, поставив на пол котелок с супом, уставился на эту странную парочку – ладно ещё девушка в белой простынке, худая и даже прозрачная, как привидение, это-то он видел неоднократно, – но вид золотой головы мальчика его просто потряс, тем более что тюремщик был, по обыкновению, пьян.

– Не волнуйтесь, – сказала ему королева, – просто такое дело, у мальчика волосы из чистого золота. Если у вас есть с собой нож, давайте я вам отрежу на пробу один клочок волос, отнесите его ювелиру, и вам хорошо заплатят.

Тюремщик, даром что пьяный, не решился доверить этой белой как мел девушке нож, а сам, собственноручно, криво и грубо отрубил у ребёнка большой локон, сунул его в карман и, шатаясь, убрался восвояси, не забыв запереть дверь.

Весь вечер он потом пил в кабаке, пропил все деньги, вырученные за золото, а наутро опять пошёл на работу в тюрьму очень злой.

Войдя в камеру, он обрезал у ребёнка с головы все его кудри, а поскольку мать начала кричать и плакать, он и у неё обрезал её длинную косу, бросил косу на пол и с проклятиями стал уходить.

Проклятия его были такие:

– Думаешь, тебе долго осталось жить? Да завтра тебя и казнят. Вместе с пащенком. Внизу, в львиной яме. Ты думаешь, тебя посадили по ошибке? Нет! Тобой занимаются очень важные люди, сама герцогиня! Её сын как раз троюродный племянник короля, он единственный наследник престола, а твои отец и мать больны, и они живут со скоростью год за один день, такие им дают лекарства, наш тюремный врач готовит, я всё знаю. Завтра же вас обоих казнят, а чего пропадать золоту? Я бедный заочник, студент университета, вынужден работать как каторжный, чтобы меня не отчислили. Работаю за одну зарплату в наше время, это надо подумать! Проклятая жизнь! И никогда не пиши писем королям, эти письма читают не они!

– Да ты что, студент, – сказала королева, – ты соображаешь? Тебе же привалило богатство на всю жизнь! У мальчика на голове волосы из чистого золота, ты сам убедился!

– Ну ладно. Мальчишку я не дам казнить, посажу его на цепь у себя в подвале, а вместо него возьму на улице первого попавшегося из коляски и выдам за твоего! Первый раз, что ли, – ответил пьяный тюремщик.

– Так дело не пойдёт, – ответила королева, – мой сын питается только материнским молоком, отсюда у него и золотые волосы. Ты это соображаешь, болван? Мы же короли!

– За болвана ответишь, – ответил тюремщик, качаясь в дверях. – Я и сам, придёт время, буду королевским судьёй, это я сейчас юрист-заочник. А то, что ты важная птица, это правда, слухи о вас ползут по всему побережью, даже готовится восстание в вашу защиту якобы от лица страдающего народа, но за всем этим стоит такой же, как я, заочник. И, может, вместо сына герцогини править будет этот лысый, они победят, и ваши кости вынут из львиной ямы вместе с костями других и соорудят мемориал…

Тюремщик качался, размахивал руками, и вдруг фонарик выпал у него из руки и погас.

Стало совершенно темно.

Мальчик если и светился, то очень слабо, как очень далёкое и маленькое созвездие Млечного Пути.

Тюремщик стал шарить, искать фонарик на полу, побормотал, лёг и вдруг громко захрапел.

Мама-королева схватила ребёнка, на прощание взяла горсть золотых волос из кармана стражника и пошла по коридору.

Мимо брели или маршировали какие-то люди, но никто никого не замечал, часовые лежали и храпели, то ли это был праздник, то ли обычное дело в городе Н., где король с королевой уже не правили, а герцогиня с сыном ещё не царствовали.

Ворота тюрьмы были приоткрыты, и королева вышла на площадь.

Стояла глубокая ночь.

Только в небе висела и светила маленькая, но очень яркая звезда, как лампочка на конце стрелы башенного крана.

Королева, разумеется, пошла к морю.

Звезда, как это водится, тронулась следом за ней. Звёзды всегда провожают человека ночью, куда бы он ни шёл.

По дороге они встретили маленькую процессию: два солдата, совершенно пьяных, вели в сторону тюрьмы мужчину и женщину.

Королева в свете звезды сразу узнала их: это вели её родителей. Отец с матерью шли как тени, худые и безмолвные, держась за руки.

Она решительно подошла к конвою и сказала:

– Ребята, хотите выпить?

Они остановились и замялись. Родители стояли дрожа.

– Я вижу, вы хорошие ребята, – продолжала королева, – идите в кабак, а я пока покараулю.

– А деньги, – хрипло сказал один, а другой откашлялся.

– Деньги не проблема, – отвечала королева, – вот вам чистое золото, идите.

И она достала из рукава золотой локон.

Всё кругом осветилось.

Или это звезда опустилась пониже.

Конвойные переглянулись, сплюнули, взяли золото и, спотыкаясь, побежали в кабак.

– Мама и папа, – сказала королева, – мама и папа, это я, ваша дочь. Это мой сынок. Я вернулась за вами. Пойдёмте отсюда.

Разумеется, они пошли к морю, а звезда тронулась за ними.

Отец с матерью ничего не говорили, глаза их были открыты, но они шли как во сне.

Видимо, они были под властью тюремных лекарств.

На берегу моря королева постучалась в рыбацкий домик, сказала, что просится на ночь, а утром заплатит.

Зевающая тётка отвела их в сарай, на сено.

На рассвете королевич проснулся.

В сарае кучей лежали овцы, стояла корова, фыркал и жевал сено конь, бродили куры.

Маленький принц обратился к ним на языке, который он знал, на языке слонов, попугаев и обезьян, и всё население сарая перестало жевать и ответило глубокими поклонами.

Молодая королева оставила сына разговаривать с животными, оставила спящих родителей (и во сне они держались за руки) и побежала в лавку менялы, продала там один золотой волосок за кучу мелких монет, купила хлеба, сыра и молока – какое счастье было в первый раз в жизни бегать по магазинчикам и знать, что сынок не один!

Ещё никогда королева не была так свободна, как в это утро, так счастлива, всюду цвели розы, шумело море, это был её родной город, родители и сынок имели пристанище, пусть сарай, но не слоновник, не тюрьму и не пещеру.

Королева уже забыла то время, когда у неё было сто комнат и пятьдесят слуг.

Когда она шла к своему новому убежищу, она увидела, что люди смотрят ей вслед, и поняла, что где-то висит объявление о побеге из тюрьмы и скоро, наверно, их всех схватят.

Поэтому она быстро купила ещё корзину помидоров, яйца и яблоки, вернулась к себе в сарай, расплатилась с хозяйкой своими мелкими монетами, сказала, что они со дня на день ждут рыбацкую шлюпку, чтобы уехать, и больше уже не выходила со двора.

Она кормила родителей, осторожно отпаивала их молоком, её сын полюбил сидеть на коленях у дедушки, играл с его длинной бородой, отросшей за время лечения в больнице, – дедушка и бабушка ведь должны были там вскоре умереть, и им поэтому не давали ни еды, ни полотенец, ни бритвы для короля, ни расчёски для королевы, а только лекарства.

А в городе происходил полный тарарам – партии боролись за королевский дворец, тюрьма стояла то настежь, то её битком наполняли и запирали, и весь народ не работал, а добывал себе оружие и шатался в пьяном виде по улицам, иногда посылая автоматные очереди от живота и веером.

Это рассказывали королеве хозяева, которые были в ужасе, потому что везде гремели взрывы и в их домике уже вылетела пара стёкол, а ведь могли явиться и забрать всё – и корову, и лошадь!

Однажды хозяйка пришла в ещё большем расстройстве и сообщила, что в городе считают, что настал конец света, – днём и ночью на небе светит звезда, в одном и том же месте. Причём становится всё ярче и ярче, как будто спускается.

По этому поводу произошли сильные волнения, священник вышел к толпе и прочёл проповедь о Содоме и Гоморре и пророчил, что безобразия будут наказаны.

А молодая королева с семьёй всё сидела в хлеву или во дворе.

Родители помаленьку начали приходить в себя, но всё ещё молчали, не понимая, что с ними происходит.

В один прекрасный вечер хозяйка выскочила и стала говорить, что звезда снижается над самым их домом и скоро спалит все постройки.

И поэтому хозяйка просила своих постояльцев уйти, чтобы духу их не было, потому что тут что-то нечисто.

Молодая королева выпроводила родителей, вынесла ребёнка и повела семью по берегу подальше от города и людей.

И она услышала крики.

Наверху, на высоком берегу, стояла небольшая толпа и смотрела в небо.

Королева тоже посмотрела и увидела прямо над собой яркую звёздочку.

Королева с семьёй шла вон из города – и звезда тронулась следом за ней и засияла так низко и так ярко, что песок заискрился и на море легла дорожка как от луны.

А наверху стояли и молчали люди.

Тут же в море осветился корабль, он сиял всеми своими огнями, и была спущена шлюпка, а в шлюпке кто-то стоял, пока остальные гребли.

Несчастная королева вспомнила того капитана в фуражке, но сил убегать не было, да и некуда.

Шлюпка привезла на берег знаете кого?

Молодого короля, отца рыженького принца.

Король сразу взял сына на руки, встал на колени перед молодой королевой и сказал, что ему всё равно, рыжий мальчик или зелёненький, но это его сын и он его никому не отдаст.

Он сказал, что его буквально заперли в его комнате, когда всё решалось, а потом он искал жену и сына повсюду, пока не нашёл однажды волшебника, который согласился помочь.

Волшебник сказал, что за это можно лишиться и королевства, но молодой король был на всё готов, и тогда волшебник снял со своей волшебной палочки звезду и послал её искать королеву, а следом за звездой поплыл на корабле и молодой король.

– Возможно, что я больше не властелин и у меня нет вообще ничего, только этот корабль, но прости меня! Твой кошелёк я храню у сердца!

Так сказал молодой король, и королева простила его и поцеловала в щёчку.

Они взошли в полном составе на шлюпку, и город Н. вскоре скрылся за горизонтом.

Надо ли говорить, что, разумеется, вся эта компания, приехав в королевство, не была даже допущена сойти на берег, власть давно переменилась, всем управляли уже новые молодые люди, быстрые, в кожаных куртках, и бывший молодой король был счастлив, что удалось уплыть и никого не арестовали.

В дальнейшем они много ходили по морям на корабле и даже основали своё собственное маленькое королевство, в котором единственным государем стал принц с золотыми волосами.

Просто они продали свою яхту и купили квартиру в зелёном районе, и коронация нового владыки произошла в детской, а корону дедушка склеил из картона и обтянул её серебряной бумагой из-под шоколадки.

И серебряная бумажка засияла на рыжих волосах.

Сказка шкафа

В одном городе жила взрослая девочка, которой очень хотелось попасть на бал. Кстати, во время танцев принц должен был выбрать себе невесту. Это все знали.

На улицах города висели объявления насчёт бала, по телевидению шла роскошная реклама с портретом довольно молодого принца, и все дамы и барышни примеряли в магазинах платья, очень красивые и дорогие.

Девочка, как и все остальные, давно уже любила этого принца, он всё время ходил в военной форме со шнурами, весь в золоте, стройный, как полагается спортсмену, а на голове он носил не снимая синюю фуражку с гербом.

Но у девочки не было нового наряда! Честно говоря, и старых нарядов у неё было немного.

Тогда она решила, что сошьёт себе платье из бумаги. И недорого, и сразу все обратят внимание. И она села мастерить себе платье из газет, чтобы успеть к вечеру!

И она сделала как хотела – быстро сшила себе новый наряд и собралась выйти в нём на улицу, однако папа всё понял и не разрешил ей идти на бал, сказал, что все будут смеяться. Но она всё-таки выбежала из дома в своём газетном платье, на всякий случай прихватив с собой иголку с ниткой (мало ли, вдруг где порвётся), а родной папа высунулся в окно и крикнул, что она может домой не возвращаться!

Он даже добавил:

– Не будь посмешищем! Позор, и всё!

При этом прохожие дамы, и особенно школьницы, действительно смеялись…

Тогда девочка решила уйти из города. Она в своём платье из газет специально побежала в лес, где было много веток и колючек.

И вдруг, оборванная и заплаканная, она увидела в лесу небольшой дом, на котором тут же загорелось световое табло, а на нём появились слова: «Входите и живите, дом волшебный!»

Девочка оказалась в этом доме, где стоял очень красивый шкаф и рядом с ним старый сундучок.

И в этом шкафу висел красивый костюм с клетчатой юбкой и передником!

Обрадованная девочка надела этот наряд, а свои потрёпанные газеты она спрятала в старый сундучок, заколов их иголкой.

Девочка радовалась, воображая себе, что приходит на бал в этом костюме, – всё-таки лучше, чем в газетах!

Она немного потанцевала перед зеркалом сама с собой под звуки оркестра, которые доносились из дворца, и уже было собралась выйти из волшебного дома, но увидела, что над полураскрытыми дверями опять-таки светится надпись: «Наши платья, как только вы выйдете из дома, станут невидимками».

Делать было нечего, девочка вернулась, села и загрустила.

Но потом она решила переодеться снова в свои рваные газеты, что делать!

Однако же сначала девочка открыла шкаф. Она не собиралась рыться в чужих сокровищах, просто надо же было повесить обратно костюм с передником!

А в шкафу засияло так, что глазам стало больно. Оказалось, что там теперь висит платье цвета утреннего неба – голубое и прозрачное.

И девочка его надела сразу же. Она стала прекрасной как фея! И зеркало ей улыбнулось.

Но в шкафу опять всё засветилось. Девочка открыла его снова.

Там висело платье цвета солнечного дня – всё золотое!

Девочка переоделась и оказалась в этом платье. В нём она выглядела как принцесса!

И тут вдруг шкаф загорелся вечерними огнями – следующее платье было синее и всё в лампочках!

Она померила и его. Теперь она явно стала бы королевой бала, если бы находилась во дворце.

А в неугомонном шкафу опять раздалась музыка. Там висело теперь платье царицы ночи – чёрное и всё в звёздах.

Девочка надела его, всё на свете забыла и повернулась к дверям, чтобы выбежать, но снова увидела там надпись: «Наши платья, как только вы выйдете из дома, станут невидимками».

И девочка никуда не ушла.

Она сидела у стола и грустила в своём платье царицы ночи. Даже в зеркало больше не смотрелась, чтобы ещё больше не расстраиваться.

А в этот момент мимо проезжал сам принц, который направлялся на бал. Он заглянул в окошко и увидел прекрасную юную девушку в платье со звёздами. Принц постучал в дверь.

Девочка быстро навела порядок в доме, засунула все платья в шкаф, поправила крышку сундучка. И только тогда в своём роскошном наряде царицы ночи девочка села на прежнее место.

И она приветливо крикнула:

– Да-да, войдите!

Принц вошёл и сказал:

– А почему вы не во дворце? Почему вы не на балу? Давайте я вас отвезу. У меня как раз есть для вас кресло в карете. Она двухместная!

А в домик уже заглядывала, улыбаясь, лошадь принца.

Но над дверью, над головой принца, сразу зажглось, помигало и погасло световое табло со знакомой надписью.

И девочка покачала головой:

– Я не могу поехать на бал. Сами видите, мне не в чем.

– У вас ведь прекрасное платье! – удивился принц.

А девочка чуть не заплакала. Не могла же она сказать, что если выйти из этого дома в таком платье, то оно станет невидимым, и человек может оказаться на улице просто в трусах и майке.

Но девочка удержалась от слёз, отвернулась и сказала:

– Но мне оно не нравится! И вообще я не хочу на бал!

А принц ответил:

– Наверно, вам не нравлюсь я!

И его лошадь, которая заглядывала в дверь, заплакала от горя.

Дело было сделано!

Принц ушёл.

Девочка постучала себя кулаком по голове и тоже заплакала, сидя в своём платье царицы ночи.

А в сундучке заиграла музыка, и он приоткрылся. Там лежали старые газеты – бывшее платье девочки. А сверху была воткнута девочкина иголка!

Девочка взяла иголку с ниткой и кое-как скрепила, сшила эти лоскуты.

И она надела своё бумажное платье, а потом навела в домике порядок, собрала все обрывки газет с полу, а совершенно бесполезное платье царицы ночи и остальные наряды повесила обратно в шкаф.

Тут же на дверях зажглась надпись: «Доброго пути!»

И девочка, воткнувши в рукав иголку с ниткой, печально вышла из волшебного домика в своих рваных газетах.

Но тут же вздрогнула: у дверей её поджидала лошадь с каретой. Девочка осторожно вгляделась, нет ли принца. Она была готова прыгнуть обратно в домик.

А лошадь сказала ей:

– Да нет, не бойся, принц уже на балу. Садись скорее. Я, как только освободилась, сразу решила за тобой заехать. Тут недалеко. Кстати, в карете много конфет.

Действительно, за дверцей кареты виднелись красивые коробки с кружевами.

Девочка села в карету и не стала есть конфеты, а отрывала от них бумажные кружева и быстро пришивала к платью.

Но когда они приехали во дворец и надо было выходить из кареты, всё оказалось напрасно: у девочки с треском порвалась юбка. А за ней и спинка платья!

А в это время к карете, как назло, подошёл принц в своей морской фуражке и сказал:

– А, это вы! Как приятно! Наконец-то! Слава тебе господи, вы решились! А я уж думал, что вы плохо ко мне относитесь!

– Я не могу пойти с вами на бал, – ответила девочка и попыталась закрыть дверцу кареты. Но рваные газеты ей помешали.

А принц, глядя на девочку в полуоткрытую дверцу, сообщил:

– Ну что же! Я-то давно это понял! Я бедный принц, которого никто не любит, а если что и говорят мне, то всегда врут! Любят мою корону, если честно! Вы хоть ничего не скрываете, и я вас уважаю ещё больше!

В дверях дворца столпились дамы и слуги, и все смотрели на девочку, которая сидела как бродяга, завернувшись в старые рваные газеты.

Оркестр играл невыносимо громко, во дворце все танцевали как заведённые, а принц резко повернулся, опустил голову и ушёл, и стражники закрыли за ним двери.

Наступила тишина. Девочка крепилась и не плакала, только всё подбирала бумажные кружева с полу и зачем-то складывала их в кучку.

Но тут лошадь обернулась и спросила девочку:

– Я могу тебе чем-то помочь?

Девочка через приоткрытую дверцу ответила:

– Мне нужны новые газеты.

Они помчались так, что из кареты полетели обрывки рваной бумаги.

Лошадь остановилась перед газетным киоском и попросила дать ей все последние издания, а заплатить она обещала потом.

Продавец тут же решил разбогатеть, воскликнул: «Только это вам обойдётся дороговатенько!» – и стал подавать девочке в окошко кареты старые газеты, которые давно собирал, чтобы выкинуть.

Он был так рад! И поэтому не заметил, что девочка быстро-быстро что-то шьёт из этой пожелтевшей бумаги. А уж лошадь и подавно ничего не заметила, она ведь стояла хвостом к карете!

Девочка даже пришила к новым газетам те самые кружева от конфет!

Наконец девочка высунулась в окошко и сказала как космонавт:

– Поехали!!!

И лошадь поняла, что всё в порядке, засмеялась и помчалась.

Они быстро прискакали во дворец, и тут же топтавшийся у дверей принц подошёл к своей карете и спросил лошадь:

– Кого конкретно ты привезла?

А лошадь ответила:

– Сами откройте дверцу и увидите!

И принц вывел из кареты девочку в новом газетном платье с роскошными кружевами.

Девочка спрыгнула, а газеты захрустели и закачались! И принц воскликнул:

– Какое на вас чудесное платьице! Вы как балерина! Я приглашаю вас танцевать со мной!

Они танцевали, а дамы смотрели на них во все глаза, стараясь понять, из чего же сшито такое платье.

А в дверях толпились фотографы и кинооператоры с камерами.

У девочки всё время падали с платья обрывки, и дамы их подбирали, читали вслух, но ничего не могли понять и шушукались.

И в конце концов девочку провозгласили королевой бала!

Правда, к тому времени на ней мало что осталось. Трусы с майкой да обрывки кружев вокруг пояса.

Однако все посчитали, что это новая мода!

И сам принц опустился перед ней на одно колено и поцеловал ей руку.

И сказал:

– Я прошу вас быть моей принцессой!!

И на всё это из дверей смотрела поверх фотографов лошадь и буквально ржала от счастья.

Королева Лир

Было дело в одном государстве, что старушка королева, которую все звали Лир, слегка рехнулась, сняла с себя корону, отдала её своему сыну Корделю, а сама решила наконец отдохнуть, причём где-нибудь в глухих местах и безо всяких удобств.

Это ведь только простые и рождённые в тяжёлых условиях богачи строят себе роскошные дворцы, а аристократы любят всё натуральное, хотя обязанности не позволяют им переезжать из своих замков в избы, бани и сараи.

Но наша королева-бабушка, как женщина сильная и свободная, решила, что выполнит свои мечты тут же. Она построила себе недалеко от королевского дворца дом, на который пошло восемьдесят штук новеньких картонных ящиков из-под макарон.

Строила старушка сама, с помощью липкой ленты, и добилась удивительных результатов: к ночи дом был готов.

Также старушка остановила готовый к выезду из королевских ворот огромный мусоровоз и заставила водителя вытряхнуть на дорогу всё, что содержалось в машине.

Покопавшись в образовавшейся куче, королева распотрошила пластиковые пакеты, нашла много газет и застелила ими пол своего дома – не на земле же валяться!

Одновременно она нашла пару сломанных ложек и семь свечных огарков (хотя откуда во дворце огарки, подумала королева с подозрением, но потом сказала себе: это уже не моё дело! Извиняюсь, меня нет).

Во дворце, однако, зашумело, потому что всех имеющихся в штате садовников по радиотелефонам пригласили загружать обратно в мусоровоз то, что не пригодилось Лир, и поднялась возня, сбор с асфальта банановых шкурок, мелкой яичной скорлупы и других сокровищ.

Попутно выяснилось, что королева-бабушка не желает пользоваться ничем дарёным и ей ранее принадлежавшим, а будет сама добывать себе пищу и всё что надо! (В поте лица своего.)

К старушке спустился сын, король Кордель, дал ей какую-то карточку и сказал при этом:

– Матушка, эта карточка волшебная, если вы её опустите в щель ящика, расположенного около банка, то вам выскочат денежки, и вы сами, по своей воле и своими руками, сможете купить себе что вам надо!

Но бабушка со словами «Ничего я от вас брать не намерена» отвергла волшебную карточку и сказала, что больше не желает жить на деньги своих подданных, а будет добывать средства к существованию хотя бы на помойках, так честнее!

Кордель покраснел и исчез, и вскоре во дворце все забегали и снарядили новый мусоровоз, в который побросали матрац, две подушки, простыни, верблюжье одеяло (подарок от монгольского цирика сто лет назад, вот и пригодилось), затем пару новеньких вёдер (взяли в долг у уборщиц), кастрюлю, потом стали горестно думать, а что будет, если в этой кастрюле Лир начнёт готовить суп, не выходя из своего макаронного вигвама, то есть не сготовится ли она сама вместе с супом, и кастрюлю изъяли из мусоровоза, а вместо этого покидали туда разных упакованных булочек, арбузов, яиц, джемов, колбас и сыров, всё это перемешали для подлинности с порванными в клочья газетами и задраили люк.

И мусоровоз тут же забибикал у картонного дома старушки королевы, а когда она выскочила на порог, то шофёр щедро вывалил всю эту гигантскую помойную посылку прямо на дорогу.

Тут же бабушка начала весело добывать себе пропитание из-под матраца и подушек (продукты накрыло постельными принадлежностями, придворные не рассчитали порядок вываливания мусоровоза, сперва из него лезет всё положенное сначала, а после всё положенное в конце, знайте на будущее!).

Короче, бабушка с натугой залезла под матрац и стала выковыривать оттуда маленькие колбаски, сырки, булочки и джемы, и ликованию её не было предела, причём на помощь примчалась любимая правнучка, принцесса Алиса, и они вдвоём повеселились, возясь под матрацем и удивляясь, как много полезных и вкусных вещей выбрасывается во дворце!

– Но меня это уже не касается, – подмигнув внучке, заявила королева, буквально глотая слюни. Никогда ещё у неё не было такого аппетита.

Алиса даже нашла маленький бочонок чёрной икры, которую она вообще-то терпеть не могла, но тут, на свежем воздухе, в диких условиях лужайки, и икра вполне сошла.

Короче, всё содержимое мусоровоза к ночи перекочевало в картонную хибару старой королевы: пол был устлан поверх газет найденными в мусоре коврами, в углу хозяйка держала припасы, бумажные тарелки и пластмассовые ложки, а на самом возвышенном месте дома, на подушке, лежал и светил мощный фонарик, который тоже кто-то выбросил, вот безголовые-то! (говорила бабушка внучке).

Короче, когда взошла первая звезда, Лир с Алисой решили поужинать всем тем, что выудилось на помойке.

А дело было в том, что ни та ни другая никогда сами ничего не готовили: в жизни не открыли ни одного пакета или банки и ни разу не вскипятили себе воды!

Они сидели над кучей продуктов и соображали, как ко всему этому подступиться.

– Я знаю, – сказала умная бабушка, – что яйца должны быть тёплые!

С этими словами она поднесла яйцо к фонарику и минут пять нагревала его.

– Вот так и готовят еду, учись, Алиса, дружочек, – сказала бабушка-королева.

Они выпили одно тёплое сырое яйцо на двоих (остальные яйца разбились при выгрузке мусора), немножечко у них пролилось на платья и на ковёр, ну да ладно.

Затем обе долго мозговали, как открыть запечатанный в целлофан хлеб, и наконец эта упаковка была прокушена внучкой, у бабушки зубы оказались туповатые, фарфоровые.

После чего внучка, насобачившись, перекусила также упаковку апельсинового сока и весело захохотала, потому что брызнул целый фонтан и залил картонный потолок, бабушкино платье целиком, опять ковёр, бабушкину причёску, не говоря уже об Алисе, которая немного захлебнулась в этом фонтане. Они долго высасывали остатки сока из пакета и веселились при этом как никогда в жизни.

Затем внучка, науськанная бабушкой, притащила в ведре немножко воды для умывания, воду она взяла у садовников, которые дежурили в отдалении, как оказалось, вперемешку с гвардейцами, таились в кустах.

Другое ведро, пустое, бабушка поставила в уголок на всякий случай и прикрыла его газетой – всё надо предусмотреть!

Потом раздался сигнал королевской трубы, и за внучкой явилась рота конного караула, капитан позвал Алису якобы для переговоров, да и похитил её обратно во дворец. Там с ней неизвестно что происходило, возможно, её пытались накормить ужином и т. д., бедную девочку, а старушка-бабушка решила постелить себе сама первый раз в жизни постель.

Она примерилась и положила на пол одеяло, сверху бросила простынку, потом повалила на это дело матрац, на матрац шваркнула подушку, потом подумала и аккуратно застелила всё это дело газетами и со стоном изнеможения улеглась.

Сверху она укрылась запасной газетой, стало мягко и тепло, и королева уснула.

Утром бабушка сделала зарядку – она решила начать совершенно новую жизнь – и захотела также облиться из ведра водой (кстати, и платье помоется, подумала практичная Лир), но впопыхах перепутала и облилась не из того ведра, после чего взяла правильное ведро и облилась ещё раз, а ковёр вытерла подушкой.

Но королеве не понравилось жить в таком загаженном домике, везде были крошки, объедки, обрывки и мокрые места, и она выбралась наружу.

И здесь Лир увидела на газоне то, что она, возможно, не заметила накануне, – то есть во вчерашнем мусоровозе, вероятно, находился ещё и поднос с горячим серебряным кофейником, булочки с джемом и кастрюлька овсянки, а также тарелка, чашка и серебряные ложки. Может, шофёр заметил это уже позже, вернулся и оставил на газоне – честные люди эти мусорщики! (вздохнула королева, набрасываясь на еду).

А затем она обнаружила совершенно рядом с кофейником волшебную карточку – видимо, сын Кордель выбросил её в раздражении, и теперь она была ничья (можно сказать, помойная).

Королева спрятала карточку в карман на всякий случай, а грязную серебряную посуду она, будучи аккуратной женщиной, собственноручно отнесла в ближайшую урну – вот она, новая жизнь: королева решила, что всегда теперь будет выбрасывать использованную посуду сама.

Затем Лир тут же вышла вон из ворот королевского дворца, и гвардейская охрана окаменела, не зная, что предпринять: у них было задание никого не впускать, а насчёт никого не выпускать им было ничего не сказано, нельзя было ничего выносить, это да.

А так – выходи кто может.

Королеву, разумеется, они не узнали в таком-то виде (мокрое платье всё в пятнах, шляпки нет, королеве пришлось её выбросить, о чём скажем дальше).

И в первый раз в жизни Лир помчалась пешком по улице одна.

То есть за ней сразу ринулся отряд вооружённой охраны, таившийся до той поры за кустами, однако их-то привратники задержали, опомнившись, и потребовали какие-то пропуска на вынос оружия!

Ещё бабульку без вещей они могли выпустить, но вооружённый отряд охраны нёс при себе имущество дворца: мундиры, знамёна, кальсоны, сапоги, сабли, портянки, шашки наголо, носовые платки, пики за плечами и т. д.

Таким образом королева-бабушка пилила вдоль по улице одна и без шляпы, при этом светило солнце, а волосы-то были нечёсаные! (В витринах всё отражалось, как в зеркалах.) Королева оказалась без головного убора по следующей причине: мокрой шляпкой пришлось подмести пол, а затем бросить её в поганое ведро. Почему шляпой пришлось подметать – просто королева-бабушка утром вспомнила, как гвардейцы с поклоном снимали свои шляпы и легко – раз-раз – подметали перьями королевский паркет. И она тоже попробовала подмести крошки и огрызки в одну кучу, но шляпка тут же поделилась на две части, на поля и донышко, не вынеся объёма работ, так что место ей было в ведре!

Ведь – заметим – уборка в королевских покоях всегда ведётся в отсутствие хозяев, поэтому у Лир не было опыта: она просто в глаза не видела ни веника, ни совка! Видимо, так и представляла себе, что уборщицы работают шляпами, бедная Лир.

Кстати, многие мужчины и дети этого же добиваются и в своих семьях, чтобы ничего подобного не знать: дескать, я хочу лишь видеть результат, требуют они. Но поневоле наблюдают весь процесс, всю стирку, глажку, подметанье, чистку картошки, пар от макарон, а иногда и вынужденно принимают во всём этом участие – что ж, не короли ведь.

Однако вернёмся к Лир.

Обычно её причёсывали дважды в день, утром и перед балом, но к описываемому времени прошли уже сутки без парикмахера, причём королева, даже если бы и купила себе расчёску, не сумела бы понять, как ею пользоваться, не смогла бы воткнуть её поперёк шевелюры и с силой протянуть по направлению к ботинкам, безжалостно выдирая по дороге всё, что мешало движению. Это ведь целое искусство!

Итак, нечёсаная королева рысью мчалась, отражаясь в витринах, лохматая, как новый веник, и вдруг видит: за окном мужчина в белом халате трудится над кудрями дамы. Причём дама сидит вся в пене, как морская волна.

Лир затормозила, вошла в парикмахерскую и села в кресло со словами:

– Лапочка, я готова.

Парикмахер живо вызвал другого мастера, и тот встал за креслом королевы с вопросом:

– Желаете постричься?

– Желаю, – отвечала Лир. Она была очень покладистой и никогда не спорила со слугами.

– А как? – спросил назойливый дядя.

– Вот как, – ответила королева и ткнула пальцем в картинку на стене.

На этой фотографии (это оказалась реклама краски для волос) был изображён молодой человек, бритый наголо, но с полосой щетины вдоль черепа, примерно как у коня. Полоса эта была зелёная.

Возможно, Лир хотела стать неузнаваемой, чтобы никто в неё не тыкал пальцем и не дразнил «Королева, выдь из хлева!» или ещё как-нибудь.

А может, она хотела теперь прожить совершенно иную жизнь, которая ранее ей была недоступна.

Хотя вполне вероятно, что она просто не рассмотрела фотографию, очки-то остались во дворце!

– Так?! – спросил на всякий случай парикмахер.

– Да, – подтвердила Лир. Она не выносила долго разговаривать с лакеями. Всякий слуга знай своё место!

Короче, мастер выполнил причёску не моргнув глазом, и в таком виде Лир выкатилась на улицу, розовая, чистенькая, лысая, с зелёной щетиной повыше лба.

Парикмахер, увидев дело рук своих, окаменел и даже забыл про деньги, велосипедист на улице тут же, засмотревшись, налетел на столб, таксисты загудели, школьники приветственно засвистели, старушки-прохожие преувеличенно зааплодировали, такой был эффект.

Что касается самой королевы, то она тоже не вспомнила про деньги, ведь она никогда в жизни ни за что не платила, даже и не думала ни о чём подобном. А суматоха на улице была ей хорошо известна, Лир всегда так встречали, гудели, свистели, хлопали, толпились и т. д.

Но её обычно быстро увозили с этих мест скопления, а на сей раз надо было уехать самой.

Лир тут же села на первый попавшийся мотоцикл, это был гоночный «Харви» красного цвета, и уехала вон.

(У королевы была одна ошибка юности, офицер по особым поручениям на мотоциклетке, он разрешал ей покататься, когда занималась утренняя заря, о, жизнь! О, надежды! О, противные фрейлины…)

Ключ зажигания торчал на месте, поскольку хозяин мотоцикла был самый известный в городе вор (Фердинанд по имени), и он не следил за своим имуществом, будучи уверен в том, что он один тут такой нехороший, а остальные все честные люди. Эту мысль ему ошибочно внушили в первом классе, после чего бедный Фердинанд бросил школу, не желая быть самым плохим. Кому охота! Среди воров он был, кстати, лучшим.

Короче, Лир неслась на чужом мотоцикле по улицам, не соблюдая никаких правил уличного движения (она их и не знала).

Чему только учат королей, спрашивается?

Конец наступил очень быстро: крутая наездница (зелёный кок, синее заляпанное платье, мокрые туфли) заметила вдали полицейского и резко затормозила. К счастью, она его заметила издали, – у пожилых людей дальнее зрение как у ястреба!

Так что когда полицейский подошёл, Лир уже исчезла в первом попавшемся магазине, а полицейский потому приближался, что заметил красный мотоцикл вора Фердинанда в чужом для Фердинанда микрорайоне: что бы это могло значить? (У воров и полицейских всё строго поделено на зоны влияния.)

Однако, когда он заметил постороннюю фигуру (зелёные волосы, синее платье) на мотоцикле Фердинанда, удивление его возросло: вор этот никогда никому ничего не давал, тем более мотоцикл. Уж не кража ли здесь?

С того и началась подпольная жизнь и полицейские преследования королевы Лир, а она тем временем нырнула в магазин и тут же нашла себе интересную одежду: кожаную курточку всю в заклёпках, бархатные сапоги выше колен (как у прадеда на охоте) и белые джинсы, почему-то они ей пришлись по душе!

Она быстро переоделась перед зеркалом и тронулась восвояси, бросив платье и туфли на пол, а на выходе прихватила ещё и седой парик с чёрными очками.

После чего Лир беспрепятственно удалилась, ничего не заплатив по всё той же указанной выше причине. А продавец в глубине магазина раскладывал товар и даже и не подозревал, что кто-то его обманывает. Так они и разминулись.

Старушка королева в новом наряде шла вдаль по улице, наслаждаясь свободой (полицейский ждал у мотоцикла указаний начальства и не узнал Лир совершенно), – всё было великолепно, однако наступало время второго завтрака, и в животе у королевы заурчало, как будто там работал забуксовавший грузовик. Королева не могла понять, что это у неё за звуки, она никогда в жизни так не урчала. Но при виде первого попавшегося уличного буфета её поволокло, как на верёвке, к булочкам и сосискам.

– Мадам? – спросил продавец, и через минуту Лир, держа в руке бутерброд длиной в полметра, впилась в него своими фарфоровыми зубами с яростью уличной кошки. Для удобства Лир стащила с себя чёрные очки и парик, так что продавец, увидев лысый череп старушки с зелёной грядкой волос (как будто это вырос укроп), окаменел и замер с протянутой рукой (известно зачем протянутой).

Тут же, из деликатности не глядя в сторону Лир, к киоску набежал народ, а поскольку толпиться без повода в этом королевстве было не принято, то все начали активно покупать булки (тараща глаза в сторону Лир), и продавец вынужден был отвлечься.

А королева, съев половину бутерброда, вернула продавцу недоеденное со словами «Благодарю, лапочка, можете убрать это». Она всегда так говорила слугам.

Продавец почему-то низко поклонился, но сделал вид, что это у него развязался шнурок. Ему было неудобно, но, с другой стороны, и приятно. Какое-то чувство восторга разлилось в его груди, а деньги ерунда!

Королева же, сытая и свободная, стала думать о принцессе Алисе: малышка томилась во дворце под конвоем, а тут шло такое удивительное житьё! Надо бы её вызвать по телефону, подумала королева, однако она никогда в жизни не звонила сама себе во дворец, вообще никогда не набирала номер, это за неё делали другие.

Так что она остановилась в задумчивости, постояла среди жующей с выпученными глазами толпы, затем вздохнула, надела очки и парик и нырнула в первый попавшийся магазин – ей понравилось в магазинах!

Это была лавка новейшей техники. Тут, как позже выяснилось, продавалось всё от компьютеров до телефонов – а Лир как раз нуждалась в телефоне.

Продавца опять не было видно нигде.

Лир погуляла среди полок, повертела какие-то штучки, пощёлкала тумблерами, и вдруг раздался немыслимый вой. Откуда-то появился жующий продавец, он выключил то, что включила королева, и в наступившей тишине королева произнесла:

– Будьте добры, лапочка… Телефон…

– Вам какой телефон? – спросил, утираясь салфеткой, продавец.

– По которому можно позвонить, – ласково сказала королева.

Продавец понял, что перед ним редкостная идиотка (кому бы в голову пришло спрашивать телефон, по которому НЕЛЬЗЯ позвонить). Но малый не растерялся. Такую клиентку можно было и нужно было надуть.

– По которому можно позвонить?

– Да, в королевский дворец.

– Момент, мадам, у нас как раз такой один имеется.

И он исчез. Лир ещё долго торчала перед дверью, за которой он скрылся. Правила, в которых королева выросла, не позволяли ей выходить из себя, и поэтому она простояла ближайшие полчаса вроде солдата на посту, милостиво улыбаясь, прямая, как на параде. Она так ежедневно выстаивала, ожидая, когда кончится марш кавалерии и пойдёт оркестр или когда все скажут свои речи и можно будет разрезать серебряными ножницами ленточку.

А продавец тем временем искал номер телефона дворца. Если бы он его нашёл, то можно было бы продать глупой бабульке какой угодно аппарат за бешеную цену – как тот телефон, который именно один и звонит во дворец.

В этом королевстве среди продавцов иногда встречались нечестные люди, стремящиеся за дешёвый товар взять большие деньги.

Наконец через двоюродную сестру, которая была замужем за сыном грузчика буфета парламента (и очень этим гордилась), продавец нашёл телефон дворца (он обещал сестре за это продать её старый компьютер по цене нового).

Вспотевший от переговоров, он наконец выскочил:

– Мадам! Это тот телефон, по которому можно позвонить во дворец. Пожалуйста!

И он торжественно набрал номер.

– Алло! – скромно произнесла королева Лир. – Это вы, Вильгельм? Лапочка, дайте мне кабинет принцессы Алисы. Спасибо. Алло, это кто? Брунгильда? Дай мне мою девочку. Неважно. Это нестрашно, уроки у неё каждый день. Вы слышите или нет, БРУНГИЛЬДА, алло. Это ты? Алиса, это я! Тут на улице замечательно. Приезжай ко мне. Сообщите ваш адрес, – сказала Лир продавцу. – Так. Улица Булочек, дом десять. Но никому не говори. Выходи из дворца, потом направо, налево, и я тут.

Десять минут Лир провела в магазине, вежливо слушая продавца, который, как ему казалось, уже уговорил её купить педальный телефон, прибор для ужения рыб на мелком месте, бамбукокосилку, устройство ночного видения в условиях театра, стимулятор аппетита с дистанционным управлением и домашний преобразователь навоза…

На одиннадцатой минуте улицу Булочек огласил вой сирен, и рота мотопехоты ворвалась в магазин. Однако умная старушка Лир ещё при отдалённом вое успела смыться на противоположную сторону улицы, причём сняла парик и очки. В таком виде она схоронилась в магазине напротив и через витрину наблюдала нашествие полиции, журналистов и операторов.

Алису привезли в чёрном лимузине размером с волейбольную площадку, принцессу сопровождали две молодые фрейлины, появившиеся во дворце всего сорок пять лет назад (Брунгильда и Кунигунда). Они тут же ринулись в магазин – кто скорее схватит королеву, а Алиса слегка приотстала. Этим и воспользовалась Лир, которая дико заорала с другой стороны улицы:

– Алиса, куку!

Алиса обернулась (куку – это был их боевой клич при игре в прятки на королевской постели) и вскоре уже спокойно переходила улицу среди мотоциклов, бронетранспортёров и полицейских автобусов.

И бабка увлекла девочку в свой магазин, где не было ни единой души. Королева уже имела опыт и знала, что продавцы – самый редкий и ленивый зверь в городских джунглях. Покупатель должен завлечь этого зверя криком, выманить его к прилавку и заставить взять деньги! Так что никого в магазинчике не было, и одинокие королева и Алиса с интересом наблюдали толчею на улице, прибытие группы вертолётов и полка собак-ищеек, а телевизионщики быстро заняли все остальные свободные места, в том числе и тот магазинчик, где пряталась Лир со внучкой. Оператор нахально попросил Алису подержать кабель, а бабушке дал в руки ящик с чем-то, тяжёлый и грязный, и, когда в магазин заглянули полицейские, они приняли Лир и Алису за мелкий обслуживающий персонал, потому что на них обеих в этот момент орал администратор, упрекая Лир в том, что она разбила оборудования на миллион (дело в том, что Алисе надоело держать кабель и она бросила его на пол, а бабушка через него переступила, но не полностью, и немного зацепилась каблуком и т. д. На полу лежал ящик, почти не разбитый, а когда оператор взял его в руки, внутри раздалось мелодичное дребезжание, как у старых часов во дворце).

– А штырь где, девочки? – орал оператор. – Где теперь штырь? Отдайте штырь, дуры!

Полицейские, слыша такую ругань, деликатно удалились.

Что касается Лир, то она никогда не слышала такого слова, как «дуры», и нимало не обиделась, а сказала Алисе:

– Детка, они, как мне кажется, потеряли какой-то штырь дуры, если я не ошибаюсь.

– Но, бабушка, у меня, как мне кажется, его нет! Если я не ошибаюсь!

– Куда ты его заныкала? – вопил оператор.

– Если мне не изменяет память, ты его не заныкала? – спросила Лир свою внучку, и, когда та отрицательно затрясла головой, бабка ласково сказала оператору:

– Если я не заблуждаюсь, мой друг, она не заныкала ваш штырь дуры. Поищите его в другом месте, дорогой.

На крик оператора откуда-то вылезла утомлённая продавщица.

– Лапочка, – сказала королева, – нам нужен какой-то выход. Тут всё оцеплено полицией.

Продавщица молча повернулась и пошла, а царственные бабка с внучкой последовали за ней и в результате выбрались на соседнюю улицу Коровий Брод чёрным ходом.

Продавщице очень, видимо, хотелось уйти из магазина вместе с ними, но она пересилила себя и вернулась на место работы.

А принцесса и Лир пошли куда глаза глядят по улице Коровий Брод, они осматривали прохожих, витрины, трижды заходили в магазины и переодевались там во всё новое, и их там никто не останавливал: повторяю, в этом королевстве было ограниченное количество воров, Фердинанд и пять штук других, да и то Фердинанд в данное время находился в полицейском участке, куда принёс заявление об угоне мотоцикла.

Так Лир и внучка гуляли до вечера – что может быть приятней неторопливой ходьбы по магазинам!

Причём бабка, как более опытная, при каждом переодевании прятала в новый карман волшебную карточку сына, заметьте!

К шести вечера внучка оказалась одетой в тельняшку и кожаные штаны, при этом она выступала на высоких каблуках, а в руках она держала хохочущую куклу: при каждом нажатии на живот эта кукла заливалась бешеным смехом, в котором ясно слышался испуг и даже ужас. Алисе очень нравился этот жуткий хохот, она никогда ничего такого не слышала во дворце, и поэтому принцесса почти всё время нажимала на живот кукле.

Что касается Лир, то она переоделась в миленький красный костюм, который она бы никогда раньше не осмелилась надеть: он был весь в золоте, а декольте такое глубокое, а юбка такая короткая! Старушка Лир почувствовала себя молоденькой глупышкой, особенно когда напялила на себя кудрявый соломенного цвета парик, чёрные очки и сверху ковбойскую шляпу с дырочками!

Кудри совершенно заслоняли лицо и шею, и это было волшебное ощущение, и королева в своих бархатных сапогах шла как юная балерина, а рядом ковыляла на высоких каблуках Алиса Четырнадцатая с дико хохочущей куклой: парочка была просто загляденье!

Правда, на выходе в дверях очередного универмага раздался заунывный вой: это включилась сирена. То есть это был сигнал, что из магазина выносят неоплаченные вещи (а Лир всегда так и поступала).

Однако охранник даже не стронулся с места: покинешь пост, станешь ловить вора, поймаешь, поведёшь к директору, а тем временем другие воры выгребут из магазина вообще всё!

Это был ловкий, известный всем приём, и охранник с мудрой улыбкой проводил взглядом двух дам, одна из которых, вся завешанная золотыми кудряшками, буквально верещала от смеха, при этом делая вид, что спокойно идёт! А другая терзала двумя руками куклу, как будто хотела её придушить.

Правда, охранник погрозил двум воровкам своей дубинкой, подняв её вверх, и вот тут Лир по-настоящему испугалась:

– Алиса, бежим, он нас узнал и воздаёт нам королевские почести, приветствует жезлом!

Тут же они выскочили на улицу и помчались по Коровьему Броду, толкая прохожих с криком «извините, дорогая» и «о, простите, лапочка».

Километра через два они пошли медленно.

Тем временем наступал вечер.

У Лир в животе опять завёлся мотор, как будто его прогревали с мороза, а у Алисы позванивало и пищало, и, разумеется, они остановились около торговца пирожками.

Это был бедный и неумелый продавец, он первый раз вышел на улицу с корзиной – его жена напекла пирожков со всякой дрянью и выгнала мужа торговать, приговаривая: «Без тысячи домой не являйся!»

Хозяйка, кстати, начинила свои изделия варёной яблочной кожурой и полусырыми зелёными листьями капусты, которые обычно люди выкидывают.

Продавец искренне считал поэтому себя нечестным человеком, а если кто плохо относится к самому себе, то он так же плохо обращается с другими, известный эффект. Короче, продавец видел во всех покупателях воров и громко и злобно кричал: «А вот кому пирожки с экологически чистой начинкой! Ни грамма сахару (что было чистой правдой), ни капли жира (тоже не соврал), мука грубого помола (т. е. отходы для скота), ура!»

Он орал, а покупатели, спеша с работы, хватали горячие пирожки, но стеснялись их есть на улице, уносили домой. В этом королевстве не принято было есть в постороннем окружении, а вдруг рядом находится голодный прохожий, у которого могут возникнуть неприятные чувства от чужого чавканья! В таком состоянии и убить можно.

Короче, обманутые покупатели разбегались кто куда, а вот обе королевы взяли из рук продавца последние пирожки якобы с капустой и тут же начали их пожирать.

– Алё! – сказал, скосоротившись, продавец. – А деньги? Девочки!

– Алиса, – заметила Лир, – ты не находишь, что эти пирожки чем-то напоминают такой материал для горшков, я не помню, кажется, называется сырая глина?

– Горячо сыро не бывает, – обозлился продавец. – Гони монету, бабуля.

– Я опасаюсь, что вы правы, бабушка, – отвечала внучка, вытаскивая изо рта размокший кусок бумажного шпагата, сваренный по ошибке вместе с капустой.

– Я боюсь, что нам придётся вернуть вам ЭТО, дорогуша, – сказала бабушка, с трудом отлепляя от своего роскошного фарфора кусок сырого теста. – Держите, держите. Съешьте ЭТО в любое свободное время.

Алиса же просто плюнула на газон кусок пирожка с верёвкой.

Что касается продавца, то он оскорбился и закричал перекошенным ртом:

– Вызываю полицию!

– Да-да, вы правы, – сказала Лир, освобождая челюсти от кусочков теста с помощью мизинца (а что делать, мы не во дворце же!). – Этим должна заняться полиция.

Продавец помчался к телефону-автомату, но он не учёл одного момента: обе дамы не знали обычаев данной страны – что если вызвана полиция, то ты обязан стоять не шелохнувшись возле места твоего преступления!

Короче, наши путешественницы, заметив, что продавец закрылся в автомате, тут же очень быстро пошли вон и вскоре скрылись в туманных далях улицы Коровий Брод.

Полиция приехала к продавцу через час (вспомним, что все машины и сотрудники этого учреждения толпились около улицы Булочек, дом 10, ища Лир).

К этому моменту продавец был уже побит собственной женой, которая пришла его проверять и недосчиталась денег за две штуки пирожков. Он стоял злой и обиженный, с синяком под глазом и тут же заявил полицейским, что его избили и ограбили две шлюхи, одна из них молоденькая кудрявая в красном платье, лица не разглядел, а другая лилипутка в матросском наряде и на каблуках, которая всё время хохочет как ненормальная.

– А-га! – сказал полицейский. – Только что звонили из магазина «Меха», что пара грабителей оставила на полу красный костюм и кожаные штаны с тельняшкой. А есть какие-нибудь следы?

– Вон следы, – обрадовался продавец. – Они плюнулись моими пирожками!

Полицейские тут же собрали вещественные доказательства с газона, прихватили продавца как свидетеля и бросились в магазин мехов.

А Лир с Алисой давно уже оттуда смылись и, посетив по дороге одно мужское кабаре, решили прерваться и теперь сидели в пивной, то есть завернули в первые попавшиеся двери отдохнуть от приключений.

Там они сказали, что очень хотят пить.

Но надо знать, куда ты заходишь!

Официант принёс им по кружке пива, чего же ещё ждать от официанта пивной.

А надо сказать, что во дворце пиво дамам не подавали никогда!

И из-за этого всё в дальнейшем сильно осложнилось.

Бабушка с внучкой накинулись на пиво, дружно сморщились, но побоялись оскорбить официанта и не сделали ему замечания, что ваш лимонад слегка горчит, не кажется ли вам!

Кроме того, младшая дама заказала «вон ту штуку», а старшая сказала: «Да, пожалуй, и мне, дорогой мой».

Официант принёс парочку сосисок.

Дамы отважно хлебали из своих кружек, съели сосиски и дружно сказали:

– Ещё раз вон ту штуку.

Официант шёл на кухню оборачиваясь. Ещё бы! По виду это были совершенные японки в кимоно, с чёрными, как бы лакированными причёсками. А вот глаза у обеих были круглые и голубые. Как странно!

– Ещё сосисок! – сказал официант на кухне. – Эти японки вообще не знают, как называются сосиски и что такое пиво! Но выучили наш язык в совершенстве! И так вежливо разговаривают! Меня называют «дорогой».

– Японки! – многозначительно ответил повар.

– А глаза у них голубые, видал, что творится? – воскликнул официант.

– Так они линзы вставили, – догадался повар. – В Японии всё могут.

– А круглые глаза-то, – сказал официант, принимая горячие сосиски.

– Пластическую операцию сделали? – изумился повар. – Они на всё способны, японцы.

– Вот ты умный, – сказал официант, – а я не понял.

Правда, когда он принёс своим клиенткам «вон те штуки», они уже сидели опустив головы, при этом глаза у них были совершенно японские, узенькие.

«Во дают, – подумал официант. – Теперь они косые!»

Бабушка с внучкой действительно сидели как настоящие японки, в кимоно и в чёрных париках, только как японки засыпающие. Они с трудом, промахиваясь мимо рта, стали есть по второй сосиске, но не доели. Практичная Лир спрятала свою сосиску в карман на всякий случай.

Это был самый конец их приключений, а перед этим, как мы уже сказали, наших дам занесло в магазин «Меха для новобрачных», где они переоделись в роскошные шубки, а затем они свернули в кабаре, где выступали мужчины с программой «Танцы девушек мира», но королева Лир и принцесса Алиса вошли туда по ошибке со служебного входа и попали прямо в коридор за кулисами, где на вешалке висели приготовленные для артистов костюмы. И путешественницам так понравились первые с краю халатики и парички, что обе мгновенно переоделись, оставив на полу два меховых пальтишка – одно из серебристых горных лис, другое из пуха розового фламинго.

Костюмеры сразу прибрали оба манто подальше, а насчёт пропажи дешёвых кимоно и париков даже и не стали заявлять в полицию, мало ли что бывает! Ну не будут японские девушки сегодня танцевать, да и какие это девушки, если честно говорить, – перед выступлением бреют мало того что лицо, но и горловину вынуждены почти до пояса, и руки и ноги, а спины им бреют костюмеры, одну японку зовут Герберт, другую Владимир, обе японки эти женаты, просто артист должен же зарабатывать хоть как-то, хоть в виде тётки.

Так что меха исчезли навеки, кимоно и парики тоже.

Таким образом, полицейские появились в телевизионных новостях с ошибочным сообщением, что в районе улицы Коровий Брод разгуливает парочка грабительниц в дорогих манто (из лис и фламинго), причём на их счету многое, чувствуется, действуют опытные зарубежные группировки, колумбийские женщины-боевики или, о ужас, русская мафия.

За этой мафией числится: угон мотоцикла, кража кожаной куртки, белых джинсов, парика, сапог и очков, затем кража тельняшки, кожаных штанов, красного костюма и белокурого парика, шляпы, а также двух пирожков с начинкой из варёных верёвок (эксперты изучили вещественные доказательства) плюс похищение двух меховых пальто и одной куклы.

– Неслыханное преступление, – заявила полиция, – за это ворам полагается в общей сложности пожизненное заключение плюс ещё сорок пять лет ссылки, а также лишение водительских прав и лишение права, сидя в тюрьме, смотреть по телевизору на королевскую семью!

Официант, который ухитрялся и обслуживать столики, и смотреть на экран, ахнул и сказал обеим японкам (с очень уже косыми глазами):

– У вас в Японии воруют?

– Простите? – откликнулась Лир, находящаяся под большим впечатлением от бокала пива и ошеломлённая передачей по телевизору. Неужели это их с Алисой ищут?

– У нас вот воруют по-чёрному, – сказал официант. – У нас в королевстве.

– Сомневаюсь, что я вас поняла, – отбрила Лир официанта. – Ещё, пожалуйста, две штуки вон того. Аудиенция окончена, ступайте, детка.

– О японская мать! – воскликнул официант кланяясь. – Ну всё для вас сделаю.

Это обещание он вскоре выполнил, поскольку обе японочки заснули головой на стол, и пришлось их вести к такси и сопровождать в гостиницу «Две звезды», где обычно ночевали самые нестойкие посетители пивной.

Утром этим посетителям, как правило, подавали счёт (пиво, такси, гостиничный номер, разбитое зеркало, врач, перевязочный материал, перевязочный материал доктору, перевязочный материал ночному портье, сиделка у постели до утра, вооружённая пистолетом, в мундире и при фуражке, и т. д.).

Официант был уверен в том, что японки не подведут в смысле денег: из кармана кимоно у старушки выглядывал уголок королевской кредитной карточки, так что официант сам сопроводил своих клиенток в гостиницу и добился для них самого лучшего номера.

На следующий день Лир проснулась в каком-то странном месте: не было золотых зеркал, постели оказались без балдахинов, вместо ковра лежала какая-то лысая тряпка… Ни одной спящей фрейлины, нет служанок и оркестра за ширмой, голову что-то стягивает, но явно не корона, во рту вкус немытой железной вилки (королева один раз ела такой вилкой во время визита в хижину бедняка на острове Туруроа, этот бедняк был местный царь).

На соседней кровати, в парике, кимоно и башмаках спала бедная Алиса.

«Боже мой, – подумала Лир, – мы в тюрьме!»

Она всё тут же вспомнила и поняла, что их с Алисой осудили на пожизненное заключение!

– Алиса, вставай! – железным и острым, как вилка бедняка, голосом завопила Лир. – Ты арестована!

В дверь грубо постучали.

– Не кажется ли тебе, Алиса, что нас идут казнить? – продолжала гордая королева. – Встань! Встретим их как подобает! Казнь всегда бывает на рассвете! Сейчас как раз одиннадцатый час утра!

Алиса сказала:

– Ой, бабушка, мне неохота вставать в такую рань… Пусть казнят меня лёжа…

В комнату вошла тётенька с пылесосом:

– Аллё! Разрешите?

– Мне о вас не докладывали, – сказала Лир.

– Я хочу убраться.

– Убирайтесь, моя милая, и немедленно, – заявила Лир.

Тётенька кивнула, включила пылесос и стала носиться по тюремной камере с рёвом и грохотом.

Когда она скрылась в ванной и начала там лить воду и стучать щёткой, Лир воскликнула:

– Надо срочно бежать! Она забыла запереть камеру!

Они тут же выскочили в гостиничный коридор и помчались куда-то, нашли лестницу и вихрем скатились вниз, прямо к стеклянным дверям.

– Стойте! – закричал портье. – Стойте!

Он кричал не просто так, клиентки не заплатили ни за ночлег, ни за побитые зеркала (портье как раз фантазировал, вписывая количество покалеченной мебели и порванных полотенец в счёт, уши его горели).

Однако Лир и Алиса выпрыгнули из гостиницы и тут же вскочили в отходящий автобус.

Шофёр увидел в зеркальце двух румяных японок и стал ждать, когда они подойдут купить билеты (в этой стране было принято стоять в очереди к водителю с целью отдать ему деньги за проезд).

Японки, тяжело дыша, подошли к шофёру, и старшая на прекрасном местном наречии (хотя и несколько старомодным языком) сказала:

– Здравствуйте, дорогой мой! Доложите мне, лапочка, где тут находится дворец?

– Дворец? – задумался паренёк, ведя свою тяжёлую машину. – Вам дворец спорта?

– Если я не ошибаюсь, нет, – сказала Лир вежливо.

– Или дворец бракосочетаний?

– О, не думаю, – улыбаясь, ответила Лир.

– Или дворец культуры имени Пьера Великого?

– Не уверена, дорогой, – торжественно произнесла Лир. – Боюсь, мне нужен королевский дворец.

– Западный монастырский, что ли?

– Опасаюсь, что именно так.

– А что вам там надо? – весело спросил шофёр.

– О, ничего особенного, – улыбаясь, возразила Лир. – Вы нас туда не отвезли бы, котёнок? К четырнадцатому подъезду. Вы не пожалеете, мой милый.

– Четырнадцатый подъезд – это не мой маршрут, – от души смеясь, сказал шофёр.

– Я повелеваю вам, – беспомощно, но с угрозой в голосе произнесла Лир.

– Исключено, мадам, – весело ответил водитель.

– Вы пожалеете об этом, – провозгласила королева Лир. Она имела в виду, что не наградит его орденом Синего Носка, как намеревалась.

Тут старушка вспомнила про волшебную карточку, с которой никогда не расставалась. Может, показать её шофёру?

И Лир полезла в карман кимоно, где, как оказалось, у неё лежала почему-то вчерашняя недоеденная, совершенно окоченевшая сосиска.

Лир смутилась и стала выуживать карточку, минуя сосиску.

И сквозь карман кимоно явственно проступили грозные очертания продолговатого округлого предмета, похожего на дуло.

Шофёр был зоркий паренёк. Краем глаза уловив решительные движения японской бабушки и выступающее сквозь шёлк дуло, он сказал:

– Куда едем?

– Четырнадцатый подъезд, если можно. Сразу за конной статуей моего дедушки!!!

Королева уже говорила с шофёром голосом этого самого дедушки, воинственного генерала: в минуту опасности он срывался на визг, который разносился по всему полю боя (мегафонов-то раньше не было!).

Лир дико была испугана. Дело заключалось в том, что Алиса давно толкала её в бок, приглашая оглянуться: за автобусом ехала полицейская машина со включённой мигалкой, и там из окошка махал рукой гостиничный дежурный!

– Хорошо, мадам, не волнуйтесь так, мадам.

Бабушка кивнула и рявкнула голосом своего прославленного деда:

– Быстрей! Как можно быстрей!

И она с ещё большей нервностью затрясла карманом кимоно, ища проклятую карточку.

– О, не надо волноваться! Это недалеко! – завопил встревоженный водитель, кося глазом на пляшущее под шёлком кимоно здоровенное дуло. – Сейчас!

Полицейская машина тем временем вырулила среди потока транспорта и помчалась на обгон автобуса.

– Ещё быстрей! Вперёд, мой мальчик! – гаркнула королева.

Алиса, слыша, что полицейская машина включила сирену, вцепилась в живот своей куклы, и жуткий хохот перекрыл все окружающие звуки.

Бедный шофёр втянул голову в плечи, вторая японка за его спиной была к тому же и сумасшедшая, так дико смеяться! Это надо подумать! У неё прямо истерика! Застрелят как зайца!

И водитель поступил так, как поступают все люди, стремящиеся уйти от опасности: он помчался на своём автобусе вперёд как ошалевший мамонт. Он загудел, затрубил, и все машины впереди свернули с дороги.

Пассажиры автобуса вцепились в свои кресла, а некоторые даже легли на пол.

– О, браво, лапочка! – перекрывая бешеный куклин хохот, вой сирены и клаксон автобуса, воскликнула Лир.

Гремя как таратайка, автобус поехал на красный свет, пересёк площадь и нацелился в открытые ворота дворца.

У ворот мирно стояли гвардейцы в медных касках с перьями.

При виде автобуса они заметались, но королева и Алиса нагнулись и приветственно помахали руками.

Гвардейцы оцепенели.

– Так, теперь направо… Нам сюда, Дорогуша, – милостиво сказала Лир.

Шофёр затормозил своего мамонта у подъезда и открыл дверь.

Королева спросила Алису:

– Тебе понравилось, детка?

– Боюсь, что да, – ответила Алиса.

– Когда-нибудь ещё погуляем, а? – произнесла шёпотом Лир, и Алиса сдержанно кивнула.

Шофёр автобуса, бледный, наблюдал за тем, как к японкам со всех сторон бегут люди в мундирах, камзолах, халатах, ливреях, как вываливаются из этого четырнадцатого подъезда дамы в декольте и со шлейфами, как они приседают, как трубят музыканты, бьют в барабаны, как ведут японскую девочку две пожилые тёти и как они падают в обморок при звуках бешеного механического хохота, который вырывается у этой юной японки из груди, к которой прижата кукла…

– Ах да, – сказала, возвращаясь к автобусу, старая Лир (при этом она стащила с головы ненужный японский парик и обнажила свою лысину с грядкой зелени, и шофёр побагровел и покрепче уселся на сиденье, вцепившись в рычаг), – ах да, этому милому человеку надо дать орден «Львиная грива за спасение королевы» и орден «Кошачьи усики за спасение принцессы». Запишите, Вильгельм!

И при этом она зорко, как ястреб, посмотрела за ворота, где остановилась полицейская машина…

Котёнок Господа Бога

Одна бабушка в деревне заболела, заскучала и собралась на тот свет.

Сын её всё не приезжал, на письмо не ответил, вот бабушка и приготовилась помирать, отпустила скотину в стадо, поставила бидончик чистой воды у кровати, положила кусок хлеба под подушку, поместила поганое ведро поближе и легла читать молитвы, и ангел-хранитель встал у неё в головах.

А в эту деревню приехал мальчик с мамой.

У них всё было неплохо, их собственная бабушка функционировала, держала сад-огород, коз и кур, но эта бабушка не особенно приветствовала, когда внук рвал в огороде ягоды и огурцы: всё это зрело и поспевало для запасов на зиму, на варенье и соленье тому же внуку, а если надо, бабушка сама даст.

Гулял этот выгнанный внук по деревне и заметил котёнка, маленького, головастого и пузатого, серого и пушистого.

Котёнок приблудился к ребёнку, стал тереться о его сандалики, навевая на мальчика сладкие мечты: как можно будет кормить котёночка, спать с ним, играть.

И мальчиков ангел-хранитель радовался, стоя за его правым плечом, потому что всем известно, что котёнка снарядил на белый свет сам Господь, как он всех нас снаряжает, своих детей.

И если белый свет принимает очередное посланное Богом существо, то этот белый свет продолжает жить.

И каждое живое творение – это испытание для уже заселившихся: примут они новенького или нет.

Так вот, мальчик схватил котёнка на руки и стал его гладить и осторожно прижимать к себе.

А за левым локтем его стоял бес, которого тоже очень заинтересовал котёнок и масса возможностей, связанных с этим именно котёнком.

Ангел-хранитель забеспокоился и стал рисовать волшебные картины: вот котик спит на подушке мальчика, вот играет бумажкой, вот идёт гулять, как собачка, у ноги…

А бес толкнул мальчика под левый локоть и предложил: хорошо бы привязать котёнку на хвост консервную банку! Хорошо бы бросить его в пруд и смотреть, умирая со смеху, как он будет стараться выплыть! Эти выпученные глаза!

И много других разных предложений внёс бес в горячую голову выгнанного мальчика, пока тот шёл с котёнком на руках домой.

А дома бабка тут же его выругала, зачем он несёт блохастого в кухню, тут в избе свой кот сидит, а мальчик возразил, что он увезёт его с собой в город, но тут мать вступила в разговор, и всё было кончено, котёнка велено было унести откуда взял и бросить там за забор.

Мальчик шёл с котёнком и бросал его за все заборы, а котёнок весело выпрыгивал навстречу ему через несколько шагов и опять скакал и играл с ним.

Так мальчик дошёл до заборчика той бабушки, которая собралась умирать с запасом воды, и опять котёнок был брошен, но тут он сразу же исчез.

И опять бес толкнул мальчика под локоть и указал ему на чужой хороший сад, где висела спелая малина и чёрная смородина, где золотился крыжовник.

Бес напомнил мальчику, что бабка здешняя болеет, о том знала вся деревня, бабка уже плохая, и бес сказал мальчику, что никто не помешает ему наесться малины и огурцов.

Ангел же хранитель стал уговаривать мальчишку не делать этого, но малина так алела в лучах заходящего солнца!

Ангел-хранитель плакал, что воровство не доведёт до добра, что воров по всей земле презирают и сажают в клетки как свиней и что человеку-то стыдно брать чужое, – но всё было напрасно!

Тогда ангел-хранитель стал напоследок нагонять на мальчишку страх, что бабка увидит из окна.

Но бес уже открывал калитку сада со словами «увидит, да не выйдет» и смеялся над ангелом.

А бабка, лёжа в кровати, вдруг заметила котёнка, который влез к ней в форточку, прыгнул на кровать и включил свой моторчик, умащиваясь в бабушкиных замёрзших ногах.

Бабка была ему рада, её собственная кошка отравилась, видимо, крысиным ядом у соседей на помойке.

Котёнок помурчал, потёрся головой о ноги бабушки, получил от неё кусочек чёрного хлеба, съел и тут же заснул.

А мы уже говорили о том, что котёнок был не простой, а был он котёнком Господа Бога, и волшебство произошло в тот же момент, тут же постучались в окно, и в избу вошёл старухин сын с женой и ребёнком, увешанный рюкзаками и сумками: получив материно письмо, которое пришло с большим опозданием, он не стал отвечать, не надеясь больше на почту, а потребовал отпуск, прихватил семью, двинул в путешествие по маршруту автобус – вокзал – поезд – автобус – автобус – час пешком через две речки, лесом да полем и наконец прибыл.

Жена его, засучив рукава, стала разбирать сумки с припасами, готовить ужин, сам он, взявши молоток, двинулся ремонтировать калитку, сын их поцеловал бабушку в носик, взял на руки котёнка и пошёл в сад по малину, где и встретился с посторонним пацаном, и вот тут ангел-хранитель вора схватился за голову, а бес отступил, болтая языком и нагло улыбаясь, так же вёл себя и несчастный воришка.

Мальчик-хозяин заботливо посадил котёнка на опрокинутое ведро, а сам дал похитителю по шее, и тот помчался быстрее ветра к калитке, которую как раз начал ремонтировать бабкин сын, заслонив всё пространство спиной.

Бес ушмыгнул сквозь плетень, ангел закрылся рукавом и заплакал, а вот котёнок горячо вступился за ребёнка, да и ангел помог сочинить, что-де вот полез мальчик не в малину, а за своим котёнком, который-де сбежал. Или это бес сочинил, стоя за плетнём и болтая языком, мальчик не понял.

Короче, мальчика отпустили, а котёнка ему взрослый не дал, велел приходить с родителями.

Что касается бабушки, то её ещё оставила судьба пожить: уже вечером она встала встретить скотину, а наутро сварила варенье, беспокоясь, что всё съедят и нечего будет сыночку дать в город, а в полдень постригла овцу да барана, чтобы успеть связать всей семье варежки и носочки.

Вот наша жизнь нужна – вот мы и живём.

А мальчик, оставшись без котёнка и без малины, ходил мрачный, но тем же вечером получил от своей бабки миску клубники с молочком неизвестно за что, и мама почитала ему на ночь сказку, и ангел-хранитель был безмерно рад и устроился у спящего в головах, как у всех шестилетних детей.

Счастливые кошки

Жила-была одна девочка, которая как-то сказала:

– Счастливые эти кошки! Гуляют, в школу не ходят! Я бы тоже так хотела!

И она решила найти колдуна, чтобы он превратил её в кошку.

А колдун как раз проходил мимо и мигом выполнил желание девочки.

Тут же она оказалась на полу и зашипела.

А колдун превратился в саму девочку, топнул ногой и сказал:

– Я не хочу эту кошку, фу, она противная.

Родители удивились, они думали, что это девочка тайно принесла в дом кошку.

Но девочка-колдун взяла и выкинула девочку-кошку на лестницу, а потом и из подъезда.

Долго слышалось на улице жалобное мяуканье (был мороз), но девочка-колдун упорно сидела перед телевизором и ела конфеты, и съела все конфеты, какие были в доме, а родители ничего не могли с ней поделать, потому что поздно опомнились.

Но самая большая неожиданность случилась назавтра к вечеру, когда папа с мамой вернулись с работы.

Дело в том, что колдун в образе девочки очень заскучал и пригласил к себе в гости друзей, которые тоже пришли не одни.

Короче, когда родители вошли в дом, дым стоял коромыслом, дочка пьяная сидела за столом и пела песню, обнявшись с какой-то некрасивой, немолодой красномордой тётенькой с очень чёрными бровями, а по квартире там и сям расположились живописными группами мужики и тётки с папиными бутылками в руках и мамиными сигаретами в зубах.

Папа с большим трудом выгнал этих людей, дочка визжала и топала ногами, кричала, что у каждого должны быть свои друзья и что родители жадные и так далее, особенно же дочка ни за что не хотела отпускать свою старую толстую подругу, вопя, что без неё не заснёт и нельзя выталкивать людей на мороз!

Дочь плакала, мама стала ей мерить температуру, папа собирал побитую посуду, короче, ночь прошла в хлопотах.

В школу девочка не пошла, мама на работу тоже не пошла, но дочь стала утром настойчиво посылать её за бутылкой, предлагала распить это дело совместно и просила подымить.

Что касается кошки, то она провела эту ночь на улице под занесённой снегом машиной, а утром прорвалась в подъезд вслед за почтальоншей и стала мяукать у родной двери, но там работало радио, гремел телевизор, играл магнитофон и кто-то ещё вдобавок громко визжал.

Кошка, голодная как волк, выбежала на улицу опять за почтальоншей и полезла в близлежащую помойку, но там хозяйничали жуткие вороны с огромными, как ножницы, клювами, и пришлось опять сидеть под машиной в ожидании ночи.

Ночью же кошка была побита своими же кошками, когда пыталась схватить кусочек мёрзлого хлеба из помойки.

«Ну и ну, – думала кошка, сидя в задумчивости под машиной (кошки вообще задумчивые существа), – ну и ну».

На рассвете она увидела чьи-то стариковские ноги, топтавшиеся у помойки.

У ног на бумажке лежали два рыбьих хребта.

Одна кошка, самая драчливая из ночной смены, уже присела над хребтами и трясла головой, завязнув зубами в косточке.

Наша киска мигом выскочила и тоже взяла себе рыбий позвоночник, солёный и невкусный.

Та кошка, не отрываясь от еды, с полным ртом, завыла, как милицейская машина.

Над ними стоял добрый старик с большой кошёлкой через плечо.

«Кормит, – думала наша киса, так и сяк угрызая сухие и солёные косточки, – есть же люди! Ура!»

Старик бросил на снег ещё что-то вонючее и мягкое, и обе кошчонки зарычали друг на друга, не выпуская предыдущее из зубов.

Тем временем старик, не зевая, схватил обеих за шкирки и сунул их себе в суму.

И пошёл восвояси, шаркая и больно прижимая кошурок локтем.

Обе несчастные ничего не могли понять, ослепли, задохнулись и замерли.

Затем старик пришёл куда надо и выпустил кошек на пол уже в собственной квартире, а сам отправился на кухню и загремел там посудой.

Наша киска огляделась и увидела висящие кое-где по стенам на гвоздях новенькие меховые шапки, серые в полосочку (под тигра), бело-чёрные, рыженькие…

Что-то очень знакомое было в этих шапках.

На полу валялись обрезки меха, и чем-то ужасно воняло.

Под кроватью сидели ещё три кошки, они сидели пригнувшись, и глаза их смотрели как-то врозь, задумчиво – мы уже говорили, что кошки много думают о своей судьбе.

Наша страдалица решила бежать при первой же возможности, найти колдуна и сорвать с него маску девочки.

И она стала вспоминать, как превращалась в кошку, как, это было утром, не хотелось вставать и идти в школу, мама позвала папу, и они вдвоём уговаривали доченьку, а она капризничала, плакала, укрывалась с головой, залезала под кровать, цеплялась там за ножки и вдруг сказала от всего сердца: «Счастливые кошки! Как я вам завидую!»

И стукнулась два раза лбом об пол, думая при этом о колдуне.

И тут, стоя на четвереньках на полу под кроватью в виде кошки, девочка сказала от всего сердца: – Счастливые эти люди! (Имея в виду колдуна.)

И два раза несчастная кошка приложилась лбом об пол.

Разумеется, ничего не произошло.

На квартире у девочки тоже было довольно позднее утро, мама срочно умчалась на работу, делать было нечего, она оставила свою явно больную дочь спать после бурной ночки, а больная девочка тут же закурила, выпила из спрятанной папочкой бутылки последний коньяк, всё, что осталось от его коллекции, и свалилась досыпать у себя в кровати с сигаретой в зубах.

И, как это часто бывает (нельзя спать с зажжённой сигаретой), пепел, упав, прожёг простыню, задымило, поползло, а бедная больная девочка всё спала, крепко держа бутылку за горлышко.

Кровать горела, а девочка (румяный ангел весь в кудрях) храпела как замотавшийся дворник, и ей снилось, что вокруг друзья и подруги, но некоторые подруги сильно дымят, потрескивают и кусают её за руки и за ноги, чем дальше, тем сильней, называется, друзья, и девочка заворчала: «Хорош кусаться, падлы».

И тут она открыла свои хорошенькие глаза с длинными ресницами и, кашляя, увидела огонь и дым.

– Ни хрена себе, – хрипло, со сна, сказала девочка и, с трудом поднявшись, выдоила из бутылки последний глоток и отправилась к окну, чтобы как-то прыгнуть.

Но прыгать было высоко, восьмой всё же этаж, прикинула девочка. К двери тоже было не пробиться, там полыхал шкаф.

Девочка решила взять две простыни, связать их и присобачить к батарее, тогда можно было бы спуститься из окна на нижний этаж.

Кашляя и нехорошо ругаясь, девочка стряхнула горящие простыни с кровати, кое-как своими слабыми детскими ручонками стала их связывать, но тут требовалась всё-таки мужская сила.

Тем временем на улице забегал и заорал народ, и кто-то из соседей напротив вызвал пожарных, а кто-то из знакомых позвонил на работу папе и мамочке.

Девочка выругалась злобно и длинно и превратилась обратно в колдуна, причём ночная пижамка на ней лопнула.

Колдун тут уже как следует связал простыни и стал пыхтеть, стараясь закрепить это дело на трубе батареи, причём не выпуская бутылку из мохнатой лапы.

Колдун мог превратиться в кого угодно, однако спьяну он плохо соображал и не догадался стать, допустим, вороной, а то бы ворона, кашляя, вылетела из горящего окна, держа под мышкой бутылку.

Но ворона не вылетела, а пожарные уже стояли внизу, и росла лестница над их красной машиной, однако до восьмого этажа было ещё далеко.

А тем временем кошка, освобождённая колдуном, неожиданно для себя вскочила на задние ноги, брякнулась спиной о кроватную сетку и выползла из-под стариковой кровати.

Она была по-прежнему в своём голубом халатике, большое счастье.

Тут же девочка схватила дедову сумку, висящую на гвозде рядом с шапками, переловила всех четырёх кошек очень ловко, да они и не сопротивлялись, были задумчивы, – а затем выскочила из квартиры в тапочках на снег и помчалась домой на всех парах, а кошки горестно болтались в сумке, сидя на головах друг у друга и не зная о том, что они счастливые кошки.

Итак, девочка бежала в одном халатике домой в большой мороз, вызывая интерес у прохожих, а тем временем как раз у её дома происходило самое интересное, потому что прибежавшие мама и папа смотрели вверх из толпы, как пожарные принимают на руки с подоконника комнаты их дочери плотного волосатого мужчину, на котором из одежды был только воротник детской пижамки с висящими лоскутками.

Мужчина, однако, увидел внизу народ, увидел упавших в обморок маму и папу, выпустил из руки коньячную бутылку, в панике взмахнул руками, увернувшись от распахнутых объятий пожарника, и взмыл вверх, на лету обращаясь в дым, из которого выпорхнул толстый воробей уличного вида и тут же сел на крышу чиститься.

А дочка в халатике стояла на коленях над мамой и папой и говорила без передышки:

– Мама-папа! Мама-папа!

Однако это был ещё не конец, а концом можно считать тот момент, когда все трое вошли в свою закопчённую квартиру, по которой летали хлопья сажи, и дочка сказала сразу и твёрдо:

– Можно я уже завела себе кошку!

– Хоть двух, – плача от радости, ответили папа и мама.

– Хорошо, четырёх, – ответила их дочь и вытряхнула из сумки всё своё богатство – чёрно-белого Мишу, тёмно-коричневую Груню, бархатно-серого с белой салфеткой Томика и очень пушистую, чёрную, но с белым воротником Мусю.

Волшебные очки

Жила-была девочка, которая пошла и купила себе очень дешёвые чёрные очки, вместо того чтобы купить тетради.

Что же, и так бывает, но очки оказались волшебные, как вторая пара глаз, которые видят то, что обычным взглядом не ухватишь.

Например, девочка прекрасно стала видеть вдаль и видела, как на далёкой планете взад-вперёд ходит поезд.

Мало того, она наблюдала те звёзды, которые ещё были не открыты учёными, а она разглядела эти звёздные туманности отлично и даже как бы поплавала среди них.

Но, с другой стороны, девочка вдруг стала различать микробов.

Мама говорит ей: «Иди мой руки», а девочка видит, что в воде, текущей из крана, плавают и несутся миллионы бактерий, а на ручке крана сидят миллионы мохнатеньких микробов, кривых как огурцы и прямых как гвозди.

И на куске мыла их видимо-невидимо.

Чтобы не огорчать маму, девочка мыла руки и вытирала их полотенцем, на котором успевала рассмотреть целые города микробов!

Что уж говорить о мясной котлете, зажаренной вчера, а ещё того более о колбасе, купленной в магазине!

Но девочка старалась слушать маму, особенно после того случая, когда пришлось покупать тетради ещё раз (девочка соврала, что потеряла деньги или их украли и что очки она нашла на улице).

Хотя мама была всё время недовольна, что дочка носит и носит эти чёрные очки, даже дома и даже вечером.

Короче говоря, жизнь девочки стала довольно трудной, и с течением времени девочка наконец прекратила носить очки днём, пустая трата зрения и одно расстройство, но зато она предпочитала носить их ночью, поскольку там, на далёких планетах и среди звёзд, она не видела этих чудовищных скоплений микробов и бактерий, а видела дивную жизнь светил и как бы путешествовала там с помощью своих очков.

Все стали находить поведение девочки странным, и мама даже попыталась выбросить очки в мусорное ведро, однако девочка очень быстро нашла свои чёрные очки, потому что они начали громко звенеть в мусорном ведре, оказавшись среди невероятного количества микробов и бактерий. Девочка смыла эти микроорганизмы с очков водой из-под крана, в которой их было поменьше миллионов на сто, но что делать!

Чтобы лучше видеть свои миры, девочка нашла путь на чердак и поднималась туда по ночам.

Днём она, разумеется, спала на ходу, на уроках отвечала невпопад, зато ночами она составляла расписание поездов далёкой планеты ФУ-350 и наблюдала за таянием снегов на полюсах планеты ME-1500. Там она была на своём месте.

Но в школе, если она на уроке математики пыталась рассказать о жизни на других планетах, учительница краснела, выскакивала из класса и возвращалась с директором, говоря об издевательствах.

Один раз, правда, девочка получила четвёрку по биологии, блестяще рассказав о десяти видах бактерий, живущих в пресной воде. Тут учительница растаяла и сказала: «Ну вот, Катя, когда ты хочешь, ты можешь». А четвёрку ей она поставила за лишний вид бактерий, появившийся в последнее время и ещё не открытый учёными, и за спор с учителем по этому поводу.

Дома тоже был полный тарарам: мама жалела дочку и потому поднимала её утром ласково, уговаривала иногда по полчаса, а папа ругал маму, что она распустила и балует девчонку, а младший брат предлагал каждое утро выливать сестре на голову чайник воды.

И в конце концов однажды утром девочка оказалась на крыше своего шестиэтажного дома, вместо того чтобы идти на занятия, потому что накануне ребята сообщили, что в школу приедут проверять всех психиатры, и кто окажется ненормальным, того переведут в школу для дураков. А кто в этот день не придёт в школу, за тем приедут домой на машине скорой помощи.

Девочка не раз слышала, от учителей в особенности, что её место в дурдоме, и брат тоже говорил ей, что она «больная»: такие шутки были приняты в те времена, неизвестно, как сейчас. Мало того, в школе говорили, что там, в психбольнице, у «больных» отбирают всё: часы, ключи, деньги, пояса и в особенности очки, тем более чёрные, потому что очками сумасшедшие могут поранить себя и других, а чёрные очки вообще никому на хрен не нужны нормальным, не на пляже нашлись сидеть и так далее.

Там, на других планетах, люди ходили и в трёх очках сразу, и в шляпах до потолка, но здесь кому это объяснишь.

Девочка решила прыгнуть с шестого этажа раз и навсегда, чтобы все поняли, кого они потеряли, в особенности папа и брат, которые были, в сущности, добрые люди и жалели других, брат вообще подбирал кошек и собак, кормил их у подъезда, домой этих помойных ему брать не разрешалось.

«Папа и брат, – думала девочка, стоя на крыше своего дома днём, в чёрных очках, – папа и брат поймут, кого они потеряли, только будет поздно».

Потом девочка подумала о маме, и ей стало жалко маму, даже выступили слёзы, и девочка их вытерла, не снимая чёрных очков.

В классе никто не заплачет, а если придут на похороны, вообще будут смеяться. Их нельзя пускать. И потом, что от меня останется, думала девочка; соберут в мешок, что ли.

Она последний раз в жизни стояла в своих волшебных очках и смотрела вверх, но ничего, кроме крупных микробов, живущих на стёклах, она не видела: днём небеса были светлые и пустые. Потом она посмотрела вдаль и увидела на балконе микрорайона Подушкино длинноносого мальчика с биноклем, в одних трусах: он смотрел не отрываясь куда-то в чужое окно, из полуоткрытого рта ползли слюни, он их втягивал и снова смотрел…

«Возможно, – подумала девочка рассеянно, – кто-то там, куда он смотрит, ест торт».

Жить было неинтересно, страшно и тоскливо.

Чтобы не видеть слюнявого и прыщавого мальчика в трусах, девочка посмотрела вниз, на то место, где ей предстояло лежать.

Там был асфальт.

Но там стояла кучка людей, и в самой гуще кричала и рвала на себе волосы женщина, потом она упала и стала кататься по асфальту. Чтобы упасть, пришлось бы падать на неё.

Что же такое она кричала?

В очки всё было хорошо видно, руки женщины, которые колотили по асфальту, её красное мелькающее лицо с широко открытым ртом, грязное от дорожной пыли. Но ничего не было слышно.

Встревоженная, девочка спустилась с крыши (без очков), съехала на лифте и присоединилась к толпе сочувствующих.

Оказалось, женщина оставила коляску с ребёнком у подъезда и поднялась к знакомой на третий этаж, а когда вернулась, коляску украли. Женщина обегала все соседние улицы, вернулась к подъезду и стала спрашивать случайных прохожих, не видел ли кто её ребёнка: красная коляска, ребёнок в белой кофточке, в чепчике и накрыт голубым одеяльцем в клеточку.

Бедная мать, видимо, буквально кидалась на людей и громко рыдала, потому что вокруг неё собралась небольшая толпа, и к приходу девочки в очках (без очков в данный момент) люди стали говорить, что надо вызвать скорую помощь, потому что наверняка эта женщина сошла с ума: она заболталась с подругой, как видно, и упустила коляску.

Эта девочка без очков просто задохнулась от злости на этих злых людей, которые готовы запереть в дурдом всех, даже глубоко несчастных, как эта мамаша или некоторые люди, любящие ходить в чёрных очках.

Тогда девочка снова взобралась к себе на крышу и надела волшебные очки. И тут же она увидела на расстоянии трёх улиц одну слепую бабку-нищенку, которая всегда просила у метро, опираясь на палку. Бабка, зорко поглядывая по сторонам, перебегала улицу среди машин, толкая перед собой красную коляску, а палку держа под мышкой.

И девочка в очках заорала вниз:

– Эй! Алё! Я вижу! Коляску утащила бабушка и бежит к универмагу! Мимо «Орлёнка»! Улицу перебегает! Тётя, я их вижу!

Толпа не сдвинулась с места. Отсюда было не так близко до «Орлёнка», во всяком случае, рассмотреть бабку, тем более коляску и даже сам кинотеатр «Орлёнок» представлялось делом невозможным. Зато бедная мамаша сразу замолчала, вскочила, отряхнулась и со всех ног кинулась бежать в указанном направлении, не глядя по сторонам.

А девочка в очках очень быстро спустилась на улицу и бросилась за мамашей, придерживая чёрные очки. Через пять минут они домчались до кинотеатра, но там уже никого не было, только стояла поперёк улицы машина, которая, видно, затормозила при виде опасной бабки.

И уже милиционер записывал в блокнот данные, а шофёр показывал рукой в переулок, демонстрируя жестами, как везла бабка коляску и т. д.

– Бежим туда! – крикнула девочка в очках, и они кинулись в переулок.

Но там тоже уже никого не было.

– Минуточку! – сказала девочка. – Ждите меня здесь.

Она вошла в подъезд двенадцатиэтажного дома и на последнем этаже, не найдя входа на чердак, просто высунулась в окно, и очки показали следующее: слепая старушка, бормоча неласковые (видимо) слова, затаскивала коляску в подъезд.

Старушка волокла тяжёлую коляску позади себя на манер трактора-тягача, а потом она харкнула себе под ноги, взяла коляску под мышку и тяжело пошла своим ходом, и за ней закрылась дверь.

– Алё, тётя, – крикнула девочка из окна, – вон тот дом, третий подъезд!

Мамаша тут же взяла старт, девочка еле её догнала на углу, и они вместе вбежали в подъезд.

Бедная женщина опять приготовилась кричать своё «помогите», но девочка в чёрных очках приказала:

– Тихо. Будем слушать.

И они стали тихо-тихо подниматься по лестнице и прикладываться ушами ко всем дверям.

Но в одном месте прикладываться не пришлось – там кричал ребёнок, а чей-то голос задребезжал:

– А вот сейчас будем молочка пить! У, проклятая! Разоряется! А ну, кто молочка хочет! У-лю-лю-лю-лю! Работать сейчас пойдём.

Женщина хотела застучать кулаком в дверь, но девочка в очках шёпотом крикнула:

– Тихо! А то она ребёнка в окошко выкинет!

Они стояли, тяжело дыша, и тут девочка стала якобы звонить в соседние квартиры и громко предлагать:

– В домовом комитете дают талоны на бесплатную водку, только детям до шестнадцати и пенсионерам по две бутылки. Мы пишем списки.

Разумеется, слепая старушка подслушала под своей дверью и не удержалась, высунулась:

– Мне четыре, пиши.

– Почему четыре? – спросила девочка.

– Мне и внуку.

Находчивая девочка сказала:

– По нашим данным, у вас нет внуков.

– Как нет, – заорала слепая, – как это нет! Вон он, выступает.

Действительно, слышался плач ребёнка.

– Не верю, – сказала девочка, – нет у вас внуков.

– Не было, а есть, привезли, а он орёт. Все его бросили на меня, а у самой инвалидность да сын инвалид с детства, под себя ходит. А мне с ним трудно, не прожить.

– Где внук? – строго спросила девочка.

– Вон мычит, – ответила старушка, тоже в чёрных очках.

Но тут ребёнок замолчал, и девочке стало страшно. Но она не подала виду и сказала:

– Так, имя, фамилия и отчество ребёнка.

А ребёнок всё молчал, и у мамаши лицо перекосилось, вот-вот зарыдает. Что-то с ним там происходило.

Бабуля после некоторого размышления сказала:

– Как я по фамилии, так и он. А зовут его… Сейчас, дай сообразить. Николай.

– А отчество? – не отставала девочка, крепко хватая за руку обезумевшую мамашу.

– Ну и отчество… тоже Николаевич, – сказала, ничего не придумав, старушонка.

– Так. Николай Николаевич. Одну минутку, бабуля, мне надо позвонить и внести уточнения в списки. Где у вас тут телефон?

– Вон на стенке висит, – ответила слепая, утирая пересохший рот. – А водка всем нужна. Сын без водки не засыпает, гоняет меня. Уж вы запишите меня и внучка.

Девочка, взяв слепую старуху за локоть, со словами «давайте помогу» повела её в комнату, где, разумеется, находилась красная коляска и где уже стоял во весь рост ребёнок, держась за откидной верх, и смотрел во все глаза.

– Ну всё, спасибо, бабушка, – сказала девочка, – мамаша, забирай своего ребёночка и больше никогда не оставляй его, а тебе, бабуля, мы посоветуем не воровать чужих детей, а то посадят тебя в тюрьму!

– Опять новости, – произнесла старушка, – это был подкидыш, тут спасаешь-спасаешь дитя, и тебя же снова в тюрьму!

Но мамаша, хватая ребёнка и укладывая его обратно в коляску, ответила:

– Конечно! Подкидыш! Как же!

И на обратном пути мамаша рассказала девочке, что ей одна пьянюшка должна долг и не отдаёт, и приходится к ней ходить, а ребёнка не с кем оставить, а к этой пьянюшке его брать нельзя, а денег нет и т. д.

Так они разговаривали на обратном пути, и девочка, познакомившись с тяжёлой жизнью взрослых людей, решила больше не прыгать с крыши, а остаться жить, чтобы помогать людям.

И она даже не пикнула, когда увидела, что мамаша достала из сумки бутылочку с молоком и на рожке сидит три миллиона микробов.

«Ничего, – подумала девочка, – мы так и живём, приходится жить с микробами».

И она сняла свои очки и положила их в карман.

«Некоторые вещи лучше не замечать, не всё в этом мире совершенно», – подумала девочка и радостно отправилась домой.

Маленькое и ещё меньше

Маленький человек гулял за городом и размышлял, что ему незачем жить. Все его обижают, все считают его уродом. У него нет друзей! Никто не любит его (мама не считается).

Он думал, что наступит вечер, и надо будет незаметно броситься в пруд. Покончить с этим страданием. Он уже нашёл подходящий водоём и расположился неподалёку, ожидая темноты.

И вдруг маленький человек увидел Дюймовочку.

Только такой маленький человек мог заметить эту крошку. И спасибо, что он лежал лицом вниз и готовился к самому худшему в своей недолгой жизни, то есть не смотрел по сторонам.

Да и он едва смог её разглядеть, она сидела на какой-то травке как на бревне, закрыв ручками лицо. Видимо, она плакала. Но маленький человек не мог точно рассмотреть, плачет ли она.

Маленький человек встал на колени, осторожно вынул из кармана платок, расстелил его перед Дюймовочкой и пригласил её сесть на это огромное белое поле.

Его голос прогрохотал как гром.

Дюймовочка отказалась, замахала крохотной ручкой. И снова закрыла лицо.

Маленький человек тогда подумал угостить Дюймовочку ягодой и сорвал для неё землянику – Дюймовочка до неё бы не допрыгнула. Ягодка росла на стебельке, а для Дюймовочки это было целое дерево!

И ягода была тоже велика для неё, как арбуз для маленького человека.

А уж рука маленького человека и вообще каждый его палец могли показаться ей чуть ли не с бревно.

Маленький человек осторожно положил огромную ягоду на белый платок.

Она красовалась как арбуз на скатерти.

Дюймовочка не притронулась к землянике, она плакала, закрыв лицо руками. Теперь это было понятно.

– Что я могу для вас сделать? – прогремел как гром голос маленького человека.

Дюймовочка долго не отвечала. Маленький человек тоже осторожно молчал, не хотел ей мешать думать.

Наконец она закричала тонким голоском:

– Мне надо в тёплые края!

Маленький человек прогрохотал:

– А как?

Дюймовочка ответила как можно громче:

– Я заблудилась! Меня ждёт ласточка, а я не могу её найти. Она там, наверху, летает.

Маленький человек задрал голову и увидел множество ласточек в небе, они носились далеко в вышине, еле видимые.

Вечернее небо было розовое, и чёрные крошечные ласточки с большой скоростью рассекали это огромное пространство на невероятной высоте.

Как Дюймовочка собирается сесть на ласточку?

Это же невозможно! Они её просто не видят!

И потом, ласточки никогда не садятся на землю. Они же не куры, и не вороны, и даже не воробьи! Они птицы воздуха!

Но маленькому человеку очень хотелось помочь несчастной крошке Дюймовочке.

Маленький человек хотел сказать: «Давай я подниму тебя в небо», но потом раздумал: мало ли, поднимешь её на ладони, налетит ворона и склюёт.

Ласточки-то высоко, пока нужная ласточка заметит Дюймовочку, должно пройти время, а вороны вот они, пешком ходят и вообще сидят близко. Насторожились.

Нет, так не годится.

– Мне нужны крылышки! – завопила еле слышно Дюймовочка. – Вы понимаете? Крылья!

Маленький человек стал оглядываться и заметил белую бабочку как раз с подходящими крылышками. Она финдиляла с цветка на цветок.

Но что теперь, хватать бабочку своими огромными пальцами? Отрывать у неё крылышки? Убивать бедную? Да Дюймовочке эти вырванные с мясом крылышки не пригодятся! Она – даже если возьмёт их в руки и начнёт ими махать – она никогда не взлетит. Это же глупость!

– Давай пойдём ко мне домой, – загрохотал голос маленького человека, – я тебе там устрою домик с кроваткой. У меня мама очень добрая.

И он чуть не заплакал, вспомнив о том, что собирался её покинуть навеки. И не подумал о том, как маме будет без него плохо. «Болван, просто болван ты», – сказал себе маленький человек.

– А моя ласточка? Как меня найдёт ласточка? Она ведь меня ищет! – прокричала Дюймовочка и, по всей видимости, опять заплакала. Во всяком случае, она закрыла лицо ручками.

Что же было делать?

– И потом, – вдруг завопила Дюймовочка, – там меня ждёт мой принц! Мне надо лететь! Надо успеть!

Действительно, маленький человек вспомнил ту детскую сказку. Дюймовочка должна прилететь в страну эльфов!

Солнце уже склонялось, оставлять эту малютку на ночь тут, на опасном месте, не хотелось. Просто нельзя было!

– Идём ко мне домой, а завтра опять я тебя сюда принесу, – тихо, как можно тише сказал маленький человек, но голос его прогремел опять как гром.

– Не надо! Не надо! – заплакала Дюймовочка. – Меня не найдёт ласточка! Мне надо вылетать сегодня!

– Что же, как же, каким образом тебе помочь? – как можно тише пробормотал маленький человек.

– Ты крикни: «Ласточки! Ласточки! Найдите ласточку Дюймовочки! Дюймовочка ищет её рядом с этим великаном!» Так крикни! Будь добр!

Маленький человек гаркнул изо всей силы:

– Ласточки!

Ласточки носились, посвистывая, высоко в вечернем небе.

– Ещё раз, – пискнула снизу Дюймовочка.

Маленький человек, напрягаясь, заорал ещё раз:

– Ласточки! Найдите ласточку Дюймовочки!

Ребята, которые гоняли мяч у пруда, прислушались и заинтересовались.

Маленький человек боялся их. Они его дразнили и иногда швыряли в него камнями. Некоторые дети, думал маленький человек, не понимают страданий других людей, хромых, безруких, слепых и неходячих, им смешно при виде чужих болезней, они чувствуют себя гораздо сильнее при виде слабых и обездоленных, и им хочется проверить границы своей силы. То есть иногда бывает, что им хочется уничтожить всё непохожее, всё беззащитное. Во всяком случае, хотя бы поглазеть, показать пальцем и посмеяться.

Маленький человек испытал это на себе, он был совсем небольшой, непохожий на других, ростом с ребёнка, и некоторые дети – да и взрослые – когда никто не видел, хотели его поймать, поиграть им и попробовать сломать, как чужую брошенную игрушку. Они не понимали, что он тоже человек.

Но сейчас ему было страшно не за себя.

Ребята кричали уже поблизости. Они подхватили свой мяч и двигались по поляне целой стаей.

Вот-вот они могли подойти.

Маленький человек присел около Дюймовочки и прошептал:

– Ласточки меня не понимают. Твои ласточки не снижаются!

Тогда Дюймовочка крикнула:

– А ты посвисти.

И она что-то там выдула из своего крохотного ротика.

– Повтори, – сказал маленький человек и лёг ухом поближе к Дюймовочке.

Она посвистела что-то похожее на песенку «баю-баюшки-баю».

Дети орали друг другу какие-то пакости, заранее смеясь, и шли убыстрёнными шагами. Они приближались.

– Ну повтори, я не слышу, как ты свистишь, – тихо произнёс маленький человек.

И тут он услышал треск!

И немедленно кто-то вцепился ему в ухо, но не как хватаются ребята, а как своими мелкими острыми лапками корябает жук.

Маленький человек испугался и хотел было схватиться за ухо и стряхнуть жука, но Дюймовочка закричала:

– Моя ласточка! Ой! Сейчас! Сейчас!

И она вскочила на ножки, протянула ручки и полезла сначала по толстым пальцам маленького человека, а потом по его огромной руке, она бежала как могла быстро, домчалась до рукава и поползла по рукаву маленького человека наверх, к сидящей на его макушке ласточке.

Ласточка цеплялась одной лапкой за его ухо, второй закрепилась в его волосах. Она покачивалась, вот-вот готовая слететь при первой же опасности.

Потому что уже слышался топот мальчишек, их возбуждённые крики и ругань.

Маленький человек хотел вскочить и убежать с Дюймовочкой на рукаве (она уже карабкалась близко к воротнику), но не мог – во-первых, они бы его догнали сразу и повалили бы, а во-вторых, ласточка бы улетела. А так она терпеливо сидела и пока что ждала, взмахивая крылышками и уцепившись одной лапкой за волосы маленького человека, а другой за его ухо.

– Это этот! Лилипут! – кричали мальчишки довольно близко. – Чё, он сбежал из цирка? Чё он сбежал, надо его поймать! Ща поймаем! По шее ему! Чтобы не бегал!

Голоса их слышались явственно.

– Вон он, тут, я вижу, лови его!

Дюймовочка не успевала добраться до ласточки, а маленький человек не мог пошевелиться, чтобы не спугнуть ласточку.

– Гля, на нём на башке сидит воробей! Смотри! – завопил кто-то рядом.

Они засмеялись, громко и возбуждённо.

И тут маленький человек посвистел то, что просвистела ему Дюймовочка. Он запомнил этот короткий мотив, эту маленькую песенку Дюймовочки. Фью-фью-фиии!

То есть: ласточка, ко мне!

Ласточка встрепенулась, быстро-быстро опустилась коготками по шее маленького человека, стараясь приблизиться к Дюймовочке, но подбежали мальчишки – и она вылетела прямо из их протянутых рук.

Маленький человек упал ничком, свернувшись, и лежал тихо на своём платке. Руками он защищал голову. Так он делал обычно, когда на него нападали. Перед его глазами темнела раздавленная ягода земляники, как большая капля крови на носовом платке.

Ласточка улетела, усвистела вверх.

Но Дюймовочка должна была ещё ползти по рубашке. Она не успела добраться до ласточки.

– Он лежит, – крикнул другим подбежавший мальчик. – Чё ты лежишь?

– Я сломал ногу, – прогрохотал маленький человек.

– Чё? Чё он сказал? Пищит что-то…

– Я сломал ногу, – закричал маленький человек.

– Поймал что?

– Ногу! Он поймал ногу! – засмеялся ещё один мальчишка.

– Позовите мне доктора! – громко-громко сказал маленький человек.

– А чё? Кого ему позвать? По морде ему дать, во!

– Видите, у меня сломана нога. Помогите мне. Воды, воды! Мне нужен врач. Помогите мне срочно!

Маленький человек знал, что дети не будут ему помогать и тем более не станут искать доктора в чистом поле. Им это скучно и неинтересно.

Мальчики постояли, один из них дёрнул маленького человека за ножку.

– Эта нога?

Потом он наступил ему на другую:

– Или эта?

Все заржали.

Кто-то пнул его в бок. Маленький человек не шевелился. Он закрыл глаза и лежал как мёртвый.

Тут закричали с пруда:

– Это ваш мяч? Его взяли!

Ребята в ответ засвистели и помчались с криками и руганью. Но кое-кто ещё остался.

Маленький человек затаился, окаменел.

Дюймовочка тоже затаилась, видимо. Её не было видно мальчишкам. Иначе бы они её растоптали.

Дюймовочка, наверно, спряталась за его воротником.

От пруда доносились какие-то крики и споры.

Те двое, которые ещё стояли около маленького человека, заорали, наскоро пнули лежащего ещё по одному разику и побежали.

Подождав несколько минут, маленький человек осторожно спросил:

– Дюймовочка, ты где?

– Я тут, – ответила она близко у его уха.

– Топни по мне ножкой! – велел маленький человек.

И тут же он почувствовал, как что-то шевельнулось в его воротнике.

– Сиди там. Я сейчас встану.

Он осторожно, держа ладонь у воротника, сел.

– Держишься? – прошептал он как можно тише в сторону своего воротника.

– Не дуй так сильно, меня унесёт, – ответила Дюймовочка.

– Садись ко мне на ладонь.

– А где это?

– Вот посмотри. Я поднесу свою руку к тебе, к воротнику, и шевельну пальцем.

– Осторожно! – запищала Дюймовочка. – Ты сейчас меня задавишь этим бревном.

Наконец он почувствовал, что Дюймовочка забралась к нему на ладонь.

Он на неё не смотрел, не поворачивал к ней своего огромного глаза, чтобы не испугать её.

Он вытянул перед собой руку.

Дюймовочка, в розовом платьице, в розовых башмачках и сама вся розовая, с блестящей короной на голове, сидела в его огромной ладони. На короне у неё горели мелкие розовые бриллианты.

Или это её так освещало красное заходящее солнце.

– Свисти! – приказал ей маленький человек.

Дюймовочка как-то поднатужилась, сунула в рот пальчики и тихо-тихо свистнула.

Тут же ласточка присела рядом с Дюймовочкой, и та стала карабкаться вверх, цепляясь за её огромные перья.

А мальчишки с гиканьем, очень озабоченные, уже бежали к маленькому человеку. Они гнали перед собой отвоёванный мяч.

Видимо, они издали следили за своей жертвой.

– Ты чё? Ты чё? Чё он? Почему воробей-птица сел? А ну дай! – вопили они, протягивая руки и подбегая.

Маленький человек не мог пошевелиться.

Дюймовочка была ужасно медлительной, еле-еле ползла по блестящим перьям ласточки.

– Цап! – заорал подбежавший парень, но маленький человек крикнул:

– Ложись! Бомба!

Малый оглянулся, и в этот момент ласточка взлетела. Неуклюжая Дюймовочка опять не успела забраться и упала на ладонь маленького человека. Он быстро-быстро сунул её в нагрудный карман своей рубашки.

– Где бомба? – угрожающе спросил парень. – Ты чё?

– Какая бомба? – удивился маленький человек.

– А вот сейчас я тебе дам, – заорал парень, – чё ты тут выставляешься? Бомба ещё.

– Я из цирка, ты знаешь цирк? – громко сказал маленький человек (это было его мечтой, выступать в цирке). – Приходи вечером на представление. Ты, вот ты. Как твоя фамилия?

Парни смотрели на него, медленно соображая, что к чему.

– Я дрессировщик ласточек, – продолжал врать маленький человек. – Приходите вечером в цирк, я оставлю ваши фамилии на входе, вы пройдёте без билетов на верхние места.

– Чё? – спросил самый страшный из ребят. – Чё он трындит? Ты чё, по шее захотел? В глаз?

– Как фамилия твоя? – не унимался маленький человек.

– Ну… Бябякин. Быбыкин!

Все заржали.

– Так. Бябякин. А твоя?

– Пискин!

Они хохотали, окружив маленького человека.

– Вы что, не хотите вечером в цирк? Там выступают слоны, клоуны… Тигры. Бябякин, хочешь? На слонов посмотреть?

– А чё? Какие? Ты кто?

– Билет в цирк хочешь?

– А чё?

– Ну вот, – сказал маленький человек, – если вы хотите попасть в цирк, отойдите и садитесь. И тихо смотрите. А то мои ласточки, они хоть и дрессированные, но они боятся людей. Сейчас будет репетиция.

– Чё? – спросили подошедшие новые парни. – Кто? Чё он шепчет?

Маленький человек строго сказал:

– Сидеть!

Главный, Бябякин или Быбыкин, оглянулся и что-то, усмехаясь, сказал парням. Это были огромные дети, лет по двенадцать – четырнадцать. Они послушались его и сели один за другим. Они тихо пересмеивались.

Маленький человек сунул руку в нагрудный карман, тихим шёпотом велел Дюймовочке забраться на ладонь. Почувствовал лёгкое щекотание и вытянул полузакрытый кулак с Дюймовочкой внутри из кармана. Потом он поднял руку и приоткрыл ладонь.

– Свисти! – велел он тихо.

Это был смертельный номер. Парни напряглись, как собаки на охоте. Они могли раздавить Дюймовочку в одну секунду.

Но они не различали Дюймовочки. Она же была в розоватом платье и сама розовая, такая же как ладонь маленького человека.

Опять защекотало в ладони. Дюймовочка, видно, точно так же как раньше, сунула два пальца в рот и засвистела что есть мочи.

– Гля! – крикнул один из ребят. – Птица летит!

– Тише, – сказал им маленький человек, – сидите, смотрите и не шевелитесь. Сейчас будет фокус.

Тут же ласточка села на руку маленькому человеку. Он стоял неподвижно, строго, как учитель, глядя во все глаза на парней. Те сидели молча и вытаращившись, только один парень рылся в кармане штанов. Он доставал, как понял маленький человек, рогатку.

– Это всё убрать, – сказал маленький человек железным тоном. – Рогатку убрать.

Парни шевельнулись и покосились на своего товарища. Тот уже держал рогатку обеими руками. Доставал теперь из кармана что-то, возможно, камень.

Парни шарили вокруг себя. Один нашёл довольно большой голыш.

Дюймовочка, растяпа, опять никак не могла забраться на ласточку. Маленькое, слабое существо с крошечными ножками.

– Если он не уберёт рогатку, я не оставлю вам билетов. А сегодня вечером будет выступать самый большой силач мира Али Хан. Он поднимет две машины.

Парень, однако, натянул рогатку.

Никто не слушал маленького человека. Здесь, на поляне, они сами были силачи и самые сильные в мире. Они сами могли растоптать маленького человека и его птицу. Зачем им нужен был Али, поднимающий две машины! Тут было интереснее!

Все смотрели то на парня с рогаткой, то на маленького человека и старались не хохотать слишком откровенно, им было дико интересно и смешно, как от щекотки. Они буквально давились от смеха. Они, однако, понимали, что так поступать нельзя! И тем более это им втайне нравилось. Они, опустив головы, оглядывались по сторонам, не видит ли кто из взрослых их преступную затею.

Но никого не было.

Парень приладил камень к рогатке, натянул резинку.

Дюймовочка всё щекотала ладонь маленького человека, всё забиралась на ласточку. Та терпеливо ждала, присев как верховая лошадь.

Парень выстрелил и попал прямо маленькому человеку в лоб, немного погодя он почувствовал, что полилась кровь.

Все заржали, завозились.

Многие шарили вокруг себя в поисках нового камня.

Но маленький человек даже не вскрикнул, боясь спугнуть птицу.

Тем временем другие ребята тоже полезли в карманы, доставая рогатки. Раз это можно, то почему и не пульнуть?

Они, опустив головы, ржали до слез. Один прямо упал и стал дрыгать ногами, показывая рукой на истекающего кровью маленького человека.

Стон стоял всеобщий.

– Целься в него, в него, – говорили они друг другу. – В воробья. И в глаз ему, в глаз! Лилипуту!

Следующий камень угодил маленькому человеку в шею.

– Слушай мою команду! – сказал маленький человек, не пошевельнувшись от нового удара. Камень вспорол ему кожу, но не слишком больно. – Стрелять надо всем вместе, залпом. Так… Приготовились… Нет. Ты, вот ты! – закричал маленький человек. – Ты почему не готов! Натяни свою рогатку! А ты? Пискин!

Все опять повалились на траву, дрыгая ногами. Они кричали:

– Ты Пискин, Пупискин!

Потом они стали подниматься на ноги и образовали круг.

Маленький человек громко и очень ясно сказал:

– Он целится в тебя сзади, смотри! Сейчас он разнесёт тебе голову! Он сейчас пульнёт в тебя, тот, сзади. Смотри!

Бябякин обернулся, увидел стоящего позади Пискина и дал ему в лоб кулаком. Тот ответил ногой. За Бябякина вступились двое, остальные начали колотить тех, кто им был ненавистнее (так это выглядело).

Слышалось пыхтение, топот и крики.

Пока они выясняли кулаками, кто прав, неуклюжая Дюймовочка забралась на ласточку.

Видимо, та поняла, что дело сделано, и встала в полный рост, выпрямив лапки (маленький человек не видел ничего, он стоял с поднятой рукой, тем более что кровь теперь заливала ему глаза), а потом ласточка с силой оттолкнулась от ладони маленького человека и, царапнув его коготками, подскочила и унеслась.

Маленький человек с трудом встал на ноги, поднял с земли платок, вытер им кровь с лица и с шеи, отряхнулся, глядя на дерущихся, и неторопливо пошёл прочь.

Солнышко почти садилось, где-то в вышине улетала на ласточке Дюймовочка, парни же не на шутку разодрались, но это уже было их дело.

А назавтра маленький человек решил пойти в цирк и попроситься там на работу.

Он уже давно хотел быть уборщиком у слонов, но его не взяли из-за малого роста, посмеялись над ним. В цирке люди простые и прямо называют вещи своими именами. Они сказали ему, чтобы он валил домой, у них не лилипутский цирк!

Но теперь маленький человек запомнил Дюймовочкин свист, которым она подзывала ласточек. Он мог бы показывать этот номер – как ласточки садятся к нему на ладонь.

Правда, для этого надо бы было ловить ласточек и держать их в клетках – но на это маленький человек, это сразу было понятно, никогда бы не согласился. Он слишком полюбил ту ласточку, которая доверчиво сидела у него на голове. Хотя он её так и не увидел вблизи.

Он теперь собирался предложить цирку номер на вольном воздухе – как он, маленький человек, стоит один среди толпы в центре площадки высоко над городом, как он свистит еле слышно, и к нему на ладонь садится птичка, которая никогда ни к кому не сядет!

Но рогатки! У людей могли быть рогатки!

Тогда надо было бы просить, чтобы зрители, выйдя из цирка на ту поляну, крепко взялись бы за руки. Тогда ни один не полез в бы в карман за рогаткой.

Погодите, а если дождь? В дождь ласточки не летают и люди не стоят на улице, взявшись по-глупому за руки!

Маленький человек, идя по огромной поляне, освещённой низким вечерним солнцем, хотел уже сейчас свистнуть тем особенным свистом, которому он научился от Дюймовочки, и посмотреть, что из этого выйдет, – но потом он передумал, сообразив, что а вдруг та улетевшая ласточка услышит (у них очень хороший слух) и вернётся с полдороги и опять сядет ему на голову со своей недотёпой Дюймовочкой!

Он решил подождать до завтра.

Завтра ласточка с Дюймовочкой уже будет очень далеко, на пути в тёплые края.

Какое счастье, что они спасены, думал маленький человек.

Вот я молодец, думал маленький человек впервые в жизни.

Мама часто говорила ему, что он молодец, но он не верил. Потому что мама его любила как никого в своей жизни и поэтому считала, что он добрый, умный и красивый и молодец.

Все мамы такие.

Поэтому маленький человек не верил в мамины слова.

А вот теперь поверил.

Он маленький, но мало ли маленьких в мире! И кошки, и собаки, и младенцы, и птицы ещё меньше его. А бабочки? И все они живут и хотят добра. И им можно помогать и их защищать.

А кто помогает другим, становится больше и сильнее. Это проверено.

Надо стать птичьим доктором, решил маленький человек. Вот закончу школу, думал маленький человек, и буду врачом. Буду лечить орлов, и сов, и даже ворон, не говоря о попугаях и соловьях, а уж ласточек особенно! И маленьких колибри, колибри!

И он, высоко подняв голову, пошёл домой к маме.

Она же, открыв ему дверь, удивлённо воскликнула:

– Господи! Как же ты вырос! Что такое творится!

И заплакала.

Новые приключения Елены Прекрасной

Как известно, раз в тысячелетие рождается Прекрасная Елена, и в ту ночь, когда она должна была выйти из морской пены на берег, в данной приморской местности на одном из прилавков появилось зеркальце с некоторым свойством: кто отразится в нём, того перестанут замечать.

Зеркальце приготовил местный волшебник, пьяница и хвастун, который много думал ночами о судьбах мира, читал старые газеты и книги, паял, точил, клеил, смотрел на звёзды и точно рассчитал время появления Елены Прекрасной.

Сам волшебник женщин не любил (так же как и мужчин), он уважал только слабых стариков, старушек и больных детей, несмотря на их капризы и скверные характеры, и вот о них-то он и заботился, сооружая волшебное зеркальце для Елены Прекрасной: как известно, если идёт война, то прежде всего гибнут именно старики и дети.

А с появлением Елены Прекрасной, это тоже широко известно, каждый раз начинались долгие и жестокие войны, не говоря уже о неприятностях типа исчезновения целых народов.

И волшебник, потратив целый год, выточил из хрусталя сверкающее зеркальце, покрыл его с одной стороны жидким серебром – и не посмотрелся в него сам ни разу, а отразил (без спросу) в этом зеркале один памятник в центре города, и о памятнике забыли в тот же момент.

Он исчез, никуда не исчезнув.

Его просто перестали замечать.

Правда, утром, на трезвую голову, волшебник кое-что ещё подклеил, подпилил и напоследок капнул из чёрной бутылочки на зеркальную поверхность.

Это было дополнительное свойство – если зеркальце разбить, то предмет снова становится заметным.

В глубине души волшебник был добрым, но его так раздражало человечество, что он иногда на всю улицу орал, топал ногами и махал руками – последний раз это произошло, когда у бедной дурочки сгорел домик.

Прибежавшие на пожар соседи вытащили дурочку из пламени, поскольку она твёрдо решила не расставаться со своим диваном.

А пока одни соседи воевали с огнём, другие втихаря на огородике собрали урожай с яблонь и слив (всё равно испечётся в пламени) и поперетаскали корзинки к себе в клети, клуни, хламовницы и чуланчики.

Причём волшебник никак не помог бедной дурочке.

Волшебник – не благотворительная организация и не Красный Крест, чтобы немедленно приходить на помощь.

Он не занимается мелочами.

Пусть эти люди сами себя отпевают, считал он.

Дурочка тоже была не слабого десятка и неоднократно колотила свою старую тётку, живущую напротив, и никто не вмешивался.

И вот погорелая дурочка весь день, голодная, просидела на траве около своего обугленного домишки, а к вечеру одна добрая женщина опомнилась и позвала её поесть, а на ночь дурочка постучалась в дом своей старой тётушки, которая не забыла, что её неоднократно колотили и ругали в прежние дни, так что тётушка боялась племянницу как огня в свои восемьдесят пять лет и старалась держать дверь на запоре.

Но тут тётушка открыла дверь и впустила к себе глуповатую племянницу со словами «иди в баню», баня у тётки была просторная и с печкой.

Правда и то, что и сама тётушка в молодости поворовывала кур, а та добрая женщина, которая покормила дурочку в ночь после пожара, весьма жестоко обращалась со своей старшей сестрой и рассказывала о ней по соседям всякие жуткие истории: и не моет посуду, и барыня, и грязнуха и т. д.

Но это мы вам открываем тайны, никому не ведомые, а вот о краже в день пожара стало известно всем, и именно благодаря тому, что волшебник бушевал в пивной насчёт преступления и наказания, что яблоки и сливы кое-кому встанут поперёк горла!

И ему в ответ кивали головами две его постоянные подруги, пожилые и накрашенные, у которых тоже много чего накопилось на душе против народонаселения (а у народонаселения, особенно у женщин, против них).

Но волшебник уважал своих подруг, как и большинство мужиков.

Кого человек уважает, с тем он и проводит время, справедливо считали две пожилые подруги волшебника.

Результат крика в пивной был такой, что уже с утра в дом тётушки пошёл гуськом народ со старыми кофтами, шёлковыми бабушкиными платьями и зимними пальто без меховых воротников, всё это были щедрые дары для погорелицы от добрых соседей.

И это то, что касается нравов данного приморского городишки.

А теперь вернёмся к Елене Прекрасной.

Итак, волшебник нашёл противоядие от её красоты, а вот как эта великолепная, но до мозга костей глупая новорождённая женщина набредёт на зеркальце – был вопрос профессиональной техники колдуна.

Прекрасная Елена должна была купить зеркальце на базаре, а уж чтобы женщину не потянуло бы на базар – такого быть не может.

Тут волшебник всё рассчитал правильно.

* * *

И вот настала ночь рождения из пены.

Начало было самое обыкновенное, то есть Елена Прекрасная вышла из морской волны в чём мать родила, но мало ли ночных купальщиц в приморском городе, которые любят плавать при свете звёзд без ничего!

Волшебник даже не вышел её встречать, он опасался влияния чудовищной красоты Елены, боялся потерять способность колдовать и не хотел бросать насиженное место и бежать за красавицей куда глаза глядят – а именно такая судьба была уготована всем лицам мужского пола, причём войны начинались от того, что задние ряды напирали на передние, эти передние ряды оглядывались, чтобы дать кому-то по зубам, задние отвечали не задумываясь и т. д.

Елена Прекрасная, таким образом, родилась незамеченной из морской пены, затем набрела на кучку оставленных кем-то вещей, медленно вытерлась чужим полотенцем, надела чужой халат и тапочки, взяла чужую сумку и отправилась в город, нимало не заботясь о судьбе той дамы, которая выскочила из морской же пены пять минут спустя и не нашла на берегу ничего, кроме мокрого полотенца.

Заметим, что такова уж судьба и линия поведения прекрасных женщин – не думать о последствиях.

И к тому же – что спрашивать с существа, которому исполняется пять минут!

Единственное, что было у пенорождённой (таково второе имя Елены П.) в избытке, так это любопытство и стремление учиться у других женщин, отбирая себе самое лучшее, по её мнению.

Но других женщин в том тёмном переулке, по которому шла Елена вверх от моря, ей попалось немного, одна пожилая бабушка, видимо, кошачья пастушка (она сидела у дома на стуле в окружении своего стада), и одна немолодая дама под единственным в округе фонарём.

Кошачья пастушиха окинула Елену Прекрасную проницательным взором и сказала: «О, смерть идёт», а кошки, все как одна елены прекрасные своего племени, спокойно вылизывались, сидели или лежали, кошки бы были образцом поведения для Елены П., но она не обратила на них внимания, а пошла к фонарю, под которым обреталась Женщина, только что доставшая из сумочки зеркальце и жирный чёрный карандаш.

Елена Прекрасная впервые увидела перед собой Женщину (кошачья бабка не в счёт).

Женщина на глазах у Елены стала тщательно рисовать себе чёрным карандашом брови в виде больших запятых хвостами врозь.

У Елены замерло от восторга сердце.

Но это было ещё не всё.

Покончив с бровями, Женщина стала рисовать себе чёрным карандашом глаза, теперь уже в виде рыбок, тоже хвостами врозь.

Затем, положив карандаш в сумочку, Женщина (чёрные брови изменили её внешность в сторону большей свирепости) – итак, Женщина достала помаду и испещрила свои выпяченные губы густыми мазками красного цвета туда-сюда, а потом сделала ртом «ум», и помада хорошо распределилась по всему рту.

Покончив с этим, неизвестная красотка ещё навела поверх покраски лукообразные красные линии – сверху и понизу ротового отверстия, и у неё губ стало впятеро больше, как ловко отметил один писатель в одном романе.

Сделав так, Женщина посмотрела на себя в зеркальце и удовлетворённо сказала:

– Восстановление лица по черепу!

После чего нарисовала на щеках два красных яблока, посмотрела на себя снова и спрятала инструмент в сумочку.

Надо ли говорить, что Елена Прекрасная, полураскрыв свой алый ротик, с восторгом наблюдала за незнакомкой, которая показалась ей чудом красоты: чёрные брови, низко лежащие над чёрными глазами, плюс красные огромнейшие губы и в них один золотой зуб (остальные тоже были жёлтые, но не сверкали).

И когда Елена Пр. увидела, как незнакомка закуривает папиросу, вставив её с левой стороны золотого зуба, тут дело было сделано.

Пенорождённая поняла, какой ей надо быть.

* * *

Она подошла к неизвестной красавице, стоящей под фонарём, и услышала её отчётливые слова:

– Шарь отсюдова, пока по ведру не стукнули.

– Аллё? – переспросила Прекрасная Елена.

– Алё, гараж, – ответила красавица.

Елена Прекрасная смутилась и замолчала.

Женщина под фонарём горько сказала:

– Тебя кто сюда втюрил, такую жвачку? Твоя мать меня моложе.

Елена Прекрасная смотрела на Женщину в изумлении. Та усмехнулась:

– Чё, глаз выпал? Иди, не белейся тут.

И она добавила ещё несколько длинных непонятных фраз, закончив их так:

– Это я здесь дежурю.

Елена Прекрасная пошла дальше, немного сбитая с толку, но избегая фонарей, под каждым из которых кто-то «белелся», по выражению Незнакомки.

Но, тем не менее, она на ощупь проверила содержание своей сумочки и нашла там карандаш, губную помаду и кошелёк с небольшим количеством денег (всё это взяла с собой та купальщица ночью на пляж, только зеркальца не прихватила, ночью всё равно ничего не видать).

И Елена Прекрасная, хоть и была глупа как пробка, но поняла, что тут не хватает ещё одной вещи, в которую надо смотреться.

Она вертела в руках помаду и карандаш, и желание стать красавицей, такой же, как та неизвестная под фонарём, кружило ей голову.

Ещё она страстно хотела вставить себе золотой зуб.

Надо сказать, что немногочисленные прохожие не особенно обращали внимание на Елену Прекрасную благодаря её банному наряду, лишь некий миллиардер, приехавший на отдых в эту морскую местность в полном одиночестве, то есть без подруг, только с охраной, – вот он-то как раз и обратил внимание на девчонку в халате и домашних тапочках, которая, сидя на рассвете под деревом, рылась в сумочке и считала на ладони две бумажки.

Она один раз подняла голову, рассеянно посмотрела наверх, и тут же вся округа осветилась ослепительным золотым блеском, но это чудо длилось недолго, девчонка опустила голову, видимо, сосчитав, сколько будет один да один.

Миллиардер, молодой человек спортивной наружности, кинулся вниз один, без охраны, но свои же ребята его затормозили, связались по радио с шофёром и т. д., и когда он вышел на улицу в сопровождении свиты, девчонка исчезла.

Только в воздухе что-то сверкало и искрило.

И пахло как после грозы.

А Елена П. шла по улице, ища что-нибудь, во что можно посмотреться.

Луж не было, а какие были, отливали нефтью.

Перед витриной или чужим окном краситься не будешь, неудобно.

Но, будучи женщиной до мозга костей, Прекрасная вскоре сделала некоторое наблюдение: все дамы города шли в одном направлении.

Поток этот густел, в него вливались ручейки из боковых проулков, Елена спешила вместе со всеми, и наконец перед ней открылась громадная торговая площадь.

О чудо!

Елена начала присматриваться, как себя ведут другие женщины, они шли, останавливались, спрашивали: «А почём это», рылись в кошельках, потели, нервничали, считали, отдавали деньги и получали свёртки, пакеты, коробки, кастрюли, сумки, мерили тут же обувь и т. д.

Елена Прекрасная почувствовала себя прекрасно.

Зажав в руке кошелёчек, она продвигалась в плотной толпе и наконец увидела зеркальце на прилавке и спросила каким-то необычным голосом:

– Аллё! Почём это?

Продавец, смуглый человек, посмотрел рассеянно на Елену Прекрасную и вдруг покраснел, закашлялся, глаза у него остановились, и он сказал:

– Бери всё что хочешь бесплатно, дорогая! Меня бери!

Тут же оглянулась продавщица, увидела Елену Прекрасную и багровый затылок продавца, и началась одна из тех мелких, но долгих семейных войн, которых так опасался местный волшебник.

Елена Пр. тут же убежала от этого прилавка, но дело было сделано: за ней мчался продавец, за продавцом его жена и тёща, и все торгующие мужского пола покидали свои рабочие места и пристраивались к процессии.

Однако Елена Прекрасная не была бы подлинной женщиной, если бы не сжимала в руке зеркальце – она воспользовалась первым же предложением продавца (бери всё что хочешь бесплатно, дорогая) и схватила сокровище с прилавка.

Она бежала впереди толпы, но тут всю обширную манифестацию задержал милиционер.

– Что происходит? – гаркнул он, хватаясь за оружие.

– Слушай, кобура! – запыхавшись, вопила жена продавца. – Воровка она, зеркало украла!

– Подарил ей, а не украла! – кричал в отчаянии продавец. – Подарил той, которая похитила моё сердце! Пусть её глаза будут моим единственным сокровищем!

Но женщина уже вцепилась одной рукой в прекрасные волосы Елены Прекрасной, а другой рукой в зеркальце.

Мужчины кинулись на защиту невинности и красоты с воплем «наших баб бьют», но Елена Прекрасная сама времени не теряла, тут же взвизгнула и, как истинная женщина, укусила ту руку, которая вцепилась в зеркальце, а сумочкой шарахнула продавщицу по голове, и их связь распалась, но милиционер, разглядев Елену Прекрасную, побурел, как свёкла в супе, и резко засвистел, причём его дубинка машинально начала прыгать по головам собравшихся.

Народ слегка потеснился, образовавши круг, и остолбенело глядел на Елену Прекрасную.

И тут она, стоящая в золотом сиянии посреди рынка, румяная и кудрявая, сверкая глазами от обиды, подняла к глазам зеркальце, чтобы посмотреть, что с ней наделала продавщица, – и мгновенно свет погас, и все перестали обращать на Елену внимание.

Волшебное зеркальце сработало!

Елена оглянулась и увидела удаляющиеся спины.

Война была предотвращена.

И Прекрасная Елена смогла свободно уйти с места событий, и в скверике, на просторе, вооружившись чёрным карандашом и красной помадой, она приступила к «восстановлению лица по черепу», как это дело назвала её первая из знакомых на Земле.

Елена накрасила брови двумя запятыми, затем глаза рыбками, затем рот сердечком, потом щёки яблочками.

Потом она поискала и нашла на земле золотую бумажку от шоколада.

Оторвав от неё кусочек, Елена Прекрасная обернула фольгой передний зуб и посмотрелась в зеркало.

Она всё смотрелась в него, не в силах оторвать взгляда от своего прекрасного облика, и цыкала зубом, и делала губами «ум», и шептала: «Рой отсюда, жвачка, чё белеешься».

Потом она нашла на земле окурок и, прищемив его своими красными губами, стала смотреться в зеркальце.

Наконец она встала и пошла по городу той взвинченной походкой, которой прохаживалась её первая знакомая под фонарём туда-сюда.

Но никто не замечал Елену Прекрасную!

То есть если бы не зеркальце, Елена Прекрасная вызвала бы в таком виде просто войну с осадой, налётами бомбардировщиков и шпионажем.

Её бы самоё держал в дальнем бункере главнокомандующий как свою радистку, и Елена Прекрасная прекрасно бы выглядела в защитного цвета юбочке, гимнастёрочке, в пилотке и коротеньких сапожках!

И с этими чёрными бровями и румяными щеками!

Но зеркальце волшебника оставило данный регион на мирном положении, поскольку Елену так никто и не заметил.

Мало того, никто не обратил на неё внимания и тогда, когда она вошла в первый попавшийся магазин самообслуживания и взяла с полки булочку и бутылку воды.

Она вышла, спокойно жуя булочку, а потом разохотилась (всё-таки Елена от рождения ничего не ела), зашла в ресторан, села за столик, и официант, не замечая её, машинально накрыл на стол (может, для кого-то ещё), принёс еду, и Прекрасная Елена прекрасно пообедала, а потом встала и пошла, и её никто не остановил.

Елена Прекрасная была немного разочарована этим открытием.

Конечно, быть причиной бесконечных скандалов, драк и шествий неприятно.

Не хочется, чтобы мужчины столбенели и кидались в бой с собственными жёнами за право подарить красотке какой-нибудь пустячок.

Невыносимо, когда эти жены вцепляются в волосы и царапаются ногтями.

Как правило, у таких невозможно прелестных красавиц один путь спасения – побыстрее спиться и потерять всю свою красоту или пойти в артистки с тем же результатом.

* * *

Быть красавицей трудно.

Но и когда вообще не замечают – тоже противно.

И, задумавшись впервые в жизни, Елена Прекрасная, как все женщины, стала искать причину.

Первая причина была, что все мужчины дураки.

Не замечать такие брови, такие щёки! Золотой зуб!

Но потом, будучи наблюдательной, Елена Прекрасная стала именно наблюдать за женщинами.

И если по улице шла парочка, Елена Прекрасная смотрела не на мужчину, а как раз на даму.

В ресторане она не только во все глаза таращилась на девушек, но и подходила к ним вплотную и даже щупала материю на их платье (они этого не замечали, кстати).

В больших магазинах она буквально преследовала красивых женщин, забиралась к ним в примерочные и, сидя там в уголке, наблюдала процесс переодевания.

И через час сделала замечательный вывод: не все дамы так красятся, как та незнакомка от фонаря.

Почти все они так ходят и так курят, но накрашены и одеты они по-другому.

Не такие глубокие декольте, в которых аж живот видать, и юбки не такие короткие, чтобы руки не поднять (когда поднимается рука человека, автоматически поднимается и юбка человека, но некоторые именно этого и добиваются, думала пенорождённая, только чтобы обратили внимание).

И каблуки у женщины под фонарём были, видимо, слишком высокие, незнакомка на одной ноге держалась, а другая всё время у неё подкашивалась. И золотые зубы Елена Прекрасная встретила только один раз, затесавшись в толпу цыганок, – и сразу после этого она вынула изо рта кусочек фольги.

Самообразование Елены П. шло полным ходом, и она уже пятижды посетила разные магазины и, никем не замеченная, оделась с головы до ног, а в парикмахерской она стёрла с лица сажу и помаду и намазалась лучшими кремами без спросу.

Карандаш и помаду она выкинула, а вот зеркальце оставила, оно лежало в её сумочке из белого крокодила.

Время от времени она смотрелась в него, видела своё симпатичное, чисто умытое личико – но её не замечал никто.

Парочки гуляли, бегали, сидели за столиками, одинокие мужчины и женщины загадочно проходили мимо, никого не ища (всё-таки курорт, духи, туманы, шляпы с перьями, упругие шелка, очарованные дали, тра-ля-ля!).

Кто никого не ищет, того все ищут, и наоборот: таково правило курортных городков.

А Елена Прекрасная, ничего этого не зная, к вечеру устала и пришла к тому дереву, под которым утром рано она, в тапочках и халатике, считала чужие деньги.

Ноги гудели, и Елена села под деревом в своём синем шёлковом платьице и в белой шляпке.

А на балкон напротив как раз вышел тот самый одинокий миллиардер и с тоской стал смотреть на Прекрасную Елену, то есть на то пустое место под деревом, где утром имело место её божественное присутствие.

А она вдруг подумала, что он её заметил, и страшно смутилась, порозовела, покрылась золотом с головы до ног, глаза её нестерпимо сияли и посылали синие лучи на балкон.

Если бы миллиардер был одним из миллионов, которые желали бы положить своё сердце к ногам Прекрасной, она бы на него не обратила внимания.

Но он сейчас был единственным, кто заметил её.

Поэтому (на безрыбье рак рыба) Елена Прекрасная села даже немного боком и в упор стала смотреть на первую слабенькую звезду над горами, чуть выше и левее незнакомца, а потом перевела взор на собственные босоножки (быстро) и так же мгновенно взглянула на сам объект, который в ответ на это зевнул, потёр руками лицо и ушёл вон.

Е. П. ничего не могла понять.

«Дурак», – с тоской подумала она.

Её золотой свет погас.

«Вот пойти и поселиться в его дворце, – подумала она. – Надо же где-то жить».

Это, конечно, была у неё отговорка, она просто полюбила этого молодого человека, единственного, кто зевнул, глядя на неё в упор (другие краснели).

Сказано – сделано, и незаметная Елена прошла сквозь все преграды на пути к своему любимому – как тёплый нож проходит сквозь масло: она миновала охрану, которая смотрела телевизор, поигрывая автоматами, миновала секретаря, который сидел за двадцатью телефонами и тоже смотрел телевизор, и затем вслед за лакеем, который привёл с ужина собак, вошла через закодированную дверь в комнаты миллиардера – он тоже лежал и смотрел телевизор.

Елена легла рядом с ним на кровать, широкую, как теннисный корт, и тоже принялась смотреть телевизор – в первый раз в жизни она видела мексиканский сериал и к концу даже заплакала, так ей понравилось.

Миллиардер должен был ехать на ужин в казино, согласно курортному контракту, заключённому ещё год назад (в жизни миллиардеров всё расписано на несколько лет вперёд), он был обязан проиграть там сто тысяч, получить в подарок утешительный приз, часы с компьютером, и подарить эти часы красотке из кабаре, а далее следовал танец с красоткой, ужин, который снимался телевизионной командой CNN International, и затем следовала ночь в клубе, и всё это ему оплатили: само присутствие миллиардера было рекламным трюком, тоска зелёная.

Он уже не мог просто пойти куда-нибудь, просто подарить барышне цветок, просто искупаться в море.

Всё немедленно снималось на плёнку и попадало в газеты и на TV.

Миллиардер собрался, и Елена Прекрасная побежала следом, села с ним в лимузин, где тоже работал телевизор, прибыла в казино, но тут всё было нарушено, потому что, болея за миллиардера, Елена Прекрасная задержала рулетку именно там, где стояли его фишки.

Никто не заметил подлога, Елена Прекрасная оказалась умной девочкой и замедляла ход рулетки постепенно.

Далее, получив огромный выигрыш в сто тысяч, миллиардер не получил утешительного приза и ничего не подарил ожидавшей его солистке кабаре, сам растерялся и даже не пригласил её на танец, однако заказанная музыка заиграла, и Елена Прекрасная очутилась в объятиях миллиардера, и он, как во сне, начал кружиться совершенно один, причём так мастерски изображал, что нежно прижимает к себе партнёршу, что режиссёр CNN был в восторге, и эта запись была потом показана по всем программам как образец пантомимы: миллиардер даже целовал руку воображаемой партнёрше!

Все заработали на этом кучу денег.

Никто не ожидал от него таких актёрских способностей!

Все, разумеется, в мире считали его издавна круглым идиотом, которому повезло найти какой-то способ быстро зарабатывать деньги.

Окружающие бешено аплодировали, миллиардер смущённо кланялся, думая, что сошёл с ума: он только что прижимал к себе девушку, такую нежную, прекрасную, неуловимую, пахнущую лучшими в мире духами…

(Разумеется, Елена Прекрасная взяла себе в магазине флакончик этих духов, ей понравился запах, только и всего, она же не знала, что это дело, один флакончик, стоит как дом на набережной…)

Миллиардер оглядывался с улыбкой на лице – кто-то подшутил над ним, наверно.

Все кругом тоже улыбались, а дальше миллиардер должен был вдвоём с артисткой кабаре ехать в ночной клуб, за это миллиардеру было заплачено агентами артистки, как и за съёмки TV, и эта артистка, немолодая, после тридцати двух косметических операций, звезда кабаре, уже тронулась за миллиардером, но кто-то наступил на шлейф её платья, и подол оторвался, артистка оглянулась на треск, увидела собственные трусики и зашла за занавеску ближайшего окна, как луна заходит за облако: только что была, и всё, нету.

Миллиардер в полном одиночестве сошёл в лимузин, но когда дверца захлопнулась, у него опять закружилась голова – рядом с ним сидела Прекрасная (он уловил духи), и она тихо смеялась…

– Поехали домой, – сказала она.

Миллиардер не услышал ни голоса, ни смеха, он никого не нашёл рядом с собой, сколько ни махал в воздухе руками, но внезапно лимузин развернулся и вместо ночного клуба отвёз своего хозяина на квартиру, к одинокому телевизору и трём собакам, которые уже спали на его широкой, как теннисный корт, кровати, только на противоположном поле, в ауте.

* * *

Всю ночь миллиардеру снился дивный сон, Прекрасная сидела под деревом на берегу моря, а он стоял на коленях рядом с ней, они то ли плели венок, то ли играли в шашки, на ней был халатик и тапочки, её спутанные кудри затеняли розовое лицо, и золотой свет струился вдоль её нежных рук…

У миллиардера наступила странная депрессия, похожая на состояние тихого восторга, он забросил все свои дела, не являлся на пресс-конференции, не ездил на лошадях, не посещал гольф-клуб, его видели только в казино, где каждый вечер он выигрывал свои сто тысяч и отчаливал домой.

Елена Прекрасная ела с ним с одной тарелки, спала с ним в одной постели – только в другом углу, метрах в пяти от хозяина, вместе с собаками, которые, кстати, её ужасно полюбили, и она выбегала с ними погулять, когда лакеи их выводили, и собаки прыгали и скакали от радости, а хозяин встречал их всех как после долгой разлуки.

Но долго так продолжаться не могло.

Елене Прекрасной такая жизнь нравилась – тепло, сытно, весело (каждый вечер мексиканский сериал), рядом любимый человек, но при этом никто не хватает руками, не краснеет как свёкла, не пыхтит от страсти, не крадёт, нет драк и побоищ, не начинаются войны.

А вот миллиардер сходил с ума, видел сны, в которых ему являлась всё та же простенькая девушка в халатике и тапочках с двумя бумажками на ладони.

Он всё мечтал её найти, чтобы осыпать золотом, одеть в платье с жемчугами, водить всюду с собой, гордиться ею, и чтобы она родила ему детей, и они бы жили на острове и т. д.

Он плакал и томился.

А волшебник потирал руки в своей берлоге, ещё немного – и миллиардер напишет завещание в пользу бедняков города и прыгнет с балкона к подножию того самого дерева, на которое он так любит смотреть вечерами.

* * *

Но нет такой женщины, которая, полюбив, не нашла бы выход из положения.

И однажды Е. П. дождалась ночи и отправилась к единственной знакомой женщине в этом городе, то есть посетила тот приморский проулок, в котором у фонаря ей впервые встретилась Женщина.

Она подошла к Женщине, которая топталась под фонарём туда-сюда, а ночной ветерок посвистывал, начиналась осенняя пора.

Женщина была одета в меховой драный жакет, и с перекрёстка на неё злобно посматривала кошачья бабушка, которая подозревала в жакете несчастную судьбу десятка кошек.

Когда Елена Прекрасная встала под фонарём, озябшая Женщина сказала:

– Кто тут?

И сама себе ответила:

– Кто, кто, конь в пальто.

Потом помолчала и, зевнув, добавила:

– Раздался голос из помойки, когда в неё влетел кирпич.

Елена Прекрасная сказала:

– Аллё! Здравствуйте!

Женщина вздрогнула и пробормотала:

– Эх, жись, только держись.

Из потёмок вышла другая Женщина, тучная, как гора, тоже в драном меховом жакетике, в короткой красной юбке и в высоких алых сапогах на босу ногу.

– Ты с кем тут?

Кошачья старушка внизу, на перекрёстке, сердито колыхнулась на своём стуле и подобрала несколько кошек с тротуара себе на колени.

– А, сама с собой. Пойти, что ли, к колдуну, пусть он даст мне лекарства от старости. Или зеркальце, чтобы уйти из жизни. Жить, всё видеть, но чтобы тебя никто не замечал. Он же орал, что сделал такое. Он хвастал, что вроде спас мир от войны. Только это зеркальце сейчас не у него, а у какой-то Лены, а её не видно. Сам же сделал, сам её найти не может! Кто в это зеркальце посмотрит, тот исчезает!

– И чё хорошего? – сказала толстуха. – Это как умереть!

– Колдун с пьяных глаз говорил в пивной, что если разбить зеркальце, то можно вернуться в этот мир. Потому что Анюта его спросила, а как же так, навеки стать незаметной, кто на это пойдёт! Это же трагедия! Он и ответил: не навеки.

Тут же раздался звон разбитого стекла, и во тьме под деревом возникла новая фигурка, закутанная в роскошный мужской банный халат.

Дико оглянувшись, две женщины завизжали.

– Кто тут? Пугаешь людей, мартышка, – успокоившись, сказала худая.

– Вот оно, это зеркало, – сказала Елена Прекрасная.

Тут же толстая подобрала с земли самый большой осколок, машинально поднесла его к лицу и исчезла.

Худая тогда кинулась к разбитому зеркальцу, сверкающему в свете фонаря, и быстро сказала:

– И я, и я!

И она посмотрелась в маленький огрызок стекла и растаяла.

Елена Прекрасная подумала, подобрала с земли последний осколок и спрятала его в карман.

Утром миллиардер, как всегда, вышел из спальни на балкон, посмотрел под дерево и увидел там шумную толпу.

Трое свирепо дрались, остальные кричали, а в центре стояла та самая девочка с розовым лицом и золотыми кудрями и смотрела на него. Милиционер держал её за руку.

Миллиардер свирепо сплюнул и убежал с балкона.

Только через пять минут ему удалось продраться сквозь кольцо своей охраны, но толпа уже лениво расходилась. Скорая помощь хлопотала над двумя ранеными.

Стоящие у края тротуара старушки говорили что-то о том, что «наши этих били».

– А где девушка тут стояла? – спросил миллиардер.

Старушки подозрительно на него посмотрели и отодвинулись.

Никакие поиски по тюрьмам и милициям ничего не дали.

Свидетели говорили, что была какая-то девчонка, но потом то ли сбежала, то ли что.

Тогда миллиардер обзавёлся верёвочной лестницей, которую укрепил на своём балконе втайне от охраны.

Он ждал, что девушка появится ещё раз.

Но осень плавно перетекла в дождливую, грязную зиму, а под деревом никто не появлялся.

Даже команда TV уехала вон с курорта.

– Ну что мне, повеситься, что ли? – отчаявшись, спросил однажды вслух миллиардер. – Я же не могу уехать, она где-то здесь, я чувствую! Слышишь? Я готов умереть, только бы тебя увидеть!

И вдруг он заметил, что кто-то пускает ему в лицо зайчик света.

Миллиардер понял, что некто невидимый подаёт ему сигнал с земли, из-под дерева.

Он сразу же спустил вниз лестницу и спустился с балкона без охраны.

В воздухе плавал узкий осколок зеркала.

Миллиардер взял его в руку и машинально посмотрелся в это кривое зеркальце.

Тут же он неслышно закричал, заметив свою девочку, – она стояла рядом и улыбалась ему.

И больше никто не видел миллиардера.

Он исчез, не оставив завещания, а поскольку миллиардера не нашли ни живого ни мёртвого, его капитал не достался никому, лежит себе в банке.

Следствие выяснило, что вся охрана была подкуплена телевизионщиками и не выпускала своего подопечного, не предупредив их, и телевидение зарабатывало огромные деньги на этих съёмках.

Следствие обнаружило также спущенную с балкона верёвочную лестницу и шесть отпечатков домашних тапочек миллиардера, а далее след терялся.

И ничего подозрительного в городе больше не было.

Колдун, правда, как донесли полицейские осведомители, пил всю ночь в кафе один, никого не допуская за свой столик, хотя было два свободных стула, – но, видно, с пьяных глаз он разговаривал с этими стульями и делал вид, что с кем-то чокается, и кого-то хвалил за платье от Шанель и сапоги от Версаче, за свежий вид и чудесные шляпки.

Так что миллиардер исчез, и, возможно, зеркальце лежит сейчас в кармане у Елены Прекрасной, чтобы в один прекрасный момент они с миллиардером могли бы вернуться в этот мир, однако что-то до сих пор никто не слышал ничего о них.

Возможно, они живут вдвоём где-нибудь в императорском дворце на острове, не видимые никому, путешествуют на самолётах, плавают на кораблях, счастливые, весёлые, и никто не зарабатывает на них денег, не подкарауливает с камерой, никто их не похищает, не стреляет по ним, не устраивает из-за них войн…

И когда они тихо состарятся, то, может быть, разобьют зеркальце вдвоём и выйдут в мир – никому не известные, мирные старички, и поселятся в маленьком городке…

Но до этого ещё далеко.

Девушка Нос

В одном городе жила очень красивая девушка по имени Нина. У неё были золотистые кудрявые волосы, большие синие, как море, глаза, огромный нос и прекрасные белые зубы. Когда она смеялась, казалось, что светит солнце. Когда она плакала, казалось, что падает жемчуг. Одно её портило – большой нос. Однажды Нина собрала все деньги, какие у неё были, и пошла к врачу. Она сказала:

– В этом городе у меня никого нет, я сама зарабатываю себе на жизнь, а мои папа и мама живут далеко, и я не могу у них просить денег, они и сами небогатые. Вот все мои деньги. Сделайте мне маленький нос! Когда я родилась, мои родители совершили ошибку и не позвали на праздник старого колдуна, который жил в лесу. Когда он узнал, что его не позвали, он страшно обиделся и сказал, что сделает мне очень важный и ценный подарок. И с этих пор у меня стал расти нос. Когда мои родители пошли упрашивать колдуна, он сказал, что, если у меня будет маленький нос и я стану красавицей, меня полюбит любой подлец, а так меня полюбит единственный человек в мире. И потом он сказал моим родителям: «Посмотрите на себя! Ведь вы нормальные некрасивые люди и никогда не заботились о своих носах!» Мои родители ответили: «Но она ведь у нас растёт красавицей, её жалко!» Но волшебник ничего не сделал для меня. Теперь я выросла, я работаю парикмахершей, я хороший мастер, ко мне стоит очередь. Но счастья у меня нет.

Врач сказал ей:

– Я тут бессилен. Поедете в другой город, там живёт волшебник, может быть, он вам поможет.

Девушка поехала в другой город. В одном купе с ней ехал бедно одетый молодой человек, который читал толстую книгу. Он не обратил на Нину никакого внимания. Однако ночью поезд сильно тряхнуло, и во сне Нина упала с верхней полки. Она потеряла сознание и очнулась на руках у молодого человека. Он сказал ей:

– Хорошо, что я не спал и успел вас поймать.

– Спасибо вам, молодой человек, – сказала Нина вставая. – Если хотите, приходите ко мне в парикмахерскую, я работаю на главной площади, я вас постригу и побрею.

– Нет, я сам стригусь раз в полгода большими овечьими ножницами и подравниваю бороду. Спасибо.

– Ну, тогда, – сказала Нина, – приходите ко мне просто выпить чаю.

– Спасибо, чай я люблю пить в одиночестве, – ответил молодой человек и стал читать свою книгу.

– Ну тогда просто так приходите, – сказала Нина.

– Просто так я не приду, – ответил молодой человек, – мне некогда.

Тем временем поезд уже прибыл в другой город, и Нина отправилась к волшебнику. Это оказался симпатичный молодой человек с чёрной бородой и в очень красивых тёмных очках. Он сказал, что может помочь Нине, но за это потребовал большой палец её правой руки. Нина согласилась, стала невероятной красавицей, но без одного пальца. Когда она вышла на улицу, прохожие начали останавливаться, машины загудели, а молодые люди пустились провожать Нину до самого вокзала. В поезде ей уступили нижнее место, принесли несколько букетов роз, лимонад и много коробок шоколада. Когда она приехала в свой город, повторилась та же картина, и за Ниной поехала машина графа, который, опустив стекло, умолял Нину из окна выйти за него замуж. Но Нина не села к нему в машину. Целыми днями она теперь бродила по городу, надеясь разыскать того молодого человека из поезда. Работать парикмахером она больше уже не могла, поскольку на правой руке не хватало главного рабочего пальца, но немного денег у неё было, так что она целыми днями ходила по городу, а за ней всюду следовала машина графа. Каждый день Нину приглашали на балы, она была объявлена королевой красоты города, а некоторые думали, что и мира. Но никто не знал, что у неё не осталось денег и она ест один раз в день – вечером, на балу, кофе с мороженым. Наконец она не выдержала и устроилась работать уборщицей, скопила денег и поехала опять в другой город к волшебнику.

Она сказала ему:

– Возьмите все мои деньги, но скажите мне, где найти моего милого, того человека из поезда.

– Хорошо, – сказал волшебник, – возвратите мне мой нос и возьмите прежний, тогда скажу.

– Нет, – ответила Нина, – просите что хотите, только не это.

– Ладно, – сказал волшебник, – придётся взять у вас ещё один палец на правой руке, теперь указательный.

– Хорошо, – ответила девушка не задумываясь.

– Адрес его такой: он живёт в вашем городе, улица Правой руки, дом два, на чердаке. Поторопитесь!

Нина помчалась на вокзал, приехала в свой город и разыскала тот дом. Она вошла к своему милому на чердак и спросила:

– Вы меня узнаёте?

– Нет, – сказал он.

– Помните, вы ещё меня подхватили на руки, когда я упала с верхней полки.

– Нет, это были не вы, – ответил её милый. – У той девушки было совершенно другое лицо. Она была такая смешная!

Нина не знала, что ещё сказать, и ушла. Но каждый день она приходила на улицу Правой руки, чтобы взглянуть на окошко молодого человека. Нина теперь постоянно носила перчатки, снимая их только ночью при мытье лестниц. Её по-прежнему приглашали на балы, дни рождения и городские праздники, машина графа всё так же ездила за ней, и граф два раза в месяц делал ей предложение выйти за него замуж. Но Нина не соглашалась и отвечала так:

– Мало ли какой вы окажетесь человек. Сейчас вы готовы сделать для меня всё, а потом вы окажетесь ревнивым или скупым, будете меня попрекать куском хлеба. Мало ли…

Но вот однажды ночью, убрав свои лестницы, Нина пришла взглянуть на окно молодого человека и увидела, что занавески задвигает какая-то старушка в чёрном. Не помня себя от страха, Нина взбежала на четвёртый этаж и позвонила в чердачную дверь.

Ей открыла та самая старушка в чёрном.

– Что вам надо? – спросила она.

– Что с ним случилось? – спросила Нина.

– С кем?

– Ну, с молодым человеком, не знаю, как его зовут. Он здесь живёт.

– А вы кто ему будете? – спросила старушка.

– Он меня однажды спас в поезде, – ответила Нина.

– Ну, тогда проходите. Он очень болен.

Нина вошла в комнату на чердаке и увидела своего милого, который лежал под одеялом и тяжело дышал.

– Кто вы? Я вас не знаю, – сказал он. – Вы не та, за кого себя выдаёте.

– Что с вами? – спросила Нина.

– Я заболел после тех занятий в подвале библиотеки. Я, видно, слишком много узнал. Но вас это не касается. Я скоро умру.

Старушка кивнула.

Нина выбежала вон, села в ночной поезд и приехала в другой город к своему волшебнику.

– Я ничем не могу вам помочь, – сказал волшебник.

– Я вас прошу, – заплакала Нина, – спасите моего милого! Возьмите что хотите, возьмите правую руку, я могу мыть полы левой.

– Я возьму обратно мой нос, – сказал волшебник.

– Берите и спасите моего милого, – ответила Нина.

И в тот же момент она стала такой, как была. Выйдя на улицу, она не встретила ни одного восхищённого взгляда. Никто не остановился при виде её, никто не увязался провожать, ей не подарили ни единой розы. В поезде она не получила ни одной коробки конфет. Когда она приехала в свой город, она увидела автомобиль графа, но граф не заметил её, хотя она была одета, как всегда, в серое платье, и на ней были мягкие серые туфли и серая шляпа.

Нина побежала на улицу Правой руки, взлетела на четвёртый этаж и вошла в комнату своего любимого. Он сидел на кровати и пил пиво.

– А, это вы! – воскликнул он. – Приятно снова вас увидеть. А то тут приходила какая-то девица и выдавала себя за вас. Но меня не обманешь. Смешней вашего лица я не видел нигде. Вас так легко не забудешь.

Нина засмеялась и заплакала сразу. И в комнате как будто вспыхнуло солнце и засияли жемчуга.

– Что вы плачете? – поинтересовался молодой человек. – Не хотите ли выйти за меня замуж?

Нина ответила:

– Я ведь не та, что была.

И она стащила серую перчатку с правой руки.

– Это? Это ерунда, – сказал молодой человек. – Меня зовут Анисим, и я врач. В той библиотеке я прочёл всё, включая и самую последнюю книжонку на сыром полу подвала. Я не хотел бы прочесть её снова, – добавил Анисим и потянулся к полке, на которой стояли микстуры, капли и бутылки с таблетками. – Вот, примите.

Нина приняла маленькую ложку лекарства, и её правая рука стала такой же, как прежде.

– Я только возвращаю то, что было, – сказал Анисим громко, – и ничего больше.

И Нина вскоре вышла замуж за своего милого Анисима и родила ему множество смешных детей.

Секрет Марилены

Одна очень толстая девушка не умещалась в такси, а в метро занимала собой всю ширину эскалатора.

Сидела она на трёх стульях, спала на двух кроватях и работала в цирке, где поднимала тяжести.

Это была очень несчастная девушка, но ведь многие толстые люди живут счастливо! Их отличает кроткий нрав и доброе сердце, и люди любят толстяков.

Но наша толстая Марилена хранила в себе одну тайну: только ночью, придя к себе в гостиничный номер, где для неё, как обычно, были сдвинуты три стула и две кровати (цирк ведь постоянно путешествует), – только ночью она становилась сама собой, то есть превращалась в двух девушек нормального вида, очень красивых, которые принимались тут же танцевать.

Секрет толстой Марилены был такой, что некоторое время назад она выступала на сцене в виде двух балерин-близнецов, причём для различия одна из них была золотистой блондинкой, а вторая с чёрными как смоль кудрями: так считалось интересней, а то люди путались, кому из них передавать какие цветы.

И, разумеется, в блондинку влюбился некий колдун, а вторую сестричку, чёрненькую, он немедленно обещал превратить в электрический чайник со свистком, чтобы этот чайник повсюду сопровождал молодую пару и своим шипением и свистом напоминал о том, что вторая сестра, только взглянув на колдуна, начала отговаривать невесту от этого знакомства.

Но когда он только замахнулся своей волшебной палочкой на эту несчастную, его предполагаемая невеста так надулась, что покраснела, вспотела, зашипела и забурлила не хуже чайника, и колдун тут же решил, что ничего не выйдет.

– Такие супруги, – сказал он (а колдун был женат семнадцать раз и знал, о чём говорил), – такие подруги хуже чайника, потому что чайник можно вырубить, а кипящую бабу нет.

И он решил наказать шумную пару сестёр.

А дело происходило за кулисами в коридоре, где он поймал их сразу после концерта, чтобы познакомиться и предложить блондинке брак немедленно тут же.

Уж что-что, а это он умел.

Кстати, если у него что-нибудь не получалось сразу, он тут же терял интерес к делу, скучнел и бросал всё на полдороге.

Он превращал своих неудавшихся невест и жён во что попало: в плакучую иву, в водопроводный кран, в городской фонтан.

Ему нравилось, чтобы они плакали всю оставшуюся жизнь.

– Вы ещё будете у меня рыдать, – сказал он, не давая сёстрам проходу в тесном коридоре, по которому взад-вперёд сновали артисты.

– Да? – ответили сёстры. – А ты знаешь, что при нашем рождении присутствовала фея Бродбутер, которая сказала, что тот, из-за кого мы хоть раз заплачем, превратится в корову! И его будут доить пять раз в день! И он проведёт весь свой жизненный путь по колено в навозе!

– Да? – усмехнулся колдун. – Тогда и от меня подарочек! Вы больше никогда не сможете плакать! Это раз! И во-вторых, во-вторых, вы больше никогда друг друга не увидите! Если уж на то пошло!

Но сёстры возразили:

– Фея Бродбутер и это предусмотрела. Она сказала, что, если кто нас разъединит, тот превратится в микроб дизентерии и всю свою оставшуюся жизнь проведёт по больницам в жутких условиях!

– А, тем лучше, – воскликнул неудачливый жених-колдун, – тогда я вас, так и быть, соединю навеки. Будете всегда вместе. Фея Бродбутер останется довольна. Если только (тут он тихо засмеялся) вас не захотят разделить напополам. И я согласен, что в данном случае виновник должен быть превращён в микроба дизентерии, в палочку! Это будет справедливо. Молодец ваша фея. Но кому придёт в голову разрезать вас напополам?

Тогда близнецы сказали:

– Не выйдет! Фея Бродбутер заколдовала нас, чтобы мы ежедневно два часа в любых условиях при любой погоде танцевали вдвоём!

Колдун задумался и ответил:

– Ну, это не проблема. Два-то часа в день можно. Когда вас никто не будет видеть, вы будете танцевать два часа в день и ещё горько об этом пожалеете!

Тут близнецы побледнели, кинулись друг дружке на шею и стали прощаться – но заплакать они уже не могли.

А колдун, ухмыляясь, взмахнул своей волшебной палочкой, и во мгновение ока перед ним выросла девушка-гора, бледная и испуганная, с грудью как подушка, со спиной как надувной матрац, с животом как мешок картошки.

Тяжело переваливаясь, эта девушка полезла к зеркалу, увидела себя, застонала и упала в обморок.

– Вот так-то, – печально сказал колдун и исчез.

Почему печально – потому что жизнь всегда открывалась ему с плохой стороны, несмотря на то, что он всё мог.

Вернее сказать, жизни у него не было никакой.

Никто его не любил, даже папа с мамой, которых он однажды после небольшого скандала превратил в свои домашние тапочки.

Неудивительно, что тапочки у него всё время терялись.

Колдун мстил всем, кто его не любил, он буквально смеялся над бедными, бессильными человеческими существами, а они платили ему страхом и ненавистью.

У него было всё – дворцы, самолёты и корабли, но люди его не любили.

Может быть, если бы нашлась душа и позаботилась о нём, он бы и засиял, как медная сковородка у заботливой хозяйки.

Но всё дело в том, что он сам не мог никого полюбить и даже в простой улыбке прохожего видел злой умысел и стремление выпросить что-нибудь даром.

Тут мы его оставим, он ходит где-то по белому свету, никого не боясь (и жаль), а наша толстуха в тот же момент была удалена из театра охраной, как постороннее лицо, находящееся в служебном помещении, ей не удалось даже забрать с собой сумочки с деньгами, принадлежавшие сёстрам: кто она такая, чтобы брать чужие сумочки!

Марилена (бывшая Мария и Лена) чуть не умерла с голоду в первое время: она жила то на вокзале, то в городском саду, она уже не могла танцевать и зарабатывать на жизнь, а милостыню такой толстухе кто же подаст: где вы видели жирного нищего!

Такому нищему немедленно надо похудеть где-нибудь в укромном месте, чтобы не пропасть от нищеты.

Он и похудеет, уверяю вас.

Но наша Марилена похудеть не могла, даже если бы вообще ничего не ела: всё благодаря колдуну.

Кстати, многие полные люди, похоже, заколдованы: как бы они ни голодали, всё равно вес возвращается, словно по волшебству.

Итак, нашу Марилену больше никто не приглашал для исполнения парных танцев.

Во-первых, какие могут быть парные танцы в одиночку!

Во-вторых, слишком толста.

В-третьих, её никто не узнавал, а ведь широко известно, что в балет и на сцену принимают только знакомых.

Однако ночами где-нибудь в парке или за вокзальными постройками, оставшись одна, толстуха превращалась в двух очень худых балерин и печально, спотыкаясь от голода, танцевала чарльстон, чечётку, рок-н-ролл и па-де-де из балета «Спящая красавица».

Но её в этот момент никто не видел, как и завещал колдун.

Наконец она придумала, как поправить свои дела: она пошла в цирк и предложила такой аттракцион – съедение жареного быка за десять минут.

Идея понравилась руководству, и была устроена показательная репетиция, на которой голодная Марилена сожрала быка за четыре с половиной минуты!

Бык был, правда, маловатенький и тощий, на большие затраты дирекция не пошла.

Съев быка, Марилена ощутила жуткий прилив сил и на радостях подняла директора и администратора, каждого одним мизинцем, и пронесла так по кругу.

Тут же с ней заключили договор как с самой сильной женщиной мира и чемпионом островов Мань-Вань.

Насчёт быка больше не заикались, так как это могло бы обойтись недёшево.

Теперь на ежевечернем представлении Марилена подымала лошадь с телегой, паровоз и, в заключение, весь первый ряд зрителей на скреплённых между собой стульях.

Только на этих условиях ей платили деньги, в искусстве надо сильно удивлять публику, иначе подохнешь с голоду.

Запыхавшись, она шла после работы в ресторан, где съедала жареного барана, выпивала флягу молока, а затем, не заплатив, ехала к себе в гостиницу.

Её ужин был рекламным трюком для ресторана, туда собирались любители поспорить, за сколько минут Марилена сожрёт барана.

Так же весело проходили покупки платьев: портные шили Марилене и приглашали на примерку телевидение, а также нанимали фотографов: вот Марилена ДО, а вот она же ПОСЛЕ: смотрите, как изменило её это платье!

И в журналах появлялись снимки весёлой толстухи с хорошенькой мордочкой – от удвоения у неё, конечно, увеличился нос, но глаза стали просто огромными, а зубы были такие крупные и белые, что на Марилену кидались все производители зубной пасты и щёток, умоляя её рекламировать именно их товар!

То есть она стала гораздо богаче, чем была.

И её теперь сильно утомляли собственные ночные танцы, которые она по дурости сама себе накликала, придумав фею Бродбутер перед лицом легковерного колдуна.

Ведь она уже стала забывать, что в ней томятся две души, эти души молчали и плакали без слёз в темнице, которой было для них мощное тело Марилены, а вместо них в этом теле вырастала совершенно новая, посторонняя душа, толстая и прожорливая, нахальная и весёлая, жадная и бесцеремонная, остроумная, когда это выгодно, и мрачная, когда невыгодно.

Это ведь не секрет, что в человеке иногда исчезают прежние души и заводится новая, особенно с возрастом.

Новая душа Марилены прекрасно знала, журналистов какой газеты надо угостить обедом перед интервью, и когда можно посетить клуб угнетённых толстяков, и когда передать сиротам подарки фирм (фирмы платили отдельно).

Танцы её больше не интересовали, эти две души, которые имели право возникать на два часа по ночам, несчастные и одинокие, они путали весь режим, не знали распорядка, что день был тяжёлый, что завтра самолёт в шесть утра, не умели считать прибыль и убытки, зато неуместно вспоминали родину и умерших отца с матерью, что тормозило всю программу ночного отдыха.

Особенно это стало трудно, когда у Марилены появился жених, бледный юноша с пухлыми губами по имени Владимир, который быстро взял на себя все счёты, расчёты и переговоры.

Его как раз очень раздражало, что каждый вечер Марилена исчезала на два часа и после этого выглядела как загнанная лошадь, не вступала ни в какие беседы ни с кем и отключала телефон.

Взяв в свои руки всю жизнь Марилены, он не мог понять, куда девались эти неоплачиваемые два часа, и закатывал ей жуткие скандалы.

Марилена его любила и назначила ему огромное жалованье, а также взяла на работу его сестру Нелли, однако стеснялась рассказать ему про те два часа.

Но, как бы там ни было, однажды Нелли объявила ей, что Владимир договорился о гигантской рекламной кампании, о похудении: это предложение двух фирм, занимающихся операциями на людях и особым питанием.

Причём они платят большой гонорар ей же!

Нельзя упускать такого шанса, сказала Нелли, а Владимир в командировке в обеих Америках и вернётся как раз к финалу, чтобы встретить свою помолодевшую худенькую невесту.

– Да, и я смогу танцевать, – сказала Марилена, не подумав о том, что в случае похудания её две души умрут от истощения.

Нелли в ответ заявила, что тоже ложится в ту же клинику пластической хирургии и тоже будет омолаживаться и кое-что менять в лице.

– Так что вы пострадаете не одна, – пошутила обычно мрачная Нелли.

И Марилену отвезли в клинику, где опытные хирурги сначала её фотографировали со всех сторон, а затем спрятали фотографии для сенсации и повели Марилену куда-то по коридорам всё вниз, вниз и вниз и наконец заперли в комнате со всеми удобствами, но зато без окна.

Марилена ничего не поняла, хотела позвонить, но телефона не оказалось, стала стучать в дверь, но никто не пришёл.

Она начала стучать настойчивей, просто биться об дверь (вспомним, что Марилена работала силачом в цирке), но всё было напрасно.

Сбив руки в кровь, Марилена затихла на полу, но вдруг она услышала далёкую музыку, как всегда перед началом танцев, и тут же увидела свою худенькую сестричку, а сама стала Марией и принялась кружиться вместе с ней.

Видимо, настало их ночное время, и, проклиная всё на свете, расстроенные Мария и Лена танцевали со сбитыми в кровь руками.

Они сказали друг другу то, что давно уже подозревали, – видимо, это начало конца, видимо, Владимир решил избавиться от Марилены и завладеть её деньгами, и клиника – это просто ловушка.

Но едва репетиция закончилась, толстуха Марилена с жадностью слопала обед, появившийся откуда-то на полу.

После обеда Марилена почувствовала страшную сонливость, успела подумать, что еда отравлена, и свалилась где стояла, у стенного шкафа.

Когда пленница очнулась, она решила бороться за жизнь и ничего больше не есть, а только пить воду из-под крана, но вы знаете толстух – они и часа не могут прожить без пищи, и пришлось ей опять пообедать тем, что появилось на сей раз около двери на полу, – кастрюлькой жирных щей с мясной костью.

После чего она буквально рухнула на кровать и пролежала без сознания до появления тихой музыки, возвещавшей о начале ночных танцев.

Мария и Лена теперь с трудом танцевали вдвоём, это был неповоротливый, медленный вальс, прощальный вальс, потому что было ясно: толстуху Марилену решили отравить.

Большую часть времени сёстры разговаривали о смерти, молились и плакали без слёз, прощались, вспоминали детство, папу, который так рано ушёл, и маму, которая покинула своих детей вслед за отцом.

И туда, где теперь находились их души, туда, в неведомые края, лежал теперь путь сестёр.

На следующий день толстуха Марилена не смогла даже подняться и дойти до крана с водой.

Она лежала, придавленная своим огромным весом, и тихо разговаривала сама с собой разными голосами, причём один её голос был жалобный и упрекающий, а другой добрый и ласковый.

– Если бы ты согласилась выйти замуж за колдуна, ничего бы с нами не случилось.

– Да, а ты бы сейчас жила в виде чайника.

– Нет, мы бы его уговорили, ты что! И потом, лучше жить в виде чайника, чем умирать вот так, в тюрьме!

– Не волнуйся, – отвечал другой, добрый и ласковый голос, – скоро ангелы проводят нас к папе с мамой.

– Нам не надо ничего, – вопила Марилена, – никаких денег, никакого Владимира, отпустили бы нас жить куда-нибудь на острова Мань-Вань!

– Если бы, – кротко отвечала Марилена сама себе.

И тут произошло чудо: с тихим шелестом отъехала одна из стен, и Марилена, не веря себе, почувствовала ночную сырость.

В комнату вползал туман и запахи жасмина и сирени.

Кровать Марилены упиралась спинкой в куст шиповника, и цветочки, розовые и простенькие, свесились над подушкой.

Марилена с огромным трудом поднялась, переползла в сад и свалилась в крапиве, и на неё посыпался целый дождь росы с листьев.

Облизав пересохшим ртом траву и свои мокрые руки, Марилена вдруг вскочила – уже играла тихая музыка – и принялась танцевать в кустах какой-то танец, то ли стрекозиный, то ли комариный, с подскоками и полётами.

– Ты поняла? Мы в раю! – радостно закричала Мария.

– Ой, уже? – заплакала без слёз Лена. – А как же моя жизнь? Кончилась?

И буквально тут же обе балеринки оказались в чьих-то цепких лапах, причём это были мужички безо всяких крыльев и белых одежд: нормальная охрана с пистолетами и в потных рубашках.

Балеринок схватили и потащили, хотя они нисколько не сопротивлялись, и только Лена пискнула что-то вроде «Ой, это не рай».

Пленниц, видимо, волокли через заросли шиповника, потому что вскоре их руки и плечи оказались исцарапанными до крови, так что, когда сестричек втолкнули в караульню и принялись допрашивать, вид у них был дикий.

Тут же составили протокол о нарушении запретной зоны, затем арестованных допрашивали с пристрастием, в основном насчёт того, могут ли они заплатить штраф в размере трёх миллионов прямо тут же, на месте, в караульне: тогда, дескать, отпустим.

– Откуда? – спрашивала белокурая Мария. – Да мы здесь никого не знаем, мы здесь проездом! Мы танцовщицы из балета!

– Вы что, с ума сбесились? – кричала чёрненькая Лена. – Хватают людей ни за что! Мы будем жаловаться!

– Что же, если денег нет, тогда вас приговорят к пожизненному заключению в тюрьме! – сокрушённо сказал сторож. – А двух миллионов не найдётся? Мы дорого не возьмём.

Но тут произошло нечто странное – в караулку всунулся другой охранник и рявкнул:

– Это кто? Это не она! Вы её упустили! Чем вы тут занялись? Нелли вопит как зарезанная! Должна быть одна толстая, а тут… Откуда эти две драные вешалки? Ну, вы сами ответите. Она идёт сюда!

И действительно, в караулку вбежала в сопровождении своры врачей женщина с забинтованным лицом, и узнать её можно было только по голосу, низкому и зловещему:

– Где? Где она? Это? Вы что, захотели на каторгу? Вас для чего нанимали? Как только она выйдет, сразу её схватить и убить в целях самозащиты! А вы кого мне предъявляете?

– Стояли, понимаете, на том самом месте, где открывается стена… Эти две мокрохвостые… – оправдывался охранник. – А больше никого не было.

– Как не было, бандит! Как не было, каторжник! Да я тебя сошлю на Мань-Вань! Ты что, забыл, какой у тебя приговор? Владимир всё для тебя сделал, спас от виселицы, а ты! Что вы здесь делаете? Прочешите весь сад! А этих разведите по разным комнатам и допросите, может, они что видели.

На этом Нелли с толпой врачей удалилась.

В комнате остался начальник караула, тот, который требовал миллионы.

Со сладкой улыбкой он сказал:

– Вы у меня сейчас всё расскажете! У меня такие есть способы… Такие способы… Вы у меня ещё признаетесь, что сами убили и съели толстуху… Причём в сыром виде. Другого выхода нет… И вас казнят! А нам заплатят три миллиончика за труды… Всё равно Марилену должны были случайно убить… Слышали? Тем более что эта жирняга сама оказалась бы накачанной наркотиками. И должна была одного у нас тут зарезать. Вон того, кто заглядывал, он не знает… Деловой такой, всё командует… Жалко, не получилось… А теперь даже легче… У меня такие есть ужасные пытки! Сами полюбуетесь. Лучше сразу сознавайтесь, чтобы не страдать перед виселицей… Вы ведь её скушали?

Но тут два часа танцев уже, видимо, истекли, потому что Марию неудержимо повлекло к Лене и наоборот, а охранник оказался между ними.

– Вы что? – заорал он. – Куда? Чё давите? Стрелять буду! Стоять на месте!

А Лена и Мария уже срастались руками вокруг него.

Тут он выхватил из-за пояса нож и стал вслепую рубить.

И после первого же удара, когда он отрубил руку Марии от руки Лены, они почувствовали, что им уже не надо соединяться.

Окровавленные, исцарапанные балеринки стояли и смотрели друг на дружку, а охранник исчез.

– Ты знаешь, что произошло? – завопила потрясённая Лена. – Это же предсказание колдуна! Кто нас попытается разрезать, тот превратится в дизентерийную палочку!

– Ой, – сказала Мария, – бежим отсюда, ещё нам заболеть не хватает!

Потрясённые, они глядели на пол, где, по их предположению, должен был сейчас ползать усатый, толстый микроб дизентерии, и пятились вон.

Иногда одно зло побеждает другое зло, и минус на минус даёт плюс!

Их никто не остановил.

Они выбежали в сад, долго метались по мокрым кустам, пока не нашли ворота, где стоял на всё готовый вахтёр.

– Бегите, там ходит такая толстая тётка с ножом, она нам угрожала, что зарежет!

– Толстая? – встрепенулся вахтёр и бросился к телефону.

Лена и Мария выскочили за ворота и оказались на свободе.

Они помчались подальше от проклятого места, долго бежали, пока не оказались на давно знакомом вокзале.

Куда же ещё пойти бездомному человеку…

Там они отмылись, сначала в луже за кустами (видимо, в городе этой ночью шёл сильный дождь), потом в туалете.

Несколько царапин на лбу и на руках было не в счёт, мало ли каким ударам судьбы подвергаются бродячие нищенки!

На вокзале Лена и Мария просмотрели несколько валявшихся на лавочках газет и узнали, что назавтра ожидается триумфальное возвращение толстухи Марилены, обновлённой звезды цирка, которая теперь весит пятьдесят килограмм вместо ста.

Тут же помещался портрет новейшей Марилены (явная секретарша Нелли, но с большими зубами и с расширенными веками, от чего вид был несколько косоглазый, как у бульдога, что поделать) и реклама удивительной клиники, где за три дня делают человеку новое тело плюс восстанавливают организм за счёт идеального питания травами.

Тут же сообщалось, что Марилена уходит из цирка в новую жизнь, так как уже больше не может поднимать тяжести и есть барана и вообще уже не самая сильная женщина и не чемпионка островов Мань-Вань.

Но зато она теперь купила клинику похудания и институт травяного питания, где директором назначен её муж Владимир – они женаты давно, но скрывали, так как великая артистка не может принадлежать кому-то одному, она принадлежит всем.

Мало того, новая Марилена открыла музей толстой Марилены, где будут выставлены для обозрения все вещи толстухи-силачки, в том числе и её нижнее бельё и совместные фотографии с мужем Владимиром.

Кроме того, приводились также фотографии постепенного превращения толстомордой Марилены в Марилену худощавую, это уже был явный шараш-монтаж и жульничество, и Мария, и Лена знали это прекрасно, но чего только не достигнешь в фотографии с помощью наложения негативов и искусства ретуширования!

Тут же было и интервью Владимира в семейном автомобиле «роллс-кинг-сайз-ройс» (королевский размер, сделанный на заказ для прежней Марилены, но не выкидывать же) на фоне нового дворца и на фоне клиники, из которой как раз и убежали ночью две сестры.

– Как он всё умно сделал, – сказала Мария.

– Как хорошо, что мы ничего не говорили ему о танцах! – сказала Лена. – Это благодаря тебе: ты стеснялась, что у этого жениха окажется две невесты.

Они помолчали, стоя посреди пустынного в этот ночной час вокзала.

– Так что же делать? – спросила Лена.

– Танцевать, – сказала Мария.

– Да, помнишь, в сказке о Золушке Евгения Шварца? Во всех затруднительных случаях надо танцевать!

И они встали в первую позицию и, тихо сказавши волшебную фразу «раз, два, три, пали, вали», пустились в пляс.

Тут же вокруг них образовался маленький кружок ночных бродяг, продавцов и бессонных пассажиров с чемоданами, сумками и детьми, все стали весело хлопать и тут же накидали много мелких монет (богатые люди ночами не сидят на вокзалах).

Быстренько собрав деньги (где толпа, там и полицейские с дубинками), балерины покинули свою временную арену, купили билеты на самый ближайший поезд и оставили страшный город, где с ними произошло столько приключений благодаря их красоте и талантам.

И уже через год сестры Ленмери блистали в соседнем городе в самом дорогом варьете со своими великолепными танцами, и их теперь всюду сопровождала охрана, состоящая из старичка в форме генерала (генералов как-то больше боятся), и у них был дом на берегу моря и контракты во все страны мира, включая неведомые острова Мань-Вань.

Среди зрителей довольно часто, кстати, можно встретить колдуна, который посылает им цветы, жемчужные короны и павлиньи веера, такой у него странный вкус – сам он боится сестёр и их неведомой покровительницы феи Бродбутер, так как понимает, что его собственное заклятие не удалось.

Теперь ему понравилось любить издалека, таинственно и безопасно, когда нет необходимости напарываться на отказ.

Тем более что неизвестная и грозная Бродбутер может ещё и наказать за предыдущие штучки.

Как ни странно, сёстрам часто пишет письма и некто Владимир.

Он пишет, что полюбил Марию и Лену с первого взгляда, что не может даже выбрать ни одну из них и согласен жениться на каждой по очереди.

А пока что, находясь в затруднённом финансовом положении, будучи жестоко ограблен злой женой Мариленой, которая оформила всё имущество на себя и уехала неизвестно куда, – а в клинике, которую он, Владимир, возглавлял, поселился злостный микроб дизентерии, и пришлось по приказу властей эту роскошную клинику сжечь! – так что пока что Владимир просит временной помощи в долг миллионов тридцать с возвратом через сорок девять лет.

И к сему каждый раз прилагались фотографии Владимира в плавках, в смокинге на балу, в свитере с высоким воротом за книгой и затем в кожаном плаще и в шляпе у дымящихся развалин клиники, с печальной улыбкой на бледном лице.

Правда, сёстры эти письма не читают, их читает в свободное время и с большим интересом старик генерал, затем он складывает их в папку, ставит номер и кладёт на полочку в шкаф, надеясь когда-нибудь удалиться на покой и там, на покое, написать роман об удивительной силе любви одного юноши В. под названием «Страдания молодого В.» с фотодокументами.

Крапива и Малина

В одной семье родились девочки-близнецы, и все решили, что они похожи как две капли воды, только соседка-колдунья сказала, что не будет более разных сестёр и одна вырастет злой как крапива, а другая доброй как малина.

Кроме того, сообщила через забор соседка (а её, между прочим, никто не спрашивал), мало того: обе они, и крапива, и малина, должны полюбить одного и того же человека. И им будет дан один дар волшебства на всю жизнь, одно исполнение желаний на каждую – причём сестра пойдёт против сестры, вот как!

Так выступила соседка-колдунья и тут же переехала в другой город, больше мы про неё ничего не узнаем, а девочки стали расти и развиваться, чёрненькая и беленькая, обе милые и добрые, и на этом мы их покинем, потому что прошло шестнадцать лет, и в этом городе появился странный молодой человек: каждый вечер он одним и тем же путём ехал на велосипеде к морю, а через час обратно – зимой и летом, в любую погоду.

Люди стали его предупреждать, что в шторм опасно купаться, тем более вредно так далеко заплывать, тем более зимой и тем более вечером.

Но пловец был человек приезжий, работал учителем и в ответ на все добрые советы только улыбался.

Мало ли, может, он хотел поправить таким диким способом своё пошатнувшееся здоровье!

Короче, никто ему был не советчик, и каждый день в пять часов он пролетал на своём велосипеде вниз к морю, а в шесть ноль-ноль поднимался в гору на том же велосипеде обратно, так оно и шло.

А ездил он как раз мимо домика сестёр, каждый вечер туда и обратно, и в один прекрасный момент молодой велосипедист обратил внимание на яркий, как искра, красный цветок в окошке маленького дома.

Ездок даже слегка замедлил ход своего железного коня и подумал, что хотел бы выращивать точно такой цветок у себя в саду.

Неплохо было бы узнать (думал наш вечерний пловец), кто живёт в этом домике за белой занавеской!

И он снял на момент свою кепку, приветствуя алое созданье.

И так каждый вечер день за днём он стал здороваться (приподнимая кепочку) с этим цветком и прощаться с ним, проезжая обратно, а за белой занавеской тем временем кипела жизнь, как раз в данном доме обитали две сестры-близняшки, чёрная и белая, причём обе были красивые и добрые, Крапивка и Малинка, чёрненькая и беленькая, – но учитель-то этого не знал.

А в доме у девочек вечно паслось множество друзей и подруг, все они весело учились и проводили время, и предсказания злой соседки (а кто, собственно, сказал, что она была колдунья? Сплетни, и всё) – предсказания эти не сбылись.

Единственное, что было плохо в жизни сестёр, – это то, что они никого не любили. То есть они любили папу-маму, брата, дедушку и бабушек и своих друзей, но что это такое для шестнадцатилетних девушек! Далеко не всё, скажем прямо.

Короче, когда в городке появился молодой учитель математики, велосипедист и пловец, что-то случилось.

Наши сёстры, не сговариваясь, ровно в пять и ровно в шесть часов вечера прилипали к своим окошкам (разумеется, оставаясь за занавесками), и в результате Малина неизвестно где выкопала красный цветок и поставила его на окно. Сестре она уже потом скромно сказала, что нашла у дороги битый горшок с увядшим ростком, пожалела и подобрала, всё.

Кстати, Крапива сначала и не подозревала насчёт цветка Малины – а когда узнала, было уже поздно: учитель, сняв кепочку, дважды, в пять и в шесть часов, здоровался и прощался с окошком Малины, на котором сиял роскошный красный, цвета спелой малины, цветок.

На этом мы временно покинем огорчённую Крапиву и счастливую Малину, потому что ветреным ноябрьским вечером, в пять тридцать, учитель повернул к берегу, борясь с морскими волнами.

Пловца несло совершенно не туда, куда он хотел, его волокло в открытое море, мало того, внезапно потемнело, как будто наступила ночь, и хлынул страшный ливень.

Берег скрылся за стеной дождя, учитель потерял направление и грёб теперь без толку, явно уносясь всё дальше от земли.

Но, видимо, не всё было потеряно для бедного молодого человека: вдали вдруг зажглась как бы красная искра, вроде сигнала ракетницы. Искра, однако, не поднималась и не падала, а стойко сияла на одном месте.

Учитель бешено обрадовался и заработал руками-ногами не хуже пропеллера, это был бешеный стиль баттерфляй, – но когда он выбрался на берег точно у своего обливаемого дождём велосипеда, никакого фонарика или костра он не обнаружил.

Только под колесом валялся какой-то ярко-красный даже во тьме мокрый лоскутик.

Учитель зачем-то подобрал этот лоскутик, живой на ощупь, и спрятал его в карман своей непромокаемой куртки.

Возвращаясь мимо известного нам дома с цветком, учитель приподнял мокрую кепочку и попрощался с малиновым красавцем в горшке. Это чудо природы неизвестного вида и названия сияло в тёмном окне словно под прожектором, топорща свои лепестки. Правда, снизу у него не хватало одного зубчика, как у шестилетней первоклассницы.

Учитель помчался дальше, поливаемый жутким дождём, а в доме у Крапивы и Малины две молоденькие девушки радостно вздохнули и вытерли слёзы каждая у своего окна, затем зажгли как по команде настольные лампы (целый час перед тем проведя в темноте неизвестно почему и глядя в щель между занавесками) – и продолжали делать уроки.

Утром они должны были идти в школу, где преподавал молодой математик, строгий и любезный, а Крапива и Малина учились обе хорошо, и хотя у них и случались тройки – но не по алгебре!

Надо сказать, что к описываемому моменту разница между сёстрами всё-таки проявилась.

Крапивка росла решительной и слегка лукавой, а Малинка, наоборот, покладистой и тихой: всё как полагается.

Однако жизнь продолжалась, и городок перезимовал у своего грозного моря, удивляясь тому, что учитель регулярно – даже в холодные и ветреные январские ночи (которые начинались в четыре часа дня) – с жутким упорством стремится в море и ездит туда на велосипеде по снегу.

Возник и утвердился слух, что молодой математик скоро уедет из города и что он на самом-то деле готовится к соревнованию по такому виду спорта, как ночной велосипедный пробег в условиях шторма по маршруту Африка – Америка с переплывом океана на ту сторону! И что документы уже готовы, тем более виза.

А учитель, не подозревая об этом, вёл подготовку к выпускным экзаменам, причём как раз в классе, где учились Крапива и Малина.

Но выпускные страдания, как известно, кончаются общим праздником, и по этому поводу назревал последний школьный бал.

Крапива в большом секрете шила себе платье из белого прозрачного шёлка (успокойтесь, в три слоя ничего не будет прозрачно), а вот Малина не шила ничего, она и шить-то не умела, тихая была девочка без особых, видимо, способностей и на уроках математики всё краснела и ошибалась, причём это проявилось совсем недавно.

Молодой учитель, однако, её старался хвалить и за тройки, как хвалят отстающих, если они очень стараются.

Он даже провозгласил, что нет непонимающих учеников, никто тут не дебил, и сказал потише: «Малина, для вас и для таких усердных школьников, как вы, которым просто надо подогнать материал, я и начинаю дополнительные занятия».

И вот тут некоторые мальчики, которые носили за Малиной её портфель по маршруту «дом – школа – музыкальная школа – теннис – дом», причём строго по очереди и без драк, – эти мальчики тоже внезапно перестали что-либо понимать в математике и дружно нахватали двоек, и они искренне обрадовались, когда, бледно улыбаясь и пожимая плечами, учитель их тоже пригласил заниматься сверх программы.

Таким образом, Малина ходила к учителю, а Крапива держалась молодцом, по алгебре отвечала находчиво и остроумно, а сама вечерами шила платье, причём сердилась, шипела, рвала нитки и мечтала о моменте, когда музыка заиграет и можно будет пригласить молодого учителя на дамское танго, и все поразятся!

Крапива для этого даже начала посещать по воскресеньям школу бальных танцев, где произвела настоящий переполох своими способностями.

А потом эти две девочки без больших приключений сдали экзамены, и состоялся бал, на котором Крапивка выглядела как тоненькая девочка-невеста в своём белом струящемся наряде, она блистала посреди толпы взволнованных мальчиков, а Малина не танцевала, она тихо сидела за столиком в компании своих трёх пажей и блестящими глазами смотрела, как пляшут молодой учитель и Крапивка, – оказалось, что математик тоже умеет откалывать танго со всякими наворотами, и этот дамский танец вызвал горячие аплодисменты.

Малина сама была виновата, что к выпускному балу оказалась с опухшей ногой: накануне вечером она помогала Крапиве, подшивала ей подол, но ровно в пять часов бросила всё и кинулась в свою комнату к окошку как по тревоге, – и, к сожалению, от этого резкого движения Крапивка рухнула прямо на пол, в ноги сестре, а Малинка споткнулась о Крапиву и так далее; и к вечеру ступня у Малинки распухла, хорошо ещё, что Крапива не ободралась и новое платье осталось в целости, большое счастье. «А не бегай как сумасшедшая к окошку в пять часов», – сказала Крапивка с особенным блеском в глазах, зайдя вечером к сестре с грелкой.

Так что к утру выпускного бала Малина, хромая, отправилась домой, а все другие во главе с учителем математики пошли в горы встречать рассвет.

У молодого учителя, видимо, от танцев кружилась голова (и от виноградного вина тоже) – и в глазах стояла милая маленькая Малина, тихо глядящая на него издали, неотрывно, тревожно, а сердце его замирало от какого-то непонятного счастья, когда он шёл впереди всех над пропастью по крутой тропе; в самом опасном месте педагог встал на краю, пропуская своих бывших учеников, чтобы никто не свалился – мало ли, все устали, все слегка выпили, а девушки вообще на каблуках (он не принимал во внимание, что эти дети выросли в горах и знают их не хуже пастухов), – так вот, он стоял, а Крапива вдруг затанцевала на камушке над обрывом, привлекая к себе всеобщее внимание, а камушек-то качнулся!

И тут учитель рванул к Крапиве, чтобы её подхватить.

В этот самый момент что-то произошло: то ли Крапива отступила в сторону, то ли молоденький учитель не рассчитал силы своего прыжка – короче, он внезапно оказался на вольном просторе над пропастью, в долгом полёте, он всё ещё быстро перебирал ногами, но уже напрасно, это был, видимо, его последний танец, бесполезная пляска смерти, ветер свистел и хлопал вокруг, сердце остановилось, а ученики, остолбенев, смотрели, как переворачивается внизу маленькая нелепая фигурка, пытаясь схватиться за ничто, за воздух, и дико завыла какая-то девочка, это была, наверно, Крапива.

Учитель падал в страшной обиде, всё вокруг него просвистывало мимо, вверх, не даваясь в руки, – и вдруг глубоко внизу сверкнула какая-то яркая красная точка, она подлетела и сунулась ему прямо в руки, и учитель вцепился в эту точку, ему чуть не вынесло руки из суставов, но дело было сделано: он висел, держась то ли за корень, то ли за ветку над уже не глубокой пропастью, – внизу, метрах в десяти, виднелись острые скалы.

Он повис, болтая ногами, вроде бы безо всякой надежды, но недаром этот математик вертел колёса велосипеда и плавал, могучие руки не подвели его. Через пять минут он уже сидел в ближайшей каменной зазубрине, держась за корявый стволик, спасший его.

На маленьком дереве, кстати, болтался, вилял на ветру, как флажок, какой-то ярко-красный лепесток – видимо, остаток цветка, которым это корявое деревянное существо ещё минуту назад праздновало весну…

Учитель почему-то потянулся над пропастью и с опасностью для жизни снял лепесток, а потом положил его в карман, просто так; делать ему было нечего, и он продолжал сидеть буквально ни на чём, на запятой в каменной книге горы, вцепившись ногтями в скалу, а ногами упираясь в убогий стволик, дрожащий под налетевшим внезапно ветром: ветер означал, что далеко над горами, видимо, взошло солнце (учитель же сидел во мгле).

Вверх идти было некуда, там имелся так называемый отрицательный угол, то есть гора слегка нависала над бедным учителем. Альпинисты знают такие сюрпризы и на «отрицательные углы» ходят только со страховкой и в полном обмундировании. Наш педагог при своих новых кожаных ботинках не годился для таких подъёмов.

Вниз – это альпинисты тоже знают – идти ещё более опасно, чем вверх. На спуске ты не видишь, куда ставить ногу!

Кроме того, внизу, как стадо акул с раззявленными пастями, ожидало молодого учителя скопище острых скал.

Учитель постепенно каменел от холода, не смея шелохнуться.

Время тянулось медленно.

Наступил приблизительный рассвет, вокруг посерело. Ущелье теперь хорошо просматривалось, хотя не до дна: вокруг скал кипел густой волокнистый туман, укрывая, видимо, речку. Там шумело, как будто постоянно работал душ, причём очень холодный.

Прилетели какие-то милые, довольно крупные птицы типа орлов.

Они сели неподалёку и, словно чего-то ожидая, чистили пёрышки и временами гаркали в полную силу.

Так вопят в кино нетерпеливые подростки, когда им долго не показывают любимого фильма.

Три часа спустя в школе уже знали, что молодой математик разбился; слишком хорош он был для этой жизни, постановил женский педагогический коллектив, а кто-то и всплакнул.

Все говорили, что надо вызывать спасателей и вертолёт, но в ущелье не спуститься на вертолёте, слишком узко и опасно. Так что лучше позвонить альпинистам в горный лагерь, но там, как выяснилось, пока что не работает телефонная линия.

Что касается Крапивы, то она, потолкавшись в школе, вдруг сама себе кивнула и, ничего не говоря, помчалась вон, ворвалась в свой спящий дом и там на цыпочках прокралась к себе в комнату, попутно увидев, что из-под двери Малины сочится свет настольной лампы почему-то…

Добравшись до кровати, Крапива накрылась с головой одеялом и стала звонить по одному номеру.

Это был телефон безнадёжно влюблённого лесного пожарника, вертолётчика из соседнего района, который не раз приглашал её прокатиться на своём воздушном агрегате.

Короче, через пятнадцать минут вертолёт приземлился на задворках их дома, а затем хмурая, вся в красных пятнах, Крапива села в кабину счастливого пожарника и попросила прокатить её в Ущелье Смерти.

Где полчаса спустя, снизившись насколько возможно от пешеходной тропы, они и обнаружили летучего педагога, который, балансируя, сидел на почти вертикальной стене, цепляясь ногтями за камень, а ногами упёршись в некий корешок. Он даже не взмахнул рукой в виде приветствия, а только осторожно кивнул головой, да-да, я здесь. Кстати, его чуть не сдуло ветром от вертолётного пропеллера, но умный пожарник взлетел повыше и выкинул трап.

Через полчаса хлопот, тарахтения и подскоков вертолёт занял удобную позицию, и верёвочная лестница наконец, видимо, болтнулась в нужном месте, поскольку трап натянулся как леска, уловившая рыбку.

И действительно – над полом кабины показалась сиреневая от холода физиономия математика.

Взгромоздившись на палубу воздушного корабля и увидев Крапиву, учитель сделал строгое педагогическое лицо, готовясь сказать всё, что было им передумано за последние часы, но Крапива так искренне и охотно (даже радостно) зарыдала у спасённого на плече, что он сделал только одно: достал из кармана своего праздничного изодранного костюма платок и, с трудом оторвав ученицу от себя, вытер ей глаза и распухший нос.

При этом из кармана у преподавателя вылетел ярко-красный лепесток.

Крапива увидела этот сигнал тревоги и хотела было поднять лепесток с пола, но учитель крепко держал её за нос и вытирал его довольно-таки усердно, крутя туда и сюда, так что у бедной девочки временно полились совершенно иные слёзы.

И математик смог довольно спокойно нагнуться и бережно спрятать потерю в карман, а Крапива всё трясла головой, держась за нос.

Вертолёт сел на тех же задворках, учитель пожал руку пожарнику, который улыбался, глядя на Крапиву, и всё толковал насчёт дискотеки сегодня вечером у них в клубе. «Увезу и привезу, – объяснял он, – керосин есть!»

– И ты приходи, друг, не знаю, как звать, – бормотал он, глядя опять-таки на Крапиву.

Но потом вертолётчику пришлось упорхнуть, у него кончалось ночное дежурство, он летел и улыбался, остальные же участники полёта разошлись по домам хмурые и усталые, причём математик, войдя в свою квартиру, сразу же опустил лепесток в чашу с водой, где у него уже плавал тот, первый, – и не завял с зимы!

Учитель постоял над чашей, отдыхая: ему нужно было отойти после долгих часов, проведённых рядом со смертью, и он, вместо того чтобы лечь в горячую ванну, осматривал свою новую добычу и всё гадал, что же это с ним происходит.

Педагог думал: уже два раза ему полагалось погибнуть, однако оба раза он мало того что спасался, но и тут же, на месте спасения, чудесным образом находил красный лепесток неведомого цветка.

На этом мы оставим нашего молодого учителя, который всё-таки побрёл в ванную, и сообщим, что он был странный человек – например, он считал, что всё у него, возможно, впереди и что профессию он ещё не выбрал окончательно.

То есть математик ещё не решил, кем быть.

И пока он медленно снимает с себя порванный в трёх местах (под мышками и на сиденье) костюм, мы вам скажем, что молодой педагог иногда (после некоторых уроков) думал, а не сделать ли своей профессией разведение цветов! Цветы не орут, не кидаются книгами, не дерутся и т. д.

С цветами можно разговаривать, им можно что-то объяснить, их можно переделать.

Вывести, например, новый сорт.

С учениками такого не получалось.

Сменить, сменить профессию, она становится смертельной, как у укротителя зверей!

И как пригодились ежедневные купания в ледяной воде-то! Без этого жуткого тренинга учитель свободно мог бы сейчас представлять собой шведский стол (холодные закуски) для десятка птичек…

Так в шутку думал педагог, только недавно свалившийся в пропасть из-за слишком бойкой ученицы.

Тем более что он и начал, в сущности, уже разводить цветы – с одного лепестка. Некоторые лепестки ведь (он читал) способны пускать корни, так что каждое утро молодой математик с надеждой осматривал свой ботанический трофей насчёт новых ростков – тот держался в полной свежести и сохранности, плавал в воде, не завядая, но никаких корешков себе не отпустил.

Теперь к нему добавился второй точно такой же. Он так же сиял в хрустальной чаше, и красные огоньки дробились на острых гранях стекла.

А девушка Крапива вернулась домой и сразу пошла к сестре – тем более что свет у неё так и горел. Сестра сидела в кресле, поникнув головой.

– Что с тобой? – спросила Крапива весело. – Ножка болит?

Малина ничего не ответила.

– Пойди прими таблетку, – безжалостно сказала Крапива. Она была в хорошем, смелом настроении после спасения учителя, и её раздражали чужие страдания. Надо быть бодрой! – Пойдёшь? Или тебе принести?

Малина опять промолчала.

– Ты всё знаешь? – безжалостно спросила Крапива. – Что я виновата?

Малина посмотрела на неё сухими, ввалившимися глазами.

– Но математик спасён! – воскликнула Крапива.

Малина вдруг густо покраснела, как полагается этой ягоде, и заплакала. Слёзы текли у неё сквозь пальцы, которыми Малина закрыла лицо.

– Я его спасла на вертолёте. За мной залетел Андрей из пожарки. Он за мной бегает ещё с зимы. Помнишь, мы были там на экскурсии? – трещала возбуждённая Крапива. – Вот я ему и позвонила. Мы сняли учителя, он сидел внизу, в Ущелье Смерти. Андрей здорово водит вертолёт! Мы чуть с ним не разбились, там такое узкое место! Винт даже не помещается! Он обещал меня тоже научить водить, хочешь?

Малина всё рыдала, не в силах остановиться.

– Кончай! – сурово сказала Крапива. – Всё?

– Всё, – прошептала Малина и судорожно вздохнула.

– И обними меня! – потребовала Крапива.

Сёстры обнялись. Малина всё ещё вздыхала.

– Слушай, Малиночка, – заговорила Крапива, гладя сестру по голове. – Слушай! Помнишь, у нас была соседка? Ну, про которую говорили, что она колдунья и что она напророчила нам… Помнишь? Мама-то рассказывала в детстве.

– Помню, – еле слышно откликнулась Малина.

– Ну, помнишь, она пообещала, что у нас будет у каждой своё колдовство?

– Да.

– Ты уже нашла своё колдовство? А?

– Не знаю, – растерянно ответила Малина.

– А как ты наколдовала?

– Я не колдовала, – прошептала Малина. – Я всё придумала… Придумала – и всё.

– А вот что ты придумала? Отвечай! – требовательно сказала Крапива.

– Я ничего не могу, – помолчав, отозвалась Малина. – Ничего сказать не могу.

– Нет, ты ответишь! Ты ответишь! Скажешь мне! Мне нужно моё колдовство!

Малина как онемела. Ей было стыдно, но она не могла помочь сестре.

– Хорошо, я тебе скажу так, – продолжала Крапива. – Моё желание уже противоположно твоему? Да? Я подозревала это. Но нам это и предсказали, Малиночка! Что я захочу того, чего не хочешь ты! Но это не значит, что твоё желание главнее! И я добьюсь своего. Имей в виду! Я спасла ему жизнь и теперь имею право. Я всё сделаю! И для этого не надо никакого колдовства! Я и сама смогу! И кругом люди, они мне во всём помогут, у меня много мальчиков, да! Они готовы на всё! Но важно другое – чтобы и он меня полюбил.

Малина вдруг ответила:

– А разве можно заставить человека любить?

Крапива удивлённо спросила:

– А если он сам не понимает своего счастья? Если он ещё молодой? Когда мы с ним танцевали, мне показалось, что он всё понял. Но он тут же пригласил на танец Калину, ты помнишь? А не меня! Он не понимает своего же счастья! Ты видела это безобразие? Калина танцевать не умеет!

– Я не помню.

– Ах да, ты ведь сидела с больной ногой. Ну и в чём тогда заключается твоё колдовство, если он даже тебя ни разу не пригласил? Ты небось истратила всё на какую-нибудь ерунду? Да? Да? На что?

– Я не знаю… Мне что-то снится… И всё.

– Что тебе снится, дурочка?

– Я не помню…

– Ну скажи мне, что тебе снится, – настаивала Крапива. – Море? Горы? Лес?

– Не знаю.

– Но ведь у тебя это получилось? И хватит с тебя. Теперь давай это мне.

– Я ничего не помню, – в который раз тихо произнесла Малина.

Крапива подумала и повела атаку с другой позиции:

– А о чём ты всё время думаешь, скажи! Ну скажи! Ну ведь у тебя никогда не было секретов от меня! Мы же самые близкие люди на свете!

– Нельзя, – тихо ответила Малина.

– А то что будет? – не унималась Крапива.

– Нельзя.

– Какая ты стала злая! – завопила Крапива. – Правильно колдунья сказала, что я буду добрая, а ты злобная!

– Ну всё, – решительно произнесла Малина и надулась, как бы обидевшись. Так у них всегда бывало в детстве. Крапива долго могла дразнить тихую Малину, но когда та обижалась, то её никакими силами было не уговорить. Малина молчала неделями.

Крапива весело воскликнула:

– Ну смотри! Когда я пойму, что это такое, – а я это пойму, – то я тебя не пожалею! Смотри у меня! Колдунья нам обеим предсказала, и со мной это тоже случится! Так что я буду безжалостна!

Малина горестно молчала и только покачивала головой. Крапива тоже стала горестно качать головой, как бы стыдя сестру. И в зеркале отражались два одинаково расстроенных личика, которые вертели носами как маятники, из стороны в сторону, только одна голова была белокурая, а другая чёрная как ночь.

Что же касается молодого учителя, то он, возвратившись из душа, опять встал столбом над хрустальной чашей с лепестками, а потом подумал и бросил туда дополнительную крошку сахара и полтаблетки аспирина, так научила его делать старушка, преподаватель биологии.

«Каждому лепестку – дополнительное питание», – подумал он.

И только после этого учитель, морщась, начал обрабатывать свои ссадины.

А Крапива тем временем не дремала: она написала математику письмо, что приглашает его на свой день рождения. И подписалась: «Калина». И бросила это письмо в почтовый ящик, внутренне хохоча. Письмо это было целиком написано на компьютере, так что учитель не смог бы разобрать, что почерк тут совершенно другой.

Кстати, день рождения Калины должен был состояться через два дня, и Крапива бросила все силы на то, чтобы подготовиться к нему.

У неё родился хитроумный план! Волшебство могло и подождать, у Крапивы хватало ума, чтобы всё сделать и без помощи чудес, только одной силой разума.

Для начала Крапива очень простым путём решила покончить с одной вещью.

Дело в том, что Малина тоже была приглашена на день рождения к девочке Калине и собиралась туда пойти, несмотря на больную ногу.

Она уже приготовила свой красный костюмчик и решила надеть мамины мягкие туфли, чтобы не слишком прихрамывать.

Она даже немного разрумянилась и тихо напевала с утра.

А вот нетерпеливая Крапива, зайдя к сестре, сказала так:

– Вот ты на меня дуешься, а я тебе же ещё и пригожусь. Я тут встретила нашего бывшего учителя математики. Он передал тебе привет и сказал, что, если ты не против, он сегодня вечером зайдёт поговорить с тобой! Все будут на дне рождения, а его, бедного, не пригласили! И он придёт к нам. Как ты на это смотришь?

– А зачем? – спросила Малина, покраснев.

– А, заговорила со мной, злая колдунья! – торжествующе воскликнула Крапива. – Зачем – я не знаю. Может, он что-то хочет тебе предложить?

Малина в ответ ещё больше покраснела.

– Нет, скорее всего, он просто жалеет тебя с твоей больной ногой. Он ведь не знает, что ты решила идти на день рождения.

– Нет, я не пойду, – откликнулась Малина мгновенно.

– А, не пойдёшь? Ну тогда ты дашь мне свой красненький костюмчик на один вечер?

– Пожалуйста, – сказала Малина, слегка нахмурившись. Может быть, она как раз хотела сидеть дома в этом наряде и ждать учителя, кто знает.

Крапива так и подумала. Победно улыбаясь, она полезла в шкаф, взяла оттуда красный костюм и скрылась с ним за дверью со словами:

– Жди, авось дождёшься!

Дверь захлопнулась, и Малина стала рыться в шкафу и искать что-нибудь другое, юбку с кофтой например.

А дверь открылась, и хитренькое личико Крапивы просунулось в комнату:

– Ты не торопись! Он сказал, что придёт между семью и девятью, но не позже шести! Кстати, дай уж мне заодно и свою чёрную шляпку! И чёрные туфельки, ладно? И красную сумочку!

С этими словами Крапива, как буря, ворвалась к Малине, всё перевернула вверх дном, подхватила и чёрные колготки, и светлую пудру, и жемчужную нитку, и жемчужное колечко – словом, все богатства сестры.

Малина осталась прибирать в комнате, она, прихрамывая, поднимала с полу вещи, рассыпанные бусинки, булавки, колечки, носки, а также засушенные цветки из блокнота и т. д. – всё, что выпотрошила кипучая Крапива.

А Крапива тем временем, как вихрь, помчалась куда-то в город, видно, в магазин, так как в её комнате остались разбитая свинка-копилка и точно такой же беспорядок, что и у Малины.

Очень скоро она вернулась с пакетом, закрылась в своей комнате и затихла там, а около пяти часов вечера тише мыши выскользнула из окна прямо на улицу и помчалась пригнувшись, чтобы Малина из своего окна ничего не заметила.

На Крапиве был красный костюмчик и чёрные туфельки, волосы она спрятала под чёрную шляпку, щёки её алели, как малина, и она слегка прихрамывающей походкой прошлась туда и сюда, пока не показался знакомый велосипедист, мчащийся под гору.

Велосипедист приподнял кепочку при виде красного цветка в окне (занавеска шевельнулась), а затем удивлённо приподнял кепочку ещё раз, увидев слегка хромающую знакомую фигурку в красном, и девушка чинно склонила румяное личико под чёрной шляпкой.

– Приветствую вас! – пролетел над улицей голос учителя.

Он исчез, исчезла и довольная неизвестно чем Крапива, а вот Малина напрасно просидела у окошка – в шесть часов учитель, как всегда, промелькнул в обратном направлении, приподнявши кепочку, и исчез.

Он не пришёл к Малине ни в семь, ни в восемь, ни в девять, зато в девять тридцать домой явилась довольная, вся разлохмаченная Крапива, она вернула бледной Малине её помятый костюм и всё остальное, а сама села перед телевизором вместе с бабушкой и братом.

Дело в том, что Крапива, встретивши учителя в пять вечера на улице, через полтора часа появилась на дне рождения у девушки Калины в совершенно новом виде – с золотыми волосами и румяными щеками, а шляпку она держала в руке. Глаза её сияли, щёчки пылали, а рот напоминал собой три ягоды малины (две снизу и одна сверху).

При этом Крапива артистически прихрамывала.

Тут же все закричали:

– Малинка! Тебе уже лучше! А где Крапивка?

– У Крапивки болит сердечко, бедняжка переволновалась и лежит, – отвечала хитренькая Крапива собственной персоной. – Она ведь спасла на вертолёте нашего учителя! Вы не знали? Он разве не рассказал? Крапивка заставила пожарника Андрея полететь с ней на вертолёте в самое Ущелье Смерти! Пожарник влюблён в Крапиву! Учитель не рассказал ничего? А кстати, где он?

– Да вот он, – засмеялись все, потому что учитель в своём велосипедном наряде сидел за столом в окружении бывших учеников. – Он так неожиданно ввалился, мы все так обрадовались!

– Он, оказывается, помнит, когда у меня день рождения! – горделиво сказала толстая девушка Калина.

Крапива ядовито улыбнулась и сказала голоском Малины:

– Он что, пришёл без приглашения?

Учитель с любопытством посмотрел на очень румяную Малину и с трудом узнал её: у беленькой Малины были какие-то необычно чёрные, видимо, накрашенные неизвестно зачем брови и необычно резкие движения. Её как будто подменили. Мало того что Малина тут же потребовала большой бокал шампанского, она начала бурно хохотать, танцевать, несмотря на больную ногу, и, наконец, громко завопила:

– Внимание! Слушайте все о моей любви! Я люблю тебя, учитель математики, до гроба! И хоть тебя спасла Крапивка, но ты должен любить меня! Приходи ко мне сегодня ночью! Я открою тебе своё окошечко с красным цветком. У него уже опадают лепестки, скоро ему придёт конец! И я умру вместе с ним, ха-ха-ха! Так что торопись, учитель!

Тут Крапива вообще, взгромоздясь на стол, прямо среди посуды, запела громкую песню «Я вас люблю, люблю безмерно!» и даже стала танцевать танец живота.

Все были буквально потрясены.

У многих от ужаса на лицах застыли жалкие улыбки, Калина заплакала, мальчики избегали смотреть на стол.

Учитель же совершенно спокойно дождался окончания арии, подал Крапиве (Малине) руку и сказал:

– Вызвать вам такси?

– Ты что меня гонишь, любимый, – театрально воскликнула Крапива. – Меня, Малину, которая любит тебя больше своей жизни! Ну хорошо же!

И с этими словами Крапива, румяная, как малина, притворно зарыдала, выскочила вон и растворилась, исчезла – причём даже забыла о своей хромоте.

И никто из мальчиков не побежал её проводить.

Тут же на улице Крапива сдёрнула с себя белокурый парик, спрятала его в сумочку, а затем вернулась домой уже обычным путём, через дверь, после чего наша хитрая путешественница переоделась и с вещами Малины постучалась в её комнату.

Она положила на кровать сестры сильно помятый и забрызганный чем-то красный костюмчик и заботливо спросила:

– Он что, приходил? Учитель этот дурацкий?

Малина сидела на своём месте в белой кофточке и чёрной юбке и молчала. Вид у неё был бледный и больной.

– Ах да, правильно! – воскликнула Крапива. – Он же целый вечер был у Калины, явился без приглашения, как конь, весь потный, в велосипедном костюме. Представляешь, танцевал с Калиной. Ухаживал за ней. И танцевал со всеми, со мной ни разу! Он так весело развлекался! Может, он забыл о своём обещании?

Малина неподвижно смотрела в стену своими синими глазками.

– А! – вдруг завопила Крапива. – Я должна тебе признаться, что он и не собирался тебя навещать, это я встретила его в городе, честно тебе признаюсь, и попросила его навестить тебя. Говорю: она вас так любит, хоть бы вы к ней зашли. Говорю: она прямо ночей не спит, так влюблена в вас, а он: да я не знаю, да мне некогда… Как бы занят… Я говорю: ведь она подыхает по вам! И стала настаивать, чтобы он зашёл к тебе. Говорю: если вы согласитесь, я вам открою один секрет! И он, представляешь, согласился! Дурак-то! Тогда я ему открыла секрет, что у Калины сегодня день рождения и мы все туда идём. Только ты не идёшь. Я сказала, что тебя не позвали. Ну, что тебя не очень-то любят в классе. Никто с тобой не дружит, с бедной, ты никуда не ходишь и так далее. Ну, я хотела, чтобы он тебя пожалел. И я твёрдо сказала: я ей передам, что вы будете после семи! А вот слушай, он в ответ сказал: я бы пришёл, но почему у вас такой некрасивый цветок на окне, зачем, говорит, вы держите такое грубое красное растение! Не советую, говорит, это у Малины отсутствие вкуса! Давай мы выкинем цветок, а?

С этими словами она испытующе посмотрела на сестру. Малина всё так же смотрела в стену, но взгляд у неё стал какой-то очень блестящий, как у ребёнка с высокой температурой.

И она вдруг закричала:

– Нет! Нет! Нет!

Крапива в ответ тоже заорала:

– Ма! Ма! Малинка заболела!

Мама пришла с градусником, а через десять минут вся семья, сильно переполошившись, уложила Малину в кровать и вызвала врача. У Малины началась тяжёлая горячка.

Она не пришла в себя даже вечером следующего дня, когда ровно в пять часов молодой учитель браво проехал мимо домика сестёр, значительно приподнял кепочку в виде приветствия красному цветку, но у цветка был какой-то жалкий вид, его лепестки, числом три, как-то потемнели и больше не сияли.

А вот когда учитель ехал с моря обратно, то он увидел, что цветок вообще выпал из раскрытого окна. Горшок раскололся, стебелёк надломился, а лепестки алели на тротуаре как тёмные лужицы крови.

Учитель остановился, поднял горшок и аккуратно положил его в полураскрытое окно, причём один лепесток отвалился и упал.

Учитель снял его с асфальта и задумчиво положил себе в карман, а затем этот лепесток присоединился к тем двум, что плавали в огромном бокале в воде, причём учитель добавил ещё крупинку сахара и полтаблетки аспирина, по порции питания на брата.

На следующий день по городу поползли слухи, что девушка Малина тяжело больна. Крапива как метеор пробегала по аптекам, ездила на такси за доктором, тащила из магазина сумку лимонов и т. д. и раза два видела учителя, который возился в своём палисаднике, вскапывая кусок земли размером с полотенце. Крапива, затормозив, оба раза вступала с учителем в продолжительные беседы о здоровье своей сестры, а в пять часов вечера Крапива просто торчала в своём окне и встретила и проводила учителя взмахом руки.

Горшка с остатками цветка учитель больше не увидел – в соседнем окошке было пусто.

Днём позже учитель и Крапива опять столкнулись – Крапива тащила из аптеки кислородную подушку и, в другой руке, пакет клюквы и попросила учителя помочь донести этот тяжёлый груз до места.

Он увидел наконец их дом изнутри, там стояла напряжённая тишина, не как обычно в жилье – журчит телевизор, звонит телефон, бабушка угощает внука кашей и воспитательной беседой, – нет, здесь было пусто и мёртво, только из-за одной полузакрытой двери слышалось тяжёлое дыхание и чей-то шёпот, видимо, родителей.

– А где цветок-то? – не удержавшись, тоже шёпотом спросил учитель (когда они подошли к дому, горшка на окне не было).

– Тихо, тихо! – испугавшись, зашипела Крапивка. – Потом!

Учитель тут же ушёл, едва попрощавшись, а Крапива подумала: «Заметил, надо же!»

С этим цветком тоже вышла какая-то глупая история: как-то вечером Крапива просто выкинула его за окно, так ей захотелось вдруг. Она сделала это довольно быстро и грубо, даже не стараясь заглушить стук горшка об асфальт. Потом, правда, Крапивка оглянулась на сестру – поняла ли она, что произошло, и не потащится ли больная искать свой погибший цветочек, на который она чуть ли не молилась. Однако Малина даже не вздрогнула, тихо лежала, и всё.

«Потом, – решила Крапива, – я его подберу на улице и вынесу, авось она не заметит».

Но вскоре Малине стало совсем плохо, и Крапива просидела у её кровати почти всю ночь, меняя на лбу у сестрёнки холодные платки. К утру Крапиву сменила бабушка, и только потом, днём, очнувшись от тяжёлого сна, Крапива пошла в комнату Малины проверить окно – и увидела, что на подоконнике снова как ни в чём не бывало находится цветок, в расколотом горшке, правда, но всё ещё живой, хотя и с переломанным стеблем и последними двумя лепестками.

«Вспрыгнул, что ли? – ошарашенно подумала Крапива. – Волшебный, что ли?» И она оглянулась на сестру. Та явно лежала без сознания. Крапиве пришло в голову, что надо вынести вон это сверхживучее растение, причём ничего не пряча, и так она и поступила.

И цветок оказался в мусорном контейнере и вступил на ту дорогу, по которой уходит всё в этом мире – далеко-далеко, в страну забвения, в сердце земли.

Попутно, вместе с цветком, Крапива выбросила и ещё кое-что, что надо было удалить из дому, пока никто не обнаружил.

А Крапиву опять послали в аптеку, и по дороге её останавливали многие люди, весь город знал, что дела у Малины плохи. С учителем она тоже поговорила, а на обратном пути даже специально сделала крюк и прошла мимо его двери – но она выглядела теперь наглухо запертой.

Хозяин, видимо, уже двинулся к морю на свою ежевечернюю прогулку, правда, немного раньше времени, и Крапива разочарованно отправилась домой, и в груди у неё бушевала сильная печаль.

А учитель действительно покинул город на своём новом велосипеде, он отправился в головокружительный поход по горам и окрестным долинам, предварительно опросив местное население. Он что-то упорно искал.

Кстати, последний разговор с Крапивой у него был такой:

– Как самочувствие больной?

– О, – просияв при виде учителя, сказала Крапива, – у нас состояние вообще-то средней тяжести. – Глаза её блеснули слезой. – Я просто не могу на неё смотреть. Ночью я сижу с ней, а днём бегаю по врачам и аптекам, отвлекаюсь от этого ужаса.

– Я прошлый раз интересовался у вас, куда делся цветок, – как бы между прочим сказал умный педагог. – Дело в том, что я хотел попросить у вас отросток.

– Ой, да вы что, – покачала головой Крапива. – Видимо, был сильный ветер… Его свалило с окна… Я не стала говорить бедной Малинке, она бы тут же умерла от горя… Я сбегала, подняла цветок, горшок уже был расколот… Я поставила его на окно… Думала купить новый горшок… Но забегалась, всё забыла, так и не купила. А цветок завял совсем. Я его вынесла в мусор… Хорошо, что Малина всё равно не видит этот цветок, она же не встаёт… Нога у неё всё хуже и хуже… С тех пор, с выпускного бала, ну вы не помните, наверно… Она даже не танцевала, бедняга…

– Я не помню…

– Ну вот. Уж я её тянула к врачу… Но она упрямая, как баран, сидела сиднем в кресле…

– Так с тех пор и не выходила? – спросил учитель осторожно.

– Так с тех пор.

– А что врачи говорят?

– Кто говорит, что надо ампутировать ногу… Кто говорит, что уже поздно, лишние страдания.

Тут Крапива заплакала и прижалась к плечу учителя.

– Как жалко цветок, – внезапно сказал учитель очень резким тоном.

– Да, жалко. Лежит теперь где-нибудь на городской свалке, – извиняющимся тоном сказала Крапива. – Если бы я знала, я бы принесла его вам.

– А я же её видел где-то… В каких-то гостях, – произнёс педагог.

– Да, кстати, я ведь совсем забыла! Да! Я вспоминаю, Малинка куда-то выходила один раз в красном костюмчике, я забыла. И напрасно, кстати, выходила. Она уже заболевала. «Я должна всё сказать», – твердила, причём как сумасшедшая. Так что вот. Только хуже себе сделала. Я её отговаривала, а она сказала, что это для неё важнее жизни. Дурочка, конечно, что может быть важнее жизни! Правда?

Такая у них получилась беседа.

Стало быть, теперь учитель ехал по горной дороге на своём велосипеде, ехал-ехал и уже к вечеру нашёл то, что искал, – а именно грандиозную городскую свалку, которая дымила и воняла на километры вокруг и потому была сослана подальше от людей.

Уже смеркалось, учитель ехал, подпрыгивая на неровностях среди куч чего-то невыразимо пёстрого. Стали попадаться битые стёкла и железные обломки, наш путешественник спешился и повёл велосипед очень аккуратно.

Однако довольно скоро с другой стороны свалки послышался далёкий рёв мотора – и учитель снова вскочил в седло и помчался, не разбирая дороги и не жалея шин.

Было очевидно, что там, вдали, среди холмов, гребёт к городской помойке следующий дежурный мусоровоз. Он уже был виден внизу, гудящий, как навозный жук, он ехал с новой порцией хлама, которая должна была скоро хлынуть и завалить предыдущее – а именно утренний привоз.

Учитель теперь видел, где у этих кораблей свалки находится пристань, т. е. куда они сваливают свежатинку.

До той границы было недалеко.

Однако мусоровоз уже подъехал, стал приподнимать спину – и в наступающей тьме учитель стал быстро расшвыривать какие-то днища, рваные книги и ломаные стулья. Он надеялся успеть и не видел, что над ним нависли тонны строительного мусора…

Но тут он внезапно увидел в глубине короткий красный блеск, вроде слабого сигнала или искры.

Могучий педагог отшвырнул в сторону какой-то тяжёлый ящик с битым кафелем, затем рваный чемодан – и увидел свой цветок.

Он лежал, как поломанная стрела, зигзагом, на кусках кирпича, тлея последними двумя лепестками, и корень его уходил в пластиковый мешок для мусора.

Осторожно высвобождая корень, учитель вдруг увидел в глубине мешка чью-то светлую кудрявую голову – и сердце его почти остановилось от ужаса. Похоже было, что это волосы Малины.

Учитель поднял мешок – однако тут же понял, что в этом пластиковом мешке лежит: кто-то, выбрасывая цветок, одновременно выкинул и какой-то светлый парик…

И тут одинокий лепесток сорвался с облысевшего цветка и полетел куда-то в сторону.

Не выпуская из рук мешка, учитель, как вратарь, сделал бросок в сторону, ловя лепесток, – и вдруг ужасный грохот потряс все окрестные горы. Буквально в десятке сантиметров от педагога на свалку обрушился град камней и осколков кирпича. Окрестности заволокло белой пылью.

Затем всё затихло, только эхо ныряло в горах.

На том месте, где он только что стоял со своим велосипедом, высилось огромное каменное надгробие.

Там, под камнями, был погребён новенький железный друг, совсем недавно купленный на средства, собранные за год тяжёлого труда. Тридцать скоростей было в этом чуде техники, нелопающиеся шины и лёгкий ход вверх по горам.

Но там же, под камнями, мог лежать и сам бедовый педагог, и никто бы никогда не обнаружил его безымянную могилу.

Прощай, велосипед, тихо сказал себе учитель и побрёл в сторону города по широкой мусоровозной дороге, а пойманный лепесток он положил в свою кепку для сохранности.

Что же касается цветка, то он явно умер – почернел, съёжился, как тряпочка. Учитель нёс его и всю оставшуюся долгую дорогу тосковал безмерно.

И, придя домой, бедняга вынул его из пакета, где всё ещё зачем-то лежал белый парик, и похоронил всё, что осталось от цветка, в только что вскопанной грядке при свете крупных южных звёзд, а потом щедро полил это дело из леечки.

Лепесток же он бережно опустил в свой круглый аквариум, где бодро плавали предыдущие ярко-красные лоскутки.

Что касается парика, то ему было место только в помойном ведре!

Тем же тёмным вечером Крапива внезапно навестила учителя в его педагогической берлоге.

– Вот как вы живёте, – сказала она с оживлением, глядя блестящими глазами вокруг. Внезапно она побледнела.

Перед ней стояла хрустальная чаша с яркими, как искры, лепестками.

– Ой, как красиво, это что? – забормотала она. – Ой. Что это со мной? Ой. Мне плохо! Мне воды…

Учитель пошёл на кухню и услышал вдруг за своей спиной грохот, звон разбившегося стекла и крик.

Крапива лежала на полу среди осколков и виноватыми глазами смотрела на педагога.

– Мне стало дурно, простите, – забормотала она, – но я всё уберу…

Вскочив, Крапива метнулась мимо учителя в кухню, безошибочно нашла веник и совок и, не давши математику опомниться, сгребла всё в кучу, в том числе и три красных лепестка, – и выбросила в ведро…

– Я куплю вам новый аквариум, завтра же, – пробормотала Крапива, исчезая.

После ухода девушки учитель высыпал на газету все осколки из ведра.

Лепестков среди них как не бывало. Не было и парика.

Математик сжал кулаки, но было поздно, поздно, поздно…

Ближайшие два дня он провёл дома при запертых дверях, просто лежал, пытался читать и даже не поехал на своём старом велосипеде купаться…

А когда поехал, его остановила старенькая учительница биологии и среди прочих новостей преподнесла ему и такую, что девушка Малина лежит при смерти, надежды нет. Даже Крапива, её сестра, которая всё время бегала по аптекам, перестала появляться.

Учитель отправился по привычному маршруту к морю, но как только доехал до знакомого беленького дома, то быстро слез с велосипеда, подошёл к знакомому окну, на котором уже не было цветка, подумал, прислушался и перемахнул через подоконник, как вор.

Малина в полной тишине лежала под одеялом очень светлая, как из белого мрамора, исхудавшая, с широко открытыми глазами, и у неё было такое прекрасное лицо, что хотелось плакать или молиться.

Учитель склонился и прижался лбом к руке умирающей.

Вдруг послышались быстрые шаги. Он тут же вскочил, и вымахнул в окно, и остался по ту сторону. Занавеска скрыла от него всё, что происходило в комнате. Он только слышал, что кто-то вошёл очень аккуратно, прикрыл за собой дверь, потом как будто рухнул на колени, такое было впечатление…

Затем раздался тонкий дрожащий звук девичьего голоса:

– Господи, прости меня! Господи, помилуй её! Господи, прошу, верни ей жизнь! Я знаю, что была грешна и пыталась колдовать, но мне не надо ничего! Господи, возьми мою жизнь, я так больше никогда не буду делать! Мне не надо колдовства, спаси мою сестру! Она ни в чём не виновата! Ну убей меня! Прости и помилуй! И пусть теперь моё колдовство исполнится, она не хочет жить, но я… (торжественно) Я ЖЕЛАЮ, ЧТОБЫ ОНА ОЖИЛА!

Учитель, ничего не понимая, слушал этот бред. А потом вошли какие-то люди, заговорили «пойдём, пойдём» и увели ту, которая бормотала как в горячке.

Настала полная тишина.

Учитель стоял на улице, прижавшись лбом к стене. Прохожие смотрели на него, видимо, но ему было всё равно.

В комнате, однако, нечто произошло. В той полной тишине, которая царила там, за занавеской, прозвучало что-то, чего раньше не было: кто-то вздохнул, тяжело и хрипло. Потом опять… И ещё раз…

Учитель не удержался, он полез головой за занавеску и увидел Малину – глаза у неё были закрыты, но она дышала!

И наш математик вскочил побыстрей на свой велосипед и помчался, но не к морю, а домой.

Он зашёл за низкий забор, отделявший палисадник от улицы, и там, на чёрной как смола земле, которую он поливал два раза в день с остервенением безнадёжности, сиял ярко-зелёной искрой только что проклюнувшийся росток! Проклёвыш, правда, был небольшой, размером с конец иголки.

Учитель суеверно зажмурился и не позволил себе обрадоваться, это мог быть вполне стебелёк лопуха или полыни, мало ли. Той же крапивы, будь она неладна.

Затем молодой педагог выпрямился и почувствовал себя очень взрослым: он понял, что до сих пор ничего не боялся, поскольку его кто-то охранял (и тот случай на море, и чудесное спасение в Ущелье Смерти, когда он зацепился за веточку, и тот момент на свалке, когда его чуть не задавило вместе с велосипедом). Теперь же Малина была больна, и охранять надо было её – и ныне, и в будущем.

Кроме того, он почему-то точно знал, что Малина поправится, и открывались некоторые перспективы, от которых замирало сердце, но прибавлялось забот. Учитель должен был думать о будущем, потому что у них с Малиной родится четверо детей (две девочки сразу и потом два мальчика по очереди), и дом должен быть двухэтажный, чтобы наш кот свободно бегал за нашим щенком. И какие вырастут красные цветы – они будут видны даже ночью, их будет много, и они спасут и сохранят всех, цветы ведь – это живая любовь, и никакого колдовства здесь нет.

И учитель, переодевшись и купив пять пачек сока и букет пионов, отправился с первым официальным визитом к своей невесте, но сначала на всякий случай накрыл росток баночкой из-под варенья.

Остров лётчиков

Один молодой лётчик слышал, что где-то в океане есть волшебный остров и на нём сад и дворец, и если пролетаешь над этой территорией, то сад пахнет на десять километров вверх, так что у экипажа кружится голова, и забыть это ощущение невозможно.

Каждый лётчик стремится вернуться туда и пролететь ещё раз над тайным садом, но остров лежит в стороне от всех маршрутов, его ещё надо отыскать, кроме того, он не всегда является (разумеется, его нет ни на одной карте мира, не ищите), и надо потратить часы лётного времени, а каждый час – это сотни километров, большой расход керосина.

А у нашего молодого лётчика был свой небольшой сад, доставшийся ему от матери, – обыкновенный дом, газон, пять кустов жасмина, две старые груши и одна слива.

Но лётчик разводил там ещё и розы, тюльпаны, пионы, ромашки, васильки и настурции, хотя в итоге никакого особенного аромата в саду не наблюдалось – пахло китайским чаем и свежестью, а после дождя пахло землёй.

Услышав от одного товарища об острове, молодой лётчик решил во что бы то ни стало добраться туда на самолёте, и ему это однажды удалось – он сделал небольшой крюк во время исполнения ночного рейса, пассажиры ничего не заметили, они сладко спали над океаном, экипаж тоже вздремнул, и вот тут наш молодой лётчик рванул с большой скоростью в сторону, отклонился на тысячу километров от курса.

Что-то его притягивало, какой-то слабый знак или звук, он даже закрыл глаза (товарищ его говорил именно об этом странном ощущении) – и вдруг всё вокруг переменилось.

Внизу во тьме светился маленьким огоньком дворец (видимо, окно под крышей), а сам лётчик оказался в облаке запахов, которых он никогда раньше и не нюхал, – ночь пахла не лавром и лимоном, не мёдом и чаем, не жасмином и белой сиренью, и не так, как новая лайковая перчатка, как рыжик во мху, как земляника в полдень на поляне, как тёплая ванильная булочка зимним утром, и не как мамина ладонь у тебя на лбу, и не как фиалка – ночная красавица среди папоротников – это было что-то ещё, нежное, сильное, но неуловимое.

Лётчик вскочил, хотел разбудить всех, но передумал, тем более что аэродром, куда он должен был приземлиться уже через полчаса, настойчиво доискивался, куда смылся целый лайнер с пассажирами.

Конечно, потом были большие неприятности, самолёт, само собой, опоздал, встречающие волновались, информация сбилась с ног: короче, начальник уволил нашего лётчика, да ещё и приговорил его к штрафу, к такому огромному, что лётчик вынужден был продать дом и сад, матушкино благословение, да ещё и занять очень большую ссуду в банке – хотя все товарищи дружно защищали его, ссылаясь на то, что это был временный провал в памяти, мало ли.

Себе лётчик оставил только маленький клочок земли размером с автобус (междугородний).

Однако жить было надо, и наш бывший лётчик попросился назад на аэродром в так называемую наземную службу – подвозить к самолёту запакованные обеды.

Его взяли, так как известна была его честность и порядочность, и за сохранность обедов можно было не беспокоиться.

А историю с исчезновением ему простили, так как, во-первых, никто не догадался, что он специально исчезал в поисках острова, а во-вторых, он полностью уже расплатился как за истраченный керосин, так и за все пропавшие железнодорожные билеты пассажиров, и он даже заплатил за авиабилет и такси одному особенно взволнованному человеку, который кричал, что ему теперь не нужны никакие деньги, так как из-за задержки рейса он упустил свой поезд, а его должна была прийти встречать одна собака, и именно к последнему вагону, она всегда приходила почему-то встречать именно его и именно к последнему вагону, и в этот раз он решил эту собаку усыновить за её верность – и нате, самолёт опоздал!

Он так кричал и бесновался, повторяя, что не знает адреса собаки, а она не знает его адреса и всё потеряно, что лётчик дал ему деньги на авиабилет и на такси от аэропорта к последнему вагону поезда, вот так!

Короче, наш лётчик всё-таки вернулся к нормальной жизни и даже стал снова выращивать на своём клочке земли цветы – другие лётчики жалели своего товарища и привозили ему семена откуда могли: трудно, что ли, проходя по чужому парку где-нибудь вдали от родины, сорвать стручок, засохший цветочек или кисточку ягод!

А ведь там, внутри, как раз и лежат нужные семена.

Наш поставщик запакованных обедов всё своё свободное время трудолюбиво выращивал эти семена, и даже построил в окружении своих новых цветов дворец в полметра высотой из мелких камней, и даже провёл туда электричество и ввинтил лампочку от карманного фонарика, чтобы ночами в его довольно маленьком саду горело одно окошко под крышей дворца.

Себе он поставил там же будку в три этажа, трудно, что ли, натаскал камней из оврага и построил – на верхнем этаже у него была даже оранжерея под стеклянной крышей, на среднем этаже помещалась раскладушка и книги, а на нижнем он хранил лопату, лейку и удобрения, и имелся также большой подвал для семян, клубней и луковиц (уж под землёй-то места было достаточно, рой вглубь хоть на десять метров!). Со своего этажа ночами он прекрасно видел маленький дворец со светящимся окном, и иногда лётчику казалось, что он снова летит над волшебным островом и вдыхает тот запах, который пока ещё не встречался ему на земле, разве что когда мама целовала его перед сном в новогоднюю ночь, а он лежал в своей кроватке среди её бедных подарков и был счастлив, укрыт и любим.

А у них в лётном отряде был ещё один пилот, тот самый, который и проговорился как-то за стаканом рома об острове своему младшему другу – знаете, как это бывает с пьяными: возьмёт и расскажет о самом дорогом.

Так вот, не один наш разносчик запечатанных обедов знал про остров – ром можно купить на любом углу, и таким образом о тайне пронюхал начальник.

Этот начальник никогда в жизни не сидел за штурвалом самолёта, а начальством он стал по знакомству, так бывает, его двоюродный брат женился на дочери замминистра, и пошло-поехало, вся родня вскоре была пристроена.

Сам начальник был из почтенной семьи перекупщиков краденого, а поскольку все они жили недалеко от аэродрома, то и постепенно специализировались именно на краденом авиабагаже, то есть опыт работы с пассажирами в семье уже имелся.

Поэтому, став начальником, этот сын перекупщиков краденого сделался очень строг к нарушителям дисциплины, боясь, как бы кто чего не подумал о нём.

Самые строгие начальники как раз и водятся в мире бандитов, это общеизвестно: там они не увольняют, не тратят время, а чуть что – расстреливают свой трудовой коллектив, а затем набирают новый.

Короче, как только этот начальник прослышал о таинственном острове, из-за которого нарушается дисциплина, он стал настаивать на том, чтобы его немедленно отвезли туда по делу.

Старый пилот, проговорившийся начальнику, как-то плакал за стаканом рома, а бывший лётчик (ныне развозящий запечатанные обеды) сидел с ним и думал, что делать.

Положение осложнялось тем, что начальник требовал для своей командировки старинный бомбардировщик, и уже одно это было подозрительно.

В конце концов молодой бывший лётчик уговорил старого (на это пошла лишняя бутылка рома) взять его с собой в этот полёт на бомбардировщике, и в назначенный вечер хмурый толстый начальник в полной лётной форме и при орденах (всё-таки замминистра – большая сила) с каким-то чемоданчиком взошёл на борт бомбардировщика, не подозревая о том, что его сопровождает ещё и грузчик готовых обедов, готовый на всё.

Начальник потребовал у пилота открыть бомбовый люк (этот люк открывался прямо из салона самолёта, такая устаревшая была конструкция) и положил туда, очень бережно, свой чемодан, после чего прошёл в кабину и сел на почётное, как ему показалось, место у окна.

Что касается бывшего лётчика, который спрятался под брезентом, то он, со своей стороны, быстро вытащил чемоданчик обратно, бесстрашно открыл его и вынул оттуда одну маленькую штучку, а затем захлопнул чемоданчик, положил его на место, закрыл бомбовый люк и снова лёг под брезент рядом – на всякий случай.

Самолёт разбежался и тяжело повис в воздухе, гудя своими старыми моторами, и вот ближе к полуночи наш транспортировщик запечатанных обедов услышал нежный, ласковый запах острова и одновременно дикий крик в кабине пилота: это орал начальник.

– Как не открывается? – вопил он. – Как это бомбовый люк может не открываться? Ты мне ваньку не валяй тут, понимаешь! Только что открывалось! Стрелять буду!

– Так вручную открывалось. Этому катафалку сто лет, механика не работает!

– Стрелять буду! – визжал начальник.

– Да заело крышку! – хрипло кричал в ответ старый лётчик.

– Так кувалдой! Разводной ключ имеешь? А ну иди! Иди открывай вручную.

– Я пойду, я пойду, а кто этот гроб поведёт, ты, что ли, начальник? – хрипел лётчик у штурвала. – Я не хочу поцеловать носом этот островок!

– Я тебя… за это знаешь куда отдам? Да я тебя… я тебя премии лишу!

А волшебный запах заполнил весь самолёт, и внизу, видимо, уже проплывал огонёк замка, но молодой бывший лётчик не смотрел в окно, а лежал под своим брезентом.

В кабине тем временем продолжался крик.

– Обратно, скотобойня! – кричал начальник. – Поворачивай оглобли!

– Домой? – кричал пилот.

– Не домой, хроник! Вот вернёмся, я тебя уволю! Заходи над объектом, ты, независимый! Видишь, внизу лампочка светит? Вот делай круги туда-сюда, понял? А я пойду сам соображу.

И спустя мгновение бывший лётчик из-под своего брезента увидел, как начальник подбегает и, пыхтя, открывает крышку люка.

Дикий, одуряющий запах сада чуть не сшиб его с ног.

Начальник даже зашатался.

У лётчика под брезентом тоже закружилась голова.

Но тем не менее он выскочил из-под брезента и столкнул своего толстого бывшего начальника в бомбовый отсек, а затем захлопнул крышку и задраил её как следует, до упора.

После чего он побежал в кабину.

Старый пилот плакал.

Бомбардировщик делал круги над островом, в кабине стоял запах чего-то настолько прекрасного, что хотелось выпрыгнуть из самолёта и полететь по-глупому, маша руками.

Внизу моргал огонёк под крышей дворца.

Фляжку с ромом старый пилот держал неотлучно при губе, отчего самолёт бултыхался как жидкость в его посудине – или наоборот.

Грузчик запечатанных обедов сменил своего старого товарища за штурвалом и, зорко глядя вниз, повёл самолёт на снижение.

– Я взорвал остров, слышишь? – хрипел старый пилот. – Ты что делаешь, щенок?

– Я иду к берегу. Слушай, там есть какой-нибудь пруд на побережье?

– Навалом! Тут же пляжи, тут и бассейны. А что тебе?

– Увидишь.

Через час полёта бомбардировщик нарушил границы соседнего государства и с редкой точностью сбросил в бассейн отеля «Пента» бомбовый груз, который приземлился с большим шумом в виде толстого мужчины и тут же был выловлен двумя пьяными охранниками отеля, которые отдыхали в шезлонгах у бассейна и были теперь мокрые с головы до ног (взрывная волна).

«Что, однако, за идиоты работают в соседней стране», – думали тамошние разведчики, получив в свои руки такой подарок судьбы (где пойманный шпион, там премии и награды), – диверсанта сбрасывают в полном обмундировании, с документами и орденами, однако без парашюта, это раз. И тут же, буквально на голову ему же, сбрасывают чемодан с бомбочкой, полный бред. Но без взрывателя, что тоже необъяснимо.

Во всяком случае, пьяные охранники из отеля «Пента» прославились на всю страну, их снимали в мокром виде вместе с обалдевшим, тоже мокрым, шпионом, а также отдельно от него, назавтра их совместные портреты были опубликованы на первых страницах газет и т. д.

Происходил большой переполох.

Пограничники гордились своим шпионом, как грибники белым грибом.

А старый бомбардировщик тем временем тихо-мирно вернулся на аэродром без начальника.

Вскоре из соседнего государства последовал запрос о шпионе, майоре Н., а в его доме при обыске нашли множество бомб и ножей, причём на чердаке были свалены пустые чемоданы, ранее украденные из багажного отделения аэропорта.

Мама шпиона и вся его семья тут же поклялись, что всё это принадлежит только ему: такое у мужчины было хобби, воровать.

Они здраво рассуждали: если уж он сидит в тюрьме, пусть сидит.

А молодой бывший пилот, вернувшись к себе в свою трёхэтажную будку, сладко заснул, потому что, когда всё удаётся, люди очень устают и хорошо спят.

Во сне ему снился сад, и он летал среди цветов острова на маленьком самолёте типа «стрекоза», и запахи сада баюкали его всю ночь.

Утром же, проснувшись, он обнаружил у себя в саду новые диковинные цветы – видимо, за эту ночь проросли все семена, зёрна и бобы, подаренные ему товарищами.

Из-за ограды выглядывали удивлённые соседи, все бабочки округи порхали над крошечным садом лётчика, и вообще обстановка сильно напоминала сон, потому что этот клочок земли нестерпимо благоухал.

Мало того, молоденькая дочка соседей, существо, похожее то ли на подснежник, то ли на цветок земляники, – эта девушка помахала ему из-за ограды рукой, покраснела и спросила, не хочет ли сосед выпить с ними чашку чая, а то папа с мамой интересуются насчёт семян, отводков и корней.

Разумеется, он тут же откликнулся на это приглашение прекрасной соседки.

Надо ли говорить, что там, где обычно кончается сказка, начинается счастливая жизнь…

Дедушкина картина

У одной девочки напротив кровати висела картина, на которой было изображено солнышко, травка, лес и цветы.

И глубокой зимой, когда до весны ещё так далеко, девочка перед сном смотрела на эту картину и мечтала о лете.

Но вот однажды она как-то вечером, уже уложенная спать, любовалась в полудрёме своей любимой картиной и вдруг услышала, что кто-то плачет.

Девочка как была, в пижаме, выскочила из спальни и появилась в большой комнате, где при свете одной свечи сидела вся семья: мама плакала, папа курил, а бабушка находилась на диване с мокрым полотенцем на лбу.

А на столике стоял маленький приёмник, и по нему кто-то говорил, что страна переживает трудности, что надо приготовиться к тому, чтобы экономить и экономить, что над нашей территорией нависло облако непроницаемого вещества и солнце больше никогда не появится: будет вечная зима, зима и ещё раз зима. Так что все усилия надо направить на сбережение отопления, потому что леса больше не будут расти и реки все как одна вымерзнут. Наступает Великая Зима с большой буквы. Таковы выводы учёных.

Взрослые увидели девочку, и бабушка взяла её на ручки и понесла обратно в кровать.

– Бабушка, – сказала девочка, – что случилось?

– Когда-нибудь этим должно было кончиться, – сердито отвечала бабушка. – Если всё время врать, притворяться, за глаза говорить гадости, всех ненавидеть и всем завидовать, если не прощать друзьям ни малейшей удачи, то это ещё довольно слабое наказание всем нам.

– И что же теперь будет? – спросила девочка.

– Жалко, жалко людей, и особенно стариков и деток, – они слабые, они сами за себя не отвечают. Но и им придётся очень тяжело, как всем, они тоже завидуют и не прощают.

– А мы кому-нибудь тоже завидуем?

– Да кто без греха! В нашей семье тоже были завистники. Охо-хо…

– В нашей семье? – переспросила девочка.

– Да. Моему дедушке-художнику один колдун предсказал, что он будет жить вечно. Там было непонятно, в этом предсказании, – то ли он никогда не умрёт, то ли он вечно будет жить в своих картинах и в памяти людей. И представляешь, сразу же нашёлся у нас завистливый родственник, троюродный племянник, который сказал, что жить в памяти людей может и большой разбойник, это не проблема.

– Как это? – спросила девочка.

– Как: жестоко убил миллион человек и остался в истории.

– Как это можно? – спросила девочка.

– Можно. Можно и сорок миллионов убрать, – вздохнув, сказала бабушка. – Бывали случаи. Работали даже фабрики смерти.

Девочка молчала, ничего больше не спрашивала. Когда лежишь клубочком в уютной постельке, а рядом любимая бабушка, хочется закрыть глаза и ни о чём не думать.

А бабушка рассказывала дальше:

– И вот этот наш племянник сказал: «А вот пожертвовать собой, причём безымянно, тайно, – это и есть вечно жить. И на это способны только истинно великие души».

– А что такое жертвовать собой? – всё-таки спросила девочка. Она мало что поняла из этого длинного рассказа.

– Да, и наш дедушка тоже спросил то же самое: как я могу пожертвовать собой? Что, я должен буду броситься с высокой скалы? И кому от этого будет польза?

– А что ответил этот племянник?

– Он сказал, что не знает. Но что есть люди среди нас, которые тихо и никому ничего не говоря жертвуют своей жизнью ради других. И назвал тётю Ваву. Тётя Вава – древняя старушка, одинокая и всеми забытая. Все тогда вспомнили, что она, действительно, вечно сидела у постели парализованных и тоже всеми забытых стариков. И этот троюродный племянник как раз сказал, что такие люди могут спасти страну от Вечной Зимы.

– А где теперь наш дедушка?

– Он уже умер. Кстати говоря, предсказание не сбылось, он не стал великим художником, у него была огромная семья, все эти мои дядья и тётки, и он должен был их кормить.

– С ложечки? – спросила девочка. – Они что, не хотели есть? Большие тёти и дяди?

– Ох, нет, – ответила бабушка со смехом. – Они-то как раз хотели есть и пить, одеваться во всё новое и так далее. И они просили у деда деньги. И он им давал. Это и называется «кормить».

Девочка уже засыпала, но сказала:

– И что?

– Спи, я тебе буду рассказывать сказку нашей семьи. Ну и вот, и дедушка поэтому перестал рисовать для себя, что хотел сам, а рисовал по заказу портреты, за это хоть платили. У него был, наверно, настоящий талант.

– Талант? – во сне спросила девочка.

– Да. Ему давали маленькую фотографию с паспорта, а он рисовал большой портрет на фарфоровой тарелке, а потом обжигал в печке, и портрет мог жить вечно. Получалось и очень похоже, и красиво. Он жалел людей и старался, чтобы они выглядели получше. Его работ много на нашем кладбище. Там настоящий музей дедушки. Как-нибудь мы с тобой пойдём, когда будет потеплее. Хотя потеплее уже не будет…

– Ты не беспокойся, мне тепло, – предупредила девочка, открывая глаза.

– Вот и прекрасно! Ну что дальше? Так вот, о моём дедушке. У него совершенно не было времени рисовать то, что он хотел. Только один раз в жизни, уже стариком, он обиделся на своего старшего сына.

– За что?

– Старший сын пришёл к нему и предложил, чтобы дед перебрался в дом для престарелых, а то все дети разъехались и некому за ним присматривать.

– Куда, в какой дом? Престарелых?

– Престарелых. Ну, это такой дом, где за стариками ухаживают, кормят их с ложечки.

– Я не люблю с ложечки, поняла, бабуля!

– Ну вот видишь, а наш дед тогда сказал: «Я сам за собой могу прекрасно ухаживать, вы мне не нужны», и он выгнал этого сыночка с криком, а потом заперся на месяц в своём доме и даже не подходил к телефону. Дети его заняли позицию на другой стороне улицы и по очереди приезжали смотреть, горят ли вечером окна. Они дежурили весь этот месяц и очень беспокоились. Потом заметили, что он рисует, глядя из окна подвала – там была его мастерская. Ведь всегда все комнаты получше занимали его дети, а он привык жить и работать где похуже. И вот там, в подвале, он и написал твою любимую картину с солнышком, цветами и лесом… А потом вышел на порог и умер.

– Бабушка, а этот племянник не говорил, как можно спастись от Вечной Зимы?

– Он говорил, что если найдётся какая-нибудь чистая душа и захочет пожертвовать собой или делом всей своей жизни – то тогда можно ещё что-нибудь будет придумать. Но что-то никого не видно вокруг, кто бы захотел отдать ради своего соседа хоть копейку!

– А что такое дело всей своей жизни? – спросила девочка.

– Ну, свою самую лучшую картину или написанную собственноручно книгу. Или построенный своими руками дом…

– И никто не захотел?

– Ну, тогда ещё не было опасности Вечной Зимы, то есть она была, но когда-то в будущем… Так что ложись спать, дорогая моя, и думай прежде всего о себе – может быть, как-то удастся уехать из этой трижды проклятой страны в тёплые края…

– А куда? – спросила девочка вся в слезах – ей было жалко дедушку бабули.

– Ну, например, – ответила задумчиво бабушка, – например, в Африку. Хотя там тоже не всё хорошо. Моя двоюродная бабушка когда-то жила в Африке – она была замужем за царём.

– Потрясающе! – воскликнула девочка. – Я тоже хочу! Она была царица?

– Сначала нет. Сначала она училась с ним вместе в институте, а потом он открыл ей секрет, что он царь и у него царство в джунглях. И она решила стать царицей и вышла за него замуж. И она писала нам из Африки письма, что живёт в центральном шалаше царства и все ей кланяются и носят ей в корзинах земляные орехи и сладкий картофель, остаётся только это всё почистить и поджарить на костре. И не надо мыть посуду, потому что её нет. И нет проблем со стиркой. Новую юбку можно сделать из листьев пальмы, а старую просто кладёшь в костёр.

– Здорово! – сказала девочка, окончательно проснувшись.

– Так что мы гордились, что стали царской семьёй.

– Мы – царская семья? – прошептала девочка.

– Погоди. Ну вот. Её называли «наша царица», но потом оказалось, что она сто пятнадцатая жена у этого царя, а через месяц он выписал себе из Китая сразу сто шестнадцатую – сто двадцать шестую царицу. Кроме того, оказалось, что весь город, все шалаши, всё население – это были тоже жёны, мамы-папы жён, дедушки-бабушки жён и дети. Царское село. Поэтому эта моя двоюродная тётя сбежала оттуда с первым попавшимся шофёром, но и его обманула, а нанялась на корабль до Аляски. И там отправилась в тундру, пасти северных оленей: так ей надоела жара.

– Аляска, где это?

– Это север! Вот, кстати, куда нам надо всем перебраться: там и так вечная зима, и они прекрасно живут. А то здесь мы окоченеем всем скопом, – вздохнула бабушка. – Потому что никто не хочет никому отдать ничего, даже в долг!

– Бабушка, а разве твой дедушка-художник не захотел бы отдать какую-нибудь из своих картин, чтобы не было Вечной Зимы? – спросила девочка.

– По правде сказать, он нарисовал только одну настоящую картину, вот ту самую, она теперь висит напротив твоей кровати. Как же можно отдать единственное, что есть у человека?

– Нельзя, да? – удивилась девочка.

– Понимаешь, он говорил, что вот в этой картине он как раз будет жить вечно. И уж он никогда бы не отдал никому и ни за что эту картину. Он сказал, что, даже если наступит Вечная Зима, на этом холсте останется вечное лето. И люди будут изучать солнце и лес по его картине. Особенно когда Вечная Зима распространится на весь мир и больше не будет электричества и телевидения.

– А так может быть?

– Конечно! – воскликнула бабушка. – Вечная Зима – она заразна, как болезнь. Облако растёт и закроет собой всю Землю!

– Как страшно, – заметила девочка.

– Ну, тебя это не коснётся, облако растёт медленно, может быть, только твои дети не увидят лета… Или даже внучки… так что ложись и спокойно засыпай, а мы уедем в Африку. Я там выйду замуж за царя и всех вас обеспечу!

И бабушка печально засмеялась.

А девочка притворилась, что заснула.

И когда бабушка ушла, девочка спустилась в подвал в кромешной темноте.

Она очень боялась темноты и холода, но для того, что она задумала, темнота и холод были как раз необходимы.

Девочка шла по подвалу, вся дрожа, и остановилась там в середине (как ей показалось) и сказала:

– Дедушка! Я знаю, ты вечно живёшь в своей картине! И ты меня слышишь. Дедушка! У меня нет дела всей жизни, а есть только моя жизнь! Я спокойно могу её отдать. Пусть все живут при солнышке!

Потом она легла на холодный каменный пол (ей часто говорили, что если лежать на холодном камне, то заболеешь и умрёшь).

Она лежала, вся дрожа, на спине, и вдруг заметила тонкий лучик света, как будто в стене открылась щель.

Тогда девочка вскочила, подошла к этой полоске света, дотянулась до неё – и немедленно на этом месте распахнулось маленькое окно.

Там, наверху, за окном, был солнечный день, зеленела трава, качались цветы, вдалеке темнел лес – всё точно так же, как на картине в девочкиной комнате.

Девочка подтянулась на руках и прыгнула в летний день.

Тут же она поняла, что очутилась в раю, и рай ей очень-очень понравился, тем более что тут же был её родной дом.

Девочка побежала вокруг дома и увидела перед дверью бабушку, папу и маму. Бабушка стояла с корзинкой клубники, мама с огородной тяпочкой в руке, а папа у велосипеда.

– Мама, бабушка, папа, мы в раю! – закричала девочка.

– Ой, как это ты выскочила из постели, врачи тебе ещё не разрешают вставать! – закричала бабушка. – А ну, пошли в дом!

Бабушка отвела девочку в её комнату и уложила в кровать.

В комнате была новость – со стены исчезла дедушкина картина.

– Бабуля, а где картина? – тут же закричала девочка.

Бабушка, подоткнув одеяло внучке, ответила:

– Ты знаешь, полгода назад тебя ведь нашли почти мёртвую на полу в подвале, ты там замёрзла. В этот день по всей стране отключили отопление ради экономии. Я нашла тебя там только утром – мы всю ночь слушали радио в большой комнате и думали, что ты спишь.

– Полгода назад?

– Да, ты болела полгода! Сейчас уже июнь, а был-то декабрь!

– Я не болела ни единой секунды! – сказала девочка.

– Ты просто была без сознания, так вот, когда ты уже почти умерла, вдруг со стены сорвалась эта картина нашего дедушки. Она разбилась в мелкую пыль – даже не осталось рамы, которую дедушка вырезал сам. И ты тут же крепко заснула и спокойно задышала, и я в первый раз тоже заснула спокойно…

– Бабушка, значит, наш дедушка всё-таки решил пожертвовать делом всей своей жизни, – серьёзно сказала девочка. – И он спас всех от Вечной Зимы…

– Ну, не говори глупостей, – рассердилась бабушка. – Как раз когда рухнула со стены его картина, учёные выступили по радио и признали, что Вечная Зима – это ошибка в расчётах и ничего такого быть не может. И в этот день началась весна и тебе стало полегче. А во-вторых, наш дедушка давно помер и ничего уже отдать не мог…

– Но он же сказал, что будет вечно жить в своей картине.

И бабушка ответила:

– Вообще-то он был такой необыкновенный человек, наш дедушка…

А на стене, где раньше висела картина, шевелились солнечные зайчики и тени зелёных листьев, и казалось, что стена живая, дышит и смеётся от радости.

История живописца

Жил-был художник, но он был такой бедный, что не мог купить себе ни карандаша, ни бумаги, а про краски и кисти нечего и говорить. Он, конечно, пытался рисовать кирпичом на асфальте, но дворники и милиционеры не любили таких художеств и звали друг друга на помощь.

Наш бедняк мог бы также расписывать стены и заборы, однако каждая стена кому-то принадлежит. Кроме того, это тоже надо было делать ночью, когда народ не шляется туда-сюда и не мешает, а какое же рисование ночью!

Тем более что кирпичом не порисуешь на стене, кирпич стену не берёт, только царапает.

Хорошо ещё, что у художника была крыша над головой, однако эту берлогу нельзя было назвать жильём, просто один дворник отгородил под лестницей угол, чтобы не таскать домой мётлы, лопаты, ломы, валенки и телогрейку. Дворник навесил туда дверь, снабдил её ржавым замком и тут же, подумав, повесил объявление, что недорого сдаётся отдельная квартира б/у.

О том, как художник снял эту квартиру б/у (без удобств), рассказывать долго, только заметим, что он спал там, подстелив на пол своё пальто, и был рад, что всё-таки не на улице валяется, где дует, капает и каждый может отобрать пальто.

Как художник дошёл до этой нищеты, говорить не хочется, достаточно упомянуть, что его обманули, как обманывают многих простодушных и безденежных людей, которым обещают большие кошельки за их маленькие квартиры, и, проснувшись однажды, такой будущий богач видит, что он лежит на скамейке в парке, а потом с трудом вспоминает, что в его собственном доме уже висят чужие занавески и в двери новенький замок, от которого нет ключа, вот и всё.

А почему художнику всё-таки достался угол под лестницей, объясняется просто: знакомый дворник сдал ему эту квартиру за приличные деньги, но в долг, надеясь, что когда-нибудь жилец выиграет судебное дело против жулика Адика, захватившего его прежнюю квартиру.

Однако должок всё рос и рос, дворник по утрам приходил то за метлой, то за лопатой и, видя спящего без дела художника, раздражался, как каждый честный труженик, который рано встаёт и вдруг видит перед собой лежачих лодырей. Начинался скандал, и спящий натягивал пальто, на котором находился и которым укрывался, ещё и на уши. Это происходило регулярно в семь утра: дворник орал, что в мире один такой нашёлся добрый дурак, который бесплатно раздаёт направо-налево свои квартиры и при этом терпит, что ему не платят вот уже шесть месяцев. А шесть умножить на шесть плюс двадцать шесть будет миллион с копейками, да убить тебя мало, вопил дворник, маша лопатой над головой художника, гони миллион! Или вытряхивайся, у меня на эту квартиру вагон желающих! Или, мечтал вслух дворник, давай я продам тебя в рабство, что ли. Дам объявление, сдаётся раб на разные работы, оплата вперёд за три года! Но этим надо заниматься, вопил дальше дворник, объявление денег стоит! Короче, орал дворник, иди сдавай почку в больницу, у тебя почек целых две, куда тебе одному столько.

Кончалась эта утренняя беседа всегда одним и тем же:

– Выходи, – говорил дворник, – ты уже на свои деньги выспался! Иди в больницу!

Художник, толком не проснувшись, плёлся на улицу и в который раз думал, почему хозяин всё время посылает его лечиться?

Дворник, как петух, кричал каждое утро, и спасибо ещё, что у дворников, в отличие от петухов, есть два выходных дня: тут-то бедный постоялец отсыпался.

Итак, рано утром он выбирался из своего логова и шёл гулять с тайной целью найти где-нибудь кусочек хлеба или стакан горячего чаю, такая у него была мечта. Кроме того, наш художник всё время околачивался близ родного мусорного бака, который стоял у его прежнего дома: была надежда, что новый владелец квартиры жулик Адик возьмёт и вынесет на помойку кисти, краски и полотна прежнего хозяина. Умный художник рассчитывал, что Адик когда-нибудь да начнёт делать ремонт, и вот тогда придут рабочие и всё выкинут, и можно будет нарисовать картину и продать её!

Но где плохо, там будет ещё хуже, и бедняга упустил своё счастье: придя однажды к родному дому, он увидел такую картину: в его квартиру въезжают совершенно посторонние люди, семья с пятью собаками, роялем и не очень взрослой дочерью, которая держала всю свору на поводке и руководила отцом и матерью, а также четырьмя грузчиками. В подъезд вносили книги, полки, ноты, рояль, затем потащили клетку со взъерошенным котом, и собаки подняли приветственный лай (одна из них была явно слепая, но она тоже гавкала и веселилась вместе со всеми).

Художник сразу же, не сходя с места, полюбил эту странную семью, особенно слепую собачку и девушку-хозяйку, такую разумную в свои небольшие годы, – и затем он, повесив голову, пошёл прочь: против этих людей он никогда бы не стал выступать в суде, требуя их выселения.

Жулик Адик, обманом захвативший его квартиру, знал, что делал, когда перепродавал её такому семейству.

И художник, как всегда, отправился бродить по городу и рисовать свои картины. Надо сказать, что он всё-таки рисовал, но мысленно. То есть, найдя какую-нибудь выгодную позицию, он, как полководец, озирал пространство: тут домишко, тут церковь, тут облако и дерево, из булочной вышла толстая тётя с батоном. «Остановись, мгновенье, ты прекрасно!» – так восклицал про себя художник. Это была его никому не видимая картина, где все краски играли, переливаясь, где мир светился, небеса становились бирюзовыми, хлеб и стены храма отливали золотом, а тёткино платье пышно расцветало, как букет сирени, и в добавление ко всему у булочной останавливалась бабушка в оранжевом байковом халате: всё.

Художник вздыхал, создав это произведение, руки его шевелились, а в глазах стояли слёзы восторга, потому что если бы кто-нибудь увидел его картину, мир бы засмеялся от удовольствия, ей-богу (думал художник). И картина бы излучала свет далеко, метров на десять! И в музее вокруг неё бы толпились!

Закончив свой ежедневный труд, наш мечтатель брёл в булочную и вдыхал там аромат свежего хлеба, а также глубокий, сладкий, сытный запах деревенского каравая и поджаристо-легкомысленное дуновение от горячих булочек. Художнику не приходило в голову просить милостыню, он не искал огрызков на полу; он просто стоял, закрыв глаза, и грелся душой, такая у него была ежедневная программа.

Затем он находил в своём тайнике, под крыльцом соседнего дома, необходимые вещи, куски извёстки, кирпича и чёрного каменного угля, и шёл, спотыкаясь, искать свободный метр асфальта. Такое пространство обычно имелось где-нибудь в дальней аллее парка, где не было сторожей и садовников, и художник до темноты ползал на коленях, рисуя цветы, птиц, кошек и собак. Он устраивал дело так, чтобы все эти создания, как живые, красовались бы на куске асфальта: вот присел воробей, недалеко от него кошечка, которая не обращает никакого внимания на воробья, тут же из асфальта робко вырос кирпично-красный мак (а кошка была, разумеется, белая, а воробушек серый, а тени от них чёрные, как уголь!).

В тот день, когда рухнули его мечты отсудить свою квартиру, художник нарисовал на асфальте свору из пяти собак, одна из которых стояла с зажмуренными глазами, рядом он изобразил клетку с белым котом, затем рояль (вид сверху), а строгую девушку он нарисовал прямо у себя под ногами, так как боялся, что её тут же затопчут ногами прохожие.

Что интересно – иногда художнику некоторые сердобольные люди совали деньги, на это он и жил. Вот и сегодня вокруг его картины собрались зрители: дети с мороженым, их бабушки с запасами на случай жары, дождя, холода и голода, затем пенсионеры в светлом с газетками по причине грязных скамеек плюс какие-то небритые дяди со следами страданий на лице и совершенно пустыми руками. Такие люди никогда ничего не подавали панельному живописцу, для этого существовали женщины средних лет, способные расплакаться при виде одинокого худого заброшенного мужчины.

Надо сказать, что публика не всегда одобряла произведения на асфальте. Многих не устраивало, что художник рисует мир только тремя красками. Им также не нравилось, как он рисует, – фотограф бы сделал это лучше, говорили зрители вслух. А так и мы можем.

Что касается детей, то они, как наиболее впечатлительные создания, тут же кидались тоже рисовать, причём они хотели калякать и малякать не на свободном месте, которого было полно кругом, а именно на этой картине, а некоторые совсем маленькие дети засыпали данное произведение песочком и землёй, потом ещё трудолюбиво приносили в ведёрках воду из ближней лужи и поливали образовавшийся огород, а другие с удовольствием шаркали сандаликами в этом болоте. Художник не возражал, он понимал, что они тоже создают свою картину из грязи, полотно, натоптанное ногами, насыпанное руками. Возражали бабушки, которые прибегали со скамеек, уводили внуков и кричали насчёт промокших ног, простуды и попачканных колготок.

Дети исчезали, а рисовальщик оставался со своей грязью на асфальте и думал, что такая картина из земли, воды и маленьких следов тоже достойна оказаться в каком-нибудь музее, неизвестно только в каком: в музее почв или в музее современного авангарда.

Так было и сегодня. Дети нарисовали собакам очки и рога, цветок мака щедро полили, так что он растаял, на рояле принялись играть ногами и быстро его затоптали, на изображение девушки тоже покусились, а денег не дал никто.

Однако в тот же момент судьба улыбнулась художнику: к нему подошёл мужчина в кожаной куртке и с очень грязными руками – особенно выделялись его белые ногти. Этот мужчина жевал жвачку и плюнулся ею довольно-таки метко: прямо на изображение рогатой, в очках и с бородой девушки у ног художника.

Этот мужчина сказал:

– Дашь переночевать? Заплачу тебе, много дам.

– Деньги вперёд, – возразил оголодавший художник, подумав, что нынче суббота, дворник завтра не придёт, а на одну ночку можно и потесниться.

Мужчина дал ему комок мелких денег и потребовал, чтобы его немедленно отвели ночевать.

Придя к каморке под лестницей, мужчина взял у художника ключ, а затем скрылся за дверью, шлёпнулся на пол и затих. Подождавши, хозяин каморки услышал призывный свист, затем хрип удушья и тут же тоскливый стон. Хозяин каморки испугался, что его квартирант задохнулся без свежего воздуха и умирает, и попытался открыть дверцу, но это ему не удалось, постоялец лежал как раз на пороге, занимая туловищем всё пространство. Впору было выламывать дверь, но тут свист, хрип и стон повторились, и не раз (фью-хрры-ууии и т. д.), и стало понятно, что человек уснул.

Деликатно удалившись, владелец комка мелких денег пошёл сразу же в булочную и там купил себе дешёвого хлеба полкило и одну легкомысленную булочку. Денег хватило ещё и на бутылку дрянной сладкой воды, а затем художник с битком набитым животом стал гулять и прогулял целый день, наслаждаясь жизнью, а вечером вернулся к себе домой под лестницу спать, но ему не открыли: за его дверцей громко ругались на непонятном языке и даже не заметили, что хозяин стучится.

К ночи дверь отворилась, но только для того, чтобы впустить тётю с двумя огромными полосатыми сумками. Художник было сунулся следом за сумками, но его вытолкнули руками и ногами. По первому впечатлению, в каморке под лестницей находилось человек пять, они лежали на тюках и узлах, наваленных до самого потолка, и как-то умещались.

Ужасно расстроенный, несчастный хозяин лёг, дрожа, под свою дверь и всю ночь слышал, как двое храпят, а остальные ругаются, и ещё плакал откуда-то взявшийся младенец: может, только родился.

Утром в каморку въехали ещё три тётки с узлами, они скрылись за дверью, переступив через лежащего снаружи хозяина каморки, и тут же по подъезду поплыли запахи хлеба с чесночной колбасой. Художник постучал насчёт денег, в ответ на что дверь приоткрылась и показался огромный грязный кулак с золотым перстнем. Кулак вслепую помахал по воздуху, и тут бедный прежний жилец понял всю безнадёжность своей ситуации, тем более что сразу же подвалили новые люди, они заняли всё пространство под дверью каморки вещами, они галдели, какие-то дети доверчиво шарили у художника в карманах, кто-то уже снимал с него пальто, и напуганный бывший владелец чулана, вырвавшись, побежал вон.

Что ж, вроде бы программа оставалась той же самой, надо было идти рисовать мысленно, затем так же мысленно есть хлеб и так далее, счастливая жизнь бедняка, но этот бедняк, замёрзнув и не выспавшись, пал духом, он ругал себя за глупость и доверчивость, за то, что уже дважды потерял всё.

Он больше не мог рисовать глазами, хотя шёл мелкий дождь и из-за этого повис сиреневый туман, любимое состояние погоды, при котором краски окружающего мира отдавали радугой, а то, что оставалось вдали, выглядело загадочно. Он очень любил раньше рисовать такие картины, особенно акварелью, достаточно было намочить лист бумаги в первой попавшейся луже, натянуть его на доску, приколоть кнопочками – и широкой кистью создать золотое небо (смесь сажи газовой и оранжевого кадмия, много воды), а дальше уже можно было писать размытые сизые дали, а на пустом, специально оставленном месте появлялись попозже разноцветные кубики домов и – последний мазок – возникала ярко-изумрудная машина на переднем плане, такого цвета, какого в природе не бывает, и этот химически чистый цвет должен был частично отражаться в светлой, но рябой луже.

А теперь, голодный, мокрый и бездомный, художник плёлся по улицам, не замечая окружающего его туманного воздуха и сырых разноцветных стен. Всё, что раньше его радовало, кончилось. Не живя теперь нигде, он не мог больше думать о прекрасном и мечтать насчёт выигрыша в судебном деле, насчёт победы над проклятым жуликом Адиком и дальше, насчёт рисования полотен для музеев всего мира.

Он не хотел больше притворяться, что его жизнь вся в будущем, что она ему удалась, что ничто, кроме живописи, его не волнует. Ему было обидно, холодно и плохо.

Он брёл, присаживался на какие-то ступеньки, заходил греться в магазины, и вдруг – так бывает – на исходе сил, когда уже он совсем приготовился лечь и умереть, – этот бедный художник сообразил пойти в свой прежний дом, где он когда-то жил, и пристроиться там у бывших родных дверей.

Там он и задремал, а очнулся только утром, когда в его прежней квартире залаяли собаки и по лестнице поплыл запах свежесваренного кофе. Затем кто-то прекрасно заиграл на рояле. Продрав глаза, ночующий увидел, что около него стоит литровая банка с горячим кофе и скромно лежит пакет. Там было много жареной картошки с сосиской, пластмассовая вилка и огромный кусок хлеба. О, как долго и радостно бедный насыщался этим неожиданным даром! Как плакал, сидя под стеной, о своей неудачной жизни! Как клялся себе, что добьётся всего – только бы увидеть ещё хоть раз эту семью, только бы иметь возможность подарить им свою картину, ту, которую он нарисовал тогда на тротуаре, – усатая и бородатая девушка с рогами и в очках, а вокруг неё, как козы, рогатые собаки тоже в очках, и среди них слепая собачка, наполовину засыпанная песком со следами детских сандаликов, совместная работа всех детей с аллеи парка, которые хорошо умели рисовать только усы и рога, а очки ловко приделывал один малый лет пяти, особо талантливый.

Как только наш ночлежник позавтракал, за дверью раздался скрежет замка, и художник, подхватив банку и пустой пакет, ринулся вниз по лестнице, только чтобы его не застали здесь эти милые люди: он стеснялся, что ему подали милостыню.

К вечеру, после долгих блужданий, замёрзший бродяжка присел под каким-то навесом на крыльцо. Дождь всё ещё шёл, идти было некуда. Ни за что художник бы не вернулся к той двери, за которой слышался лай собак и звуки рояля. К своей конуре тоже незачем было идти, отнимут последнее.

Он сидел, закрыв глаза, и ждал, когда его выгонят отсюда (любая крыша кому-то принадлежала).

Действительно, вскоре кто-то толкнул его в плечо.

Бедняк открыл глаза и увидел незнакомого человека, жирного и радостного, который тут же заявил, что является его старым товарищем по художественному училищу, но что теперь уже давно не рисует, так как стал богачом.

Этот человек хорошо знал, как зовут художника.

– Игорь! – рявкнул якобы старый якобы друг, которого этот Игорь вспомнить пока не мог. – Хочешь, я отдам тебе всё своё оборудование для живописи? Сам я разучился рисовать, не могу и не хочу, да и неохота пачкаться. А ты, я вижу, материально нуждаешься!

– Оборудование? – переспросил художник. – Краски и кисти?

– Ну да, Игорь, и всё остальное!

– Холсты?

– И не только. Пошли со мной.

Художник был рад, что кто-то зовёт его куда-то идти, может быть, там будет сухо и тепло, может быть, этот неизвестный старый товарищ даст поесть и (чем чёрт не шутит) оставит ночевать где-нибудь под крышей?

Взять с меня нечего, думал несчастный, и вдруг это просто какой-нибудь вор, в котором внезапно проснулась совесть и захотелось сделать доброе дело. Доброе дело делать очень приятно! Но откуда ему известно имя, вот вопрос.

Так думал он про себя, сидя перед неизвестным другом, а тот тем временем сказал:

– Так идём?

Однако художнику было неудобно соглашаться вот так, сразу, с первым попавшимся предложением. И он сказал:

– Да я вообще-то не знаю… Я в целом спешу.

– Спешишь? – нетерпеливо воскликнул Старый Товарищ и даже заплясал на месте от возмущения. – Спешишь куда? – заорал он, и из его рта повалил пар, а может, и дым.

– Я очень спешу… Извини, друг… Я не знал…

– Тебе некуда спешить! – радостно воскликнул Старый Товарищ. – Ты что, забыл меня? Я же Извося! Помнишь? Я в школе отнимал ещё у тебя деньги!

Художник сразу его узнал, этого жуткого гада Извосю, который, будучи старше на два класса, отбирал у него деньги, карандаши и ластики.

– Тебе некуда спешить! – кричал этот Извося. – Ты же бездомный! Я был в твоей старой квартире и всё знаю! Я тебя искал! Адик обманул беднягу, а? – Тут Извося захохотал, и опять изо рта его повалил пар (было очень холодно и сыро). – И под лестницей у тебя уже живут!

– Я спешу… – был ответ.

Пар и туман заволокли лицо Извоси, и оно стало как-то расплываться.

«Ну, – подумал художник, – я от голода схожу с ума».

– Ты, – прокричал Извося уже откуда-то издали, – хорошо, оставайся. Каждый сам себе злобный дурак!

И он растаял в вечерней мгле.

«Это я уже точно сошёл с ума», – подумал художник и поднялся, чтобы идти дальше.

И тут он разглядел дом, на крыльце которого сидел. Там не было окон и дверей, в подъезде росло маленькое дерево, а пол давно искрошился.

Наш бродяжка вошёл в дом, увидел там в углу старый диван и заснул, наконец-то на мягком.

Утром, правда, его вырвал из сладких снов грохот.

Какой-то механизм виднелся в окне, он рычал и разбивал стену.

И едва ночующий выскочил из дома, как крыша обрушилась.

Художник вздрогнул от холода и пошёл прочь.

Однако вскоре его догнал какой-то незнакомый человек и сказал, запыхавшись и пританцовывая от спешки:

– Это ваше?

И протянул ему холст, натянутый на подрамник, со словами:

– Это лежало там, в вашей комнате.

Художник застеснялся сказать «да, это моё» про чужую вещь и пожал плечами:

– Нет, это не моя была комната и не мой холст.

И он пошёл дальше, но, пройдя какое-то расстояние, всё-таки обернулся.

Под бетонной оградой на земле лежал одинокий белый холст, а около него стоял фанерный чемоданчик – явно складной мольберт для рисования.

Причём ограда уже почти висела над этим богатством, ещё минута, и она тоже должна была рухнуть. Художник не выдержал, подбежал, схватил холст и мольберт и отскочил в сторону.

В ту же секунду бетонный забор упал.

Новый владелец холста и мольберта стоял, прижимая к себе чужие сокровища.

Он с детства помнил Извосю, вора и негодяя, из-за которого голодал все школьные годы, и поэтому никогда в жизни не стал бы брать у него ничего – он вообще никогда не брал чужое.

Но тут был особый случай, можно считать, что ему пришлось спасти от уничтожения чьи-то ценные вещи.

Надо было отнести их в какое-то бюро находок.

И художник поволок довольно тяжёлый мольберт (скорее всего, в нём лежали кисти и краски). Холст пришлось нести под мышкой.

Но тут путнику встретилась резвая старушка с пухлым смеющимся лицом. Художник спросил её:

– Вы не знаете, кто жил в этом доме?

– Там жил рисовальщик, он заключил контракт на рисование портрета своего старого товарища, уже выполнил работу, но тут вдруг погиб, а родни не было. И что здесь началось! Понаехало машин! Выставили охрану! Нам, бедным людям, ничего не досталось, всё разобрали богачи!

– Возьмите это, – предложил художник и протянул старушке свои сокровища.

– Да ну, – сказала она, – я уже набрала себе в том доме барахла, кисточек, красочек, холста два рулона, за это на базаре никто ломаной копейки не дал. Пришлось так и выкинуть. Никому не нужно. Теперь все художники обходятся без этого. Рисуют пульверизатором, что ли. Даже цветную клизму себе ставят и этим добром льют на холст. А кисточки-шмисточки уже устарели. Мне объясняли.

Какая-то особенно знающая и весёлая была та старушка и от веселья приплясывала на месте.

И быстро исчезла за углом.

Тут же художник помчался на любимое место у булочной. Его глазам предстала обычная картина: золотые батоны плыли в руках, в пакетах и сумках из дверей булочной, а вдали сияло бирюзовое небо – почему-то дождь кончился и стало опять тепло – и громоздились розовые, зелёные и жёлтые дома, а также стоял маленький храм с серебряной крышей. К булочной, хромая, приближалась старушка в оранжевом халате.

Художник установил мольберт и заработал как фонтан, кисти так и мелькали в его руках, и холст очень быстро засиял, загорелся, прохожие в удивлении останавливались и говорили «хлеб не похож» или «небо не такое», то есть пошли знакомые, привычные дела.

(Он слышал эти слова часто и уже не обращал на них внимания. Кстати, жулик Адик, который как-то подошёл к нему на улице, вёл себя иначе, он стал неумеренно хвалить едва начатую работу. А ведь каждому приятно, когда находится справедливый судия, настоящий знаток и ценитель твоего труда, и художник пригласил Адика в дом, посмотреть другие работы. Адик опять же восхитился и захотел помочь такому талантливому живописцу с выгодой продать квартиру и купить другую подешевле: так как было ясно, что тут имеются долги, краски стоят дорого, картины никто не покупает. Сам художник, конечно, не смог бы провернуть такую сложную операцию, и в тот же день он дал Адику доверенность на всё своё имущество. И чем это кончилось, нам уже известно, владелец продаваемой квартиры вскоре устроился ночевать на лавочке в парке.)

Итак, быстро написав картину у булочной, художник вдруг подумал, что надо зайти к своему адвокату, который вёл дело против жулика Адика. Художник помчался прочь, но на ходу оглянулся, прощаясь с любимым местом.

Однако отсюда не было видно ничего – ни церковки, ни булочной, ни домов. Свинцовый туман опустился на знакомый перекрёсток и накрыл собой всё, что только что было нарисовано.

«Надо же, как меняется погода», – рассеянно подумал наш живописец и двинулся вперёд.

Как ни странно, адвокат был на месте и сразу ему сказал:

– Знаете, у вас, кажется, всё в порядке, и квартиру отберут у этого жулика Адониса прямо сегодня! Имейте в виду, с вас десять процентов! И не тяните! Каждый день ваш долг мне будет расти!

Художник на радостях даже не понял, о чём идёт речь, выскочил на улицу объятый счастьем, но тут же остановился как вкопанный: что же это, ведь сегодня из его квартиры выгонят не Адика, а ту семью, девушку и её родителей и пять собак с котом!

Художник ринулся обратно к адвокату, но тот уже ушёл. Художник хотел написать заявление, что отказывается от своей квартиры в пользу тех, кто там живёт, однако его не пустили подать бумаги, сказали, что сегодня неприёмный день.

Затем началось самое печальное – придя в свой бывший дом, он обнаружил там суматоху. Наверху лаяли собаки, дверь в его квартиру стояла нараспашку, и видно было, что жильцы собирают вещички.

Квартировладелец вошёл к себе домой, поймал за руку девушку, которая запихивала кота в клетку, и сказал ей:

– Вам совершенно не нужно отсюда выезжать! Живите!

– То есть, – поморщившись, ответила девушка, потому что кот топырил задние лапы и не пролезал в узкую дверцу.

– То есть я хозяин квартиры, – заявил художник, – и я получил её обратно, и живите в ней, пожалуйста.

– А, – равнодушно сказала девушка, – так это вы тот человек, который ограбил Адика? Отнял у него всё имущество, посадил в тюрьму, а потом вам стало его жаль и вы отдали ему одну из своих квартир? Это вы?

– Адик – жулик, – сказал сбитый с толку художник.

– Адик? – холодно переспросила девушка, окончательно запихнув кота в клетку. – Адик – мой муж.

Она сказала это безо всякой горечи или гордости, но с особенной силой. Как будто кому-то возражала. Как будто кто-то в этом сомневался.

Девушка понесла кота вон, и тут обнаружилось, что она хромает.

– Давайте я вам помогу, у вас же нога болит, – сказал художник.

– У меня? – переспросила девушка. – У меня нога не болит.

– Но я же вижу! – заволновался художник.

– У меня ничего не болит, – заявила девушка и потащила, явно стараясь не хромать, клетку с котом вниз.

А рабочие уже подводили ремни под рояль, и квартира постепенно пустела.

Художник – что делать – начал помогать носить стулья, даже обвязал верёвкой две стопки книг, как вдруг явился отец девушки и что-то сказал грузчикам.

Они мигом ушли, ушёл и девушкин папа, растерянный человек с бородкой, а рояль, стол и книжные полки остались стоять среди мелкого мусора.

Внизу зарычала и уехала машина, художник выглянул в окно. Там, на тротуаре, на чемоданах, сидела вся семья, клетка с котом находилась на коленях у девушки, а собаки легли веером.

Они явно кого-то ждали.

Весна в тот год не удалась, часто шли дожди, и в данное время суток (в полдень) облака зависли низко и тяжело, плотной массой, как будто поверх города положили полную грелку, и сомнений не было: вот-вот это резиновое небо лопнет.

Художник боялся спуститься вниз, боялся предложить свою помощь. Семья, видимо, ждала Адика.

Адик всё не приходил, и из окна художник видел, что семья достала две лакушки, для собак и для кота, и девушка насыпала туда корм и извлекла кота из клетки. Звери начали обедать, собаки строго поочерёдно, кот в стороне, а люди всё так же сидели на чемоданах.

Начался мелкий дождь.

Художник, несмелый человек, не решался даже как следует высунуться из окна, настолько чувствовал себя виноватым.

Когда такие же несчастья происходили с ним, он как-то успокаивал себя и ни о чём не думал, жил и жил, ловил счастье, если оно выпадало, – то есть все его мысли были о нынешнем моменте: спрятаться от дождя, найти монетку на земле или хороший кусок хлеба в помойке. Далеко вперёд он не заглядывал.

Но, например, представить себе, что его родители сидят бездомные на улице и мокнут под дождём, он не мог. Он бы с ума сошёл!

А тут руки у него были связаны. Жулик Адик обобрал и покинул свою жену и, видимо, продал её квартиру с обещанием приобрести жильё побольше и переселил сюда, на чердак, – и теперь его бедная жена не хочет слышать ни слова о своём Адонисе: он ей, видимо, напел, что у него трудности, его преследуют, грозят убить и так далее.

Так прошло некоторое время, и внезапно за спиной у художника появился Адик и сказал:

– Я беру ключи от квартиры, потому что я подал в высший суд, а пока что это моё жильё. У меня все документы, что ты мне должен большую сумму и в залог отдал свою квартиру, подписал полную доверенность. И выйди отсюда вон, паскуда, я тебя замочу вообще. Найму ребят. Найдут твой труп. Они бьют только один раз, второй раз уже по крышке гроба. Но тебя не похоронят, а бросят на свалке собакам или рыбам в пруд. Ясно?

– Ваша жена мне говорила, что вы продали её квартиру, это было?

– Какая моя жена? – глупо спросил Адик.

– Ну, с собаками. С больной ногой.

– Хромая Вера, что ли? – засмеялся Адик. – Чего выдумала. Она мне никакая не жена. Жена. У меня таких жён как грязи. Смешно. Короче, катись отсюда. Я эту квартиру уже опять продал одним новым русским.

На лестнице гомонили, подымаясь, какие-то очень знакомые голоса: ругались, кричали, хохотали. Плакал ребёнок, его крик приближался.

– Сейчас, – сказал художник. – Скажи, Адик, а эти новые люди, они деньги уже отдали?

– Какое дело тебе! – воскликнул Адик.

– Такое. У них фальшивые деньги, понял? Ты не успеешь вынуть бумажку из кармана, как тебя опять арестуют.

Художник врал вдохновенно.

Адик покосился на свой нагрудный карман, который, чем-то набитый, висел над рубашкой, как старый балкон над домом.

– У каждого человека свои взлёты и посадки, – быстро ответил он.

– Адик, я им сдал свою комнату, они мне заплатили вперёд, я пошёл в магазин, подаю деньги за хлеб, а кассирша подняла крик. Я сбежал.

– Так. Стоп, – сказал догадливый Адик. – Ты сиди здесь и никого их не пускай. Меня нет. Понял?

– Дай-ка ключи, я запру, – потребовал художник, получил ключи и вовремя закрыл дверь.

Адик, бледный и потный, услышал барабанный бой в дверь и крики и прошептал:

– Что делать?

– Хозяйва! А хозяй! Открой! – вопили за дверью.

– Я буду охранять квартиру, но ты забери с улицы Веру и всех, потому что через них тебя вычислят быстро.

– А как, как я заберу? Как я выйду вообще?

– Там справа у окна есть пожарная лестница на чердак. Там выход по крышам.

Адик тут же ушёл в окно, сказав:

– Я тут сделал ставни из стального прута, закрой их и запри! А то влезут!

Дверь сотрясалась от грохота, но это была двойная железная дверь, тоже поставленная хитрым Адиком.

Художник закрыл решётчатые ставни на всех окнах. Смотреть вниз он уже не мог и решил пока что поработать. Как молния, он кинулся к мольберту и начал писать картину прямо поверх предыдущей: другого холста не было.

Через небольшое время, сделав первый набросок девушки, её родителей, кота и собак, он открыл окно, распахнул ставни и выглянул: тротуар был пуст, если не считать прохожего с зонтом.

Художник остался жить в своей квартире.

Он рисовал, питаясь остатками крупы, которые нашёл на кухне, и прислушивался к крикам на лестнице – а там шла кипучая жизнь, там расположились, видимо, лагерем по всем ступенькам, там пели песни под гитару, там бегали, как кони, маленькие дети, там происходили громкие скандалы, провоцируемые другими жильцами с нижних этажей (художник со своей мастерской занимал нечто вроде чердака). В лифте, видимо, кто-то тоже поселился (судя по крикам), там (судя по скандалам) жил глава этой огромной семьи, и лестничные обитатели то и дело орали:

– В лифте! Он лежит в лифте! Там, на подушке! Ему говори! Он на ковре, Рома!

И громко говорили:

– Рома, эй! Там Рому спроси!

Художник очень живо представлял себе лестницу, сидящих и лежащих новых жильцов: ступеньки спускались как места в театре, а в лифте восседал на подушке, не хуже чем на сцене, Рома в кожаной куртке и с золотым перстнем на грязном пальце. Но это всё не касалось нашего художника, он был занят своей картиной: ему казалось, что любимая семья принадлежит ему, он даже мог каждый день менять выражение лица у девушки – она смотрела на него то полуприщурившись, насмешливо, то радостно и нежно. Слепую собаку он сделал пока что одноглазой, так всё-таки было лучше. Котову клетку нарисовал попросторнее и так далее.

В то утро, когда художник, таким образом развлекаясь, сварил последнюю горсть манной крупы и открыл последнюю баночку кошачьего корма с запахом мяса, в окне за решёткой показался Адик. Он терпеливо стоял снаружи и смирно, как голубь, постукивал по ставню ногтем.

Художник подошёл, жуя корм, и отрицательно замотал головой.

Адик закричал:

– Пусти! Всё, пусти меня! Я обнаружил!

Художник сказал:

– Не проси!

– Твои условия! – крикнул Адик.

– Женись на Вере! Слышал?

– Сошёл с ума! А? – опять прокричал Адик.

– Слушай! Здесь запасы еды года на три, газ есть, вода есть, а квартира моя, – гремя голосом как железом, отвечал художник.

– А если женюсь, ты отдашь мне квартиру?

– Ну да!

– Да я женюсь на фиг хоть завтра! Где Верка? – завопил Адик.

– Но квартира будет только её и без права продажи, понял?

Тут Адик без единого слова спорхнул с подоконника и умотал вверх по крышам.

Из этого разговора художник с ужасом понял, что Вера с родителями не живёт у Адика и исчезла неведомо куда.

И он решил их найти. Всё забыв, он открыл дверь и вышел вон, собираясь запереть её, однако тут же обитатели лестницы, как вода сквозь прорванную плотину, хлынули через порог в квартиру. Они врывались в коридор и рассыпались по комнатам – люди с узлами, детьми, перинами, сумками, подушками, самоварами, они не радовались, а гомонили, на ходу ругаясь, споря, видимо, кому где жить, в дальней комнате грянул рояль, кто-то раскрыл его и прыгнул внутрь, наверно, а остальные всем скопом забарабанили по клавишам. Последним в квартиру вошёл огромный Рома с подушкой, весь в золоте, в джинсах, в кроссовках, в кожаной куртке и с прилипшим пёрышком на красной от сна щеке. Он заглянул туда, сюда и исчез в ванной комнате, где по непонятной причине никто не находился.

Только что это была пустая, голодная квартира – а теперь всюду лежали на полу люди, поверх своих матрасов и под своими собственными перинами. Над подушками торчали носы стариков, дети бегали прямо по телам лежащих, из кухни доносился лёгкий бытовой крик, какой бывает, когда сразу несколько хозяек очень спешат приготовить свой обед. Там звенела посуда, кастрюли, там лилась вода.

– Хочешь кушать? – спросила бедного живописца толстая бабушка, закутанная во многие шали.

– Спасибо, нет, – ответил художник и вернулся в ту комнату, где обычно рисовал.

Вокруг его картины толпились дети. Кто-то находчиво открутил тюбики с краской, и результат этого был ужасен: дети стали похожи на маляров, особенно их лица, не говоря о руках, ногах, штанах и волосах.

При виде хозяина дети отскочили от картины, которая вся оказалась густо замазана красным, как кровью.

Непоправимо испорчен был драгоценный портрет семьи.

Художник вздохнул и машинально начал писать поверх предыдущей картины. На алом фоне полотна появилось множество глаз – живых, любопытных, горящих детских и прижмуренных стариковских, огромных девичьих и хитроватых женских очей, затем художник нарисовал узлы, перины, красные цветастые юбки и чёрно-алые шали, окна с нагромождением кастрюль и банок, изобразил медный самовар, уже горячий, стоящий на полу на белой скатерти, и множество красных чашек вокруг него, а также груду золотых баранок, тарелку с малиновой карамелью, банку солёных огурцов, груду нарезанного чёрного хлеба и заварочный чайник, алый с золотом, литра на три.

На одном полотне разместилась вся бесхитростная, бедная кочевая жизнь – всё было на виду, но ещё столько же оставалось внутри.

– А меня, а меня! – вопили дети, и художник щедро рисовал каждого, и население квартиры всем кагалом толпилось вокруг.

Он так увлёкся, что не замечал времени.

Когда картина была уже почти закончена, художник услышал за спиной, в отдалении, испуганный плач. Обернувшись, он увидел, что комната, в которой он рисовал, опустела, а в дальнем углу, под стеной, сидит маленькая девочка с младенцем на руках и рыдает. Живописец понял, что она обижена, и тут же нашёл место и для этой малышки. Он нарисовал её юбки, бусы, слёзы, чёрные слипшиеся кудри, худые ручки, которыми она прижимала к животу мирно спящего крошечного младенца, – и его розовые щёки, чёрные густые ресницы, тёмный пух на кукольно-маленькой голове.

Когда художник перенёс эту пару на полотно, в квартире воцарилась гулкая тишина.

Теперь, вытерев кисти, художник огляделся вокруг. Было пусто. Девочка с ребёнком исчезла.

Только в углу ещё лежал узел, из которого блестела кружевная крышечка самовара.

Художник, превозмогая себя, нарисовал внизу, в углу, и этот самовар в пёстром платке.

Теперь можно было спокойно вздохнуть.

Художник прошёлся по комнатам и вдруг обнаружил, что этого последнего платка с самоваром нет на месте.

Видимо, люди умчались и унесли с собой всё. Испугались, что ли, что их рисуют?

Художник сходил проверил, закрыли ли за собой дверь его гости, и для верности ещё задвинул внутренний засов.

Квартира была совершенно пуста, валялся только мелкий житейский мусор, да ещё из ванной нёсся знакомый храп со свистом и стонами.

Художник открыл дверцу, увидел там могучего Рому, который спал в ванне на груде перин в полном обмундировании животом вверх.

– Слона-то я и не приметил! – воскликнул художник и помчался писать Рому.

Рома уместился у него на полотне поверх груды узлов над роялем.

Работа шла на удивление легко, десяток мазков – и спящий вождь своего племени предстал во всей своей красе, как бы паря над народом.

Закончив картину, художник заглянул в ванную проверить, всё ли получилось.

Высокое ложе Ромы опустело.

Проверив засов на двери, наш живописец убедился, что никто не выходил из квартиры.

На окнах были всё те же решётки.

Художник сел на пол и по-настоящему испугался. Кочевой народ ушёл в его картину?

Тогда где те, другие, – тётка с батоном на углу Сивцева Вражка, колченогая бабушка в оранжевом халате у дверей булочной? Где семья с пятью собаками и котом? Там, где бродячее племя?

Художник давно подозревал, что те, кого он рисует, как-то растворяются, плошают, выцветают, что ли, после того как картина бывает закончена. Розы вянут, люди бледнеют, небо линяет, оно уже явно не то сияющее небо, которое горело над улицей два часа назад.

И автор тайно гордился, что только на его картинах сохраняется свет, и этот свет всегда можно увидеть, ощутить снова… И семейство с собаками он рисовал, чтобы оставить его жить вечно, и переулочек с булочной, и своих кочевников.

А завтра будет новый день, так он считал раньше, новое солнце и другие обстоятельства, у Бога всего много. Всё вернётся, не вернётся только то, что уже было однажды написано на холсте, всего и забот.

Но теперь, после исчезновения самовара и Ромы, сами собой возникали ужасные мысли и подозрения.

Этот холст и краски – не дар ли страшного Старого Товарища?

Иногда самые безобидные вещи убивают, если ими орудуют злодеи.

Что уж говорить о таком сложном деле, как рисование, с помощью которого живописец может остановить мгновенье и сделать бессмертным любого человека! А сам может погибнуть, как собака под забором, в позоре, нищете и безумии! Спросите историков – они много знают подобных случаев.

В ужасе смотрел художник на свою картину, и с картины смотрело на него семейство, которое он, может быть, убил.

Печальные чёрные глаза как будто просили его о чём-то.

Мигом собрав краски в мольберт и прихватив картину, художник помчался, как ветер, на улицу и дальше, дальше, к знакомому переулку, к булочной…

Он не нашёл этого места.

Шёл какой-то вселенский ремонт, вместо мостовой зияла как бы преисподняя, везде громоздились механизмы, заборы, кучи земли.

Стоя над этой свежей могилой, в которую ушёл его любимый переулок, художник дрожал: он понял, что такое был подарок Старого Товарища. Ничто, нарисованное на холсте, больше не вернётся. Всё. Миру приходит конец. Сколько ещё таких холстов и мольбертов рассуёт по магазинам Старый Товарищ, сколько художников по дешёвке купит эти орудия смерти…

Значит, нельзя выбрасывать холст и краски.

И художник потащился со своим смертоносным грузом вдаль по городу. Он хотел найти то место, где ему всучили эти опасные дары.

Он шёл и шёл, то и дело ему преграждали путь свежие развалины, среди которых хлопотали огромные, как звероподобные ящеры, механизмы.

Он хотел встретить Извосю и договориться с этим Старым Товарищем, чтобы тот взял обратно своё «оборудование» в чистом виде, а то, что было нарисовано на холстах, вернул бы в жизнь.

Художник собирался предложить жадному Извосе свою квартиру – всё равно нечем платить адвокату.

Или пусть берёт тогда жизнь, зачем жить, если хроменькая девушка Вера погибла вместе со своей семьёй?

Наконец художнику Игорю показалось, что он добрался до проклятого места, – зрительная память у него была прекрасной. Вот здесь кончалась улица, здесь стоял дом и забор…

Но теперь тут возвышался настоящий дворец – с башней этажей в пять, с балконами, красной черепичной крышей и глухим забором вокруг, снабжённым колючей проволокой.

Художник попытался позвонить в железную дверку, вмурованную в стену, но ему ответили только собаки. Сколько раз он нажимал кнопку, столько раз ужасно взлаивали псы, как будто их пытали током.

Дом хранил молчание, всё было неподвижно.

Машинально, по своей всегдашней привычке, художник Игорь снял с плеча мольберт, установил его, раскрыл, выдавил краску из тюбиков, налил скипидара в чашечку, поставил проклятый холст и начал писать поверх прежней картины.

Он быстро набросал контуры дома с забором, положил холодные голубые тени, горячие пятна света, наметил редкую зелень, цветные пятнышки занавесок на окнах, он не забыл ничего, только не стал писать ворону, которая недвижно сидела на краю крыши. Он боялся убить эту ни в чём не повинную птицу.

В одном окне вдруг дёрнулись занавески и мелькнуло бледное пятнышко лица с открытым ртом – художник тут же поставил белёсую точку с чёрной запятой внизу – лицо исчезло.

В другом окне блеснуло что-то тёмное – художник и тут мазнул кисточкой. Чёрный блеск исчез. Похоже, это был пистолет.

Дальше необходимо было писать замок тщательно, прорисовывая все детали, начиная с нижнего ряда окон.

Замок начал растворяться. Башня уже просвечивала, крыша обнажила белые стропила, ворона в ужасе снялась и стала кружить над тающим, как сахар в чае, дворцом…

Тщательно нарисовав забор, который тут же исчез, художник увидел какой-то халат, который держал в руках поводки, готовясь спустить бешено лающих псов…

Делом двух секунд было наметить собак.

Не сделав и шага, они все мирно уместились на картине в своих угрожающих позах.

Художник, разумеется, не писал ни неба, ни леса на горизонте, ни домов по соседству, не говоря уже о маленьком стаде коз и старушке на пеньке.

– Ты! – воскликнул из пустого пространства кто-то без головы, но в бархатном халате и золотых туфлях. Голос шёл оттуда, где над плечами вместо головы можно было рассмотреть дальний кустик распустившейся сирени.

– Игорь, друг, давай договоримся! – продолжал голос.

– Подожди ты, – сказал художник, дописывая эту безголовую фигуру, так что вскоре находившийся во дворе куст сирени проявился без помех в полный рост и засиял своими свежими, тёмными листьями и яркими, как на цыганской шали, кистями. Сирень художник рисовать не стал.

На картине стоял дворец, в одном из окон которого виднелась маленькая, как запятая, кричащая голова. Тело этой головы возвышалось на переднем плане в роскошном халате и золотых тапочках.

Голос из пространства возопил:

– Ну и чего ты добился? Я без фигуры не могу тебе помочь. Я могу только тебя уничтожить, но вот вернуть к жизни твоих друзей я уже буду не в силах. Сотри меня с картины, тогда я сделаю всё.

– Давай уничтожай меня, я согласен.

– Ты что, я же твой старый товарищ! – закричал невидимый Извося.

– Хорошо, если ты всех выпустишь на волю, тогда я выпущу и тебя. И чтобы они были здесь сейчас же.

– Это конкретный разговор, – сказал Голос. – Я знаю, ты честный мужик. Ты всегда без единого слова отдавал мне деньги. Теперь я тебе заплачу. Скажи так: чао, чао, бамбино! И первыми оживут последние, остальных найдёшь где оставил, клянусь честью!

– Чао, чао, бамбино! – сказал быстро художник.

Тут же картина опустела, возник белый холст, а замок стал на своё место, затем возникла весёлая и чумазая орда во главе с Ромой, и все эти поселенцы мигом преодолели бетонный забор и вместе со своими самоварами, перинами и детьми оказались внутри замка. Их лица замелькали в окнах, затем на крыше, и возникший из воздуха хозяин в бархатном халате с криком «убью стерв» кинулся в калитку спускать воскресших собак – однако художник быстро написал его на холсте, и его, и псов, всё по памяти, а память у Игоря была фотографически точная.

В окнах дворца уже вывешены были на просушку простыни и подушки, из трубы валил дым, дети вопили во дворе, трещала ломаемая сирень, всё шло, как полагается в таборе.

Голос из воздуха печально сказал:

– Ну скажи ещё раз «чао, бамбино»! Ну скажи! А то так и буду всё время звучать у тебя в ушах!

– Звучи, я заткну их, – ответил художник и пустился бегом домой, а оборудование для рисования перебросил через забор, и слышно было, как тут же радостно заорали дети, прыгая по фанерному ящику, и как затрещал раздираемый в клочья холст.

Через полчаса ходу он нашёл на тротуаре у своего дома недвижно сидящую на чемоданах знакомую семью – кот и собаки всё ещё ели из мисок, а взрослые всё ещё кого-то ждали.

Художник спрятался в подъезде и видел, как девушка встала, позвонила по телефону-автомату, коротко поговорила и вернулась к родителям. Лицо у неё было удивлённое.

– Адик сказал, – произнесла она громко, – что если я подарю ему квартиру какого-то Игоря, то он, так и быть, на мне женится. Даже не поздоровался, сразу объявил. Сделал заявление: женюсь за квартиру. Печать и подпись: твой Адонис, твоя мечта.

Родители тихо засмеялись.

Девушка, подумав, тоже.

Художник вышел из подъезда и сказал:

– Ваша квартира свободна, вот ключ.

И взял в обе руки по пачке книг.

И семья вдруг похватала чемоданы, Вера собрала с асфальта миски, подтянула к себе собачью свору, и все пошли к лифту.

Дальше, можно уже сказать, всё пошло прекрасно, художник в будущем женился на своей прекрасной Вере, но заранее предупредил её, что он пишет только абстрактные картины, без людей и домов, а этим много не заработаешь. И ещё одно: время от времени он слышит укоризненный голос, идущий ниоткуда, и тогда приходится затыкать уши. Такая маленькая странность.

Вера же ответила на это, что ты у меня глупенький и всегда был глупенький.

Верба-хлёст

Жил-был один слуга.

И ничего плохого в таком звании нет, работа как работа.

Тем более что этот слуга был самым первым слугой в государстве, приближённым Короля, и звали его Первый.

Король был, как все короли, обыкновенным человеком: явно не дурак, но и не академик. Не урод, но и красивым его нельзя было назвать даже на параде при мундире, что делать!

Как говаривала его нянька: «Король лучше пня елового – уже хорошо».

Но вот Первый должен был быть умным, иначе как же править королевством! И по стечению обстоятельств он был к тому же ещё и красивым, да и добрым тоже.

Бывают такие совпадения.

Ну, и как слугам полагается, он отличался скромностью. Словно бы специально выращивали.

И конечно, он многим поэтому не нравился.

И прежде всего он не нравился Королеве, которая, как это и полагается, сама считала себя первым лицом в государстве, раз Король рылом не вышел.

Королева была как в сказке, красотка на длинных ногах, её и выбирали за красоту: в мыслях о потомстве.

(Между прочим, совершенно не учитывая при этом, что у неё было тяжёлое детство, так как мамаша порола её ивовым прутом в некоторых случаях, приговаривая: «Верба-хлёст, бей до слёз». И мамаша выбила у девочки всё – доброту, нежность, кротость, жалость и чувствительность. Осталось всё остальное, что бывает у вредных, злорадных детей.)

Что у неё была за мамаша, неизвестно, дело происходило на другом конце света: может, её тоже колошматили.

Может, это была такая дикая семейка.

Короче говоря, Королева была настоящая выдра, но всё-таки красотка. И на парадах и церемониях, открытиях олимпиад и теннисных состязаний Королева смотрелась великолепно рядом со своим замухрышкой супругом.

Вообще, говорили в публике, если кто и найдётся под стать Королеве, то это только Первый. Прекрасная пара: зловещая Королева и мягкий, великодушный слуга, и оба красавцы.

Народ с удовольствием смотрел по телевизору, как Первый благородно поддерживает нервную Королеву под локоток, подсаживая её в карету, и тётки вздыхали, каждая представляя себя на месте Королевы: собственно говоря, а что в ней такого?

Если любую тётку отволочь в косметический кабинет, да в парикмахерскую, да на месяц на Багамские курорты, да кормить по науке, да сделать пластическую операцию в Бразилии – то ого-го ещё, неизвестно, кто кого!

То есть женщины не верили в природную красоту Королевы, и правильно делали.

Если и ноги удлиняют, и носы убирают, и глаза вставляют, а волосы тем более, то вся остановка только за деньгами, девочки!

Так что народ не верил своей Королеве, не переваривал Первого и благодушно относился к дураку Королю, который изо всех наук освоил только науку анекдота и даже записывал их все в амбарную книгу под номерами.

Кстати, Королева так и не родила Королю наследника, причём всё рассчитала правильно, а то бы не миновать этому несчастному ребёнку (сыну упомянутых чудных родителей) тоже розги, мочёной вербы, и мало ли какие могли бы быть последствия для не особенно умного народа данного государства.

Король же, поскольку он был не дурак, как мы уже говорили, то он пил, ел и гулял в своё удовольствие, и потому единственную личную королевскую обязанность – чтение речей по бумажке – он выполнить иногда был не в силах, то есть грамотно прочесть то, что ему написал Первый.

Вместо этого он вдруг оживлялся и рассказывал анекдот, и все вокруг смеялись как дети и были очень довольны, поскольку каждый чувствовал себя намного умнее Короля.

Все ликовали и рассказывали друг другу теперь уже анекдоты про Короля.

Ведь королей не выбирают, как не выбирают пап и мам – какие детки, такие у них и родители.

И государство благоденствовало.

А Первому доставалось от граждан за все промахи, и вообще его жизнь была не слишком радостная – он рано овдовел и теперь жил с двумя малыми детьми, хотя он тоже не унывал и много работал.

Во всяком случае, Король ему не мешал, Король был всеобщим любимцем за границей – он быстро забывал всё, даже мелкие обиды, наносимые ему другими королями на совещаниях и конференциях.

В ответ он рассказывал очередной анекдот, и все вокруг заливались смехом.

Поэтому страна ни с кем не воевала.

Или это была заслуга мудрого Первого – кто там разберёт.

После первой же рюмки Король лез обниматься и целоваться – однако только не с Королевой, только не с ней. С супругой он виделся исключительно на парадах и церемониях, так как искренне её боялся.

У неё были длинные острые ногти, большущие зубы и стальные от постоянных занятий спортом ноги.

Руки у неё тоже были длинные и сильные, и Королева запросто побивала любого местного чемпиона по карате, да никто особенно и не сопротивлялся, ни женщины, ни тем более мужчины, ещё чего.

Она даже любила заглядывать в клетку к одному опасному сумасшедшему, к Злодею, который убил пять человек просто потому, что они в поздний час шли по улице, ночью надо спать, твердил он, убивая, должен же быть порядок!

Таким образом этот человек решил воспитать народ, который шлялся у него под окнами и мешал отходу ко сну.

Его не казнили, добряк Король был против смертной казни, или это его слуга Первый подложил ему на подпись такой указ, об отмене государственного убийства убийц.

Держали сумасшедшего Злодея в особой клетке, просторной, со всеми удобствами.

Он там сам у себя убирал, держал всё в идеальном порядке.

Единственно что: Злодей сидел на цепи, чтобы охранники могли входить в клетку по разным делам – то ввернуть лампочку, то починить телевизор; а на крайний случай, если, к примеру, узник, обидевшись на плохое обслуживание или запах, допустим, чеснока (а также чего другого), захотел бы порешить охрану одним ударом, цепь можно было укорачивать по желанию, держа заключённого на короткой привязи.

Клетка эта располагалась на самом верхнем этаже Дома скорби, в самом далёком коридоре.

Туда-то и любила захаживать Королева, обсуждая со Злодеем разные передачи телевидения и вопросы воспитания народа.

Она восхищалась его твёрдостью и смелым характером, которому не было бы преград, если бы не клетка.

Сам Дом скорби ничем особенным не отличался, обыкновенная психушка с обыкновенными больными, несчастными людьми, которые считали себя кто Наполеоном, кто зёрнышком, а кто и будильником.

Была также целая палата лысых Лениных.

Королеву они все искренне смешили, но быстро надоедали ей своими слезами, просьбами отпустить на волю и сумасшедшей ревностью (Королева почему-то не любила, когда её кто-нибудь любил, хотя она также не выносила, если кто-то не выносил её самоё, такая это была странная женщина).

А как раз Первый искренне, с первого взгляда, ненавидел Королеву.

Он её не боялся, но она ему сильно вредила, после того как однажды на празднике в парке он отказался пойти с ней в известную беседку под названием «Грот Венеры».

Он отказался грубо и наотрез.

И удивлённая Королева через своих шпионов вычислила: он просто трус, ему, видимо, донесли, что в этом гроте нечисто.

Действительно, там иногда под утро приходилось убивать и сбрасывать потом трупы в речку, что же делать!

Кроме того, может быть, у него были сведения, что в этом гроте всегда заготовлена охапка мочёных розог для порки под названием «Верба-хлёст».

Королева не знала, что Первый просто брезговал ею, как иногда люди брезгуют пауками и гадюками.

Королева, получив отказ, кротко кивнула, но затем начала строить против Первого жуткие козни.

Кто-то даже заранее подпиливал ножки у его стула на торжественных обедах, которые транслировались по телевидению, чтобы он грохнулся на глазах у всех, и одну камеру специально ставили за его спиной.

Так бы было смешно!

И это прямо перед выборами.

Но у Первого была верная, преданная охрана, которая всё видела, и как только этот стул бывал специально принесён, так же быстро он бывал и унесён.

То она посылала корзины тухлых яиц (собственноручно воспитанных в удушливом воздухе Грота Венеры) – специально расставлять их по маршруту следования машины Первого.

Вот стоит корзина с яйцами, никому не нужная, хозяина нет, а мимо едет нелюбимый населением Первый.

Всё было сделано во имя народа, для блага народа, однако все до единой корзины с яйцами оказались украдены задолго до нужного момента неизвестно кем.

А неизвестно кто – это и есть народ.

И никогда не угадать, что для него благо, а что нет.

– Вот бы, – говорила Королева с тоской Злодею в клетке, – вот бы начинить каждое тухлое яйцо взрывчаткой, вот бы они зажарили омлет у себя на кухне, кровавенькая бы вышла жарёха!

Королева, правда, утешилась, представляя себе, какую вонючую яичницу приготовили себе похитители!

А насчёт взрывчатки Королева даже как-то не спала ночь, всё придумывая способ фаршировки яиц порохом, однако поскольку Королева в своё время училась из-под палки (из-под розги, посредством которой мать как раз хотела привить доченьке любовь к учёбе), то ничего придумать она так и не смогла, двоечники не сильны в химии.

Но всё это было ещё безобидными шуточками. Пришло время решительных действий, и Королева постановила устроить вечер анекдотов. Она объявила, что это будет подарок Королю.

Все были обязаны рассказать по анекдоту, в том числе и Первый, который терпеть этого не мог.

А Королю было сказано, что Первый слегка повредился в разуме и всё толкует про какую-то «вербу-хлёст, бей до слёз», а это выражение запрещено в государстве.

Специально для такого случая была вызвана выездная бригада психиатров, их для конспирации одели в чёрные халаты садовых рабочих и расставили по лужайке с лопатами и носилками – таков был приказ Королевы.

Что касается Первого, то Королева подошла к нему перед началом праздника и сказала, что Король обожает один детский анекдот про вербу-хлёст, но рассказывать ничего не придётся, первые же слова «верба-хлёст» вызовут у Короля приступ хохота, и дело будет сделано.

Первый пожал плечами и ничего не ответил.

Наконец праздник начался.

Всем были розданы номера, и задача оказалась непростая: развеселить Короля. Но Король уж в чём знал толк, так это в анекдотах. Он помнил их все наизусть.

Придворные же, искусные дипломаты, строго воспитанные дамы, вышколенные аристократы, все как один выросшие в монастырях и закрытых частных школах, – все они, к сожалению, ничем особенно блеснуть не могли.

Они, конечно, знали каждый с юности по два-три анекдота, но совершенно неприличных, – чем ещё могут развлекаться дети в закрытых учебных заведениях!

А неприличных анекдотов Король и сам знал сотни, и договорились, что вслух их произносить не будут, только назовут тему.

И пошло-поехало.

Один вызванный кричит:

– Я не к вам, я к вашему попугаю.

Король пожимает плечами:

– Было.

Второй вызванный говорит:

– Не мальчик, а кто?

Король улыбается:

– Помню, помню.

И настаёт очередь Первого.

А он молчит.

Королева тихо, склонившись к нему, спрашивает:

– Вы что? Вы забыли, что вы слуга? И, кстати, где сейчас ваши чудесные деточки? Я их так люблю! Они без охраны? О, это очень опасно! Они поехали смотреть рыбок в Океанариум? О, я им завидую.

Первый знал, что Королева готовит ему какой-то злобный фокус, но не удалось выяснить какой.

А вот теперь всё стало ясно. О том, что дети поехали в Океанариум, не знал никто, кроме воспитательницы и шофёра.

Мало того, это решение было принято за полчаса до праздника анекдотов и в кухне, при звуке льющейся воды, т. е. со всеми предосторожностями.

– О, – продолжала Королева, – сейчас на дорогах так опасно! То и дело ездят эти кошмарные тяжёлые грузовики с капустой! Ну, так где ваш анекдот?

Растерянный Первый молчал. И все молчали.

Тишина повисла над лужайкой.

Замерли садовые рабочие с лопатами и носилками.

И тут в руке у Королевы блеснул радиотелефон.

Она медленно набирала какой-то номер, выразительно глядя на Первого.

Первый с бьющимся сердцем произнёс:

– Ну, верба-хлёст.

– Что это такое? – робко спросил Король.

– Что-то новенькое? – подхватила Королева. – Как-как? Как называется?

– Верба-хлёст.

– И в чём там дело? – испуганно спросил Король.

Первый не знал, что отвечать.

Все ждали.

– Верба же хлёст, – оглядываясь по сторонам, ища помощи, повторил Первый. – Знаете?

Никто не откликнулся. Все как окоченели.

Все чувствовали, что происходит что-то ужасное.

Малейший намёк на Грот Венеры карался сорока годами каторги, как злостная клевета, а уж что говорить о знаменитой на всю страну поговорке государыни «Верба-хлёст, бей до слёз», за это награждали «деревянной вдовой», виселицей.

И тут Первый слишком поздно заметил, что охраны его рядом нет и что садовые рабочие торопливо снимают чёрные халаты, а под чёрными халатами у них белые.

Белые халаты окружили Первого.

– Ему плохо? – сказал Король.

– Переработал, – мягко ответила Королева.

– Перетрудился, – зашелестели придворные.

– Скорая медицинская помощь, – провозгласил один белый халат, а другие подхватили носилки, на свет появились простыня, шприц, Первому закатали рукав, и укол был сделан в течение секунды.

Тем дело и кончилось.

Вскоре он равнодушно лежал на носилках под простынкой, а его обезоруженная охрана уже была увезена на грузовике куда-то.

И карета скорой помощи тоже выехала из дворцового парка, а Королева тут же представила собравшимся нового Первого по имени Второй.

Второй оказался симпатичным молодым человеком, ничем не примечательным, он служил в должности четвёртого помощника посла в Панголине и однажды сопровождал Королеву в поездке по этой дикой стране в течение десяти дней и ночей – и там, видимо, и зарекомендовал себя.

Второй быстро освоил свою новую должность, подсаживал Королеву в карету, сопровождал её на вернисажи и концерты, носил Королю на подпись указы, составленные Королевой, в числе которых был и указ об отмене указа об отмене смертной казни.

Король, как и раньше, всё подписывал, и никто не мешал ему пить и гулять, и он не мешал никому.

Только он почему-то больше не рассказывал анекдотов и с ужасом отстранялся от Королевы, когда она приветствовала его на праздниках и казнях.

Теперь казни производились регулярно по воскресеньям, шла прямая телетрансляция, разыгрывались пари – помилуют преступника или не помилуют, и, говорят, Королева, которая единственная знала об этом, загребала огромные выигрыши.

– Королева тоже хочет заработать, – говорили уважительно верноподданные.

Вручался также Суперприз – и выигравший мог своей властью помиловать одного из осуждённых.

То есть спутать карты Королеве и дать выиграть кому-то безымянному.

Это было опасно, что вызывало жуткий азарт в целом государстве.

Все жили от воскресенья до воскресенья.

Народ наконец получил что хотел, не отлипая от телевизоров.

Королева со Вторым присутствовала и на других мероприятиях, среди которых особой пышностью выделялся выпускной вечер школы палачей, где каждому дипломнику была дана возможность отличиться тут же на прямом эфире в воскресенье, и юные палачи могли даже выбирать орудие труда – то ли виселицу, то ли гильотину, то ли плаху, а медалистам можно было показать себя в стрельбе по бегущей мишени.

Тюрьмы наконец опустели, преступников ловили как дичь, кривая правонарушений пошла круто вниз, и теперь даже за кражу куска хлеба или книги в библиотеке полагалось долго отпиливать руку или ногу или выкалывать глаза по жеребьёвке, кому что выпадет, и этот волнующий момент тоже транслировался по телевидению.

Короче, был наведён порядок. Люди ликовали: наконец-то!

Но и порядочные граждане иногда оказывались героями воскресных телепередач – например, за наезд на пешехода полагалось повешение, и пешехода тоже казнили из чувства справедливости, если он оставался жив, а вот если нет – шофёру полагалась гильотина плюс предварительные пытки в подвале (ночная субботняя трансляция).

Мало того, всем инвалидам было предписано жить за городом в особых домах (для их же безопасности) – ибо, завидев однорукого или одноногого, а также слепого, кто угодно мог приволочь его на казнь, крича: «Вор, вор», – поскольку если у человека не хватает руки или ещё чего-нибудь, вполне вероятно, что это бывший уже наказанный преступник, и на него можно было взвалить вину за кражу, никто и не проверял, даже платили премию и отдавали квартиру казнённого тому, кто поймал.

Так что за инвалидами в случае нужды тоже охотились.

Народ заговорил о твёрдой руке.

А Королева раз в неделю посещала свой любимый Дом скорби, оставалась в отдалённом помещении недолго и в прекрасном расположении духа ехала сразу же на площадь Казней, чтобы явиться перед камерами телевидения в лучшем виде.

Всюду при этом её сопровождал Второй, молодой мужчина с приятной внешностью, немного капризный по виду.

А Первый всё это время как раз и сидел в Доме скорби, и сидел именно там, в отдалённом коридоре, в одной клетке со Злодеем.

Так придумала Королева.

И каждый раз она громко смеялась, видя, как тянется к Первому Злодей, но цепь не пускает его на каких-то десять сантиметров, а сам Первый прикован к решётке за обе руки.

Первый стоял уже многие месяцы, ноги его распухли, и только когда Злодей ненадолго засыпал, Первый мог хотя бы присесть на пол и тоже поспать – но Злодея мучила бессонница, и Первому приходилось туго.

Королева каждый раз просто стонала от смеха, видя, как Злодей натягивает тонкую цепочку и шарит в воздухе руками в десяти сантиметрах от рубашки Первого.

Иногда Королева развлекалась по-другому: она давала послушать Первому голоса его плачущих детей по радиотелефону – дети тихо пищали и просили прощения у кого-то невидимого, маленький просил хлебушка, а потом раздавались удары и покорные рыдания.

Первый смотрел в пол, а Королева радовалась как ребёнок (вспомним её детство) и говорила:

– Верба-хлёст, а?

Но всё на свете меняется, и однажды Второй сообщил Королеве, что международная комиссия ООН решила послать инспекцию в разные страны: как там соблюдаются права человека в больницах и тюрьмах, не мучают ли людей.

А поскольку он, Второй, член этой комиссии – был грех, заставили вступить свои же из министерства, чтобы прощупать обстановку и быть в курсе дела, – то инспекция приедет и к ним в страну.

Королева чего не любила для себя лично, так это надсмотрщиков, учителей и всяких указаний – она этого не могла выносить ещё со времён вербы.

Она сказала, что в свою собственную страну она никого не пустит, никого.

Второй скромно ответил, что тогда все поймут, что у них нарушаются права человека, и не пустят, в свою очередь, самоё Королеву с визитами в свои государства: все поездки доброй воли в богатые и цивилизованные страны отменяются!

В бедные можно, но там всюду, как и тут, стрельба, очереди и в гостиницах тараканы.

– Прекрасно, – ответила Королева, – пусть приезжают. Но только не на Вербовское шоссе!

(То есть в Дом скорби.)

– Они как раз туда и едут, – возразил Второй скромно, – им кто-то настучал.

– Прекрасно, – опять сказала Королева, – ты мне начинаешь ставить палки в колёса, а? Я люблю, когда меня не любят, но люблю какой-то странной, мучительной любовью. Ты схватываешь ситуацию?

– Схватываю, – отвечал побледневший Второй.

Короче, Королева предложила сменить название учреждения на Вербовском шоссе и вместо «Дом скорби» назвать это дело «Школа драматического искусства», а для больных ввести звания «студент» и «выпускник» (выпускниками в шутку называли самых древних старичков и безнадёжных больных) – что же касается санитаров, то они отныне именовались «педагоги по технике речи», а врачи носили звание «мастеров».

Буйное отделение имело отдельную вывеску «Курсы пластической импровизации».

В нищую психушку были временно свезены театральные костюмы с киностудии.

И когда Королю и Королеве были представлены члены комиссии ООН, всё уже было готово.

Глуповатый Король спросил:

– Как долго уважаемые пробудут в нашей стране?

Комиссия ответила, что они временем располагают.

Королева, в свою очередь, поинтересовалась:

– Уважаемые знают адреса учреждений?

– О да, – ответили учёные, разномастные, бородатые и лысые, в бейсбольных кепках, очках и майках, несолидные какие-то.

– А можно ознакомиться со списком? – спросила Королева.

– О да, – сказала комиссия.

– А что это у вас за адрес, Вербовское шоссе? Там нет никакой больницы, там теперь Школа драматического искусства.

– Ой, – воскликнул Король, – а я и не слышал, надо же! Молодые актриски, а? Давно это у нас?

– Ты что, – с ненавистью улыбаясь, отвечала Королева, – да ведь я кончала эту школу! Давным-давно, ты что!

– Прекрасно, – сказала комиссия, – мы изучаем также и учебные заведения, и тюрьмы, и детские сады, и казармы: всюду, где могут нарушаться права человека.

– Что вы, – сказала Королева. – Какие там права! У нас с этим давно всё в порядке.

– Итак, едем на Вербовское шоссе! – заключила комиссия.

– Я с вами, – улыбнулась Королева.

– А у меня государственный вопрос, – сказал глупый Король, держась за живот. – Я остаюсь.

Но комиссия не взяла Королеву, поскольку у них был только экологически чистый транспорт, многоместный велосипед, на котором они ездили из страны в страну, ни от кого не завися; велосипед был снабжён также полевой кухней и балдахином от дождя.

И пока Королева шла вдоль почётного караула, пока гремели залпы в её честь и раскрывались ворота, пока начальник стражи рапортовал, а гвардейцы, держа равнение, расходились в стороны – короче говоря, пока шло без сучка без задоринки ежедневное провожание Королевы за калитку (любое нарушение каралось расстрелом на месте при помощи взвода товарищей), – велосипедисты давно уже приехали в бывший Дом скорби на Вербовском шоссе.

Комиссия прошла мимо учебной аудитории, где сидели по койкам студенты, каждый в роли Наполеона, и, скандально пуская в ход кулаки и табуретки, обсуждали план действий под Ватерлоо – а педагог, кисло улыбаясь, раздавал всем очень большие витаминки.

Далее комиссия миновала комнату, где Ленин говорил речь, бегая по столу, а пятнадцать других Лениных лежали почему-то привязанные на кроватях и махали руками и ногами, а педагог ловил бегающего Ленина и орал на студентов громким голосом, как и полагается режиссёру, но его никто не слушал, потому что все присутствующие тоже произносили речи кто какую хотел.

Далее следовали курсы пластической импровизации, где шёл спектакль «Каторга» и все актёры были прикованы цепями к стене, разнообразно импровизируя позы страдания, а педагог по технике речи играл роль свирепого надсмотрщика настолько удачно и был так хорошо загримирован, что комиссия даже зааплодировала, – судите сами: на голове шерсть до бровей, носа нет, одни дырки, зато брови мощные, как руль у велосипеда.

И так далее, вплоть до загримированных рук (татуировка).

Когда Королева прибыла, комиссия уже просила ключи у дежурного на верхнем этаже.

Королева поднялась туда в самый разгар скандала, слегка затуманилась, но потом разрешила открыть дверь.

При этом она сказала, что тут репетируется пьеса на двоих «Казнь».

Все уже загримированы.

Комиссия увидела почти настоящего средневекового палача за решёткой в полном обмундировании, который стоял на цепи с большим топором в руке, тоже явно настоящим, и глядел на свою жертву.

Правда, топор был прикреплён отдельной цепью к стене, так что палач был не в силах дотянуться до жертвы.

А осуждённый в полосатой робе с мешком на голове держался обеими руками за решётку, будучи к ней же прикован за наручники.

Педагог, красный от волнения, сидел за столиком у графина с водой и репетировал.

– Очень жизненно, – сказала Королева, – просто МХАТ имени Чехова.

– О да, – откликнулась хором разнопёрая комиссия.

– Ну, вы всё посмотрели? – чудесно улыбнулась Королева. – Поехали, а то у нас скоро главный обед. У вас у всех есть приглашение?

– О да, – заверила её комиссия.

– Ну и пошли.

– Так-то оно так, – сказал Председатель комиссии, по виду нищий студент, в кепке задом наперёд и с болтающимися шнурками, – но вот тут нарушаются права актёра. Почему ваш студент прикован к решётке? Глядите, у него руки отекли! Кстати, и ноги!

– Вы что, это грим, грим! – зашептала Королева. – Это спецэффект!

– А зачем это он на цепи, ваш палач? Здесь резко нарушены права человека!

– Это театр! – воскликнула Королева. – Это режиссёрская трактовка.

– Не верю! – завопил Председатель комиссии. – Палач не может быть на цепи!

– Ой, ну перепутали студенты, – шутливо сказала Королева, – ну простим им, они первокурсники. Я распоряжусь, им поставят двойки.

– Нет, надо его освободить, – заартачился нищий Председатель комиссии. – Мы здесь для того, чтобы освобождать и снимать оковы.

И лицо его стало каким-то светлым.

«Тебе самому здесь место, псих», – злобно подумала Королева, а вслух сказала:

– Ой, профессор ушёл, а это ассистент, верно? Да нет у него ключей.

Председатель комиссии спросил педагога, сидящего у столика с графином и телефоном:

– Ключ есть?

Преподаватель вскочил, и у пояса его звякнула связка отмычек.

– Ну дай, дай им ключи, – резко сказала Королева, а сама подумала: «Если даст, казню в воскресенье с субботней трансляцией в камере пыток».

– Ну, – ответил педагог, после чего, не говоря ни слова, упал под стол, видимо, от волнения.

– Обморок, артистическая натура, никогда не видел иностранцев, – объяснила Королева. И она обратилась к своему верному Второму: – Снимите у него с пояса ключи, возьмите самый большой медный и, так и быть, отоприте клетку.

Когда приказ её был исполнен, она сказала:

– Теперь возьмите самый маленький серебряный ключик и освободите палача. Замок у него на сапоге.

– Ну уж нет, – нервно сказал Второй. – Вот уж это ни за что.

– Запомним, – сказала Королева приглушённым голосом. – Запишем в книгу Грота Венеры. В книгу уходов.

– Нет, нет, – повторил Второй, отступая от Королевы.

– Ну хорошо, – сказала Королева и протянула ключи Председателю комиссии. – Вы можете сделать святое дело и освободить этого студента.

Председатель комиссии закричал действительно как псих:

– Послушайте, а вот тут ещё хуже нарушаются права студентов! Во-первых, этот студент, который так хорошо играет жертву, что у него на руках раны, он ведь может задохнуться в мешке, и его надо освободить первым! Я сначала желаю освободить этого человека! Глядите, у него на шее ведь затянута верёвка!

Тут стоящий у решётки студент в мешке на голове начал глухо мычать.

«Повешу предателя сразу же, – подумала Королева. – Он же обещал мне молчать под страхом гибели детей, подлец! Ему же специально заткнули для этого рот!»

А вслух она сказала как можно более мелодично:

– Кто-то больше никогда не увидит кого-то!

А Председатель уже тянул свою тощую руку к ключам.

– А вот и нет, – ласково сказала Королева, – первое слово дороже второго! Сначала вы освобождаете палача, а потом жертву, то есть что я! Сначала того студента, а потом этого.

– Нет! – твёрдо пролаял Председатель комиссии, и вся комиссия дружно пролаяла «Нет!».

– Это я говорю здесь «Нет!», – завизжала Королева и сразу стала похожа на свою собственную мамашу (все кричащие женщины, кстати, становятся похожи на своих матерей, так как стареют прямо на глазах).

Разумеется, Королева хотела сначала освободить Злодея с топором, чтобы он тут же и зарубил бы Первого.

– Какие все мужчины дураки упрямые, – бешено сказала она, выбирая ключ от цепи Злодея. – Просто жуть какая-то.

И с этими словами она спокойно вошла внутрь клетки, а затем с ласковыми словами склонилась к сапогу Злодея.

– Сейчас ты сделаешь то, о чём мечтал, – зашептала она. – Ты сможешь убить этого дурака, подойдёшь к нему и просто убьёшь, отрубишь ему голову.

– Да, – сказал глухо Злодей из-под капюшона и тут же, не ожидая освобождения, отрубил голову Королеве.

– Она нарушила внутренний распорядок, – объяснил Злодей ахнувшей комиссии. – У нас сейчас мёртвый час.

Затем он горделиво выпрямился и сказал:

– Прошу следующего.

Крича что-то неразборчивое, Председатель и его комиссия толпились у открытой двери клетки. А бледный Второй сказал Злодею:

– По внутреннему распорядку не полагается наличие посторонних убитых в камере и ключей на полу. Вы нарушили правила поведения, вас накажут, не дадут вам вечером конфетку.

Тут Злодей зарыдал и, утирая сопли, стал канючить:

– Она сама впёрлась, кто её просил! Я не виноват! Мы отдыхали с товарищем после обеда, а она сюда втюрилась!

– Если вы перебросите нам ключи, конфетку вам дадут. Если нет, вам не видать больше вечерней конфетки, я об этом позабочусь!

– Нате, подлецы! – завизжал Злодей. – Получите ваши ключи! Конфетку пожалели!

И он швырнул ключи Второму.

Ловкий Второй, не входя в клетку, освободил Первого и потянул его к двери под пристальным взглядом Злодея, который буквально повис на цепи в десяти сантиметрах от своей жертвы.

Комиссия, волоча ослабевшего Первого, погрузила его в Королевский лимузин, оставив Школу драматического искусства доигрывать свои спектакли.

Второй дал шофёру адрес, и странный караван, состоящий из лимузина в сопровождении эскорта мотоциклов и многоместного скрипучего велосипеда с бултыхающимся балдахином, под вой сирены и бешеный лай больничных собак, среди полной паники полицейских, по очистившейся внезапно улице помчался туда, куда сказал Второй.

И там оказался специальный детский комбинат (тюрьма-ясли-сад), и ликующая комиссия всех освободила, то есть бледных, худых детей вывели, вынесли на руках, а не менее бледная, но жирная охрана испуганно слушалась любого слова Второго.

И Первый взял на руки сразу трёх, двух своих и третьего, кто подвернулся.

Был общий праздник, и народ охотно принял в нём участие, Первому всюду аплодировали, Король со слезами на глазах (всё-таки освободился от Королевы) обнял и расцеловал Первого и тут же назначил его опять Первым.

Был подписан ряд указов – о ликвидации Грота Венеры, Школы драматического искусства, субботних и воскресных воспитательно-зрелищных передач «Спи спокойно» и всех казней, а также специальных детских тюрем.

Мало того, вышел особый указ о неприменении к детям физических наказаний.

По последнему вопросу некоторые в народе остались несогласны, но появившееся вскоре жизнеописание Королевы многое должно было объяснить читателям.

Что касается Второго, то его простили и опять послали четвёртым советником в государство Панголин.

А Первый всё так же добр, но одного он не разрешает Королю: жениться.

Да тот и не особенно хочет.

За стеной

Один человек лежал в больнице, он уже выздоравливал, но чувствовал себя ещё плоховато, особенно по ночам. И тем более ему мешало, что за стеной все ночи подряд кто-то разговаривал, женщина и мужчина.

Чаще всего говорила женщина, у неё был нежный, ласковый голос, а мужчина говорил редко, иногда кашлял.

Эти разговоры очень мешали нашему больному спать, иногда он вообще под утро выходил из палаты, сидел в коридоре, читая газеты.

Ни днём ни ночью не прекращался за стеной этот странный разговор, и наш выздоравливающий начал уже думать, что сходит с ума, тем более что, по его наблюдениям, никто никогда не выходил из палаты.

Во всяком случае, дверь туда постоянно была закрыта.

Больной стеснялся пожаловаться на шум, только говорил, что плохо со сном, и лечащий врач отвечал: ничего, скоро вы поправитесь, дома всё пройдёт.

А надо сказать, что дома этого больного никто не ждал, родители его давно умерли, с женой он разошёлся, и единственным живым существом в его доме был кот, которого теперь приютили соседи.

Больной выздоравливал медленно, жил с заложенными ушами, но и сквозь затычки он слышал всё тот же разговор, тихий женский голос и иногда мужской кашель и два-три слова в ответ.

Кстати, сам больной уговаривал себя, что если бы он хотел спать, то заснул бы в любых условиях и всё дело просто в том, что пошаливают нервы.

Однажды вечером наш болящий вдруг ожил: разговор за стеной прекратился.

Но тишина длилась недолго.

Затем простучали знакомые каблуки медсестры, эти каблуки затоптались на месте, потом что-то глухо обрушилось, потом забегали, засуетились люди, забормотали, стали двигать стулья, что ли, – короче, какой тут сон!

Больной вышел в коридор, не в силах больше лежать.

Он тут же увидел, что дверь в соседнюю палату, против обыкновения, распахнута настежь и там находится несколько врачей: один склонился над постелью, где виднелся на подушке бледный профиль спящего мужчины, другие присели около лежащей на полу женщины, а по коридору бежит медсестра со шприцем.

Наш больной (его звали Александр) начал беспокойно ходить взад и вперёд мимо открытых дверей соседней палаты, что-то его притягивало к этим двум людям, которые как будто одинаково спокойно спали, с той только разницей, что мужчина лежал на кровати, а женщина на полу.

Задерживаться у дверей было неудобно, и больной стоял у дальнего окна, наблюдая за кутерьмой.

Вот в палату завезли пустую каталку, вот она медленно выехала обратно в коридор, уже с грузом, на ней лежала та самая женщина, и мелькнуло опять это спящее женское лицо, спокойное и прекрасное.

Надо сказать, что Александр знал толк в женской красоте и не единожды наблюдал свою бывшую жену у зеркала (перед походом в гости, например).

И каждый раз, видя очередную волшебницу (бриллиантовые глаза, полуразвёрнутый бутон розы под носом), он представлял себе это лицо перед зеркалом в виде белого маслянистого блина с дыркой на том месте, где потом будет роза, и с двумя чёрными отверстиями там, куда затем вставят бриллианты.

Но тут, в больничном коридоре, Александра как будто кто-то ударил в самое сердце, когда мелькнуло это чужое женское лицо, лежащее на плоской подушке.

Печальное, бледное, простое и безнадёжно спокойное, оно быстро исчезло за спиной санитара, а потом задвинулись двери лифта, и всё кончилось.

Потом Александр сообразил, что тело женщины, которую провезли мимо, укрытое простыней, выглядело безобразно большим и бугристым, как бы раздутым, и носки её ног безжизненно торчали врозь – и он подумал, что в природе нет совершенных человеческих созданий, и от всей души пожалел эту толстую даму с таким красивым личиком.

Затем операция с каталкой повторилась, но на сей раз провезли чьё-то тело, укрытое с головой.

Тут Александр понял, что это умерший из соседней палаты.

Наш больной, по природе человек молчаливый, ни о чём не стал спрашивать медсестру, которая пришла к нему утром ставить градусник.

Александр лежал и думал, что теперь за стеной полная тишина, но спать всё равно невозможно, за прошедшие недели он как-то уже привык к этому долгому, спокойному разговору двух любящих людей за стеной, видимо, мужа и жены, – было приятно, оказывается, слышать мягкий, ласковый женский голос, похожий на голос мамы, когда она гладила его в детстве, заплаканного, по голове.

Пускай бы они говорили так вдвоём всё время, думал несчастный Александр, а теперь за стеной такая могильная тишина, что ломит в ушах.

Утром, после ухода медсестры, он услышал в соседней палате два резких, крикливых голоса, что-то брякало, стучало, ездило.

– Вот, доигрались, – с усилием произнесла какая-то женщина.

– Я ничего не знаю, – крикнула другая, – была в отгуле, ездила к брату в деревню! Они мне соломки на зуб не дали! Брат, называется! Картошки насыпали, и всё!

– Ну вот, – рявкнула первая, что-то приподнимая и ставя на место. – Её обманул этот, травник. Ну, который приезжал с Тибета.

– Ничего не знаю, – возразила вторая.

– Этот травник, он ей вроде много наобещал, если она отдаст ему всё, что у них есть, – крикнула первая откуда-то снизу, видимо, она полезла под кровать.

Слышимость была прекрасная.

– Всё?

– Ну.

– Как это всё?

– Она вроде продала даже квартиру и все вещи, – вылезая из-под кровати, очень разборчиво сказала первая.

– Дура! – крикнула вторая.

– Почему я знаю, потому что медсёстры у неё что-то купили, холодильник, и пальто, и много чего, по дешёвке.

Она даже цену не назначала: сколько, мол, дадите, столько и возьму.

– А ты что купила?

– А я в тот день вышла в ночь, они уже всё разобрали.

– А я где была? – крикнула вторая.

– А ты была в отгуле, вот больше гуляй! – глухо сказала первая. Было такое впечатление, что она замотала рот тряпками, но, видимо, она опять полезла под кровать. – И он, этот врач, колдун этот, обещал, видно, улучшение. То есть сказал: «Всё кончится хорошо». Вот тебе и кончилось.

– Известное дело, – резко выкрикнула вторая. – Наши сразу врачи ляпнули, что ему жить две недели, вот она, видно, и стала искать колдуна. Всё ему отдала, а мужик всё одно помер.

Даже через стенку было слышно, что она расстроилась из-за чего-то.

– Теперь что же, – завопила она, – её все вещи у медсестёр, а во что она ребёнка завернёт?

– А, – с трудом отвечала первая, всё ещё, видимо, из-под кровати, – да она сама-то при смерти, без сознания. Родит – не родит, выживет – не выживет. Её на третий этаж положили, в реанимацию.

– Чё ты там нашла? – крикнула вторая.

– Кто-то мелочь рассыпал, – пробубнила первая, вылезая из-под кровати.

– Сколько? – поинтересовалась вторая.

Первая не ответила и ссыпала всё в карман. Вторая продолжала с горечью в голосе:

– К ним в палату и заходить было тяжело. Я всё думала, чего это она так радуется, сама в положении, муж у ей помирает, а она как на именинах сидит.

Первая назидательно сказала:

– Она всё отдала и думала, что это поможет. Ничего себе не оставила. Может, она думала, что, если муж помрёт, ей ничего больше не надо.

– Ну дура, – воскликнула вторая, – а этот… Травник что? Ну, колдун.

– Он забрал все деньги и сказал, что едет в Тибет молиться.

Удивительно, как всё ясно было слышно! Александр подумал, что, видимо, его бывшие соседи говорили очень тихо, если тогда он не мог разобрать ни единого слова.

Потом уборщицы начали обсуждать бесстыдное поведение некой раздатчицы в столовой (малые порции, не хочет кормить санитаров и носит парик в таком возрасте), пошумели ещё и исчезли.

А Александр всё никак не мог поправиться, барахлило сердце.

Пришлось задержаться в больнице.

Через неделю к нему пришли две санитарки с пачечкой денег и листом бумаги: они собирали средства одной женщине, которой надо было купить приданое для новорождённого сына.

Санитарки были очень любезны и даже стеснялись. Они намекнули, что это «та», бывшая его соседка из палаты рядом.

Александр отдал всё, что у него было, расписался на листочке и немного повеселел: во-первых, он дал очень большую сумму, во-вторых, если это та самая женщина родила, стало быть, всё кончилось хорошо.

Он не стал ни о чём спрашивать, по своему обыкновению, однако его состояние резко улучшилось.

Александр был, на своё счастье, не бедным человеком, только болезнь остановила его на пути к большому богатству; он любил деньги и не тратил их на пустяки, и сейчас его дела шли блестяще. Даже из больницы он умудрялся руководить своими сотрудниками.

А болеть он начал внезапно, однажды ночью.

Он шёл пешком от метро, немного навеселе, поужинав с друзьями в ресторане, и недалеко от дома вдруг увидел грязного, какого-то заплаканного мальчишку лет десяти, который вынырнул из-за машины и спросил, как дойти до метро.

– Метро там, но оно уже закрылось.

На улице было холодновато, мальчишка немного дрожал.

Александр знал эту породу людей – они притворяются голодными, замерзающими, маленькими и беззащитными, а потом, стоит их привести домой, отмыть, накормить и уложить спать, они или утром исчезают, своровав что плохо лежит, или же остаются жить, что ещё хуже, и к ним в один прекрасный день присоединяются какие-то подозрительные родственники, и приходится выпроваживать таких гостей, но ведь бродяги не знают стыда, ничего не стесняются и, сколько их ни выгоняй, возвращаются на протоптанную один раз дорожку, колотят в дверь, кричат, плачут и просятся погреться, и бывает очень неприятно – никому не хочется выглядеть жадным и жестоким.

Короче, у Александра был уже такой случай в жизни, и он насмешливо предложил мальчишке отвести его в милицию, если он заблудился и не может найти свой дом.

Пацан резко отказался, даже отскочил немного:

– Ага, а они меня тогда домой отправят.

Короче говоря, с этим парнем всё было ясно, и Александр посоветовал ему зайти куда-нибудь в тёплый подъезд, чтобы не замёрзнуть, – бесплатный совет сытого и довольного взрослого человека маленькому и убогому пройдохе.

На этом они расстались, мальчишка, дрожа, побрёл куда-то по ночному городу, а Александр пришёл домой, принял душ, заглянул в холодильник, поел холодного мяса и фруктов, выпил хорошего вина и пошёл спать в добром расположении духа, после чего ночью проснулся от резкой боли в сердце и вынужден был вызвать скорую.

Врачу в больнице он пытался что-то сказать о том, что встретил Иисуса Христа и опять его предал, но доктор вызвал ещё одного доктора, и больной, пребывая как в тумане, услышал, что у него ярко выраженный бред.

Он пытался возразить, но ему сделали укол, и начались долгие дни в больнице.

Теперь, отдав свои наличные деньги, он заметно повеселел.

Все последние недели он неотрывно думал о том человеке, которого увезли под простынёй и который так мужественно умирал, не позволяя себе жаловаться.

Александр вспомнил его спокойный, глуховатый голос.

Таким голосом говорят: всё в порядке, всё нормально, ни о чём не думай, не волнуйся.

А может быть, они и не говорили никогда о болезни, а говорили о каких-то других вещах, о будущем.

И она тоже не беспокоилась, она так радостно и счастливо рассказывала мужу, возможно, о том, как хорошо им будет вместе, когда они все вернутся домой, и какую кроватку надо купить ребёнку: говорила, отлично зная, что денег не осталось совершенно.

Видимо, она верила в целительную силу трав, и ничего, кроме жизни мужа, её не волновало, что будет, то будет.

Может быть, она рассчитывала, что, если её муж умрёт, она каким-то волшебным образом тоже не останется жить.

Но, вероятно, наступило такое время, когда ей всё-таки надо было существовать одной – неизвестно как, без дома и денег, с ребёнком на руках.

И тут Александр смог вмешаться в ход событий со своими деньгами.

Он рассчитал так, чтобы бедной женщине хватило на весь первый год – она могла бы снять квартиру и продержаться, пока не найдёт работу.

Какое-то счастливое спокойствие наступило для Александра в его последние дни в больнице, как будто он точно знал, что всё будет хорошо.

Он начал спать по ночам, днём даже выходил погулять.

Началась прекрасная, тёплая весна, по небу шли белые маленькие тучки, дул тёплый ветер, зацвели одуванчики нa больничном газоне.

Когда Александра выписывали, за ним пришла машина, и он, дыша полной грудью, в сопровождении друга пошёл вон из больницы.

Тут же, у ворот, он нагнал небольшую процессию: санитарка из их отделения вела под руку какую-то худую женщину с ребёнком.

Они волоклись так медленно, что Александр удивлённо обернулся.

Он увидел, что санитарка, узнав его, густо покраснела, резко опустила голову и, пробормотав что-то вроде «я побежала, дальше нам нельзя», быстренько пошла обратно.

Женщина с ребёнком остановилась, подняла голову и открыла глаза.

Кроме ребёнка, у неё ничего не было в руках, даже сумочки.

Александр тоже приостановился.

Он увидел всё то же прекрасное, спокойное молодое лицо, слегка затуманенные зрачки и младенца в больничном байковом одеяле.

У Александра защемило сердце как тогда, когда он только начинал болеть, как тогда, когда он смотрел вслед дрожащему мальчишке на ночной улице.

Но он не обратил внимания на боль, он в этот момент больше был занят тем, что соображал, как ловко санитарки ограбили беднягу.

И он понял, что с этого момента отдаст всё, всю свою жизнь за эту бледную, худенькую женщину и за её маленького ребёнка, который лежал, замерев, в застиранном казённом одеяле с лиловой больничной печатью на боку.

Кажется, Александр сказал так:

– За вами прислали машину от министерства здравоохранения. По какому адресу вас везти? Вот шофёр, познакомьтесь.

Его друг даже поперхнулся. Она ответила задумчиво:

– За мной должна была приехать подруга, но она внезапно заболела. Или у неё ребёнок заболел, неизвестно.

Но тут же, на беду Александра, на женщину с ребёнком налетела целая компания людей с цветами, все кричали о какой-то застрявшей машине, об уже купленной кроватке для ребёнка и ванночке, и под крик «ой, какой хорошенький, вылитый отец» и «поехали-поехали» они все исчезли, и вскоре на больничном дворе остался стоять столбом один Александр с ничего не соображающим другом.

– Понимаешь, – сказал Александр, – ей было предсказано, что она должна отдать всё, и она отдала всё. Такой редкий случай. Мы ведь никогда не отдаём всё! Мы оставляем себе кое-что, ты согласен? Она не оставила себе ничего. Но это должно кончиться хорошо, понял?

Друг на всякий пожарный случай кивнул – выздоравливающим не возражают.

Что Александр потом предпринимал, как искал и нашёл, как старался не испугать, не оттолкнуть свою любимую, как находил обходные дороги, как познакомился со всеми подругами своей будущей жены, прежде чем смог завоевать её доверие, – всё это наука, которая становится известной лишь некоторым любящим.

И только через несколько лет он смог ввести в свой дом жену и ребёнка, и его старый кот сразу, с порога, пошёл к новой хозяйке и стал тереться о её ноги, а четырёхлетний мальчик, в свою очередь, засмеялся и бесцеремонно схватил его поперёк живота, но престарелый кот не пикнул и терпеливо висел, и даже зажмурился и замурчал, как будто ему было приятно свешиваться, поделившись надвое, в таком почтенном возрасте, но коты – они народ мудрый и понимают, с кем имеют дело.

Две сестры

В одной квартире жили две сестры, они жили очень бедно. На обед варили картофель, на завтрак съедали по куску хлеба и выпивали стакан кипятка. Они были очень худые, но аккуратные. И всё у себя в доме держали в чистоте. Каждый день они выходили в магазин, и это для них было захватывающее приключение на много часов. Кроме того, обе были записаны в библиотеку и аккуратно раз в неделю меняли книги.

Одевались они тоже очень аккуратно, сами себе вязали кофты и тёплые носки, варежки, шарфы и береты. А нитки добывали из старых шерстяных вещей, удивляясь, как много выкидывают некоторые люди на помойку. Короче говоря, их дни были заполнены до отказа. Иногда они что-нибудь находили во время своих прогулок: то кипу старых журналов со всякими полезными советами, выкройками и медицинскими рекомендациями, как что лечить, а то и какой-нибудь почти новый ящик, деревянный и прочный. Сёстры очень любили ящики и каждый раз, принеся домой находку, долго вычищали новый ящик и решали, куда его поставить: под стол, на шкаф или на балкон. У них уже было много ящиков и существовал целый план, как из этих ящиков сделать красивые полки для разных вещей в прихожей.

Однако всё меняется, и старшая сестра, которой было восемьдесят семь лет, заболела. Врач всё не приходил, и младшая сестра, которой было восемьдесят пять лет, сидела у кровати и перебирала в коробке из-под туфель разные старые лекарства, оставшиеся ещё от мамы и бабушки и от детей: какие-то безымянные порошки в пакетиках, какие-то мази в облупившихся тюбиках и уже пустые бутылочки и флакончики.

Старшая сестра умирала, это было видно. Она тяжело, хрипло дышала и ничего не могла ответить. Младшая сестра, её звали Лиза, отчаянно перебирала порошки и мази, надеясь найти что-нибудь против старости, ибо врач на прошлой неделе сказала, что больная умирает от старости и что старость – это тоже болезнь. Лиза бестолково рылась в коробке и плакала, а Рита, старшая сестра, дышала всё реже и наконец замерла, глядя в окно. Лиза закричала от горя и помазала остатком какой-то мази полуоткрытый рот сестры, а потом испугалась, что эта мазь может быть ядовитой, и помазала и свой рот, чтобы уйти вместе в случае чего.

В тот же момент, когда мазь начала таять на губах у Лизы, она как будто бы заснула. Во сне ей виделись какие-то люди в чёрном, которые падали с потолка и исчезали под полом. Они летели, как снег, их было очень много, но вдруг воздух очистился, и Лиза проснулась. На кровати лежала чужая девочка в огромной ночной рубашке Риты и таращила глаза.

– Девочка, – сказала Лиза, – ты что тут улеглась? Тут тебе не место таращить глазки! Тут тебе не шутки! Где моя Рита?

– Девочка, – ответила та девочка тонким и вредным голосом, – ты как здесь оказалась, ты чего здесь делаешь? Где Лиза?

– Какая девочка? – сказала Лиза. – Я тебе не девочка!

И она потянулась, чтобы схватить ту девчонку за руку. И вдруг Лиза увидела, что из её тёмного старушечьего рукава высунулась маленькая белая ручка с розовыми ногтями! Чья-то рука высунулась из её собственного рукава!

Лиза страшно испугалась. Она втянула эту чужую руку обратно в свой рукав, рука втянулась. Одежда Лизы как будто опустела, повисла на ней, как чужая. Бедная Лиза закричала: «Что вы со мной сделали?» А девочка на кровати закричала: «Убирайся немедленно отсюда!» И стала пинать Лизу ногой в Ритином сером шерстяном носке, который Рита сама связала. Старушки ведь на ночь надевают носки. И Лиза в последний раз этой ночью надела шерстяные носки на холодные ноги умирающей Риты!

Лиза онемела от гнева и стащила Ритин носок с этой нахальной ноги девчонки. Девчонка же вцепилась в носок и заорала:

– Это мой носок!

– Это Риточкин носок, – закричала Лиза, – она сама его вязала, он штопаный, он Ритин!

Девчонка заорала:

– Я его вязала, я штопала, ты что? Я Рита.

– Ты Рита?

– Я Рита, а вот ты кто, дрянная девка?

– Я Лиза! – воскликнула Лиза.

Тут они, конечно, подрались, а потом заревели, а потом Лиза сказала:

– Я поняла, я Лиза, а ты Рита! Ты не умерла, Рита?

– Конечно, нет, – сказала Рита. – Вчера ты плакала, а я слышала и знала: напрасно она плачет. Я не умру, я это знала.

Лиза спросила:

– А ты чувствовала, что я мажу тебе рот мазью?

Рита ответила, что, разумеется, чувствовала. И это была самая большая гадость в её жизни. Во рту горел огонь, потолок начал уходить в пол, посыпались какие-то чёрные люди.

– Да, да, да! – закричала Лиза. – Я тоже помазала губы себе этой мазью и тоже почувствовала, что это самая большая гадость в моей жизни!

– Где эта мазь? – спросила Рита. – Надо её сохранить! Ты понимаешь, о чём идёт речь?

– Да, – ответила Лиза, – но там её очень мало оставалось.

– Вот если бы ты ошиблась и намазала бы мне рот погуще, я бы вообще в пелёнках валялась, как дура, – сказала Рита. – Хорошо, нам сколько теперь лет?

– Мне, наверное, двенадцать.

– Мне, я чувствую, тринадцать с половиной. Я уже почти взрослая, – сказала Рита.

– А мама с папой как же? – со слезами в голосе спросила Лиза. Она как младшая была самой большой плаксой, и её больше всех любили родители.

– Ну что мама с папой? – рассудительно ответила Рита как старшая. – Где я тебе опять возьму маму с папой, чтобы они тебя, как всегда, баловали. Мама с папой ты знаешь где. На кладбище уже тридцать пять лет.

Лиза начала плакать о маме и папе. На душе у неё было мрачно и печально, а за окном светило солнышко и летали птицы. Рита стала как старшая прибирать в комнате, а юбку свою подвязала поясом, потому что юбка с неё падала.

Лиза смотрела вся в слезах на Риту и думала, что опять Рита старше, опять она начнёт командовать и не давать проходу: руки мой, кровать убирай, за картошкой иди. Маму-папу слушайся. И тут Лиза вспомнила, что мамы нет и папы нет, и прямо завизжала от горя.

Рита подняла с полу коробку с лекарствами и стала искать в ней мазь. Лиза всё плакала. Рита не нашла мазь и расстроилась до слёз. Они сидели каждая в своём углу и плакали.

– Я не хочу с тобой жить, вредная Рита, – сказала наконец Лиза.

– Я-то, думаешь, хочу? Я тебя все восемьдесят пять лет твоей жизни приучала к порядку и не приучила. Куда ты засунула мазь, ты же знаешь, что это за мазь, ведь мы могли бы быть молодыми, вечно прекрасными, вечно семнадцати лет!

– Ага, тебе-то будет семнадцать, а мне ещё пятнадцать, причём вечно, а я не хочу! В пятнадцать лет все тебе делают замечания, в пятнадцать лет, я помню, я всё время плакала.

– Но ведь жизнь опять промелькнёт, как сон, – заметила Рита.

– Всё равно мази нет, – сказала Лиза. – Лично я хочу вырасти, выйти замуж, родить детей.

– Охо-хо, – сказала Рита, – всё снова-здорово: болезни, роды, стирки, уборки, покупки. Работа. На улице то демонстрации, то митинги, не дай Бог опять война – зачем всё это? Все любимые наши давно там, и я бы хотела уже находиться там.

– А что бы я без тебя делала, одинокая больная старуха! – снова заплакала бедная Лиза, вытирая маленькой ручкой слёзы и сопли со своего курносого носа. – Кто бы пожалел бедную старуху, кто бы её похоронил? – ревела она.

Однако ближе к ночи сёстры сварили себе по картошке.

Причём ели с отвращением и картофельный суп с луком, и пюре на второе, и кефир на третье. Очень хотелось пирожного, мороженого или конфет, в крайнем случае хлеба с сахарком.

– Как это мы могли есть такую бяку? – сказала Лиза, не доев картошку.

– А что делать? Пенсии-то маленькие.

– А зачем нам семнадцать ящиков? – спросила Лиза.

– Мы же хотели сделать прихожую, ты помнишь, полки?

– Да ну, – сказала Лиза, – какая-то противная квартира, нищета какая-то, никого невозможно пригласить в гости. А куда куклы-то подевались?

– Да ты помнишь, наша внучка-то три года назад…

– Ax, да, она последний раз приезжала и выкинула все старые игрушки, в которые когда-то сама играла.

– Мы берегли для её деток, берегли, она приехала и выкинула.

– А мой велосипед? – спросила Лиза.

– Его разобрал твой внук, хотел собрать из него автомобиль, но потерял какой-то винтик.

– Ах, да, он ещё сломал нашу швейную машину. Ах, да.

– Милые детки, – сказала Рита. – Вот они удивятся, что вместо двух старушек у них появились две девочки-бабушки?

– Они нас не узнают, – сказала Лиза. – Они нас выкинут из квартиры и начнут вести следствие, кто убил старушек и живёт вместо них, ты представляешь?

– Да! А как теперь почтальон нам отдаст старушкины пенсии?

Тут девочки всерьёз забеспокоились. Пенсию принесёт знакомая почтальонша. Рита получала пенсию через два дня, а Лиза через неделю. Надо было что-то предпринимать.

Теперь вопрос, как выглядеть перед соседями. Соседи были люди очень активные. Всё время то слушали музыку, то ругались, то роняли посуду, то их дети сидели на лестнице, курили и громко разговаривали на таком языке, от которого у старушек закладывало уши, темнело в глазах и прекращалось всякое понимание. И так, ничего не понимая, старушки уходили в магазин, в парк, в библиотеку и возвращались в подъезд, где на лестнице очень плохо пахло, воняло дымом, как после пожара, и шёл громкий разговор молодёжи на непонятном языке.

Девочки Рита и Лиза стали думать, как быть. Можно, конечно, уходить в парк или в библиотеку допоздна. Но молодёжь, что самое опасное, именно на ночь глядя созревала для решительных дел, и по утрам в подъезде очень ругалась уборщица, которая вообще приходила только когда имела свободное время (а кто в наше время его имеет?). Уборщица приходила тогда, когда жильцы писали жалобы в городскую газету, а также в Верховный совет.

Сёстры и так до своего волшебного преображения жили как возле вулкана. Соседские дети очень следили за старушками и время от времени взламывали их квартиру. Дело кончалось плачем старушек, приходом милиции и констатацией того факта, что «ничего не украдено, только приходили попить водички, а ваше барахло нам ни к чему». Составлялся акт, и ещё долгое время проходы старушек через подъезд на улицу сопровождались громким искренним смехом детей.

Лиза и Рита притихли. Если бы они жили на первом этаже, можно было бы выходить через окно. А они жили на шестом. Девочки представили себе, что будет, если они выйдут на улицу.

Исключение составляло раннее утро. К утру все компании обычно уставали и разбредались. В пять утра, это было проверено, они все спали. Но возвращаться нужно было не позже девяти. В девять утра часть детей уже была в школах, а та часть, которая прогуливала, ещё спала. Те же, кого судьба в виде непреклонных родителей выгоняла на улицу идти в школу, держались первые два часа подальше и от школы, и от дома.

Надо было также избегать и взрослых. Обычно все в подъездах волей-неволей знают соседей, особенно с годами, а дом стоял уже тридцать лет. Лиза и Рита получили эту квартиру после того, как их, ещё сравнительно молодых женщин, пятидесяти пяти и пятидесяти семи лет, выселили в новый район. А в их прежнем доме устроили сначала ремонтную контору, а потом вообще ничего, а теперь там был сквер и песочница.

Лиза и Рита ещё были тогда счастливы, что их поселили в доме с лифтом и с балконом, но все тридцать лет их донимали люди, которые обязательно хотели переселить сестёр в ещё худшие квартиры или вообще в другой город, чтобы самим жить именно в этой удобной квартире с балконом и лифтом. Эти люди постоянно пытались навещать бабушек, особенно когда пронюхали, что Ритины дела плохи. Разумеется, эти люди предлагали бабушкам деньги, и очень большие. Бабушки же привыкли к своему новому жилью и к двум милым чистым комнаткам окнами в садик, к балкону, на котором они гуляли, то есть дышали воздухом, когда нормальным человеческим путём уйти из дома было уже нельзя. Тогда-то старушки придумали ещё и корзиночную почту. Та, что дома, спускает из окна корзинку на верёвке, а та, что внизу, кладёт туда покупки. Это на случай, чтобы соседские дети не обобрали по дороге к лифту, в лифте или же на выходе из лифта. Идти пешком вообще не представляло тогда смысла, да и последние десять лет не по силам. Шутка ли, шесть этажей, да ещё соседские деточки, не голодные, но любопытные.

Кроме того, вставал вопрос об одежде. Невообразимо было ходить в том, в чём ходили последнее время Рита и Лиза, в этих аккуратно залатанных, но уже редких, как решето, юбках. Причём Рита и Лиза надевали их по нескольку, одну на другую, для тепла и прочности. Кофты-то были свои и своей вязки, шерстяные. Рита даже умудрилась построить зимнее пальто: перед вязаный, спинка суконная, воротник тоже вязаный, а рукава суконные, но манжеты опять-таки вязаные. Сёстры считали это их общее зимнее пальто последним криком моды. Они видели, каким завистливым взглядом провожают их старушки из очередей и со скамеек. Сёстры носили это пальто по очереди, по праздничным дням. А дети давились от смеха, глядя на старушек. Дети просто плакали от смеха.

Бабушкам приходилось тяжело, но это было ничто по сравнению с тем, что ожидало их, двух теперь маленьких девочек.

Рита с Лизой беседовали всю ночь, пустив в кухне для шума воду из крана.

Раньше, когда они были детьми, они ссорились, играли, сплетничали. Рита воспитывала Лизу. Лиза сопротивлялась. Кругом были взрослые, которые не разрешали поздно приходить, болтаться с кем попало и приносить плохие отметки. Времена были суровые, голодные. Однако папа и мама, хоть и голодные, но тоже были суровые. Папа и мама держались всегда вместе, потому что были времена, когда судьба их разлучала, и поэтому они молча и крепко держались друг за друга и вели как будто бы всё время безмолвный разговор, прерывая его затем, чтобы сказать что-нибудь девочкам. Папа с мамой и умерли с разницей в день, словно спелись. Они хотели умереть вместе, но не получилось. Мама умерла через сутки, полежала, полежала и не проснулась. На похоронах люди говорили, что старикам повезло, что такое бывает только в сказках: жили счастливо и умерли в один день. А всё равно не в один же момент умерли эти счастливые якобы люди. Кто-то успел увидеть и понять, что остаётся один, и кто-то плакал.

Девочки совещались до утра.

Они сказали друг другу, что всё хорошо, всё прекрасно. Они молоды, они ещё совсем маленькие, они умные, они не дадут себя в обиду, они будут закаляться и заниматься гимнастикой и борьбой. Мало ли школьных кружков. Одна будет шить и зарабатывать на жизнь, раньше ведь шила. Надо будет сходить по помойкам, некоторые выкидывают старые швейные машинки. Другая научится выращивать на балконе цветы. Земли кругом полно, и ящики пригодятся, а семена можно собрать по паркам. Надо только научиться лазить по канату, и тогда проблема соседей отпадёт сама собой. Много планов составили две живые девочки. Один раз они даже поссорились, поругались и поцарапались, но дети есть дети – в конце концов они помирились и договорились насчёт получения пенсии и почтальонши, что Рита ляжет в постель под гору одеял и замотается шарфом до неузнаваемости, а подписываться будет рукой в перчатке. А Лиза будет при ней дежурной девочкой из школьного клуба милосердия. А в другой раз будет всё наоборот.

Всё можно устроить, ко всему привыкнуть, говорила Рита, а Лиза при этом добавляла, что хорошо, что внуки совершенно не навещают, а дети и сами старики, им тоже не до визитов. А телефона в доме нет. Как хорошо, что всё так совпало.

Кончилась ночь, загалдели дети под окнами, собираясь в школу, а Рита и Лиза забрались на свои кровати и заснули.

Утро тем не менее наступило, солнечное, прохладное. На завтрак у девочек было по одному куску хлеба и по стакану кипятка с ромашкой. Затем обе девочки стали думать, как одеться в такой солнечный день. Немыслимо было надевать по три юбки и шерстяные кофты. Рита, однако, вытащила ещё довольно крепкие простыни, подумала, достала кипу старых журналов, в которых можно было сориентироваться, что сейчас носят дети и молодёжь.

– В жизни не надену такой позор, – закричала Рита. А Лиза смотрела во все глаза и представляла себе юбку и блузку, всё белое и всё с кружевами.

Лиза кинулась к старым чемоданам в кладовке, всё вытащила, глаза её сверкали, сердце билось, руки были ледяные. Лиза долго рылась, пока не вышла Рита и не увидела кавардак на полу.

– Вот, – сообщила Лиза и протянула Рите комок лент и обрывки кружев, а Рита стала громко кричать, собирать с полу лоскутики, тряпочки, вещички, всё детское, всё никому не нужное, ползунки, пелёнки, чепчики размером с апельсин, кофточки с зашитыми рукавами, всё, что оставляли внуки, внучки, правнуки и что, думали старушки, пригодится праправнукам.

Конечно, при этом Лиза и Рита покричали друг на друга, однако до позднего вечера они всё шили и шили, и Лиза сшила себе блузочку с кружевом, а Рита строгое платье из простыни с отделкой из ленточек от бывшего чепчика. Ленточки, когда-то голубые, давно стали серыми. Но серое с белым – это тоже изящно.

Короче говоря, к ночи сёстры были одеты, оставалась проблема с обувью. Хорошо, что в старухах Лиза и Рита берегли всё для чёрного дня, не выкидывали ни валенок, ни калош, ни сандаликов, ни сапог. Всё это, правда, лежало давно, слежалось, помялось. Но, по счастью, для Риты нашлись туфли, немного стоптанные, спортивного типа, модные лет пятьдесят назад, а для Лизы сандалии, совсем новые, но спрессованные и плоские, как блины. С большим трудом Лиза натянула сандалии на свои маленькие ножки и снова была поражена тем, какие тонкие ноготки у неё теперь на маленьких белых пальчиках.

– Как прекрасна молодость, – вздыхала тем временем Рита, глядя на себя в зеркало. (У них сохранилось одно отколотое сбоку зеркало, которое их немолодая внучка подарила как-то бабушкам на день рождения. Родственники иногда дарили старухам вещи, привозили порой даже целые рюкзаки.) Девочки еле-еле дождались утра, съели по куску хлеба, выпили кипятку с прошлогодней мятой и пошли быстрыми шагами вон из дома. Стоял месяц май, дети или спали, или прогуливали, или маялись в школах. И старушки почти бегом выбрались на улицу. Была огромная проблема с транспортом, так как раньше бедных старух никто не спрашивал насчёт билетов, пускали даже в метро. А контролёры обходили их как заражённые радиацией места. Сёстры решили, однако, пешком сходить в библиотеку, обменять книги. Долго сидели они, нарядные, во всём белом, в сквере, среди голубей и садовых рабочих, пока не открылась библиотека. Но и тогда они пошли не сразу. Рита сообразила, что они обязаны быть в школе. И если прийти в библиотеку раньше, как они привыкли, библиотекарша спросит, почему прогульщицы так свободно ходят по городу.

Девочки сидели в сквере, куда постепенно стекались бабушки с внуками и молодые мамы с детьми. Мамы сидели на скамейках и разговаривали, время от времени дико вскрикивая: «Куда полез?» или «Галина, встань немедленно!». Бабушки держались около своих внуков, как конвойные при арестантах, рядом с качелями создалась небольшая очередь из бабушек, ревнивая и строгая к соблюдению очерёдности. И даже если внук уползал к песочнице, лелея другие планы, бабушки всё равно, когда подходил их черёд, насильно сажали своих подконвойных на качели.

– Какие глупые, – заметила Лиза.

А Рита не ответила. Жизнь представлялась ей сложной до невозможности. Как прожить каникулы? Это ещё ничего. Как потом не учиться? Обратят внимание. Учиться – это значит быть у всех на виду. И зачем учиться? Лиза и Рита были начитанные старушки. Но химия, физика и особенно математика вызывали у них даже в детстве глубокую зевоту.

Сёстры пришли в библиотеку днём, когда совсем проголодались и в их животах урчало. Библиотекарша книги приняла и даже разрешила выбрать новые – якобы для опекаемых и больных старушек. Операция прошла удачно. Но вместо обычных Диккенса и Бальзака сёстры вдруг взяли: Лиза – сказки Гауфа, а Рита – итальянский роман «Влюблённые». На обратном пути Лиза выпросила у Риты пачку самого дешёвого мороженого. А потом они, не сговариваясь, свернули в парк и вдвоём слизали это мороженое, глазея на пруд с лодками.

– Лодки, – сказала Лиза.

– Послезавтра моя пенсия, – ответила Рита.

Вздыхая и вспоминая вкус мороженого, сестры смотрели на пруд, а вечер неумолимо приближался. Рита опомнилась первой:

– Надо бежать домой, скоро шесть, в семь они все выползают во двор. (Имелись в виду дети.)

И сёстры помчались что есть духу и успели. Во дворе пока что гуляла самая мелкота, приведённая из садика и ясель, на свежем воздухе дети носились, орали, плакали, а на скамейках плотно сидели родители, и полные сумки стояли у их ног.

Время подростков уже наступало, когда Рита и Лиза вбежали к себе в квартиру и заперлись на ключ, засов и на цепочку.

У Риты на вечер был большой план: связать из найденных лоскутков новый половик под дверь. Лиза же умоляла сшить ей из этих лоскутков юбку. В драке победила Рита.

На ужин был кефир, который Лиза пила ревмя ревя, а Рита – прижимая к себе старую наволочку, полную лоскутков.

– Мне нечего носить, – всхлипывала Лиза. – У меня ни часов, ничего. Ни велосипеда. Ты посмотри, кто на улице?! Они все с часами и все катаются. Я не видела детства, у меня не было его. У всех девочек подруги и знакомые. У меня же только ты.

– Интересное детство в восемьдесят пять, – сказала Рита.

Лиза подавилась кефиром и замолчала.

– У тебя была прекрасная старость, – сказала Рита. – И довольно с тебя.

– У меня прекрасная? Вся моя старость прошла под твою дудку! – завопила Лиза. – Я сбегу от тебя. Я больше не хочу ещё раз стариться у тебя в подручных.

Рита ответила:

– Если ты сбежишь, то обязательно попадёшь в детский дом. А ты знаешь, что там хорошего для девочки твоего возраста?

– Там по крайней мере много ребят, – отвечала Лиза. – Там по крайней мере кормят, и там школа. Да, я поняла, куда мне надо!

– Но ты же читала в журнале, помнишь, рассказ о детдоме?

– Да, они там все ждут маму и папу. Но мне-то ждать некого!.. Мамуля, папуля! – закричала бедная Лиза. – Где вы?! – И разревелась с новой силой.

Рита не могла этого выдержать и отдала наволочку с лоскутьями Лизе. Лиза всё плакала.

– Бери свои лоскутики, – закричала Рита. – И перестань орать!

– Да, а что ж ты мне не шьёшь?! Ты же не шьёшь! Мне юбку нужно!

– Если ты сейчас почистишь зубы и ляжешь спать, я завтра начну шить тебе юбку.

Разумеется, Лиза сказала:

– Если ты сейчас начнёшь шить мне юбку, я почищу зубы и лягу спать.

Рита схватилась за голову и стала вспоминать, как в таких случаях поступала мама. Вспомнив, Рита, ни слова не говоря, повернулась и ушла в ванную. И долго стояла под душем, приходя в себя. Разумеется, когда она вышла из ванной, Лиза сидела и раскладывала лоскутки на полу.

– Завтра, всё завтра, – спокойно сказала Рита. – Помоги мне собрать лоскутки. Запомни, какой лоскуток с каким.

Утром они опять вышли из дому рано и, не сговариваясь, пошли в парк. Там возились садовые рабочие, было пусто. В буфете разгружали грузовик с бутылками, и толстая буфетчица караулила товар с бумажками в руках. На пруду стояли в воде лодки и плавали чёрные лебеди, иногда погружая голову в перья и шаря под крыльями, как рукой под мышкой. У пруда уже торчала ранняя мамаша с ребёночком и зевала. А ребёночек, лет двух с половиной, звал: «Голубеди, голубели!» Но ни голуби, ни лебеди к нему не шли, понимая, что это несерьёзно.

Лиза и Рита сели, по своему обыкновению, на любимую ещё в старушках скамейку и горестно замолчали. Они часто посещали эту скамейку в предвечерние часы. У них была даже одна как будто бы подруга, у которой они расслышали, правда, только отчество, Генриховна. И были две нелюбимые собеседницы. Про себя Лиза и Рита называли их Чумка и Холера. Они были очень разные, но в прошлом руководящие работницы. Стриглись коротко, под императора Нерона, и обе были на него похожи. Только у Чумки юбка была покороче. Генриховна, милая, интеллигентная женщина, бывший детский врач, осталась совершенно одна по невыясненным обстоятельствам, она никогда ничего не рассказывала.

Чумка с Холерой состояли постоянно в гражданской войне. Чумка – со своими соседями, а Холера – со своими родственниками. Из-за этой опасной обстановки Чумка и Холера находились почти круглые сутки на воздухе, сидели в парке на скамейке, питаясь хлебом и кормя голубей. Рита и Лиза, обе деликатные старушки, вынуждены были слушать рассказы Чумки и Холеры почти ежедневно. Но что делать? Это у них был единственный сквер в округе. И все скамейки тут принадлежали уже сложившимся группировкам. Старушки сидели на скамейках, а старички находились в другом конце сквера и предавались там азартным играм, толпясь вокруг доминошников и редких шахматистов. Проходы случайных старичков через круг, по сторонам которого стояли скамейки старушек, сопровождались значительным молчанием одних скамеек и щебетанием и смехом других, где сидели отщепенки, надеявшиеся выйти замуж, как видно. Молчащие скамейки мужиков ненавидели, всех до единого, все возрасты и уже давно.

Таким образом, Рита и Лиза сидели утром на своей скамейке. В этот ранний час Чумки и Холеры ещё не было. Рита и Лиза подавленно молчали. Пора было идти в магазин, становиться в очередь. А потом бегом пройтись по помойкам в поисках швейной машины и мчаться домой шить Лизе юбку. Но они сидели, как бы окаменев.

Внезапно на скамейку села старушка. Девочки оцепенели ещё больше. Это была Генриховна. Генриховна ласково поглядела на Лизу и Риту и сказала: «Здравствуйте, дети!» Рита и Лиза переглянулись и молча кивнули. Вся их воспитанность улетучилась. Они вели себя, как настоящие подростки, т. е. не поздоровались и ощетинились: с какой стати чужая старуха к ним пристаёт?!

– Девочки, – сказала Генриховна, – можно к вам обратиться?

– Ну, – ответила насторожённо Рита. А Лиза встала со скамейки со словами:

– Пошли отсюда, блин!

Генриховна как-то жалко улыбнулась и закрыла глаз.

– Больная, что ли? – сказала Рита. Генриховна не открывала глаза.

– Лиза, – сказала Рита, – я сбегаю в аптеку, а ты сиди.

– Прям, – сказала Лиза, – я боюсь мертвецов.

– Дура, – сказала Рита, – она дышит. Пощупай пульс.

– Ага, завтра, – сказала Лиза. – Я их боюсь.

Они разговаривали точно так же, как их знакомые дети, опуская только бранные слова. Рита пощупала пульс у Генриховны.

– Нужно это, ну, от сердца, я забыла, нитро… что-то… глицерин, да.

– У меня в сумочке был, – заикнулась было Лиза, но прикусила язык. Те времена прошли, когда она ходила с большой заплатанной сумкой и с нитроглицерином. Генриховна, надо было надеяться, ничего не слышала.

– Бабка, во бабка! Зажмурилась совсем, – продолжала Лиза. – Сейчас отбросит копыта. Пошли.

– Ага, шурши пакет под лавку, – угрожающе сказала Рита. – Сиди, я сбегаю в аптеку, а то стукну, позвонки в трусы посыпятся, сиди сейчас же. У меня ещё остались деревянные.

Лиза сидела с Генриховной, которая еле дышала. «Зачем, бабка, врача не вызвала? Во, блин!» – говорила вслух Лиза. А сама полезла к ней в сумочку. Наверняка там, как у всех запасливых старушек, у Генриховны находилось любимое лекарство. Что-то там лежало. Лиза вынула таблетку и сунула её Генриховне в замкнутый рот. Генриховна инстинктивно зачмокала, как младенец, проглотила и через несколько минут открыла глаза. Лиза на всякий случай отодвинулась.

– Что со мной, где я? – сказала Генриховна.

Лиза молчала. Генриховна спросила:

– Девочка, это ты мне дала лекарство?

Лиза сказала:

– А чё? Я в сумке у вас ничего не брала. Нельзя, что ли? Жмуриться начали. Вы проверьте.

– Девочка, ты спасла мне жизнь. Ты не проводишь меня до дома?

– Нет, – сказала Лиза. – Я тут сестру жду.

Генриховна кивнула и продолжала сидеть. Наконец прибежала Рита. И на ходу затрещала:

– Поразительно неквалифицированные работники здравоохранения, – но потом она осеклась и произнесла: – Во, блин! Без рецепта не дают, а детям вообще… Вызывайте, говорят, скорую… А телефон у администратора. Говорит: «Звони из автомата, тут нечего шляться». А автомат сломатый.

– Девочки, мне не добраться до дома, – сказала Генриховна. – Меня зовут Майя Генриховна. Помогите мне, я вам что-то дам. У меня есть неношеная блузочка, крепдешиновая. Может, вам подойдёт.

– Ну, – сказала Лиза утвердительно, в том смысле, что подойдёт. И они повели Генриховну к ней домой.

Генриховна ни о чём не догадалась. Они вскипятили ей чай, сбегали в булочную ей и себе за хлебом. Получили чудесную кремовую блузку с оборками и воланами. И, что ещё лучше, увидели у Генриховны старую швейную машинку. Генриховна обещала им ещё дать много чего и сказала, что позвонит родителям, чтобы они не удивлялись насчёт блузки.

– А у нас нет телефона, – сказала на это Рита.

– И родителей, – ляпнула Лиза и прикусила губу.

– Они не удивятся, – подтвердила Рита.

Девочки успели домой как раз перед началом вечерней прогулки детей, которых, можно сказать, вышибала из дома сама жизнь: возвращались с работы усталые и взвинченные после долгой дороги и магазинов их мамаши. Дети мгновенно от греха, не слушая вопросов об отметках и домашних заданиях, выскакивали на улицу.

И ещё один вечер прошёл в шитье юбки. На ужин были хлеб и кипяток с мятой.

– Как мы так жили, я не понимаю, – бормотала Лиза, сшивая лоскутки в три часа ночи. А Рита уже спала глубоким сном. И в результате Лиза утром плакала, что это не юбка, а это лоскутное одеяло и что она такое не наденет, пусть Рита сама носит. Рита, тоже расстроенная, пришила к юбке два ряда ленточек, подумала ещё и сделала подкладку из старой простыни.

– Всё, можешь надевать, – сказала Рита.

Лиза, рыдая, надела юбку и посмотрелась в зеркало. Потом, всхлипывая, она надела ещё и блузку Генриховны и стала вертеться то одним боком, то другим. А потом упала на кровать лицом в подушку и сказала, что в таких сандалиях больше ходить не может. Это детский сад и кошмар.

После этого они заснули и проспали до вечера, имея в шкафчике хлеб, а в мешочке четыре картофелины, одну луковицу и одну свёклу. Рита проснулась раньше и, жалея заплаканную Лизу, сварила борщ и подсушила хлеб в виде сухарей.

За дверью на лестнице до двенадцати ночи раздавался буйный хохот большой компании и звенело стекло. В семь утра, осторожно отворив свою дверь, чтобы вынести мусор, Рита наделала шуму. К ручке её двери были привязаны за горлышко две пустые бутылки, которые громко брякнули о стенку. Это была совершенно обычная вещь. Это был привет от гуляющей молодёжи. И Рита, поискав вокруг, отвязала ещё три пустые бутылки на своём этаже, а четыре лежали в лифте. Бутылки эти были частично из-под лимонада, а две были водочные. Рита всё собрала и унесла домой. Бутылки можно было сдать и получить деньги. Небольшие, но на один день жизни хватило бы.

Это-то как раз и был день, когда приносили пенсию. Рита легла, Лиза замотала ей голову и шею платком и шарфом. На руку Рита надела перчатку (на другую она надела варежку, так как перчатка у них была одна). Почтальонша позвонила, Лиза открыла со скорбным видом и сказала, что прабабушке плохо, у неё экзема, и всё лицо и руки болят. Но расписаться она распишется. Почтальонша дала Лизе карточку. Рита расписалась в комнате. Почтальонша отсчитала деньги, крикнула в комнату: «Выздоравливайте!» – и, ничуть не удивившись, ушла. А Рита, молодец, расписалась как обычно.

Но жить на эти деньги могли только слабые, нищие, нетребовательные старухи, у которых ничего уже не растёт: ни вес, ни рост, ни нога, а растут только редкие усики и ногти. И для стрижки их нужны только одни ножницы на всех. Старухам достаточно было подкопить за свою жизнь тряпья и носить его без стеснения.

Рита напряжённо думала, что делать. Летом можно было ещё прожить. Она знала несколько магазинов, около которых выставлялись ящики со сгнившими овощами и фруктами. И многие старушки выбирали себе на компот и на суп слишком дорогие для них в неиспорченном виде продукты. Также можно было иногда посетить рынок. И богатые ленивые продавцы, преимущественно бабы, порой тешили себя тем, что дарили остатки нищим старушкам, которые, шатаясь от слабости, ходили по рядам и якобы пробовали, хороши ли сливы, кислая капуста или творог. Правда, почти всегда их гоняли от товара, как мух, крича: «Нечего тут, нечего!» Но детям этого не простили бы. Дети не могли, не имели права попрошайничать, пробовать капусту и даже продавать вязаные варежки. Таких детей немедленно бы выгнали или сдали в милицию. Но Рита была уже девочка с большим жизненным опытом. Она сама росла, росли её дети, внуки. И она предвидела множество расходов. А Лиза как будто и не была матерью и бабкой. Она всё забыла и видела только себя в зеркале, красивую, по её собственному мнению, девочку, которую надо баловать и всё ей дарить. Лиза всю жизнь была такая. И всю жизнь её баловали. И баловал её муж, который относился к ней как к ребёнку. Но уже дети сами выросли балованные. И затем баловали своих детей, но только не старую, одинокую Лизу.

Когда наступило утро, Лиза не соизволила встать. Эту девочку пришлось долго будить. Надо было быстро завтракать и живо уходить из дому. Рита не открыла перед ней своих горьких дум. Рита предпочитала действовать, как покойная мама. Ни на что не жаловаться, ни у кого не просить помощи, но и требовать от ребёнка неукоснительно хорошего поведения.

И Рита собиралась купить две щётки и зубной порошок, которого у старушек не бывает по причине отсутствия настоящих зубов. И она собиралась заставить Лизу дважды в день чистить зубы.

В дверь позвонили. Лиза побежала открывать. И Рита ничего не успела сказать, как в квартире появился рыжеватый крепкий мужчина.

– Это опять я, – сказал он. – А где хозяюшки?

Рита ответила, сильно испугавшись:

– Бабушек нет дома.

– Гм, в такую рань я думал, что застану. А можно их подождать?

– Их не будет сегодня.

– А где они?

– Они на даче.

– А вы что тут делаете?

– А мы, – ответила Рита, – тоже собираемся уезжать.

– А что вы не в школе?

– А у нас скарлатина, – быстро соврала Рита. – Карантин в школе.

– Гм, – сказал мужчина. – Так.

Он пошёл по квартире, осматривая потолки, трубы, краны, трогая оконные рамы с облупившейся краской.

– Гм, квартиру придётся ремонтировать. Гм!

Он пошёл теперь смотреть балкон. Вид с балкона ему понравился.

– А зачем столько ящиков? Гм! Ну хорошо. И от метро близко. А телефона, я помню, нет?

– Нет.

Девочки раздражённо следили за ним. Наконец Рита сказала:

– Дяденька, мы уходим.

– Уходите, уходите.

– А вы как же?

– А я пока побуду. Скарлатиной я болел, я не боюсь. Мне надо дождаться ваших бабушек. Мне они срочно нужны.

– А они же уехали на лето! – воскликнула Рита.

– Они же не приедут сюда, – пискнула глупенькая Лиза.

– Ну и ничего. Я поживу. У меня есть время.

– А что вам надо-то?

– А что? Я хочу к ним прописаться опекуном.

– Зачем? – спросила глупая Лиза.

– Как зачем? Я пропишусь, и квартира не пропадёт.

– Что значит не пропадёт? – сказала Рита.

– То и значит. Одна уже при смерти. Мне сказала на почте почтальонша. Вторая тоже на ладан дышит.

– Глупости. Как это на ладан?! – воскликнула Лиза. – Что вы бормочете, молодой человек! При чём вы здесь?

– Я первый пришёл.

– Откуда у вас такие сведения? – спросила Рита. Щёки её горели.

– Откуда, откуда… Я же знаю. Я пришёл по адресу. Дали добрые люди.

– Ну что, – сказала Рита. – Придётся вызывать Светиного мужа и её брата.

– А вы-то сами здесь никто, – сказал человек. – И не прописаны. Это не ваша квартира. А последнее слово за той, которая ещё жива.

– Да не пропишет она вас. Она прописывает как раз нас, своих внучек, правнучек.

Мужчина сказал:

– Вы несовершеннолетние. И это незаконно.

– А сейчас уходите, – сказала Рита, – уходите.

– Нет, – ответил мужчина. И лёг, лёг прямо на Лизин диванчик. Потом подумал и снял туфли. Потом повернулся лицом к стене и заснул, как засыпают давно не спавшие люди.

Сестры сели в другой комнате.

– Сумасшедший и аферист, – сказала Лиза.

– Лиза, сколько раз тебе говорила, не открывай дверь. И мама тебя просила, и я. Всё из-за твоего глупого поступка.

– Я же маленькая, – возразила Лиза и заплакала горько-горько.

В соседней комнате храпели.

– Слушай, – сказала Лиза, – а давай найдём ту мазь и помажем ему рот.

– Ага, – ответила на это Рита. – И потом возись с малолетним хулиганом.

– А мы ему побольше помажем.

– Да эти в любом возрасте такие. Помнишь нашего соседика на Божедомке, в детстве? Ему было пять лет, и он нас бил ногами.

– А мы его сдадим в детский сад, отведём на улицу, а сами раз – и в троллейбус.

– Жалко, – сказала Рита.

– Жалко тебе? Он ведь нас выгонит.

– Нет, это не дело, – подумав, сказала Рита.

– А убить его?

– Нет, убить мы не сможем.

– А нож к горлу?

– Дура ты, Лизка.

– Я его убью! – воскликнула Лиза.

– Да кто тебе разрешит? Убивать нельзя.

– Он агрессор.

– Он агрессор, да. Но ты видишь, ему негде жить, негде спать. Видишь?!

– Ты всегда всех жалеешь, кроме меня. Ты можешь себе представить, если мы уйдём, он сюда нас больше не пустит? – сказала Лиза. – Вставит новый замок. А если мы его сейчас как-то выгоним, он взломает дверь в наше отсутствие.

– Слушай, давай я оденусь бабушкой, а ты меня как будто приведёшь, – сказала Рита.

– А как?

– Сейчас.

Рита лихорадочно стала одеваться во всё старушечье. На руки надела перчатку и варежку. На нос очки. Лицо она натёрла разведённой мукой, так что мука на лице засохла полосками и складками. А сверху нарисовала карандашом морщины. Пока они возились, в соседней комнате храп захлебнулся и голос афериста сказал: «А? Что? Не понял». Рита взяла в руки свою клюку. И они с Лизой пошли в прихожую. Стукнули там дверью, и Лиза сказала тихо, но внятно:

– Бабушка, мы тебя вызвали, потому что какой-то человек хочет у тебя здесь поселиться.

– Какие глупости! – хрипло, басом закричала Рита и замахала клюкой. – Где он?

Лиза подвела её к диванчику, на котором лежал ещё не проснувшийся хорошенько мужчина в расстёгнутом пиджаке.

– Бабусь, – хрипло сказал он и откашлялся.

Рита палкой быстро стукнула его по голове и закричала:

– Милиция, милиция! Подозрительный элемент из тюрьмы.

Схватившись за голову, мужчина сел на диван, а Рита слегка стукнула его ещё раз палкой по голове.

– Беги, Лиза, открывай дверь на лестницу. Пусть соседи вызывают милицию.

Лиза, как ветер, помчалась и стала стучать в собственную дверь. Мужчина задумчиво встал, зевнул, взял в руки туфли и в одних носках выбежал на лестницу, мимо Лизы. Сказал: «Простите» – и как был, в носках, без лифта, быстро ссыпался вниз по лестнице.

Лиза с торжеством захлопнула дверь. Сёстры кинулись обниматься. Потом Рита сказала:

– Нам нужна мама.

– Или бабушка, – откликнулась Лиза.

– Генриховна! – воскликнули обе.

Сёстры быстро собрались – был уже белый день – и тронулись в путь. Они решили предложить Генриховне пожить у них. Тем более что у неё была швейная машина.

Они постучали в дверь Генриховны и не получили никакого ответа. Они долго стояли под дверью, барабаня кулаками и пятками, пока снизу не поднялась женщина с очень злым лицом.

– Вы что тут колотите, отравы?

– Извините ради Бога, – ясным голоском сказала Рита. – Мы пришли навещать больную, а что-то случилось.

– Что стучать, как психи? – успокаиваясь, сказала соседка. Она поднялась и позвонила в дверь рядом. Тут же открылась на цепочку дверь. В щели было чьё-то большое сморщенное ухо.

– Дядя Сеня, – сказала женщина, – а чего с этой, из десятой?

– А чё?

– Не открывает она. Милицию вызвать?

– Не знаю, – отвечал дядя Сеня, гремя цепочкой и открывая дверь пошире. Он предстал во всей своей красе: в голубой майке, в шапке-ушанке ушами вверх, тесёмками вниз, в голубых кальсонах и бритый, но недели две назад.

– Ты чего? – спросила соседка.

– Болею, – отвечал дядя Сеня.

– Во, лучше с соседями жить, чем так, одной… Раз – и всё.

– А соседи сдадут в богадельню, – отвечал дядя Сеня, весь в пуху, видно, спал на подушке.

– Ну, – сказала соседка. – Я пошла. У меня Володька спит, а эти как зачали колотить… Вы, девочки, сами кто?

– Мы её родственники, – соврала скорая на такие дела Лиза.

– Но не прямые, – поправила её Рита.

– А, ну что ж теперь.

А за спиной дяди Сени встала толстая бабушка, босая и с тряпкой в руках.

– Это про что разговор?

– А из десятой… Не открывает какой день…

– Вчера мы у неё были, всё было в порядке, – опять соврала Лиза.

– А, ну в магазин побежала, – зевнул дядя Сеня и захлопнул дверь, наложивши затем цепочку.

Девочки вышли и сели во дворе ждать. Идти домой было страшно: а вдруг там на лестнице сидит этот рыжий мужчина и хочет их побить.

Тем временем подошёл вечер. Было всё ещё светло, но в окнах зажигались огни. Бегали и кричали опьянённые свободой дети, отработавшие свой день в детском саду. Звучала музыка. Мимо ходили люди, но Генриховны не было. Может, ей стало плохо на улице, и ей вызвали скорую? Девочки сидели очень долго, до полуночи, потом поплелись домой. На лестнице никого не было. Девочки быстро отпёрли дверь и скрылись у себя в квартире. «Слава тебе, Господи!» – воскликнули обе старушки в восторге. Приняли душ. Съели борщ с хлебом и выпили горячей воды. «О счастье. Дома, дома!»

Ночью Лиза во сне плакала. А Рита не спала и с тоской думала о Генриховне. За этот день у неё душа изболелась об этой чужой, посторонней старушке! Она вспомнила её деликатность, спокойствие, тактичность даже по отношению к Чумке и Холере. Чумка и Холера часто консультировались у Генриховны насчёт болезней. Но Генриховна была врачом для самых маленьких, микропедиатром, то есть она была специалистом по детям в возрасте до одного месяца. И потому очень часто она просто сочувствовала, а рецептов не давала. А старая Лиза всегда вмешивалась и давала точные подробные советы, как что лечить. Лиза обожала лечить. «В сущности, – думала Рита, – Лиза спасла меня от смерти». Рита встала и, как это делала мама, подула на Лизин лобик. Лиза вздохнула и перестала скулить.

Утром девочки были опять у дверей Генриховны. Они позвонили. Прошло много времени, и в глубине квартиры что-то стукнуло и тяжело задвигалось. Прошло полчаса. Генриховна открыла им дверь, сидя на полу.

– Ой, здравствуйте, – залопотали девочки. – Где же вы были, мы к вам приходили.

Генриховна задумчиво смотрела на них с пола, опираясь на руку.

– Вам было плохо? Мы как чувствовали. Вы помните? Мы девочки из сквера. Вы нас поили чаем.

Генриховна кивнула.

– Мы забеспокоились и вот пришли. Как вы себя чувствуете?

Генриховна открыла рот, но ничего не сказала.

– Вы не можете говорить?

Генриховна вдруг заплакала. Она сидела на полу и лила слёзы.

– Вам надо в больницу, – сказала Рита. Они вдвоём втащили Генриховну в комнату. В комнате был перевёрнут стул и на полу лежал разбитый стакан в луже.

– Она так вот и пролежала весь вчерашний день, – сказала Рита. – А ну, Лиза, сбегай домой, поищи-ка мазь.

Лиза кивнула и помчалась.

Рита, как могла, уложила Генриховну, дала ей попить, сварила ей кашку на воде и покормила. А Лиза всё не шла. Настал вечер. Лизы не было. И Рита беспокоилась всё больше и больше. Куда могла деться двенадцатилетняя девочка с ключами? Ближе к ночи Лиза пришла бледная.

– Никакой мази нет, ни одной. Я искала, как сумасшедшая. Я ушла, а они все уже сидели на лестнице. Но лифт пришёл быстро, я успела.

Лиза с Ритой поселились у Генриховны. Только один раз они ночевали у себя, чтобы получить Лизину пенсию. И опять устроили маскарад для почтальонши. Причём Рита строго предупредила её никому адреса не давать.

Они кормили бабу Майю. Рита делала ей массаж, как когда-то отцу, доставала лекарства. Вызвали медсестру с уколами. Баба Майя всё понимала и старалась изо всех сил, потихонечку делала гимнастику пальчиками, потом руками. Через полтора месяца баба Майя сказала:

– А-и-а…

– Спасибо вам, – прервала Рита.

Баба Майя дальше сказала:

– О-о-ые э-о-и (хорошие девочки).

К августу Майя Генриховна уже гуляла во дворе и говорила всем:

– Мои внученьки приехали.

В сентябре девочки пошли в школу. Майя Генриховна сходила туда и сказала, что они приехали издалека, немного поучатся без документов.

Кому какое было дело? Девочки пошли в школу, сначала с радостью, потом, как все дети, уже с неохотой, а иногда даже сопротивляясь по утрам, особенно Лиза.

Зато вечерами все втроём они беседовали, и Генриховна поражалась про себя, откуда у маленьких девочек такая мудрость и всепрощение, и она крестила их на ночь, повторяя:

– Это не простые дети.

А две малолетние старушки спали, и каждая надеялась, что всё-таки найдётся та волшебная мазь и для их родной Генриховны. Рите снилась Генриховна с чертами их мамы, молодая, красивая и строгая, и Рита робко радовалась своему счастью. А глупой Лизе, например, снилось, что крошка Генриховна кричит в пелёнках, а у них с Ритой пропало молоко.

А по субботам они ходили к метро продавать носки и варежки.

Может быть, вы их там видели…

Content

Людмила Петрушевская
Королева Лир. Чудесные истории

Глупая принцесса

Сны девочки

Принцесса Белоножка, или Кто любит, носит на руках

Маленькое зеркало

Принц с золотыми волосами

Сказка шкафа

Королева Лир

Котёнок Господа Бога

Счастливые кошки

Волшебные очки

Маленькое и ещё меньше

Новые приключения Елены Прекрасной

Девушка Нос

Секрет Марилены

Крапива и Малина

Остров лётчиков

Дедушкина картина

История живописца

Верба-хлёст

За стеной

Две сестры