Сьюзен Кельман

С высоты птичьего полета

Посвящается

всем незаметным голландским героям, которые рисковали своей жизнью во время Второй мировой войны, укрывая 30 000 евреев, ондердикеров[1], в своих амбарах, чердаках и подвалах. Возможно, мы никогда не узнаем ваших имен, но наследие вашей храбрости будет жить вечно.

Но я больше смотрела в открытое окно, откуда виден почти весь Амстердам, море крыш до самой линии горизонта, которая так расплывалась в светлой голубизне, что не скажешь, где она кончается. «Пока все это существует, – думала я, – пока я живу и вижу это яркое солнце, это безоблачное небо, я не смею грустить!

Анна Франк «Дневник Анны Франк»[2]

Suzanne Kelman

A VIEW ACROSS THE ROOFTOPS

Перевод с английского Альбины Драган

© Suzanne Kelman, 2019

© Драган А., перевод, 2021

© ООО «Издательство АСТ», 2022

Пролог

Голландия, апрель 1921 года

В ясном синем небе плыли элегантные белые облака, наводя тени на поля алых и золотых тюльпанов. Легкий ветерок скользил по цветочным рядам, единственный вмешиваясь в эту безмятежность. Под его бесстрашным напором цветы склоняли головки как горничные перед господином. Вдалеке, на проторенной тропинке, стояла старая мельница – одинокий страж поля. Она высилась над распускающимися бутонами, ее коричневые дощатые стены были крепкими, но потертыми, краска не выдержала испытания временем и облупилась. Выцветшие до бледно-розового красного паруса ловили ветер, и, надрываясь и поскрипывая, тянули ритмичную песню.

Направляясь к мельнице, через поля кивающих тюльпанов, молодая невеста, играючи, убегала от жениха. Сара, которой едва исполнилось двадцать два, была одета для медового месяца. Простое хлопковое платье кремового цвета свободно ниспадало с ее изящных плеч. Она бежала перед мужем, и бежевые сандалии подчеркивали ее стройные лодыжки и длинные ноги, мелькающие в утреннем свете весеннего солнца.

Всего через несколько часов после обмена клятвами, большая часть свадебного наряда невесты была аккуратно упакована в мягкие листы белой папиросной бумаги. Старшие родственницы и незамужние подруги Сары бережно сложили шелковое платье с заниженной талией, достававшее ей до середины голени и атласные туфли с застежкой на щиколотке в сундук из красного дерева, где наряд будет ждать случая порадовать вереницу других невест.

Упаковано было все, кроме одной вещи, от которой она еще не могла отказаться. Не считая золотого обручального кольца на левой руке, единственным, что выдавало в ней невесту, была струящаяся и вальсирующая на ветру старинная кружевная фата: узловатые и огрубевшие руки прабабушки расшили драгоценную ткань гирляндами маргариток и крохотными кремовыми жемчужинами.

Когда она пробегала вдоль разноцветной дорожки, поднялся ветер, вмешиваясь в игру молодоженов. Его внезапный и озорной порыв налетел на Сару, взметнул фату и, словно танцуя, закружил ее в спираль, поднимая к небесам. Йозеф догнал Сару и выпрыгнул перед ней из-за стены цветочных стражей. Он был одет в льняные брюки со стрелками и голубую рубашку, закатанные рукава которой обнажали его длинные мускулистые руки. Он выглядел гибким, но сильным, а копна волос цвета вороного крыла обрамляла лицо с пронзительными голубыми глазами, полными ожидания.

Он схватил девушку за талию и притянул к себе, игриво заложив ее руки за спину, чтобы оказаться как можно ближе. Горячее и прерывистое дыхание Сары обжигало его щеку.

– Наконец-то! – торжествующе сказал он.

Сара хихикнула в ответ и попыталась выскользнуть, когда Йозеф потянулся к фате.

– Я не сдамся, Йозеф! Буду носить ее весь первый год нашего брака!

Глаза Йозефа изумленно округлились.

– Моя матушка придет в ужас: она уже собирается использовать ее для крестильных нарядов наших детей.

– Детей? – переспросила Сара. – Да мы женаты всего четыре часа!

– Что ж, – решительно сказал он. – Нельзя терять ни минуты!

Выпустив руку Сары, он притянул к себе ее лицо, и осыпал поцелуями глаза, губы и шею пока она, хихикая, делала попытки увильнуть от его нежностей.

– Только не моя шея, Йозеф! Ты же знаешь, как я реагирую на это.

Ответив всезнающей улыбкой, он обнял ее, и их губы сошлись в страстном поцелуе. Издалека их позвал чей-то голос.

Сара ухватила Йозефа за воротник и толкнула его в яму, скрытую в тюльпанах, взметнувшаяся длинная фата обвила их обоих.

– Ш-ш-ш, – прошептала Сара. – Если будем сидеть тихо и не показываться, мама нас не найдет.

– Не возражаю, – шепнул Йозеф, стягивая налетевшую на лицо волну ткани. Он переместился, подложив руку под голову Сары, желая защитить ее от жесткой земли.

Они лежали лицом друг к другу, молча ожидая, когда стихнут шаги, их дыхание замедлилось, слилось в единое. Аромат окружающих их тюльпанов опьянял. Сара приподнялась на локте и задумчиво посмотрела на Йозефа.

– Мне понравился подарок твоего отца, – шепнула она.

Йозеф с улыбкой покачал головой.

– Мой отец – романтик и всегда им был. Он безоговорочно верит в силу слов любви, – Йозеф перевернулся на спину и, заложив руки за голову, посмотрел вверх на перистые облака. – Даже не верю, что на нашей свадьбе он читал стихи. Я ведь математик! Зачем мне нужны такие вещи? Он все еще не теряет надежды, что однажды его драгоценные стихи каким-то образом найдут отклик в моем сердце, хотя мне уже двадцать восемь лет.

Сара поджала губы и вздернула подбородок.

– Как ты можешь так говорить? Что значит жизнь без живописи, музыки и поэзии? Они помогают нам понять, как мы чувствуем, любим и живем! – она перевернулась на спину и сосредоточилась на облаке, похожем на скачущего пони.

Затем робко добавила:

– Я даже чуточку влюбилась в твоего отца, когда он читал стихи. В его взгляде на твою мать выражалась вся та любовь, что они делили так долго.

На лице Йозефа отразилось крайнее удивление.

– Не уверена, что наша любовь продлится долго, если ты не знаешь, как поддерживать ее. Я не знаю математических уравнений, которые бы меня заставляли чувствовать то же самое, – со вздохом проговорила Сара.

Перекатившись к ней, он откинул рыжий локон с ее лица-сердечка.

– Что ты имеешь в виду? Математика может быть прекрасна. Тождество Эйлера считается самым красивым уравнением в мире, – и с глубоким выражением любви продолжил – «e+ 1 = 0».

Сара прикрыла глаза, наморщила носик и покачала головой, тряхнув медными кудрями в знак недовольства.

Он снова притянул ее к себе и прошептал на ухо:

– О как держать мне надо душу, чтоб она твоей не задевала? Как ее мне вырвать из твоей орбиты?[3]

Распахнув глаза, Сара расплылась в широкой улыбке, а он продолжал декламировать «Песнь любви» современного поэта Райнера Марии Рильке. В знак благодарности она осыпала его лицо мелкими и частыми поцелуями, а затем принялась медленно расстегивать рубашку.

Он продолжал нашептывать стихотворение, уткнувшись носом Саре в шею и поглаживая ее тело.

– Хорошо, – тихо сказала она. – Можешь отцепить фату. Как мы назовем нашего сына?

Прежде чем ответить он пристально посмотрел ей в глаза.

– Сара, – ответил он с уверенной улыбкой, – если будет дочка, назовем ее Сарой.

Она собиралась возразить, но он оборвал ее, накрыв рот долгим поцелуем. Когда их занятия любовью вошли в мягкий ритм, они слышали только тихий скрип ветряной мельницы, поднимающей свои паруса к темнеющему закатному небу.

Часть первая

Глава 1

Ее глаза усталые не в силах

смотреть, как прутья рассекают свет, —

кругом стена из прутьев опостылых,

за тысячами прутьев – мира нет.

Райнер Мария Рильке

«Пантера»[4]

Амстердам, февраль 1941

Безжалостный, колючий снег ложился пеленой на истерзанные войной улицы оккупированной Голландии, сковывая кучи песчаной-серой слякоти, душа город, уже лишенный человечности. Стальные сугробы были испещрены уродливыми разводами – результат недельных холодов, грязных дорог и дорожной гальки, вылетающей рикошетом из из-под колес незадачливых водителей. Серый снег на серых улицах придавлен уныло желчным небом. Для голландцев такая гнетущая картина отражала мир, который чувствовал то же самое.

По темной жилой улице разнеслось гулкое эхо подбитых железом сапог – уже узнаваемый звук марширующей колонны нацистов. Громыхающие по мостовой чеканные шаги становились всё четче и зловещее, складываясь в сеть дурных предзнаменований. Казалось, будто кто-то неистово тряс коробку с гвоздями. За девять месяцев оккупации Третий Рейх показал себя чудовищем, не терпящим шуток, кровожадным шакалом, рвущимся в бой и готовым смести и поглотить все, что стоит на пути к завоеванию для фюрера.

Амстердам – некогда оживленный и беззаботный, сияющий алмаз, сокровище Нидерландов, имел большие надежды на победу над захватчиками, но вместо этого, как и остальная Голландия, пал в немецком блицкриге всего за четыре дня. Сердце города было разбито, изранено на века. В отличие от груды льда на земле, прежняя искрящаяся жизнерадостность Амстердама застыла и потемнела навсегда – её забрали силы зла в серой форме.

Когда звук на тихой улице стал оглушительным, испуганные лица за запертыми дверями и ставнями застыли, а глаза закрылись для беззвучной молитвы. Люди, чьи души оцепенели от страха, надеялись, что этот дерзкий жест – нераспахнутые шторы – выражает их общий крик сопротивления, позволяет им уцепиться за последние ниточки общей культуры. Шаги стихли, но страх был сильнее эха сапог. И лишь когда воцарилась полная тишина, они позволили себе роскошь вдохнуть и вернуться к выживанию. И вновь благодарили Господа – не на этой улице, не в этот день.

Часы тикали в такт марширующим по городу ногам. Профессор Йозеф Хельд вглядывался в белый анфас и острые черные стрелки не осознавая зловещий ритм, с которым отмерялось время. Часы висели высоко на стене, наблюдая за рядами студентов в просторной классной комнате. Высокий потолок подпирали декоративные карнизы, с одной стороны уступая место пыльным, но упорядоченным книжным шкафам, а с другой – элегантным рядам окон.

Профессор Хельд молча проверял работы за своим столом. Нескладный мужчина сорока семи лет, казалось, чувствовал себя неуютно в собственном теле и почти не поднимал глаза. Когда он все-таки оторвался от бумаг, на его лице проступила тень былой красоты. Она осталась в его ясных голубых глазах и блестящих черных волосах, едва тронутых сединой у висков. И хотя он провел всю свою жизнь, склонившись над этим столом, тело каким-то образом сумело сберечь подобие юношеской гибкости, более характерной для бывшего спортсмена, чем для скромного профессора математики.

Режим, марширующие солдатами – всё это казалось чем-то далеким. В его классе прилежные студенты, закатав рукава до локтей, склонились над тяжелыми дубовыми партами и были погружены в работу. Тишину нарушали только тиканье часов, редкий кашель и скрип карандаша, деловито царапающего сухую бумагу. Казалось, аудитория застыла в вечности, время тянулось бесконечно. Когда наконец стрелки часов встретились в полдень, слабые лучи солнца пробились сквозь беспросветное грифельное небо и скользнули в высокие окна.

Хельд отложил работу по математике и взял следующую. И застыл. На листе не было ни математических задач, ни ответов на них. Вместо этого было стихотворение «Пантера» Рильке – любимого поэта его покойной жены. Возмущенный, он покачал головой и вздохнул – думать сегодня о Саре не хотелось. Он снял очки в серебряной оправе – удачно подобранный реквизит для того, кто стремится отгородиться от внешнего мира. Аккуратно положил их на стол и протер глаза, прежде, чем надеть снова. По очереди цепляя изогнутые дужки Хельд вернул очки на место.

Он посмотрел на часы и покашлял:

– Все свободны. Манеер Блюм, можно вас на минуточку?

Покидая удушливо безмолвный класс, студенты тихой стайкой просочились за дверь. Одна из них, Эльке Дирксен, задержалась в дверях, наблюдая, как Майкл Блюм направился вперед. В ее красивых глазах читалось беспокойство. Своей приятной внешностью Майкл воплощал то лучшее, что могла предложить молодость: двадцатидвухлетний, живой, он был также невероятно обаятелен. Дерзкий огонек мелькнул в его глазах, когда он подмигнул Эльке в коридоре.

Профессор Хельд ждал пока опустеет класс. Сидя за столом, он складывал бумаги в аккуратную стопку. Когда дверь закрылась и стало тихо, он положил работу Майкла поверх остальных работ. Не глядя на студента, он обратился к нему:

– Господин Блюм, вы понимаете, что это курс высшей математики?

Майкл рассмеялся.

После многих лет преподавания Хельд не обижался на дерзость.

– Мы уже не впервые это обсуждаем. Вы снова в работе написали свое, а не решили формулу, как требовалось.

Майкл возмутился:

– Вы что не любите Рильке?

Профессор Хельд продолжил:

– Это не имеет никакого отношения к делу. Стихи должны быть в книгах, а не в работах по математике.

Майкл резко вдохнул, на мгновение задержал дыхание, а затем этот вдох растворился в голосе с едва сдерживаемой горечью, наполнившей его слова.

– Мне уже не так просто покупать…книги. Вы хоть знаете, кто он?

Впервые старший мужчина поднял глаза.

– Прошу прощения?

Майкл оживился, даже пришел в восторг.

– Райнер Мария Рильке. Поэт. Его считают одним из самых романтичных…

Профессор Хельд поднял руку, пытаясь остановить студента.

Лицо Майкла вспыхнуло от досады и разочарования.

– Послушайте, все это не имеет никакого значения, потому что сегодня мой последний день, – продолжил он.

Профессор Хельд опустил глаза и придвинул к себе новую стопку бумаг, а затем… протянул Майклу его работу через свой опрятный стол.

– Будьте добры, выполните задание.

Майкл покачал головой, не соглашаясь.

– Сегодня. Мой. Последний. День. Я не собираюсь сидеть и ждать, когда они придут за мной. И меня не отправят в Арбайтсайнзац[5].

Хельд мельком посмотрел на него. Многих молодых людей принуждали работать на немецких заводах, сопротивляться было опасно. Он хотел сказатьэто вслух, но вместо этого предпочел отступить и спрятаться за безопасной стеной.

– И все же вам следует выполнить задание.

Майкл схватил листок. Когда он наклонился вперед, из его сумки на стол выпала листовка. Ее уголок был оторван: очевидно, Майкл сорвал её и, видимо, в гневе. Это была инструкция, призывающая всех евреев зарегистрироваться. Мужчины застыли, уставившись на листовку. Тиканье часов и приглушенные звуки в коридоре заполнили оглушительную пропасть молчания между ними. Хельд вдруг понял, что Майкл еврей, и ощутил себя беспомощным и бессловесным. Он тут же пожалел, что был так строг, но не успел ничего сказать, поскольку Майкл взял лист с заданием, и, нарочито неспешно и дерзко скомкав его, бросил на профессорский стол.

– Вы всерьез считаете, что это важно? Мужество бороться и любить – вот что сейчас важно. И ничего из этого вы не найдете в математических формулах.

Медленно сдвинув очки на переносицу, профессор уставился на комок смятой бумаги.

Эльке распахнула дверь.

– Майкл! Скорее!

Звук чеканных шагов гулко разнесся по коридору – они приближались к классу. Майкл подбежал к двери.

Хельд открыл ящик стола и вытащил книгу. Это был потрепанный экземпляр «Новых стихотворений» Рильке. Он окликнул юношу.

– Пока вы не ушли, манеер Блюм…

Майкл обернулся и Хельдподтолкнул к нему книгу. Невольно заинтересовавшись, Майкл подошёл к столу. Прочитав название, он благоговейно открыл книгу. Хельд наблюдал, как юноша читает слова на первой странице – надпись, сделанную его отцом.

«Йозефу. Иногда самая смелая любовь в тишине говорит шепотом»

Бессмысленные слова из далекого прошлого, подумалось Хельду. Он вернулся к бумагам, и, снисходительно махнув рукой, пробормотал:

– Возьмите.

Майкл прижал книгу к груди.

– Это мне, правда? Спасибо. Большое спасибо!

От такой яркой реакции Хельду стало не по себе. Он задрал повыше очки и кивнул, неловко перекладывая бумаги.

Майкл уже собирался выйти, но внезапно остановился у двери.

– Думаю, теперь можно спокойно признаться вам, что я ненавижу математику. Хельд усмехнулся, а потом пробормотал, больше себе, чем Майклу:

– Я так и полагал.

Когда Майкл дошел до двери, Эльке быстро втащила его за руку в коридор.

Хельд рассматривал пустое место, на котором много лет лежала так ни разу и не открытая книга. Глубоко вздохнув, он закрыл ящик стола и уже собирался вернуться к работе, но заметил кое-что. Профессор осторожно поднял со стола листовку, оброненную Майклом.

Дверь в кабинет снова открылась и Хельд уже начал обращение:

– Манеер Блюм, вы забыли…Но его удивлению, вместо Майкла там стояла Ханна Пендер – новый университетский секретарь. Это была привлекательная женщина с тонкими скулами и задумчивыми голубыми глазами, редко покидающая приемную. Сегодня на ней была темно-синяя юбка А-силуэта, облегающая бедра и подчеркивающая стройные ноги, и блузка цвета слоновой кости с кружевным вырезом. Заходя в аудиторию, она говорила на идеальном немецком с сопровождающим её серьезным офицером.

Кроме него была также небольшая группа солдат: они остались за дверью, на страже. Строгая серая военная форма резко выглядела неуместно в уютном коридоре с деревянными панелями и высокими окнами в изящных рамах…

– Это профессор Хельд, – сказала Ханна. – Он преподает высшую математику. Она подошла к его столу.

– Здравствуйте, профессор. Мы просто проверяем ваших студентов.

Хельд озадаченно переспросил:

– Моих студентов? Но в аудитории никого нет.

Под столом он сжимал список присутствующих на занятиях. Ему совсем не хотелось отвечать почему тот у него оказался и зачем был спрятан.

Ханна выдавила нервный смешок и кивнула.

Майор целеустремленно бродил по классу, отмечая каждую его деталь.

У больших арочных окон он остановился, загипнотизированный пауком, плетущим свою паутину в верхнем углу. Паук, вращаясь, сплетал снаружи тонкие нити, а легкий ветерок подхватывал его творение, раскачивая, как гамак в море. В аудитории было слышно только тиканье часов, наполняющих комнату возрастающим напряжением с каждым движением стрелок. На переносице профессора под оправой очков проступила капелька пота, и он быстро вытер ее свободной рукой. Майор медленно повернулся к Хельду.

– Профессор Хельд? Интересное имя.

Профессор слегка кивнул.

Офицер подошел к столу и сказал по-немецки:

– По-моему, ваша фамилия и с голландского, и с немецкого переводится как «герой». Надеюсь, вы не собираетесь им становится.

Хельд снова сдвинул очки на нос, посмотрел на майора и ответил по-голландски:

– Боюсь, что я уже.

По лицу военного скользнуло любопытство, сопровождаемое натянутой улыбкой. Он нахмурил брови, оценивая слова профессора.

Хельд продолжал свое умелое наступление:

– Я преподаю гуманитариям, а они предпочитают алгебре литературу.

Военный понял, что профессор шутит, и громко и фальшиво рассмеялся, словно разыгрывая представление перед незримым, но взыскательным наблюдателем. Он резко остановился и, неспешно кивнув, принялся долго и тщательно изучать стол профессора.

Хельд поерзал на стуле и взглянул на часы на стене.

– Что-нибудь еще? Мефрау Пендер, если вы не возражаете, я бы хотел подготовиться – у меня скорос ледующее занятие.

Не обращая внимания на его слова, майор подошел к окну и еще раз взглянул на морозный пейзаж: в слабых лучах солнца вновь начал падать мокрый снег. Мефрау Пендер неловко улыбнулась профессору. Минуты ожидания, казалось, сжимали воздух между ними…

Наконец офицер обернулся.

– Думаю, быть учителем – прекрасно, и пока вы будете совершать подвиги в алгебре, у вас все будет хорошо.

Кивнув, майор вышел из комнаты, а вслед за ним и мефрау Пендер. Хельд выждал, пока затихнут шаги, и только потом тяжело выдохнул. Он скомкал лист и бросил его в корзину для бумаг.

Он встал и потянулся, а затем подошел к стоявшему в конце аудитории шкафу, вынул из нагрудного кармана жилета крохотный ключ и отпер дверь. Шкаф был совершенной пуст, если не считать старомодного, богато отделанного красным деревом, радиоприемника. Хельд протянул руку и покрутил шкалу настройки. Лампочки замигали, и, издав треск, приемник ожил. Классическая мелодия, прорезав спертый воздух, заполнила пустое пространство класса. Снова усевшись за стол, Хельд снял очки, прикрыл глаза и сделал глубокий медленный вдох.

В конце дня, подготовив назавтра новое уравнение на доске, Хельд плотно обмотал шею шерстяным шарфом и надел пальто. Со шляпой и портфелем в руке он вышел из класса. Молча двигаясь по коридорам опустив глаза, он выглядел демонстративно отчужденным. Из-за этого, с ним никто не разговаривал и даже не замечал. Он был словно невидим. Направляясь к главному университетскому столу, он заметил Ханну Пендер – она разъясняла молодой женщине ее обязанности.

Мефрау Пендер повернулась и произнесла, обращаясь к девушке:

– А вот и профессор Хельд! – и добавила: – Добрый вечер, профессор. Хотите забрать вашу почту?

Хельд утвердительно кивнул.

Ханна повернулась к своей протеже, чтобы проинструктировать в каком ящике почта. Пока она крутилась за столом, Хельд делал вид, что сосредоточен на учебнике математики в своих руках, а сам украдкой смотрел на нее. Она очень красива, думал он, намного красивее, чем ее уволившаяся предшественница. Та была крепкого телосложения, с жесткими волосами, вечно недовольным взглядом и пробивающимися усиками над губой. Эта секретарша, эта Ханна Пендер, была абсолютно другой.

– Прощу прощения за сегодняшнее вторжение, профессор. – Она повернулась, и он тут же перевел взгляд на свои руки. – У нас столько забот, и еще нужно отчитываться перед немецкой армией. Как будто у меня мало работы! И вот теперь у меня появилась помощница, Изабель, и это все, чем мне помогли, а ведь ее еще надо всему научить, а я сама, как вы знаете, здесь всего несколько недель…

Пока она щебетала, Хельд ждал, аккуратно разглядывая ее, стараясь не подавать виду, что изучает овал ее лица и мягкие каштановые кудри.

Изабель, похожая на мышь девушка с тонкими каштановыми волосами, собранными в пучок, вынырнула за Ханной и протянула той пачку писем, а секретарша вручила их Хельду. Пока она продолжала щебетать о погоде, своей нагрузке и сокращении студентов, он тихонько перебирал письма. Когда она наклонилась вперед, ожидая его указаний, он уловил запах ее духов: пахло сиренью или, возможно, фиалками. Он не хотел, чтобы она заметила, как сильно она его отвлекает, и, торопливо вернув на стол пару писем, а остальные отправив в сумку, повернулся и проговорил:

– Всего доброго, Мефрау Пендер.

Ханна забрала оставшиеся письма и улыбнулась:

– Всего доброго, профессор.

Хельд кивнул, надел шляпу и поспешил к выходу.

К вечеру на улицу вернулся утренний морозец. На улице вечерело, об этом напоминала утренняя прохлада. Поглубже натянув шляпу на голову, он молча зашагал домой по знакомой дороге. Купив продукты к ужину, он свернул на Стаалстраат, где его встретили возмущенные и сбивчивые голоса: молодая пара ругалась с немецким офицером. Прохожие останавливались, наблюдая за конфликтом с безопасного расстояния. В воздухе висело беспомощное отчаяние, такое же плотное, как окружавшая их холодная пелена. Хельд вгляделся в лица людей: ужас и трепет, и страх, что кто-то из них окажется следующим.

Солдат что-то кричал про identiteitsdocumenten[6], а молодая женщина расплакалась, причитая, что идет к врачу и просто забыла их взять. Хельд поменял направление и побрел, не поднимая головы, намеренно не смотря в сторону женщин-еврейки, когда та начала кричать. Он уверял себя, что все это скоро закончится. Это должно закончиться. Свернув на свою улицу, он ускорил шаг. Отзвуки женского крика все еще доносились до него, он поднял шарф до самых ушей, чтобы их заглушить.

У каменных ступенек, ведущих к простой коричневой двери его трехэтажного дома, он достал ключ. Позади раздались шаги двух солдат, и он торопливо отпер замок и вошел внутрь.

Хельд опустив портфель и небольшую хозяйственную сумку на пол и включил свет, освещая аккуратное и практичное, но лишенное тепла, жилье. Навстречу ему с нескончаемым мяуканьем в прихожую выбежал молодой серый кот.

Хельд оживился:

– Привет, Кот. Я тебе кое-что принес из магазина. Как прошел твой день? Мой – довольно интересно.

Кот проводил хозяина из коридора на кухню, где пристально следил за тем, как Хельд кладет в миску кусочки рыбы и заваривает чай.

Мужчина взглянул на настенные часы.

– Пора, – сообщил он коту. – Интересно, что нас ждет сегодня.

Он открыл тяжелые ставни над кухонной раковиной и широко распахнул окна. Шаг за шагом он выполнил свой ночной ритуал: осторожно развернул стул к окну, сел с чаем в руке, накрыв ноги шерстяным пледом, и стал ждать.

Кот запрыгнул ему на колени. Последние слабые лучи закатного солнца блеснули в темноте и озарили лицо Хельда. И сразу начался долгожданный концерт. Чарующие звуки соседского пианино полились в окно.

Поглаживая гибкое кошачье тело, он сообщил Коту:

– А это Шопен, один из ноктюрнов.

Он закрыл глаза и глубоко вздохнул.

Глава 2

Майкл рассматривал Эльке; ее глаза закрыты, темные мягкие ресницы сомкнуты. Каскады длинных каштановых волос, с влажными от пота кончиками, густо спадали вниз, прикрывая обнаженную грудь. Он наклонился и поцеловал ее в губы. Отстранившись, он накрыл ее простыней до подбородка, она застонала.

– Хватит, Майкл! Я устала.

Запустив руки под простыню, он начал поглаживать ее тело кончиками пальцев.

– Прекрати! – ее глаза гневно сверкнули. – Разве ты не знаешь, что сейчас идет война? Мы должны поберечь наши силы.

Майкл мягко приподнялся над ней, наслаждаясь близостью и тяжестью их обнаженных, прижатых друг другу тел, и прошептал ей в волосы:

– Именно поэтому мы и должны заниматься любовью. Кто знает, сколько нам еще осталось.

Она игриво оттолкнула его и снова прикрыла грудь простыней. Затем села, запустила руки в растрепанные волосы и спросила:

– Хочешь кофе?

Майкл вздохнул, перевернулся на спину и кивнул.

– Если это все, что ты можешь предложить.

Хихикая, она вскочила с кровати, и сдернув простыню, завернулась в нее, как в тогу, оставив Майкла лежать голым.

Двигаясь к корме своего плавучего дома, она, поглядывала, как он лежал, вытянувшись во всю длину кровати, притворившись, что нагота его не заботит.

– Я буду лежать здесь до тех пор, пока ты, покоренная моим видом, не попросишь меня снова заняться с тобой любовью, – сообщил он ей.

Она покачала головой, и перед тем, как приготовить кофе на кухне, в ожидании, когда закипит чайник, окинула критичным взглядом свою последнюю картину – незаконченную вазу с подсолнухами. Майкл заметил, что она дрожит, ее тело, реагирует на ночь, в которую плеснули жгучего холода. Услышав, что чайник закипел, он встал и надел ее оранжевый халат, найденный за дверью в спальню. Он схватил с тумбочки томик стихов, тот самый, что отдал профессор Хельд, и присоединился к возлюбленной в ее крошечном камбузе.

Эльке усмехнулась его наряду, но потом встревожилась, заметив, что он держит в руках.

– Будь начеку. Ты же знаешь, вам запрещают иметь книги.

Майкл надул щеки и полистал страницы.

– Пусть только попробуют забрать. Они могут отнять мою свободу, но не могут заглушить мой разум и мысли! Ни того, ни другого я им не отдам.

В ее голосе зазвучало беспокойство:

– Ну а что ты теперь будешь делать? Эти новые правила запрещают выходить на улицу после девяти вечера, читать книги, учиться…

Задумавшись, Майкл захлопнул книгу.

– Я еще не рассматривал этот вариант, но может, я останусь здесь и буду целыми днями писать стихи и готовить еду. Только вообрази, какая это роскошь – прятаться и писать изо дня в день стихи.

– Нет, я серьезно. Ты не думал уехать? Не знаю, как сложно будет выбраться, но, может, тебе стоит попытаться?

– И куда идти? Я же еврей. И хотя после смерти бабушки я перестал соблюдать все традиции, для наших новых немецких гостей я все еще еврей. Для меня теперь нигде нет места. К тому же, я ни за что не расстанусь ни с любимым Амстердамом, ни с тобой.

Она улыбнулась и вложила свои пальцы в его руку, сплетая их.

– Впервые слышу, как ты говоришь о своей вере. Тебя не волнует, что я не еврейка?

Он удивленно посмотрел на нее.

– Я и сам едва чувствую себя евреем. Да, у меня в роду все евреи. И да, я в детстве ходил в синагогу. И, наверняка, мне нравилось, как раввин читал Тору, но, когда Бог отнял у меня семью, я перестал в него верить… – с трудом сдерживая горечь в голосе, он продолжил: – Как ты знаешь, мой отец воевал в Первой Мировой, поэтому его смерть от ранения меня не потрясла, но когда спустя год моя мать скончалась от туберкулеза, и я видел, как она боролась за каждый вдох, а затем и бабушка умерла через несколько недель – после этого я понял, что никогда больше не смогу поверить в справедливого и доброго Бога. Тем более, война все идет и идет, а мой народ преследуют.

Его голос стих из-за с пробудившегося волнения: он снова почувствовал уже пережитые изоляцию и одиночество из-за потери всех близких перед началом войны.

– Ты всегда можешь на меня рассчитывать, – прошептала Эльке. – И если наши отношения перерастут во что-то более… – она слегка покраснела, – постоянное, тогда, если ты захочешь, я готова принять твою веру.

– Более постоянное? – повторил он с притворным удивлением, обнимая ее. – Звучит мило. Хотя я очень удивлюсь, если сыщется раввин, который нас благословит. Наверняка они все попрятались.

Он наклонился вперед и тронул поцелуем ее холодные губы.

– Не переживай так сильно. Все это скоро закончится, а мы пока продолжим бороться с ненавистью любовью.

Он снова попытался обхватить ладонью ее грудь, но она взяла его блуждающую руку и вложила в нее кружку с кофе.

– Ты неисправим.

Глава 3

В тот же с вечер Ханна Пендер возвращалась после работы в университете домой, одетая в темно-синюю фетровую шляпу, пальто и кожаные перчатки, широкий лакированный пояс подчеркивал тонкую талию. Она быстро двигалась сквозь ледяную дымку собственного дыхания, на ходу сковывающую ее лицо. Вопреки холоду, она остановилась на углу своей улицы, вглядываясь в небо., Несмотря на мороз, сумерки были прекрасны: она залюбовалась стаей перелетных птиц, возвращающихся домой, длинные темные ряды тянулись над ней в красном мраморном небе.

«Если небо красно к вечеру, моряку бояться нечего» – проговорила она себе по нос и засмеялась. Прабабушка Ханны была англичанкой, и она много раз слышала от нее эту поговорку. Она все еще смотрела на небо, когда, к ней подбежал мальчик.

– Ханна, Ханна, он выпал! – радостно улыбаясь, завопил ребенок. Он показал на зияющую дыру во рту, где еще вчера был зуб.

Она улыбнулась и опустилась на корточки, чтобы быть с ним вровень.

– Дай-ка посмотрю, – сказала она, ее глаза заблестели.

Даже с широко открытым ртом он продолжал говорить.

– Я нашел стювер[7] у себя под подушкой сегодня утром!

– Молодчина, Альберт. – Ханна поднялась на ноги. – Тебе пришлось его расшатать?

Альберт отрицательно затряс головой – пожалуй, слишком усердно… Почувствовав ее сомнения, он с неохотой добавил:

– Но только чуть-чуть.

Ханна пригладила мальчику волосы, и он убежал сообщить о своем достижении кому-то еще.

Она стояла, очарованная, напоминая себе, что еще не все потеряно в эти страшные времена; еще существовали невинные вещи: ласточки по весне вили гнезда, а у детей выпадали молочные зубы.

Завернув за угол Ханна заметила энергично машущую ей из дверного проема женщину – это была давняя подруга ее матери, мефрау Оберон, которую с детства все соседи называли «Ома», то есть «Бабушка». Маленькая и сухонькая старушка была закутана в шаль с бахромой и темную тяжелую юбку. На ногах толстые черные чулки и клоги – традиционные деревянные башмаки. Пока Ханна поднималась к ней по тропинке, женщина вернула прядь выбившихся седых сальных волос обратно под поношенный платок и потеребила коричневый бумажный сверток, крепко сжимаемый морщинистыми руками. Высокая, в сто семьдесят сантиметров и туфлях на высоком каблуке, Ханна возвышалась над ней.

– Шерсть для твоей мамы, – беззубо улыбнулась мефрау Оберон, протягивая сверток. – Я бы и сама отнесла, но у меня тушится мясо.

Ханна наклонилась, чтобы обнять старушку.

– Благодарю вас, мефрау Оберон. Не стоило утруждать себя. Мама будет так рада!

Ома отмахнулась от благодарности.

– За все эти годы Клара так много сделала для меня, особенно после смерти мужа. И это такая мелочь. К тому же, мне все равно пришлось стоять в очереди.

Она горячо расцеловала Ханну в обе щеки. Когда Ханна вернулась на дорогу, Ома крикнула ей вдогонку:

– Поцелуй ее за меня!

Ханна помахала в ответ.

Она только собиралась перейти улицу, когда перед ней резко затормозил грузовик. Яростное облако копоти с вонючим запахом бензина заставило Ханну отступить назад. Грузовик был немецкий. В кузове громоздились груды велосипедов.

Ханна вздохнула, думая об ущербе. Металл и резина, вероятно, нужны для военных нужд, однако все понимали, что это всего лишь очередная уловка, придуманная врагом, чтобы подавить их, лишить любого проявления свободы и независимости.

Когда грузовик тронулся с места, что-то отлетело назад и с грохотом упало на землю. Это была педаль: расшатавшись, она оторвалась с нависшего велосипеда. Ханна непроизвольно наклонилась и подобрала ее. Спрятав педаль в карман, она направилась домой.

По обе стороны от тропинки, пробивая себе путь через мерзлую почву, поднимались крокусы, восхищающие Ханну своим неукротимым бесстрашием. Красно-синий молочный бидон у двери её дома стал прибежищем для нарциссов.

Она повернула ключ в замочной скважине, и как только вошла внутрь, оказалась окутана волной теплого домашнего уюта. Прихожая была выкрашена в мягкий и приглушенный лимонный цвет, а расписанные вручную синие тарелки гордо красовались на высоких полках. Как только она закрыла за собой дверь, дедушкины часы из красного дерева, хозяева прихожей, словно обнимая и приветствуя ее дома, мягко и глубоко пробили пять часов.

Хриплый, старческий голос окликнул ее из гостиной:

– Привет, родная!

Ханна сняла пальто и повесила на деревянный крючок.

– Привет, мама, – отозвалась она.

Мать сидела в своем кресле, склонившись над вязанием. Ее, похожие на пушистую пряжу волосы обрамляли морщинистое лицо, расплывшееся в широкой улыбке, схожей с улыбкой дочери. Она подняла на Ханну задумчивые глаза того же оттенка синего.

– Все еще так холодно, – сказала она, недовольно качая головой.

– Да, – кивнула Ханна и, подняв соскользнувшую на пол толстую шерстяную шаль, накинула ее на плечи матери, а затем подбросила дров в камин.

– Что у тебя там новенького? – спросила Клара, заметив сверток, который дочь поставила у ее ног, пока занималась камином. – Мефрау Оберон кое-что тебе передала.

Клара опустила вязальные спицы на колени, в ее глазах заплясали огоньки предвкушения. Ханне нравилось видеть маму такой оживленной.

– Ну что, – нетерпеливо спросило Клара, – я могу развернуть?

Ханна прошла через комнату и вручила сверток в протянутые руки матери. И хотя те были скручены артритом, каким-то образом они сумели справиться с бумагой за короткое время. От радости женщина хлопнула в ладоши:

– Зеленый! Великолепно! Он так подойдет для новой шапки Петера, если я заставлю этого негодяя носить шапки!

Ханна разглядывала мягкие мотки шерсти мшисто-зеленого цвета, пока искусные пальцы Клары разглаживали их на коленях.

– Мама, – засмеялась она, – остались ли в Голландии еще дети, которые ходят без связанных тобой вещей?

Клара усмехнулась про себя и вернулась к отложенной работе.

– Это мой личный акт сопротивления, – призналась она. – Я собираюсь согреть всех голландских мальчишек, даже если не смогу их уберечь.

Ханна кивнула и пошла на кухню ставить чайник. Вернувшись в гостиную, она заметила, что руки матери вцепились в подлокотник кресла.

– Я хочу встать, совсем одревенела, – объявила она, и, уклонившись от попыток дочери помочь, медленно поднялась. Чтобы разогнуться ей потребовалось время, и она, ковыляя, сделала несколько шагов. Затем выпрямилась, и опираясь на трость, направилась к окну.

– Как дела в университете, дорогая?

Ханна задумалась – она не знала, как много можно рассказать матери, а потому остановилась на следующем:

– Все по-прежнему. Меньше студентов, больше правил.

Раздвинув занавески, Клара всмотрелась в сумерки за окном и задумалась. – Так много уныния, всем этим трудно будет дышать любому. Иногда я рада, что сижу дома. Не уверена, что смогу это выдержать. Наверняка, если когда-нибудь выйду отсюда, то меня запрут в камере в первый же день: скажут, что передавала секреты британцам или ударила тростью одного из фрицев.

Ханна двигалась по комнате, наводила порядок и посмеивалась – Вот уж кто, а ты самое секретное наше оружие, мама. Кто бы стал подозревать седую старушку-рукодельницу в шпионаже? Не сомневаюсь, что будь у тебя возможность, ты в одиночку уничтожила бы всю немецкую армию.

Клара согласилась, шутливо погрозив воздуху тростью. Потом подошла к другой занавеске и решительно задернула ее.

Ханна сняла кипящий чайник и заварила чай. Затем, развернув оберточную бумагу, достала тонкий кусок мяса, добавила черный хлеб и фрукты и они поужинали у камина. Ханна вышла в коридор и достала из сумки подпольную газету «Хет Парол» – ее передал для Клары один из преподавателей в университете. Роясь в кармане пальто в поисках ручки на случай, если мать захочет пометить статьи для Ханны, она обнаружила в нем подобранную на улице педаль. Забрать педаль – было каким-то естественным решением, желанием отбить у немцев хоть что-то, принадлежащее им самим. Но сейчас, когда она смотрела на педаль, ее осенила идея.

– Я иду в папину мастерскую, – крикнула она через плечо, сунув газету в нетерпеливую руку матери.

Клара придвинулась ближе к камину, и принялась просматривать заголовки, одобрительно кивая головой.

Накинув пальто, Ханна прошла через заднюю дверь и по узкой каменной дорожке спустилась в их крошечный садик. Обычно дома в Голландии не имеют задних садов, но их дом граничил с небольшим лесом, и отец при покупке выторговал им клочок земли. Открыв две массивные деревянные двери в отцовскую мастерскую, она перенеслась в прошлое. Тот же запах пыли и масла встретил ее, как в детстве. Протянув руку за дверь, она включила свет. Одинокая лампочка качнулась взад-вперед, и, лязгнув металлической цепью, осветила все помещение. На свет прилетел заплутавший мотылек, его крылья с резким шелестящим звуком забились о лампочку. Она огляделась, глубоко вдохнула, позволяя убаюкивающим воспоминаниям наполнить ее трепетом, охватывающим ее каждый визит сюда. Присутствие отца, большое, но смутное, все еще ощущалось, заполняя все пространство. Она посмотрела на свои руки и затем, по одному разжала пальцы, предлагая педаль мастерской.

По щекам потекли слезы, и Ханна удивилась им. Из-за времени, в которое они живут, из-за этой войны, воспоминания об ушедших муже и отце переживались острее, тоска, спрятанная глубоко, теперь вышла наружу.

Закрыв глаза, она представила себе, как большая, медвежьярука отца тянется к ней и забирает педаль, его густые темные брови хмурятся, когда поверх очков для чтения он видит, что она ему дает. И тогда своим низким раскатистым голосом он бы спросил: «Что это ты мне принесла, Ханна-медвежонок?». Он осторожно покрутил бы педаль в своей огромной ладони, рассматривая, как сокровище из неведомой страны. А потом, несмотря на пустяковый подарок, заключил бы ее в объятия и сказал: «Спасибо, дорогая».

Ханна смахнула слезы и прошла дальше, к верстаку, так и не тронутому после смерти отца. Она положила педаль на стол рядом с последним проектом, над которым он когда-то работал – трехколесным велосипедом для одного из соседских детей.

Расхаживая по мастерской, она поежилась и плотнее закуталась в пальто. Отец обожал велосипеды: на стенах висели цепи и поникшие, сдутые камеры, в углу громоздились колеса со спицами, лежали стопкой снятые кожаные сиденья. Все стены были увешаны пожелтевшими плакатами и афишами велосипедных мероприятий; шаткие темно-зеленые полки забиты банками с краской, смазочными маслами и клеем для седел.

Она ходила кругами по комнате, и вдруг остановилась, завороженная ярким плакатом: на нем усатый мужчина в коротких штанишках и котелке опасно балансировал на элегантном пенни-фартинге[8]. Слова на афише гласили: «То, что ему нужно!». Ханне внезапно пришла в голову идея, от которой по телу прошлась приятная дрожь.

Она подошла к пыльным, но аккуратным отцовским книжным полкам и стала искать нужную книгу. Улыбнувшись самой себе, Ханна сняла ее с полки, и, довольная, смахнула с обложки пыль. Повернувшись, она вышла из мастерской и погасила свет.

Может еще и есть кое-что, что поможет ей справиться с этой тоской.

Глава 4

На следующий день, в субботу утром, Хельд вышел из дома, запер дверь и направился в центр Амстердама. По выходным он обедал со своей племянницей Ингрид. Она – единственная дочь его покойного брата, Маркуса, и он считал своим долгом участвовать в ее жизни. На ее долю выпало столько несчастий!. Сильнейшим потрясением в детстве стала потеря родителей, умерших от гриппа.

Добрые родственники матери отправляли ее в порядочные школы, только за тем, чтобы ей там говорили, что она не совсем подходит, когда она обычно забрасывала учебу, нисколько не заботясь о своем образовании. Все свое бурное детство она изо всех сил старалась обрести друзей и найти место в мире. Теперь, когда ей исполнилось двадцать, вся эта отверженность выстроилась внутри в грубый и жесткий панцирь. Однако Йозеф еще лелеял надежду, что в один прекрасный день она станет мягче и милее, больше похожей на его дорогого, кроткого брата.

В это утро, проходя через Йоденбурт, он обнаружил длинную очередь в пекарню. Хмурые женщины, плотно закутанные в платки и шали, цепляясь за пустые корзинки, сбились в кучу и переговаривались мрачным шепотом. Он повернул за угол и прошел мимо почерневшего здания, в котором раньше размещалась лавка кошерного мясника. Покинутый магазин заколотили досками и подожгли. На деревянной двери еще свежей черной краской было выведено Juden[9]. Хельд вздохнул. Он скучал по жизнерадостному мяснику мистеру Вольфу. Тот был веселым крупным мужчиной с женой-пышкой и двумя прелестными дочерьми. Насвистывая, он отделял от костей крепкие говяжьи голяшки, прежде чем искусно разделать их острыми длинными ножами, и, взвешивая на огромных весах куски красной плоти, развлекал покупателей своими последними шутками.

Хельд гадал, где сейчас Вольф и его семья. Он старался не думать о плохом и не верить слухам. Он предпочитал верить, что этот приятный человек рассказывает свои шутки новой публике в безопасном месте под названием Манхэттен или, может, Цинциннати.

Свернув на Амстелстраат к кафе «Шиллер», он заметил, что грязные груды льда вдоль дорог начали таять. Должно быть, температура повысилась на пару градусов, хотя ледяное облако его дыхания и мороз, сковавший его щеки могли бы с этим поспорить.

Приблизившись к бело-голубому козырьку кафе, он заглянул в окно. Ингрид уже сидела внутри: одной рукой она высоко держала сигарету, ноги соблазнительно закинуты одна на другую, позволяя юбке задраться выше положенного. Красуясь, она с за столом, ее густые светлые волосы были уложены волной по последней моде, а чересчур накрашенное лицо выделяло ее среди остальных блеклых и унылых посетителей.

Он зашел внутрь, и она вскочила ему навстречу, чмокнула в щеку:

– Дядя Йозеф! – а затем стрельнула глазами в немецких солдат, вошедших следом за ним.

Хельд машинально вытащи кармана жилета чистый носовой платок, чтобы стереть красный след от помады, который, как он знал по опыту, остался на щеке.

Они сели, и она сразу же завела разговор о своей жизни и новой работе. Менять работу было для Ингрид делом привычным, она никогда нигде не задерживалась и по каким-то причинам расстраивала людей, где бы ни оказалась. Хельд слушал, женщина с печальным лицом подала стакан воды и бутерброд, который он всегда заказывал.

Она продолжала щебетать, она была полна энтузиазма относительно своей работы.

– У меня свой кабинет, и все, особенно майор Генрих фон Штраус так любезны со мной!

Хельд, который до этого момента слушал вполуха, прекратил жевать. Когда она на секунду затянулась сигаретой, он высказал свои худшие опасения:

– Ингрид, ты что работаешь на… них?

Выпустив голубое облако дыма, она возмущенно ответила:

– О, ради Бога. Нет больше никаких «мы» и «они». И не говори мне, что веришь всем этим сплетням и слухам. Ты же профессор! Я думала, у тебя больше здравого смысла. Они обычные люди. Кроме того, им нравятся голландцы – мы похожи на них.

Два немецких солдата, сидевшие неподалеку, громко рассмеялись и Хельд заерзал на стуле. Ингрид мельком взглянула на них и расплылась в лучезарной улыбке.

Ему требовалось время, чтобы успокоиться. Он посмотрел в окно и увидел, как, молодая семья, которая, как он полагал, вполне могла быть еврейской, склонив головы, медленно двигалась по улице, стараясь не привлекать внимание. Что бы сказал своей дочери Маркус, если бы был жив? Хельд знал, что Ингрид – волевая, и может быть очень упрямой. Нужно быть осторожным, иначе можно оттолкнуть ее. Особенно, если пытаться контролировать. Он закрыл глаза, вчерашний голос кричащей еврейки вернулся и настиг его. Нет, он должен что-то сказать. Глядя ей прямо в глаза, он кивнул в сторону молодой семьи и спросил тихим голосом:

Как ты можешь мириться с этим?

Она отогнала пелену сигаретного дыма от лица. – Дядя Йозеф! Все будет хорошо! Я и сама подумываю вступить в партию. Если мы будем делать, что они хотят, все будет замечательно. Так мне сказал Генрих.

Зная, какой наивной может быть его племянница, Хельд с тревогой продолжил – Студентам-евреям запрещено ходить на занятия.

Ингрид стала защищаться:

– Генрих говорит, у них есть свои отдельные школы.

Хельд потерял дар речи.

Ингрид отпила глоток чая и надула губы. Они долго сидели молча. Наконец она нарушила неловкое молчание, добавив:

– Нам не о чем беспокоиться. Тебе не о чем беспокоиться. Ты, – она понизила голос, – не один из них.

– Не один из них? – попытался понять Хельд. В голосе Ингрид послышалась усталость, она заговорила с ним как с маленьким ребенком:

– Наша наследственность чиста! Мы чисты! Мы не паразиты.

Хельд с трудом верил своим ушам, беспокойство сменилось гневом. – Паразиты? Такие люди как моя соседка… добрейшая женщина…учительница музыки. С какой стати кто-то считает людей вроде нее паразитами?

Ингрид раздавила сигарету в потрепанной металлической пепельнице и машинально зажгла следующую, заинтересовавшись:

– Она еврейка? И живет по соседству? Она зарегистрировалась? Если еще нет, то ее могут посадить в тюрьму или еще хуже.

Хельд ощутил, как не смену гневу внезапно пришел страх. Его рука слегка задрожала, когда он поднес стакан с водой к губам. Он позволил себе короткую паузу перед ответом, и стал наблюдать, как упрямая муха приземлилась на стол между ними и потерла задние лапки.

Он тихо добавил:

– Она обучает музыке местных детей. У нее болезнь, из-за которой она боится выходить из дома, боится внешнего мира.

Ингрид задумчиво прищурилась:

– И все же, ее должны уже были депортировать.

Хельду сильно хотелось сменить тему разговора. – Мне ничего об этом неизвестно.

Ингрид приняла надменный вид. – Ну почему ты..?! – ощетинилась она.

Затем, чтобы привлечь внимание солдат, она выдохнула клубок дыма в их сторону. Один из них подмигнул ей в ответ.

С тихим отвращением Хельд отодвинул от себя тарелку с недоеденым бутербродом. Внезапно подступила тошнота, стало жарко, казалось, будто стены кафе навалились на него. Он должен рассказать больше о мефрау Эпштейн, но он не знал, что именно. Он мог бы сказать Ингрид, что ошибся, но врать у него выходило плохо, и она бы сразу догадалась. К тому же, это привлекло бы лишнее внимание к их разговору. Он настороженно взглянул на нее: ее заботило другое – она флиртовала с солдатами. Она – взбалмошная девчонка, и, скорей всего, забудет о разговоре. И кроме того, он был уверен: Ингрид не проболтается. В конце концов она не бессердечная. Она же голландка, как и все они. Может быть, она наивна, но не жестока.

Он встал:

– Мне пора.

Казалось, Ингрид испытала облегчение, она умиротворенно улыбнулась – О, дядя Йозеф! Жаль, что после смерти тети Сары, ты так никого и не встретил. Живи себе тихо, не высовываясь, и оставайся веселым. Я думаю, новый Амстердам, если дать ему шанс, тебе понравится.

Хельд положил деньги на стол. Жар продолжал обжигать, заструился по венам, из-за этого пальто невероятно отяжелело, когда он его натягивал, а во рту пересохло.

Племянница вскочила и чмокнула его в щеку, оставив, вероятно, еще одно алое пятно губной помады, поскольку она хихикнула, довольная своей работой – Ой, я лучше сотру, а то подумают еще, что у тебя завелась девушка!

Она взяла салфетку, лизнула ее и к его неудовольствию, потерла щеку. Хельдбыл угрюм и совершенно потерян, и пытался оправиться от разговора.

Наконец с усилием он передвинул ноги и медленно вышел на улицу. Он шагнул в холодный день, но тот не принес бодрости. Обернувшись, Хельд еще раз взглянул на Ингрид. Он должен вернуться, должен сказать что-то еще. Но прежде, чем он успел это сделать, заметил, как она подошла к столику с солдатами и стала кокетничать уже без стеснения.

Хельд плелся домой, погруженный в себя, ощущая охватившую его болезненную тревогу. Так много зла вокруг. Неужели уже пора перекрашивать свою входную дверь? Он вспомнил Ингрид: как она маленькой, напуганной девочкой оказалась у него дома вскоре после смерти матери. В простом голубом клетчатом платье и коричневом кардигане с маленькой дыркой на локте, вцепившись в свою куклу, она сидела на его кухне и искала героя. На роль заботливого опекуна маленькой племянницы он не годился – слишком горевал, оплакивая смерть Сары. Если бы другие родственники вмешались и забрали ее, он бы стал заметно счастливее. Опустошающая боль его собственного страдания еще и отраженная в глазах скорбящего ребенка была совершенно невыносимой. Ему вспомнилось, как он держал ее маленькую ладонь перед вагоном поезда, который увезет ее к другим членам семьи. Когда она через окно помахала ему на прощанье, он подумал, кто же тогда залатает ей в дырку в кардигане.

Что, если она и стала такой из-за его полной неспособности позаботиться о ней? Виноват ли он в том, что у нее внутри оказалась такая огромная дыра, что заполнить ее смогло только зло, поджидающее теперь за каждым углом? С этого ли все началось: разочарованная душа стала легкой мишенью для зла, скрытого за статусом элиты?

Свернув на свою улицу, он зашагал быстрее. Ему необходимо вернуться домой, необходимо дышать, необходимо снова почувствовать себя в безопасном месте.

Он вошел в дом, снял пальто и прошел сразу на кухню. Не обращая внимания на жалобное мяуканье Кота, он распахнул большие деревянные ставни. Ледяной воздух вихрем ворвался внутрь и заполнил всю комнату. Закрыв глаза, он стоял, отчаянно желая облегчения. Когда холод наконец проник через толстую ткань брюк, пробрал до костей и успокоил – тогда его сознание прояснилось.

Он поговорит с Ингрид снова. Она выслушает. В конце концов, он ее дядя. Он самой простой форме объяснит ей, в чем опасность. Он объяснит так, что она поймет. Он должен заставить ее понять. Бедная Ингрид, с ее простыми и наивными манерами. Единственное, чего она действительно хочет– быть любимой. Неудивительно, что бравые офицеры в сверкающих сапогах с их привлекательной пропагандой завлекли ее. Она – легкая добыча для зла.

Порыв холодного воздуха пронесся по кухне, приподняв уголки студенческих работ, сложенных стопкой на столе. Ветер взъерошил ему волосы, заставил поежиться. А потом полилась музыка мефрау Эпштейн. Ее знакомое присутствие утешало его, как любимая колыбельная утешает ребенка. Он открыл глаза, и в них выступили слезы – настолько красивой была музыка, наполняющая кухню и дарующая надежду.

Эту мелодию она репетировала неделями, она была ему незнакома, но звучала спокойно или рично, убаюкивая и умиротворяя. Он вбирал в себя всю эту мелодию, и его захлестывала волна уверенности. Все будет хорошо – иначе быть не может.

Вдруг, сквозь толстую ткань шерстяных брюк он ощутил, как острые когти коснулись ноги, и, увидев ожидающую мурлыкающую серую кошачью голову, расплылся в улыбке.

– Думаю, ты проголодался, дружок.

Он неспешно двигался по кухне, пока музыка возвращала его душу из мрака к дневному свету, из безысходности к спокойной силе. Он наполнил едой миску Кота, а себе сделал чашку чая. Когда мефрау Эпштейн перешла к Бетховену и нежные звуки снова обволокли его, он уже сидел в кресле у окна. Глаза его были прикрыты, а сердце и чувства вернулись к прежнему покою.

Глава 5

Профессор Хельд рассматривал свою поредевшую группу студентов. Так много пустых парт. Как случилось, что столько людей стали неугодны нацистам? Он подумал о тех, кого уже не будет, о хороших учениках, тихих, вдумчивых ребятах, которые желали только одного – учиться. Чем угрожают Третьему рейху люди, изучающие основы высшей математики? Какую такую страшную угрозу для мира несет в себе человек, умеющий складывать и вычитать?

Ему вспомнился Майкл Блюм. Открыв ящик стола, он вытащил работу Майкла, аккуратно разгладил листок и озадачился переписанным стихотворением. Оно было о сильном животном, оказавшимся за решеткой. В этот момент, что-то в словах Рильке задело его за живое – после многих лет проведенных в собственной эмоциональной тюрьме, он осознал, что понимает бедственное положение пантеры, о которой пишет поэт.

Он вернул листок на место, где раньше лежала книга, и закрыл ящик. Он не знал, почему оставил работу у себя. Наверное, промелькнула какая-то смутная надежда на радость, с которым он вернет ее обратно, когда все закончится, вернется к обычной жизни, и задание будет выполнено. Так или иначе, ему нравилось, что он может поступать правильно хотя быв своем собственном мирке. Закрыв ящик, он еще раз взглянул на пустые парты.

Сняв очки, Хельд потер глаза, затем аккуратно вернул очки на нос и прохрипел:

– Все свободны.

Классная комната опустела и воцарилась тишина. В дверь тихонько постучали. Наверное, кто-то из студентов забыл учебник по математике или карандаш, подумал он, но к его удивлению в дверном проеме застыла в нерешительности Ханна Пендер. Он жестом пригласил ее пройти.

Она вошла в комнату, и он снова поразился ее красоте: темные волосы недавно коротко подстрижены по последней моде, прическа подчеркивала прелесть ее синих глаз. Этот цвет совершенно его очаровал, и он поймал себя на мысли, что очень давно не смотрел в глаза женщине. Он почтительно встал в знак приветствия и снова ощутил этот аромат. Определенно сирень.

– Профессор.

– Мефрау Пендер, – его голос зазвучал странно, пронзительно и почти пискляво, отметил он про себя. Он покашлял, чтобы убрать комок в горле и скрыть собственное стеснение.

Несколько секунд она колебалась, взвешивая слова, а затем сказала:

– Кажется, у вас есть радиоприемник.

Прежде, чем ответить, Хельд встал.

– Да, а что?

Ханна переминалась с ноги на ногу, опустив глаза.

– Нам приказали собрать все радиоприемники.

На мгновение Хельд потерял дар речи:

– Приказали?

– Да, Третий рейх.

Хельд уставился на нее:

– Зачем им мой радиоприемник?

Дрожащей рукой Ханна разгладила складку на юбке. Когда их глаза встретились, возникло напряжение, и он попытался осмыслить новость и последствия отказа от чего-то дорогого ему. Он заметил, что Ханна выглядела – или, может, делала вид – так же печально.

– Мне очень жаль, – продолжила Ханна.

Он неторопливо прошел в конец классной комнаты. Руки тряслись, пока он искал подходящий ключ – и не только оттого, что она попросила его отдать радиоприемник, но и из-за встречи с ней. Он напомнил себе, что она замужем.

Ключ в замке повернулся, и на него накатила грусть. До сих пор, открывая эту дверь, он всегда предвосхищал радость. Он достал радиоприемник, вдохнул запах полированного дерева, а затем передал аппарат в вытянутые руки Ханны.

Их руки на мгновение соприкоснулись, она снова извинилась, а он пытался не думать об этом.

– Я понимаю, как он вам дорог.

В ответ он кивнул головой, не в силах ничего сказать. Не желая погружаться в боль от потери радиоприемника, Хельд был сбит с толку ее мягкостью ее кожи, коснувшейся его, и тем осознанием, что он это заметил.

Он резко развернулся, прошел к столу, уселся и сделал вид, что перебирает бумаги.

Ханна поспешила за ним, и казалось, собиралась сказать что-то еще, но не нашла слов. В волнении она крутилась вокруг, и пространство наполнялось ароматом весенних цветов. Он взглянул на нее, и она ответила обнадеживающей улыбкой, словно хотела добавить что-то еще, но по какой-то неведомой причине ей не хватило смелости. Он снова опустил взгляд, пытаясь сосредоточиться на столе, в то время как она медлила, задерживаясь дольше, чем нужно. Когда она наконец вышла, он с облегчением вздохнул.

Вечером, по дороге домой, размышляя о прожитом дне, Хельд прикупил к ужину бутылку вина. Потеря была серьезной. Он знал, что это всего лишь радиоприемник, вещь, предмет, но он так много значил. Разве нацисты не отняли у них уже и так много? Их города, их образ жизни, их надежду. Почему важно забрать и это? Они уже пленены и покорены. Какой смысл брать еще больше? И что сделают с радиоприемником? Его захлестнула жгучая обида, когда он представил себе, как прибор красуется на почетном месте в доме какого-нибудь нациста, или еще хуже, пылится на полке с конфискованными предметами. Какой урон Германии может нанести профессор математики и его радиоприемник, настроенный на волну классической музыки?

Он свернул с дороги, и тут же к нему подошел немецкий солдат и попросил показать документы. На мгновение ему показалось, что тот прочитал его мысли, почуял, как в нем закипает гнев при виде их униформы. Но усталый солдат только проверял документы, а он ждал, утомленный этим днем. Ему хотелось домой. Пройдя досмотр, он подошел к двери и подумал о бутылке красного вина, она лежала рядом в хозяйственной сумке. Вообще он не любитель вина, но решил, что сегодня вечером ему необходимо выпить бокал-другой.

Он шарил в поисках ключа от входной двери, когда совсем рядом услышал душераздирающий крик. Резко обернувшись, он ничего не увидел. Потом из-за изгороди, прижимая к груди стопку бумаг показалась его соседка, мефрау Эпштейн. В глазах была паника, и она ужасала. Взбежав по ступенькам, она бросилась прямо к нему всем своим телом, хватаясь за его руки свободной рукой. Хельд застыл от испуга. Она панически боялась внешнего мира и никогда раньше он не видел ее на улице. Было ясно, раз уж она покинула безопасный дом, то ситуация действительно была безысходной.

В исступлении она схватила его за воротник пальто и дернула так сильно, что он соскользнул на две ступеньки вниз, она приблизила к нему свое лицо. – Спасите меня, прошу! – закричала она. – Спасите!

Не успел Хельд ответить, как кто-то набросился на нее. Это произошло настолько стремительно, что потом, когда он многократно вспоминал об этом, то видел хаос безумного ночного кошмара, смазанное дрожащее изображение, застрявшее впамяти: рука вокруг шеи, серый рукав, черная перчатка. Ее застывшие глаза смотрели умоляюще, как добыча в лапах кровожадного хищника. Крик – пронзительный и протяжный – раскалывал его мир снова и снова.

И, наконец, ее слова, безрассудные и неистовые, слова, которые останутся с ним навсегда.

– Нет, пустите меня, умоляю, отпустите!

В последний раз яростно дернув за воротник, ее белые пальцы вцепились в него и отказывались отпускать, но были насильно оторваны. Выражение крайней беспомощности застыло на ее лице, когда ее тащили обратно через кусты. Последней картинкой в памяти было размытое пятно синей шерстяной юбки и черного ботинка, завалившегося на бок на тропинке.

Затем из-за кустов донесся звук выстрела, за которым последовала оглушительная тишина. С этим резким звуком раскололся мир Хельда.

Он не помнил, как выскользнула из рук сумка, не слышал, как разбилась бутылка, не видел, как выплеснулось на ступени вино. Позже он догадался, что, скорее всего, закрыл глаза, потому что, когда открыл их снова, в небе порхали белые листы бумаги. Ноты сыпались с неба дождем. Завораживающее зрелище – словно лепестки белых роз, поднятые в воздух порывом ветра, – он помнил, как отметил это про себя. Непостижимый, шокирующий ужас отступил, привязывая его к красоте. Совсем ненадолго, только чтобы позволить частичке очарования просочиться сквозь трещины тяжелого осознания и едкого запаха пороха, повисшего в воздухе. Сквозь снегопад нот он увидел, как к нему приближается солдат. На мгновение, в приступе паники, он решил, что будет следующим на очереди.

Хельд не мог сдвинуться с места, ноги приросли к земле. Ему хотелось пошевелить ими, он перевел на них взгляд. Ботинки покрылись красной жидкостью. Кровь это или вино?

Он смотрел на офицера, заговорившего с ним, но Хельд не различал слов. Солдат повторил фразу, и потихоньку слова стали доходить до него.

– Вы профессор?

Даже не осознавая этого, он ответил кивком. Собственное тело не подчинялось ему, казалось, кто-то другой им управляет. Он просто зритель, наблюдающий с безопасного расстояния.

– Хельд? – продолжил солдат.

Он снова кивнул. Слова не давались. В глаза бросилось что-то на рукаве рубашки. Крошечные красные точки на манжете, где задрался рукав пальто. Спустя некоторое время он осознал: это была кровь.

Военный закурил и предложил Хельду. Он смог ответить отказом.

Солдат продолжил с той же интонацией в голосе, словно они говорили о погоде:

– Да, Ингрид вас описала. Вы же ее дядя, верно? Нам уже сообщили об этой еврейке, но я все равно благодарю вас за подтверждение ее пребывания.

Хельд уловил имя племянницы. Оно прозвучало уродливо и чуждо из пасти этого животного, отвратительного существа, который только что как бы невзначай в метре от него лишил жизни другого человека. Человека, о котором противник ничего не знал, за исключением одного, для них она была паразитом. О каком подтверждении он говорит?

От задержки дыхания закружилась голова. Слова солдата гулко отдавались в ушах, словно тот кричал в глубокий колодец пленнику, а этим пленником был Хельд. Из раздробленных обломков его мыслей один поднялся вверх: что-то страшное и невообразимое, такое, от чего его замутило. Кошмарное осознание пронзило его сердце и душу с поразительной точностью, и эта боль была еще сильнее той, свидетелем которой он оказался. Офицер говорил о разговоре Хельда с Ингрид.

Солдат продолжал говорить, не обращая внимания на Хельда, готового потерять сознание.

– Да. Ушлых евреев сложно сыскать. Но мы их найдем, благодаря порядочным голландцам вроде Ингрид. Вроде вас.

Немецкий солдат поднял мокрую хозяйственную сумку, теперь уже просто сумку со осколками, и протянул ее Хельду.

Сильно дрожащими руками он вставил ключ в замок и вошел. Оказавшись внутри, он в ужасе закрыл дверь, ловя ртом воздух. Привалился к дверному косяку, потом сполз на пол. Кот забрался к нему на колени, приветственно мяукая и мурлыча.

Рассеянно протянув руку в поисках хоть какого-то утешения, Хельд погладил друга. – Ох, Кот, что я наделал?

* * *

Что произошло в следующие два часа Хельд помнил плохо, но он точно помнил, как лил воду на ступени крыльца, пытаясь все смыть. Он стоял в темноте, не обращая внимания ни на отсутствие света, ни на комендантский час, и ровным потоком лил из ведра чистую воду. Вода скатывалась по бетонным ступеням на дорожку, вихрилась и вздымалась, собирала грязь и мусор, превращала красное в розовое. Закончив смывать кровь, он услышал шелест, будто какая-то птица попала в ловушку его изгороди. Лунный свет падал на смятые ноты, большую часть из них поймал и нацепил на себя куст в ее крошечном садике.

Он аккуратно их собрал, старательно расправляя листы. Затем положил их на кухонный стол. По какой-то причине это казалось ему важным, он и сам не понимал почему. Материальное напоминание о том, что на самом деле случилось с мефрау Эпштейн. Он изучал на ноты и видел, что это была веселая, жизнерадостная пьеса, предназначенная для исполнения allegro. Он мгновенно это понял по нотам – именно эту мелодию она репетировала уже несколько недель. Похоже, это была пьеса, которую она написала сама. Он поднес титульный лист поближе, и прочел два слова, нацарапанных сверху тонким почерком мефрау Эпштейн. Он прошептал их про себя: «Mijn Amsterdam».[10]

Глава 6

В тот вечер, когда холодный день сменился ночью, Эльке зажгла длинные красные свечи внутри плавучего дома. Их свет отражался от окон и падал на нависающие карнизы, отбрасывая по всему периметру густую и теплую тень. Эльке стояла босиком на кафельном полу, выкрашенном ею в красный цвет, ее волосы были собраны в небрежный пучок, а на плечи накинута толстая шерстяная шаль. Напевая перед плитой, она помешивала в кастрюле горячую еду, которая обещала стать их ужином. Эльке всегда любила варить суп, он напоминал ей о бабушке.

Она только что закончила рисовать и слушала, как Майкл в ее кровати играет на гитаре. Он сочиняет песню, и его нельзя беспокоить – напомнил он ей в суровой манере художника. Затем, чтобы смягчить свою просьбу, он добавил, что песня будет о любви к ней.

Прислушиваясь к его нежному бренчанию, Эльке помешивала деревянной ложкой суп в синей эмалированной кастрюле. Суп забурлил крошечными пузырьками, поднимавшихся со дна, которые потом сменились большими тягучими пузырями на поверхности. Запах вареной моркови и картофеля опьянял. Закрыв крышку, она уменьшила огонь под кастрюлей и не торопясь накрыла крошечный столик к ужину: ваза с бумажными цветами в стиле Ван Гога в ярко-желтых и синих тонах – она сделала ее на уроке рисования много лет назад; ложки лежали рядом с широкими фиолетовыми суповыми мисками, которые она тоже слепила сама. Поставив два больших, разномастных бокала для вина и свечу, Эльке завершила композицию.

Подойдя к полке, она достала бутылку дешевого красного вина. Во время оккупации с некоторыми продуктами было тяжко, но, по крайней мере, вино было доступно. Она повернула штопор, вытащила пробку и оставила бутылку с вином подышать на столе. Это сюрприз для Майкла, легкомысленная слабость с дополнительных денег, которые она зарабатывала переводами с французского – в основном, чтобы оплачивать учебу в университете.

Затем она вернулась к плите и обмотала ручки кастрюли кухонным полотенцем. Она отнесла кастрюлю на стол и наполнила широкие кривоватые миски дымящейся оранжевой жидкостью. Она понимала, что блюдо получилось острым, но, надеялась, что они съедят суп горячим и это будет не так заметно.

Эльке позвала Майкла. Музыка смолкла, и он босиком прошел на кухню.

– Ммм, – при взгляде на стол, его глаза заблестели. – Что у нас здесь?

– Суп по рецепту моей бабушки, – сказала она, а затем добавила: – Ну, по половине рецепта.

– Я имел в виду это, – шутливо подмигнул ей Майкл, взяв бутылку вина, и наполнил бокалы.

Сидя на одном из выкрашенных вручную синих табуретов, он был похож на маленького мальчика с растрепанными темными волосами. Взяв ложку, он осторожно подул, затем попробовал ее угощение.

– О Боже, это восхитительно! Как ты узнала, что больше всего я люблю суп из омаров?

Она хихикнула над его шуткой, убирая выбившуюся прядь волос со лба и придвинулась ближе к своей миске. Внезапно она что-то вспомнила.

– Я забыла, у нас же есть хлеб! – воодушевленно проговорила она.

Вскочив, она подошла к маленькому красному шкафчику с синими ручками, открыла его и вытащила черствую на вид буханку хлеба. Она положила его на доску для хлеба вместе с явно тупым ножом.

– Он немного твердый, трехдневной давности, и у нас нет масла… Но зато он достался нам бесплатно.

Майкл несколько раз пытался отрезать кусок, но безуспешно: тупой нож просто скользнул по жесткой корке, даже не царапнув ее. Отказавшись от ножа, Майкл отломал неаккуратный ломоть и протянул его Эльке.

– Для вас, миледи!

Эльке кивнула:

– Ах, спасибо, великодушный сэр, – пошутила она, и взяв ломоть хлеба, макнула его в суп, чтобы тот размок.

– Как там сегодня обстоят дела? – спросил он, наблюдая, как она запускает ложку в размягченный кусок, а затем ловит пальцами капли густого супа, стекающие по подбородку.

– Сойдет, – сказала она и опустила глаза.

Он долго смотрел на нее.

Она вздохнула. Майкл всегда умел читать ее мысли; она пыталась выбросить это из головы.

– Мистер Меир, мастер по ремонту обуви, сегодня снова разбил окна голландцам, которые поддерживают Гитлера, и никто ничего не предпринял. Мне кажется, что даже полиция сейчас боится противостоять несправедливости. И все потому что появились слухи о том, что, возможно, его отец был наполовину евреем.

Бросив еще один кусок твердой корочки в миску, она взяла ложку и попыталась утопить его, зачерпнув суп с краев. Когда она потянулась за бокалом вина, ее глаза застилали слезы.

Майкл наклонился и накрыл ее руку своей:

– Все со мной будет хорошо. Перестань беспокоиться.

Когда она протянула к нему руку, он нежно сжал ее, поглаживая большим пальцем тыльную сторону ее ладони.

Эльке подождала и успокоилась прежде, чем заговорить снова.

– Откуда ты знаешь? С каждым днем они находят все больше и больше евреев. Я не могу поверить, что наши друзья, семьи, которые мы знали всю жизнь и которым доверяли, доносят немцам, где их найти. А потом, когда их арестуют… Я понятия не имею, куда они их везут, но слухи ходят ужасные. Я не сплю из-за кошмаров… – ее голос дрогнул, когда она закончила говорить.

Майкл подошел к ней и присел рядом на корточки.

– Люди напуганы. Они надеются, что если дадут немцам, что хотят, им будет легче жить. Ты должна перестать тревожиться. Это уничтожит тебя. Тебе нужно быть жизнерадостной и сильной. Иначе сойдешь с ума. Со мной все будет в порядке, я тебе обещаю. Ты должна мне поверить. Я не знаю, откуда я это знаю, просто знаю и все.

Он протянул ей руку, нежно обнял ее и высвободил волосы из небрежного пучка, чтобы погладить их. Майкл успокаивал ее, пока она тихо позволяла переживаниям выходить изнутри. Он притянул ее ближе и ласково покачивал, пока не стихли ее рыдания.

Он заговорил снова с вызывающей решимостью в голосе:

– Я не боюсь. Я найду способ бороться с этим. Не знаю, как, но я найду. Чтобы я смог снова сделать твою жизнь безопасной, – он нежно притянул ее к себе, чтобы заглянуть в глаза и вытереть большим пальцем остатки слез с ее щек. – Тогда, в один прекрасный день я женюсь на тебе и подарю двух пухленьких еврейских малышей. Хотя, полагаю, наверное, тебе нужно будет перейти в иудаизм, если ты хочешь, чтобы они были евреями. Но в любом случае, мы назовем их Гензель и Гретель!

Эльке поглубже зарылась головой в его плечо, сдерживая смех перед тем, как буркнуть:

– Но мы же голландцы. А это немецкие имена.

– А, точно подмечено, – ответил Майкл, отстраняясь от нее, чтобы достать из кармана носовой платок. – Нам нужны красивые голландские имена. Что насчет Ота и Сиен? – он вспомнил ее любимую голландскую детскую сказку.

Эльке продолжала хихикать, сморкаясь в протянутый носовой платок.

– Звучит здорово, – с сарказмом произнесла она, немного успокоившись. – Идеальные имена для близнецов.

Они вернулись к ужину, смакуя каждую ложку теплого супа, и продолжили говорить о других вещах: о песне, над которой он работал и вспышке сильного гриппа.

Как только они убрали со стола, Майкл объявил, что в ее честь в спальне состоится особенный концерт.

Сложив грязную посуду в раковину как попало, он взял ее за руку и повел в спальню, пока он настраивал гитару, она устроилась в изголовье кровати. Эльке взяла две подушки, чтобы лечь поперек, пока он мягко бренчал по струнам и читал вслух одно из своих стихотворений, положенного на музыку. Она зачарованно слушала, его темные глаза блестели в мерцающем свете свечей.

Когда он закончил петь, она восторженно захлопала в ладоши:

– Это было прекрасно, но, к сожалению, мне нечем вам заплатить.

Отложив гитару, он, по-кошачьи подкрался к кровати, а затем одним быстрым движением обхватил ее за талию. Она потеряла равновесие, и со смехом упала на спину.

Его глаза засияли, когда он откинул с ее лба пряди волос и прошептал:

– Я подумаю, что можно сделать, – он остановился и внимательно посмотрел на нее, без обычного озорного блеска в глазах. – Ты такая красивая.

Она отмахнулась от него рукой:

– Ну тебя, Майкл!

– Нет, я серьезно. Ты невероятно красива, как богиня. Даже не знаю, почему мне так повезло.

Ее сердце растаяло.

– Жаль, что мы не встретились в более спокойное время, – прошептала она в ответ. – Я чувствую, будто многое в нашей любви отравлено и испорчено этой проклятой войной. Каждый раз, когда я вижу или слышу что-нибудь о евреях, у меня сводит живот. Я не могу представить, что бы я сделала, если бы у меня отняли тебя.

– Ш-ш-ш, – сказал он, снова успокаивая ее страхи. – Не беспокойся, моя милая Эльке. Я хочу, чтобы ты была счастлива. Слушай меня. Если по какой-то причине мне придется уйти, тогда ты должна будешь найти свой собственный путь к миру и счастью. Ты не можешь жить в страхе. Это разрушит изнутри твою красоту. А затем добавил с озорной ухмылкой:

– И тогда к кому я вернусь? К сумасшедшей старухе с растрепанными волосами, живущей в доме-лодке и разговаривающей с самой собой?

Она игриво ударила его по руке:

– Не смей шутить со мной о таких вещах, ты никуда не пойдешь! Ты останешься здесь со мной навсегда. Он снова притянул ее к себе, касаясь теплыми губами ее щеки, чистый запах его мыла задержался на ее коже:

– Конечно, нет. Просто пообещай мне, Эльке, что ты не будешь оглядываться назад, если мы вдруг расстанемся? Что ты найдешь способ быть счастливой. Обещай мне.

Она медленно кивнула.

Он еще больше напрягся:

– Нет, произнеси это. Только так я смогу вынести разлуку с тобой хотя бы на один день. Я должен знать.

– Я обещаю найти способ быть счастливой, если… нам придется расстаться.

– Славно, – сказал он уже непринужденным голосом.

Осторожно перевернув ее на спину, он поцеловал ее ладонь. Он погладил ее, рисуя кончиками пальцев на коже крошечные круги, прежде чем подойти к ее лицу. Он изучал каждую черточку на лице, прежде чем поцеловать ее в губы, затем в щеку и начал постепенно спускаться вниз по шее.

– А теперь, – проговорил он, медленно расстегивая ее блузку, – давай подумаем, чем оплатить мою песню, да?

Глава 7

Они подъезжали к дому оберштурмбаннфюрера[11], Ингрид не могла поверить в реальность роскошного здания по ту сторону сверкающего окна черного «Мерседеса». С начала войны нищета вокруг вызывала у нее отвращение, но сейчас она словно очутилась в сказке. Как только машина остановилась, она заметила величественные, ярко освещенные белые мраморные колонны. Под их сводами вереница ярко-красных флагов, украшенных свастиками, колыхалась на прохладном ночном ветру. Молодой офицер отдал честь и распахнул дверцу машины. Ингрид посмотрела на своего спутника. Его черный парадный мундир сидел безупречно, серебряные пуговицы сверкали, как и высокие сапоги. Каждый раз при взгляде на него, ее сердце замирало.

Молодой офицер протянул ей руку и помог выйти из машины. Шагнув в ночь, она ощутила себя звездой голливудских фильмов. Вокруг нее оказались офицеры, одетые в такие же парадные мундиры. Они разговаривали и смеялись, стоя небольшими группами, многие смотрели на нее с восхищением. Ей нравилось внимание. На ней было блестящее черное платье, длиной до щиколоток, и маленькое белое меховое манто – подарок Генриха. Он возвышался рядом с ней, и девушку вновь охватила гордость.

К ним подошла компания офицеров, они пожимали руки, бегло переговариваясь с Генрихом по-немецки. Когда он представил Ингрид, все тепло заулыбались и уважительно закивали.

Взяв Ингрид под руку, он повел ее по белым каменным ступеням в особняк. Внутри дом оказался еще великолепнее, чем снаружи. Посреди просторного холла возвышалась широкая, богато украшенная лестница из белого мрамора, а между элегантными хрустальными люстрами висели еще знамена со свастикой, они качались, трепетали от жара, поднимающимся из комнаты. Порхала рядом с Генрихоми знакомясь с людьми, она продолжала рассматривать роскошное убранство дома. Генрих всегда будет представлять ее, как «Ингрид, одна из наших добрых голландок». И это представление несомненно будет вызывать улыбки и похвалы: «Замечательно» или «Чудесно». Ей нравилась быть востребованной, быть одной из «наших добрых голландок».

В какой-то момент Генрих извинился, и дав ей понять, что скоро вернется, отошел пошептаться с другим офицером.

Пока его не было, она бродила по комнате, любуясь всей этой красотой и представляя себе жизнь с Генрихом и все, чем она будет обладать. От него она узнала, что армия вермахта собирает сокровища: такие как, например, ее великолепное меховое манто. Ее возбуждала сама мысль о том, что жизнь, полная борьбы, осталась позади. Она была создана для такой жизни как эта.

Пока она осматривала комнату, к ней подошла молодая девушка в черном форменном платье и белом фартуке. В руках горничная держала большой серебряный поднос с хрустальными фужерами, полные золотого игристого напитка. Она приблизилась, и Ингрид стало не по себе. Девушка долго и странно вглядывалась в Ингрид, и прежде чем протянуть поднос, спросила на чистом голландском. Ингрид смутно припомнила, что они вместе учились в одной школе.

– Хотите шампанского?

Ингрид взбесили слова девушки, и не только сама фраза, но и то, с каким суровым презрением они были сказаны.

Она вытянулась. Ей доводилось встречаться с завистью и раньше, и сейчас, она была почти уверена, это именно зависть. Холодно и надменно Ингрид бросила ей:

– Да, хочу, – Она взяла бокал с подноса и слегка улыбнулась надеясь, чтона этом все и закончится.

Однако, когда Ингрид отвернулась, девушка продолжила со злобой в голосе:

– Говорят, оно очень хорошее. Надеюсь, оно того стоит.

Ингрид повернулась, но девушка лишь с ненавистью посмотрела на нее и ушла.

Что она имела в виду, когда сказала, что надеется, что оно того стоит? Ингрид была в ярости. Как грубо. Она слышала, что многие недовольны тем, что их заставляют работать на немцев, но откуда такая враждебность? Неужели она не понимает, какая это честь? Потягивая шампанское, она решила, что обязательно будет строго отбирать девушек, которые будут обслуживать их с Генрихом званые обеды.

Генрих присоединился к ней, и они продолжили светский променад. Худощавый, похожий на паука, оберштурмбаннфюрер с крючковатым носом и зачесанными на косой пробор волосами, бочком подошел к ней и представился как хозяин дома. Целуя ей руку, он задержал ее в своей дольше положенного, без стеснения заигрывая.

– Ну как, Ингрид, нравятся ли вам новая Голландия и мой новый дом? – спросил он, обводя комнату рукой.

Она ответила улыбкой:

– Очень. На мой взгляд, оккупация – лучшее, что случалось с нашей страной.

Он медленно оглядел с ног до головы.

– Вы сегодня очаровательны; я польщен встречей с такой прекрасной барышней.

Ингрид просияла. Она даже не могла назвать его даже приятным, но все равно ей нравилась его лесть. Потом, крепко схватив ее за руку, он прошептал ей на ухо:

– А только Генрих претендует на вас?

Его грязный намек ошеломил ее, и она нервно захихикала, полагая что он так непристойно заигрывает.

Отстранившись, Ингрид сменила тему разговора:

– Мне очень нравится ваш дом, – защебетала она, – хотелось бы осмотреть его целиком.

Глаза подполковника загорелись, и он что-то спросил у Генриха по-немецки, так тихо, что Ингрид не расслышала. Генрих, увлеченный серьезной беседой, утвердительно кивнул.

Офицер взял ее под руку:

– Тогда позвольте мне устроить вам грандиозную экскурсию.

Она забеспокоилась, но лишь на мгновение, решив, что ей просто в новинку мужчины, показывающие особняки. Он провел ее наверх по широкой мраморной лестнице и неспешно показывал комнату за комнатой. Она старалась деликатно отстраниться, но при каждом удобном случае он касался ее или гладил по спине. Теперь, оказавшись одна в такой интимной обстановке, она пожалела, что не пригласила Генриха присоединиться к ним. Она попыталась увернуться от его заигрываний и вместо этого начала ходить по комнатам. Красота поражала воображение: высокие арочные окна с дивным видом на канал Херенграхт, кресла в спальне были отделаны золоченой бахромой, Солидные столы из красного дерева, стены украшали изысканные гобелены и превосходные фрески.

– Вы сами все обставили? – она провела рукой по глади мраморной столешницы.

Вопрос вызвал у него раздражение.

– Большая часть мебели уже была в доме, но я, конечно, добавил несколько предметов. – Как красиво! – воскликнула Ингрид, завороженная красными бархатными шторами, обрамляющими французские окна. – Как любезно со стороны прошлых жильцов было сдать вам дом со всей мебелью. Офицер разозлился:

– Они уехали, и это все им больше не понадобится. – Он резко сменил тему: Пройдемте, я покажу лучшую комнату в доме., – и снова крепко схватил ее за руку.

Он провел ее в огромную спальню с мраморным потолком, его круглый центр украшала изысканная фреска с пухлыми херувимами, играющими на золотых арфах. Большую часть комнаты занимала роскошная резная кровать, обильно украшенная красно-золотыми подушечками с кисточками. Он подвел ее к кровати и сел. Ингрид удалось увернуться от его руки, она попыталась сделать вид, что интересуется потолком. – У меня очень удобная кровать, – мурлыкнул он, и улыбнулся так, что его губы раздвинулись, обнажив зубы, отчего крючковатый нос стал еще более заметным. Он провел по кровати рядом, приглашая ее сесть. – Проверь сама, – прошептал он, жадно оглядывая ее с головы до ног. Ингрид отвернулась, сделав вид, что не расслышала. Одним быстрым движением он схватил ее за руку и притянул к кровати, усадив рядом с собой. Она прикусила губу, чтобы не вскрикнуть от боли, заставив себя соблюсти видимость приличия. – Чувствуешь? – спросил он, с вожделением глядя на нее. Он был так близко, что она уловила запах алкоголя в его дыхании. Он отпустил руку, собираясь погладить ее бедро, и это был шанс. Она вскочила на ноги и прыгнула к двери. – Мне уже пора возвращаться к Генриху, он наверняка будет волноваться!

Она выскочила из спальни и без оглядки побежала по коридору к лестнице. По дороге она решила не рассказывать Генриху о случившимся, чтобы не портить им прекрасный вечер. Кроме того, подумала она, увидев себя в большое позолоченном зеркале в самом начале лестницы, вряд ли его начальник виноват. Она и в самом деле выглядит восхитительно. Улыбнувшись себе, она ринулась вниз по мраморной лестнице к Генриху.

Он кивнул ей, и она, схватив бокал шампанского с ближайшего подноса, залпом выпила его. Затем тут же взяла второй, но пила его уже медленнее, так как пузырьки ударили в голову.

Остаток вечера она сопровождала Генриха, встречая новых гостей, пока они не оказались в элегантном бальном зале. Кто-то играл на пианино традиционные немецкие застольные песни, а захмелевшие военные пили и раскачивались, хрипло распевая вокруг нее, и тогда она почувствовала себя более расслабленной. Генрих зажег им обоим по сигарете и усадил к себе на колени. Вокруг них собрался кружок поклонников. Когда она взяла следующий бокал шампанского, один из них спросил, нравится ли ей дом, и, уже забыв о досадном происшествии в спальне, она принялась восхвалять красоту всех увиденных комнат. Потом добавила, что собирается делать в своем доме, когда будет создан полностью новый Амстердам.

Наслаждаясь вниманием, она вернулась к своему привычному кокетству: соблазнительно закинув ногу на ногу, она позволила вечернему платью приподняться и показала свои изящные ножки в выгодном свете.

Она повыше подняла бокал с шампанским и произнесла:

– И у меня будут красные бархатные шторы!

Все восторженно загудели, а Генрих игриво поцеловал ее в шею:

– И они у тебя будут, mein liebling[12].

Глава 8

Сразу после полуночи мирный и крепкий сон Майкла и Эльке прервал настойчивый стук в дверь их плавучего дома. Майкл распахнул глаза, понимая, что мир вокруг раскачивается. Эльке выпуталась из его объятий и села. Она затряслась всем телом. Должно быть, кто-то запрыгнул на лодку.

Как только они вскочили с кровати, послышались яростные крики: одни и те же фразы на немецком, смысл которых был неясен, а отголоски прорезали чернильную темноту канала.

Майкл схватил брюки и побежал к двери, чтобы в окне разглядеть одинокую темную фигуру, жмущуюся к двери. Разобрать кто это не получалось, но это точно был не человек в форме.

В дверь снова постучали, а затем сквозь деревянные доски донесся суетливый шепот:

– Майкл, скорее! Это я, Давид!

У Майкла отлегло от сердца, когда он узнал голос своего друга детства из синагоги. В камбуз вбежала взволнованная Эльке, судорожно натягивая свитер через голову, и все еще с голыми ногами.

– Кто это? – дрожащим голосом прошептала она.

– Все хорошо. Все хорошо. Это Давид.

Майкл принес свою одежду из спальни и бросил часть вещей Эльке – и они оба принялись торопливо одеваться на кухне.

И вновь раздался взволнованный голос:

– Майкл, ты там?

Майкл прошипел в ответ:

– Да, сейчас.

Он застегнул брюки и, убедившись, что Эльке одета, открыл дверь.

Давид едва стоял на ногах, в глазах читался ужас.

– Майкл, они идут за тобой! Тебе надо уходить. Мой отец подслушал, как мистер Кратц из пекарни рассказал гестапо, что ты остался здесь, незарегистрированный. Я сразу, как смог, прибежал сюда, но комендантские патрульные заметили меня и побежали следом. Нам надо уходить. Сейчас же! – Давид зашелся в приступе кашля.

На долю секунды все в комнате замерло.

Пока Майкл натягивал остальную одежду и обувался, они с Эльке встретились глазами. Они понимали – это конец. Война наконец добралась и до их дорогого плавучего дома. И это было только начало. Теперь придется бежать, прятаться и вечно дрожать от страха. В это мгновение он будто понял – и она тоже, судя по выражению ее глаз, – что, после того как он покинет лодку, весь знакомый им мир изменится раз и навсегда.

Надевая пиджак, Майкл сделал то, о чем впоследствии будет спрашивать себя еще долгие годы. Он не знал, почему так поступил. Сработал ли инстинкт, или какое-то внутреннее чутье, а может его направил Бог. Как выбегающий из горящего здания способен ухватить один предмет, так и он сгреб со стола томик стихов Рильке, подаренный Хельдом, и сунул в карман пиджака.

Эльке тоже надевала куртку, и было невыносимо больно видеть, что она тоже в этом замешана.

– Тебе не нужно убегать. Ты в безопасности. Ты же чистокровная голландка.

– Которая влюблена в еврея! – огрызнулась она.

Слова горечью отозвались в душе. Это он во всем виноват. Из-за своего эгоистичного желания быть с ней, обладать ею, он подверг опасности единственное, что делало жизнь стоящей: его милую, чудесную Эльке.

Похоже она прочла это в его глазах, когда они оказались у двери. Она практически вытолкала его наружу.

– Не беспокойся обо мне. Я немного побуду у своей сестры. Со мной все будет хорошо. Но тебе нужно бежать.

Они вышли в ночь. Чуть дальше, по дороге вдоль канала, два немецких солдата рыскали в кустах.

Втроем они бросились бежать, но один из солдат заметил их и крикнул:

– Стоять!

Они мчались по Аудезийдс Воорбургвал без оглядки, но слышали, как солдаты за ними гнались. Позади раздавался цокот подкованных сапог.

Свернув с набережной, они помчались по мосту Армбрюг, направляясь в заселенную часть города, где найти их будет труднее. За ними ломались кусты и трещали выстрелы, они бежали без остановки. Добежав до главной улицы, они нырнули в темный проход, в стороне от дороги – им пользовались голландские школьники, чтобы срезать путь. Остановившись на середине переулка, затененного рядом домов, они прижались к сырой стене. Затаившись, они дышали часто и тяжело, а в это время сапоги с металлическими подошвами зазвучали громче, а затем чуть стихли. Они слышали, как солдаты шарят по садам и стволами винтовок раздвигают кусты в начале переулка.

Все трое затаили дыхание, прижавшись к стене. Майкл понимал, что, когда они выбегут с другого конца переулка, то снова окажутся на улице, где их легко заметят, а он должен убедиться, что Эльке в безопасности.

Он шепнул ей:

– Стой здесь. Мы с Давидом побежим в другой конец. Они нас заметят и побегут следом, тогда ты тихонько выскользнешь и убежишь к сестре.

Эльке обезумела, охваченная паникой, она зашептала:

– Майкл, я хочу с тобой. Я не хочу тебя потерять.

Он схватил ее ледяную руку и прижал к своему лицу.

– Ты должна это сделать, Эльке. Тебе надо быть храброй. Я тебя разыщу, даю слово. Встретимся завтра, прямо перед комендантским часом в нашем секретном месте, хорошо?

Эльке сжала его руку так крепко, словно пыталась забрать с собой последнее, что осталось между ними.

От ее хватки и холода ему жгло руку. Он убрал прядь ее каштановых волос и притянул к себе для страстного поцелуя.

– Эльке, ты должна это сделать. Будь смелой и помни, что ты мне обещала.

Шаги приближались к концу переулка. Когда свет факела коснулся мокрых стен, они машинально припали к земле. Дрожащий свет факела осветил дикий ужас в ее глазах. Движением головы Майкл напомнил ей не сдаваться. Схватив Давида за руку, он подал знак, чтобы они приготовились бежать в конец переулка. Давид кивнул. Майкл повернулся к Эльке и жестом приказал ей остаться на месте.

Вскочив на ноги, он побежал. Шаги раздавались эхом, когда он стал хорошо различим на дороге. Солдаты заметили его и Давида, бежавшего следом. Как он и полагал, солдаты пустились в погоню по главной дороге, надеясь преградить им выход из переулка.

Солдатский голос прорезал ночь:

– Halt![13] – а затем продолжил на плохом голландском: – Или мы будем стрелять.

Глава 9

В тот вечер Йозеф стоял на тускло освещенной кухне. Закатав рукава, он склонился над – руки покраснели от горячей воды. Он не мог поверить, что за один день столько всего произошло. Он стирал с рубашки пятна крови мефрау Эпштейн с каким-то остервенением. Уже было поздно, и в доме все затихло, словно тот затаил дыхание, наблюдая, сможет ли Хельд избавиться от чудовищных воспоминаний минувшего дня, если будет так лихорадочно соскребать кровь с жесткой ткани. Когда вода в раковине стала бледно-розовой, Хельд изо всех сил старался отогнать видение, которое продолжало его преследовать. После происшествия с соседкой, оно снова всплыло на поверхность. Он давно не думал о любимой Саре, умудряясь хранить эти воспоминания в темном ящике под замком. И никогда не вскрывать. Он спрятал эти воспоминания, как прячут ненужную одежду. Но с этого дня, после смерти мефрау Эпштейн, крупинки воспоминаний опасно кружились на пороге его мыслей, готовые ворваться и поглотить его.

Его мысли словно осуществились – в дверь кухни настойчиво постучали. На мгновение ему показалось, что это игры воображения, но стук быстро повторился. Бросив рубашку в раковину, он погасил свет на кухне, опасаясь, что свет просочится в ночь и противник снова окажется у дверей. Он уже не сможет вынести этим вечером еще одного солдата.

Однако стучали все яростнее, и, с глубоким вздохом, он открыл заднюю дверь. Как лиса со сворой гончих на хвосте, в кухню влетел Майкл Блюм. Он вырвал дверь из рук Хельда и захлопнул ее за собой.

Включив свет, Хельд с трудом попытался все связать. Это был его студент, мальчик-еврей. Почему один из его студентов оказался у него в доме? Пытаясь разобраться в этой высшей степени необычной ситуации, он вопросительно глядел на Майкла, а тот молча смотрел на него обезумевшими глазами.

Задыхаясь, Майкл заговорил с бравадой, которую он совсем не ощущал:

– Ну, здравствуйте, профессор.

– Минейр Блюм.

Майкл продолжал в своей непринужденной манере:

– Хотите верьте, хотите – нет, но я подумал, что вы, возможно, соскучились по мне.

– Зачем вы здесь?

– Я… хотел… вернуть вам книгу.

Хельд смутился:

– В смысле?

– Стихотворения Рильке, – ответил Майкл, шагая по комнате. Его глаза метались по сторонами, он жадно дышал. Он выглядел так, словно выдумывал все это на ходу. Хельд отлично знал это выражение – он годами наблюдал его на лицах множества студентов, когда они боялись получить плохую оценку за не вовремя сданную работу.

Хельд кивнул.

– Как вы меня нашли?

Майкл распахнул пиджак и показал книгу.

– Адрес был внутри.

– Что?

– Ваш адрес. Внутри книги.

– Это все равно ничего не объясняет…

Взгляд профессора зацепился за красновато-коричневое пятно на обложке книги. Такое же пятно он заметил и на руке Майкла. В это мгновение Хельда осенило. Такие же темные пятна были и на нем самом. Взглянув на одежду молодого человека, он заметил, что темные и липкие красные пятна проступали не только на его рубашке, но и сквозь толстую шерстяную куртку. Кровь.

Вокруг все замерло, и то единственное воспоминание, которое он пытался подавить в ночи, глубинное, застарелое, вернулось с такой силой, будто его ударили молотком по лицу. Сознание раздробилось, сердце сжалось, дыхание перехватило. Сарино лицо, повсюду кровь, ее изумрудные глаза безжизненны и холодны, словно где-то за ними потушили свет.

Очередной стук в дверь вырвал Хельда из его кошмара наяву. Они оба вздрогнули. Когда Хельд поймал испуганный взгляд Майкла, он внезапно показался ему совсем юным.

Молча он указал ему на чулан в коридоре, Майкл забежал и сел на корточки. Хельд схватил красный клетчатый плед с полки и накрыл юношу.

Выждав время, чтобы успокоиться, Хельд взял на руки кота, и с глубоким медленным вдохом открыл дверь.

На пороге стоят все тот же немецкий офицер, что и вчера. Исчез прежний дружеский тон. Вместо этого, прозвучал монотонный и чеканный голос:

– Профессор Хельд. Извините за беспокойство в столь поздний час.

Хельд заставил себя заговорить как ни в чем не бывало:

– Добрый вечер. Чем могу быть полезен?

Не дождавшись приглашения, офицер вошел в дом.

– Мы ищем беглецов, полагаем, они евреи. С одним уже покончили.

У Хельда застрял комок в горле, желудок сжался – он слишком хорошо понимал, что может означать эта фраза.

– Двое патрульных выследили последнего в этом районе. Солдаты перекрыли дороги, а значит он прячется где-то поблизости.

Хельд старался сохранять спокойствие, а засидевшийся на руках Кот начал извиваться.

– Не понимаю, чем я могу помочь?

Офицер оглядел прихожую.

– Вы ничего вечером не слышали, не видели?

Наконец Кот добился своего – спрыгнул с рук Хельда и направился к чулану, принюхиваясь, явно заинтригованный свежим запахом крови.

Профессор отрицательно качнул головой в надежде, что на этом все закончится.

– Нет. Совсем ничего.

Солдат кивнул, явно озадаченный происходящим.

– Мы бы проверили дом ради вашей безопасности.

Хельд хотел задержать его, но потерял дар речи. Прежде, чем он успел что-то сказать, офицер подозвал четырех стоявших в темноте солдат. Он грубо скомандовал что-то по-немецки.

– Я не думаю, что… – наконец нашелся Хельд.

Солдат успокоил его:

– Это будет быстро. Майор фон Штраус строго приказал нам следить за вашей безопасностью.

Солдаты бросились мимо него в прихожую. Они быстро поднялись наверх, и было слышно как они там рыщут, тщательно и упорно.

Один солдат вытащил сигарету в коридоре:

– Можно?

– Конечно, – занервничал Хельд.

Машинально он направился на кухню, чтобы достать из шкафа пепельницу, по пути забрав Кота, который все еще тыкался носом в дверь чулана. Он только потянулся за ней, но тут же развернулся – заметил кровавые следы, ведущие из кухни в чулан. Наверное, Майкл наследил. Недолго думая, он схватил из открытого шкафа бутылку темного уксуса и разбил ее об пол, маскируя пятна. Кот в ужасе спрыгнул с профессорских рук в тот момент, когда на кухню вошел солдат.

– Профессор Хельд?

– Прошу прощения, – пробормотал профессор. – Я сбил бутылку с полки, когда доставал пепельницу.

Солдат оценил лужу темной жидкости и битого стекла и пожал плечами.

Стоя на четвереньках, Хельд оттирал уксус, пока остальные солдаты спустились вниз и стали обыскивать первый этаж, обходя его на кухне. Один солдат протянул руку к дверце чулана.

Хельд застыл с мокрой тряпкой в руке, в воздухе висел тяжелый запах уксуса. Солдат распахнул дверь и дулом отодвинул край клетчатого одеяла. Хельд собрался с духом, размышляя, что сказать. Он приготовился к худшему. Но в то же мгновение, немец отступил и закрыл дверцу чулана.

Когда остальные солдаты покинули дом, офицер произнес:

– Простите за беспокойство, профессор.

Хельд бросил тряпку в раковину и последовал за ними к входной двери. Чтобы скрыть дрожь и волнение, он вцепился в собственные штанины, но все же нашел в себе силы ответить непринужденно:

– Ничего страшного.

Когда офицер спустился по ступенькам, то крикнул ему:

– Не забудьте запереть дверь на ключ!

Профессор сухо помахал рукой и кивнул.

– Да, да, разумеется.

Он молча закрыл и запер ее на ключ. Положив обе ладони на панель двери, чтобы успокоиться, он закрыл глаза и вздохнул. Успокоившись, он двинулся к чулану. Открыв дверь, он отодвинул верхнюю одежду, поднял красный клетчатый плед. Майкла не было. Проследовав за ним в чулан, Кот принялся топтаться по красной шерсти. Профессор уставился в темноту чулана. Над его головой зашевелилась большая коробка, потом она упала на пол. Каким-то образом Майклу удалось забраться на высокую полку не больше метра шириной и спрятаться за тремя коробками.

Хельд не поверил своим глазам:

– Как…?

Он помог Майклу выбраться, и они оба двинулись на кухню, где все еще остро пахло уксусом.

Он снова взглянул на окровавленную рубашку Майкла.

– Куда вас ранили?

– Это не моя кровь, – в глазах Майкла отразилась невыносимая боль.

Они оба замолчали.

Хельд подошел к кухонной двери.

– Вам нужно переодеться.

Майкл попытался возразить. – Сейчас принесу, – невозмутимо продолжил Хельд. – Бросьте свою в огонь.

Он отправился в спальню и принес оттуда чистую одежду. Когда он вернулся, Майкл уже очутился в гостиной, он смотрел на огонь не мигая. Хельд протянул ему штаны и рубашку, Майкл благодарно кивнул.

– Может, еще что-то нужно?

– Я бы выпил.

– Конечно.

– Спасибо, профессор, большое спасибо, – измученно отозвался Майкл.

Хельд вернулся на кухню, рукав его запачканной кровью рубашки все еще лежал в розовой воде. Он схватил его, и, пытаясь выплеснуть все накопленные чувства, отжал его до последней капли. Налив в два больших стакана бренди, который использовал в лечебных целях, он вернулся к Майклу и протянул ему напиток. Затем бросил свою мокрую и грязную рубашку в огонь вместе с одеждой студента. На мгновение огонь зашипел и задымился, а потом снова вспыхнул ярким пламенем.

Хельд взял свой стакан и подсел к Майклу, тот застегивал профессорскую рубашку. Они пили в молчании.

Рассеянно глядя на пламя, желтые языки которого жадно лизали свежую порцию растопки, Майкл тихо спросил:

– Почему вы не выдали меня?

Несколько мгновений Хельд молчал, охваченный изнуряющими эмоциями прошедшего дня.

Майкл посмотрел на него.

– Вы могли бы…

– Нет. Я не мог бы. С меня хватит крови на сегодня.

Майкл согласился, в его глазах отразилась новая боль.

– И с меня.

Они выпили еще по стакану бренди, потом Хельд встал и принес аккуратную стопку свернутых одеял.

– Пойдемте.

Хельд проводил его в ванную, где Майкл вымылся, затем повел юношу по лестнице к двери на втором этаже. За дверью оказалась крутая тонкая деревянная лестница. Она вела к другой двери, на чердак. – Здесь будет безопасно, даже если они снова вернутся с обыском. Эта комната неприметна.

Дверь выглядела как дверь чулана, от посторонних глаз ее скрывала лестница. А это значило, что попасть в нее можно только пригнув голову. Профессор повернул ключ и открыл дверь в душное, пыльное помещение. В одном конце находилось маленькое окошко с треснувшим стеклом, сквозь которое пробивалась полоска лунного света, освещая крошечный кусочек деревянного пола.

Вдоль стен и в глубине лежали коробки и аккуратно сложенная серая походная кровать профессора – его детская реликвия, когда-то он ходил в походы с отцом. Хельд вручил Майклу одеяла, тот уныло стоял, наблюдая, как профессор раскладывает кровать. Закончив, он кивнул и направился к двери.

Сквозь тьму до него донесся голос Майкла:

– Профессор?

Он замер и обернулся:

– Да?

– Благодарю вас. Я завтра уйду.

Хельд кивнул.

– Доброй ночи!

Захлопнув дверь на чердак, он спустился по лестнице, понимая, как нелепо прозвучали его прощальные слова. Что доброго в этой ночи? Вернувшись на кухню, он сел в кресло и обхватил голову руками.

Глава 10

Хельд лежал, уставившись в белый потолок, размышляя о Майкле и мефрау Эпштейн – заснуть этой ночью у него не вышло. Когда он сосредоточился на крошечной трещинке, змеящейся по штукатурке, в его сознании снова всплыло охваченное ужасом лицо соседки. Сердце заколотилось, и он пытался унять биение медленными и глубокими вдохами и попытками зажмурить глаза.

Слушая, как воздух входит и выходит из легких, он чувствовал себя опустошенным, поскольку проиграл битву с нескончаемой ночью, полную жутких кошмаров с испуганными лицами и криками. Он пытался разобраться с напирающими чувствами, атаковавшими все его мысли, но жестокие образы рвались на свободу, когда он тщетно старался их упорядочить в своем математическом уме.

Он пробовал сосредоточиться на чем-нибудь другом, но в голове все еще звучал резкий звук выстрелов. Пойманный навязчивой петлей памяти, звук только усилился от запаха уксуса, который до сих пор держался на одежде и волосах. Этот едкий гнилостный запах вернул его к ужасам вчерашнего дня.

Вновь и вновь он убеждал себя, что с ним все в порядке, пытался и не мог найти во всем этом никакого смысла.

Он встал с кровати и направился в ванную. Ритм утренней рутины его успокоил. Он умылся, оделся, покормил Кота и заставил себя проглотить немного еды, перед тем как, собрать что-то из съестного. С едой он отправился на чердак.

Майкл проснулся и уже сидел на чемодане, уставившись в окно с трещиной. Сквозь пыльное стекло пробивалось слабое утреннее солнце. В одежде профессора он выглядел довольно нелепо.

Хельд снова отметил, что несмотря на свою дерзкие манеры, Майкл Блюм все еще очень молод.

Хельд закрыл за собой дверь, но Майкл не пошевелился.

– Я иду в университет.

Майкл кивнул в ответ.

На деревянный сундук Хельд поставил кувшин с водой, сухари, орехи и яблоко. На пол опустил ночной горшок.

– Тебе лучше держаться подальше, на всякий случай, – затем жестом показал на еду: – А это тебе на сегодня.

В тот момент Майкл повернулся и посмотрел на него:

– Спасибо вам, профессор. Я уйду вечером, в сумерках, до темноты.

– Отлично. Это даже хорошо, – кивнул Хельд. – Я как раз вернусь домой позже.

Хельд двинулся к двери.

– Профессор? – он обернулся. Голос Майкла звучал искренне: – Я знаю, что мы никогда не ладили…

Хельд поднял руку, чтобы попрощаться и вышел.

– Увидимся вечером.

Внизу профессор надел пальто, шляпу и шарф, подхватил сумку и вышел из дома, аккуратно заперев за собой дверь.

Стараясь успокоиться и вернуть самообладание, он, опустив голову, следовал своему бессменному алгоритму и шел в университет привычным маршрутом. Сосредоточившись на гулком отзвуке собственных шагов, он снова пытался обуздать воспоминания вчерашнего дня, воспоминания, которые, похоже сидят на краю каждого элемента его реальности. Он чувствовал себя незащищенным. Годами он тщательно возводил стену, стараясь отгородиться от всех чувств, и все это рухнуло в один день. Он напряг все свои силы, чтобы остановить поток всепоглощающих мыслей – те могли схватить и раздавить его.

В университет он пришел пораньше, старался сконцентрироваться и не упустить из виду каждую деталь, ища утешение в привычных вещах: скрипе открывающейся классной двери, запахе древесины и в сухом воздухе, смешанного с меловой крошкой. Он снял пальто и повесил его на крючок вместе со шляпой и шарфом. Подойдя к столу, он заметил уравнение, написанное его рукой на доске. Неужели это было вчера вечером? Столько всего произошло.

Сердце запылало от гнева. Он злился на немцев, злился на бессмысленно отнятую жизнь, но главное – злился на самого себя. Как он мог поступить так глупо? А теперь женщина мертва; добрая невинная душа, которая только и хотела, что нести в мир музыку. Он проглотил горячую ярость и попытался переварить горькую вину.

Неосознанно он подошел к шкафу и отпер дверцу. Обнаженная пустота внутри ужасала. Он совершенно забыл, что у него больше нет радиоприемника. Его сердце жаждало музыки, которая могла бы успокоить его душу и справиться с болью. Вернув в карман ключ, он оставил дверцы открытыми, не потрудившись их запереть.

День тянулся мучительно медленно, пока он балансировал между обостренным чувством страха и тяжелой сокрушающей болью. У него бывали периоды, когда он, пусть и ненадолго, забывал об ужасе, ныряя на мгновения в убежище математики. Потом он вспоминал, и противоречивые чувства снова наваливались каменной стеной. В какой-то момент он в панике открыл ящик стола, вытащив листок Майкла и сунул его в карман. Он не хотел, чтобы там лежало что-то, что могло связать его с конкретным студентом.

Ближе к вечеру Хельд посмотрел на часы и не мог поверить, что до конца рабочего дня и последнего занятия остался всего час. За высокими окнами влажной стеной шел дождь, скорее всего, он смоет остатки застарелого льда. Впервые на его памяти он не мог дождаться, когда выйдет из класса. Утром он стремительно выбежал из дома, а теперь то же чувство гнало его из университета.

Когда он бежал по холодному коридору к выходу, его окликнул знакомый голос:

– Профессор Хельд! Ваша почта!

Хельд обернулся. Привлекательное озабоченное лицо Ханны Пендер смотрело из-за стола.

– Да. Конечно, мефрау Пендер.

Он подошел к ней.

Ханна осторожно наблюдала за Хельдом, голос ее звучал скорее взволнованно, чем вежливо:

– Как ваши дела, профессор?

Он ответил кивком.

– Я сожалею о вчерашнем.

Хельд попыталмя понять, как она узнала, что случилось, и лишь потом сообразил, что она имеет в виду радиоприемник и ничего другого. Опасаясь, что кипящие внутри эмоции вырвутся на поверхность, он, борясь с чувствами, серьезно сказал:

– Будьте добры, мою почту.

Следя за тем, как она ищет его письма, он хотел сказать ей, что его неспособность посмотреть ей в глаза связана не с радиоприемником, а со страхом, что если он заговорит, то рассыпется перед ней. Он хотел бы разделить с кем-нибудь эту ношу, особенно с человеком с такими добрыми глазами. Но можно ли ей доверять? В его памяти всплыл эпизод, когда она непринужденно разговаривала по-немецки с майором. Кому-то рассказывать было слишком опасно. Он не мог рисковать и подвергать Майкла опасности.

Робея, она протянула письма через стол и быстро проговорила:

– Я действительно сожалею о вашем радиоприемнике. Если бы я смогла им помешать, поверьте, я бы это сделала. Мне было очень неловко просить вас. Я знаю, как он вам дорог. Я сама не знаю, зачем они им нужны…

Пока она тараторила, Хельд всматривался в ее прекрасное лицо и его поразила нелепость происходящего. Она говорила о радиоприемнике. Всего двадцать четыре часа назад он был так расстроен из-за какого-то предмета, а сейчас… Его задумчивое молчание побудило Ханну податься впереди положить руку на его ладонь в качестве утешения. Ее глаза излучали тепло.

Потрясенный неожиданным эффектом ее прикосновения, он резко отдернул руку и забрал письма.

– Да, хорошо. Всего доброго, мефрау Пендер.

И, прежде, чем Ханна успела что-то сказать, он поспешил к дверям. Быстро оглянувшись через плечо, он заметил, что она внимательно наблюдает как он выходит из университета.

На улице он поплотнее обмотал шарф вокруг шеи, чтобы защититься от проливного дождя, хлеставшего с удвоенной силой. Настоящий потоп, да еще и холодный, обрушился на него длинными, ледяными, мокрыми полосами, вонзаясь в тело и пропитывая всю одежду. Погода соответствовала его настроению.

Прижав шляпу и лацканы пальто, он, пряча голову, направился к дому. Дорога домой казалась бесконечной, он с трудом переставлял ноги. Как и проливной дождь, просачивающийся через его тяжелое пальто и одежду, пробирал его до костей, так и шок от вчерашнего вечера проникал все глубже. Казалось, что истинная тяжесть несправедливости скоро поглотит его изнутри.

Когда он проходил мимо двух патрульных в немецкой форме, неистовая ярость пробежала по спине и отозвалась во всем теле. В каждом солдате он видел того, кто отнял жизнь мефрау Эпштейн. Он задался вопросом, почему он не замечал этого раньше. Как он мог не знать о вопиющем зле, живущем в городе рядом с ними.

Поглощенный своими новыми мыслями, он переходил улицу, как вдруг раздался рев гудка, испугавший его до полусмерти. Он понял, что прошел перед машиной немецкого офицера. Сквозь струи воды, стекающие по лобовому стеклу и маячившие черные дворники, водитель в униформе свирепо посмотрел на него, прежде чем свернуть и дать по газам. Хельд отступил на обочину и замахал руками, извиняясь. Потрясенный и измученный, он прислонился к фонарному столбу, чтобы прийти в себя.

Он стоял, напряженный, в ожидании сил для ходьбы, и не мог сопротивляться холодному дождю, который непрерывным потоком стекал с полей его шляпы вниз по носу и по подбородку. Сквозь ледяную пелену он видел мир заново, словно глаза раскрыл, и мир этот был поганым и грубым. Заколоченная лавка мясника с антисемитским ругательством поперек двери выглядела крайне оскорбительно. Безнадежность в глазах двух бледных, худых евреев, укрывшихся в дверном проеме, выворачивала наизнанку. Серые мундиры и винтовки на каждом шагу вселяли настоящий ужас. А вдалеке, над их ратушей, неистово развевались промокшие штандарты со свастикой. До невозможности тягостное зрелище.

Почему он до сих пор не ощущал полной серьезности происходящего вокруг? Только одна мысль занимала его, когда он, спотыкаясь всю оставшуюся часть дороги, шел домой: когда все это стало нормой?

Почти год назад, после первого потрясения от оккупации, они испугались и отступили. Нация превратилась в жертву, все вместе они затаили дыхание и единственное, на что они уповали – стоическое выжидание. Но их образ жизни постоянно разрушался, как от капель кислотного дождя, каждая из которых приближала их к чему-то смертельно опасному. Для него эти изменения были настолько незначительными, что он научился обходить каждую новую реальность, приспосабливаться, а потом находить новую точку отсчета. Но теперь, проходя мимо каждого разрушенного здания и каждой знакомой, но уже едва узнаваемой улицы, он ясно осознал, что немецкие оккупанты уничтожили город.

Мимо него, смеясь и перешучиваясь, проехала группа шумных солдат в кюбельвагене[14]. Их развязность вызвала у него отвращение. Он ускорил шаг и вынужденно сфокусировался на дыхании, превращавшееся перед ним в холодные и влажные облачка. Он понимал только одно: ему нужно домой.

Когда он добрался до своей улицы, непогода утихла и воздух наполнился приятным дымным запахом сырой земли. Измотанный и насквозь промокший, он вошел в свой крошечный садик, отводя глаза от потемневшего пятна вина, которое он так и не смог полностью смыть, оно все еще виднелось на ступеньках.

Вставляя ключ в замочную скважину, он смутно ощутил, как сзади подъезжает машина. Хлопнули две дверцы, и раздался знакомый голос:

– Дядя Йозеф!

Он резко обернулся. Ингрид так редко приходила к нему домой, что он сообразил не сразу, но был уверен – голос принадлежит ей. На дороге, прямо на против дома, он увидел припаркованный длинный черный автомобиль. Он смутился, ведь у Ингрид не было машины. Потом он увидел ее, но не одну. Навстречу шел высокий, широкоплечий и безупречно одетый нацист. На мгновение Хельду даже показалось, что все это ночной кошмар, какое-то бредовое воспоминание о вчерашнем дне, но при виде довольного лица своей племянницы, шагающей рядом с немцем, эта иллюзия рассеялась.

Он настороженно наблюдал, как они маршируют к нему по лужам, чтобы поздороваться. Ингрид быстро двигалась в блестящих красных туфлях на высоком каблуке, рядом в черных сапогах уверенно вышагивал ее партнер. У двери они восторженно поприветствовали его, сделав вид, что воссоединились после долго отсутствия.

– Дядя, дорогой, я так рада тебя видеть.

Хельд едва обратил внимание на ее сантименты, все его животное чутье обострилось, сосредоточилось на высоком светловолосом мужчине рядом с ней.

– Это майор Генрих фон Штраус, – представила она своего спутника.

Хельд вздрогнул и продолжил смотреть на него, только одна мысль пульсировала в его голове: почему у его дома стоит нацист?

Смущенная паузой, Ингрид снова заговорила:

– Помнишь, я тебе о нем рассказывала?

Офицер протянул руку и пожал его ладонь:

– Здравствуйте, профессор Хельд.

Хельд отдернул свою руку, с которой стекала вода, и уставился на возвышавшегося над ним мужчину. Из-под офицерской фуражки выглядывали аккуратные светлые волосы, близко посаженные глаза смотрели проницательно. Он был до невозможности ухожен, и это был явно тщеславный человек, которого сильно заботила собственная внешность. Когда он заговорил, его голос зазвучал резко и сильно. Это был голос начальника.

Хельд автоматически ответил:

– Как ваши дела?

На мгновение все замерли, Ингрид сконфузилась:

– Ты не собираешься пригласить нас в дом?

Он застыл. На мгновение он совершенно забыл о Майкле Блюме. Что же делать? Два лица выжидательно смотрели на него, не оставляя выбора. Если он проявит нежелание, наверняка у них появятся подозрения, что он что-то скрывает.

– Конечно. Извините, – вырвалось у него.

Молясь, чтобы Майкл все еще сидел на чердаке, он с глубоким вздохом отпер дверь. Ингрид вошла внутрь, и смущенная увиденным, произнесла:

– О, дядя, здесь нужно сделать ремонт. Могу тебе помочь.

Повернувшись к спутнику, она добавила:

– Сара – жена дяди Йозефа умерла почти двадцать лет назад. Боюсь, с тех пор он превратился в неисправимого холостяка.

Хельд слушал вполуха, снимая промокшие шляпу, шарф и пальто. Ему не терпелось развести огонь, чтобы унять холод, который угрожал подобраться к костям, но понимание, что Майкл может оказаться где-то поблизости, затмевало любые мысли об удобстве. Его глаза шарили по коридору. Все ли на месте? Может ли что-то выдать того, кто находится в полуметре над их головами?

Пригнув голову, Генрих вошел в дом. Он ответил Ингрид своими зычным голосом – У человека нет времени на ремонт. Я прав, профессор?

Остро ощущая происходящее, Хельд двигался по дому как можно быстрее и тщательнее проверяя каждый угол. Он пробормотал себе под нос:

– Я преподаю в университете.

Ингрид сняла пальто и повесила его чулан:

– Ага, все время!

Генрих согласно кивнул:

– Да, мы в курсе. Нам нужны такие хорошие преподаватели как вы!

Хельд положил портфель на стол и услышал негромкий звук над собой. Вздрогнув, он затаил дыхание. Глядя в потолок, он надеялся, что это всего лишь шумит Кот.

Следом за Генрихом на кухню впорхнула Ингрид и объявила:

– Мы принесли тебе подарки!

Генрих раскрыл сумку, с которой вошел. В ней было вино, мясо и сыр. Щедрые дары!

Хельд уставился на еду и не верил своим глазам:

– Не знаю, что и сказать. Как это все возможно?

Бросив сумку на стол, Генрих опустил свою тяжелую ладонь на плечо профессора и притянул его к себе:

– Ваша маленькая племянница заботится о вас.

Ингрид расхаживала по кухне и открывала все ящики, пока не нашла штопор. Вместе с бутылкой она отдала его Генриху, и тот с легкостью открыл ее и наполнил бокалы, выставленные девушкой на стол. Взяв тарелки и столовые приборы, Ингрид принялась раскладывать еду, обмениваясь при этом с Генрихом влюбленными взглядами. Пока они вдвоем суетились вокруг него, Генрих чувствовал себя чужаком в доме.

Ингрид щебетала:

– Вообще-то это дядя Йозеф заботится обо мне, впрочем, как и всегда.

Генрих сел за стол, чувствуя себя как дома:

– Расскажи еще что-нибудь.

Хельд опустился в кресло, он силился вступить в разговор. На ум ничего не приходило. Ингрид села к ним и заполнила тягостную тишину:

– Как я уже говорила, Генрих, мои родители умерли, когда я была маленькой.

Он кивнул, а она продолжила:

– И после постоянных переездов я вернулась сюда, в Амстердам, в свой родной город. У меня никого не осталось, кроме дяди Йозефа, – она чмокнула дядю в щеку.

Генрих в шутку отпрянул:

– Мне стоит волноваться?

Ингрид игриво сверкнула глазами и обняла дядю:

– Не говори глупостей, Генрих! У меня замечательный дядя, вот и все, и он заботится обо мне.

Протянув руку, Генрих похлопал его по спине:

– Достойный человек!

Ингрид принялась за кусочек сыра, а Генрих продолжил:

– Вы должны гордиться племянницей: она очень помогает мне и Третьему рейху. У нас ее очень любят.

Йозеф рассеянно кивнул:

– Да…

Они ели с аппетитом, но Хельд даже не притронулся к еде. Генрих это заметил:

– Профессор, угощайтесь.

Он заставил себя проглотить несколько кусочков и, торопливо выпив вино, неубедительно выдавил из себя:

– Спасибо. Это очень… любезно.

Пока Ингрид складывала тарелки в раковину, Генрих наклонился к Хельду и, понизив голос, заговорил как мужчина с мужчиной:

– Я знаю о вчерашнем вечере и хочу сказать, что мы ценим вашу помощь.

Кусок сыра застрял в горле. Хельд попытался его проглотить.

Когда Ингрид вернулась к столу, из коридора донесся шум. Генрих выглянул из-за плеча Хельда, его лицо стало серьезным.

– Ингрид вроде говорила, что вы живете один.

Страх парализовал Хельда, он старательно тянул время:

– Прощу прощения?

Генрих строго и вопросительно смотрел на него:

– Вы ведь на самом деле живете не один, да?

Стало нечем дышать. Воздуха не осталось.

Генрих поднялся и вышел в коридор.

– Какой милый кот! – он привел Кота на кухню и, поглаживая, усадил его на свои большие колени.

– Кхм, нет… Не совсем один, – сбивчиво проговорил Хельд. Кот мяукнул в ответ, Ингрид и Генрих рассмеялись. Хельд вытер лоб и сдвинул очки на переносицу. – Ну, meine geliebte, – наконец заключил Генрих, бросив салфетку и встав из-за стола, – нам пора.

Ингрид кивнула в ответ. Когда она выскользнула в коридор за пальто, Генрих отвел Хельда в сторону.

– Хочу вас предупредить, мой друг, – Хельд внимательно посмотрел на офицера, – запланированы… операции в эти несколько недель, в основном по ночам. Лучше не гулять по улицам, сидеть дома, с закрытыми дверями.

– Угу, – покивал задумчиво Хельд.

Ингрид вернулась, и Генрих приобнял ее.

– Мы же не хотим, чтобы Ингрид волновалась за вас.

– Разумеется. Сидеть дома. С закрытыми дверями, – согласился Хельд.

Пока он провожал их до двери, ему стало дурно. Когда они ушли, он закрыл дверь на замок и едва успел добежать до ванной, прежде чем его вырвало. Изможденный, дрожащий, он переоделся в сухую одежду и развел в гостиной огонь. Пока в камине разгоралось пламя, он прошел на кухню и привычным движением раскрыл большие ставни, ему был необходим его вечерний покой. Ужасное осознание завладело им, когда он вспомнил, что музыка больше не зазвучит.

Он закрыл окно и запер ставни. C нахлынувшей решимостью он собрал остатки их ужина и поднялся по лестнице на чердак. Открыв дверь, Хедьдс удивлением обнаружил, что чердак пуст. Развернувшись, он услышал за спиной шорох. Майкл прятался за ящиками.

Профессор с облегчением выдохнул:

– Минейр Блюм?

– Я слышал голоса.

Майкл вышел и сел на большой сундук, наблюдая, как Йозеф раскладывает съестное изобилие на ящике, а после садится на сундук напротив. Молчание длилось долго, пока Хельд пытался заговорить, наконец, он произнес:

– Я думаю, будет лучше, если вы уйдете не сейчас.

– Но… – встревожился Майкл.

– Нет. Вы останетесь, – категорично заявил Хельд.

– Я не могу! Вы не понимаете! Я должен быть в другом месте, – дерзко отреагировал Майкл.

– На улице опасно.

– Вы не можете удерживать меня тут.

С принятым решением Хельд направился к двери.

– Это для вашего же блага.

Разгневанный, Майкл поднялся:

– Я же вам не нравлюсь.

Хельд кивнул, а потом продолжил:

– Это не имеет значения.

Майкл рванул к двери. Профессор вскинул руку.

– Эти несколько недель там будет очень опасно. Немецкий офицер предупредил меня. Вы переждете здесь, пока этот кошмар не стихнет.

– Здесь что, был нацист? – в ужасе спросил Майкл.

– Да, но он искал не вас. Пока вы сидите здесь, вы все еще в безопасности.

Студент отрицательно покачал головой.

– Профессор, мне очень жаль. Но я должен идти! Я обещал встретиться!

И прежде, чем Майкл успел еще что-то добавить, Хельд быстро шагнул за дверь и запер ее.

Майклу совсем не верилось в происходящее.

– Не могу в это поверить. Вы что, запираете меня!?

Спускаясь по лестнице, Хельд слышал, как Майкл расхаживает по крошечной комнате, словно зверь в клетке. Ему вспомнилось стихотворение «Пантера» и он испытал противоречивые чувства. Справедливо ли сажать кого-то в тюрьму ради его же блага? Что это могло дать на самом деле? Но его мысль прервало более сильное чувство. Необходимость сохранить кому-то жизнь любой ценой.

Он положил ключ в карман. На этот раз он поступит правильно. На этот раз вместо смерти будет жизнь. На этот раз он будет бороться за правду. И наименьшее из того, что он мог совершить. Этот самое незначительное, что он может совершить ради мефрау Эпштейн и ради Сары.

Глава 11

На следующее утро после облав профессор Хельд проснулся и снова уставился в потолок спальни. Он выдохнул, утомленный и довольный тем, что ему не придется быть в университете допоздна. Его дом находился вблизи еврейского гетто Йоденбурта, и большую часть ночи он не спал из-за доносящихся до окон его спальни звуков гудения сирен, выстрелов и криков, так как облавы на евреев длились всю ночь. И даже с плотными шторами и глухо запертыми деревянными ставнями мучительные вопли и пронзительные крики прорывались в неподвижное безмолвие ночи.

Он неоднократно делал попытки не думать о том, что там происходит. Но громкие, сердитые голоса немцев звучали, по улицам двигались грузовики и время от времени раздавались выстрелы. Ему хотелось верить, что это были предупредительные выстрелы, но каждый хлопок, осквернявший ночную тишину, возвращал его к эпизоду убийства мефрау Эпштейн. Каждый пугающий выстрел сотрясал его до глубины души, и он ощущал себя беспомощным.

Ворочаясь в постели, он думал о Саре, и впервые за много лет его ноющие чувства обнажились. По-видимому, после смерти мефрау Эпштейн крепко-накрепко запертая дверь, сдерживающая их, распахнулась. Теперь она не хотела закрываться, а он утратил контроль над всеми мыслями: они нападали на него в нескончаемом разговоре. Он пытался дистанцироваться от них, но вместо того, чтобы утихнуть, они только усиливались. По мере того, как тянулась ночь, его сны становились все ярче и раздражающе реальными, сердце билось чаще, он дышал неровно, прерывисто, когда обнаруживал, что снова и снова переживает последние мгновения жизни Сары.

В три часа ночи, не в силах больше справляться с кошмарными видениями, он поднялся, чтобы выпить стакан воды. Сонный Кот поскакал за ним вниз, вероятно, сбитый с толку их нарушенным распорядком. Набирая воду, он склонился над кухонной раковиной, и его отражение в затемненном окне выразило всю тяжесть бессмысленности, обрушившейся на него.

Почему он запер Майкла на чердаке? Юноша пришел за помощью, а он обращается с ним, как с преступником. Он чувствовал расхождение со своими действиями, хотя понимал, что им руководили страх и инстинкт; но был и импульс, потребность контролировать неконтролируемое. Когда эмоции навалились на него и захлестнули яростной волной, он снова попытался обуздать мысли и эмоции, найти им аккуратное место в сознании, чтобы разложить по полочками и убрать. Но, казалось, не помогало ничего. Он летел в свободном падении, и ничего не могло его остановить.

Он медленно допил воду и вымыл стакан. Вернувшись к лестнице, перед тем как бесшумно подняться на чердак, он немного потоптался на площадке. Приложив ухо к двери и закрыв глаза, он прислушался. Изнутри доносились мягкие, ритмичные звуки дыхания, их умиротворяющее присутствие успокаивало его. С сердцем, полным благодарности, он развернулся и направился к своей кровати. Позже, утром он отопрет чердак, и Майкл сам решит, хочет ли он остаться, хочет жить или умереть. Он должен дать ему выбор.

Наконец около четырех утра, когда крики снаружи стали стихать, Хельду удалось заснуть.

Окончательно проснувшись, он увидел, как солнце уже пробивается сквозь щели в ставнях, хотя и не дарит тепло ледяному дню. Он повернулся на другой бок и снова посмотрел на часы – 8 утра. Холодный пол спальни жалил и кусал ступни. Он торопливо оделся, ткань рубашки оказалась сырой и холодной и под ней он дрожал. Одевшись, он поднялся по лестнице на чердак и опустил руку на ручку. В сознании вспыхнуло лицо, которое он много раз представлял себе. Сколько лет было бы его сыну, если бы он жил? От этой мысли он содрогнулся. Куда канули все эти годы?

Дверь со скрипом отворилась. Луч рассветного, голубоватого света сочился сквозь треснувшее оконное стекло. Он отбрасывал длинный, пыльный столб света на деревянный пол и идеальный светлый прямоугольник на кровать Майкла.

Майкл лежал к нему спиной, без рубашки, что было нелепо морозным утром. Его широкие плечи поднимались и опускались при дыхании. Темные, вьющиеся волосы разметались по подушке. Серое шерстяное одеяло валялось поодаль, белая простыня скомкана в ногах. Очевидно, Хельд был не единственный, чья ночь оказалась бессонной.

– Минейр Блюм, – прошептал он. Майкл не двигался. Хельд кашлянул и повторил чуть громче: – Блюм, вы спите?

Майкл зашевелился. Набрав в грудь воздуха, он потер лицо и повернулся к профессору. Хельд не знал, что говорить дальше. Он переступил с ноги на ногу и сдвинул очки на нос.

– Вы слышали? Слышали… – Хельд не знал, как закончить фразу.

– Да, – резко ответил Майкл, садясь и набрасывая на плечи серое одеяло.

Хельд направился в угол чердака, вытащил пыльный чайный сундук и неловко сел на него. Когда он устроился, Майкл заговорил, с трудом сдерживая суровую интонацию в голосе.

– Не верится, что вы заперли дверь. Там были мои друзья. Может им нужна была моя помощь.

Хельд хотел ответить разочарованному Майклу, но не мог вспомнить, как вести такого рода диалог. Так много времени прошло с тех пор, когда в его жизни был кто-то, с кем у него была возможность поговорить честно, по-настоящему. Была только Ингрид, и она с ним просто болтала. Он хотел все объяснить. Хотел объяснить, что в теперешнее время евреям помочь очень трудно, но эти слова прозвучали бы грубо и бессердечно. Он хотел бы объяснить, почему запер его на чердаке, но тогда уже пришлось бы рассказывать и о Саре, и сыне, а сама мысль о том, что он может обнажить собственные потери, заставляла чувствовать себя таким уязвимым, что даже думать об этом было трудно. Теперь, при свете дня, решение запереть студента казалось действительно абсурдным.

И Хельд спрятался за безопасные фразы:

– Есть немного еды, если вы голодны, – он встал и направился к двери. Потом остановился, выдавливая из себя слова: – Если хотите, можете уйти, после сумерек будет безопаснее. Я заскочу в университет. Вам еще что-нибудь нужно?

– Нужно? – повторил Майкл, откидываясь на спинку кровати и закидывая руки за голову. – Разумеется. Мне много чего нужно. Мне нужна свобода. Мне нужно, чтобы война закончилась. Мне нужно, чтобы я мог ходить по улицам и со мной обращались как с человеком, а не как с животным, обзывая евреем.

Хельд заморгал за очками, потеряв дар речи.

Должно быть, Майкл почувствовал его смущение, поэтому, встретившись взглядом с профессором, добавил:

– Я бы с радостью начал с воды, если она у вас есть, – по его лицу скользнула слабая улыбка.

Хельд кивнул. За время, пока он спустился вниз, собрал небольшой поднос с едой и принес его на чердак, Майкл оделся. Он стоял у окна, глядя на красные крыши, уходящие далеко, насколько хватало глаз, и листал книгу стихов.

Хельд опустил поднос на чайный сундук.

– В углу есть письменный стол, – сказал он. – Он старый, но за ним можно писать и читать. У меня есть немного черновой бумаги, ее не забрали, я храню ее для студентов, – предложил он, вытаскивая несколько листов из коробки.

Майкл кивнул.

– Спасибо.

Хельд немного неловко постоял, затем направился к двери.

– На самом деле вы можете кое-то сделать для меня, профессор, – Майкл повернулся лицом к Хельду. – Помните девушку, которая в тот день была со мной? Девушку, которая встретила меня после занятия? Она посещала занятия только из-за меня. На этой девушке я однажды женюсь.

На мгновение он задумался, а потом припомнил девушку с задумчивыми глазами.

– Мисс Дирксен? Но она не еврейка…

– Ее зовут Эльке. И какая разница? – стал защищаться Майкл.

Хельда поразили его слова – он понимал, что Майкл встречается с не иудейкой, а это очень нетрадиционно, особенно в нынешних обстоятельствах, но лишь слегка покивал.

– Ну, я хотел бы узнать, можете ли вы передать ей записку. Скажите ей, что я постараюсь встретиться с ней через пару дней, когда эти облавы закончатся, – Майкл подошел к кровати, нацарапал текст на листке бумаги, которую только что дал ему профессор и протянул ему.

Хельд напрягся.

– Это очень рискованно, – ответил он, отступая назад и нервно теребя очки. – Знаете, теперь, когда вы в бегах, это рискованно и для нее. Думаю, это не разумно.

Майкл бросил записку на кровать и захлопнул книгу стихов.

– Мне нужно ее увидеть. Она ждет. Она уже тревожится. Не могу представить, что мы не увидимся. Пожалуйста, вы должны хотя бы попытаться. Она так много значит для меня, – голос Майкла задрожал.

Хельд немного шагнул вперед, чтобы утешить его, но не знал, что делать. Его поразило, что он совершенно не помнит, как это физически обнять кого-то. Обнять ли его? Должен ли он положить руку ему на плечо? Хельд так давно ни к кому намеренно не прикасался. В конце концов он просто кивнул и сделал единственное, на что был способен: взял записку с кровати.

– Я подумаю, что можно сделать.

На мгновение Хельду показалось, как вся тяжесть мира спала с плеч молодого человека.

Спускаясь с чердака, профессор отметил, что сердце взволнованно чем-то новым. Осознанием, в кого он превратился. К кому он в последний раз прикасался, не считая Кота? Даже Ингрид просто навязала ему свою привязанность, а он не мог ответить ей взаимностью. Он даже не смог вспомнить, когда в последний раз протягивал кому-то руку, не говоря уже о том, чтобы держать ее. После смерти Сары восемнадцать лет назад у него было много объятий – сестры, родители, доброжелательные друзья. Но ни одно из них не принадлежало Саре, так что утешение казалось пустым, незнакомым, даже болезненным. Намеренно, по одному человеку, по одной паре рук, он оттолкнул их всех. Теперь он стал таким. Но прежде, чем он успел закрыть дверь на чердак, появился Кот и забежал внутрь. Он прыгнул Майклу на колени и свернулся клубком.

Глаза Майкла заискрились.

– По крайней мере, есть один товарищ, который составит мне компанию, – веселее заговорил он.

Хельд согласился.

– У меня занятия. Я вернусь позже.

Он замер. Это нужно было произнести:

– Майкл… – Майкл поднял глаза. – Простите, что запер вас.

Майкл пожал плечами.

– Пожалуй, вы спасли мне жизнь, – ответил он, садясь на кровать и поглаживая Кота.

Закрывая за собой дверь, Хельд услышал, как Майкл прошептал Коту – Стоило ли ее спасать, еще предстоит выяснить.

С тяжелым сердцем Хельд спустился вниз, надел пальто и отправился в университет.

* * *

Оказавшись в безопасном пространстве аудитории, Хельд раскрыл журнал и нашел имя Эльке Дирксен. Она будет на занятии после обеда. Время шло, а он все ждал четвертого занятия. Но Эльке не появилась. Может, она заболела, а может, ее поймали, как Майкла. Он раздумывал, стоит ли говорить юноше, и решил, что лучше сначала подтвердить свои подозрения.

День закончился, он задержался, чтобы добавить на доску последнюю задачу, а затем надел свое тяжелое пальто, шляпу и шарф и вышел из кабинета.

Он привычно остановился в коридоре, и Ханна Пендер весело улыбнулась ему:

– Ваша почта, профессор, – пропела она.

Он ответил кивком, остановился, на секунду задумавшись, какие могут быть последствия, если он спросит о мисс Дирксен. В нынешние времена опасно привлекать внимание к любому человеку. Но ему надо узнать, ради Майкла. Он ему обещал.

– Мисс Пендер, могу я вас кое о чем спросить?

Ее глаза вспыхнули, в предвкушении.

– Речь идет о студенте.

Она не смогла скрыть своего разочарования:

– Ах, да, конечно, профессор Хельд.

Ее реакция удивила его, но он все же продолжил:

– Это студентка и она сегодня не пришла. Я подумал, не заболела ли она, – он старался говорить непринужденно.

Ханна внимательно посмотрела ему в лицо, прежде чем кивнуть.

– Давайте я посмотрю в главное журнале, – она исчезла под столом и вынырнула с тяжелой книгой в кожаном переплете, в котой отыскала группу профессора Хельда.

– Как ее зовут?

– Эльке Дирксен, – унимая дрожь в голосе, ответил он. Рука сама потянулась в карман пальто и пальцы нащупали записку, которую он положил утром.

Он смотрел, как ее указательный палец заскользил вниз, пока не остановился на букве Д.

– Эльке Дирксен… О!

У Хельда перехватило дыхание.

– Что-то случилось?

Она подняла на него глаза, полные тревоги:

– Боюсь, что да, профессор. Здесь записка, в ней говорится, что она больше не будет посещать университет. Ей пришлось уехать. Сейчас я припоминаю. Она очень нервничала, выглядела уставшей. Я подумала, что у нее… – Ханна сделала паузу, подбирая слова, – проблемы личного характера.

Их взгляды ненадолго задержались, пока они оба размышляли над этой фразой. «Проблемы личного характера» – эту фразу часто использовали, чтобы описать ужас, происходящий вокруг. Это могло означать, что ее семью арестовали, или они уехали, или их бизнес разрушен. Ничего хорошего проблемы личного характера не означали.

Хельд кивнул и туго затянул шарф вокруг шеи. Он медленно взял письма со стола и, не глядя, сунул в портфель. И снова он почувствовал, как Ханна наблюдает за ним, выходящим в ночь.

Возвращаясь домой своим обычным путем, он думал о ней – о том, как мало он знает о ней и ее муже. При мысли, что они вместе, они вдвоем ужинают, беседуют, смеются, занимаются любовью, он напрягся. Последняя мысль оказалась особенно болезненной, и это его удивило. Должно быть, он путает всплывающие на поверхность мысли о Саре с женщиной с прекрасными глазами, каждый вечер провожающей его взглядом. Он стряхнул с себя эти мысли и сосредоточился на дороге, примечая первые признаки весны. Казалось зима длится бесконечно, но теперь на деревьях появились почки. В эти мрачные времена стоит отмечать все хорошее, успокаивал он себя. Конечно, с теплой погодой и погожими днями дела пойдут лучше.

Переходя улицу, Хельд вздохнул. Сколько еще им придется терпеть немцев? Сколько еще им придется мириться с жизнью, где боишься лишний раз сделать вдох? А потом новая мысль. Сколько еще Майклу придется оставаться на чердаке? Конечно, не слишком долго. Даже если война продолжится, ему, скорее всего придется перейти с чердака в более безопасное место.

Он зашел в магазин, и взяв то немногое, что можно было купить по талонам на день, отправился домой. Сказать Майклу, что Эльке уехала, он побоялся. Даст Бог, эта война закончится через пару месяцев, и они все смогут вернуться к прежней жизни.

Глава 12

Ингрид открыла глаза и на мгновение забыла, где она. Взглянув на пышное богатство вокруг, она догадалась, что находится не в своей постели, не в своей темной и сырой квартире на Бледстраат. Взгляд задержался на красном платье и белом манто, лежавшем на золотом парчовом стуле, красных туфлях с ремешками, раскиданных по персидскому ковру. Она вспомнила, что была с Генрихом.

От этой чудесной мысли она затрепетала, растянулась на удобной, широкой кровати, затем повернулась на бок, по-кошачьи поджала ноги, и, наслаждаясь роскошью, заскользила по шелковым простыням. Она протянула руку через кровать, чтобы нащупать Генриха. И хотя простыни еще хранили тепло, его не было, и она огорчилась. Она одна. Его отсутствие внезапно расстроило ее. Момент единения был упущен. Они впервые занимались любовью, и это был ее первый раз. Она самовлюбленно рассчитывала понежиться в его сильных объятиях до того, как они встанут.

Он вознес ее на такие высоты и места, о которых она раньше могла только мечтать. Он настойчиво требовал, чтобы их отношений развивались, и она с радостью удовлетворяла его настоятельную потребность. Ей нравилась то ощущение власти над ним, то, с каким желанием он смотрел на нее раздетой.

Когда она окончательно проснулась, то услышала голос вдалеке, и поняла, что это Генрих – он с кем-то разговаривал в коридоре. Ингрид приподнялась, села и потянулась. Вот так все будет, подумала она, оглядывая его богатую квартиру. Обставленная дорогой мебелью, она купалась в ярком утреннем свете. Вот каково это быть замужем за Генрихом. Она легонько улыбнулась – наконец-то она получила то, о чем всегда мечтала: любовь сильного, красивого мужчины, который позаботится о ней.

Отсюда, с ее нового места, сквозь французские окна Ингрид видела Нордермаркт, подсвеченный ранним солнцем. Сначала она думала дождаться свадьбы, но прошлая ночь оказалась идеальным моментом. После визита к дяде они были на званом ужине с его друзьями, а потом он привел ее сюда выпить по бокалу. Вскоре они стали страстно целоваться, и он настаивал, уговаривал, говорил, какая она красивая, давая понять, что хочет большего. Поначалу Ингрид колебалась, ей хотелось домой, но Генрих пустил в ход весь свой дар убеждения, напомнив, что они любят друг друга. И вот теперь она здесь, в нижнем белье, просыпается в его постели.

Выскользнув из-под простыней, Ингрид подошла к окну. Похоже дождя не будет. Ленивой походкой она направилась в ванную. Выглянув в коридор, Ингрид заметила Генриха, он стоял к ней спиной в брюках и рубашке. Ей понравилось его нагое тело. Было в этом что-то личное, интимное. Ей редко удавалось видеть его без пиджака, и Ингрид с нетерпением ждала замужества, чтобы каждый день перед тем, как она приготовит ему завтрак, иметь возможность видеть его таким.

На цыпочках она прошла в коридор. Генрих говорил по телефону, все его внимание было занято разговором. Он говорил очень быстро и по-немецки, так что она уловила только пару слов – «еврей» и «подполье». Он не слышал, как она подошла сзади и обняла его за талию.

Генрих вздрогнул, обернулся и суровостью лица дал понять, что это не к месту. Ингрид ощутила себя униженной и опустошенной. Она выдавила улыбку и убрала руки. Он неловко поерзал, казалось, ему не по себе от ее присутствия рядом. Затем пристально посмотрел на нее, и, прикрыв трубку, шепнул:

– Приведи лицо в порядок.

Ингрид опешила. Щеки горячо вспыхнули от смущения, он же повернулся к ней спиной и продолжил разговор.

По дороге в ванную Ингрид ругала себя за то, что не посмотрелась в зеркало, прежде чем подойти к нему. Перед тем, как закрыть дверь в ванную, услышала, как Генрих выругался. Вероятно, трудности на работе, решила она.

Включив свет, она подумала, как с окончанием этой дурацкой войны их жизнь станет лучше. Своему отражению в зеркале она ужаснулась. Ее макияж, тщательно нанесенный накануне, и в самом деле был в беспорядке. Черными кругами под глазами лежала поплывшая тушь, красная помада размазалась по подбородку. Неудивительно, что Генрих упрекнул ее. Ей стало стыдно, что она не встала раньше и не умыла лицо. Разумеется, Генрих ждет, что она будет выглядеть так же безупречно, как и он. В конце концов, он очень влиятельный человек. Всегда чистый, одет с иголочки, и, однажды став его женой, ей придется соответствовать.

Ингрид наполнила раковину теплой водой, намылилась куском белого, благоухающего мыла и принялась тереть лицо до красноты. Она потянулась к своей сумочке с фермуаром и вытащила из нее нужную косметику, которую наносила, чтобы прошлой ночью выглядеть привлекательнее. Умывшись, она неторопливо наложила свежий макияж, подчеркивая собственную привлекательность. Ингрид не хотела, чтобы перед отъездом Генриха последнее впечатление о ней оказалось таким же неудачным, как и первое.

Вернувшись в спальню, она заметила, что Генрих выключил телефон, и по тому, как он ходил по комнате, поняла, что он не в лучшем настроении, он хлопнул ящиками комода, когда закончил одеваться.

– Доброе утро, Генрих! – сказала она, надеясь снова поймать его взгляд. Теперь, с заново накрашенным лицом, возможно, она будет лучше соответствовать его требованиям.

Генрих не повернулся и не ответил на ее взгляд. Вместо этого он надел куртку.

– Утром возникли проблемы. Поговаривают о волнениях. Сейчас все распространяется по Амстердаму. Вероятно, они говорят о забастовке. Веришь ли? По всему городу ползут слухи о протестах.

Он выругался про себя. Затянув пояс, он повернулся к ней.

– Быстро одевайся и отправляйся домой.

– Но ты сказал, что мы могли бы утром отдохнуть, прогуляться или может где-то позавтракать.

Генрих хмуро посмотрел на нее.

– Сегодня не выйдет.

Надев фуражку, он вышел в коридор.

– Как я доберусь домой? – робко спросила она, ей не хотелось идти по улице в вечернем наряде.

– Мой водитель отвезет тебя, – бросил он через плечо. – Я попрошу его вернуться за тобой, как только он завезет меня на работу.

Он повернулся и продолжил:

– Как только переоденешься, приходи на работу. Надеюсь увидеть тебя не позже десяти.

Ингрид едва удержалась, чтобы не отдать честь. Порой ей казалось, что Генрих принимает ее за очередного солдата., того, кто будет подчиняться и выполнять его приказы.

Видимо, он углядел обиду в ее лице, так как, когда она повернулась и пошла в спальню, он заговорил теплее:

– Мы найдем время для прогулок по каналам в выходные, я уверен, liebling. Но сейчас нужно работать.

Стоя к нему спиной и глядя сквозь французское окно, Ингрид ответила кивком. На противоположной стороне площади стояли люди, толпа, собиравшаяся двинуться к их зданию. В руках они держали лозунги и плакаты в поддержку евреев, требовавшие прекращения облав, и выражающие возмущение по поводу несправедливого обращения с голландскими евреями в Амстердаме. Когда люди приблизились, их голоса зазвучали громче и Генрих обратил на них внимание. Подойдя к ней, стоявшей у окна, он оглядел толпу поверх ее плеча.

– Можешь ли ты в это поверить? – сказал он резко и сурово. – Это же голландцы. Одна из арийских наций. Они должны быть с нами, а не против нас. Кому нужны эти евреи? Все знают, что они унтерменши и с ними должно быть покончено. Что ж, их ждут серьезные последствия. Им это не сойдет с рук.

Ингрид кивнула:

– Конечно. Мне очень жаль, Генрих. Мне не верится, что мои соотечественники не видят преимуществ Третьего рейха. Они не видят того добра, что вы творите, не видят всего богатства, которые вы принесете, мира. Мне стыдно быть голландкой, – добавила она с отвращением. – Я помогу тебе, и сделаю все, что в моих силах.

Генрих развернул Ингрид к себе:

– Несомненно, ты одна из лучших голландок, meine liebchen, – ласковая интонация прошлой ночи вернулась к нему. А также нежность глаз, мягкость голоса. Он погладил ее по щеке: – А теперь мне пора. Я должен с этим разобраться.

Его губы коснулись ее щеки. Он вышел за дверь и уехал на служебной машине.

Вновь облачившись в вечернее платье, Ингрид почувствовала себя неуверенно и неловко. Наверняка соседи узнают, что она ночевала не у себя, а была с мужчиной. Она расправила плечи: почему это ееволнует? На самом деле никто о ней всерьез не заботился. Только Генрих. Теперь она стала его возлюбленной, а Третий рейх – ее новой семьей.

Ингрид ждала на стуле в прихожей с меховой накидкой на плечах и с расшитой блестками сумкой на коленях. Водитель Генриха вернулся минут через пятнадцать и проводил ее до машины. Выйдя на улицу, она не поверила своим глазам: сотни людей собрались на площади, скандируя, крича и распевая. Они держали плакаты в поддержку Сопротивления, королевы Вильгельмины и королевской семьи, хотя те сейчас пребывали в Англии, в изгнании. Ингрид стало не по себе. Эти люди так усложняют работу Генриха.

Пока она шла в сопровождении шофера к автомобилю со свастикой, до нее донеслось крики о любовнице нациста. Ингрид охватил страх, словно ее объявили врагом. Мысль, что они к ней могут быть настолько враждебны, привела ее в ужас. Кто-то кричал и проклинал ее, а женщина рядом плюнула в ее сторону. Потрясенная, она влезла на заднее сиденье.

Толпа окружила их и принялась колотить по крыше машины. Водитель, не теряя времени, запрыгнул на переднее сиденье и попытался протиснуться сквозь разъяренную толпу. Ингрид забилась в задний угол машины, желая как можно скорее оказаться дома.

Глава 13

Ханна несла две тяжелые корзины с покупками, радуясь, что у нее выдалось свободное от работы утро. Походом по магазинам она была довольна – продуктовые талоны были отоварены не полностью, что позволит целую неделю покупать товары для нее и матери. Однако, все ее мысли занимало увиденное ранним утром.

Свернув за угол на Нордермаркт, она с удивлением увидела, что обычно тихая рыночная площадь, окруженная кафе и магазинами, полна людей. Кто-то стоял впереди и подбадривал протестующих криками. Она думала развернуться и пойти домой другой дорогой, когда до нее донеслись слова: пылкий оратор рассказывал об облавах прошлой ночью и призывал людей выйти на митинг этим вечером.

Ханна задержалась, внимательно слушая. Она жила неподалеку от Йоденбурта и уже видела колючую проволоку и ограждения, возведенные вокруг еврейского квартала. Ходили ужасные истории, их она слышала, стоя в очереди утром у лавки мясника: сотни мужчин-евреев были схвачены во время рейда. И это произошло здесь, в ее дорогой Голландии.

Желая узнать подробности, она заторопилась в центр площади, чтобы присоединиться к толпе. Она слушала, как страстный оратор призывает к забастовке, протестам против такого обращения с евреями и особенно против рейдов и облав. Его слушали сотни людей. По периметру робкими группами стояли растерянные немецкие солдаты, не зная, как сдержать бурлящую толпу разъяренных сторонников.

Пока Ханна слушала выступающего, кто-то сунул ей в руку листовку. На ней – слова: «Забастовка! Забастовка! Забастовка!» Прочитав, она отметила, что ее вручил член Коммунистической партии. Ханна читала раньше, что немцы запретили существовать Коммунистической партии в Амстердаме – похоже, они хотели дать отпор.

Вдруг от угла площади отъехала машина, ее сопровождали разъяренные голоса. В салоне Ханна мельком увидела симпатичную блондинку и немецкого солдата. Судя по тому, что люди выкрикивали ей вслед, она была голландкой. Толпа продолжала гнаться за машиной, выражая свое недовольство. Ханна вздохнула и невольно пожалела молодую женщину. Кто знает, почему она так поступает? Злость – легкая эмоция, она быстро переходит в ярость.

Когда машина уехала, она обернулась, чтобы послушать оратора – энергичного мужчину в тяжелом сером пальто и кепи. Амстердам нужно освободить, говорил он. Затем он начал протестовать против принудительного труда в Германии, тоже навязанного нацистами. Она прослушала его речь до конца, спрятала листовку в карман и пошла домой.

Ее мать нервно стояла у окна, ожидая возвращения дочери. Еще до того, как вставить ключ в замок, Ханна услышала, как Клара, опираясь на трость, ковыляет по коридору. Ханна открыла дверь, Клара набросилась на нее:

– Ты слышала? Ты слышала, как они обращаются с евреями в Йоденбурте?

Ханна закрыла дверь и поставила корзины, чтобы снять пальто.

– Да, мама, все в городе только об этом и говорят.

– А что случилось с малышкой Евой? – спросила Клара. – Ты что-нибудь слышала о ней? С ней все хорошо? Она должна была прийти сюда несколько часов назад на урок вязания.

– На их улице повсюду солдаты, – ответила Ханна, внося тяжелые корзины на кухню.

Клара последовала за дочерью, проворно орудуя тростью.

– Это ужасно! – произнесла она. – Поверить не могу, что это наша Голландия. Все эти люди – наши друзья, наши семьи.

– Я знаю, – кивнула Ханна. – Мама, я все проверю, обещаю. Но везде заборы из колючей проволоки, солдаты патрулируют улицы. Как только появится возможность, я отправлюсь туда. А пока, прошу тебя, успокойся.

Казалось, Клару не удовлетворил ее ответ. Она вернулась к окну, и расхаживая с палкой взад и вперед, изучала улицу, будто та могла ответить на вопросы. Чтобы отвлечь ее от окна, Ханна приготовила маме чашку чая и поставила ее в гостиной на свой любимый чайный поднос.

– Я уверена, что Ева придет, когда сможет, – успокоила Ханна свою мать. – Уверена, с ними все хорошо. Давай выпьем по чашечке чая, и если в ближайшее время мы ничего не узнаем, обещаю, что пойду и проверю сегодня же днем.

Клара глубоко вздохнула и поплелась в свое кресло. С очередным тяжелым вздохом, она опустилась в кресло и спросила:

– Есть еще новости? Еще какие-нибудь, только хорошие?

– Вообще-то да, у меня есть новости, – с этими словами Ханна протянула протестную листовку. – Похоже Амстердам сопротивляется.

Ее мать прочитала и заулыбалась.

– Так-так, хорошо, – закивала она. – Я надеялась, что кто-нибудь устроит нечто подобное.

– Ага, они все собрались в Нордермаркте, – объяснила Ханна, хватая с тарелки на подносе имбирное печенье. – Судя по всему, забастовка продолжится и завтра, – она сделала паузу. – Я видела девушку, – продолжила она, отпив чаю, о – голландку. Она садилась в машину немецкого офицера, стоящую у площади. Люди реагировали так яростно, что мне стало страшно за ее жизнь. Но и их ярость я тоже могу понять. Как можно дружить с этими людьми? Они принесли столько горя и тирании в наш город.

Клара кивнула, выражая согласие.

– Я тоже боюсь за эту молодую женщину. Скорей всего, если она пойдет этим путем, все закончится печально. Сейчас вся мощь у немцев, но придет день, а я верю в хорошее, и мы вернем себе наш город. Тогда дружба с врагом обойдется ей дорого.

Ханна согласилась, ощущая беспокойство.

– Все просто пытаются выжить, любыми путями, как могут.

Внезапно раздался стук в дверь.

Клара со звоном поставила чашку на блюдце.

– Пойди, посмотри, кто это. Может, наконец Ева.

Ханна кивнула, и опустив чашку на блюдце, встала. Она открыла дверь крошечной фигурке Евы Герценберг. И хотя на ней было толстое пальто, девочка заметно дрожала на пороге.

– Входи, входи, – пригласила ее Ханна. – Мама будет так рада тебе.

Помогая Еве снять пальто, она подивилась тому, как она выросла. Ханна училась в одной школе с Гретой, матерью Евы, и знала девочку всю свою жизнь. Эта милая десятилетняя девчушка мгновенно стала любимицей ее матери. Пару раз в неделю Ева приходила к Кларе, им обоим было приятно в компании друг друга. Вешая пальто на крючок, Ханна вспомнила счастливое лицо Греты, когда родилась Ева, словно это было вчера. Искренняя радость наконец-то родить девочку, которую она так желала, после трех трех мальчиков.

– Извините, что не пришла раньше, – извинилась Ева. – Извините, что поздно. Ночью случилось страшное.

Ханна аккуратно закрыла за ней дверь.

– Мы все знаем, – заверила она. – Может зайдешь и погреешься у камина?

Ева продолжала без остановки:

– Я не могла прийти, мама не разрешала нам выходить из дома, она боится, что нас заберут в трудовые лагеря, как папу в прошлом году, она не хочет, чтобы они забрали нас, как моих братьев.

– Конечно, конечно, – согласилась Ханна, гладя девочку по волосам и успокаивающе похлопывая по спине.

– Твоя мама правильно поступила, что выждала. Пойдем, мама с нетерпением ждет тебя.

Ева открыла дверь гостиной, и ее встретила пожилая подруга в кресле, руки протянулись навстречу.

– Ева! – воскликнула она. – Я так рада видеть тебя. Я очень волновалась. Скажи, как поживает твоя семья, все здоровы?

Девочка подбежала к старушке и обняла ее так крепко, будто не собираясь выпускать из рук. Потом она начала рассказывать. Рассказ вывалился из нее одним беспорядочным потоком слов. Пока Ева не зашла слишком далеко, Ханна прервала ее.

– Сделаю тебе чаю, – с улыбкой сказала она и прошла на кухню за чашкой. Как только чай был разлит, и они устроились поудобнее, Ева согрелась, румянец вернулся на детские щеки.

Ева поведала о душераздирающих вещах: нацисты врывались среди ночи, хватали людей без разбору, вытаскивали их из постели, из домов, из объятий близких. Они хватали всех, кого подозревали в связях с Сопротивлением, окружая людей, как скот.

Ева откусила кусочек печенья.

– Они даже взяли Винса, человека, который точит ножи на углу площади. Вы знаете Винса, – ее маленькое личико сжалось от приступа тревоги. – Куда они его заберут? Где он теперь? Зачем они так поступают? – с отчаяньем спросила она, и в уголках ее глаз заблестели слезы. – Кто теперь будет точить наши ножи?

Клара усадила маленькую подругу к себе на колени.

– Ш-ш-ш, Ева, не беспокойся сразу обо всем. Выпей чаю и съешь печенье. В мире происходит столько вещей, которые никто из нас не понимает, но здесь тебе ничего не угрожает.

– Но повсюду эта колючая проволока и солдаты.

Клара согласилась:

– Мы действительно живем в странное время, малышка. А теперь давай подумаем о более приятных вещах. На чем мы остановились в нашем вязании?

Евины глаза заблестели:

– Я как раз довязала второй ряд, – сказала она, с радостью вспоминая эту деталь.

– Ну что же, пойдем, возьмем корзинку для вязания и начнем, – сказала Клара. – У нас есть дела поважнее. Мы должны работать на стороне Сопротивления. Ты и я будем оказывать сопротивление вязанием! – она поднесла чашку своей юной подруге.

Ева ответила широкой улыбкой, обнажив дырки во рту, где ожидались взрослые зубы.

– Хорошо, – согласилась она, – мне это нравится.

Она принесла корзинку с вязанием из угла комнаты и, поставив у колен старшей подруги, вытащила две вязаных работы. Сидя на коленях у Клары, Ева смотрела, как старушка берет спицы в крючковатые пальцы и начинает медленно вязать петли. Она связала несколько петель и протянула работу девочке.

– Ну же, Ева, нам надо связать много шапок. У нас много молодых людей, чьи головы надо согреть в этой войне.

Ханна разлила чай. Ева кивнула, взяла спицы и начала вязать.

Глава 14

Пробираясь через деревья, Эльке из всех сил стараясь не издавать ни звука. Немцы обычно патрулировали улицы, но иногда они доходили и до леса. Уже вечерело, у нее оставался примерно час времени, чтобы уйти до наступления комендантского часа.

Она шла с тяжелым сердцем. Третий день она ищет Майкла. Прошло три дня с тех пор, как он исчез из переулка вместе с Давидом.

Теперь она знала, что Давид мертв. В это ей до сих пор не верилось. Слишком опасно было приходить на похороны в еврейский район, поэтому она горевала по старому другу Майкла в одиночестве, в доме сестры, и отсутствие возлюбленного только усилило ее горе.

Потом были облавы: Евреев загоняли в гетто, допрашивали и высылали. Каждый раз при мысли об этом страх когтистой лапой скреб у ее в груди. Удалось ли Майклу избежать этого? Если да, то где он? Она осторожно порасспрашивала у всех друзей – от него не было ни слуху ни духу.

Вернуться в свой дом-лодку она не могла, солдаты все еще рьяно патрулировали каналы, и для одинокой девушки, особенно той, на которую соседи могли донести, что она встречается с евреем, это было небезопасно. Она только надеялась, что скоро сможет вернуться домой.

Шагая по влажной земле, покрытой гниющими листьями, она свернула на темную тропинку, почти скрытую от посторонних глаз разросшимся подлеском. Внезапно, прямо перед собой, она услышала шорох в кустах. Прижавшись всем телом к дереву, она остановилась и замерла. Спустя мгновение дорогу ей неуклюже пересек барсук, не подозревая о том, какой страх он навел. Эльке смогла выдохнуть, даже не осознавая того, что задержала дыхание, и крадучись продолжила свой путь вглубь леса.

Она сразу поняла, что Майкл имел в виду, когда говорил о «тайном месте». Такое место могло быть только одно – безопасное, вдалеке от города, вдалеке от любопытных глаз. Где они впервые занимались любовью.

Пробираясь через папоротник, она вспомнила тот день прошлым летом, и как он тогда совсем не впечатлил ее. Она лежала на университетской лужайке, скрестив ноги на одеяле, читала и грызла яблоко, как вдруг кто-то встал перед ней, отбросив длинную тень на страницу. Раздраженная, она оторвала взгляд от книги и встретилась с Майклом Блюмом.

– Ты загораживаешь мне солнце, – сказала она.

– Я ослеплен красотой чего-то ярче солнца, – ответил он.

Кто-то внутри нее ахнул от этого цветистого языка. Она приготовилась сделать ему следующее замечание, когда он, выйдя из света, шагнул поближе, чтобы она получше его разглядела. Резкие слова с ее языка так и не слетели – его темные вьющиеся волосы, прекрасные карие глаза и мускулистое тело заворожили ее. Она не могла вспомнить, что видела его раньше в кампусе, хотя училась в университете уже год.

– Что ты читаешь? – спросил он, усаживаясь без приглашения на ее одеяло.

– Разве я пригласила тебя? – нерешительно спросила она, протестуя против его наглости.

– Пригласишь, когда узнаешь меня получше, – ответил он, выхватив у нее яблоко и откусывая от него большой кусок. Ей снова стало досадно, но в то же время и любопытно. В нем ощущалась неудержимость духа, неугомонная энергия, игривая смелость. Он был неотразим, как человек, уверенный, что ему суждено вершить в своей жизни великие дела.

– Я читаю книгу по истории искусства, – ответила она, выхватив яблоко.

– Ну, а я там есть?

– Ты известный художник?

– Совершенно верно. Но, может быть, я не попал в этот том, – добавил он. С этими словами он забрал из ее рук книгу и стал внимательно изучать. – Я больше художник по части слова, а не живописи.

Положив раскрытую книгу себе на грудь, он растянулся на одеяле, заложил руку за голову и закрыл глаза, явно наслаждаясь лучами солнца на лице.

– Художник слова? – повторила она. – Только не говори, что ты поэт.

– А почему бы и нет? – поинтересовался он, приоткрыв сначала один глаз, а потом другой, попеременно щурясь, очевидно пытаясь не отводить от нее взгляда под ярким солнцем.

– Потому что я терпеть не могу поэтов. Никогда не видела поэта в здравом уме.

– И не испытывала голод? – добавил он, приподнимаясь на локтях и снова забирая у нее яблоко.

– Эй! Это мой обед.

– Твой обед? – недоверчиво переспросил он. – Видно, ты не умеешь толком обедать.

Она схватила яблоко.

– Я стеснена в средствах, я сама плачу за свои курсы, – ответила она, стараясь откусить кусок побольше, прежде чем он украдет его снова.

– И какое это имеет значение? Чтобы поесть в этом городе, тебе не нужны деньги. Пошли. – Он поднял ее ноги, прежде чем она успела среагировать.

– Куда мы идем? – спросила она, ощущая легкую тревогу. Как бы он ни был великолепен, она только что встретила этого парня.

– Тебе нужно выучить несколько вещей об Амстердаме. Например, что есть яблоки на обед – это смешно.

– Мне нужно остаться, – начала она сопротивляться. – Через час у меня занятия.

– Целый час? Да мы можем устроить пир за это время, – воскликнул он, хватая ее велосипед, лежащий на траве. Он снова поторопил ее: – Пошли, нам нельзя терять времени.

Она медлила. В нем было что-то интригующее. Он выглядел безобидным, но напористым и импульсивным. Она смотрела, как он свернул ее одеяло и положил в велосипедную корзину. – Подвезешь меня? У меня нет велосипеда.

– У тебя нет велосипеда? Кто живет без велосипеда в Амстердаме?

– Майкл Блюм, вот кто.

– Так понимаю, так тебя зовут.

– Да, прошу прощения! – он низко поклонился, взял ее руку и театрально поцеловал, выговаривая слова с намеренным британским акцентом, словно она герцогиня: – Майкл Блюм к вашим услугам.

Она кивнула, а он продолжил:

– С кем имею удовольствие говорить?

Он перевернул ее руку и разрешил губам коснуться ее запястья легким поцелуем, позволяя холодку пробежать по ее спине.

– Меня зовут Эльке.

– Эльке, – прошептал он, вглядываясь в ее лицо. – Эльке, а дальше как?

– Не уверена, что нужно называть фамилию, – отрезала она. – А то разыщешь меня снова.

– О, так много способов разыскать тебя и без твоей фамилии.

– Давай пока остановимся на просто Эльке, – игриво ответила она. – Посмотрим, насколько ты мне понравишься, и, может, я расскажу побольше.

– Ладно, «просто Эльке», поехали, – с этими словами он поднял велосипед, сел на сиденье и похлопал по ноге: – Садись ко мне на колени.

– Сесть на колени! – возмутилась она, приподняв брови.

И прежде, чем она успела что-то сказать, он обхватил ее за талию, посадил на правое бедро и попытался левой ногой крутить педали, а левой рукой – рулить.

– Так ты далеко не уедешь, – засмеялась она, качая головой.

– Тогда ладно, – сказал он. Он поднял ее на руки и положил обе ее ноги себе на колени, так что она оказалась лицом к нему. От неожиданности она вскрикнула. Тогда он смог дотянуться до обеих педалей и на высокой скорости двинулся через университетские сады.

– Ты сумасшедший! – крикнула она ему, когда они со свистом пронеслись мимо испуганных студентов, отбежавших с их пути, пока они неслись по улицам города.

– А разве не все поэты такие? – крикнул он, ухмыляясь в ответ. – Кто-то однажды мне это сказал, кто-то без фамилии.

Цепляясь за его шею в поисках безопасности, она остро ощущала их близость. Каждый нерв и каждое чувство в ее теле обострились до влечения. Она старалась казаться отстраненной, борясь с чувствами, которые нахлынули и пронзили все ее существо. Его дыхание касалось ее щеки, его густые волосы касались ее обнаженного плеча, его сильные руки по обе стороны от нее управляли велосипедом. И пахло от него чудесно.

Он въехал на велосипеде в центр города и остановился перед элитной художественной галереей. На двери висела табличка «закрыто», но выглядела она открытой. – Выглядит многообещающе, – сказал он, мягко опустив ее на землю и припарковав велосипед. – Пойдем, посмотрим на искусство.

Эльке заглянула в окно:

– Я не очень люблю современное искусство. Предпочитаю романтизм.

Он схватил ее за руку.

– О, ты оценишь его гораздо больше, когда поешь.

У входа перед ними появился швейцар.

– Мы пришли на открытие, – объявил Майкл. – Мы ждали этого всю неделю. Не так ли, дорогая? – он сжал руку Эльке, лишив ее права голоса.

– Госпожа де Хаан вас знает? – с подозрением спросил швейцар.

– Разумеется, она нас знает. Иначе зачем мы здесь, если она нас не знает? – ответил Майкл, притворяясь раздраженным, и казалось совершенно уверенный в своей жизни.

– У вас есть билеты?

– Нет, мы не взяли с собой билетов, – недовольно ответил Майкл. – Нам не нужны билеты. Мы очень близкие друзья госпожи де Хаан.

Швейцар, казалось, насторожился:

– Представьтесь, пожалуйста.

– Мистер и миссис Ярген Смит, – без колебаний ответил Майкл.

Швейцар нахмурил брови:

– Подождите здесь. Мне нужно будет проверить, – с этими словами он ушел.

– Пошли, – Майкл втянул Эльке внутрь.

Когда он втащил ее в комнату, она приподняла бровь и спросила:

– Миссис Смит? Как быстро закончилось ухаживание! Когда мы отъехали от университета, я еще не была замужем.

– Не была замужем, но была голодна. Кроме того, у тебя не было фамилии, поэтому я решил дать тебе свою, – заявил он, его лицо светилось от жажды приключений. – Теперь ты будешь и замужем, и сыта.

В галерее он повел ее в боковую комнату. Внутри стоя великолепная буфетная стойка, на серебряных блюдах лежали закуски. Он схватил салфетку, протянул ее Эльке и начал набирать в нее лакомства.

– Что ты делаешь? – прошипела она, потрясенная тем, с какой скоростью он набирает еду.

– Кормлю свою новую жену. Скорее, миссис Смит, пока нас не поймали!

Она схватила пару кусочков, завернула в салфетку, затем он подтолкнул ее обратно к двери, пока швейцар не вернулся. Он распихал добычу по карманам, схватил велосипед Эльке и снова посадил ее на колени. Безудержно смеясь, они ветром умчались с места преступления. Запыхавшиеся и обветренные, они остановились у канала, и, присев на облупленную деревянную скамью, развернули украденное.

– Посмотри-ка, что на десерт, – произнес он мечтательно. – А вот с этого мы начнем! – довольный своей добычей, он осмотрел довольно большой кусок сыра и предложил ей золотую дольку персика.

Она отказалась, и вместо этого взяла вкуснейший кусочек копченого лосося и проглотила его с восхищением – не только перед их захватывающим кулинарным приключением, но и перед этим человеком.

В их встрече ощущалось дежа вю: как будто встретился не с кем-то новым, а скорее нашел того, кого давно потерял. Кого-то, кто всегда был рядом, кружил вокруг нее, и только сегодня появился в человеческом обличье. Она не знала почему, но, слизывая сливочный сыр с пальцев, она подсознательно знала, что ждала его – это одновременно шокировало и успокаивало. Она мирно сидела рядом с ним, поедая украденное, наблюдая за жизнью на берегах канала, и слышала, как душа ей шептала: «Он тот самый».

С того дня их жизни страстно переплелись. О первом или втором свидании и речи не шло; просто казалось неправильным быть порознь. Когда они разлучались, ее сердце сжималось, а когда воссоединялись – довольное, замирало. И хотя она не была еврейкой, она знала, что идет против правил, встречаясь с евреем в мирное время, не говоря уже об оккупированной Голландии, но родителей обоих уже не было в живых, и потому казалось никто не возражал. До сих пор они не разлучались.

Она поежилась, в лесу становилось все холоднее. Ее мысли вернулись к той ночи, когда она в последний раз была с Майклом, когда он в последний раз целовал ее в том холодном темном переулке, когда его холодные губы касались ее, и это воспоминание снова задело ее.

Ожидая его на месте их встречи, она дрожала от грызущей ее тяжести осознания: он не придет. Если бы он был здесь, она бы его почувствовала. Она всегда чувствовала его присутствие.

Она свернулась в комочек под деревом, ноги превратились в две ледышки. Она подвигала ими, чтобы согреться, и провела рукой по шишковатому стволу, гладя кору, где Майкл перочинным ножом вырезал грубое сердце. Словно читая шрифт Брайля, ее пальцы нащупали слова: «Мистер и миссис Смит». Она почувствовала теплую связь с ним. Это был ее ежедневный пробный камень, напоминание, что Майкл был настоящим, и он был где-то там.

Она решила подождать еще полчаса, дотянуть до последнего момента перед комендантским часом, как и прошлой ночью. Она будет ждать его каждый вечер, пока он не придет за ней. Она не поверит, что его схватили. Она не может поверить. Она будет верить всем сердцем, что он еще в Амстердаме. И что он все еще жив.

Часть вторая

Глава 15

Весна 1943 г.

Пока война душила Европу, ее загребущие щупальца проникли во все сферы гражданской жизни. В Голландии, где нацисты надеялись обрести союзников, отношения продолжали ухудшаться. После трех лет оккупации профессору Йозефу Хельду казалось, что оккупационным войскам стало ясно: Нидерланды – упрямый мул, не желающий сдаваться и подчиняться приказам фюрера. На улицах Амстердама Йозеф замечал соотечественников, тайно носивших оранжевые цветы и ленты в знак объединенного сопротивления врагу. Подполье тоже жило и процветало: члены Сопротивления печатали газеты и раздавали их населению, а голландская радиостанция «Оранжевое радио» каждый день вещала тем, у кого остались радиоприемники. Хельд слышал, что сама королева Вильгельмина передаст свои слова поддержки из своего убежища на Британских островах.

Но в мире профессора Хельда изменилось не все.

Очереди за хлебом, мясом и овощами становились длиннее, а запасы продовольствия – короче. Тем не менее, он ежедневно ходил в университет, проверял бесконечные работы по математике, записывал на доске сотни математических уравнений. Все оставалось как раньше. Но только не дома, в котором он хранил тайну: Майкла Блюма, ночующего на его чердаке.

Дни Майкла тянулись долго и бесконечно, он подумывал уйти, они с Хельдом это обсуждали, но не представилось одного достаточно безопасного для этого момента. Поэтому он обустроил свое жилище на чердаке как мог, и они продолжили выживать вдвоем.

Дни превращались один в другой, и прежде, чем они осознали, Майкл снова увидел заснеженные крыши. Иногда они не разговаривали целыми днями, иногда болтали о погоде или делах в университете. Однажды Йозеф застал Майкла в слезах и просто закрыл дверь, стараясь его не тревожить.

Поначалу Майкл спрашивал: «Лучше?» – и Йозеф мотал головой и отвечал: «Хуже». Вскоре спрашивать Майкл перестал. Шли месяцы, и стало ясно, что больше ничего сделать невозможно: с евреями обращались все хуже и хуже, и многих увезли насильно или они сами уехали, оставив после себя только глухое эхо множества голосов. Несправедливость происходящего приводила Йозефа в ярость. За то время, что они прожили вместе, он привязался к Майклу, и дорожил их разговорами, частенько затягивающимися до поздней ночи. Он завидовал одержимости молодого человека поэзией и испытывал гордость, когда творчество Майкла стало глубже, сурово приправившись несправедливой войной.

Одним весенним днем, похожим на многие другие, перед тем как отправиться домой, Йозеф получил продукты. За полученное он был благодарен: продуктов стало не хватать, но все же им удавалось выживать. Йозеф перестал тщательно выбирать кошерные продукты для Майкла, но тот и не возражал. За три года нацистского режима жизнь стала тяжелее, люди вымотались – вползло скорбное принятие, негласное коллективное соглашение беречь энергию пока тянулась эта бесконечная война.

Йозеф вздохнул. Он с трудом мог вспомнить, что такое мирное время.

Когда он свернул на свою улицу, к нему подошли два немецких солдата с проверкой документов. Узнав его, они помахали ему и пропустили.

– Добрый вечер, профессор, – поприветствовал его один из патрульных.

Йозеф кивнул в ответ. Уже не в первый раз он отмечал про себя, что не так-то плохо иметь племянницу, влюбленную в нациста.

Около дома мефрау Эпштейн Уозеф остановился, чтобы взглянуть на него впервые за несколько месяцев. Поначалу видеть этот дом было больно, но теперь он стоял и смотрел, вспоминая тот случай, так резко швырнувший его в реальность войны. Его ужалило воспоминание: в воздух взмыли ноты и обрушились на него дождем. Один ее ботинок лежит на земле. Впервые он задумался, что же с ним случилось.

Она называла свой дом «Гаванью» – та была изображена на расписанной вручную плитке над дверью. Выкрашенные в зеленый цвет подоконники начали облезать, немецкие солдаты заколотили окна досками – окруженный крошечным заросшим садом дом превратился в печальную пустую раковину. Йозефу вспомнилась музыка, вспомнилось, что игра мефрау Эпштейн заставляла его переживать. Ему сильно ее не хватало.

Повернув к своему дому, он заметил на крыльце некий предмет. В нем проснулось любопытство. Он редко получал почту на дом, а подарки – ни разу. Он поднял сверток, завернутый в коричневую бумагу и перевязанный бечевкой. Огляделся, но никого не было. Он вставил ключ в замок и торопливо открыл дверь.

Кот не встретил его, вероятно, он, как обычно, с Майклом. Небольшим зонтом, лежащим у стойки в прихожей, он отбил ритм по трубе, тянувшейся через весь дом на чердак. В ответ раздался приглушенный звук: все хорошо.

Йозеф положил сверток на кухонный стол и перерезал веревку. Он удивился и обрадовался одновременно, увидев, какой замечательный подарок ждет его юного друга. Однако пока он оставил его на столе, сначала ему хотелось проведать молодого человека, и что важнее, подарить тогда, когда он будет ему больше всего нужен. Он погасил свет, еще раз проверил, заперта ли дверь, и поднялся наверх.

Открыв дверь на чердак, он осознал, как сильно изменилась темная, терпко пахнущая комната. Некогда сухое, практичное пространство для хранения отживших частей его жизни преобразовалось в пространство богемного художника. Шаткая книжная полка заполнена книгами из его собственной библиотеки и теми, которые ему удалось принести из университета. Клочки бумаги и наброски были приколоты к каждому свободному месту. Из сундуков и подушек сооружена примитивная гостиная. Старый стол, теперь ставший письменным, сдвинут в угол, когда-то подаренный Йозефом томик Рильке был открыт и гордо прислонен к стене. Целая жизнь, размещалась в крошечном пространстве, полном тепла и кипучей энергии.

Майкл сидел за столом и писал в блокноте. Бледная копия прежнего юноши – эта безжизненная бледность была красноречивым свидетельством двух лет заключения, хотя обычно его глаза сияли легко узнаваемым блеском. Кот удобно устроился у него на коленях. Когда Йозеф вошел, Майкл зарычал, вырвал страницу и бросил ее на пол, уже усеянный скомканными бумажными шариками.

Майкл вскочил на ноги, и Кот спрыгнул с колен.

– Тяжелый день выдался. Я расстроен. Я должен что-то сделать…

– Ммм, – приподнял бровь Йозеф.

– Я сделаю что-нибудь, – простонал Майкл.

– Что-нибудь? – повторил Хельд, позволяя легкой улыбке появится по лице. И перед тем, как спуститься вниз объявил: – В таком случае у меня кое-что для вас есть.

На кухне из пыльной стопки бумаг он вытащил листок, который хранил очень долго. Вернувшись на чердак, он протянул его Майклу.

Сгорая от любопытства, Майкл развернул листок. Это было то самое задание, что он не выполнил два года назад на занятии Хельда.

– Вы шутите, профессор, – проговорил Майкл.

Йозеф не сдержал ухмылки, и, оглядев чердак, передвинул сундук так, чтобы сесть.

– Когда война закончится, вы станете знатоком математики, – с некоторым удовлетворением сообщил он.

Майкл закатил глаза.

– Ну конечно!

– Хотите чаю?

– Нет, спасибо, чай не поможет. Как там сегодня?

– А, – протянул Йозеф, – все также.

– Как вы думаете, почему вам разрешают преподавать?

Йозеф пожал плечами:

– Не знаю. Столько людей отправлены сейчас в трудовые лагеря. В основном я учу девушек и людей, слишком больных, чтобы их призывать. А как прошел вашдень?

Майкл пожал плечами.

– У нас был довольно насыщенный день, я и Дантес.

– Кто? – растерянно спросил Йозеф.

– Профессор, год назад я дал вашему коту имя. Разве не помните? Я много раз повторял.

– А, да, конечно, для меня он все еще Кот. Напомни мне, это из «Ада» Данте?

– Нет, Эдмон Дантес – из романа «Граф Монте-Кристо».

– А, – Йозеф в очередной раз подумал о том, насколько они с Майклом разные. Если ему просто хотелось назвать кота Котом, то для Майкла кот представлялся дерзким пленником, который – как и он, возможно, – однажды вырвется на свободу.

– Мы с Дантесом играли в салки, – продолжал Майкл. – Мы сделали круг по комнате. Думаю, он пытался рассказать мне историю своей жизни.

Йозеф взглянул на кота, теперь животное свернулось комочком на складной кровати.

– Да, похоже беготня его порядком утомила. Полагаю, из твоей тюрьмы ему не получится сегодня сбежать. Впрочем, господин Блюм, у меня есть нечто, что, полагаю, вам может понравиться.

– О Боже, только не математика!

Однако Йозеф принес Майклу и настоящий подарок – заново упакованный сверток ждал юношу за дверью – а сам сделал вид, что в шутку дарит молодому другу старое математическое уравнение.

Майкл разорвал оберточную бумагу и нашел внутри небольшой радиоприемник. Не отрывая взгляда, он смотрел на него, пока не расплылся в широкой улыбке.

– Что…? Где ты…? Где вы его достали? Я думал они запрещены.

– В наши дни кажется уже все запрещено.

– Вы что, предатель? Никогда бы не поверил. Как?

Йозеф пожал плечами.

– По правде сказать, я не знаю. Вы не поверите, но я нашел его на крыльце.

Майкл посмотрел на него, прищурив глаза:

– Интересно. Что думаете, друг или враг? Ингрид? – его глаза блеснули. – Нет, вероятно, тут замешана другая женщина.

Йозеф неловко заерзал на стуле.

– Минейр Блюм, вы неисправимый романтик! Какое-то легкомысленное занятие в наши непростые времена.

Майкл оживился:

– Разве война не самое подходящее время для любви? Разве она нам не нужна больше, чем когда-либо? Приятные мысли о Эльке заставляют биться мое сердце. А что насчет вашего?

Йозеф поднялся, ощущая себя неловко из-за темы разговора.

– Ну, мне и так ежедневно хватает волнений, что гонят кровь по телу, это точно, минейр Блюм.

Майкл усмехнулся:

– Вы всегда меняете тему разговора, но я своих попыток не оставлю. Вам недостает любви, профессор. И всем не достает. И зовите меня уже Майкл, в сотый раз вам говорю. Зовите меня Майкл.

Йозеф быстро сменил тему и указал на радиоприемник.

– Включать нужно негромко.

– Само собой.

– И только тогда, когда я дома – музыка не должна звучать, когда меня нет.

– Есть, сэр, – Майкл сосредоточился на радиоприемнике, поворачивая большой черный диск в поисках станции. Наконец, заскрипела мелодия Моцарта из любимого произведения мефрау Эпштейн.

Йозеф глубоко вздохнул, охваченный болью и восторгом, слишком невыносимыми.

– Ну, если это все… – прошептал он. В горле встал ком. Видя, как Майкл увлечен новой игрушкой, Йозеф повернулся, собираясь уходить.

Готовый поужинать, кот спрыгнул с кровати и последовал за хозяином. Когда он оказался на последней ступеньке лестницы, бумажный самолетик, сделанный из листа с заданием по математике, пролетев мимо, опустился перед ним. Йозеф не сдержал улыбки и покачал головой.

Глава 16

Открыв входную дверь, Ханна поняла, ее мать не одна. В коридоре ее встретил высокий, восторженный голос Евы. На вешалке висело ее черное шерстяное пальто. При взгляде на желтую звезду, аккуратно пришитую рукой Греты, сердце Ханны сжалось. Евреям было гораздо труднее передвигаться по городу, но Ева нашла дырку в сетчатом заборе, достаточно большую, чтобы проскользнуть.

– Никому нет дела до маленьких девочек, – заявила она, когда Ханна с Кларой выразили беспокойство.

Ханна закрыла дверь и прошла в гостиную, ее подозрения подтвердились. На коленях рядом с матерью стояла их юная подруга. Две толстые черные косы спадали на плечи. На ней была простая серая туника, сшитая Гретой. Карие глаза широко раскрыты, она внимательно наблюдала за вязанием и слушала указания Клары.

– Гляжу, у нас гости, – воскликнула Ханна, стараясь выглядеть веселой.

– А как же, – Клара подняла белоснежную голову, чтобы поприветствовать дочь. – Ева теперь такая мастерица.

Воодушевленные глаза Евы встретились с глазами Ханны.

– Да, я собираюсь связать еще одно одеяло. Они нужны сейчас многим людям.

– Звучит замечательно, – прощебетала Ханна, разжигая огонь и направляясь на кухню, чтобы поставить чайник. При мысли о жизни этого ребенка, ее сердце снова сжалось. Она порылась в шкафах и нашла несколько орехов и немного сушеных фруктов, хранившихся с Рождества. Она сложила их в крошечные пакетики и засунула в карманы пальто девочки в прихожей.

Когда вода закипела, она налила кипяток в чайник и внесла его на подносе в гостиную.

– Думаю, чашка чая не помешает.

Лицо девочки засияло от радости.

Ханна налила чай в три чашки и добавила по ложке сахара и молока. Она протянула Еве чашку.

– Вот, Ева, садись-ка и выпей-ка с нами чаю.

Ева бережно взяла чашку из костяного фарфора.

– Мама обычно не разрешает мне пить из таких чашек. Я довольна той, из которой обычно пью.

– Ну, тебе уже почти двенадцать, – сказала Клара, – Уже можно.

– Правда? – Ева осторожно села на стул, расправила юбку, как ее, очевидно, учила мама. Потом скрестила ноги и взяла чашку.

– Как поживает твоя семья? – спросила Ханна.

Евины глаза помрачнели. Она потягивала чай и словно пыталась придумать правильные слова. Ханна тут же пожалела, что спросила.

– Мой младший брат Виллем сейчас немного не в себе, – наконец сказала она.

– Мне кажется мы все сейчас немного не в себе, – отозвалась Клара, поддев стежок и взглянув поверх очков на свою юную подругу.

– На прошлой неделе они забрали обоих моих старших братьев, как забрали папу, хотя им всего пятнадцать и шестнадцать, – тихо добавила она.

Все трое сидели в тишине и слушали, как шипит и потрескивает огонь. Другой звук ритмичное успокаивающее тиканье часов.

– Мама теперь все время плачет.

Ханна подошла к креслу и нежно чмокнула Еву в макушку.

– Все пройдет, – прошептала она ей в волосы. – Скоро вы снова будете вместе, я уверена.

– Ян так разозлился, – продолжила она, – что вышел в сад, взял палку и принялся бить ей по кустам и земле, твердил, что, когда вырастет, убьет всех немцев. Тогда мама прикрикнула на него, чтобы никто не услышал, и потащила обратно. – Евины глаза сделались очень серьезными. – Я знаю, что должна быть сильной, потому что теперь я старшая из детей в доме, но могу я вам кое-что сказать, мефрау Клара?

Клара перестала вязать и неспешно кивнула.

– Мне очень страшно. Я думаю, они уже не вернут папу и братьев, и думаю, именно поэтому мама и плачет.

Ханна глубоко вздохнула, и Клара сделала то же самое.

– Здесь ты всегда найдешь приют, ты знаешь – заговорила Клара, сдерживая подступающие слезы. Она наклонились вперед и артритными пальцами коснулась маленькой Евиной руки. – Ты можешь всегда приходить сюда и быть в безопасности. Передай это своей маме.

Ева кивнула и отхлебнула чаю. Они сидели в дружеском молчании.

Казалось девочке хотела сменить тему разговора:

– Могу я вас кое о чем спросить?

– Конечно, – ответила Клара. – Все, что хочешь.

– Та шкатулка, что стоит на камине, – указала Ева на яркую резную шкатулку, ее недавно перенесли туда из комнаты Клары. – Что в ней?

– Эта? – ответила Клара веселее, – Хорошо, что ты спросила. Ханна, передай ее сюда.

Ханна положила шкатулкуна хрупкие девичьи коленки. Ева поставила чай на столик и погладила шкатулку маленькими руками.

– Открой. Внутри сюрприз, – сказала Клара.

Ева осторожно отцепила крючок и открыла шкатулку. Внутри сидела балерина в яркой пачке.

– Поверни ключ, – подсказала Ханна, – сзади.

Ева повернула ключ, и балерина ожила, покрутив пируэт под трель колыбельной. Балерина выглядела волшебно.

– Она у меня с детства, – улыбнулась Клара. – И мне кажется, что пришло время передать ее кому-то вроде тебя. Она тебе понравилась, Ева?

Ева расплылась в улыбке, но тут же ее личико нахмурилось.

– Я бы с удовольствием взяла, но мамочка велела ничего не брать и не приносить домой. Как вы думаете, могу ли я оставить ее пока здесь? Мне кажется, она здесь будет в безопасности.

Клара кивнула.

– Конечно, ты можешь оставить ее здесь. И когда придет время, ты заберешь ее, и она будет твоей, а потом ты передашь ее своим детям.

Ева потупила взгляд, словно не веря этим словам, но выдавила улыбку.

– Спасибо. Это самый лучший подарок из всех, что мне дарили.

– У нас есть песочное печенье, – сказала Ханна, хлопнув в ладоши. – Я совсем забыла. Мне пришлось обойтись без масла, но получилось неплохо. – Она принесла из кухни три ломтика песочного печенья и положила их на тарелку на коленях Клары. – Почему бы тебе не доесть, Ева?

Ева откусила кусочек и продолжила болтать о других вещах. Но тяжесть разговора опустилась туманом, плотным одеялом печали, окутала комнату и отравила всю атмосферу.

Когда часы пробили шесть, Ева вскочила.

– О боже, мне надо идти!. Мама сказала, что я должна быть дома, чтобы помочь с ужином и малышом. Теперь, когда Виллему исполнилось два года, с ним столько хлопот, – проговорила она с интонацией, явно позаимствованной у матери.

Ханну с Кларой рассмешила эта интонация.

Ева натянула темно-коричневые колготки в рубчик, надела поношенные кожаные туфли и вышла в коридор.

Ханна помогла ей надеть и застегнуть пальто. Ева остановилась как вкопанная.

– Что-то не так? – спросила Ханна.

Ева смутилась.

– Мама сказала, чтобы мы больше не пользовались парадными дверями, на всякий случай… – ее голос оборвался.

Ханна сразу все поняла.

– Давай воспользуемся запасной дверью. Следуй за мной. А так даже веселее. У тебя мудрая мама. Она знает, что лучшие друзья не нуждаются в приглашении и входят через заднюю дверь.

Ханна наблюдала, как девочка скользнула в сумерки через заднюю дверь, шелковые косы взметнулись, в карманах спрятались сладости, их она найдет позже.

Как только Ева убежала домой, Ханна вышла в сад, погруженная в свои мысли. В руках она держала велосипедную цепь, которую умудрилась найти в кампусе университета. Она надеялась, что цепь подойдет к последнему велосипеду, который она собирала. Выйдя ранним вечером на улицу, она почувствовала, что ей не по себе, что-то было не так. Волосы на затылке зашевелились, по спине пробежал холодок. Тщательно прислушиваясь, она поняла, что не одна, но в ответ раздалось только уханье совы.

Она шла по тропинке к мастерской, но, подойдя ближе, поняла: что-то точно не так: обычно запертые на засов и плотно закрытые двери были открыты и раскачивались на петлях, постанывая от легкого ветра, шелестевших в деревьях над ней.

Все в ней насторожилось. Она еще надеялась, что это попросту ветер, или, может, соседская кошка. Осторожно она подошла к двери и заглянула внутрь.

Внутри все было в порядке. Она занесла руку, чтобы включить свет, но отчего-то снова засомневалась. И снова появилось ощущение: она не одна. Ханна замерла, прислушиваясь к биению сердца, стучавшему в ушах.

Вдруг откуда-то из глубины донесся стон. Она уже собралась бежать, но что-то бросилось в глаза – цвет одежды, она мгновенно узнала ее. За кучей ящиков со старыми деталями, что хранил в углу мастерской ее отец, она разглядела ногу, освещенную полоской вечернего света. Ткань на брючном манжете была цвета хаки, цвета союзников.

Она насторожилась, до нее доходили слухи о сбитых летчиках, иногда добиравшихся до города. Тихонько обойдя комнату, она увидела его. В тусклом вечернем свете она отчетливо разглядела его бледное как бумага лицо. Его веки были закрыты и тонкие темные ресницы подрагивали, он часто дышал, а на лбу блестели капли пота. Когда ее глаза привыкли к темноте, она заметила еще что-то. На боку зияла глубокая рана, липкая от крови. Он заткнул ее, обмотав грубой повязкой вокруг талии, но и она покрылась засохшей, запекшейся кровью.

Она опустилась на колени, чтобы не напугать его, потом подползла к нему и взяла за руку. Пощупала пульс. Тонкий, нитевидный. Перед тем как резко открыться, глаза летчика затрепетали, будто он бросался в бой. Он выглядел испуганным, словно попавший в капкан раненый зверь.

Ханна обратилась к нему:

– Все хорошо. Вы в безопасности, – сказала она сначала по-английски, затем по-голландски, и, наконец по-немецки. Мужчина быстро облизнул губы языком. По мере того, как он приходил в себя, на его лице проступила боль, а рука невольно тянулась к ране на боку.

Ханна тихо говорила ему:

– Не двигайтесь. Я принесу что-нибудь поесть и попить. Лежите спокойно. Я сейчас вернусь.

Его глаза смотрели дико и безумно, но, казалось, он понял ее слова, и, опускаясь на место в углу, кивнул.

Ханна поспешила в дом. Решив не тревожить мать, она бросилась к аптечке и вытащила все необходимое. Иглы, нитки, бинты, немного спирта, антисептика и ваты – все, чтобы перевязать рану. На кухне она налила стакан воды и немного сладкого чая из еще теплого чайника, зная, что чай поможет отойти от шока. Затем поспешила обратно в мастерскую.

Опустившись на колени рядом с молодым человеком, она принялась обрабатывать рану. Летчик снова впал в беспамятство. Она отрезала ткань, обмотанную вокруг его талии. Чуть ниже грудной клетки зияла большая, но неглубокая рана, и, хотя он потерял много крови, похоже, жизненно важные органы не были задеты, только разрезана плоть. Промыв рану, она принялась орудовать иголкой и ниткой, благодаря себя за дополнительные занятия по оказанию первой помощи, которые посещала в начале войны. Он тихо застонал, пока она ухаживала за ним, и то терял сознание, то снова приходил в себя.

Зашив рану, она быстро перевязала ее. Он снова бессознательно застонал, когда она нанесла жгучий антисептик, а затем накрыла марлей и перевязала бинтами. Помыв руки в отцовской раковине, она присела рядом с ним и медленно поднесла стакан воды к его губам. Даже в полубессознательном состоянии он жадно пил желанную жидкость. Казалось, это оживило его.

Его сухие, потрескавшиеся губы наконец зашевелились:

– Я что, сплю? – спросил он. – Или это самое прекрасное создание, что я видел в жизни?

Улыбнувшись, она покачала головой. Он говорил с очевидным американским акцентом, и его слова ее удивили: несмотря на сильную боль и обезвоживание, он все же нашел силы для заигрывания.

Промокнув водой его лоб, она прошептала ему на ухо по-английски:

– Вот сладкий чай. Я принесу постельное белье. Вам придется остаться здесь, пока я не выясню, что с вами делать, но вы в безопасном месте. Кроме меня никто сюда не придет.

Мужчина кивнул, промычал снова и лег. Вернувшись в дом, Ханна достала из шкафа одеяло и подушку и снова пришла к нему. Перед сном, напоив чаем, она уложила летчика. Завтра утром она вернется, чтобы перевязать раны, подумала она, и если он немного отдохнет, то, наверное, оправится.

Впрочем, его раны меньше всего волновали ее. Она не знала, как ему помочь после. В университете она слышала, что найденных летчиков тайно вывозили. Об этом перешептывались в очередях за хлебом, как и о героях, работающих в Сопротивлении. Но Ханна не знала, с кем связаться.

Уложив мужчину спать, она решила, что утром выяснит, как ему помочь. Погасив свет в мастерской и плотно закрыв дверь, она вышла в сад. Ханна не могла помочь Еве, но, по крайней мере, она могла помочь ему.

Войдя в дом, Ханна ощутила свою нужность, надежду, что сможет что-то сделать. Уже больше двух лет она училась делать велосипеды по книгам отца и его аккуратными рукописным заметкам. Она уже давно собрала трехколесный велосипед, который начал ее отец, и также закончила два взрослых велосипеда, они стояли, накрытые, в мастерской. Работа шла медленно, детали доставались с трудом, но она собирала их, чтобы пожертвовать на дело. Теперь у нее была веская причина встать на путь Сопротивления.

Глава 17

Эльке оторвала глаза от письменного стола и сквозь широкие окна художественной галереи посмотрела на улицы Амстердама. Дождь прекратился, стоявшее под окнами прекрасное дерево усыпали капельки воды, они мерцали, отражаясь на солнце, когда оно показывалось из-за темных туч. Весна наконец пришла и она радовалось этому. Зима тянулась бесконечно. Ей нравилось работать в галерее, она работала больше года, с тех пор, как переводы иссякли. И хотя времени на собственные картины оставалось меньше, по крайней мере, это приносило какие-то деньги.

К двери подошел мужчина. Это был постоянный посетитель галереи, коллекционер произведений искусства Гельмут Янссен. Его высокие, точеные черты лица и пружинистую походку нельзя не узнать. Он небрежно засунул одну руку в карман брюк своего дорогого костюма, волосы были приглажены, ветер не тронул ни волоска. «Он похож на белокурого Адониса» – подумалось Эльке.

Широкая улыбка озарила его лицо, когда он направился к ее столу. С тех пор, как она начала работать в галерее, он каждый раз пытался пригласить ее на обед.

– Мефрау Дирксен, – поприветствовал он ее. – Рад, что нашел вас здесь.

Эльке откинулась на спинку стула и посмотрела на него. Он был высокий, выше ста восьмидесяти сантиметров.

– А где же мне еще быть? – ответила она с нескрываемым сарказмом в голосе. – Я здесь работаю, – она скрестила руки на груди. – Чем могу быть полезна, минейр Янссен?

Сунув другую руку в карман, он быстро обошел пространство галереи и осмотрел картины на стенах.

– Ну что ж, давайте посмотрим, мефрау Дирксен. Давайте посмотрим, чем вы можете мне сегодня помочь.

Он уверенно направился к довольно большой картине, и склонив, голову набок, принялся ее изучать.

Она нехотя вышла из-за стола. Взяв блокнот и ручку, она подошла к нему: в эту игру они играли дважды в неделю. Она начала описывать историю создания портрета, имя художника, что его вдохновило. Все это время он смотрел на картину без особого интереса.

– Звучит неплохо, – кивнул он. – Почему бы вам не записать ее на мой счет?

– А куда вы ее повесите? – шутливо спросила она. – Вы уже приобрели столько картин. Наверняка, у вас и места-то не осталось!

– А вам откуда знать? – в его глазах заплясали искорки. – Вот если бы вы пришли ко мне на ужин – увидели бы, сколько у меня свободного места.

Отрицательно качая головой, она стала записывать данные картины.

– Доставить по тому же адресу?

Он улыбнулся.

– Только если ее привезете вы.

И снова не соглашаясь с ним, она помотала головой и повернулась к своему столу. Но он схватил ее за плечи и развернул:

– Я говорю серьезно, Эльке. Когда вы уже скажете «да»? Я прошу только одного – угостить вас ужином. Я мог бы отвезти вас в какое-нибудь милое местечко. У меня есть связи. Мы все ненавидим эту войну, но, к счастью, моя семья на самом деле с ней справляется неплохо.

Эльке был противен его беспечный взгляд на жизнь. Пока вокруг страдали люди, Гельмут стоял здесь, перед ней, одетый в модный костюм, скупающий произведения искусства, которые ему не нужны.

– Вам повезло, – выпалила она, прежде, чем смогла взять себя в руки. – В отличие от большинства.

Она вернулась к своему столу и принялась заполнять бланк заказа.

Он подошел к ней и перегнулся через стол:

– Я не это имел в виду. Я просто хотел сказать, что вам не стоит страдать. Я всего лишь хочу пригласить вас на обед, ужин или хотя бы бутерброд.

Он погладил ее по руке.

Она быстро отстранилась и снова села.

– Почему бы просто не согласиться разок? Есть еще претенденты?

Внутри Эльке что-то сжалось. Разросшаяся в сердце печаль и блуждающая внутренняя боль прорвались через сжатое горло.

– Нет, больше никого нет.

Она уже привыкла так отвечать, хотя ее сердце целиком принадлежало Майклу. Это было проще, чем пытаться объяснить, в кого она влюблена.

Ее начальник, Йохан Ван ден Берг, появился из подсобки – невысокий, живой, с неуемной энергией и быстро бегающими глазами. Он направился прямо к Гельмуту и протянул ему руку:

– Гельмут, так рад снова вас видеть! Надеюсь, Эльке заботится о вас!. – он попеременно смотрел то на Эльке, то на Гельмута. Очки на кончике его носа были скорее модным аксессуаром, чем реальной необходимостью.

– Если бы она согласилась пообедать со мной, то от нее было бы больше пользы, – ответил Гельмут. Эльке закатила глаза. – Я хочу показать ей все произведения искусства, купленные здесь.

– Мы бы с удовольствием посмотрели эти картины! – воскликнул мистер Ван ден Берг. – А что, если я возьму с собой Эльке за компанию? Может быть, она боится остаться наедине с вашей красотой, – добавил он, рассмеявшись от души.

– Думаю, дело не только в этом, – заявил Гельмут. – Мне интересно, есть ли у нее еще кто-нибудь?

– Эльке? Нет, у нее никого нет, во всяком случае, я никого не видел. – Ван ден Берг отрицательно покачал головой.

Сердце Эльке сжалось от тревоги. Ей все еще казалось, что Майкла нужно защитить. Нужно спрятать его, хотя она понимала, что его, скорее всего, увезли, скорее всего в Германию, в один из трудовых лагерей. Думать об этом невыносимо. Она сразу напряглась.

– Ничьей красоты я не боюсь, – резко заявила она.

И не успела она закончить фразу, как Ван ден Берг перебил ее:

– Ну что ж, решено. Почему бы нам как-нибудь не прийти к вам на обед? Мне бы очень хотелось снова побывать в вашем доме – я… не бывал там со смерти вашего отца. Мы с Эльке с удовольствием придем. Просто назовите день.

Эльке обдумывала происходящее. Может быть, будет лучше поскорее закончить с этим. Сходить в его дурацкий дом. Он привлекателен, размышляла она, искоса поглядывая на него, пока он разговаривал с господином Ван ден Бергом. Но в нем чего-то недоставало. Чего-то не хватало. То ли его дело было в его бессердечности, то ли в недостатке искренности.

Эльке вздохнула. Неужели она каждого встречного мужчину будет сравнивать с Майклом? Может быть, она уже никогда не встретит такого, как он. Что плохого в дружбе с Гельмутом? подумала она. По крайней мере, он рядом. Так много мужчин ушли на войну и пропали.

– Эльке, ты не против? – с энтузиазмом спросил мистер Ван ден Берг.

Она кивнула в ответ:

– Полагаю, с компаньоном мне ничего не угрожает.

– Хорошо, – ответил Гельмут. – Тогда завтра в обед. Приходите, скажем, в час. Кто-нибудь сможет присмотреть за галереей?

– Мы закроем галерею, – решил мистер Ван ден Берг. – Вывсе равно покупаете большую часть наших картин! Мне не терпится увидеть, как они смотрятся в вашем доме.

Гельмут пристально посмотрел на Эльке.

– С нетерпением жду завтрашней встречи, Эльке.

Она кивнула, не отрываясь от бумаг.

– До завтра, – с этими словами он повернулся и вышел из галереи.

Господин Ван ден Берг юркнул за ее стойку.

– Есть вещи и гораздо хуже, чем он, – напомнил начальник, покачивая головой. – Тебе не стоит переживать.

– Это просто отвратительно! Все эти деньги! – горячо возразила она.

Он склонил голову набок:

– Но почему бы не привнести в свою жизнь немного праздника? Война идет долго, и я слышал, что она идет не очень хорошо. Кто знает, сколько еще лет мы будем в таком положении. Почему бы чуть-чуть не повеселиться?

Он ободряюще похлопал ее по плечу и вернулся в свой кабинет.

Эльке выглянула в окно и увидела, как потоком льются дождь.

Повеселиться? Она даже не помнит, что это значит.

Глава 18

Ингрид стояла в гостиной с сигаретой в одной руке и образцами ткани в другой, пристально их изучая. Поднеся к окну золотую парчу, она про себя улыбнулась: представила, как богато будет смотреться эта ткань, подхваченная кисточками. Будет красиво.

Она перебралась к Генриху год назад – жить в ее квартире стало невозможно. Большинство соседей ненавидели нацистов, она не раз ругалась с ними – до тех пор, пока не уговорила Генриха перевезти ее к себе. Ингрид все еще не понимала: почему голландцы не видят пользы нового режима. Почему они все еще так упрямо цепляются за старую голландскую жизнь, когда армия Адольфа Гитлера указывает новый путь?

Это ее расстраивало, и она часто жаловалась Генриху. Она знала, что режим столкнулся с препятствиями, но разве они не возникают при любом новом правительстве? Если бы только голландцы поняли, как значительно может улучшиться их жизнь.

Теперь она очень редко появлялась на улице в форме, чтобы люди, знакомые ей до войны, не догадались, что она поддерживает партию. На работу и с работы она ездила в машине Генриха, переодеваясь перед выходом на улицу. И даже тогда она осторожно выходила из дома, поскольку было известно, что в нем живет нацистский офицер.

Поднеся образец ткани к окну, она заметила, как через площадь к ней своей размеренной походкой шагает дядя.

Кроме армейской провизии дома у него ничего не было, и он по субботам приходил обедать к ней. В пределах собственного дома она ощущала себя в большей безопасности. Ей нравилось обновлять квартиру, и она с нетерпением ждала того дня, когда Генрих привезет ее домой, в Германию в качестве невесты.

Однажды все, чем владеет Генрих, будет принадлежать и ей. Когда она выйдет замуж за своего высокого, красивого офицера и переедет с ним в Германию – вот тогда она покажет всем свои друзьям и подругам по соседству.

Она раздавила сигарету в пепельнице и направилась в коридор, чтобы встретить дядю.

* * *

Йозеф шел по длинному темному коридору квартиры и чувствовал, как сжимается его желудок. Это теперь было обязательной частью его встреч с племянницей: спазмы распространялись по всему телу, прокладывая дорогу обостренной сознательности. После смерти мефрау Эпштейн два года назад, он всегда был осторожен во всем, что говорил. Он так и не смог заставить себя поговорить с Ингрид о смерти пожилой женщины, о чем сожалел. Бессмысленная смерть соседки по-прежнему жалила его, штыком колола совесть: никогда больше он не будет таким беспечным. Он понимал, что они все равно бы разыскали мефрау Эпштейн, им ведь дали наводку. Но и осознавал, что его слова помогли решить ее судьбу. Англичане переняли поговорку, которую он прочел в подпольных газетах: «Болтовня стоит жизни». На горьком опыте он узнал, что именно она значит.

Ингрид открыла дверь, взглянула на него, холодно улыбнулась и кивком пригласила войти. За последние несколько лет она сильно изменилась. Большинство голландцев, по его наблюдениям, за это тяжелое время стали добрее и сострадательнее друг к другу, но Ингрид, напротив, озлобилась. Ожесточилась, стала бессердечной, и теперь он лишь мельком видел того человека, который, как он знал, сидел глубоко внутри нее. Молодая девушка, которая так жаждала любви и внимания, превратилась в женщину, получавшую все, что захочет.

– Дядя, очень рада тебя видеть, заходи. Я вот выбираю шторы для гостиной. Можешь мне помочь.

Йозеф снял пальто и постарался ничем не выдать бесполезность ее просьбы. Из темноты появилась горничная и взяла у него пальто. Днем горничная занималась уборкой, а вечером готовила еду. Йозеф знал, что скорее всего она работает только ради дополнительного пайка.

Она кивнула Йозефу, когда Ингрид позвала его:

– Входи.

Глаза горничной и Йозефа встретились: они понимали, что невольно играют в одну и ту же игру. Он прошел за Ингрид в ее богато украшенную гостиную, сердце замерло, когда он заметил приготовленное угощение из сладостей и пирожных. В мире, где роскошью считалось раздобыть кусок хлеба с мясом, ее падение оскорбляло, хотя он напомнил себе, что должен продолжать притворяться. Он должен продолжать приходить к ней домой. Не хотелось давать повод прийти к нему. Было тяжело даже когда она просто забегала, но, к счастью, после переезда к Генриху, у нее появилось меньше причин появляться в доме дяди.

– Что думаешь о золотом цвете? Нравится? – спросила она, поднося ткань к окну.

Йозеф натянуто кивнул:

– Выглядит хорошо, – ответил он.

– Не могу решить: этот и зеленый, – она показала еще один образец. – Мне привезли шелк из Парижа.

Она произнесла эти слова так, словно не было никакой войны. Связи с Третьим рейхом открыли для нее доступ к вещам, немыслимых для рядового голландца даже в довоенное время.

С глубоким вздохом она бросила образцы на спинку стула.

– Может я просто закажу еще образцов. Эти не так уж мне и нравятся. Как поживаешь, дядя? – спросила она, закуривая очередную сигарету и направляясь к окну.

– Хорошо, – ответил он. – А ты, Ингрид, как поживаешь?

– Достала меня эта проклятая война, – огрызнулась она в ответ, выпустив струю дыма. – Она мешает жить той жизнью, которую мы с Генрихом пытаемся устроить. – Шагая по комнате, она перечисляла все свои обиды, начиная с Сопротивления и заканчивая ненавистью к евреям: – они так нагружают Генриха! У него остается все меньше и меньше времени на меня.

Она загасила сигарету и машинально закурила новую. Отойдя от окна, она устроилась на стуле в другом конце комнаты и заговорила оттуда:

– Мне кажется, мы очень мало видимся, дядя. Может нам подумать, как встречаться чаще. У тебя печальный вид. Я чувствую, тебе кто-то нужен в жизни. Я знаю женщину из администрации, она примерно твоего возраста. Хочешь, я тебя познакомлю? Вы бы оба могли бы прийти к нам с Генрихом на ужин, – внезапно загорелась она новой идеей.

У Йозефа пересохло в горле: мысль о вечере в компании с тремя нацистами угнетала его. Даже с Ингрид было тяжело, но, с ней, по крайней мере, он мог поговорить о семейных делах, о ее отце или проблемах родной страны. Но всякий раз, когда рядом оказывался Генрих, главенство в разговоре переходило ему и его резким и грубым суждениям.

– Нет, нет, со мной все хорошо. Я бы не хотел тебя обременять.

– Мне это не трудно, дядя.

Йозеф не соглашался:

– Теперь для меня никого нет. После… – Йозеф не мог выговорить имя жены.

Ингрид заполнила паузу:

– Тети Сары. Наверняка она была замечательной, но я ее почти не помню. Дядя, мне кажется, тебе стоит подумать над тем, чтобы жить дальше.

Йозеф встал и начал ходить по комнате:

– Э-ээ, мне нужно воспользоваться… – он указал в сторону ванной, Ингрид кивнула.

– Я не оставлю эту идею, пока не увижу, что ты счастлив с другой женщиной, – пропела она ему вслед, когда он нырнул обратно в коридор.

Он прошел в ванную, закрыл дверь и плеснул холодной воды в лицо.

Пока умывался, его мысли вернулись к Ханне Пендер. Последние несколько лет он с нетерпением ждал каждой встречи с ней. Иногда ему казалось, что ему не терпится забрать почту – тогда он придумывал предлоги, чтобы заглянуть к ней и что-нибудь спросить. Может быть, потому что она была замужем и недоступна, но ее смех и лицо озаренное улыбкой, когда она что-то рассказывала ему казались Йозефу самыми яркими моментами дня. Он все еще не мог представить себя с кем-то, кроме Сары. И все-таки было очень приятно порой поговорить с кем-то добрым, заботливым и проницательным.

Он выждал еще несколько минут, надеясь, что к его возвращению Ингрид забудет о разговоре и вернется к декорированию. Когда он наконец вышел из ванной, племянница разговаривала по телефону в коридоре. Даже на расстоянии он разглядел: она взволнована. Положив трубку, она направилась к нему.

– Дядя, у меня плохие новости: мне нужно уйти. Опять неприятности на работе, Генрих хочет, чтобы я с ними разобралась. Даже не знаю, чтобы они там без меня делали.

Йозеф кивнул, довольный тем, что появилась возможность уйти. Прежде чем Ингрид успела сказать еще что-то, в коридоре появилась горничная с его пальто. Надев его, он кивнул провожающей его Ингрид.

– Сожалею, дядя Йозеф. Может быть, встретимся на следующей неделе. Ты уверен, что не хочешь, чтобы я пригласила мою знакомую, Урсулу?

Йозеф энергично замотал головой. И потом отрезал:

– Я и так счастлив. И никто в этом мире мне больше не нужен.

Она ехидно улыбнулась.

– Поговорим об этом в другой раз, – заявила она, открывая дверь.

Ничего не сказав в ответ, он вышел.

Услышав, как за ним закрылась дверь, Йозеф глубоко вздохнул и спустился по лестнице. Это еженедельное мероприятие было настоящей пыткой, но он напомнил себе, что делает все возможное, чтобы держать Ингрид подальше от своего дома. Чтобы защитить Майкла.

Глава 19

В следующий понедельник Майкл встал, потянулся и подошел к крошечному треснувшему чердачному окошку. Осторожно стоя рядом, он прижался к стене. Его взгляд скользил по красным черепичным крышам, тянувшимся до самого Мунтторена – средневековой башни с часами, звонившими каждые пятнадцать минут. Всякий раз, когда он смотрел на желтые цифры, он задавался вопросом о людях, которые жили в коричнево-кремовых зданиях со ступенчатыми фронтонами, стоявшими высокими рядами между ним и башней, каждые четверть часа смеявшейся над его пленом. Отсчитывают ли долгие часы другие люди? Ему бы повнимательней изучить другие чердачные окна – может они тоже хранят свои тайны? Со своего места он видел, как в одном из соседских подвесных кашпо распустились желтые тюльпаны: …накануне он написал о них стихотворение, а теперь закрыл глаза, пытаясь представить их аромат.

В довоенное время возможность иметь много времени и маленькое убежище, тесную комнатку для написания стихов показалась бы ему весьма заманчивой. Но теперь, после двух лет заточения, комната стала тесной, деморализующей. Весь его мир начинался и заканчивался здесь. Как бы ему хотелось выйти на улицу, понюхать цветы, прикоснуться к деревьям, понаблюдать за птицами! Несомненно, война должна скоро закончиться – убеждал себя Майкл.

Расхаживая по чердаку, он, как обычно, опустился на один из сундуков.

– Дантес, – обратился Майкл к своему компаньону, – пора поразвлечься! А то умрем от скуки в этой комнате.

Он бросил Дантесу бумажный комок и стал наблюдать, как кот гонялся за ним по комнате, пока шарик не застрял между коробок. Майкл наклонился, чтобы достать игрушку. В этот момент его внимание привлек сундук, спрятанный в углу чердака. Он видел его много раз, и знал, что тот заперт, но не видел, чтобы профессор решался его открыть. С некоторым азартом он начал двигать коробки, окружавшие сундук, чтобы получше разглядеть ящик.

– Смотри-ка, Дантес. Наконец-то мы узнаем, есть ли в нем сокровище?

Он понимал, что не должен рыться в вещах профессора, но ему хотелось чего-то – чего-то, что могло заинтересовать. Это начинало походить на одержимость: ему хотелось написать стихотворение о чем-то новом, о чем-то, взятым не из памяти; о чем-то, что он мог потрогать, почувствовать, на что мог посмотреть.

Ему хотелось присоединиться к Сопротивлению. Он хотел сражаться, но будучи евреем мог привлечь нежелательное внимание к движению, а значит об этом не может быть и речи. К тому же он все еще любил Эльке и обещал ей вернуться. Он должен скрываться и не раскисать ради нее. Он должен остаться в живых, чтобы однажды жениться на ней. Черт возьми, он должен остаться в живых только для того, чтобы вновь возродить еврейский народ! Он помнил, что Эльке говорила о переходе в другую веру, если их отношения продолжатся, и все еще надеялся, что она действительно имела это в виду. Если она говорила правду, у них будет много детей.

– Ты сегодня какой-то молчаливый, – сказал он Дантесу, который тут же свернулся и заснул.

Майклу удалось освободить сундук и сдвинуть его с места в дальнем углу. Двигая его по деревянным половицам, юноша чувствовал насколько тот был тяжел. К его разочарованию, сундук оказался крепко заперт.

Вернувшись к своему столу, он, удрученный, включил радиоприемник, позволяя тихим, едва слышным звукам мелодии Брамса плыть по пыльной комнате. Ему просто хотелось подождать, проверить: сможет ли он написать строчки о запертом сундуке. Однако чем дольше он писал, тем больше расстраивался, что не знает, что же хранится внутри. Отломав кусок проволоки от спирали одной из своей записной книжек, он решил попробовать взломать замок. Пришлось повозиться, но в конце концов замок поддался и открылся.

Уловив скрежет открывающегося металлического крючка, Дантес спрыгнул с кровати и подошел ближе. Когда Майкл откинул крышку и заглянул внутрь, кот растянулся у него на коленях и замурлыкал.

– О, Дантес, да это настоящий клад!

Сверху лежала пара кружевных перчаток с засушенным букетом невесты, аккуратно завернутых в папиросную бумагу. Он вытаскивал предметы по одному и с изумлением раскладывал их вокруг себя на полу. Стопки с нотами классической музыки, письма, перевязанные лентами, фата из нежного кремового кружева и фотография в рамке, на которой была запечатлена пара в день свадьбы.

– Взгляни-ка на это, – сказал он, разворачивая фату, надевая ее на голову и перекидывая шлейф через плечо. – Ну, что думаешь, Дантес? Мне идет?

В ответ Дантес ткнул лапой в конец прозрачной ткани, подцепил ее когтем и поднял, начиная игру.

Пока они забавлялись, нежные звуки пианино из радиоприемника разгоняли затхлый воздух. Он продолжал копаться в сундуке, гадая, что все это значит. Он порылся в стопке фотографий и внимательно рассмотрел изображение с молодой парой. Потрясенный, в одном из них он узнал профессора Хельда.

Майкл не мог поверить. Йозеф, молодой Йозеф, выглядел таким бодрым, таким живым. Он так сильно отличался от того, кого он знал сейчас, но определенно, это был он. Те же глаза, те же темные волосы, но еще улыбка во все лицо. Майкл задумался на мгновение: видел ли он когда-нибудь Йозефа по-настоящему счастливым?

Увидев руки профессора на талии красивой женщины, Майкл испытал очередное потрясение. Внутри что-то дрогнуло, напоминая, что он вмешивается не туда, делает что-то неправильное.

Подойдя ближе к окну, он пристально посмотрел на фотографию в сепии. Крошечная женщина выглядела очаровательно: длинные локоны, живые глаза. Он перевернул фотографию, на обороте тонким почерком выведено: «Йозеф и Сара».

– Сара, – проговорил он вслух, впервые перекатывая ее имя на языке. Кто такая Сара? За все то время, что Майкл жил у Йозефа, профессор ни разу не упоминал, что был женат.

А что, если это правда, подумал он, глядя на счастливую пару, что смотрела на него с фотографии. Именно так все и выглядело. Он продолжал перебирать фотографии и нашел еще одну: на этот раз руки Йозефа замерли на клавишах пианино, а Сара, возвышающаяся над ним, сияла и, прижимала к подбородку скрипку.

– Йозеф играл на пианино… – у Майкла по телу пробежали мурашки. Его друг, человек, укрывший его от нацистов, с которым он разговаривал каждый день, ни о чем таком не упоминал. Это пугало.

Да, в этом сундуке было полно пищи для размышлений и поэзии.

Желая разгадать все тайны, Майкл продолжал вытаскивать вещи. Остальное состояло в основном из женской одежды и нескольких безделушек. Но на дне лежал футляр для скрипки. Осторожно вынув из сундука, Майкл распахнул его.

Глава 20

В тот же день Йозеф покинул безопасное убежище своего кабинета и прошел по коридору. Он направлялся к столу Ханны Пендер, однако остановился. Перед ним в знакомой серой форме оживленно болтал с Ханной немецкий солдат. Волна гнева невольно захлестнула Йозефа. Не потому ли, что она легкомысленно щебетала с врагом? Или, как он с некоторым удивлением про себя отметил, из-за того, что ревнует? Он уже привык к их дружескому общению и каждый день с нетерпением ждал момента, когда подойдет к ее столу. Но, когда она, откинув голову назад, рассмеялась над репликой солдата, он снова понял, как же сильно она его привлекает. Даже, если он все еще не уверен, что может ей доверять.

Он оставался на месте, походить совсем не хотелось. Вдруг солдат спросит ее о книгах, заказанных для Майкла, и солдат начнет задавать вопросы? Он решил повременить. Развернувшись, он пошел назад по коридору медленным, размеренным шагом, надеясь, что со стороны это будет выглядеть так, будто он что-то забыл.

Вернувшись в спасительное пространство аудитории, он подошел к высоким окнам и около минуты рассматривал прекрасным видом на внутренний двор из красного кирпича. Растения трепетали и покачивались на легком ветру под теплыми лучами поздневесеннего солнца, цвели деревья, обремененные обилием новой зеленой листвы. Сара любила это время года. В груди засвербило, когда он подумал о ее лице, ее изумрудно-зеленых глазах, полных радости от нового цикла. Он зажмурился посильнее, не зная, приблизит ли это его к воспоминанию о ней или отбросит подальше.

После смерти соседки, он понял, что не в силах больше удерживать мысли о Саре – они постоянно всплывали на поверхность. У него не было другого выбора, кроме как жить с напряженными размышлениями о нескольких коротких годах их совместной жизни. Поначалу воспоминания, которые он подавлял больше двух десятилетий, казалось, сжигали его бушующим пожаром. Но за последние два года он укротил их до раскаленных углей, не менее горячих и болезненных, но каким-то образом более управляемых и предсказуемых. Иногда он жалел, что не может двигаться дальше, и тогда на него накатывала волны вины. Он любил ее так же сильно, как и прежде. Как могло случится, что прошло столько лет, а его чувства свежи, как вчера?

Выжидая, он следил за птицей: та подбадривала птенчика в гнезде, спрятанного высоко под карнизом кампуса. Расстояние между теплым, свитым гнездышком и землей, выглядело непреодолимым для ее крошечного протеже. Наблюдая за тем, как птица уговаривает своего отпрыска, Йозеф сделал вывод, что никто не любит перемен, которые толкают нас навстречу неизвестности.

Решив, что прошло достаточно времени, он медленно подошел к двери, закрыл ее за собой и запер на ключ. Еще медленнее он огибал угол, выглядывая, одна ли Ханна. Немец все еще стоял, но по жестам он догадался, что разговор подходит к концу.

Когда он приблизился к столу, солдат чуть было не столкнулся с ним, но потом подтянулся и покачал головой в знак приветствия.

– Профессор Хельд.

Йозеф узнал в нем одного из патрульных солдат, постоянно работающих в кампусе. И тоже кивнул.

Ханна все еще улыбалась за столом. Это его насторожило, как и много другое в эти дни. Она прекрасно говорила по-немецки, и, казалось, ладила с врагом. Но ее глаза заблестели, когда она заметила его.

– Профессор! – жизнерадостно воскликнула она. – Вы, наверное, за почтой. А у меня для вас сюрприз! – она наклонилась вперед и накрыла его руку своей, заставив профессора нервно сглотнуть. Потом она прошла в другую комнату и вернулась с тяжелым свертком. Опустив его на стол, она многозначительно улыбнулась. – Здесь книги, которые вы заказали. Посылку вскрыли, чтобы немцы смогли ее проверить.

– Спасибо, мефрау Пендер, – поблагодарил он, стараясь, унять дрожь в голосе. Отошедший от стола солдат все еще мог слышать их разговор.

Ханна весело цеплялась за разговор, и, желая продлить их общение, принялась изучать стопку книг перед собой:

– Литература! – заключила она обвиняюще. – Даже не знала, что она вам интересна.

Йозеф замер. Лгать он был не мастер, но и не хотел, чтобы она догадалась, поэтому просто кивнул.

Но Ханна не сдавалась:

– И наука, – добавила она. – Вы, очевидно, любите математику, но я никогда раньше не замечала, чтобы вы заказывали научные книги. – Ее брови поползли вверх. – И вот и самое удивительное, – добавила она, беря в руки книгу поменьше и потоньше. Ее глаза озорно блеснули: – Поэзия? Профессор Хельд, я будто вас не знаю.

Йозеф молча уставился на нее, не зная, что делать дальше. Его словно прижали к стенке. К любому разговору, который касался слишком глубоких, слишком обдуманных вопросов, все теперь относились чересчур настороженно. Было ли это всего лишь выражением дружелюбия с ее стороны или же нечто большее? Немцы превратили всех в параноиков.

– Моя почта, – чуть резче, чем хотел, произнес он, невольно заставив ее бросить игру и подтолкнуть к нему его книги. Выражение разочарования, промелькнувшее в ее лице, ранило его. Он понял, она просто играла, ей хотелось человеческого контакта. Он пожалел, что не ответил ей в том же духе.

Ее щеки залились румянцем, и она спокойно ответила:

– Я сейчас вам принесу ее, профессор.

Он не хотел обидеть ее своей резкостью, но реальность была такова, что он должен был думать о Майкле, все его мысли были заняты вопросом безопасности молодого человека. Пока она разбирала пачку писем, он еще раз взглянул на нее, одетую в черную юбку-трапецию и мягкую кремовую блузку. Осознает ли господин Пендер как ему повезло с такой красивой и жизнерадостной женой? Йозеф попытался вспомнить, встречал ли его когда-нибудь, и был уверен, что ни разу.

Йозеф сглотнул комок в горле, чувствуя, как сердце наполняется желанием снова быть рядом с кем-то похожим на Ханну. На мгновение он представил, как целует ее, и смущенный, отогнал эту мысль. Конечно, это была просто неловкая ностальгия – ведь он только что думал о Саре, ему так сильно ее не хватало.

Внезапно рядом снова оказался солдат и быстро задал Ханне вопрос по-немецки. У Йозефа кровь застыла в жилах при виде этого человека. Рука в серой униформе легла поперек стола, в нескольких сантиметрах от стопки книг с томиком Вордсворта на самом верху. Хельд разом сгреб сверток и пачку писем. Даже не потрудившись разобрать стопку, он повернулся к двери.

И только у двери он на мгновение оглянулся. Ханна и солдат снова болтали, кивая головами, и казалось, ничего предосудительного не заподозрили. Глубоко вздохнув, он поспешил во внутренний двор, где весеннее солнце согревало землю.

Взволнованный, он побежал домой с подарками для юного друга. С книгами в руках он забыл выстучать код и бросился на чердак.

Глава 21

Дверь распахнулась, и Майкл вздрогнул. Все еще завороженный сундуком, слушая радио, он не слышал, как профессор Хельд поднялся по лестнице на чердак.

– Профессор, а что это все…?

Но закончить фразу он не смог, Хельд пришел в ужас при виде этой сцены. Бросившись на Майкла, он зло закричал:

– Да как ты смеешь!?

Он схватил скрипку и футляр с колен Майкла, собрал разбросанные по полу вещи и бережно сложил их обратно в сундук.

– Сними это! – рявкнул он на Майкла, который все еще сидел, смешно напяливший на себя свадебную фату.

Майкл покорно снял ее и посмотрел на Йозефа. И предпринял еще одну попытку спросить:

– Что все это значит?

Профессор резко оборвал его:

– Не твоего ума дело, вот что.

Впервые Майкл услышал боль в его голосе. И эта боль была осязаема.

– Простите, профессор. Я не подумал. Я не знал.

– Ну, конечно, ты ничего не делал, – ответил Хельд, плотно закрывая крышку сундука и запирая замок. – Подумал, можешь ли взломать мой запертый сундук?

Майкл чувствовал себя ужасно.

– Я сожалею. Я не хотел. Я не знал.

– Это ее… – Хельд сделал паузу, потом поправил себя: – Это мое личное. – Его трясло, он весь побелел от ярости.

– Я не знал, что вы женаты, – тихо ответил Майкл.

Хельд посмотрел на него:

– Моя жизнь тебя не касается.

И хотя Майкл ощущал себя виноватым из-за взломанного сундука, эти слова были восприняты как пощечина, даже предательство. Каждый день в течение двух лет они разговаривали, и он предполагал, что Хельд всегда был холостяком.

– Почему вы никогда не рассказывали мне?

– Ты не имеешь права на мою жизнь! Ты не имеешь права…

Внезапно раздался громкий стук в парадную дверь. Они оба вздрогнули, и Хельд торопливо спустился с чердака. Майкл тихо выключил свет и радиоприемник, закрыл дверь на чердак, и остался в темноте, наедине со своими бушующими чувствами и прошлым Хельда.

Йозеф помчался вниз по чердачной лестнице, положив стопку книг для Майкла на одну из ступенек. Внизу после двух глубоких вдохов он открыл дверь. На пороге стояли Ингрид и Генрих. Хельд старался взять себя в руки, но его чувства, сердце и мысли полностью занимало прошлое. Запертый на чердаке. Увидеть ее вещи. Ее скрипка так много значила для него.

Должно быть, Ингрид что-то прочла на его лице:

– С тобой все хорошо, дядя? – озабоченно спросила она.

Йозеф не мигая смотрел на нее.

– Да, да, – ответил он. И после небольшой паузы добавил: – Входите, входите… – он мог только надеяться, что его приглашение удержит ее от дальнейшего расследования.

Он оглядел улицу: не заметили ли соседи машину. Теперь, он был уверен, они точно поверят, что он симпатизирует нацистам. Закрывая дверь, он думал, как продолжать притворяться перед племянницей и переключиться с сильного внутреннего волнения на общение с ними.

К счастью, Ингрид заполнила паузу. Обхватив его руками, она восторженно прижала его к себе:

– У нас замечательные новости, дядя!

Йозеф кивнул и провел их в гостиную. Ингрид уселась на единственном диване, а Генрих встал у камина.

– Я закурю, вы не против? – спросил он.

Хельд одобрительно кивнул.

– Схожу за пепельницей.

На кухне он шумно открывал и закрывал шкафчики, притворяясь, что ищет пепельницу, а на самом деле просто переводил дух и успокаивался. Все в нем кипело и клокотало. Ее фотография в руке Майкла унесла его в те времена, о которых он и думать забыл. И вот теперь она здесь, рядом с ним, в каждом углу ее призрак, музыка, что он не услышит и не сыграет, ее смех, ее глаза, ее нежные руки на его лице…

Отыскав пепельницу и схватив ее, он заметил, как дрожит его рука. И прежде, чем вернуться в гостиную и передать ее Генриху, он еще раз сделал глубокий вдох.

– Итак, какие у вас новости?

Ингрид восторженно вскочила:

– Мы собираемся пожениться!

Хельд тяжело опустился на стул и попытался переварить услышанное. Она имела в виду, что собирается стать женой нациста? Что он породниться с нацистом? Хватит с него и того, что она с ним встречается. Разумеется, она же не собирается и дальше унижать себя. Он только и смог выдавить в ответ:

– О, – и осознав, что это невежливо, встал и протянул руку Генриху: – Мои поздравления.

– У нас есть шампанское, – объявила Ингрид. Хельд только заметил бутылку в руках Генриха. – Давайте откроем ее и отпразднуем хорошенько.

Йозеф кивнул и пошел обратно на кухню, а они последовали за ним, рассказывая на ходу, шутя и посмеиваясь, историю, как Генрих сделал предложение.

– Это было так романтично, – выпалила Ингрид. – Генрих повел меня в дорогой ресторан, а потом на чудесную прогулку вдоль канала, где и попросил выйти за него.

– Фюрер поощряет семейные ценности, а ваша племянница угрожала бросить меня, если между нами не будет взаимопонимания. А я привык к тому, что женщина заботится обо мне, – безэмоционально ответил Генрих.

– Ты же сам сделал предложение, – застенчиво ответила Ингрид. – Я просто подтолкнула тебя к нему.

Слушая вполуха, Йозеф кивнул, в животе у него все сжалось. В то время, как еда и развлечение были последними, о чем думало большинство людей, это излишество являлось оскорблением приличия. Он полез в сервант в поисках бокалов. Погруженные в свой собственный мир, ни Генрих, ни Ингрид, казалось, не замечали его терзаний.

Как только он вернулся с бокалами, Генрих сильно хлопнул его по спине:

– Ну, что теперь мы одна семья, дядя Йозеф, – торжествующе произнес он.

Йозеф застыл как вкопанный, сглотнул и тихо повторил:

– Семья.

Они разлили шампанское, и Генрих взял бокал, чтобы сказать тост:

– За семью и за нашу победу в этой войне, чтобы мы все жили счастливо, – сказал он, высоко поднимая бокал. Свою мысль он закончил словами: – Хайль Гитлер.

– Хайль Гитлер, – повторила за ним Ингрид.

Йозеф что-то пробормотал в свой бокал и быстро отпил, прежде, чем станет заметно отсутствие у него энтузиазма.

Ингрид порхала на кухне.

– Как только закончится война, мы устроимся в Германии и родим прелестных деток, – ворковала она.

Генрих смутился:

– Ладно, не будем забегать вперед, – сказал он.

Йозеф отметил его странный взгляд, впервые он увидел, как что-то омрачило лицо этого напыщенного, высокомерного человека.

Пока Йозеф пытался разгадать это выражение, Ингрид продолжала щебетать:

– Разумеется, дядя, ты поедешь с нами и будешь жить с нами.

Йозеф чуть не поперхнулся своим напитком.

– Ну, хорошо, а университет…

– Но у них в Германии лучшие университеты. Правда же, Генрих?

Видимо желая уйти от разговора, Генрих сделал вид, что не расслышал.

– Я так счастлива! – снова визгнула Ингрид, выпив залпом свой бокал.

Вдруг наверху, что-то тяжелое с грохотом упало на пол. Йозеф чуть не поперхнулся шампанским, молясь, чтобы они не обратили внимание.

– Что это было? – спросил Генрих.

Йозеф обмяк.

– Да, это… эээ… кот, – пробормотал он. – Он любит… бродить.

– Я принесу его, – Ингрид выпрыгнула из-за стола. – Мне так нравится Кот.

В панике Йозеф вскочил.

– Нет-нет. Оставайся здесь. Я сам найду его.

Толкая Йозефа в кресло, Ингрид решительно ответила:

– Нет, лучше поговори с Генрихом. Вам нужно многое обсудить. Мои свадебные планы, скорее всего. И прежде, чем Йозеф успел возразить, Ингрид выбежала из комнаты. Он же остался сидеть неподвижно и так крепко сжимать бокал, что боялся его разбить. Генрих неловко улыбнулся. Им явно нечего было обсуждать.

Йозеф старался держаться спокойно, делая вид, что попивает шампанское, когда услышал голос племянницы, доносящийся с верхней площадки:

– Кис-кис, иди сюда.

Он не мог это больше терпеть. Пробормотав что-то Генриху о расшатанной половице и тревоге за Ингрид, он извинился и помчался вверх по лестнице. Поднявшись, он застал Ингрид на лестничной площадке, она смотрела вверх, на чердак, где повсюду на лестнице валялись книги. Стопка книг, что он принес домой для Майкла. Очевидно, Кот опрокинул ее.

– Вот откуда шум, – заключила она, оглядывая беспорядок. – Посмотри на все эти книги, дядя. Тебе бы здесь навести порядок, – она начала подниматься по лестнице на чердак. – Этим старым чердаком так давно не пользовались; интересно не там ли застрял Кот. – Она поднималась все выше.

Йозеф быстро схватил ее за руку, потянул вниз по ступенькам и заключил в крепкие неловкие объятия, в обычной ситуации он никогда бы так не поступил.

– Я так рад за тебя, – промычал он ей в волосы. – Сейчас не время, Ингрид. Мы должны отпраздновать. Это же ваша помолвка. Спустимся вниз. А кота поищем потом.

– О, конечно, – хихикнула Ингрид, сжимая его руку. – Ты прав. Он будет прекрасным мужем, правда же?

– Безусловно, – ответил Йозеф, и закрывая дверь на лестничную площадку, взял ее под руку и повел вниз.

Они застали Генриха на кухне, тот гладил кота.

– А, Кот, вот ты где! – воскликнула Ингрид. Она погладила кота по спине, потом налила еще шампанского, и они продолжили разговор. – Я думаю, Генриху стоит жениться и остепениться. Он был так занят, и я понимаю, он тоскует по дому. Он все время звонит в Германию.

Генрих снова заерзал на стуле.

– Да, приятно иметь хоть какую-то радость. Столько всего мрачного происходит. Но когда мы победим, жизнь у всех наладится.

Ингрид уткнулась носом в Генриха, который выглядел таким же смущенным, как и Йозеф.

Генрих отстранился от нее, меняя тему разговора:

– Слышали, профессор, что вчера сгорело бюро регистраций?

– Да, слышал, – спокойно ответил Йозеф. Чтобы не встречаться с Генрихом взглядом, он предпочел разглядывать бокал шампанского и делать вид, что пьет.

– Мы скоро покончим с этим, – продолжал Генрих. – Кто бы это ни сделал, не волнуйтесь. Мы уничтожим Сопротивление. Не все такие порядочные, как вы. Вы один из нас. Если что-то услышите в университете, сразу сообщите мне. Мы сурово расправимся с этими предателями. И поощрим тех, кто поможет.

– Поощрите? – Йозеф не сдержал свой ледяной тон.

Ингрид, теряя терпение, снова сменила тему:

– У нас так много планов на свадьбу, так много нужно обсудить. Хотя Генрих считает, что мы должны повременить со свадьбой до окончания войны, – угрюмо сказала она.

Генрих оборвал ее:

– Сейчас не время обсуждать детали. Нам пора идти, Ингрид. Я должен вернуться к расследованию пожара. – Затем, залпом допив остатки шампанского, он встал.

– Хорошо, – вздохнув, Ингрид нехотя последовала за ним в прихожую и надела пальто. – Но нам нужно больше времени, дядя Йозеф. Нам предстоит так много всего запланировать. Я буду приходить к тебе чаще.

Генрих проводил ее на улицу, но она успела повернуться и чмокнуть дядю в щеку на прощание.

Хельд проглотил свой страх, когда ее слова эхом отозвались в его голове. «Так много всего запланировать». Как он сможет защитить Майкла?

Глава 22

Во вторник Ханна проснулась рано и в предрассветных сумерках прошла по садовой дорожке в мастерскую, прихватив с собой чашку горячего кофе и немного еды.

Она даже не потянула за легкую цепочку на двери, когда закрывала за собой дверь, не желая привлекать внимание соседей этим ранним утром.

Летчика она обнаружила в углу, он сидел прямо, съежившись под одеялом, которое она принесла ему в первую ночь. Потянувшись к нему в темноте, он прошептала:

– Вы проснулись? – когда ее глаза привыкли к темноте, она заметила, что его глаза открыты и глядят настороженно.

– Привет, – его голос прозвучал хрипло, но спокойно. – По-моему, нас официально не представили друг другу, хотя уже несколько дней вы так хорошо заботитесь обо мне. Меня зовут Джо Янковски.

Когда она присела на колени, он потянулся к ней. Потрогав его руку, Ханна с облегчением заключила, что, по сравнению с прошлыми выходными, температура тела снизилась.

– Ханна, – представилась она. – Как вы сегодня себя чувствуете?

– Прекрасно, если не считать, будто меня колотят молотком по ребрам, – пошутил он.

Она протянула ему горячий кофе:

– Может быть, это немного поможет.

Благодарно кивнув, он взял чашку.

Ханна внимательно изучала его, пока он пил: …коренастый, волосы темные, мягкие карие глаза. Почти красавец, если бы не чересчур широкий нос.

– Как вы добрались до моего дома?

– Признаюсь, это было нелегко, – он говорил с сильным бруклинским акцентом. Она распознала его интонацию, так говорили студенты из Нью-Йорка, которых она знала по университету. – Я приземлился примерно в миле отсюда. У меня не раскрылся правильно парашют, и я поранился, задев дерево при падении. Парашют я спрятал в лесу и прикрыл листьями. И несколько часов ковылял сюда. К счастью, твой дом оказался первым у леса. Я просто надеялся, что мне удастся найти кого-то из голландцев, и может, меня приведут в Подполье.

Ханна понимающе кивнула.

– Не знаю, смогу ли я вам помочь, но я постараюсь, – она протянула ему твердый кусок темно-коричневого хлеба, припрятанный в кладовке.

– Ничего себе, – пошутил он, – вы, в Голландии наверняка знаете толк в еде.

– Поверьте мне, – усмехнулась Ханна в ответ, – он не так плох. Слушайте, я придумаю как вас вытащить. Но несколько дней вы должны спокойно посидеть здесь, в мастерской. Вам что-нибудь нужно?

Его глаза загорелись, когда он произнес.

– Я бы с удовольствием закурил. У тебя случайно не найдется сигаретки?

Ханна отрицательно помотала головой:

– С дымом лучше поосторожнее. Мой отец курил трубку. Должно быть она где-то здесь. Подойдет?

– Трубка? – Джо ухмыльнулся. – Мой дед курит трубку. Я что выгляжу таким старым?

– Все, что есть, – засмеялась Ханна.

– Хорошо, идет.

Завершив переговоры, он хлопнул себя ладонью по бедру.

Ханна оглядела полки мастерской и нашла старую отцовскую трубку и немного мелкого табака в жестяной коробке. Их она протянула Джо.

– Знал бы кто, что на войне мне будут выдавать табак и превратят в Шерлока Холмса… – он комично попозировал с трубкой, а потом поморщился от боли.

Покачав головой, Ханна предупредила его:

– Будьте осторожны. Ваше тело все еще восстанавливается. Пока я не ушла, перевяжу вам рану, – добавила она, методично распутывая бинты. – Надеюсь, сегодня получится найти что-то, что вам поможет.

Она переоделась, промыла рану и наложила свежие бинты. Он с трепетом посмотрел на нее:

– Ты настоящая Флоренс Найтингейл. Ты точно не медсестра?

– Я училась оказывать первую помощь. А теперь пора на работу, – закончив, сообщила она. – К сожалению, мне нечего дать вам почитать, – извинилась она, вставая. – Все что есть, все на-голландском. Вы говорите по-голландски?

Джо помотал головой:

– Нет, но мне кажется сейчас самое время научиться, – уныло подытожил он. – Может колода карт хоть найдется?

Ханна кивнула и потянулась к одной из полок, где отец всегда держал колоду.

– Когда я слишком озорничал, матушка усаживала меня за пасьянс, – признался он. – А теперь эти навыки могут мне пригодиться.

– Я вернусь позже, – заверила она и направилась к дому, чтобы подготовиться к работе.

Выйдя еще до рассвета, она прошла сквозь темную синеву утра. День был теплым и приятным, мир природы был полон весенней живости. Из крепко свитого гнезда, спрятанного под карнизом дома мефрау Оберон птенцы скворцов окликали родителей. Головки с редкими перьями покачивались, выпуклые пуговки их все еще закрытых глаз оттеняли большие голодные рты, раскрытые в ожидании завтрака.

Ханна тихонько постучала в дверь и стала ждать свою старую знакомую. Мефрау Оберон была ранней пташкой, и если у кого она и могла точно спросить про Подполье, то только у Омы.

После минутного ожидания, Ханна услышала знакомые шаркающие шаги, и в фрамуге над дверью зажегся свет. Встревоженная ранним звонком Мефрау Оберон появилась в дверях, но увидев, кто стоит на пороге, расплылась в улыбке.

– Ханна, какой чудесный сюрприз! Что ты делаешь в такую рань? Давай заходи! – пожилая женщина жестом пригласила Ханну внутрь. У двери ее поприветствовали два упитанных кота. Мефрау Оберон пожурила одного из них, довольно самодовольного полосатого кота, опутавшего пушистым телом ноги Ханны – Отойди назад, Тигр. Впусти гостью!

Мефрау Оберон провела Ханну в теплую маленькую кухню, где на деревянных сушилках висело чистое белье, а на открытой плите задорно булькал черный чугунный чайник.

– Чем могу быть полезна? – спросила пожилая женщина. Ее лицо нахмурилось от тревоги: – Клара здорова?

– Мы обе в порядке. Но… Хочу узнать, знаете ли вы что-нибудь о Сопротивлении?

Лицо мефрау Оберон просияло:

– Ты собираешься на них работать? – спросила она восторженно, будто заранее одобряя.

– Не совсем… – ответила Ханна, – но мне надо с кем-то поговорить.

– Угу, – кивнула мефрау Оберон. – Сама я редко выхожу из дома. Но я слышала от мефрау Янссон, – она перешла на шепот, хотя жила одна, – что в прошлом году, когда поговаривали, что сбиты английские истребители, господин Маркус из мясной лавки помог летчикам выбраться из страны.

– Прекрасно, – с надеждой в голосе отозвалась Ханна, – похоже с этого и начну.

– Может выпьем чаю? – взмолилась мефрау Оберон, ее лицо засветилось ожиданием.

Зная, как Ома любит компанию, Ханна согласилась:

– Я бы с удовольствием выпила чашечку, – хотя на самом деле ей совсем не хотелось пить.

– Чудесно, – мефрау Оберон поспешила к плите, положила две большие чайные ложки чернильно-черного чая в изящный голубой заварочный чайник, а затем добавила кипятка. Через двадцать минут Ханна отправилась на работу, решив, что зайдет к мяснику позже.

* * *

В этот день она работала только до обеда и поэтому в полвторого дня добралась до мясной лавки и встала в очередь. Больше часа она слушала как соседки обсуждают друг с другом лучшие места, где можно достать продукты для своих голодающих семей. Добравшись до прилавка она придвинулась поближе и прошептала Маркусу, взвешивающему свиные отбивные:

– Господин Маркус? Мне нужна ваша помощь.

Большие кустистые брови мясника чуть приподнялись в ответ на ее просящее лицо. Он ничего не ответил, но внимательно слушал, продолжая упаковывать тонкие куски мяса.

– У меня есть дело, и мне нужно поговорить с кем-то, кто может быть… – она старалась аккуратно подбирать слова, – разделяет взгляды союзников.

Мистер Маркус хмыкнул и продолжал заниматься ее отбивными, из подсобки он вынес коричневую бумагу и завернул в нее ее ужин. Проштамповал ее продуктовую карточку и протянул ей туго набитый сверток.

– Прошу меня извинить, мефрау Пендер. Я не могу вам помочь. И не знаю, к кому обратиться.

Его бесцеремонность удивила ее. Казалось, он хотел, чтобы она как можно скорее покинула магазин. Но, когда позже она вернулась домой и распаковала мясо, она поняла почему. Внутри упаковочной бумаги он нацарапал адрес и время – пять часов вечера.

Глава 23

Ближе к вечеру Ханна выскользнула в заднюю дверь, сказав Кларе, что ей нужно закончить дела. Она решила не беспокоить мать и не говорить куда идет. По крайней мере Джо чувствовал себя лучше, когда она его проверила, он даже начал вставать и двигаться. Он шутил, грозясь пригласить ее на танцы, теперь, когда он снова на ногах.

Улицы были тихими, воздух – свежим. Когда она проходила мимо группы солдат, те помахали ей на пути в ту часть Амстердама, где она редко бывала. В этом районе города, известного своим богемным сообществом и мастерскими было мало насилия, это было тихое прибежище поэтов и художников. Если не считать странного плаката Сопротивления или стены, красноречиво покрытой граффити, этот район вряд ли был достоин внимания нацистов. Ярко раскрашенные дома в голландском стиле стояли на тротуаре, уходя в небо. В воздухе витал запах краски и горячего кофе.

Ханна украдкой прошла на улице с названным ей именем, свернула в узкий переулок и отыскала дверь с номером, написанным на бумаге мясником.

Снаружи дом был совсем не примечательный: синяя дверь с изящно висящей корзинкой фиолетово-желтых фиалок – единственным, что выдавало человеческое присутствие. Это место заранее представлялось ей зловещим и тайным, однако его беззащитный вид удивил и согрел ее. Можно подумать, что она пришла в гости к подруге.

С готовым вырваться из груди сердцем, она озиралась, пока звонила в колокольчик, не зная, чего ожидать. Когда дверь открылась, со слегка удивившейся Ханной поздоровалась невысокая пожилая женщина. Заплетенные в две косы волосы были аккуратно обернуты вокруг головы, блестящие глаза, круглое лицо, впалые розовые щеки – она больше походила на бабушку, чем на роковую женщину.

Женщина кивнула и улыбнулась Ханне, вытирая руки цветастым кухонным полотенцем. На ее помятой одежде и ярком фартуке виднелись следы муки, оставшиеся от готовки какой-то еды, запах которой Ханна уловила еще в коридоре.

Ханна еще раз сверила номер двери и вежливо улыбнулась женщине, что радостно поприветствовала ее.

– Чем могу вам помочь?

Ханна запнулась, подбирая нужные слова:

– Меня сюда направил наш мясник.

Ханна и сама понимала, как это нелепо прозвучало. Но женщина, казалось, ничуть не удивилась и просто кивнула, приглашая ее войти.

– Я рада, – любезно ответила она. – Как мило с его стороны пригласить вас. Вы как раз успели к чаю.

Ханна оказалась в длинном темном вестибюле с красивым полом, отделанным голландской плиткой.

– Проходите сюда, – пригласила ее новая знакомая, пробежав по коридору и открыв кухонную дверь. Она предложила Ханне сесть за длинный деревянный стол в деревенском стиле, затем вернулась к плите, и, бурча что-то под нос, проверила духовку. – Так мало продуктов в наши дни, – печально заметила она, качая головой. – Но я что-нибудь придумаю. Хотите чаю, дорогая?

Ханна ответила отказом и стала ждать. Чего именно, она и сама не знала. Женщина вынула печенье из духовки и поставила на решетку, кухня наполнилась ароматом гвоздики и корицы. Во всем этом было что-то странное.

В эту минуту открылась дверь и вошел пожилой мужчина, такой же коренастый, как и женщина, но в два раза круглее. Лысый, с короткой темной бородкой, он просматривал первую полосу газеты.

– А у нас гостья, – нараспев объявила женщина. – От мистера Маркуса.

Мужчина внимательно посмотрел на Ханну и кивнул, явно оценивая ее.

– Вы местная? – спросил он, снимая очки и пристально глядя на нее.

– Да. Я работаю в университете. Меня зовут Ханна Пендер.

– Университет. Очень хорошо.

– У меня есть кое-кто, кому… требуется помощь. – Она старалась подбирать выражения. – Этот кто-то не здешний.

Мужчина кивнул и ласково посмотрел на нее. Положив газету перед собой на стол, он подошел к ней.

– Это человек, нездешний, где он сейчас?

– Он в моей мастерской, в глубине сада. – Она старалась говорить абстрактно, но в то же время чувствовала, что сразу доверяет этому человеку. – Он в безопасности. Никто, кроме меня, туда не ходит.

– Ага. Он здоров? – спросил мужчина.

Ханна кивнула:

– У него была серьезная рана, но мне удалось ее обработать и зашить, и кажется, он идет на поправку.

Ее новый знакомый выглядел впечатленным.

Ханна продолжала:

– Наш дом стоит у леса, его самолет упал, и он сумел добраться до нашей мастерской. Было бы, я думаю, достаточно просто тайно увезти его оттуда. Особенно ночью.

– Вы живете одна?

– С матерью. Но она не выходит из дома. И… ну, пока я здесь, скажу, еще у меня есть два велосипеда, и я могу пожертвовать их ради дела.

Глаза старика загорелись:

– Замечательно. Пожалуйста, напишите свой адрес. – Он придвинул к ней листок бумаги. – И теперь это будет наша забота.

Пока она записывала адрес, он подошел к хозяйке.

– Ну, что у нас тут? – спросил он, приподняв бровь.

– Спекулос, – ответила она равнодушно. – Ну, или что-то вроде того. Трудно приготовить что-то без сахара.

Мужчина вдохнул аромат пряного печенья, потом что-то показал жене, она положила несколько штук в тарелку и протянула ему. Повернувшись к Ханне, он одарил ее улыбкой:

– Спасибо, что вы пришли. Мы приедем через пару дней, как только все подготовим. Не запирайте дверь, и мы все сделаем.

Ханна знала, что пора уходить. Она встала и направилась к двери.

Мужчина сказал ей вслед:

– Вы знаете… вы можете оказать и большую помощь. Иметь кого-то…кто работает в университете, кого-то из наших, мы обсуждали это раньше. Так много информации, такая важная работа. Вы, наверное, встречаетесь с разными людьми?

Она повернулась и с любопытством посмотрела на него.

– Подумайте об этом, – добавил он, его настоятельная просьба показалась ей вызовом. – Нам нужна любая помощь.

Потупив взгляд, Ханна не соглашаясь, помотала головой.

– Из меня так себе героиня. Я делаю все, что в моих силах, но мне нужно заботиться о матери и студентах. Думаю, для таких вещей нужны люди посмелее.

Следуя за ней из кухни, странный маленький человек проводил ее до двери и, прежде чем открыть ее, встретился с ней глазами.

– Никто не знает предела своей храбрости, пока цена не перевесит страх, – задумчиво произнес он. – Если цена окажется высокой, стоящей борьбы, вы удивитесь себе.

Пока она обдумывала его слова, он положил два печенья в маленькую корзинку у двери и протянул ей:

– Я не могу взять у вас еду, – начала она сопротивляться.

Он накрыл ее руку своей, заставив замолчать:

– Снаружи все выглядит лучше, – глазами он указал на дверь.

Она все поняла. И его слова о цене поразили ее сильнее – он намекал ей, что за домом могут наблюдать. Она почувствовала себя глупо, проникнутая благоговением перед этим храбрым маленьким человеком и его милой женой.

Открыв дверь, он сказал погромче:

– Пожалуйста, передайте от меня привет вашей матери и скажите ей, что мы надеемся ее скоро увидеть.

Ханна кивнула, понимая, что эта фраза предназначалась для любых подозрительных ушей. Когда она вышла в переулок, он помахал ей рукой и закрыл за собой дверь.

Вернувшись в прохладу вечера, она поспешила прочь, глядя на скудное печенье и обдумывая его слова. Неужели эта цена недостаточно для нее высока? Да, она чувствовала постоянную утрату, чувствовала горе. В ее мыслях промелькнуло Евино лицо: двое ее братьев и отец уже оторваны от дома. Ханна задумалась о том, какую жестокую цену заплатили они с матерью. Прежде, чем отправиться домой и проведать Джо, она заехала в городскую табачную лавку.

Джо стоял в углу сарая и разглядывал плакаты на стенах. Своим подарком она его удивила: пачка сигарет и два печенья в корзинке. Судя по тому, как он разом проглотил два печенья, он точно был в восторге. Затем он торопливо закурил сигарету и сделал длинную, щедрую затяжку никотина, позволив дыму наполнить его легкие. Блаженство проступило на его лице, когда он задержал дым перед тем, как выпустить его через ноздри, и появилась теплая, счастливая улыбка.

– Восхитительно! – сияющими глазами он посмотрел на Ханну. Затем повернулся и ткнул в интересующее его объявление. – Кто бы мог подумать, что мы будем радоваться старым велосипедам? Этот вот, мне кажется, похож на «Бьюик». Все, что может вернуть меня обратно к союзникам, прямо перед моими глазами, в мастерской.

Ханна кивнула в ответ:

– Я нашла людей. За вами придут и спасут.

Он обернулся, приободренный. Он шел на поправку, на щеки вернулся румянец.

– Спасут меня? От такой красавицы, как ты?

Она оттолкнула его:

– Приберегите-ка свой пыл для девушек, к которым вернетесь домой! – она приподняла брови. – Уверена, они больше подойдут вам по возрасту.

Джо улыбнулся и взял ее за руку:

– Спасибо тебе, Ханна. Спасибо, что спасла мне жизнь. Я навсегда запомню голландку и ее мастерскую с велосипедами.

Ханна пожала ему руку и торопливо, крепко обняла.

– Спасибо вам за все, что вы делаете, – у нее на глазах выступили слезы. – Вы очень храбры, и я уверена, что мы выиграем эту войну, благодаря вашим усилиям.

Отпустив его, она быстро вышла из мастерской и закрыла за собой дверь.

* * *

Через два вечера Джо исчез, оставив после себя лишь груду одеял и колоду карт в напоминание, что он здесь находился. Она собрала одеяла и, наклонившись, чтобы поднять карты, заметила, что одна из них лежит мастью вверх. Это была Королева Червей. Она улыбнулась, понимая, это послание предназначалось ей.

Часть третья

Глава 24

Ноябрь 1944

Украдкой поднявшись по привычно скрипучей деревянной лестнице университета, Йозеф направился в библиотеку на втором этаже. Студенты бывали в ней довольно редко, предпочитая более просторную библиотеку на первом этаже университета, это же маленькое и тесное помещение использовалось по преимуществу преподавателями или для индивидуальных занятий. Резиновые подошвы ботинок слегка поскрипывали, когда он шелпо гладкому коридору. День клонился к вечеру, в университете было тихо. Проскользнув в комнату, Йозеф закрыл за собой дверь и прислушался. Все тихо.

Он осмотрелся, проверил комнату, отведенную для студентов, где хранились книги для выдачи. Там тоже никого не оказалось. Как и в отсеках и за столами, за которыми молодые люди зарывались, чтобы выполнить домашнее задание. Убедившись, что он точно один, профессор направился к книжной полке. Его радовало, что книга, которую он отметил, была на прежнем своем месте.

Он добавил ее в стопку книг по математике, специально принесенных с собой, пряча между учебниками. Присев за дальний стол у окна, выходившего во внутренний двор, профессор внимательно осмотрелся. Со своего места он мог видеть всех, входящих как в здание, так и в комнату: у него будет достаточно времени, чтобы отреагировать, если придется. Нужно быть особенно осторожным – группы студентов сильно поредели, а вот нацисты остались на месте, энергично патрулируя коридоры и основные объекты. Малейшая деталь, мельчайший намек, на чьей ты стороне – Отечества или Сопротивления – теперь воспринимался очень серьезно. Неделю назад уволили пожилого профессора за «подозрительные» книги в его личной библиотеке. За невинные книги, что поощряли молодые умы свободно мыслить. Все, что не укладывалось в узкие представления Гитлера о приемлемом, теперь относилось к враждебному.

К счастью, книга Йозефа была о знаменитых немецких художниках, и ее не заметили. В ней он нашел портрет с тем, что нужно, изображенном на фоне одного из произведений искусства. Йозеф перевернул страницу и торопливо записал в блокнот несколько значений. После этого он поставил книгу обратно на полку и вышел.

* * *

В течение следующих недель он тщательно работал над своим новым проектом. Он держал его внизу, спрятав в шкафу в прихожей, хотел, чтобы этот подарок оказался сюрпризом для Майкла. Не будучи творческим и умелым, он потратил на это больше времени, чем планировал, но остался доволен, когда смог закончить к концу ноября, как раз, когда на Голландию снова посыпался снег.

В тот день он открыл бутылку вина, накрыл стол и тихонько взобрался наверх по лестнице. Открыв дверь на чердак, он увидел Майкла: тот склонившись над столом и негромко слушая Новости Сопротивления, работал над одним из своих стихотворений.

– Как поживаете, мой друг? – бодро и жизнерадостно спросил Йозеф.

– Не могу подобрать синоним к слову «свет», – проворчал Майкл с явным разочарованием в голосе. – Последняя строчка уже свела меня с ума.

– Может быть тебе нужен еще объект для вдохновения, – услужливо отозвался Йозеф. – У меня для тебя сюрприз.

Обернувшись, Майкл подозрительно взглянул на профессора:

– Этот сюрприз мне понравится?

– Надеюсь, – улыбнулся Йозеф. – Спускайся за мной вниз.

– В самый низ? – Майкл был потрясен. В доме было три этажа, и они договорились, что он будет пользоваться ванной на втором этаже в основном ночью, тогда же он будет мыться и опорожнять ночной горшок. Он не спускался на первый этаж с самого первого дня своего визита.

– В самый низ, – кивнул Йозеф.

Майкл осторожно спустился вниз за Йозефом с чердака, но на верхней площадке остановился, глядя вниз на главную лестницу:

– Вы уверены, что все спокойно? – словно сомневающийся ребенок, спрашивающий разрешения, проговорил он.

– Да, да, – подбодрил его Йозеф. – Спускайтесь. Уже очень поздно, и я знаю, что Ингрид на вечеринке со своим нацистом, так что они не должны побеспокоить нас сегодня.

Майкл сбежал вниз по лестнице. Когда он вошел в тускло освещенную кухню и увидел на столе еду, которую не видел несколько недель, его лицо просияло. Йозеф развел костер в камине, и жар разлился по всему нижнему этажу. Он погасил свет, и закрытые занавески и ставни внесли атмосферу уюта и безопасности.

Йозеф налил два бокала вина, приглашая Майкла сесть.

– Как это возможно? – недоверчиво спросил Майкл.

– Я оставлял еду после походов к Ингрид. И хотя мы умираем с голоду, у нее всегда хороший запас. – В центре стола лежало кухонное полотенце, а под ним подарок Йозефа. Пока Майкл рассматривал его, Йозеф указал ему жестом: – А это для тебя.

Майкл сдернул полотенце, открывая подарок и откинулся на спинку стула, уставившись на восемь свечей, расставленных в замысловатой проволочной композиции. Выглядел он озадаченно.

– Профессор, вы сделали мне менору?

Йозеф улыбнулся:

– У меня ушло много времени, и я знаю, что она выглядит бутафорски, и что день не подходящий, но я хотел, чтобы ты отпраздновал собственный праздник в этом году.

Майкл открыл рот, но ничего не смог сказать.

– Надеюсь, я сделал ее правильно, – просиял Йозеф. – Я мастерил ее без каких-либо инструкций.

– Она прекрасна, – признался Майкл. – Спасибо. Я не знаю, что сказать… – тут ему в голову пришла мысль: – Я сейчас вернусь.

Он помчался вверх по лестнице, и Йозеф воспользовался паузой, чтобы полюбоваться своей работой. Она была неплоха. По крайней мере было понятно: это менора. Свечи достать было труднее, чем проволоку, но он был рад, что она порадовала Майкла.

Через несколько минут юноша вернулся на кухню с самодельной кипой, сделанной из уголка старой пыльной черной простыни, которую Йозеф хранил в заброшенном ящике на чердаке.

Йозеф просиял.

– Я сделал ее несколько месяцев назад, – объяснил Майкл. – Думаю, мне хотелось попытаться восстановить связь с… вещами. Трудно провести годы в одиночестве и не размышлять о Боге. Но я вспомнил истории об Иосифе и Моисее, о том, как многие другие люди моей веры провели годы в изгнании или по велению Бога покинули свои дома, и впервые в жизни я нашел в этих историях утешение. В детстве, быть евреем означило быть кем-то с моим цветом кожи и глаз. Но слушая ваши рассказы о непрекращающихся гонениях и думая о том, сколько людей пострадало за все эти годы, я верю, что Бог помог мне обрести покой.

Хельд задумчиво кивнул.

Майкл встал, зажег свечи и закрыл глаза.

– Свечение, – прошептал он, потом его глаза снова заблестели, и он эмоционально вскрикнул. – Точное слово, обозначающее свет, которое я искал.

Успокоившись, он задумчиво улыбнулся, словно вспоминая мелодию давних лет. Он тихо пропел слова молитвы. Йозеф отметил, что его голос звучал искренне и благоговейно сидел, пока Майкл не закончил.

– Это было прекрасно.

– Удивительно, что я еще помню. Разве не забавно, что вещи, навязанные в детстве, могут со временем принести утешение? У меня тоже есть кое-что для вас, профессор.

Глазах Йозефа вспыхнули любопытством.

– Счастливого Рождества, профессор.

– И счастливой Хануки тебе, Майкл.

При свете свечи Йозеф раскрыл свой подарок и прочел прекрасное стихотворение, которое ему написал Майкл.

Взглянул на своего юного друга, он попросил:

– Прочтите мне, так, как прочли бы вы…

Освещенный мерцающим сиянием свечей, Майкл с чувством прочитал слова, такие прекрасные слова, и они тронули Йозефа до глубины души. Он почувствовал, как его сердце открылось, как не открывалось давно. Такая красота среди столькой печали – это был драгоценный дар.

Майкл так повзрослел за эти года; размышлял Йозеф, так много нового обрел в своем характере, но кое-что он и утратил. Импульсивный молодой человек, собиравшийся бросить вызов всей немецкой армии, теперь был ограничен мудростью собственной реальности. Он достаточно долго находился в плену, чтобы обработать неуемное желание мгновенного удовлетворения и направить эту огненную энергию в четкое видение того, каким он хотел бы видеть свое будущее. Йозеф гордился им. Он закрыл заплаканные глаза, а Майкл продолжал читать стихотворение.

“Ты – моя безопасная гавань в бурном океане, стойкий пламень свечи, что ведет меня, и когда сгущающаяся тьма угрожает меня поглотить, твой свет становится ярче. Без дрожи ведет меня домой».

Что-то поразило Йозефа.

– Словно музыка, – задумчиво произнес он.

– Музыка, – повторил Майкл. – Вот что нам нужно, музыка, – и он помчался наверх по лестнице.

– Не думаю, что это хорошая идея, – сердито зашептал ему вслед Йозеф. – Уже закончился комендантский час.

Но прежде, чем он успел сказать еще что-то, Майкл уже лежал с радиоприемником в руках. – Мы не будем включать громко.

Они просидели там еще час, допивая вино, слушая энергичную версию генделевского «Мессии». Майкл смеялся и шутил о тех временах, когда он жил с Эльке, а Йозеф думал о Саре. В кои-то веки его сердце наполнилось теплотой.

Неожиданно по радио затрещал номер джазового оркестра, и Майкл заскакал по комнате, пританцовывая. Йозеф наблюдал за ним, отрицательно качая головой.

– Профессор, пойдемте, потанцуем.

– Я разучился танцевать, – упирался Йозеф.

– Тогда я вас научу, – Майкл схватил его и поднял на ноги. Оба почувствовали опьянение от вина, они немного потанцевали с неловким энтузиазмом, прежде, чем запыхавшись, упали на свои места.

А потом они стали смеяться. Свободный, продолжительный, раскатистый смех, казалось, заполнил весь дом.

Майкл откинулся на спинку стула:

– Я так давно не танцевал, с тех пор как…

– С тех пор, как началась эта война? – предположил Йозеф, запыхавшись.

– Эльке, – ответил Майкл. – Со времен моей Эльке. Если мы оба переживем войну, все, на что надеюсь, о чем мечтаю – что мы сможем пожениться. Однажды она призналась, что могла бы принять иудаизм. Я каждый день молюсь, чтобы у нее появился шанс. Чтобы мы могли быть с ней целую вечность.

– Я бы хотел найти ее для вас, – с сожалением ответил Йозеф. – Я спрашивал везде, где мог, но может показаться странным, что мужчина моего возраста так усердно интересуется студенткой, и я не хочу, чтобы у нее были из-за этого неприятности.

– Конечно, я понимаю. Но она где-то там. Я знаю, что это так, и она ждет меня так же, как и я ее. Когда я в следующий раз ее увижу, я обниму ее и не отпущу.

Лицо Йозефа тронула печаль.

Майкл, казалось, это уловил:

– Вы думаете о Саре, верно?

Йозефа потрясли его слова. После инцидента со свадебной фатой Сары, ее имя больше в доме не упоминалось.

– Вашей жене, – поправился Майкл.

– Да, – голос профессора задрожал.

– Вам ничего не нужно говорить, профессор.

Йозеф выдавил из себя слова; ему необходимо было произнести их:

– Мы тоже очень любили друг друга.

Музыка продолжала негромко играть на заднем плане, и воздух наполнился радостью – ее стены этого дома уже давно позабыли. Пока длилась ночь, двое мужчин делились друг с другом своими надеждами, мечтами и историями о людях, которых любили и оставили.

Майкл рассказал свою историю, как влюбился в Эльке, когда впервые увидел ее на лужайке возле университета, а Хельд поведал о своем знакомстве с Сарой.

– Нас практически познакомила моя мать. Сара и ее семья недавно переехали в нашу деревню, и моя мать пригласила их домой, на обед. Мне двадцать семь, и зная о планах матери, и возмущенный ее вмешательством, я взбунтовался: я не собирался быть вежливым, какой бы милой ни оказалась эта девушка, не говоря уже о том, чтобы влюбиться ее! Я и знать не знал, что Сара подумала точно так же. Ужин у нас получился довольно неловкий, изо всех сил мы избегали разговоров друг с другом. Но вечер шел, и я стал замечать, как меня привлекает эта девушка с непослушными рыжими волосами, казавшаяся отчужденной и безразличной ко мне. И только когда нас оставили мыть на кухне посуду, она призналась, что ее мать собирается ее сосватать, и как ей отвратительна эта идея. Мы посмеялись над нашей непростой ситуацией и заключили договор, чтобы никогда не быть друзьями, однако так ему и не последовали. Наши родители весь вечер считали ужин неудачей, но все было наоборот. Даже, когда она со звоном поставила посуду сушиться, я понимал – она особенная. Мне нравилась ее беззаботная независимость, ей было так хорошо самой с собой, и она просто… заинтриговала меня. Месяцами мы скрывали все от родителей, а когда объявили о помолвке, они были ошеломлены.

Хельд улыбнулся своим теплым воспоминаниям.

К двум часам ночи они погрузились в счастливое, дружеское молчание и уже собирались заканчивать, когда отрезвляющий резкий звук дверей автомобиля разогнал их беспечность. Они оба застыли в ужасе. Майкл схватил радиоприемник и помчался вверх по лестнице. Йозеф услышал, как закрылась дверь на чердак и тут же раздался стук в парадную дверь.

Он лихорадочно оглядел кухню, пытаясь сообразить, с чего начать. Торопливо пряча посуду в раковину, он услышал, как Ингрид хихикает на пороге, а Генрих снова колотит в дверь с криками: «Впустите нас, очень срочно!».

Он только и успел убрать со стола последние предметы – бокалы для вина – и спрятать их куда подальше, перед тем, как затаив дыхание, приблизиться к входной двери.

Пьяная парочка стояла на пороге и нескладно пела рождественскую песню. Смеясь, они практически ввалились внутрь.

– Дядя Йозеф! – прогремел Генрих, заключая его в огромные медвежьи объятия и хватая за подбородок. – Извините, что мы так поздно, но нужно воспользоваться уборной, – пробормотал он в лицо профессору, от него разило алкоголем.

Йозеф слишком беспокоился за Майкла, чтобы позволить выплеснуть всю свою ярость. Ярость, что ревела под кожей, вызывая желание ударить этого человека, хотя Йозеф и не был по природе жесток. Когда Генрих, спотыкаясь, прошел в уборную на первом этаже, Йозеф, чтобы успокоиться, стиснул зубы и впился ногтями в ладони. Разве мало того, что нацисты сочли себя в праве угнетать их на улицах и работе? С чего они взяли, что имеют право нападать на людей среди ночи в их собственных домах?

Ингрид в пьяном ступоре смотрела на него:

– Мы ехали домой, но Генрихне доехал… – промямлила она.

Йозеф взял в себя в руки. Он не позволит этому ужасу вырвать радость из его сердца. Вместо этого он выбрал путь спокойствия, размяшляя о времени, проведенном с Майклом и обо всем хорошем, что произошло вечером. Как только Генрих выйдет из уборной, они покинут его дом; Йозеф не позволит им ни ограбить, ни напасть на него.

Ингрид сглотнула с трудом, и он заметил, она слегка позеленела.

– Воды, – выдавила она и пошатываясь, направилась на кухню.

Йозефу удалось обогнать ее и еще раз проверить, убрана ли посуда. У него екнуло сердце. Он совершенно забыл про менору. Она все еще горела посреди стола. Как он объяснит еврейскую менору на своей кухне?

Вмиг он подбежал к столу, хлопнул ладонью по свечам и, спрятав менору за спину, повернулся лицом к Ингрид, которая приковыляла к раковине. Соединяя вместе проволочные ветки подсвечников, он пытался сделать из нее другую фигуру, борясь с желанием закричать от боли, когда горячий воск потек по ладоням и обжег пальцы.

Ингрид налила себе стакан воды, а когда повернулась, ее засмотрелась на что-то на полу. Она наклонилась и подобрала это. Йозеф следил за ее взглядом: это было стихотворение, написанное для него Майклом. В голове стали всплывать слова и строчки. Было ли в них что-нибудь, что могло намекнуть ей о том, что в доме есть еще человек, и это его друг, Майкл, еврей, до сих пор живущий в Амстердаме?

Генрих появился на кухне и заглянул Ингрид через плечо. – Ну-ну, – пренебрежительно начал он, – что тут у нас?

Он выхватил листок со стихами из рук Ингрид и посмотрел на Хельда, тот изо всех сил сминал и скручивал провода.

– Стихотворение для Йозефа? – Генрих начал читать его вслух со своим резким немецким акцентом, его пьяная невнятность опошляла красоту слов Майкл. Когда он дочитал до конца, они оба выжидающе посмотрели на Йозефа.

Йозеф смотрел на них.

Пошатываясь и обвиняюще размахивая стихотворением, Генрих направился к нему:

– Я знаю, что это значит.

– Мы давно подозревали, дядя! – закачалась Ингрид рядом с Генрихом. – Мы знаем правду. Мы знаем, что ты скрываешь.

– О чем ты? – Йозеф стал жадно хватать ртом воздух, стараясь справиться со жгучей болью, охватившей его пальцы, за очками проступили капли пота и стали стекать по носу.

– Пора с этим разобраться, – упрекнул его Генрих. – Тебе и так это долго сходило с рук.

– Ты должен нам признаться, – согласилась Ингрид.

Йозеф затаил дыхание, и запинаясь произнес:

– Я понятия не имею, о чем вы говорите.

Генрих возвышался над Йозефом.

– Я действительно не понимаю, что вы имеете в виду, – отступая проговорил он.

– Маленький секрет, – ответил Генрих, хлопнув себя по рукам и всем весом навалившись на Йозефа. Лицо нациста оказалось совсем близко. Противный запах алкоголя душил его. – У тебя… есть… женщина! – Затем, запрокинув голову, Генрих расхохотался и хлопнул по спине: – Молодец!

Йозеф почувствовал, как напряжение отпускает тело. Его охватила паника, он сжался, готов был сорваться. С огромным облегчением он понял, что они не узнали правду, не догадались про Майкла. Значит Майкл все еще в безопасности. Это, как заведенная, мысль снова и снова проносилась в голове.

Незаметно, он опустили скореженную менору на стол позади себя.

Ингрид пригрозила ему пальцем:

– А я все гадала, почему ты не хотел встречаться с Урсулой! – она шагнула вперед и сжала его руку: – Пора. Со смерти тети Сары прошло много времени.

У него подкосились ноги, он нашел стул и рухнул на него.

– Взгляни-ка на него, – сказал Генрих. – Он потрясен, что мы его вычислили. Она ведь сейчас не в твоей спальне? – хрипло прогудел Генрих, нетвердо направляясь к двери.

– Нет, нет, – возразил Йозеф. – Она совсем недавно ушла. Генрих уставился на него:

– Совсем недавно? Я бы рассердился. Есть комендантский час, но раз уж мы семья…

– В следующий раз пусть она останется на ночь, – взмолилась Ингрид. – Мы хотим с ней познакомиться. Я с нетерпением жду, когда мы все станем одной большой счастливой семьей. Мы можем вместе отпраздновать Рождество и Новый год. Мы бы устроили у нас вечеринку. Позвали бы друзей с работы.

– О, – только и произнес Йозеф.

Генрих снова споткнулся, и Ингрид подхватила его.

– Думаю, нам лучше уйти, – заключила она, поймав Генриха.

Виляя, они направились к двери, а Йозеф мрачно последовал за ним – Спокойной ночи, дядя Йозеф, – нараспев произнес Генрих и помахал рукой. Пошатываясь, Ингрид шагала чуть впереди, пытаясь удержать своего жениха, хотя он был в два раза больше нее.

Йозеф выждал, пока машина отъедет, запер дверь и побежал на чердак. Найдя своего друга, сидящим на сундуке – а не затаившимся – в дальнем конце длинной, тесной комнаты, смотрящим через треснувшее оконное стекло, он удивился. Юноша смотрел на бесконечные крыши, загипнотизированный яркой луной, висевшей в ночном небе.

Йозеф сел рядом с Майклом и тоже уставился в окно.

– Они ушли.

– Вам удалось спрятать менору? – спросил Майкл с явной болью в голосе. Йозеф посмотрел на свои красные, ободранные руки и кивнул.

Майкл ужаснулся, когда тоже их заметил.

– Я только об этом и думал, с той самой минуты, как вернулся сюда, и если бы они увидели…

Йозеф глубоко вздохнул:

– Мне жаль, но пришлось сломать менору, Майкл.

Несколько секунд они сидели молча.

– Удивительно, что меня до сих пор не нашли. Вы заметили, что они постоянно приходят?

Йозеф кивнул:

– А теперь они считают, что я с встречаюсь с женщиной.

– Чего? – Майкл уставился на него.

– Они нашли ваше стихотворение и уверены, что оно от женщины.

Майкл рассмеялся, а за ним и Йозеф– Они хотят, чтобы мы собрались вместе на Рождество и Новый год, одной большой, счастливой семьей.

Майкл загоготал:

– Вот они удивятся, когда встретятся со мной!

Чердак сотрясся от мужского смеха.

Немного погодя, удовлетворенные, они вернулись к своему дружескому молчанию.

– Я устал, профессор.

Йозеф встал.

– Вам надо немного поспать.

– Нет, я имею в виду устал от всего. Я устал прятаться. Устал ждать. Устал, затаив дыхание, надеяться, что следующий день принесет освобождение.

Йозеф поднял глаза на луну, теперь частично скрытую клубами дымчато-серых облаков.

– Кто бы мог подумать, что мы проведем вот так четыре года? Мне не верится.

Майкл опустил голову.

– Сегодня вечером, вспоминая Эльке, я осознал, как сильно по ней скучаю. Большую часть времени я стараюсь не думать о ней слишком много, потому что это по-прежнему ранит меня каждый день.

Йозеф кивнул. Эта боль была ему знакома.

– Меня убивает, что она просто где-то там, и хуже всего, что она не знает, жив ли я.

Йозеф уставился в пол. Ничего сказать или сделать он не мог. Все они жертвы, и уже погибло столько людей. Благодарить судьбу за то, что до сих пор жив – порой единственный способ прожить каждый день.

– Лучше поспите, – повторил он. – Увидимся утром.

Он начал пробираться к выходу, как вдруг Майкл встал позади него и заключил в сердечные объятия.

Повернувшись, Йозеф так же крепко обнял его в ответ.

– Спасибо вам, Йозеф, за все, что сделали для меня. Вы и представить себе не можете, как я благодарен!. Я даже не знал, что кто-то может быть так добр.

Охваченный эмоциями, Йозеф высвободился из объятий и кивнул, сдвинув очки на кончик нос.

– Ну да. Это наименьшее из того, что сделал бы любой из нас в том кошмаре, в котором мы живем. У меня на вас большие планы, Майкл Блюм, – добавил он, стараясь разрядить обстановку.

Майкл кивнул.

Йозеф повернулся, чтобы закрыть дверь, а Майкл вернулся к сундуку и уставился в окно на мир, который мог видеть, но не осязать. Спускаясь по лестнице, Йозеф ощутил его боль.

* * *

Наутро, едва Йозеф открыл глаза и оглядел спальню, тяжесть поздней ночи, вина и еды навалилась на него. В голове стучало, во рту пересохло. Взглянув на часы, он застонал. Было уже поздно, но, по крайней мере, сегодня было воскресенье и ему не нужно идти в университет. Он скатился с кровати, надел тапочки и спустился за стаканом воды. В раковине лежала гора грязной посуды, на кухонном столе – изуродованная менора. На сердце стало паршиво: он уничтожил свой подарок на Хануку. Может быть, у него сегодня получится его починить.

Он поднялся на чердак, и еще до того, как открыл дверь, почуял: что-то не так. Было холодно, зябко.

Внутри все было другим. Со стен исчезли картины. Мебель, на которой сидел Майкл, была свалена в углу. Книжная полка опустела. Стол, все эти годы погребенный под ворохом бумаг, теперь стоял пустой, все было упаковано в коробку в углу, все, кроме одной книги.

Потрясенный, он перевел взгляд на кровать Майкла, пытаясь понять, и, к своему удивлению, обнаружил ее сложенной и прислоненной к стене. Он шатался по комнате, пытаясь осознать, не веря тому, что видит. От стерильной обстановки у него перехватило дыхание. Будто Майкла здесь никогда и не было.

Йозеф не знал, что делать.

В оцепенении, он подошел к столу, чтобы взглянуть на единственную неубранную книгу. Учебник по высшей математике. Йозеф фыркнул. Шутка. Майкл ненавидел математику. Он взял книгу и подошел к окну, вытащил сундук и сел, оглядывая пустую комнату. Что-то соскользнуло с обложки книги. Листок бумаги с одним написанным словом: «Эльке».

И тут до него дошло.

Майкл и вправду исчез.

Стоя и глядя в окно, он удивился тяжелым соленым слезам, покатившимся по щекам. Не только потеря друга, но и враждебность мира, что поджидал Майкла за пределами безопасного чердака, расстраивала его.

Глава 25

Эльке шумно пробиралась через хрустящий подлесок по знакомой дорожке. Начало декабря было весьма холодным. Она поежилась и поплотнее запахнула пальто. Почему она до сих пор это делает? Она и сама не могла себе честно ответить, теперь это был уже ритуал: каждый день после работы, когда не было слишком холодно и дождливо, она спешила в лес. Это физические упражнения, и ей полезно бывать на природе, любила она повторять себе. Очередной шанс подышать свежим воздухом и проветрить голову перед дорогой домой.

Но несмотря на рациональное объяснение, в глубине души Эльке все еще надеялась, что, может быть, наступит день, когда там ее будет ждать Майкл. С момента, как он исчез, прошло так много времени. Она понимала, что скорее всего не стоит надеяться, что он все еще жив или, раз уж на то пошло, что он все еще в Амстердаме. До нее доходили слухи о евреях, которых прятали члены Сопротивления. Если бы он был здесь, то наверняка нашел бы к ней дорогу.

И все же прогулка помогала ей держаться за привычное. Теперь лес был ей хорошо знаком, он, ее сезонный якорь, внушал надежду, что однажды наступит день, когда она погуляет по лесу совершенно свободной. Она обошла ветку поваленного дерева, ее ноги уже прошагали километр к центру леса, к месту, которое так много значило для нее. Даже с закрытыми глазами она могла прийти сюда, притягивая одним велением сердца.

На секунду она остановилась, чтобы перевести дыхание и услышала звук позади себя. Что-то зашуршало в листве. За все свои визиты сюда, Эльке никогда не встречала людей так глубоко в лесу. Большинство пользовалось основной дорогой, рядом с которой выгуливали собак или занимались спортом. Но тропинка, ведущая к ее дереву, находилась в стороне и по ней никто не ходил. Должно быть, это какой-нибудь лесной зверь, решила она, продолжая двигаться. Но на всякий случай совсем немного ускорила шаг.

Теперь все ее чувства обострились. Внутренний радар настроился на малейший шорох. Сойдя с тропинки и спрятавшись за деревом, она закрыла глаза и стала прислушиваться. Позади хрустнула ветка. Два шаркающих шага и снова тишина. За ней определенно следили.

Она лихорадочно пыталась сообразить, что делать. Если это немцы, то должна быть причина, какой-то повод зайти так далеко в лес. Хуже того, это мог быть какой-то грабитель, который мог напасть на нее. Если человек просто гуляет, то зачем ему останавливаться? Само собой, он прошел бы мимо.

Сердце бешено заколотилось, мозг спешно продумывал действия. Приняв решение, она торопливо зашагала дальше, самоуверенно подбирая по пути палку. Скорей всего, она не защитит ее, но по крайней мере добавит уверенности.

Шорох повторился снова. За ней определенно кто-то стоял. Ее дыхание стало резким и прерывистым, она резко обернулась. Но никого не оказалась.

Она сорвалась с места, и зашагала еще быстрее. Те шаги тоже ускорились. Она бросилась бежать. И человек позади сделал то же самое.

Внезапно две руки легли ей на плечи. Она начала кричать, но чья-то рука прикрыла ей рот, резко развернув к себе. Она подняла ветку, готовая ударить, но увидев кто это был, уронила ее. Широко улыбнувшись, он отвел руку от ее рта.

– Прости, я не хотел тебя напугать. Не хочется, чтобы сюда прибежали солдаты.

– Гельмут, – с облегчением проговорила она. – Ты до смерти меня напугал. Что ты здесь делаешь?

– Шел за тобой, – игриво ответил он.

– Зачем? – спросила она, стараясь унять сердцебиение. Оглядывая его в этой обстановке, она поняла, как нелепо он выглядел в своем костюме и дорогих итальянских туфлях, пробираясь по льду и грязи.

– Я заметил, что после работы ты идешь не в сторону дома, и мне стало любопытно, чем же ты занимаешься. И я решил узнать.

Эльке чувствовала, как вторгаются в ее личное пространство.

– Я люблю побыть одна, – оборвала она его. – Это помогает мне привести мысли в порядок. – Она резко отодвинулась от него.

– Пожалуйста, Эльке, – взмолился он, беря ее за руку. – Почему ты меня отталкиваешь? В чем дело? Что я делаю не так? Пожалуйста, скажи мне, в чем причина, и я смогу измениться.

От отчаяния его голубые глаза пылали.

Она собиралась сказать: Ты не Майкл. Ты никогда не станешь Майклом. Но вместо этого, она отрицательно качая головой, произнесла:

– Ты не сделал ничего плохого, Гельмут. Я просто не… – она пыталась подобрать оправдание: – Эта война, – соврала она, – Я просто не могу думать о таких вещах в такое трудное время. – Конечно, – согласился он, начиная закипать, – именно об этом мы и должны думать – заботиться друг о друге, любить друг друга.

Эльке заметила, что он особенно подчеркнул слово «любить» и оттого оно прозвучало неискренне.

Она зашагала, он последовал за ней.

Последние полтора года, когда он оказывался в городе, то настойчиво добивался ее. Приглашал на ужины и вечеринки, на которых она из вежливости присутствовала по настоянию своего начальника, хотя и отказывалась при первой возможности. К счастью, он часто уезжал по работе, хотя кто мог позволить себе покупать произведения искусства во время войны, оставалось для нее загадкой. Галерея переживала не лучшие времена, и если бы не покупки Гельмута, она уверена, они бы разорились. Она была благодарна ему за это, и хоть он и был приятен ее, но этим все и заканчивалось. Она всегда ощущала в нем что-то, чему ее сердце не могло доверять. Она чувствовала, что он хочет заполучить ее, как одну из своих картин – нечто прекрасное и блестящее, чем можно украсить дом. Или он добивается ее, потому что она сказала ему, что он ее не получит. Он никогда ей не казался искренним. В каком-то смысле она его не винила. Он вырос в таком мире. Он неплохой человек, но он определенно чего-то хотел.

Какое-то время Эльке и Гельмут шли молча, бок и бок. Когда она приблизилась к дереву Майкла, ее сердце бешено заколотилось. Она понимала, что Майкла там не окажется, но нахождение рядом с Гельмутом здесь, в очередной раз возвращало ее в те времена, когда это место так много значило для нее.

Когда она поспешила к дереву в концу тропинки, Гельмут последовал за ней. Внезапно он развернул ее к лицом к себе:

– Я просто чувствую, что тебе нужно научиться доверять мне, – прошептал он. – Пожалуйста, дай мне шанс. Это все, о чем я прошу.

Затем, без всякого предупреждения, он обнял ее и страстно поцеловал в губы, отчего у нее перехватило дыхание.

Она не сопротивлялась. Это был невероятный поцелуй. Теплый и страстный. Она попыталась прикрыть глаза, чтобы получить удовольствие. Может быть, нужно смириться с этим. Почему она не может просто уйти? Почему она не может просто принять этого мужчину? Затем ее захлестнула тяжесть осознания – нет, она не может этого сделать. Она не может быть жестока ни к нему, ни к себе, ни к своему сердцу. Это место не подходит, чтобы любить кого-то еще.

Она нежно отстранила его лицо от своего и тихо заговорила:

– Гельмут, мы не можем. Не здесь и не сейчас. – Она не кривила душой: не здесь – не на их с Майклом месте. Не в особенном месте. Она почувствовала, как краска залила ее лицо.

Гельмут выглядел подавленным.

– Найдется ли для тебя подходящее время и место? Не знаю, что мне еще нужно сделать, чтобы убедить тебя дать нам шанс.

Она помотала головой. Не было ни одной веской причины, которой она смогла бы объяснить, не упоминая о Майкле.

Они возвращались в город в молчании. И в последний раз он попросил ее:

– Ты же подумаешь? Пожалуйста, подумай о нас. Мне кажется, нам вместе будет хорошо.

На этот раз в его глазах промелькнула искренность, но это было нечестно.

– Мне очень жаль, – ответила она. – Но сейчас я не могу, – она погладила его по щеке. – Спасибо, что спросил. Это самое приятное, что случилось со мной за неделю.

Уходя от него, она подняла воротник пальто и направилась домой, польщенная и одновременно расстроенная тем фактом, что Гельмут осмелился следить за ней.

Как долго ее сердце будет занято? Как долго продлится эта боль? Ответа у нее не нашлось. Что она знала точно, так то, что ее сердце еще долго не осмелится впустить кого-то другого.

– Будь ты проклят, Майкл Блюм, – прошептала она. Теплые слезы потекли по ее лицу. – Где же ты?

* * *

В глубине леса, возле дерева, на котором были вырезаны инициалы возлюбленной, стоял Майкл, прячась и дрожа, там, где только что целовались две фигуры. Одну из них он точно узнал. Он узнал бы ее даже в переполненном зале среди тысячи человек. Ноги перестали его держать, он упал на землю и зарыдал. Ни слов, ни мыслей не осталось, только боль и гнев. Он несколько раз стукнул кулаком по земле и закричал. Он понимал, как это неосмотрительно. Немцы могли мгновенно сбежаться на крик, но это его не заботило. Он собирался сдаться прямо здесь или просто умереть, или позволить себя забрать. Ему было все равно, уже ничего не имело значения. Он понимал, что сам вынудил Эльке дать обещание счастливо жить дальше, и она его послушалась, но он не знал, как сильно мысль о ней поддерживала его. Он не понимал, что его вера и их взаимная любовь и были той самой надеждой, за которую он цеплялся и на которую все эти годы, проведенные взаперти, рассчитывал.

Всхлипывая на траве, он думал о том последнем разе, когда они были здесь, и боль разрывала сердце напополам. Когда плач перешел в щемящие всхлипывания, он снова и снова шептал ее имя: «Эльке, Эльке, Эльке».

Глава 26

Сидя рядом с Генрихом в автомобиле, Ингрид равнодушно смотрела в окно сухими и отекшими после вчерашней ночи глазами. Плакать украдкой, пока не уснет, как и думать о растущем напряжении в их отношениях стало для нее привычным делом.

Она взглянула на жениха, смотрящего в окно напротив, и задумалась, что же с ним происходит. Они впервые серьезно поссорились. В субботу они были на вечеринке, и хотя Генрих много выпил, им было весело. Он напоминал ей прежнего себя: того, кого она знала до войны.

А потом воскресным утром раздался телефонный звонок: еще больше часть немецких войск следовало вывести из Нидерландов, чтобы попытаться прорвать оборону союзных войск, разбивших солдат Генриха в Амстердаме. Разозленный и разъяренный фактом, что отсылают все больше и больше солдат, в конце концов он отыгрался на Ингрид, только что задавшей вопрос о дате их свадьбы. Почему Генрих никогда не хотел говорить об их будущем? Он стал невероятно грубым с ней, и когда появлялась сложности на работе, обвинял ее в эгоизме.

После яростной ссоры Генрих ушел и вернулся только поздно вечером. Ингрид уже лежала в постели, и когда он лег рядом, стало ясно, что он выпил. Когда она протянулась через подушку, чтобы обнять его и помириться, он оттолкнул ее, и это было обидно. А ей всего-то и хотелось, чтобы война поскорей закончилась, и она смогла устроить себе семью.

Выйдя из машины, Ингрид поежилась от зимнего холода. С собой она несла стопку рабочих папок. Здание, захваченное немцами в начале войны, раньше было адвокатской конторой. В нем чувствовался дух старой доброй Голландии: массивные деревянные двери и добротная отделка, выполненная голландскими мастерами. Теперь здесь занимались расстановкой войск в городе и доставкой топлива и припасов в Амстердам и из него. Генрих шагнул вперед, даже не остановившись, чтобы придержать для нее дверь. Она еще раз попыталась поговорить с ним в лифте, но он остановил ее, и они продолжили подниматься молча.

Выйдя из решетчатых дверей, она побежала, чтобы не отставать от жениха, который длинными шагами разрезал коридор. Приближаясь к кабинету, она заметила, что что-то изменилось. Какое-то оживление встретило ее в дверях: жужжание, энергия, веселье. Это ее заинтриговало, но и слегка разозлило, учитывая ее настроение.

Когда они вошли в комнату, в дверях ее встретили пронзительный смех и клубы сигаретного дыма. Весьма необычно для рядового рабочего пространства. Два офицера расслабленно сидели на одном из столов, но неловко встали и приветственно кивнули проходящему мимо них Генриху. Не обращая на них внимания, он прошел в свой кабинет и захлопнул дверь, его гнев эхом разнесся по всей комнате.

Когда Генрих ушел, солдаты продолжали беседовать с женщиной, сидевшей спиной к Ингрид. Ее густые, вьющиеся, черные волосы поблескивали, а смеющаяся голова была запрокинута, она перешучивалась с двумя нависшими над ней мужчинами.

Ингрид была в ярости. Кто эта незнакомка, эта женщина, что вторглась в кабинет и захватила внимание всех сотрудников? И хотя Ингрид никогда бы не осмелилась сказать это вслух, ее грызла ревность. Сидя за столом, она вспомнила, что, когда впервые пришла, ее тоже окружили солдаты, чтобы поговорить. Она снова поразилась тому одиночеству, которое ощущала последние несколько месяцев.

Бросив папки, которые она забрала домой на выходные, Ингрид сердито посмотрела на женщину, которая все еще не представилась. Когда та развернулась на стуле, Ингрид поразила красота этой прекрасной черноволосой незнакомки: блестящие зеленые глаза, темные густые ресницы и белая, алебастровая кожа. Аккуратный подбородок, больше подходящиий фее, дрогнул, и лицо девушки осветила сияющая улыбка.

Вскочив на ноги, новенькая отогнала от своего стола мужчин и повернулась к Ингрид. Она была высокой, выше ее на полголовы, с длинными стройными ногами. Даже в униформе она выглядела изящно, будто та была сшита на заказ для ее тонкой талии, полной груди и пышных бедер.

– Ты, должно быть, Ингрид, – с восторгом заявила она, протягивая руку. – Наслышана о тебе.

Ингрид вяло пожала ее и быстро удалилась, стараясь не поддаваться энтузиазму этой особы. Она рассеянно кивнула, не отрывая глаз от стола, и перебирая папки, старалась выглядеть занятой.

Ничуть не смущенная вопиющим отказом Ингрид, новенькая продолжала болтать, наводя порядок на своем столе:

– Я так рада оказаться в женской компании. До этого я работала исключительно с мужчинами. И когда майор сказал, что я буду работать с Ингрид, с той самой Ингрид, знаменитой Ингрид, я с нетерпением ждала встречи с тобой и старой, доброй женской болтовни.

Она перегнулась через стол, и Ингрид уловила легкий аромат духов «Шанель».

– Надеюсь, мы крепко подружимся. Потому что сейчас трудно найти настоящих друзей.

Ее последняя фраза тронула сердце Ингрид.

Темноволосая красавица уставилась на ее стол.

– Меня зовут Вайолет, но все зовут меня Ви, – она широко улыбнулась с явным намерением обезоружить ее.

– Приятно познакомиться, – с неохотой ответила Ингрид. Но где-то внутри эта женщина полностью очаровала ее.

– Давай вместе выпьем кофе сегодня, – предложила Ви, поднимая листы бумаги и складывая их в стопку. – У меня много работы, как видишь. Мне нужно наверстать упущенное, да и здорово было бы иметь союзника.

– Днем я никуда не выхожу, – холодно заявила Ингрид.

– Ну, может пришло время начать. – Ви подняла идеально подведенные брови. – Я покажу тебе любопытные места в городе. Повеселимся.

Ингрид ответила не сразу, но по мере того, как утро сменялось днем, она стала поддерживать идею. Когда проблем с провизией не было, они с Генрихом ходили обедать вместе, но в последнее время в обеденное время она часто сидела в кабинете одна, надеясь, что Генрих уделит ей немного времени, что он делал редко.

Утро шло, и Ингрид работала с Ви. С чувством возбужденного предвкушения, она с легкостью одолела рутинную работу – список оружия и снаряжения – благодаря Ви, которая травила шутки и забавными историями. К полудню она уже была готова к новому приключению, когда Ви объявила:

– Давай, Ингрид, пора объявить перерыв!

Ингрид поспешила за Ви, та на высоких каблуках вышла на улицу. Чувствуя себя невзрачной, напуганной, Ингрид встала рядом с подругой и внимательно огляделась. Она почти не выходила на улицу одна, после того неприятного случая несколько лет назад, когда люди обзывали ее и плевали вслед. Она предпочитала ездить на работу и обратно на машине Генриха, даже если они ехали порознь, и также просила дядю приходить к ней домой.

Но теперь она нахально разгуливала днем в своей нацистской униформе. Когда на них обрушились взгляды и ехидные перешептывания, Ви, казалось, ничего не заметила и направилась к выбранному месту. Все это время она рассказывала Ингрид о предыдущих обязанностях и выглядела бодрой после утренней работы.

– Мне пришлось переехать в Амстердам, потому что в нашем бюро не хватало сотрудников, а майору в Роттердаме я была больше не нужна. – Она остановилась, и вдохнув побольше воздуха, сказала: – Я люблю этот город, поэтому с радостью приехала. – Она взяла Ингрид за руку, когда они переходили дорогу. – Они, конечно, потеряли мои документы о переводе – кажется, во время бомбежки – и сказали потом, что на восстановление уйдут недели, ну а я решила все равно прийти на работу. Ненавижу безделье. Особенно, когда вокруг столько дел.

Ингрид согласилась с ней:

– Да, нелегко приходится. Я уже месяцами с ног валюсь.

Ви повела Ингрид по улице, а потом продолжила:

– Из-за больших потерь в наших войсках, и из-за того, что людей реорганизовали для последнего развертывания, появилось много вакансий, где нужны рабочие руки. И я с радостью вмешалась! – она повернулась и улыбнулась Ингрид. – Но когда мне сообщили, что появился шанс поработать с тобой, я с радостью попросила назначить меня сюда. Я так много слышала о вас с Генрихом в партии. О вашей паре так много говорят.

Ингрид просияла. Она и не знала, что люди говорят о ней и ее работе, но обрадовалась, что Генрих получил заслуженное признание. Может быть, они пришлют ему еще солдат.

Ви вошла в кафе с ярким интерьером, миновав пожилую женщину в черном – та оглядела их и высказала что-то гневное о врагах. Ви повернулась и дерзко ответила ей. Это сильно впечатлило Ингрид и она снова почувствовала гордость, как и в начале войны. Гордость за то, что состоит в Национал-социалистической немецкой рабочей партии.

В кафе мимо них прошли два немецких солдата и подмигнули Ви. Она захлопала ресницами, сказала им что-то пренебрежительное, а Ингрид шепнула на ухо:

– Если ему пришла в голову мысль, что я захочу пойти с ним на свидание, то ему придется подождать следующую мысль.

Следующая к их столику Ингрид рассмеялась.

Еды не было, зато был хороший кофе и пока Ви рассказывала о своих мечтах, Ингрид рядом с ней ощущала себя жалкой. Ингрид не мечтала ни о чем, кроме поездки с Генрихом в Германию, замужества и рождения детей, а Ви, напротив, была полна планов, она призналась своей подруге, что собирается путешествовать по миру и научиться управлять самолетом.

Допив кофе, Ви закурила и осторожно спросила Ингрид о ее отношениях с Генрихом.

– Вам двоим нелегко жить и работать вместе, когда в Рейхе так неспокойно.

К своему удивлению, Ингрид ощутила, как слезы подступают к глазам, но она была не готова делиться, что на самом деле происходит между ней и Генрихом. Вечно жаждущий впечатлить друзей своей идеальной жизнью, он будет в ярости, поэтому она просто кивнула, соглашаясь:

– Да, нам всем сейчас нелегко.

Ви схватила ее за руку:

– Но мы победим, не сомневайся. Фюрер не знает поражений.

Смерив их взглядом, мимо прошли еще две женщины. Ви смотрела им в ответ, пока они не ушли, а потом раздавила сигарету:

– Меня не запугаешь, – твердо сказало она, приглаживая свои шелковистые черные кудри. – Паршиво быть голландкой и опускаться до такого уровня. Я не собираюсь прятаться. В один прекрасный день мы уничтожим Сопротивление, а потом будем делать и говорить, что захотим.

На работу они вернулись под ручку, и впервые за долгое время у Ингрид появился подруга, с которой можно поговорить, и это было действительно приятно.

Глава 27

С тревогой наблюдая за матерью, Ханна вытирала чашки кухонным полотенцем. У Клары снова появился этот отсутствующий взгляд. Внешне она делала все – вязала, читала, собирала пазлы, – но с тех пор, как Еву забрали из Амстердама, у матери появились эмоциональные провалы, она замирала и часами смотрела в пространство, на лице застывали выражения сильной боли и тяжелой утраты. Будто вместе с утратой Евы, она утратила надежду и сдалась. Понемногу, миг за мигом, Ханна теряла свою мать.

Пока Ханна рассеянно смотрела на угасающий полуденный свет, ее мысли вернулись к невосполнимой потере в сентябре прошлого года, сердце вспомнило всю тяжесть боли.

Ханна хорошо помнила тот день, словно он был вчера. Она жутко перепугалась, увидев у своего стола в университете безумное лицо мефрау Оберон. Пожилая женщина никогда не приходила в университет, никогда не приходила к ней, и Ханна догадалась: случилось страшное.

От испуга ее рука поднялась к горлу, и она смогла выдавить из себя единственное, чего боялась больше всего:

– Мама?

Мефрау Оберон замотала головой:

– Ева и ее мать, – запыхавшись проговорила она.

У Ханны отлегло от сердца, но тут же ее охватил страх за друзей.

– Я зашла к тебе домой, но тебя не оказалось, – говорила мефрау Оберон с одышкой, заламывая руки. – Они пришли за ее семьей. За ними всеми. Они забрали всех евреев из гетто. Никого не оставили.

Выбежав из университета и даже не сказав никому, куда идет, Ханна поспешила в город, а мефрау Оберон, ковыляла за ней. Она должна спасти своих друзей. Она мчалась по улицам Амстердама, ее сердце было готово выпрыгнуть из груди, когда она втягивала и выпускала из легких горячий, липкий воздух, а горло обжигало, когда она пыталась сделать вдох. Не имело значения, как реагирует ее тело, она знала, что не остановится. Нужно бежать, медлить нельзя, время ценно. Нужно убедиться, что с ними все порядке, и все это неправда.

Ее опасения усилились, когда она заметила, что у ворот в Йоденбурт нет охранников и она с легкостью проскользнула внутрь. Она добралась до Евиного дома, где не бывала с тех пор, как этот район отгородили от остального Амстердама. Шатаясь от усталости, она схватилась за калитку, ручейки пота струились по шее и лицу, затекали на грудь. Цепляясь за столбик ворот, она дрожащей рукой нащупала замок. Справившись с ним, она выскочила на тропинку и забарабанила в дверь. Ни отклика, ни ответа. Только мертвая тишина.

Она заколотила снова, да так сильно, что дверь распахнулась сама. Войдя внутрь, Ханна позвала всех по имени, но ее голос глухим бесполезным эхом отразился от стен.

Тишина стояла невыносимая. Исчез обычно веселый гул дома, полного детей, стук швейной машинки Греты, звон грязной посуды в раковине. Все эти оживленные звуки домашнего труда, до войны с порога приветствовавшие Ханну.

Перебегая из комнату в комнату, она успокаивала себя мыслью, что они прячутся. Они должны были спрятаться. Вдруг ей пришла в голову мысль, она и раньше об этом думала, но никак не могла им сообщить. Она найдет и заберет их всех домой, всю семью. Может они смогут пожить в мастерской. Да, подумала она с оптимизмом, они могут спрятаться в отцовской мастерской, и она найдет способ спасти их, как она спасла летчика.

С охватившим воодушевлением, она искала их, выкрикивая по именам:

– Ева. Ева. Грета. Виллем. Ева.

Но в комнатах было тихо.

У Ханны сжалось сердце. Охваченная лихорадочными поисками, она не заметила очевидного: неубранные кровати, раскиданные повсюду игрушки, разбросанная на полу одежда. Грета всегда отличалась чистоплотностью. Случилось что-то страшное.

Внизу, на плите, загремел чайник, выкипевший полностью, и ее снова ударил озноб. Она выключила плиту и уставилась в окно, слезы застилали глаза.

Мефрау Оберон была права. Их схватили.

Она выбежала из дома и помчалась по улице, останавливая случайных людей и спрашивая, видели ли они Евину семью. Но все встречные люди пребывали в глубоком ужасе. Они только рыдали, всхлипывали и мотали головами.

Наконец, какой-то старик схватил Ханну за руку и указал на угол улицы:

– Они все там. Их увозят сейчас.

Она побежала по дороге, но на полпути остановилась, заметив, что впереди плетется ее мама. Она закричала:

– Мама, что ты делаешь?!

Лицо Клары выражало суровую решимость:

– Я иду за Евой, – процедила она, задыхаясь. – Я заберу Еву, Грету и всю их семью. Она вздрагивала при каждом шаге, сильно хромая на правую ногу, дышала она неровно и тяжело.

– Как ты оказалась здесь? – не веря свои глазам, спросила Ханна. Ее мать не выходила из дома уже десять лет. – Мама, остановись, пожалуйста. Тебе станет плохо.

– Я должна забрать Еву, – прорычала она сквозь сжатые челюсти.

Ханна обняла маму за плечи:

– Мама, пожалуйста, подожди меня здесь. Я доберусь до них. Жди меня здесь.

Клара резко остановилась. Боевой дух исчез с ее лица, и она кивнула, тяжело прислонившись к кирпичной стене.

Ханна продолжала бежать по дороге и, завернув за угол, увидела их. Толпы людей выстроились в ряд, с чемоданами в бледных белых руках, с мешками за спиной, закутанные, как испуганные мыши, в толстые вязаные шали, теплые пальто и плотные ботинки, хотя был только сентябрь. Вдоль дороги выстроились немецкие грузовики, их сопровождали вражеские солдаты, они выкрикивали гневные приказы, заставляя семьи садиться в машины. Судорожно вглядываясь в лица, Ханна пробиралась сквозь толпу:

– Герценберги? Кто-нибудь видел Герценбергов? Герценберги! Кто-нибудь видел Герценбергов?

Люди, оцепеневшие и подавленные, отрешенно смотрели на нее, даже не понимая, что она говорит. Вереницы испуганных мужчин цеплялись за своих жен, молодые женщины с тюками одежды, всхлипывающие испуганные дети, прижимающие к себе своих кукол.

Ханна продиралась сквозь толпу, пока не заметила Еву, ее спадающие по спине шелковистые черные косы блеснули на солнце, когда солдат поднял ее, чтобы усадить в грузовик.

– Ева! Ева! – закричала Ханна. Но рев гудящей толпы и грохочущих грузовиков остановил ее голос в воздухе, сделал бессильным и безмолвным.

Собрав все свои силы, она бросилась к машине и снова позвала ее. Ева обернулась, ее карие глаза округлились от ужаса, бледное личико искало в толпе источник голоса. Пробравшись к началу толпы, Ханна добралась до грузовиков и ухватилась за край Евиного пальто.

Ева обернулась, увидела ее и разрыдалась:

– Ханна! Ханна! Помоги нам, Ханна! Спаси нас! Они нас увозят!

Стоявшая рядом с Евой Грета, вцепившись в своего малыша, как безумная, смотрела на нее. Обхватив ее за талию, другой сын крепко ухватился за нее. В маленькой шерстяной шапочке, связанной сестрой, в сером пальто, застегнутом на все пуговицы, он тихо и мрачно взирал на Ханну из-за материнской юбки.

Неожиданно, Ханну отдернули назад, и ее рука разжала руку юной подруги.

У ее лица появился солдат, сердито выкрикивая ей:

– Назад! Назад! Никого не трогайте в машинах.

– Что вы делаете? Это мои друзья. Это дети. Куда вы их везете? – вырвалось у Ханны по-немецки.

Но солдат ничего не ответил и сильно толкнул ее в грудь.

– Немедленно отойдите! Отойди!

Ее мольба его не разжалобила.

Немецкая машина, приученная выполнять приказы начальства, не реагирующая на крики и страдания вокруг.

В отчаянии Ханна снова подняла глаза на Еву и увидела, как по лицу девочки текут слезы. Внезапно на плечо Ханны опустилась твердая рука. Рука ее матери. Хромая, она умудрилась преодолеть оставшуюся часть пути, ее дыхание вырывалось густыми, тяжелыми рывками.

Сквозь ревущий, исступленный гул, она спокойным и ободряющим голосом громко обратилась к Еве:

– Будь сильной, Ева! Не забывай, кто ты и откуда. Мы тебя не забудем. Я сберегу твое вязанье до твоего возвращения. А ты скоро вернешься. Понимаешь? Тебе нужно быть сильной ради семьи. Тебе нужно поддерживать свою маму.

Ханна взяла мать за руку и попыталась вобрать в себя немного ее силы.

На лице Евы проступила решительность:

– Я буду! Я буду заботиться о маме, обязательно найду пряжу и спицы, где бы я ни оказалась.

– Вот и славно, Ева, – подбодрила ее Клара. – Найди себе занятие, моя славная. Ты будешь в наших сердцах и молитвах, пока мы не увидимся снова.

Кузов грузовика громко захлопнули, двигатель ожил, и когда он рванул вперед, Еву швырнуло на сиденье. Ее фарфоровые щеки запылали, она вскочила на ноги.

– Моя музыкальная шкатулка! – крикнула она вслед.

– Она будет у нас – проорала Клара в ответ, перекрикивая рычание разъяренного двигателя. – До твоего возвращения. Мы сохраним ее для тебя, как я и обещала.

Девочка кивнула. На грязном и заплаканном лице промелькнула улыбка, и она помахала на прощание рукой.

– До скорой встречи, – сказала она, храбрясь. А потом исчезла в облаке прогорклого, удушливого, синего дыма.

Ханна и Клара стояли, сжимая друг друга, и еще долго смотрели в сторону уехавшего грузовика, не в силах сдвинуться с места. Они так и стояли, пока к ним не подошла, пыхтя и задыхаясь, мефрау Оберон. Она аккуратно взяла Клару под руку, и они втроем, тихо всхлипывая, направились к своим домам.

Оставив воспоминания и вернувшись к кухонному окну, Ханна снова вспомнила о той долгой дороге домой. Она уже не сомневалась, они заплатили высокую цену. Для них всех это оказалось потрясением, казалось, город обезлюдел. Но для Клары в ее возрасте это было слишком невыносимо. Горе засело глубоко в костях, в сердце разверзлась зияющая пустота и Ханна не могла ее преодолеть.

На следующий день после их депортации, Ханна вернулась в дом Греты. Поскольку все родственники Греты были евреями, в Амстердаме не осталось никого, кто мог бы позаботиться об имуществе. Она бережно убирала и складывала бесценные вещи: затертые детские книжки, затасканные любимые мягкие игрушки, Евин любимый свитер, свадебные фотографии Греты. Она заправила постели, убрала комнаты, подмела весь дом – это ее исцеляло. Все должно быть идеально, именно так, как нравится Грете, чисто, готово к тому, когда она с семьей снова вернуться.

Они вернутся, думала Ханна, другой вариант был слишком невыносим. С любовью упаковав вещи в коробки, она принесла их воспоминания домой и хранила их в мастерской.

Через несколько дней немцы с гордостью объявили, что «еврейский вопрос» решен. Их пафос намеренно оказался глух к крикам жутких окрестных улиц, страдающих от запустения. На радостях, что избавились от своих паразитов, они разгромили, а потом заколотили целые кварталы. Довольные, что погасили свет стольких жизней. Поколения голландских семей, их отголоски радостей, любви и смеха задушили аккуратные ряды серебряных гвоздей и широкие доски потемневшего дерева.

Для остальных не нашлось такого быстрого решения. Ханна из кожи вон лезла, чтобы купить матери любимую пряжу и любую поделку, которая могла порадовать ее. Некоторые из них ненадолго помогали, но все больше оказывались бесполезными, не более чем набором блестящих гвоздей и деревянных досок. Потому что ничто не могло заткнуть ноющую обнаженную пустоту, обкрадывающую, разоряющую материнские глаза.

Пока Ханна смотрела в кухонное окно, перед ней по ледяной земле прыгала малиновка, она яростно долбила клювом мерзлую землю, до тех пор, пока после многих попыток не вознаградила себя сочным червем, и потом задорно улетела. Скоро Рождество, отметила Ханна, убирая чашки. Еще одно Рождество в оккупации. По крайней мере у них оставался излишек еды. Мефрау Оберон получила посылку от Красного Креста и настояла на том, чтобы Ханна и Клара взяли и себе немного. Сунув муку, яичный порошок и шоколад в благодарные руки Ханны, Ома сказала: «Приготовь маме что-нибудь вкусненькое». Достав немного миндальной пасты, Ханна решила испечь банкетстааф[15], любимое рождественское печенье ее матери или что-то похожее.

И еще у нее был план, который мог вернуть Клару к жизни, если бы удалось его воплотить.

Глава 28

За день до дня Святого Николая, Эльке стояла на пороге доме Гельмута рядом с господином Ван ден Бергом и дрожала, несмотря на то что была закутана в теплое пальто. У двери завывал ветер, обжигая холодом нос и уши, и она пританцовывала, пытаясь согреться. Стуча зубами, она благодарила своего начальника, что он потратил один из своих талонов на топливо, чтобы отвезти их на вечеринку.

Дверь открылась, и теплое веселое настроение ворвалось в ночной морозный воздух и поприветствовало их обоих.

– Добро пожаловать, – радостно произнес Гельмут, раскинув руки, его осоловелые глаза подтвердили, что он уже выпил. Тепло обняв Эльке, он прошептал ей в волосы: – Спасибо, что пришла, – потом крепко пожал руку Ван ден Бергу.

В прихожей он взял у них пальто, и, пока развешивал их в гардеробе, она покрутилась у зеркала, поправляя одежду и приглаживая взъерошенные волосы. Она не понимала, почему это ее заботило, но ощущала неловкость из-за того, как смотрелась рядом с Гельмутом.

Внутри дом светился от теплоты и счастья людей. Нарядно сияли гирлянды рождественских огней и изысканных украшений, из благоустроенной кухни доносился невероятный, восхитительный запах еды. Она не представляла, как возможно достать пищу в условиях нехватки продовольствия, словно сейчас не военное время.

Когда Гельмут представил ее своим друзьям, она почувствовала его успокаивающую руку на своей руке, и хотя они не были парой, ей было приятно принимать восторженные взгляды от такого красивого мужчины.

С кем-то из гостей Эльке уже была знакома. Это были люди из мира искусства – художники, перекупщики, владельцы галерей. Господин Ван ден Берг быстро нашел старого друга и вступил в оживленную беседу. Эльке немного побродила по квартире, разглядывая картины. Почти каждая из них, когда-то висела в их галерее. Она размышляла о его коллекции, все еще не понимая, как этот человек устроен.

Внезапно он оказался рядом и протянул ей бокал согревающего рождественского пунша.

– Я просто любовалась «Дождем», – ответила она, имея в виду полотно нового молодого голландского художника.

Гельмут окинул взглядом картину, будто прежде ее не видел, и кивнул:

– Да. Красивые… гм… серые цвета, – он сделал большой глоток.

Она закивала. Он на самом деле ничего не понимал в искусстве. Как он работал в этой сфере для нее оставалось загадкой. Еще до войны его отец был знаменитым и успешным скупщиком произведений искусства, и Гельмут унаследовал его дело здесь, в Голландии. Но все эти деньги… Она не знала, как ему удалось сколотить состояние в такие времена.

– Прекрасная квартира, – она сменила тему.

– Ты еще не все видела, – ответил он. – Помнишь, когда в последний раз была здесь? Я думал переделать комнату под студию живописи. Помнишь?

Эльке кивнула. Она подозревала, что он питал надежду, что она придет и будет в ней рисовать, поскольку призналась, что ее последнюю студию уничтожила бомбежка.

– Давай. Пойдем, я тебе покажу.

Он провел ее по длинному коридору и открыл дверь в комнату с видом на канал. Студия оказалась приятным помещением с высокими сводчатыми потолками и старыми деревянными балками. Вдоль одной из стен стояли мольберты, а также стол с красками и новыми кистями. Эльке подошла к большому окну и выглянула наружу.

– Очень мило, – пробормотала она.

Он подошел к ней, стоящей у окна.

– Было бы здорово, если бы ты приезжала сюда и рисовала.

Она кивнула, без всяких обязательств.

– Какие у тебя планы на праздники? Наверное, проведешь их с таинственным воздыхателем? – поинтересовался он, делая очередной глоток.

– Нет никакого тайного воздыхателя, – решительно ответила она.

– Тогда с кем?

– Если хочешь знать, то с моей сестрой и ее двумя детьми, они само очарование. Совершенно не осознают, что происходит. – Она смотрела на воду, мерцающую в сиянии полной луны. – И Святой Николай обязательно придет, неважно идет война или нет.

– Они любят искусство? – спросил Гельмут. – Могу подарить парочку экземпляров.

Она рассмеялась.

– А что насчет Рождества или Нового года? Если бы ты нашла время, мы бы собрались и отпраздновали вместе. Как друзья, – добавил он, уточняя намерение, прозвучавшее фальшиво.

С глубоким вздохом Эльке произнесла:

– Я буду вместе с моей семьей.

Его руки опустились ей на спину и нежно погладили плечи. Его прикосновения были приятны. Все ее тело жаждало, чтобы ее обнимали и любили, но она понимала, что не может его обманывать. И чтобы унять пробежавшую по спине дрожь, она повернулась и протянула ему пустой стакан.

– Далеко ли ванная? – спросила она.

Гельмут указал рукой:

– Одна внизу. Но здесь, есть еще одна, рядом с моей спальней, – его глаза заблестели.

– Я знаю, что ты истинный джентльмен, Гельмут. Покажешь мне дорогу? – улыбнулась она.

– Одну минутку, – сказал он. – Обычно я запираю эту часть дома.

Они поднялись по лестнице, он отпер дверь и указал на ванную в конце другого коридора. Она вошла и, как только, за ней закрылась дверь, вздохнула с облегчением, проведя рукой по волосам, собираясь с мыслями. Ей не нужна ванная, ей нужно было отступить, когда ее собственное тело собиралось ее подвести. Хотя разум и сердце пытались противостоять.

Глядя в зеркало, она заметила, что позади нее слегка приоткрыта другая дверь. Одержимая любопытством, она толкнула ее. Это и в самом деле оказалась спальня Гельмута. Она вошла и огляделась. Даже в темноте в ней ощущалось стойкое мужское присутствие, на стенах висели еще картины из галереи.

Направляясь к выходу, она споткнулась обо что-то торчащее из шкафа. Она нащупала выключатель, и он осветил ряд накрытых тканью полотен. Ее нога запуталась в ткани и случайно обнажила скрытый под ней уголок. Когда она принялась поправлять, ее внимание привлекла картина в самом начале. Поколебавшись, она развернула остальную ткань, открывая изящную картину маслом, масштабную, в ярких цветах, на ней была изображена женщина, покупающая цветы на рынке.

Картина была ей почему-то знакома. И тут ее осенило. Это была «Мадонна» Розенталя, знаменитая картина девятнадцатого века, которую она изучала в университете. Этот шедевр написал один из голландских мастеров.

Она вытащила картину и внимательно осмотрела ее. Может быть, это копия. Но подпись выглядела подлинной. Она перевернула ее – истинные мастера узнаются по возрасту. Она провела руками по холсту: грубый и тяжелый на ощупь, как из прошлого века, старая деревянная рама со следами древоточца в углу. Все указывало ей на то, что перед, вероятно, оригинал.

Почему такая ценная картина лежит в спальне Гельмута, спрятанная под тканью?

И тут ее как громом поразило. Сильно. Горло сдавило чувство, которое она не хотела принимать.

Все они были наслышаны, как грабили Амстердам и похищали произведения искусства и продавали немцам в десять раз дешевле или отравляли в коллекции Геринга или Гитлера. Может быть, Гельмут торговал такими картинами и для рейха вывозил их из Амстердама?

Она снова накрыла картины и вернулась в ванную с тошнотворным чувством. Все вдруг встало на свои места: вот почему в военное время у Гельмута неплохо шли дела, вот почему его отец так часто уезжал. Они помогали нацистам разорять Амстердам – это было единственное разумное объяснение.

Эльке вспомнила прежние разговоры с Гельмутом, дни, когда он уезжал, якобы навещая покупателей во Франции, Германии или Австрии. Он контрабандой вывозил из Амстердама произведения искусства. Может быть, «контрабанда» не самое подходящее слово. Нагло тащил у всех из-под носа. Судя по всему, ему щедро платили за участие в этом деле.

Стараясь сдержать клокочущий в теле гнев, Эльке прошла обратно по коридору, спустилась вниз по лестнице прямо мимо Гельмута, который все еще смотрел в окно. Он пытался что-то сказать ей, но она резко оборвала его:

– Мне нужно вернуться и найти господина Ван ден Берга. Кажется, здесь много с кем нужно поговорить, – не сдержала Эльке холода в голосе, но сдержала настоящую ярость. Она не хотела, чтобы Гельмут догадался, что она теперь в курсе его дел. Ей нужно время, чтобы переварить новую информацию. Сердце колотилось, мысли бегали по кругу. Она всегда подозревала в Гельмуте есть какая-то странность, нечто, недоступное для понимания. И теперь она знала ответ.

Эльке нашла начальника и не отходила от него до конца вечера. И хотя Гельмут предпринял еще несколько попыток поухаживать за ней, она отмахивалась от него односложными ответами, а потом и вовсе ушла, сославшись на головную боль.

По дороге домой она не сказала ни слова господину Ван ден Бергу о своей находке. А тот восхищенно отзывался о Гельмуте и его отце, с которым был давно знаком. Тем не менее, в душе она лютовала и радовалась простому обстоятельству, что не связалась с ним. Это чудовищно, что кто-то наживается на дармовом труде евреев и в то же время лишает страну ее культурного богатства и красоты. Теперь все прояснилось. Все совпало. Впредь она будет осторожнее.

Глава 29

В канун дня Святого Николая Йозеф сидел за кухонным столом с Дантесом на коленях и разбирал бумаги, когда в дверь еле слышно постучали. Он вздрогнул. Майкл. С момента его исчезновения прошло уже несколько дней и Йозеф скучал по компании своего юного друга сильнее, чем ожидал. Галопом пробежав через комнаты, он с нетерпением распахнул дверь.

На пороге стояла Ханна Пендер, чему он очень удивился. На мгновение сердце его забилось от осознания, что она в его доме, но в равной степени замерло от разочарования, что это был не Майкл.

Видимо, уловив что-то в его лице, она спросила:

– Профессор, я не вовремя?

Йозеф улыбнулся:

– Нет, нет, конечно, нет, мефрау Пендер, – затем совершенно несвойственным ему голосом добавил: – Какой приятный сюрприз! Пожалуйста, входите.

– Прошу, зовите меня Ханна, – настаивала она, вежливо улыбаясь.

Когда она вошла, он от волнения сдвинул очки на нос, они молча стояли в прихожей.

– Как приятно и гм… опрятно, – она наконец решилась нарушить повисшее между ними молчание.

Приблизившись к нему, она почувствовала, как все тело охватила дрожь. Что-то странно интимное было в том, что она оказалась здесь, на его территории, вдали от их безопасных ежедневных встреч у ее стола. Казалось, ее сердце сейчас выпрыгнет из груди, а разум суматошно искал ответ, что же все это означало.

Она повернулась к нему, и на какую-то долю секунды ему захотелось поцеловать ее, причем страстно, обнять ее и на мгновение почувствовать ее тело, крепко прижать к себе и раствориться в ее мягких губах и манящих изгибах, будь неладен ее брак. Пока он боролся со своими противоречивыми чувствами, она заговорила. Ее добрые глаза обезоруживали его. Ее слова вырывались не в том порядке.

– Сожалею, что пришла к вам вот так. Так бы я отдала вам на работе, но, сами знаете, сейчас мы закрыты на праздники, и ваша книга пришла, и я не знала, насколько это важно.

Он расстроился; на краткий миг ему показалось, что она чувствует к нему то же самое и пришла сюда признаваться.

– О! – только и смог выдавить он из себя под тяжестью раздавленных чувств и пытаясь успокоить сердце, что отдавалось в ушах ударными из оркестра.

Она протянула ему пакет. Он с любопытством заглянул в него, и вся боль воспоминаний обрушилась на него, он понял, что это, должно быть, очередная книга стихов, что он заказал для Майкла в библиотеке. Он рассчитывал увидеть, как засияет лицо его юного друга, когда тот поймет, что Йозеф так внимательно слушал о всех его любимых поэтах.

Йозеф неохотно взял ее.

Ханна прочла выражение его лица.

– Мне очень жаль. Неужели я допустила оплошность, что принесла ее? Может стоило подождать, пока университет не откроется?

– Нет, конечно нет, – ответил Йозеф, пересиливая себя. – Это очень любезно с вашей стороны, – он старался взять себя в руки.

Она дрожащей ладонью пригладила волосы, они стояли рядом друг с другом. В воздухе будто ощущалось статическое электричество, и он не знал, что нужно сделать или сказать.

Часы внизу пробили час дня, и, прежде, чем снова опустить взгляд в пол, они оба посмотрели на изящные стрелки.

– Может чашечку кофе? – наконец спросил он.

– Ой, нет, я не могу задерживаться, – промямлила она. – Я просто… э-э-э… принесла книгу и все. Я просто выполняю свои обязанности… ну, вы понимаете.

Открыв дверь, она вышла. Затем резко остановилась и замерла на верхней ступеньке. Она повернулась к нему, расправила плечи, и глубоко вздохнула:

– А еще я принесла вам это, – объявила она, сунув ему в руки еще один подарок. – Это рождественский банкетстааф. Конечно, это не совсем оригинальный рецепт, вы же знаете, как с этим в наши дни трудно, но у моей подруги была посылка из Красного Креста, и в ней был яичный порошок, и мука, и у меня было немного миндальной пасты и еще… – она остановилась, чтобы перевести дыхание, и тихо добавила: – Я подумала, возможно вам понравится. Счастливого Рождества…профессор.

Йозеф уставился на завернутый в корзинке подарок. Изумленный, он обнаружил, что заикается:

– Гм, спасибо, мефрау Пендер. Я хотел сказать, Ханна. Это очень… э-э… любезно с вашей стороны. Что вы пришли ко мне домой, из своего дома, и приготовили это, и принесли мне это и подумали обо мне… – он несет ерунду, подумал он про себя. Почему он болтает как идиот?

Ханна пришла на помощь:

– Ну что ж, я, пожалуй, пойду. У меня еще впереди много дел, – она спустилась еще на одну ступеньку и снова обернулась.

– И еще кое-что, – покраснела она. – Я понимаю, что спрашиваю в последний момент, но не хотите ли вы прийти ко нам домой на Рождество? Нас будет только трое. Ничего особенного, обычные посиделки, но в такие времена… ну, нам всем нужна компания. Я подумала, что вам будет интересно отпраздновать Рождество вместе с нами, и мы будем очень вам рады.

Йозеф словно язык проглотил, ее приглашение застало врасплох, и он не знал, что ответить. Что, если Майкл вернется и ему потребуется помощь? И так ли уж он хочет провести этот день с мефрау Пендер и ее мужем? Несомненно, они счастливы в браке. Жестокая мысль промелькнула в его голове: вот почему она пришла, это приглашение появилось только оттого, что Ханне стало его жаль, и это задело его сильнее, как если бы она отвергла его. Без Майкла он почувствовал себя уязвимее, более одиноким, чем когда-либо. Вот уже много лет здесь кто-то был. Кто-то, о ком можно заботится, и он к этому привык.

Йозеф посмотрел в ее ждущие глаза и резко вздохнул:

– Спасибо, но я не могу.

Ее приятное лицо вытянулось от разочарования. Он тут же пожалел, но прежде, чем успел добавить еще что-то к своим извинениями, она зашагала по дорожке, махая ему рукой, крикнув вдогонку, казалось, с напускной оживленностью:

– Ничего страшного. Я просто решила спросить на всякий случай, – а потом выкрикнула: – Счастливого Рождества!

– Спасибо за подарок! – крикнул Йозеф эху ее шагов, раздававшихся по улице.

Вернувшись на кухню, он открыл корзинку и с радостью увидел ароматную выпечку. Он даже не мог вспомнить, когда в последний раз его так угощали. Он положил печенье в кладовку, развязал бечевку другого пакета и развернул книгу стихов. Усевшись за стол, он листал страницы и читал стихи. Читая, он сражался с лицом Ханны, вставшим у него перед глазами, смотрящей на него добрыми, заботливыми глазами, и ее женственной фигурой, плавно удалявшейся от его дома. И с этим удивительным теплом, которое он ощущал просто находясь рядом с ней.

Глава 30

На Рождество Йозеф снова сидел на кухне в одиночестве. Фотография Сары, которую он вынул из запертого сундука, теперь занимала почетное место на столе. Он положил рядом стихотворение, написанное Майклом для него и тихо заговорил с фотографией, эта привычка у него появилась после ухода юноши.

– Наступило Рождество, Сара, и я знаю, ты любила это время года. К сожалению, как ты видишь, у меня нет твоих способностей к украшательству, – улыбнувшись, он обвел рукой стерильную комнату. – Майкл написал для мене стихотворение. Помнишь, я рассказывал тебе о нем? Молодой человек, о котором я заботился. Он написал мне на Рождество стихотворение. Представляешь? Была бы ты рядом, то от души посмеялась бы. Помнишь, как сильно я ненавидел поэзию? И, скажем так, теперь стихи меня окружают меня повсюду. Я начинаю думать, что, возможно, это весточка от тебя, ты всегда отличалась особенным чувством юмора. Ты все еще надеешься, что, может быть, я когда-нибудь, полюблю ее, как ты всегда говорила.

Дантес вскочил к нему на колени, и Йозеф прочел вслух Саре и коту любимый отрывок из стихотворения Майкла, остановившись на своей любимой части:

«…Твоя тихая сила – напоминание о том, что ветер обретает свой голос не в покое, а в реве бушующего моря».

– Представь себе, Сара. Видеть меня таким же смелым. Ты всегда была смелой в моих глазах. Но сейчас у меня получилось стать смелым для другого человека.

Глава 31

Сразу после Рождества, когда Ингрид сидела за письменным столом и собиралась домой, к ней подошла Ви. Ингрид было особенно грустно в тот вечер: она собиралась отпраздновать Рождество и устроить поразительный прием в квартире Генриха, но его пришлось отменить в последний момент из-за его работы, и в итоге она провела Рождество в одиночестве.

Ви присела на краешек стола Ингрид, обворожительно улыбаясь:

– Куда ты собираешься?

– Домой, – сухо ответила Ингрид.

– Звучит неплохо. Генрих собирается? – Ви игриво закинула ногу на ногу.

Ингрид покачала головой:

– Сейчас он каждый вечер возвращается домой поздно.

Ви спрыгнула со стола, взяла Ингрид за плечи и покрутила ее на кресле, развернув к себе лицом.

– Тогда почему бы тебе не пойти со мной? – озорно предложила она. – Давай сходим куда-нибудь и повеселимся.

Ингрид взглянула на дверь кабинета Генриха, теперь та была постоянно заперта. Она понимала, что если побеспокоит его, то он разозлиться на ее, как это часто бывало в последнее время.

– Давай, – соблазняла ее Ви. – Мы просто выйдем и выпьем по стаканчику. Он даже не узнает, что ты выходила. И ты можешь ускользнуть домой и позже побыть идеальной невестой.

Ингрид улыбнулась. Ви была совершенно неисправима. Какая-то ее часть желала чего-то другого. Она даже не могла вспомнить, когда выходила в город в последний раз.

– Я знаю местечко, – сверкнула глазами Ви. – Небольшой, крошечный клуб. Честно, мы там не проведем больше часа. Надевай туфли и побежали.

Ингрид посмотрела на свои ноги.

– Я в туфлях, – смущенно сказала она.

– Да нет же, твои туфли для танцев, – ответила Ви, она с энтузиазмом подняла Ингрид на ноги и закружила ее по кругу, танцуя свинг.

Ингрид посмеялась про себя. Определенно, один бокал вина не повредит. И Ви была права: Генрих даже не узнает, что она отправилась не прямо домой.

– Хорошо, – согласилась она, – но только на часок. Ви кивнула и схватила свои вещи.

Ингрид надела пальто, напомнив себе, что Генрих всегда занят работой. Разбираясь с трудными задачами и оставаясь в офисе допоздна за последние несколько месяцев он стал угрюмым, замкнутым и не хотел больше ничего ей рассказывать.

Из-за этого она чувствовала себя одинокой, и ей было приятно иметь подругу, которая не только понимала ее положение, но и поддерживала и верила в те же идеалы, что и она. Все остальные друзья оставили ее, когда она присоединилась к Третьему рейху. Теперь ее единственной жизнью была работа.

Следуя за Ви, она чувствовала себя самоуверенно. Да, Генриху не помешало бы узнать, каково это – остаться одному, на месте того, кто ждет – если он окажется дома раньше нее. А если нет, то что с того? Она весело проведет время в компании новой подруги.

По Амстердаму девушки шли рука об руку, болтая о своем рабочем дне. Ви повела ее по узкой улочке и извилистой каменной лестнице в темный, прокуренный бар. Внизу их встретила энергичная джазовая музыка, живая, пульсирующая атмосфера.

– Я даже не знала, что бывают такие места, – заметила Ингрид, с трепетом оглядываясь вокруг. Комната оказалась кирпичной пещерой с темными стенами и рассеянным светом. На сцене в углу небольшой джаз-бэнд играл веселую мелодию для немецких солдат – а те заполонили бар, вместе смеялись, пили и курили.

Девушки вошли в комнату, и комната загудела. В их сторону устремились долгие восхищенные взгляды. Ингрид нравилось это ощущение. Оно придавало ей могущества, и она сразу почувствовала себя увереннее.

Ви пробиралась сквозь толпу, не обращая внимания на свист и комментарии мужчин. Пьяный военный загородил ей путь.

– Потанцуем, фройляйн? – промямлил он. Она схватила его за обе щеки и сжала их:

– Может быть, позже, солдатик, но сейчас я хочу выпить! – она толкнула его на стул, и его друзья вокруг загоготали над его бравадой.

Ви подвела Ингрид к маленькому столику подальше от музыкантов, и Ингрид покорно последовала за ней.

– Кому принадлежит это заведение? – спросила она, снимая пальто.

– Одним очень хорошим голландцам, – ответила Ви. – Они верят в наше дело. Не все в Голландии предатели.

Жилистая маленькая голландка в накрахмаленном белом фартуке подошла к столу, чтобы принять заказ. Она радушно поприветствовала их:

– Я так рада, что вы пришли сюда, дамы. Спасибо вам за работу, которые вы делаете для фронта. Я знаю, что скоро мы победим. Хайль Гитлер.

– Хайль Гитлер, – серьезно ответила Ви. – И мы хотели бы отведать все прекрасное, что у вас есть.

Ингрид рассеянно заморгала:

– У них есть еда? – Не спрашивай, где и как они ее достают, – заговорщицки сказала Ви. – И два крепких джина, – добавила она к заказу.

Ингрид попыталась ее остановить:

– Я не пью ничего крепкого.

– Сегодня вечером можно. Все-таки Рождество. Выпей стаканчик джина.

Когда официантка ушла, Ви откинулась на спинку стула и с любопытством посмотрела на Ингрид. – Ты никогда не рассказывала ничего о себе, – сказала она, вытаскивая своими длинными красными ногтями сигарету из серебряного портсигара и протягивая одну Ингрид. Та взяла ее. – Ты из Амстердама?

Она зажгла кончик и захлопнула портсигар.

– Да, но я много переезжала, – Ингрид задумалась. – Мои родители умерли, когда я была совсем маленькой.

Ви выпустили струйку дыма:

– Прости, наверняка тебе пришлось трудно.

– Да. Так оно и было, – тихо промолвила Ингрид. – Но теперь у меня есть Генрих, и у нас своя семья. – Она старалась, чтобы голос звучал бодрее.

– Конечно, – Ви сделала еще одну долгую, глубокую затяжку. – Расскажи мне о вас с Генрихом? Как вы познакомились?

Ингрид улыбнулась, вспомнив счастливые времена. Времена, которые сейчас казались ей такими далекими. Самое начало оккупации, когда все все воспринималось с энтузиазмом. Теперь, кроме постоянной работы ничего не осталось.

– Он сбил меня с ног, – хихикнула она. – Я начала работать на Третий рейх с начала оккупации и была в восторге. Но весь прошлый год было тяжело.

– Понимаю, – ответила, Ви. – Я тоже не могу дождаться, когда все это закончится.

Ингрид кивнула.

– После окончания войны ты собираешься в Германию? – спросила Ви, когда принесли еду и напитки.

– Именно, – ответила Ингрид.

– Значит, у тебя хорошие отношения с его семьей? Ингрид опустила глаза и прежде, чем ответить, торопливо отпила глоток джина. Она не привыкла к крепкому алкоголю, и сначала в горле защипало, но вместе с тем появилось нужная смелость.

– Нет, они далеко отсюда, и Генрих считает, что там они в большей безопасности.

– Ты с ними не знакома? – в голосе Ви появилось удивление.

– Познакомлюсь, когда приеду туда. Мы все вместе заживем одной семьей. Жду этого с нетерпением.

– Очень интересно. Беспокоишься из-за этого?

Ингрид укололи ее слова, но она помотала головой.

– Мне кажется, что он просто привык держать все в себе. Надеюсь, когда мы поженимся, он станет более открытым. И тогда мы поселимся в Германии.

Когда они закончили есть, к ним подошли два солдата. – Дамы, не хотите ли потанцевать? – промямлил один.

Ви встала и отодвинула свой стул:

– Пойдем, Ингрид. Если не потанцуем, они так и будут донимать нас.

– Ой, нет, – Ингрид залилась краской. – Генриху это не понравится.

– Так они не Генриха приглашают, а тебя, – оживилась Ви. – Генриха здесь нет. Давай же, пошли.

Она схватила Ингрид за руку и рывком подняла ее на ноги. Ингрид опрокинула остатки своего напитка, и ее утянули на танцпол, где ее закружил молодой голубоглазый и светловолосый офицер, улыбаясь и внимательно рассматривая ее пьяными глазами. Но ей все равно было весело, когда он кружил ее.

Один танец закончился, и партнеры стали меняться. Вскоре она потеряла счет времени. Утомленная, она наконец опустилась за свой столик вместе с подругой. Они обменялись впечатлениями о своих партнерах по танцам и задорно рассмеялись. И только много порций алкоголя спустя Ингрид задумалась о времени.

– Мне пора, – проговорила она, пытаясь сфокусироваться на своих часах. – Генрих придет в любое время, и мне пора вернуться к нему.

Ви кивнула.

– Ну что ж, если твой хозяин ждет, то пойдем, – она подняла Ингрид на ноги, и та покачнулась от выпитого, которое, казалось, внезапно подействовало на нее. Пока та не упала, Ви схватила подругу, и настоятельно предлагала проводить ее до дома.

– Со мной все будет хорошо, – пробормотала Ингрид. – Я доберусь сама.

– Я знаю, что ты можешь, но уверяю тебя, Генрих не простит мне, если по дороге домой с тобой что-то случится. Он ведь и мой начальник тоже.

Ингрид хихикнула.

– Ладно, – согласилась она, вцепившись Ви в руку.

По пути домой через весь город они приветствовали патруль, узнавая многих солдат в лицо. Те, кому они были не знакомы, видели их немецкие мундиры и пропускали.

Когда они добрались до ее дома, Ви расцеловала ее в обе щеки и Ингрид прыснула.

– Увидимся завтра, Ингрид, – пропела она. – И помни, не позволяй Генриху обижать тебя.

Ингрид усмехнулась.

– Нет, я не позволю, – крикнула она в ответ, вваливаясь в здание.

В лифте она чувствовала себя не так уверенно. Поднимаясь, она попыталась пригладить волосы и поправить одежду, зная, что Генрих обратит на это внимание. В глубине души она очень надеялась, что его еще не было дома и она сможет просто сразу отправиться в постель.

Но, когда она открыла дверь, то сразу ощутила его присутствие. Он сердито расхаживал по коридору. Без пиджака, с закатанными рукавами рубашки. В одной руке – стакан, в другой – сигарета.

– Наконец-то ты вернулась домой, – огрызнулся он. – Сделала большое одолжение.

Ингрид робко закрыла дверь и прислонилась к ней, чтобы не упасть, пока Генрих ее ругал.

– Как ты смеешь так позорить меня? Где ты была до сих пор?

Ингрид старалась говорить как можно трезвее:

– Я пропустила стаканчик с подругой, – и хотя она говорила уверенно, она уловила легкую невнятность в собственных словах.

– Какая еще подруга? – огрызнулся он, сверкая глазами.

– Девушка с работы. Ты ее знаешь, это Ви.

– А почему ты мне ничего не сказала?! – прокричал он ей в лицо.

– Не кричи на меня, Генрих! – выкрикнула она в ответ, немного осмелевшая от алкоголя, все еще пульсирующего по ее телу. – Ты пропадаешь каждую ночь! Не говоришь мне, где ты был! Я просто хотела выйти и немного повеселиться!

Казалось, ее откровенный ответ ошарашил его, но он продолжил свою тираду:

– Ты позоришь меня. Только посмотри на себя! Посмотри, как ты выглядишь! – Он с отвращением оглядел ее с головы до ног. – Волосы растрепаны, и взгляни на одежду. Лицо выглядит безобразно. Ты позоришь форму. Нельзя показываться в таком виде на улице.

Ингрид невольно устыдилась; опустив глаза, она разглядывала свою помятую одежду. Как ему удалось пристыдить ее? Она попыталась возразить, хотя ее голос и лишился уверенности:

– Мне все равно, что ты скажешь. Я хорошо провела вечер, и давно ни о чем не жалею.

– Ну, – грозно сказал он, – если ты собираешься оставаться со мной, то тебе придется научиться быть более осмотрительной. Например, докладывать мне, где ты и с кем. У нас тут важное дело. Понимаешь? Ты понимаешь, что мы находимся в разгаре войны? – с этими словами он зашагал прочь.

– И как же я могла позабыть? Одного, мы кажется уже потеряли.

Внезапно Генрих бросился к ней, схватил за плечи и стал трясти ее. Его агрессия ошеломила ее. Он никогда не вел себя так раньше.

– Не позорь меня! – крикнул он, его лицо оказалось совсем близко. – Поняла? Я не позволю себя опозорить!

Потрясенная насилием, в которую вылилась их ссора, Ингрид отступила.

– Хорошо. Прости меня, Генрих. Я не думала, что тебе будет стыдно. Это последнее, чего я хочу, – прошептала она, безысходно пытаясь справиться с подступающей паникой и желая вырваться из его крепкой хватки.

Ее слова, казалось, успокоили его. Он отпустил ее плечи и прошел в спальню, крикнув напоследок:

– Завтра ты будешь дома вовремя. Поняла? И ты никогда никуда не пойдешь без моего разрешения! – он захлопнул дверь.

– Да, – тихо прошептала она в закрывшуюся дверь, и направилась в ванную.

Ее охватила ярость. Как он смеет так с ней разговаривать? Разве они не помолвлены? Разве он не должен любить ее? Все должно быть совсем не так. У всех бывают взлеты и падения, напомнила себе Ингрид, смывая с лица макияж. И война так напрягает. У всех нервы на пределе. Он ведь не ударил бы ее, правда? Она вспомнила ярость в его глазах и то, как он держал ее. Ее плечи все еще болели там, где он ее держал. Нет-нет. Генрих любит ее, он совсем не такой человек.

Ингрид потребовалось время, чтобы прийти в себя и войти в спальню. Он лежал к ней спиной, когда она залезла под одеяло. Ее голова все еще кружилась от алкоголя и собственных мучительных эмоций. Она уставилась в потолок, ее охватила безысходность. Это была не та жизнь, которую она себе представляла. Она будет стараться изо всех сил, чтобы загладить свою вину перед Генрихом. Ингрид выключила свет и закрыла глаза, хотя погрузиться в сон ей удалось только под утро.

Глава 32

В последний день 1944 года Йозеф медленно шагал по обледенелому тротуару, свернул на на свою дорожку, и, размяв костяшки своих замерзших красных пальцев, вставил ключ в замок. Без предупреждения повалил снег. Вальсируя, он опускался в растущие сугробы. Легкие, пушистые хлопья сахарной ваты порхали на ветру, клубясь и кружась в своем танце вокруг кустов и зарослей в его крошечном саду, прежде, чем наконец приземлиться у корней.

Дантес терпеливо ждал его у двери. Но вместо радушного приема он взволнованно и громко мяукал, обращаясь к своему хозяину. Сняв мокрое пальто, шляпу и шарф, Йозеф обратился к любимцу:

– Дантес, ты голоден? Мне удалось раздобыть тебе немного рыбы.

Он прошел на кухню и приступил к вечерней рутине.

К его удивлению, кот не проявил никакого интереса к миске с едой, которую тот поставил на пол. Вместо этого Дантес кружил по кухне, возбужденно мяукая. А потом направился к задней двери, что было необычно. Кот совсем не любил холод. Йозеф открыл дверь, что вела в переулок и тихо произнес:

– Ты не захочешь выходить, Дантес. На улице мороз.

Дантес стоял и вглядывался в морозную ночь, не переставая жаловаться. Йозеф усмехнулся про себя и стал закрывать дверь. Внезапно резкий порыв подхватил и вырвал ее из рук. Дверь заскрипела на петлях, недовольная тем, что ее распахнули настежь, позволив вихрю снега ворваться в дом и, продолжив свой танец на кухне, пробрать Йозефа до костей. Когда окна на кухне зазвенели от негодования, Йозеф налег на дверь и, сражаясь с ветром, закрыл ее.

И тут он заметил что-то. Темное, частично погребенное под сугробом. Сначала он подумал, что это куча ветхой одежды. Но потом, будто что-то зашевелилось, и он понял, оно живое. Может быть, черный пес свернулся клубком? Натянув куртку, он решился выйти в суровую метель.

Вблизи он понял, что это совсем не пес, а лежащий лицом вниз человек. Быстро перевернув его, он осознал, что это окоченевшее, тощее существо с серым лицом и грязными спутанными волосами на самом деле Майкл.

Упав на колени, он стал растирать замерзшие щеки юноши, снова и снова повторяя его имя:

– Майкл, Майкл, слышишь меня?

Он поднял вялую руку юноши, ужаснувшись тому, насколько холодной она была Кожа посинела и замерзла. Он пощупал пульс – тот еле чувствовался, но Майкл был жив. Он поднял молодого человека на ноги и втащил внутрь, отметив, какой тот невесомый, только кожа да кости. Он положил его на кухонный пол и принялся энергично растирать его тело, руки, ладони, плечи, грудь.

– Майкл, – снова и снова взывал к нему. – Ты меня слышишь?

Оказавшись в тепле, молодой человек начал безостановочно дрожать, и Йозеф бросился за одеялами, принес несколько и накрыл ими Майкла, затем развел огонь, поднялся наверх и стал готовить ванну с теплой водой, чтобы постепенно согреть его тело. Когда ванна наполнилась, Йозеф шепнул своему другу:

– Я приготовил для тебя ванну.

Ответа не последовало, и поэтому он отнес его наверх, в ванную, а Дантес последовал за ним и остановился в дверях, наблюдая с любопытством. Пар из ванной привел Майкла в некоторое подобие сознания. Его глаза несколько раз открывались, хотя он все еще выглядел ошеломленным. Тем не менее, он, казалось, понял слова Йозефа, когда тот велел ему раздеться. Он нащупал пуговицы рубашки, но онемевшие и замерзшие руки не могли справиться с задачей.

Йозеф начал осторожно расстегивать и снимать рубашку. Майкл с закрытыми глазами пробормотал в полубессознательном состоянии:

– Надеюсь, ты брюнетка. Мне нравятся брюнетки.

Йозеф усмехнулся, пораженный чувством юмора своего друга, хотя тот был еле живой. Он принял шутку за добрый знак.

Йозеф раздел Майкла и поднял его. Когда он опустил его в теплую воду, его тело испытало шок, словно его ужалили, и он закричал от боли.

– Все хорошо, мой друг, все хорошо, – успокаивал его Йозеф.

Бережно придерживая голову Майкла, он начал зачерпывать воду и осторожно лить ее вниз.

Глаза молодого человека широко раскрылись от ужаса. – Где я?

– Ты здесь, Майкл. Ты дома.

Похоже Майкл понял, и его глаза медленно сфокусировались на человеке перед ним.

– Профессор, – невнятно пробормотал он. – Держу пари, вы думали, что избавились от меня.

Йозеф отрицательно покачал головой и продолжил лить воду на его замерзшее тело. Майкл начинал медленно оттаивать.

Йозеф рассмотрел тело своего юного друга. Оно было болезненно тонким, грязным, покрытым порезами, укусами и синяками, свидетельствующими, что он, скорее всего, все это время спал на земле. Взяв в руки кусок мыла, Йозеф растер его в пену и стал медленно мыть Майкла, тщательно очищая его руки и ноги от въевшейся грязи, скопившейся за несколько недель пребывания на свободе. Затем распутывая слипшиеся пряди темных густых кудрей и выдергивая спрятанные в них колючки, он тщательно вымыл его волосы. В нем стал закипать гнев.

– Почему ты не вернулся раньше? – требовательно спросил он. – Ты же мог вернуться в любое время.

Майкл открыл глаза и с грустью посмотрел на своего старшего друга, его лицо источало страдание и боль:

– Мне нужно было кое-что сделать, кое с чем примириться. И, откровенно говоря, ближе к концу я хотел просто умереть.

Йозеф слушал. Он понимал, что со временем Майкл все ему расскажет.

Пока Йозеф споласкивал волосы, Майкл расслабился, вода и мыло оживили его. Когда он, чистый, достаточно согрелся, Йозеф помог ему выбраться из ванны, завернул его в халат и помог спуститься с лестницы к камину. Он плеснул Майклу бренди, разжег огонь, и, пока тот не затрещал, приготовил миску жидкого супа – все, что у него было. К тому времени, как еда была готова, Майкл выглядел бодрее. Йозеф поставил поднос с едой перед ним.

– Ты должен поесть и поправиться, – прямо заявил он, заметив, как сильно Майкл вспотел. Он надеялся, что его друг не заболеет воспалением легких.

Когда Майкл попытался зачерпнуть ложкой суп, его глаза закатились и закрылись снова, он пробормотал почти про себя:

– На улице невозможно. Вся Голландия – одна большая баррикада. Выхода нет.

– Слава богу, тебя не поймали. Сбегать на улицу было рискованно.

Пока огонь потрескивал в камине, они сидели в уютной тишине.

– Майкл?

Майкл слегка приоткрыл глаза:

– Да, профессор?

– Пожалуйста, останься. Пожалуйста, останься до конца. Здесь гораздо безопаснее.

Казалось, вся сила духа оставила Майкла, когда он прошептал в ответ:

– Мне больше некуда… не к кому идти.

Слова эти были сказаны с горечью, и Йозеф задумался над тем, что Майкл утаил от него. Он мог только догадываться, через что ему пришлось пройти. Улицы Амстердама, да и всего мира, полны опасностей в это темное время.

После того как Майкл с трудом одолел половинку миски супа, Йозеф повел своего друга обратно на чердак, застелил постель и принес еще одеял. Глубоко вздохнув, молодой человек распластался в кровати.

Внезапно снаружи завыла сирена воздушной тревоги. Йозеф погасил свет и посмотрел на своего уже глубоко спящего друга. Он никак не мог отвести его в укрытие под домом, а без него он никуда не собирался.

Так они и оставались бок о бок в темноте, пока бомбы одна за другой падали на город. Союзники бомбили Амстердам, и весь дом сотрясался от взрывов, а небо то и дело озарялось словно фейерверками. Запах дыма, звон разбитого стекла и постоянный гул колоколов скорой помощи наполнили улицы.

Одна бомба упала в нескольких улицах, стряхнув пыль и штукатурку со стропил, звук разбудив Майкла. Он протянул руку и отчаянно схватился за нее в темноте.

– Йозеф! – закричал он.

– Да, я здесь, – Йозеф крепко сжал руки Майкла.

– Спасибо.

– Я рад, что ты вернулся.

Майкл ответил чуть громче:

– И я тоже.

Глава 33

Пока военные действия ужесточались, отношения Ви и Ингрид мирно текли в своем ритме. К глубокому возмущению Генриха, девушки два-три раза в неделю выходили в город снимать ежедневный стресс. Из-за постоянной нехватки войск и боев, ведущихся на нескольких фронтах, он всегда был рассеян, и, казалось, предпочитал, чтобы Ингрид ничего от него не требовала.

Зачастую они с Ви предпочитали крошечное заведение в городе, где играли джаз, и пробирались по темным, унылым улицам в спасительный приют прокуренного бара с навязчивыми звуками джазового фортепиано, тромбонов и труб, чтобы в танце развеять все свои заботы.

Ингрид осознала, какой одинокой была до встречи с Ви. В самом начале войны они с Генрихом были гораздо счастливее. Им хватало времени и на вечеринки, и чтобы побыть вместе. Но теперь, когда обстоятельства изменились, она чувствовала, как отдаляется от него. Он стал подозрительно относиться ко всему вокруг, держал все секрете и каждый вечер возвращался домой не в духе, но никогда не рассказывал ей, чем был расстроен.

Их занятия любовью, волшебные в самом начале их отношений, стали сухими, бесстрастными, лишенными любви – не более, чем физический акт, отвлекавший его от какой-то более глубокой потребности, которую не удовлетворял в реальном мире. Она все чаще чувствовала себя нарядной куклой в красивой одежде, томящейся в ожидании, когда с ней поиграют, если соизволят. Все остальное время она волновала его не больше, чем предмет мебели.

Ви, напротив, была веселой и живой. Ингрид не стеснялась рассказывать ей про свои страхи и жизнь и собиралась попросить Ви стать подружкой невесты, когда они вернутся в Германию после победы.

Однажды вечером подруга подошла к ее столу.

– Мы идем гулять, – объявила она с озорным блеском в глазах. – На этот будет кое-что другое.

Ингрид быстро собрала вещи и схватила пальто. Взяв Ви под руку, она переспросила:

– Мы что, не пойдем в бар?

– Нет, – воодушевленно ответила Ви. – Мой друг устраивает вечеринку. Будут музыка, танцы, выпивка – объявила она, когда они скрылись в ночи.

Они подошли к внушительного вида особняку и поднялись на самый верх по длинной винтовой лестнице. Когда они оказались наверху, по доносившейся из коридора музыке стало ясно, что вечер в самом разгаре. Комнату переполнял хриплый смех и размытые лица знакомых по барам и кабинетам рейха. Она была тесно набита людьми, а коридор был до того крошечный, что они едва протиснулись. Музыканты играли в углу.

Сквозь гул толпы Ви крикнула подруге:

– Подождешь здесь? Я умираю от желания выпить. Вернусь через минуту и принесу тебе что-нибудь. – Она нырнула в толпу, пробираясь к импровизированному бару.

Без своей уверенной подруги Ингрид почувствовала себя неловко и одиноко. Она услышала смех Ви у бара и поняла, что ту уже затянуло в круговорот веселья.

Когда она огляделась в поисках знакомых лиц, позади нее раздался голос:

– Фройляйн Ингрид, вы ли это?

Ее тело напряглось, потом задрожало. Она узнала голос, и все ее существо обуял страх. Она резко обернулась, ее подозрения подтвердились. Подполковник Генриха стоял в своем устрашающем черном мундире, его крючковатый нос выдавался вперед, черные маленькие глаза поблескивали и пожирали ее будто лакомый кусок. Она инстинктивно попыталась отстраниться от него, но тесный переполненный коридор не позволил ей далеко убежать.

– Подполковник, – холодно начала она, стараясь говорить спокойно, вспоминая, какой ужас охватил ее в тот вечер, когда она осматривала дом и как его рука гладила его бедро.

Теперь, тесно прижавшись, он с вожделением смотрел на нее:

– Как прекрасно снова вас видеть, фройляйн. Я заметил, что с вами нет вашего бравого Генриха, – и скривив губы в усмешке, добавил, – смотрю, некому сегодня вас спасать.

Ингрид суетливо смотрела по сторонам и почти увидела Ви на другом конце комнаты. Она разговаривала с тремя мужчинами, курила сигарету и не замечала происходящего в коридоре.

– Он занят, – ответила она, стараясь сохранять смелую интонацию обычного разговора. – И поэтому я не пробуду здесь долго, – торопливо добавила она, – скоро вернусь домой к нему.

Мужчина вызывал у нее физическое отторжение, но нужно сохранять вежливость. В конце концов это был начальник Генриха.

Она отвернулась к стене, делая вид, что разглядывает висящую на стене картину. Он заметил ее жест.

– Хорошая вещь, – безразлично заявил он и указал на другую картину в коридоре. На ней была изображена обнаженная женщина, лежащая на кровати: – А мне по душе вот эта. Она прекрасно бы смотрелась в моей спальне, как думаете? – промурлыкал он ей в ухо.

Его намеки не ускользнули от Ингрид. Почему Ви задерживается? Ее кто-то должен спасти. Вокруг было так много людей, а она не могла продвинуться вперед и теперь была прижата к стене, а он возвышался над ней.

– Я не очень разбираюсь в искусстве, – машинально ответила она и сделала шаг в единственном направлении, в котором могла двигаться – назад, к входной двери. И притворилась, что пристально разглядывает другую картину с пшеничными полями, будто на ней было изображено что-то, что сейчас выпрыгнет и заговорит с ней.

Внезапно кто-то протиснулся мимо них, и она оказалась прижатой к дверному проему в коридоре, а подполковник к ней. Она отпрянула, когда его руки потянулись к ней, чтобы удержать равновесие и обхватили ее за талию. Он пускал слюни.

– Если ты хотела подойти ближе, достаточно было просто попросить.

Вдруг он резко открыл дверь позади нее и втолкнул внутрь. Мгновение она не понимала, что произошло и где она находится. И когда она услышала, как в темноте за ней захлопнулась дверь, до нее дошло, она в спальне. Страх пронзил ее спину и сдавил затылок, а голос в голове закричал: Убирайся, сейчас же убирайся!

– Мне нужно найти мою подругу Ви, – отрезала Ингрид, обращаясь в ту сторону, где, по ее мнению, должен находится мужчина. – А потом мне нужно вернуться домой к Генриху.

– Не так быстро, – усмехнулся он в ответ. – Помнится за тобой остался должок с прошлого раза.

– Я не помню никакого должка. – Ее голос дрожал, когда она отчаянно оглядывалась в поисках выхода. Ее глаза начали привыкать к темноте. В комнате было одно окно, одна кровать и больше никаких дверей. – Мне действительно нужно идти, – запротестовала она, пытаясь протиснуться мимо него.

Но его пугающее присутствие зловеще нависло над ней, и ноги приросли к земле. Ее охватил ужас и трепет, когда его руки внезапно оказались над ней, хватая и царапая ее тело, а затем последовало отвратительное прикосновение губ к ее шее. Она резко отпрянула от него. В ответ он схватил ее за горло и прижал к двери. Дверная ручка больно врезались в ее спину, и она закричала от боли и страха. Он отступил назад и со всей силы ударил ее по лицу. Ее голова взорвалась, откинулась назад и рикошетом стукнулась об дверь. Она чувствовала себя так, словно ее вырвали из тела, она почти потеряла сознание, когда ослепляющая жгучая боль пронзила голову, щеки и нос.

Прижав ее руки к бокам, он поднял ее и швырнул на кровать. Он зажал ее коленом и схватил за прядь волос, чтобы она не вырывалась. Она задыхалась, ее легкие сжались от силы нападения. Затем, ощутив на себе его тело, она почувствовала, как электрические разряды паники пробежали по венам, сердце грозило вырваться из груди. Она осознала, что сейчас произойдет нечто ужасное, и она не в силах это остановить.

Он вцепился в ее одежду, его рука скользнула под шелковую блузку, и он резко потянул за бюстгальтер.

Она начала умолять:

– Пожалуйста, не делайте этого. Я не хочу.

Он схватил ее за лицо и сжал щеки так сильно, чтобы она замолчала и зло проговорил:

– Ты будешь молчать и делать то, что тебе прикажут. Запомни, вы, голландские шлюхи, здесь для нашего удовольствия. Генрих избаловал тебя, держал при себе. Ну, мы сейчас все исправим, правда? Если ты кому-то вякнешь, я убью тебя…И поверь, я сам скажу Генриху, что это ты, его шлюха, пришла ко мне.

Его рука скользнула ей под юбку, и он начала срывать с нее нижнее белье. Она рыдала, тихие слезы текли по лицу, тело исступленно дрожало.

Внезапно дверь спальни распахнулась и зажегся свет. В комнату, хихикая, ввалилась парочка – молодой солдат и голландка. Они остановились как вкопанные, увидев, что происходит:

– Подполковник, нам просто нужно взять с кровати пальто. Мы не хотели вас беспокоить.

Собираясь ответить, подполковник перекатился на бок и на секунду отпустил лицо и волосы Ингрид. Этого было достаточно. Что есть силы она оттолкнула его и скатилась на пол. Подполковник схватил ее за руку, но она отдернула ее, и он сорвал браслет, по полу рассыпались бусины. Она не задержалась, чтобы их поднять. Вместо этого, она вскочила на ноги и выбежала в открытую дверь. Схватив свою сумочку, оброненную в коридоре, когда он втолкнул ее в комнату, она, спотыкаясь, пробралась сквозь толпу в самый дальний от спальни угол.

Она все еще чувствовала как горло пульсировало от его хватки. Голова раскалывалась от боли, шею и челюсть ломило, и она была уверена, утром ее лицо превратится в один сплошной синяк. Придерживая край расстегнутой блузки, она пробиралась обратно по коридору, в голове стучало, а голос подполковника все еще звенел в ушах: «Если ты кому-то вякнешь, я убью тебя…И поверь, Генрих узнает, что это ты, его шлюха, пришла ко мне».

Оказавшись в спасительном пространстве комнаты, набитой людьми, она прижалась спиной к стене, чтобы не рухнуть, но ноги стали подкашиваться. Она попыталась успокоить дыхание. Жар от ее тела смешался с горячей липкой стеной, струйка пота потекла между лопатками, и тонкая шелковую блузка прилипнула к спине. Она оглядела свою одежду и, к своему ужасу, увидела верх кружевного кремового бюстгальтера. Трясущимися руками она застегнула блузку.

Когда ноги перестали неметь, Ингрид быстро прошлась по комнатам в поисках ванной; ей нужно привести себя в порядок до того, как она заговорит с кем-нибудь. В здании было много лестниц и лестничных площадок. Она заметила Ви у бара, та все еще ворковала с молодым солдатом, держа в руке высоко поднятую сигарету, откинув голову и смеясь над его фразой. Чувствуя себя в чужом теле, Ингрид растерянно смотрела вокруг. Как ей все это могло казаться нормальным? Неужели никто не узнал, что с ней только что произошло?

Наконец она отыскала ванную. Заперев дверь, Ингрид потянулась к голой кафельной стене, ее рука нуждалась в этом успокаивающем присутствии. Холодная плитка обожгла кожу, она поймала отражение в зеркале. Ее потрясло смотрящее на нее лицо: объятое ужасом, с растерянными глазами, почти парализованными страхом.

Она поправила юбку и нижнее белье, ополоснула лицо водой и промокнула щеки. Слезы застилали ей глаза, горло пересохло, пока она боролась с желанием закричать. Она должна держать себя в руках. Она не позволит ему победить. Генрих не должен узнать об этом. Отношения между ними и без того были такими сложными, он все время злился. И он может даже не поверить ей на слово, особенно, если она обвинит кого-то повыше рангом в партии. Она хотела, чтобы все просто исчезло.

Порывшись в сумочке, она отыскала что-то из косметики и торопливо накрасила губы алой помадой. Ее руки тряслись так сильно, что она едва смогла бы нарисовать прямую линию: пришлось другую рукой унять дрожащие пальцы, она отчаянно пыталась придать лицу хоть подобие порядка. Накрасив губы, она аккуратно вытерла подтеки туши, бегущими двумя стрелками по лицу, затем вернула волосам гладкие волны, расчесав всклокоченные и перекрученные пучки, стараясь не морщиться от пульсирующей боли в том месте, где он ударил ее головой о дверь, а затем схватил за волосы. Когда до нее дошла реальность происходящего, ей не верилось, что это случилось с ней, и, хотя она пыталась сопротивляться этому чувству, слезы катились по ее щекам горячим, густым потоком.

Когда она поняла, что она сможет снова смотреть в лицо этому миру, она тщательно промокнула глаза и вернулась, чтобы найти Ви. Еще издалека она чувствовала: он следит за ней, его глаза буравили ее, пока она шла через всю комнату. И хотя она не встречалась с ним взглядом, отголоски его слов, казалось, раздавались в голове с каждым шагом. Шлюха Генриха. Ингрид выпрямилась. Она не доставит ему удовольствия думать, что он ее запугал. Она не позволит ему сломить ее дух.

Внезапно рядом с ней оказалась Ви:

– Эй, вот ты где. Я искала тебя.

– Я была в ванной, – ответила Ингрид, не желая говорить о том, что только что произошло.

Ви что-то заподозрила:

– Ну что, хочешь выпить? – спросила она.

Ингрид согласилась:

– Хотелось бы чего-нибудь покрепче.

– Хорошо. – Ви приподняла бровь и велела бармену налить Ингрид большую порцию джина. – Вот, должен быть достаточно крепким, – она протянула Ингрид наполненный до краев стакан, и та его быстро осушила.

Ингрид сделала медленный, глубокий вдох, позволяя теплой, опьяняющей жидкости пригладить ее растрепанные нервы.

Каким-то образом Ингрид умудрилась провести остаток вечера, не выдав своего душевного смятения. Она так и не решилась рассказать Ви о том, что произошло: это казалось нереальным, слишком ужасным, чтобы признаться в этом вслух. Возможно, если не думать об этом, все это просто исчезнет само собой. Ингрид держалась рядом с Ви, а потом изобразила головную боль и попросила ее уйти пораньше. Страх не покидал ее, сообщая, что тело было травмировано гораздо глубже, чем боль и синяки, которые теперь зрели под ее кожей. Она благодарила Бога, что подполковника прервали, но все равно, ей было ужасно стыдно. Она чувствовала себя изнасилованной.

Пока она стояла одна, ожидая Ви с пальто, страх снова охватил ее, будто она все еще была заперта с ним в этой комнате. Она все еще ощущала его горячее тошнотворное дыхание на своем лице. Она все еще слышала ругательства в своих ушах. Она все еще чувствовала его руки на своем теле, разрывающую одежду, вцепившиеся в волосы. Ей потребовалось напрячь все силы, чтобы сосредоточиться на чем-то другом и заглушить крик, готовый вырваться из ее нутра. Она позволила утешить себя мыслями о Генрихе и грядущей послевоенной жизни, когда с улыбкой вела непринужденные разговоры.

Ви проводила ее до дома, она щебетала и ничего не замечала, пока Ингрид держала подругу за руку. Произошедшее всей силой накатывало на нее тошнотворными волнами, полностью парализуя. Вернувшись в безопасное пространство квартиры, она уже не могла сдержаться. Разразившись слезами, она упала на колени и зарыдала, прикрывая руками рот и заглушая вопли отчаяния. Меньше всего ей хотелось будить жениха.

Она поплелась в ванную, разделась, включила отопительный котел и прыгнула в ванную. Погрузившись в горячую воду, она дала слезам волю. Она яростно терла кожу ногтями с мылом до красноты и сидела в воде до тех пор, пока та не остыла. Потом завернулась в толстое белое полотенце и села на унитаз.

Все ее тело болело, ей было жалко себя. Хотелось, чтобы они с Генрихом сблизились. Чтобы отношения были такими, в которых она могла поделиться произошедшим. Но пока она размышляла над такой возможностью, реальность открыла ей глаза: Генрих не был таким человеком.

По ее щекам потекли новые слезы, и она задумалась, что ей нужно сделать, чтобы он снова ее полюбил. Если бы она только могла понять, в чем ее ошибка.

Когда слез не осталось, она выскользнула из ванной, надела ночную рубашку и, морщась от боли, медленно заковыляла в спальню. Она присела на краешек кровати, чтобы не беспокоить Генриха. Когда она осторожно откинула одеяло, он отвернулся от нее, постанывая во сне. Ей сильно хотелось обнять его или чтобы он обнял ее, но, если она разбудит его, он может рассердится. Поэтому вместо этого она засунула ноги под одеяло и, вжавшись в подушку, и погрузилась в беспокойный сон, когда ее измученное тело сдалось усталости.

Глава 34

Прошло два дня, с тех пор, как он обнаружил Майкла в переулке. Сидя на чердачном сундуке, Йозеф наблюдал как молодой человек тихонько ест суп, на краю кровати аккуратным пушистым клубком лежал Дантес. Йозеф, глубоко озабоченный, изучал своего друга, пока тот трудился над едой, его бледное лицо сильно осунулось и стало пепельно-серым. Изможденность выдавала не только суровость испытаний, но и их интенсивность, о которой он только намекнул Йозефу.

– Чувствуешь себя лучше? – вместо надежды в его голосе послышалась растущая тревога, хотя он очень старался ее скрыть.

Майкл пренебрежительно махнул рукой:

– Со мной все будет хорошо, – прохрипел он. Слова иссякли, его фразу прервал продолжительный и мучительный кашель.

Сердце Йозефа сжалось, надвигающийся страх одеялом окутал его тело. Он изо всех сил старался, чтобы лицо не выдало его опасений, но дрожь в голосе скрыть так и не получилось:

– Может быть, хочешь чаю?

Майкл замотал головой и закрыл глаза, хватая ртом воздух, казалось сам факт принятия еды утомлял его.

– Мне просто нужно отдохнуть, – устало сказал он, уронив голову на подушку. Ложка упала из его руки на кровать, и он погрузился в глубокий сон.

Йозеф забрал тарелку и ложку, услышал его хриплое дыхание и почувствовал исходящий от его тела жар. Он выпрямился, колеблясь, пытаясь решить, что делать. Всем своим существом он хотел сесть рядом и смотреть, как тот дышит, следить за любыми признаками ухудшения. С тяжелым сердцем он осознал, что пора идти на работу.

Нацисты в университете были бдительны, как никогда. Все необычное тщательно взвешивалось и изучалось. Они были одержимы паранойей, повсюду им мерещились заговоры и сопротивление. Он качал головой. Он подвергнет Майкла опасности, если они обыщут его дом. Он должен продолжать притворяться, что все хорошо, проживая свой день предсказуемо, вести себя также, как вел большую часть своей жизни.

Тот день в университете тянулся мучительно долго. В перерывах между занятиями Йозеф ходил в библиотеку и читал книги о болезнях, которые могут быть у Майкла, складывая в стопку, чтобы забрать домой. Как только все закончилось, он поспешил домой, даже не зайдя за письмами и за скудной недельной порцией картофеля.

Он взбежал по лестнице на чердак с надеждой на лучшее. Но когда зажег крошечную лампочку и взглянул на Майкла, его настроение изменилось. Майклу стало хуже. Его густые темные волосы спутались и спадали мокрыми прядями на лоб. На лице поблескивали капельки пота, он что-то бормотал во сне.

Торопливо подойдя к кувшину, оставленному с утра, Йозеф налил стакан воды и поднес к губам Майкла.

– Майкл, Майкл, это я.

Майкл вздрогнул во сне, глаза его несколько раз закатились, прежде чем окончательно открыться. Казалось, он никак не мог сосредоточиться на Йозефе и щурил глаза. Наконец он заговорил:

– Профессор, вы можете выключить свет? – с болью в голосе проговорил он. – Глазам больно.

Йозеф погасил свет и в темноте вернулся к кровати друга. Даже в полумраке он видел, что пижама Майкла насквозь промокла от пота.

– Я принесу тебе тряпку, – сказал он с чувством полной безнадежности.

Спустившись вниз, он намочил тряпку в холодной воде. Взглянув на свое отражение в кухонном окне, он поразился человеку, смотревшего на него. Когда он успел так постареть?

Йозеф поспешил наверх. Оказавшись на холодном темном чердаке, он опустился на колени и осторожно протер тряпкой лицо и шею своего пациента. Расстегнув пижамную рубашку, он ошарашенно смотрел на сыпь, охватившую грудь Майкла. У Йозефа внутри все сжалось. Эх, если бы он был врачом, а не математиком.

Пока он вытирал лоб молодого человека, Майкл то терял сознание, что приходил в себя. Йозеф принял решение. В ту же ночь он принес на чердак стул, чтобы быть поближе к другу.

Оба мужчины спали урывками, и всякий раз, когда Йозеф просыпался, он продолжал ухаживать за Майклом, который бредил, охваченный лихорадкой. Ближе к трем часам ночи Йозефа охватили страх и беспомощность. Чтобы унять тревогу он ходил кругами по чердаку и, наконец остановившись у треснувшего окна, стал смотреть на бледную луну, мрачно висевшую в ночном небе. Легкий ветерок пробежал сквозь стекло и подул на него. Он закрыл глаза и прошептал:

– Сара, пожалуйста, скажи, что мне делать?

Но перед его мысленным взглядом предстало только ее лицо, ее зеленые глаза сияли, она посмеивалась над ним и трясла копной медных кудрей. Он хотел бы поговорить с кем-нибудь, довериться, но он должен защитить Майкла. Он не мог допустить, чтобы кто-нибудь узнал о его тайном госте.

В конце концов он вернулся к своему креслу, чтобы прочитать еще пару книг по медицине, принесенных домой из университета, до того, как погрузиться в сон и проснуться через час от мучительного кашля Майкла. Йозеф налил ему горячей воды с лимоном и принес на чердак. Снова измерив его температуру, он с негодованием покачал головой. Все еще высокая. Как долго тело может выдержать такое испытание? Он не мог потерять его; он не мог потерять кого-то снова.

Когда первые рассветные лучи окрасили темноту в ярко-голубой цвет, он потянулся к своему другу:

– Мне нужно принести тебе лекарство, – прошептал он ему на ухо.

Майкл кивнул.

– Я ненадолго.

Молодой человек повернул голову и открыл глаза.

– Со мной все будет хорошо, профессор, – вяло сказал он, произносить слова оказалась для него мучением. Он разразился приступом кашля, и в итоге его вырвало в ночной горшок рядом с кроватью.

Йозеф обтер его и осторожно положил его голову на подушку.

– Схожу в аптеку, как только она откроется. Я принесу лекарство. Должно быть, это какой-то грипп. Прошу тебя, лежи спокойно и пей больше воды. Это поможет.

Майкл кивнул, но снова закрыл глаза, ничего уже не понимая.

Йозеф вышел на пустую улицу, в спешке забыв про шарф. Он мерил шагами обледенелый тротуар перед аптекой, пока ее дверь не открылась, и он не влетел внутрь, едва не сбив мужчину по пути.

– Мне нужно кое-что для сына. У него грипп. Что вы посоветуете?

Аптекарь – худощавый, сутулый, явно гордый своим положением в жизни, – вернулся к своему прилавку и не отвечал до тех пор, пока не оказался за ним.

– Сколько лет вашему сыну? – сухо спросил он.

– Двадцать шесть.

Аптекарь вскинул брови:

– У меня очень мало лекарств. Я должен приберечь их для стариков и детей.

За его спиной звякнул дверной звонок и в магазин вошел еще человек.

Йозеф сказал потише:

– Но он едва пережил ночь.

– Ну что же следует сходить к врачу и получить рецепт, – отрезал аптекарь. Как ни в чем ни бывало он от прилавка и стал расставлять на полке баночки с таблетками.

Йозеф втянул в себя воздух, чтобы успокоиться. Он не собирался уходить с пустыми руками.

– Мне нужно что-нибудь от лихорадки. Можете дать что-нибудь, чтобы хотя бы ее сбить?

Аптекарь глубоко вздохнул.

– Нужен рецепт.

– Я не уйду, – рискнул Йозеф, его решимость была непоколебима. – Я знаю, что у вас есть лекарство и вы можете мне его дать. Я не могу получить рецепт. Мне нужно какое-нибудь лекарство для сына прямо сейчас.

Аптекарь пристально посмотрел на Йозефа, и, видимо, почувствовав упертость покупателя, повернулся за прилавком, вставил ключ в замок ящика и открыл его. Он вытащил маленький пузырек с таблетками, отмерил несколько и положил их в бумажный конверт.

– Вот, дайте ему эти, но вы должны отвести его к доктору.

Йозеф кивнул, радуясь, что получил хоть что-то. Он положил их в карман и расплатился.

Вернувшись на чердак, он дал Майклу пару таблеток аспирина и тот, давясь, запил их водой. Вытирая пот с груди Майкла, Йозеф заметил, что появившаяся накануне сыпь теперь стала темно-фиолетовой. Майкл открыл глаза, наблюдая за другом. – Спасибо, профессор.

Йозеф кивнул и поднялся на ноги, надеясь, что аспирин собьет температуру. И похоже действительно немного помогло.

Он снова сел у кровати Майкла.

– Это очень странно. Почему я тоже не заболел? – он больше говорил сам с собой, чем с Майклом. – Если это грипп, то я тоже заболею. Если я заболею, то смогу достать лекарство. Они не дают мне ничего. Нам нужно придумать способ показать тебя врачу.

Глаза Майкла недоверчиво сощурились.

– Ты забыл, что я еврей? – спросил он почти шепотом.

– Может они и не заметят, – ответил Йозеф, стараясь говорить с оптимизмом. – Ты не так уж внешне похож на еврея, – солгал он.

Сухие губы Майкла попытались изобразить подобие улыбки:

– Не похож на еврея? Да я вылитый Моисей, – прошептал он. – Кроме того, есть и другие способы узнать, что я еврей, и их труднее замаскировать. – Он приподнял брови, выражая свой обычный юмор. – Мне кажется, что пока чуда не случилось, о посещении врача не может быть и речи.

Глава 35

В 4 часа утра Йозеф бросил третью книгу по медицине, она подтверждала диагноз. Сыпь, кашель, температура и укусы – это могла быть только одна болезнь, и она объясняла, почему у Майклу не становилось лучше.

Как только рассвело, Йозеф выскочил, даже не выпив кофе. Он поспешил в больницу, прошел к стойке, подавляя охватившую его панику. Сквозь пыльное окно регистратуры на него смотрела сухая медсестра.

– Мне нужно к врачу.

– Пожалуйста, присаживайтесь. У нас сегодня много пациентов, – резко заявила она.

– Вы не понимаете, мой сын очень болен.

Она прищурилась и оглядела комнату:

– Где он?

– Он слишком болен, чтобы прийти, но мне кажется, я знаю, чем он болен. И мне нужно попасть к врачу, чтобы он выписал лекарство.

Медсестра медленно и протяжно вздохнула:

– Садитесь. До вас дойдет очередь.

После мучительного двухчасового ожидания имя Йозефа наконец произнесли, и провели в одну из приемных. Усталый врач, что-то писавший в карте, даже не поднял головы:

– Чем я могу вам помочь?

– Не мне, – Йозеф не мог заставить себя сесть, вместо этого он ходил по комнате и нервно теребил в руках поля шляпы. – Мне нужно лекарство. У моего сына сыпной тиф.

Доктор перестал писать, отодвинулся и посмотрел на Йозефа, очевидно, оценивая, медик перед ним или просто ипохондрик.

– Кто поставил вам такой диагноз? – серьезно спросил он.

Йозеф судорожно огляделся:

– Я читал в книгах.

– Именно поэтому я получил ученую степень по медицине, – сухо возразил доктор. – Книги не могут заменить правильного лечения или консультации. Приведите сына на прием, и я посмотрю, что с ним.

И доктор повернулся к нему спиной, давая понять, что можно уходить.

Йозеф не отступил:

– Но мне нужно лекарство. Мне нужно принести лекарство домой, сегодня же.

– Вам придется привести сына, – строго повторил доктор. – Я не могу раздавать лекарства просто так, не зная диагноза. Есть же профессиональная этика. Если это действительно тиф, то мы должны провести соответствующие анализы. Запишитесь на прием к моей медсестре в приемной.

Йозеф закипел от гнева и разочарования. Он никогда не сможет привести Майкла, это слишком опасно. Он решил поменять тактику:

– Вы можете просто дать мне что-нибудь, что помогло бы поддержать его, пока я не приведу его на прием?

Доктор стал раздражаться:

– Думаю, я выразился предельно ясно, господин Хельд. Приведите к нам сына. Мы возьмем анализы, и когда получим результаты, начнем лечение. Вот такой порядок действий.

Затем он встал, подошел к двери кабинета, открыл ее и жестом руки выпроводил профессора.

Йозеф уныло поплелся из комнаты, остановившись в дверях, чтобы воззвать в последний раз:

– Но он серьезно болен.

– Тогда он должен лежать в больнице, – отрезал доктор.

Хельд вернулся в приемную и стал бесцельно бродить по больничным коридорам, волнуясь. При этом он наблюдал за врачами и медсестрами, которые ухаживали за пациентами и давали лекарства. Внезапно у него родилась идея, и, отыскав нужную дверь, он стал ждать удобного случая.

Персонал ходил туда-обратно, и он прождал около часа, прежде чем у него появился шанс.

Медсестра открыла кладовую и вытащила рулон бумаги и бинты, и в этот момент ее позвал врач. Она вышла в коридор, чтобы поговорить с ним, а Йозеф незаметно прокрался за ее спиной к шкафу. Он схватил несколько шприцев, сунул их в карман и незаметно проскользнул мимо медсестры.

Оказавшись дома, он сразу направился на чердак. Его юный друг спал урывками; лихорадка только усугубилась. Йозеф вышел во двор, зачерпнул горсть снега в большую миску, и, завернув снег в простыню, обмотал ее вокруг Майкла, чтобы сбить температуру. Затем, пока его пациент кашлял и стонал, он принялся перечитывать главу, которую отметил в одном из учебников.

Дантес сидел на коленях у Йозефа и озабоченно смотрел на Майкла.

– Да, Дантес, я знаю.

Профессор закрыл книгу и встал. Он знал, что должен сделать. Открыв другой учебник на другой странице, он прочитал главу о том, как брать кровь. Капли пота застилала ему глаза, пока он сам себя уговаривал:

– Я смогу это сделать. Я смогу это сделать.

Майкл перевернулся и посмотрел на него мутными глазами:

– Что вы собираетесь сделать профессор?

Йозеф посмотрел на своего юного друга, потом перевел взгляд на иглу в его руке.

– Вы в порядке?

– Мне нужно взять немного твоей крови. – Йозеф прикрыл глаза и сделал два глубоких вдоха. – И я должен тебе признаться тебе кое в чем.

Майкл уставился на него.

– Я всегда очень боялся игл и… крови.

Майкл откинулся на подушку и пробормотал:

– Не думаю, что получится.

– Мне просто нужно время.

Делая глубокие вдохи, Йозеф мерил шагами чердак. Когда это не помогло ему успокоиться, он торопливо покинул комнату, спустился на два лестничных пролета и вышел из кухни.

Стоя на снегу, он жадно вдыхал морозный воздух. Легкие наполнились холодом, и он нашел в себе мужество, в котором нуждался. Это была последняя надежда. Ничего другого не оставалось.

Вернувшись на кухню, он тщательно вымыл руки и взял чистую белую льняную тряпку и маленькую фарфоровую миску, а потом поспешил обратно на чердак. Затем он потренировался делать инъекции украденными иглами, вставив одну в маленький кожаный шарик. Сделав это, он побледнел, кровь отхлынула от его лица.

Майкл с беспокойством наблюдал за происходящим.

Йозеф взял использованную иглу и бросил ее в чашу. Теперь у него дрожали руки.

– Я могу это сделать, я могу, – повторял он.

– Вы уверены? – Майкл сглотнул. – Вы даже не можете проткнуть мяч.

Йозеф еще раз открыл главу в медицинской книге и перечитал ее. Глубоко вздохнув, он попробовал снова и тогда Майкл сильно закашлялся. Он повернулся к своему пациенту, его руки все еще дрожали.

Йозеф обвязал руку Майкла тонким шнуром и протер ее водкой. Майкл отвернулся, чтобы не видеть, как Йозеф пытается вонзить иглу. С первой попытки Йозеф не попал в вену. Майкл поморщился.

– Прости.

– Хуже уже не будет, – ответил Майкл до того, как снова разразиться шумным приступом кашля.

Йозеф попробовал еще раз, потом еще. Каждый раз он промахивался мимо вены. Он встал, закрыл глаза и хлебнул солидный глоток водки. Сняв очки, он вытер пот со лба рукавом рубашки, затем снова надел их и повернулся, чтобы повторить попытку.

На этот раз шприц наполнился густой красной кровью.

К тому моменту, как он набрал нужный объем, лицо Майкла совсем посерело.

– Вы отвезете кровь в больницу?

– Нет, не совсем, – ответил Йозеф, борясь с рвотным позывом. Затем, вытянув руку, он глубоко вонзил иглу с зараженной кровью в тело.

– О, Господи, профессор! – последнее, что он услышал, перед тем, как упасть в обморок на кровать.

Глава 36

Йозеф померил температуру; она была в норме. Вглядываясь в свое отражение в зеркале, он потер глаза. Разве не пора симптомам появиться? Наверное, он уже должен почувствовать себя плохо, должна появиться лихорадка, что угодно. Где-то глубоко в животе битым стеклом скрежетал грызущий страх. А что, если его план не сработал? Ситуация казалась безнадежной.

Словно напомнив ему о цене, с чердака раздался кашель Майкла. Тот усилился за день и теперь стал сухим и скрипучим. Это новое обстоятельство тревожило Йозефа не только тем, что болезнь прогрессировала, но и тем, как сохранить в тайне жизнь Майкла на чердаке.

Он торопливо прошел в спальню, чтобы одеться. Была суббота, и он должен был навестить Ингрид. Каждой клеточкой тела он хотел остаться с Майклом, но реальность была такова, что, если он не придет, Ингрид догадается проведать его сама, а поскольку Майкл серьезно болен, он не мог допустить, чтобы племянница-нацистка оказалась у него дома.

Перед уходом, он еще раз проверил своего пациента, тревожно нависнув над ним, он следил, как тот вдыхает и выдыхает, его бледное лицо выглядело пепельно-серым. Придвинувшись ближе, он прошептал:

– Я вернусь сразу, как смогу.

С близкого расстояния, он почувствовал исходящий от него жар и услышал хриплый звук в легких.

Майкла ничего не ответил.

* * *

Добравшись до квартиры Ингрид, он огляделся прежде, чем войти. Он всегда был начеку. И был уверен, что, когда эта война закончится, к тем, кто поддерживал нацистов, не будут относиться хорошо, и он не хотел, чтобы у кого-то сложилось такое впечатление о нем.

Он знал, что ходит по краю, но ради Майкла, ему нужно было сохранять стабильность. Размышляя об Ингрид, он изо всех сил старался вспомнить маленькую девочку, спрятанную где-то внутри взрослой женщины, которая с годами стала жесткой и черствой. В глубине души он знал, что она так же несчастна, как и все остальные. Да, она все еще верила, что оказалась в сказке, но из сообщений Сопротивления по радио стало ясно, что война для немцев идет не очень удачно, и он подозревал, и даже надеялся, что сказочке скоро придет конец.

Она открыла дверь с грустной улыбкой:

– Дядя, спасибо, что пришел, – ее голос звучал невесело. Она даже забыла поцеловать его в щеку.

Она украдкой прошла по коридору, а он последовал за ней. Оказавшись в гостиной, она не села, а, казалось, была чем-то занята, глядя в окно, когда обратилась к нему:

– Я рада, что ты смог прийти, – бесстрастно произнесла она, хватая пачку сигарет со стола и закуривая.

Йозеф кивнул, отметив, что она выглядит измученной, усталой, без обычной наглой самоуверенности. Но времени обдумать это как следует у него не нашлось: как только он устроился на диване, у него тут же закружилась голова. Может ли он надеяться, что заболел? Прошло уже два дня с тех пор, как он вколол себе кровь Майкла.

Капелька пота стекала по его виску, и пока Ингрид жужжала о своей жизни с Генрихом, он оценивал свои симптомы. Ему было тепло – не слишком жарко, но явно теплее, чем обычно. В горле пересохло, и он никак не мог сосредоточиться. Он вытер пот со лба и отодвинул тарелку с закусками, поставленную Ингрид на стол, когда его замутило.

Когда он обхватил голову руками, Ингрид наконец заметила:

– Дядя, с тобой все в порядке?

– Я плохо себя чувствую, – проговорил он, резко вставая, затем, понимая, что сейчас упадет в обморок, быстро сел обратно.

Ингрид принесла ему воды, и он трясущимися руками взял стакан и начал пить. Наконец-то он сможет помочь Майклу.

Ингрид отодвинулась от него и с опаской разглядывала дядю. – Мы должны отвезти тебя домой, дядя, – она закрыла рот носовым платком. – Ты не можешь здесь оставаться больной.

– Нет, я не хочу домой. Мне нужно в больницу.

Ингрид встревожилась:

– Тогда мой шофер отвезет тебя на машине.

– Я и сам могу добраться.

– Что за чушь, мой шофер тебя отвезет.

Йозефу было неловко, но он был рад тому, что заболел, все это было частью его плана. Водитель уехал по делам и какое-то время его не было. Когда он вернулся, Йозеф был уже весь в поту.

– Отвези нас прямиком в больницу, – сказала Ингрид водителю, когда тот подошел к Йозефу, чтобы помочь ему.

На улице было еще холодно, и Йозеф радовался, что вокруг не так много людей. Меньше всего ему хотелось быть замеченным в нацистской машине.

В больнице Ингрид подошла к стойке и потребовала врача. И несмотря на все ее протесты и угрозы, им все равно пришлось прождать добрый час, пока не вызвали Йозефа. Когда ему помогли войти в смотровую, она сидела снаружи, прикрыв нос и рот платком.

– Не думаю, что тебе нужно остаться, – прокряхтел он, когда дверь закрылась.

– Нужно убедиться, что с тобой все в порядке, дядя, – крикнула она в ответ через закрытую дверь. – Ты чуть не потерял сознание в машине.

В смотровую вошел другой дежурный врач.

– Какие у вас симптомы? – сухо сказал он, глядя в медицинскую карту.

– Возьмите анализ.

– Господин Хельд, мне нужно задать вам несколько вопросов, а потом я перейду к осмотру, – доктор что-то нацарапал в карточке.

Йозеф расстегнул рубашку и увидел, что начинает появляться сыпь. Он был весь в ней.

– Сыпь, смотрите! – торжествующе воскликнул он. – У меня сыпь.

Доктор неуверенно посмотрел на него:

– Пожалуйста, успокойтесь. Мне нужно тщательно вас осмотреть.

– Возьмите анализ, – крикнул Йозеф, наверное впервые в жизни. – Скорее всего у меня сыпной тиф, мне нужно сдать анализ, чтобы подтвердить его.

В порыве эмоций Ингрид забарабанила в дверь:

– Дядя, с тобой все хорошо? – прокричала через деревянную панель.

Доктор позвал медсестру:

– Пожалуйста, подготовьте все для анализа для этого пациента.

Медсестра со светлыми волосами кивнула и выскочила.

Ингрид вошла в комнату и встала поодаль от кровати.

– С дядей все в порядке? – осторожно спросила она.

Из-за занавески показался доктор:

– У него небольшая истерика. Наверное, из-за температуры. Мы ему кое-что дадим.

Йозеф лег на кровать и уставился в потолок. Он почувствовал, как тяжесть последних дней сваливается с его плеч. Они поймут, что у него сыпной тиф. Тогда он получит лекарство и сможет лечить им Майкла. Впервые за долгое время у него появилась надежда.

Из-за занавески появилась миловидная медсестра-блондинка с эмалированным почкообразным лотком. Эйфория Йозефа длилась недолго, она взяла шприц, и прежде, чем успела сделать ему укол, он потерял сознание.

Следующее его воспоминание: его разбудила та же медсестра и приложила что-то холодное ко лбу.

– Вы меня слышите, господин Хельд? – спросила она.

Он кивнул.

– Простите, – прохрипел он. – Я до смерти боюсь уколов.

В поле зрения попало лицо доктора:

– Мы возьмем анализы и результаты будут готовы через пару дней.

Йозеф был ошарашен.

– Пару дней, – потерянно проговорил он, приподнимаясь на локтях, отчего у него снова закружилась голова. – Что значит «пару дней»? Он может и не… Я могу и не протянуть пару дней.

Доктор покачал головой, не соглашаясь:

– У вас ранняя стадия, что бы это ни было. Мы должны удостовериться, и мы назначим вам правильное лечение. Вы же не хотите, чтобы мы поставили вам неправильный диагноз.

Ингрид вернулась к нему, все еще прикрывая нос и рот платком.

– Доктор сказал, что тебе, возможно, придется остаться здесь на день или на два. Чуть позже я съезжу к тебе домой и принесу какие-то вещи, если хочешь.

Йозеф встревожился: – Я не могу остаться. У меня дела, – он приподнялся, и в голове все поплыло от лихорадки.

Медсестра быстро заговорила с Ингрид, выпроваживая ее из комнаты. Йозеф все еще слышал их приглушенный разговор в коридоре:

– Не беспокойтесь, мы позаботимся о нем. Я приготовлю ему койку, а вы сможете навестить его позже.

Доктор ушел, а медсестра подошла и улыбнулась Йозефу: – Прилягте здесь. Я приготовлю вам койку и вернусь. Вам нужна вода?

– Нет, все хорошо, – ответил Йозеф, вытирая пот со лба.

Как только медсестра вышла из палаты, он спустил ноги с кровати. Его охватил жар, все тело дрожало. Ему нужно было вернуться к Майклу. Он натянул рубашку и кое-как застегивая пуговицы, надел пальто и натянул ботинки. Открыв дверь больничной палаты, он оглядел коридор. Тот был пуст.

Медленно, волоча ноги, он вышел в коридор. Его легкие сдавило, а ноги, казалось, подкосятся в любой момент. Он осторожно прошел мимо стойки, но, как только завернул за угол, у него снова закружилась голова, и он оперся о стену. Он споткнулся, и чья-то рука протянулась и подхватила его. Благодарный, он поднял глаза, и с удивлением обнаружил, что его за руку держит Ханна Пендер.

– Профессор Хельд, с вами все в порядке? – ее лицо выражало тревогу.

– Мефрау Пендер. Ханна. – Он попытался выпрямиться во весь рост, но его шатало. – Что вы здесь делаете?

– У моей мамы был приступ. Ее отпустили домой, но мне еще нужно взять лекарства, чтобы помочь ей уснуть.

Он не хотел, чтобы она видела его таким больным и попытался пройти мимо нее, но Ханна взяла Йозефа за руку и повела его.

– Я вас провожу. Куда вам нужно?

Йозеф был благодарен ей за ее успокаивающее присутствие и снова, даже в лихорадке, ощутил напряжение, которое всегда было между ними.

– Мне нужно домой, – прохрипел он. – Мне очень нужно вернуться домой.

Она беспокойной оглядела его и с сомнением покачала головой.

– Вы уверены? Вы выглядите больным. Может быть вам лучше остаться?

– Нет, нет. Мне нужно домой, – потребовал он, и рассчитывая опередить Ингрид, поковылял к двери.

Ханна не отпускала его руку и, продолжая держать, вывела его на холодный утренний воздух. Она поддерживала его всю медленную дорогу. Он был слишком измучен, чтобы отказываться от ее помощи, и понял, что опирается на ее руку больше, чем ему хотелось. Ему с трудом давался каждый шаг, он пытался отдышаться.

– Вы уверены, что не останетесь в больнице? – тихо спросила она, когда они подошли к его дому.

Он помотал головой:

– Они все равно ничего не смогут сделать, пока не поймут, в чем дело. Мне просто нужно поспать.

Переходя улицу, она кивнула.

– Я должен заботиться о Майк… моей кошке, – поправился Йозеф. Он не мог ясно мыслить в бреду.

– Я всегда могу покормить вашего кота, – предложила Ханна. Они подошли к его входной двери. Ханна помогла ему вставить ключ в замок, и когда они вошли, он вздохнул с облегчением:

– Спасибо, что помогли мне добраться до дома.

– Ну, я все еще не уверена, что это было правильное решение, но я хотела бы напоить вас чаем, если вы не возражаете.

Не успел Йозеф ничего ответить, она прошла мимо него в коридор и сняла пальто.

Йозеф попытался возразить, но сил для сопротивления не осталось. Он опустился в кресло и закрыл глаза. Сверху донесся слабый кашель. Он принялся кашлять сам, чтобы заглушить эти звуки, когда Ханна вернулась в комнату.

Она протянула ему чашку чая и попыталась усадить его поудобнее.

– Вы уверены, что не хотите, чтобы я осталась с вами? – спросила она.

У него закружилась голова. В других обстоятельствах он и мечтать об этом не мог, но поймал себя на том, что произнес:

– Нет, нет. Спасибо мефрау Пендер. Вы очень добры. Я просто лягу сразу спать, как только выпью свой чай.

Она кивнула, но, казалось, его слова ее не убедили.

– Я могу заглянуть к вам завтра.

Он помотал головой:

– В этом нет необходимости.

– Вы уверены, что я ничего не могу больше сделать? – она осмотрела комнату, словно что-то искала.

– Нет, правда, все хорошо, спасибо.

Ханна улыбнулась. Взяв его руку, она нежно погладила его. Ее прикосновение испугало его, и сердце снова заколотилось, но он не отступил. Он позволил ее теплому прикосновению окутать себя. Он снова напомнил себе, что, как бы сильно его не влекло к ней, он все еще не был уверен, что ей можно доверять. Жизнь Майкла была слишком дорога, чтобы ей рисковать.

Когда Ханна ушла, он запер за ней дверь и с трудом поднялся наверх, в свою спальню. Он решил сначала навестить Майкла. На мгновение глаза Майкла открылись, когда вошел Йозеф.

– Ты болен, – прохрипел Майкл.

– Да, – Йозеф улыбнулся и похлопал Майкла по руке.

– Никогда не был так счастлив, – сухо ответил он. – Поверьте мне на слово, вам понравится.

– Но теперь я могу тебе помочь, – прошептал Йозеф. – Нам остается только ждать. Скоро у нас будет лекарство, через пару дней.

– Пару дней? – Йозеф уловил отчаяние в голосе Майкла. – Не уверен, что протяну пару дней. – Майкл горячей рукой взял друга за руку. – Не могу поверить, что вы это сделали. Но спасибо вам, Йозеф.

Внезапно у Йозефа закружилась голова. – Я устал, и, наверное, немного отдохну здесь. – Он тяжело опустился в кресло. Майкл накрыл его одеялом. Йозеф задремал, слушая, как его пациент с трудом делает каждый вдох.

Глава 37

Спустя два дня Йозеф отправился в больницу, путь был долог и труден. Несколько раз ему пришлось останавливаться у заборов и стен, чтобы восстановить дыхание и глотнуть воздуха, который, казалось не хотел наполнять его легкие. Пока он безудержно кашлял, прохожие, заботясь о собственном выживании в затянувшейся суровой войне, держались на почтительном расстоянии.

Добравшись до больницы, он подошел к стойке регистрации и спросил врача. Та же сухая, негостеприимная медсестра как раз собиралась сказать ему, что придется подождать, когда довольно выразительный приступ лающего кашля убедил ее поторопиться. В пустой приемной, размером с кладовку, появился тот же врач, которого он видел два дня назад, и с нахмуренными бровями осмотрел сыпь, теперь уже ярко-фиолетовую.

– Куда же вы ушли? – спросил он с явным раздражением. – Я думал вы все еще в больнице.

– У меня были важные дела.

– Важнее вашего здоровья? – поинтересовался доктор. – У вас серьезная болезнь.

– Но ведь она не заразная, верно?

Доктор помотал головой:

– И все же вам нужно правильное лекарство, а в вашем возрасте оно может дать… – он сделал паузу подыскивая правильное слово. – Осложнения, – внимательно изучая результаты анализа, он качал головой с легким недоверием: – Я не верил, но вы оказались правы. У вас сыпной тиф. Гора рухнула с плеч Йозефа. Едва он опустил голову на подушку, на глаза навернулись слезы радости, печали и облегчения.

Приняв его слезы за страх, доктор стал вести себя дружелюбнее:

– Не беспокойтесь, господин Хельд. Мы позаботимся здесь о вас. Как вы узнали, что это тиф?

– Я провел исследование, – успел выдавить Йозеф, пока его не накрыл очередной приступ кашля.

– Вы были где-нибудь рядом с крысами?

– Крысы? – переспросил Йозеф. Голова снова закружилась. Эти постоянные вопросы были невыносимы.

– Обычно эту болезнь распространяют паразиты.

– Паразиты, – про себя Йозеф улыбнулся, распознав иронию. – В университете.

– Мы должны написать отчет. Все может быть очень серьезно. Может произойти вспышка, – доктор повернулся к сидевшей рядом с ней медсестре, у той в руках был блокнот: – Сестра, подготовьте, пожалуйста, койку для нашего пациента, а потом и лекарство. Давайте начнем с двойной дозы. У нас появилось новое лекарство – пенициллин, господин Хельд. Его немного, и мы должны экономно его расходовать, но в вашем случае, я чувствую, это оправдано.

Йозеф решил, что позже вернется и украдет его.

– Примите лекарство, но я должен вас предупредить, что с этой болезнью нелегко справиться.

Медсестра вернулась и дала Йозефу две таблетки, он же с тревогой ждал, сидя на краю смотровой койки.

– Мне бы не помешал стакан воды, – Йозеф указал на кувшин, воду из которого только что вылил в горшок с цветком. Врать у него получалось все убедительнее.

Как только она вышла, он с трудом поднялся на ноги, схватил пузырек с таблетками, который она оставила, и, положив две таблетки в карман, вышел из смотровой.

Путь домой оказался труднее, чем раньше, но на этот раз у него было лекарство для Майкла, и это придавало ему сил. Сильно хрипя, он добрался до дома, и ему пришлось выждать в прихожей и восстановить дыхание. Потом медленно, с трудом, шаг за шагом он поднялся по лестнице.

На чердаке было тихо. Мертвая тишина. За последние двенадцать часов его больше тревожило долгое молчание, чем приступы кашля.

Майкл лежал на подушке неподвижно, такой юный, как ребенок. Слипшиеся от пота черные, волнистые волосы влажными завитками прилипли ко лбу.

– Майкл, – прохрипел он. – Майкл! – горло сжал страх.

Майкл слегка пошевелился, но не проснулся.

– Майкл, проснись. Я достал лекарство! – Йозеф сильно потряс его.

Наконец он открыл глаза:

– Вот вы где, – пробормотал юноша. – Мне приснился чудный сон.

Йозеф достал из кармана пузырек:

– Вот, твое лекарство, – заглянув внутрь баночки, он с разочарованием обнаружил, что таблеток хватит только на три дня на одного человека. Он решил все отдать Майклу.

– Мне кажется, уже слишком поздно, профессор. Примите лекарство сами. Боюсь, я ускользаю из этого мира.

– Нет, – решительно ответил Йозеф. – Мы прошли столько всего не для того, что все закончилось здесь, на этом чердаке. Ты обязан выжить. У тебя целая жизнь впереди.

– Какая-то ее часть.

– И она будет. – Он сунул две таблетки Майклу в рот и дал воды, затем выждал, пока тот проглотит, а после успокаивающе попросил:

– Расскажи мне о своем сне.

– Я был со своей семьей, – прохрипел Майкл.

– Правда? – Йозеф закашлялся, внимательно прислушиваясь.

– Моя мать была такой красивой.

– Когда ты видел ее в последний раз?

– Несколько минут назад.

– Нет, я имею в виду…

Майкл кивнул:

– Я знаю, что вы имеете в виду. Когда она серьезно заболела, я был подростком. А мой отступник-отец погиб во время Первой Мировой. Мы сохраняли нейтралитет, но он захотел воевать.

После смерти матери меня воспитывала бабушка, но и ее я потерял перед оккупацией… – он вздохнул и задумчиво добавил: – Она мечтала только об одном – чтобы я окончил университет. Только ради нее я проходил курс по высшей математике.

– Мне очень жаль, – ответил Йозеф.

Майкл пожал плечами:

– А мне нет. Я рад, что они все умерли. Что они не стали свидетелями зверства.

Разговор, казалось, измучил его, Майкл закрыл глаза. Его горе была осязаемо, терзаемый болью, он повернулся лицом к Йозефу:

– Пожалуйста, профессор, поговорите со мной о чем-нибудь, кроме болезни.

Йозеф кивнул. Он прошел на другую сторону чердака и отпер аккуратно спрятанный сундук. Обратно он вернулся с фотографией, на которой были изображены он и его жена, Сара. И заговорил так, словно собирался рассказывать сказку:

– Мы с моей женой Сарой, – с теплотой произнес он, – очень любили друг друга. И много лет назад, в совершенно другой жизни, играли музыку вместе.

Майкл смотрел на фотографию рассеянными глазами.

– Значит, вы играли на пианино… – Йозеф кивнул, но Майкл должно быть заметил гримасу боли на его лице, поэтому спросил: – Вы больше не хотите играть?

Йозеф помотал головой, стараясь подобрать нужные слова:

– Это долгая история.

Майкла снова охватил приступ кашля, и он отпил немного воды.

– А я не тороплюсь, профессор, – съязвил он.

Не отрывая взгляда, Йозеф смотрел в другой конец комнаты, погруженный в воспоминания. Наконец он продолжил свой рассказ:

– Мой отец считал, что я стану невероятным пианистом, – рассмеялся он про себя. – С самого раннего возраста я подавал такие надежды, что меня называли вундеркиндом. Моя мать-пианистка ежедневно занималась со мной, обучая мастерству игры на этом инструменте. Но даже, когда я стал уверенно играть, я почувствовал, что во мне копится обида. Каждый вечер после школы, мой брат Маркус – отец Ингрид – и все наши друзья играли на улице, пока я корпел над премудростями самых сложных симфоний Моцарта. И поэтому, став взрослым, я просто перестал играть. Потом я встретил Сару. И она поощряла меня играть снова. Тогда все было иначе. В ней было столько радости, и мы всегда играли вместе.

– Вы выглядите такими счастливыми, – сказал Майкл, изучая фотографию.

Йозеф с трудом сглотнул, а потом шепнул:

– Были. Я был. Но после того, как она покинула меня…

Ничего дальше вымолвить он не мог и только покачал головой, выражая накатившую горечь. Затем встал, с чувством, что вторжение в его личную жизнь становится невыносимым.

Майкл смотрел на него с выражением грусти и страдания на лице, и Йозеф не был уверен, что ему комфортно с этим чувством разоблачения. Это было так близко к боли, которую он всегда старательно избегал – истинной причины смерти его жены. Поэтому он снова быстро переменил тему, отгоняя мысли о давно минувшем.

– А теперь отдыхай. Пусть таблетки делают свое дело, чтобы ты исполнил мечту твоей бабушки.

– Профессор, не забудьте принять лекарство.

– Да, конечно, – солгал Йозеф.

Он сидел и смотрел, как Майкл погружается в очередной глубокий сон.

* * *

Три дня Йозеф ухаживал за больным, борясь с собственной лихорадкой. Но Майкл не шел на поправку, напротив ему становилось все хуже и хуже. На утро четвертого дня бутылка была пуста.

– Нужно еще лекарство. Я скоро вернусь, – прошептал он, скорее самому себе, чем своему спящему пациенту.

Когда он спустился по лестнице и вышел на улицу, его снова охватил судорожный кашель. Он страшно бредил. Перед его глазами плыл весь мир, когда он пытался поставить одну ногу перед другой. Ноги сделались свинцовыми.

– Я должен принести Майклу лекарство, – снова и снова напоминал он себе, покачиваясь взад и вперед, но заставляя себя двигаться, делая один за другим мучительный шаг. – Еще чуть-чуть.

Когда он миновал угол улицы, снова пошел снег, и он потерялся в пространстве, его поглотила неясность. Где он? Что он делает? Он даже не мог вспомнить, кто он. Только одно жгучее навязчивое желание двигало им. Если бы еще он мог вспомнить, что это…

Он уставился в темнеющее небо, но свинцовые тучи лишь отражали его собственное неведение. Безмолвно глядя вверх, он наблюдал как внезапным дождем сыпались снежинки, покрывая лицо ледяной вуалью. Он устал, смертельно устал. И закрыл глаза, чтобы хоть на мгновение дать им отдохнуть. Удушающая тьма на секунду зависла над пропастью его сознания, а после переползла и поглотила его.

Потом появилось ощущение невесомости, легкого освобождения и свободного падения в воздухе вместе с пронзительной болью и льдом, камнем, холодом, когда жесткая земля поднялась ему навстречу. Встревоженный, он пытался очнуться. Ему нужно открыть глаза, но он не мог. Тяжесть, охватившая его тело, удерживала его в плену.

Пока он силился дышать, пушистые снежинки все падали и ему на лицо, покрывая ресницы. Неожиданно резкий вой сирены воздушной тревоги, ударный и настойчивый, прорезал вокруг воздух. Он по попытался ухватиться за этот визжащий звук, сосредоточиться на нем. Но сирена затухала. И вот она уже далеко, а потом и вовсе исчезла, и он тихо заснул, и мир вокруг погрузился во тьму.

* * *

Йозеф уловил пьянящий аромат, что витал вокруг. Нежнейший букет, который он тотчас узнал: тюльпаны. Он свободно вдыхал их благоухание, с огромным облегчением осознавая, что в груди нет никакой тесноты, только возбуждающее обещание весны наполняло его легкие. Вдобавок к пробуждающему аромату, холод дня остался далеко позади. Вместо этого, пробираясь глубже, к костям, его обволакивало тепло.

Даже с закрытыми глазами он понимал, что находится на улице и в небе сияет солнце. Он ощущал его лучистое тепло красным сиянием на внутренней стороне век. Он долго впитывал его, прежде чем открыть глаза и посмотреть вверх. Он так давно по-настоящему не наслаждался солнечным теплом, и теперь нежился под ним. Натянутым холстом, фарфоровой веджвудовской синевой, испещренной клочьями белых хлопками облаков, над ним растянулось небо. Он улыбнулся про себя, догадываясь, где находится. Среди тюльпанового поля.

Сделав еще один глубокий вдох и снова закрыв глаза, он позволил солнечному свету погладить его по щекам и согреть лицо. Ему было все равно, как он сюда попал, он просто хотел немного погреться.

Потом он услышал, как кто-то сверху хихикнул. Это был нежный и детский смешок, и он был ему знаком. Приподнявшись на локтях, он огляделся, но никого рядом не увидел.

Заинтригованный, он сел и осмотрел все поле. Это было завораживающе. Желтые, розовые, красные, белые тюльпаны простирались во все стороны. Они нежно колыхались на ветру, что трепал его волосы, но, оглядевшись, не увидел вокруг ни души.

Откуда-то сверху, из-за облаков, прогремел голос. Он мгновенно узнал его, когда медленно, обдуманно полились слова:

О как держать мне надо душу, чтоб

она твоей не задевала? Как

ее мне вырвать из твоей орбиты?[16]

Йозеф поднялся на ноги, снова закрыл глаза и прислушался. Это был голос его отца, и он читал стихотворение, которое декламировал в день их свадьбы с Сарой.

Вдруг он ощутил чье-то присутствие; кто-то стоял позади него. Резко обернувшись, его сердце подпрыгнуло, уже предчувствуя еще до того, как он увидел ее, что это она.

– Сара, – прошептал он, боясь, что если произнесет ее имя громко, она исчезнет. Она была такой же красавицей, какой он помнил ее в день свадьбы. Ее лицо сердечком обрамляли медные кудри, большие изумрудные глаза с любовью смотрели на него.

Он потянулся к ней, желая заключить в объятия, но так боялся. Столько времени прошло. Осторожно, он провел тыльной стороной ладони по ее лицу, обводя скулу. От его прикосновения она вздрогнула, ее лицо просияло, когда она выжидательно наклонила к нему голову.

Не в силах больше сдерживаться, он рывком притянул ее к себе и крепко обнял. Мир его замер. Остановился прямо на этом моменте. Их тела сплелись, сердца бились как одно целое. Он сделал долгий, медленный вдох, который сдерживал столько лет, а затем вдохнул ее запах, зарывшись лицом в ее волосы, прижавшись к ней всем телом.

Наконец он отстранился и посмотрел ей в глаза;

– Как? Почему?

Она тряхнула головой, и в лучах солнца заблестели ее золотисто-рыжие кудри. Она отвечала ему, обводя его губы своими тонкими маленькими пальчиками.

Рывком, он притянул ее к себе и поцеловал так страстно, прижимая к себе так крепко, что боялся, что может ненароком сломать ее. Ему не хотелось выпускать ее из объятий. Его ноги подкосились, но ковер из тюльпанов смягчил их падение. Он осыпал ее лицо поцелуями, а она смеялась. Затем, усталый, он оглядел ее.

– Я так скучал по тебе, – пробормотал он, задыхаясь.

– Я тоже скучала по тебе, – шепотом ответила она.

Он обхватил руками все ее тело, и они довольно долго прижимались друг к другу, наслаждаясь ощущением целостности.

Спустя время, похожее на вечность, он отпустил ее, и она стала гладить его по волосам, пока он лежал и блаженно смотрел на нее.

– Мне так много всего нужно тебе рассказать, – начал он. – С тех пор, как ты ушла, столько всего произошло.

Она кивнула:

– Я знаю. Но, сейчас, Йозеф, пора.

– Пора?

– Пора мне тебя отпустить. А тебе простить меня, простить себя. Ты не можешь оставаться в этом месте. Впереди тебя ждут новые дела. Больше любви, больше радости.

Охваченный паникой, он резко выпрямился и посмотрел ей в лицо.

– Ты не можешь меня оставить. Сара, прошу тебя, обещай, что ты меня больше не оставишь.

– Я никогда не оставляла тебя, Йозеф, – произнесла она, почти шепотом. – Я всегда была с тобой. Но ты должен пообещать мне, что простишь себя.

– Как же я могу? Я виноват в твоей смерти.

– Нет, – твердо ответила она. – В этом никто не виноват.

– Я убил нашего сына, – выпалил он, чувствуя, как горькие слова обжигают горло.

Она замотала головой:

– Я должна была предупредить тебя, что скоро начнутся схватки. А я тогда подумала, что мое тело только готовится.

– Нет! Это я должен был заметить, должен был в ту же минуту посмотреть на тебя. Я был так поглощен подготовкой к экзамену по математике, что даже не помнил, смотрел ли тебе утром в лицо или целовал на прощание… – в горле застрял комок от подступающих слез. – Я даже не поцеловал тебя на прощание.

– Ш-ш-ш, – успокоила она его. – Я знала, как сильно ты меня любишь. Чтобы понять это мне не нужен был твой поцелуй. Я каждый день видела любовь в твоих глазах, в твоей заботе, в твоей улыбке.

Йозеф снова зарылся лицом в ее волосы, желая высказать все:

– Когда в тот день я обнаружил тебя, уже вытекло много крови. Я понимал, что-то не так. Я хотел бежать за помощью, но страх меня парализовал. Я понимал, что, если оставлю тебя, ты ускользнешь от меня, и я, как эгоист, хотел провести с тобой каждую последнюю минуту, обнимать тебя, целовать. Но если бы я сразу ушел, я мог бы спасти нашего сына. Я мог бы его спасти.

– Ты не знаешь точно, – своими крошечными руками она обхватила его лицо. – Больше никаких сожалений. Только любовь. Отныне только любовь. Теперь ты должен пожить для себя. Поживи за нас с Якобом.

От звучания имени сына его сердце екнуло.

– Йозеф, обещай мне. Обещай мне, что простишь себя! – в уголках ее изумрудных глаз засверкали слезы. – Только так ты сможешь вспомнить радость, а не только боль. Сейчас ты нужен другим.

Он понял, она имеет в виду Майкла.

Она притянула его к себе пьянящим поцелуем, соленые капли обильно катились по ее щекам и смешивались с его слезами.

Не успел он опомниться, как она исчезла.

У него началась паника. Он должен найти ее. Вскочив на ноги, он стал суматошно озираться. Что-то колыхалось на ветру, он заметил – это была ее свадебная фата. Она была не Саре, и она струилась впереди, а затем исчезла в отблесках солнца.

Сломя голову он бежал через тюльпаны, сшибая и втаптывая ногами разноцветные лепестки, он летел в направлении мелькнувшей фаты.

Он снова увидел ее, словно она была прямо перед ним. Он потянулся, чтобы схватить ее, но она выскользнула из его пальцев. Он наклонился к ней, хватая снова и снова, но каждый раз она выскальзывала из его рук, уходя все дальше и дальше.

Теперь она была так далеко, что он больше ее не видел. Он мчался за фатой к ветряной мельнице, стоявшей на краю поля. Когда он добежал до нее, старые парусиновые крылья начали вращаться все быстрее и быстрее, совпадая с ритмом пьянящего ужаса, безумием которого было охвачено его сознание. Он бросился вперед еще раз, его пальцы ухитрились крепко вцепиться в фату. Он дернул изо всех сил, но Сара растворилась. От нее ничего не осталось, кроме прозрачной ткани в руках.

Йозеф возбужденно смотрел по сторонам. Вместе с ветром до него доносились звуки скрипки. Он задрал голову и увидел Сару: она сидела на верхушке ветряной мельницы и исступленно играла на скрипке, подстраиваясь под ритм парусов. Внезапно его окружили десятки ветряных мельниц и десятки Сар. И где настоящая? Он метался от одной мельницы к другой, выкрикивая ее имя.

Рядом он слышал ее голос, декламирующий любимого Рильке:

Но все, что к нам притронется слегка,

нас единит, – вот так удар смычка

сплетает голоса двух струн в один[17].

Он неистово крутился вокруг. Солнце жгло ему глаза, но сквозь слепящий свет он разглядел силуэт. И потянулся к нему. Если бы он только мог дотронуться до нее, он бы точно не упустил ее. Да, это она. Вдруг свет померк, но она была рядом. Он чувствовал ее в своей руке ее пальцы.

Он обессилел, резко стало тяжело дышать, он покрылся потом. В темноте глаза различили незнакомый потолок. Где он сейчас? Где его прекрасное небо? Он попытался сфокусироваться. Он не в своей постели. В потолке над ним не было трещины. Но он все еще чувствовал руку Сары. Он быстро повернулся к ней. Рядом с кроватью зажглась лампа. Он вздрогнул, увидев, что Ханна Пендер озабоченно смотрит на него, а он так крепко сжимает ее руку, что та побелела.

– Профессор, вы в порядке? – встревожилась она.

Глава 38

– Где я? – прохрипел Йозеф, выпуская руку Ханны. В горле запеклось и пересохло. Ханна потянулась за стаканом воды и поднесла его к губам. Он быстро его осушил.

– Вы в больнице, – прошептала она в ответ. – Вас нашли на улице, вы потеряли сознание во время воздушного налета.

Йозеф пытался осмыслить сказанное.

– Откуда вы знаете? – спросил он, ощущая себя неловко из-за того, что так крепко сжимал руку замужней женщины.

– Вчера я пришла к вам домой навестить вас и услышала, как кот громко мяукал у двери. И когда вы не открыли дверь, я забеспокоилась, поэтому направилась в больницу проверить, и нашла вас здесь.

– Что значит вчера? Как давно я здесь?

– Четыре дня. Доктор говорит, вам повезло, что вы остались живы.

– Четыре дня! – Он закрыл глаза, чтобы переварить новость. В ужасе он открыл их снова. Майкл! Он должен вернуться к Майклу. Как он смог так долго протянуть в одиночестве?

Он попытался сесть.

– Я должен идти, – настаивал он.

Ханна положила руку ему на плечо.

– Вам нужно отдохнуть. – Но мне нужно проверить моего… кота.

Ханна говорила со спокойной уверенностью:

– О коте не беспокойтесь. Когда я нашла вас, мне удалось связаться с вашей племянницей. Она значилась вашей ближайшей родственницей в университетском списке. И в ваших вещах нашли ключи. Не волнуйтесь. Она кормит кота.

– Она что!? – Йозеф с трудом принял сидячее положение, из всех сил стараясь не поддаваться удушающему страху. – Мне нужно домой, – настаивал он. – Я должен сейчас же вернуться домой!

– Это не очень хорошая идея, – предупредила Ханна. – Уверена, доктор не захочет, чтобы вы уезжали. Вы все еще очень слабы.

Но он не слушал ее и уже стал подниматься с кровати, покачиваясь на ослабевших ногах. Он крепко цеплялся на спинку кровати, тяжело дышал, в голове кружилось при каждой попытке обрести равновесие.

– Профессор, прошу вас, – взмолилась Ханна, – вам на самом деле нужно полежать.

– Я иду домой, – так решительно заявил он, что она отступила, очевидно, понимая, что она не сможет его переубедить. Пошатываясь, он подошел к платяному шкафу в палате и, задыхаясь, вытащил рубашку. – Вы можете помочь мне, или просто стоять и смотреть, но в любом случае, я оденусь.

Щеки Ханны порозовели, когда он расстегнул надетую на него больничную пижаму, стянул ее и обнажил покрытую сыпью грудь. Нехотя она потянулась за оставшейся в шкафу одеждой и помогла ему одеться.

– Мне кажется, по крайней мере, мы должны найти врача, чтобы он осмотрел вас, пока вы не ушли, – сказала она.

В ответ Йозеф вышел из комнаты и зашаркал по коридору.

Голос Ханны последовал за ним:

– Пожалуйста, профессор вам нужно вернуться в постель. У вас еще могут быть галлюцинации.

– Я иду домой.

– Ну, я не стану вам помогать, – заявила она, пока он продолжал ковылять по коридору. – Вам нужно оставаться в больнице.

Десять минут спустя возмущенная Ханна помогала Йозефу, он с усилием одолевал дорогу домой. Его дыхание становилось хриплым и затрудненным, когда он передвигал ногами, снова тяжело опираясь на нее. Все ее опасения остались без внимания.

Когда они свернули на его улицу, Йозеф испытал облегчение при виде родной парадной двери. Но продлилось оно недолго. Возле дома стояла определенная черная машина. Он сразу ее узнал. Это машина Генриха.

Они оба остановились и уставились на нее. Его охватил ужас. Наверняка, они нашли его, нашли Майкла. Ингрид и ее нацист. Иначе, зачем он здесь?

Ханна выглядела смущенной и озвучила его собственные опасения:

– Почему немцы у дома?

Йозеф пожал плечами, не в силах ни объяснить, ни даже высказать догадки. Он ускорил шаг, оказавшись на дорожке у дома. Подойдя к открытой двери, они услышали разъяренные голоса. Леденящий страх охватил все его существо, и он начал безудержно дрожать.

– О, Боже, – обреченно пробормотал он.

Когда они вошли в прихожую, Йозеф увидел Ингрид: понурую, жалкую, с пунцовым лицом, Генрих ходил взад и вперед и кричал на нее. Заметив вновь прибывших, майор охваченный бурными эмоциями, помчался в прихожую.

– А вот и дядя Йозеф, – с сарказмом бросил он. – Ты притащила меня сюда, а он и сам сюда пришел, чтобы накормить своего чертова кота. Его голос, вибрируя от гнева, прогремел на всю прихожую.

Ханна крепче сжала руку Йозефа, явно потрясенная встречей, а Генрих все отчитывал свою невесту.

– Дядя Йозеф? – спросила Ханна, с явной тревогой глядя на него. – Вы с ним родственники?

Йозеф потерял дар речи и смолчал.

Пытаясь скрыть собственное смущение от спора, Ингрид выбежала в прихожую и обняла его у двери:

– Дядя Йозеф, вы рано пришли домой. Почему они вас так рано выписали? – обеспокоенно спросила она.

Генрих последовал за ней, продолжая свою тираническую тираду:

– Ему явно лучше, – отрезал он. – И смотри, с ним его женщина, она о нем позаботится. Мы встречались раньше? – подозрительно спросил немец.

Ханна энергично замотала головой:

– Не думаю, – ответила она. Голос ее звучал убедительно, но Йозеф уловил в нем легкую дрожь.

– Так, значит это и есть ваш особенный друг, – заявил Генрих с явным раздражением, оттого, что его потревожили, когда за домом профессора было кому присмотреть. Его серая униформа, раздраженные крики особенно зловеще ощущались в уютной тишине дома профессора.

Ханна выжидающе посмотрела в глаза Йозефа, ее щеки залились румянцем, пока она попыталась понять намеки Генриха. Выпрямив спину, она спокойным голосом ответила:

– Мне нужно уложить Йозефа. Ему надо отдохнуть, – отвернувшись от майора, она крепко взяла Йозефа за руку и осторожно усадила на стул.

Ослабевший от пережитого, Йозеф был рад, но взволнован. Он просто хотел, чтобы все ушли, и он смог попасть к Майклу.

Это на его лице прочитала Ханна:

– Я приготовлю вам чай, – прошептала она, возвращаясь в коридор.

– Пойду покормлю кота, – заявила Ингрид и проследовала за Ханной на кухню.

Оставшись один, Генрих вошел в гостиную и громко стукнул тяжелым кулаком по каминной полке. Где-то в глубине него клокотала ярость. Сунув руку в карман, он вытащил пачку сигарет. Даже не спрашивая разрешения, он выхватил одну и закурил, сердито выпустив струйку серого дыма. Затем стал жаловаться, расхаживая по комнате взад-вперед, и, казалось, сейчас протрет дырку в ковре:

– Она думает, что я мальчик на побегушках, – заговорил он, убирая пачку обратно в карман. – А я каждый день командую сотнями людей. Я должен принимать жизненно важные решения. Она думает, это все просто, и даже понятия не имеет, с чем мне приходится иметь дело! – затем, схватившись за каминную полку, он сказал еле слышно: – И на что я способен.

Йозеф закрыл глаза и всячески старался унять бешеный стук сердца, дрожь в конечностях и рой мыслей.

Генрих все расхаживал по комнате:

– Она живет в своем маленьком мирке, – отрезал он, – и понятия не имеет о моих проблемах. С голландцами невозможно иметь дело.

Йозеф сосредоточился на своем дыхании. Он не осмелился заметить, что Генрих, похоже забыл, что он тоже голландец.

– Эй, котик, котенька, где ты прячешься сегодня? – позвала Ингрид мягким голосом.

Вдруг над его головой раздался громкий стук, похожий на звук удара птицы об окно, то ли упавшей на пол книги. Йозеф затаил дыхание, замолчали и остальные в доме, сосредоточившись на шуме над ними.

Сделав глубокую затяжку, Генрих уставился в потолок.

Йозеф молился Богу. Прошу тебя, прошу… прошу тебя, не позволяй им подняться наверх.

– Итак, ты снова наверху, да? – раздался в коридоре голос Ингрид. – Я знаю, где ты прячешься.

Со своего места в гостиной Йозеф видел, как она поднимается по лестнице. Он наблюдал, парализованный, не в силах что-то предпринять, тяжелая болезнь кандалами приковала его тело к стулу.

Ханна поспешила в гостиную с чайным подносом, Генрих бушевал, затягиваясь снова:

– И даже не упоминай так называемое Сопротивление! – рявкнул он.

Ханна опустила поднос на стол чуть громче, чем следовало, ее лицо вспыхнуло, и она быстро вышла из комнаты. – Я кое-что забыла, – рассеянно бросила она.

Йозеф смутно осознавал, что происходит вокруг, так как все его внимание и чувства были сконцентрированы на звуке над головой. Пока Ингрид двигалась вперед, он отмечал каждый скрип лестницы и дощатого пола. Он мысленно следил, как она переходит из комнаты в комнату, как скрипят двери и пружины кровати, когда она ищет в шкафах и комодах, и как шепот ее голоса доносится с потолка.

– Ну же, пойдем. Я тебя накормлю ужином.

Йозеф понимал только половину из оживленной истории, которую рассказывал Генрих, в середине ее он вынул пистолет, чтобы проиллюстрировать произошедшее накануне. Йозеф не заметил этого, он следил за звуком открывающейся двери нижнего чердака, и когда вдох застрял в его пересохшем горле, он закрыл глаза, чтобы слушать внимательнее.

Когда он открыл снова глаза, то уставился в дуло пистолета Генриха, реквизита его истории. Все, что видел в тот момент Йозеф – лицо мефрау Эпштейн. Все, что слышал – звук выстрела, и все, что чувствовал – вонь пороха. Не открывая глаз, он поморщился, готовый к тому, что майор может выстрелить, готовый умереть.

В этот момент в гостиную вернулась Ханна. Вероятно, она заметила пистолет, так как вскрикнула и уронила кувшин. Он упал на пол, разлетевшись на мелкие осколки. Когда Йозеф открыл глаза, Генрих убрал пистолет обратно в кобуру.

Ханна бросилась обратно на кухню и через мгновение снова закричала. Внезапно она появилась у подножия лестницы с пушистым клубком в руках.

– Я нашла кота! – крикнула она Ингрид, заметно дрожащим голосом. – Он прятался в шкафу. Я вытащила метлу и нашла его.

С огромным облегчением Йозеф услышал, как Ингрид закрыла нижнюю чердачную дверь, и как застучали ее ноги, когда она спускалась вниз по лестнице. Он откинул голову на спинку стула. Пот струился по его лицу, собираясь лужицей на воротнике его рубашки. Его руки стали влажными и липкими. Он снял очки, тщательно протер их и вернул на место, раздвинув дужки по одному, его руки все еще дрожали.

Задача была выполнена, Ингрид вышла в прихожую, где к ней присоединился Генрих, готовый немедленно уйти. Йозеф наблюдал через окно, как Ханна провожала их.

Она подошла к нему, и, опустившись на колени рядом, взяла его за руку, и даже при всем том сильном напряжении, которое связало его тело, он смог ощутить близость. Больше всего на свете ему хотелось рассказать ей о Майкле, но слова Генриха о том, что он, возможно, знаком с ней, заставили его попридержать язык.

И она словно прочитала его мысли:

– Вы откровенны со мной, профессор? Я хочу помочь вам, чем смогу. Я очень ценю нашу… – она запнулась, подбирая правильное слово, и остановилась на «дружбе».

Она стояла на коленях совсем рядом, ее лицо такое близкое, до невозможности, и он мог уловить запах ее волос. Но он напомнил себе о существовании мистера Пендера, и о том, что должен всецело думать о Майкле и том, как не вызывая подозрений, выпроводить Ханну из дома.

– Я очень устал и хочу немного отдохнуть, благодарю за вашу доброту, – прошептал он.

Она кивнула, понимая, что он хочет остаться один, и лишь на мгновение задержалась у двери комнаты, прежде чем кивнуть и дать обещание проведать его завтра.

Услышав, как захлопнулась входная дверь, Йозеф поднялся на ноги, и, собравшись с силами, зашаркал в коридор, а потом вскарабкался на лестницу. Четыре дня! Не верилось, что он так долго пробыл без сознания.

На лестничной площадке он остановился перевести дух. Вглядываясь в чердачную дверь, он изо всех сил молился, чтобы Майкл был жив. Дантес беспокойно переминался с ноги на ногу, словно думал о том же.

С тяжелым и медленным дыханием, Йозеф вскарабкался еще на один пролет. Когда он потянулся к дверной ручке, его рука дрожала не только от физического напряжения, но и от страха, что может оказаться по ту сторону. Он медленно повернул ручку и толкнул дверь.

В комнате было темно, и в воздухе висел удушливый запах болезни. Не решаясь даже зажечь свет, затаив дыхание, он прислушался. Уповая на малейшие признаки жизни.

Йозеф опустился на колени рядом с кроватью. Лицо Майкла было пепельным, его темные волосы спутанным клубком лежали на подушке. Он не видел, дышит он или нет. Он боялся даже коснуться его руки, чтобы проверить.

Дантес вбежал в комнату, прыгнул на кровать и тяжело приземлился на грудь Майкла.

– Ух, чертов кот, – сухо заскрежетал Майкл.

Сердце Йозефа затрепетало от радости. Ему показалось или Майкл и в самом деле заговорил? Он приблизился к своему юному другу и взял его за руку. Майкл открыл глаза и попытался сфокусироваться.

Он выглядел постаревшим с того дня, как Йозеф видел его в последний раз, но в глазах горел знакомый огонек.

– Профессор, это вы.

Йозеф в порыве радости схватил его за обе руки.

– Что с вами случилось? Куда вы пошли? почему не вернулись? – спросил Майкл.

– Я потерял сознание четыре дня назад.

Не веря своим ушам, Майкл покачал головой:

– Я думал, вас нет в живых.

– Я думал о тебе то же самое.

– Четыре дня? – недоверчиво повторил Майкл. – Я думал прошел один, может два. Я был не здесь.

– Сны? – спросил Йозеф. – Тебе снились сны?

Майкл кивнул.

Йозеф пощупал лоб Майкла:

– Температура спала, – подтвердил он. – Наверняка помогли таблетки, хотя их и было немного.

Майкл стал кашлять, и Йозеф налил ему стакан воды из кувшина, до сих пор стоявший рядом. Он жадно выпил, и, закрыв глаза, откинулся на подушку.

– Воздушные налеты, – сглотнул Майкл. – Они были страшные, – он указал на конец чердака. Йозеф впервые огляделся. В одном углу обвалилась кирпичная кладка и повсюду лежали обломки, а стол и стул Майкла покрывал тонкий слой пыли.

Вдруг по лестнице позади них раздался шум, скрип поднимающихся шагов. Оба мужчины в ужасе застыли. Прятаться было некогда и негде. Йозеф тут же отругал себя за то, что не запер входную дверь. Если Ингрид найдет их…

Дверь чердака медленно распахнулась, и на пороге появилась Ханна Пендер. Окинув взглядом пространство, она кивнула себе, будто что-то встало на свои места. Мужчины замерли в молчаливом ожидании, воздух сгустился, наполненный страхом.

– Я бы не назвала это отдыхом, – с улыбкой проговорила она. – Вы забыли свое лекарство. Входная дверь оказалась незапертой, и я как раз собиралась оставить их в спальне, но очень удивилась, не обнаружив вас там. Потом я услышала сверху голоса. Я собиралась убедиться, что у вас нет галлюцинаций. У вас все-таки довольно высокая температура.

В его голове пронеслось, как она всякий раз смеялась и шутила за столом в коридор с немецкими солдатами. Теперь он точно узнает, работает ли она на врага.

– Мефрау Пендер? – выпалил Майкл.

– Майкл Блюм? – спросила она. – Да, я вас помню. Вы учились в университете несколько лет назад. До…

Она остановилась, чтобы подобрать нужные слова, и Майкл за нее заполнил паузу.

– До того, как меня объявили паразитом, – сказал он с полуулыбкой.

Ханна слегка покраснела от такого намека:

– Я бы так не выражалась, – мягко сказала она. – Рада видеть, что мой подарок пригодился.

– Так он был от вас? – встал Йозеф.

Ханна кивнула:

– Я знала, что ваш радиоприемник много значит для вас, и, скажем так, я достала один. Ну, Майкл, профессор много говорил о вас, пока был в больнице.

Йозеф удивленно заморгал.

– Во сне, – подтвердила она.

Он встревожился:

– Кто-нибудь слышал?

– Только медсестры. Я не знала, кто такой Майкл, но, понимая, что вы живете один, то вряд ли обрадуетесь вопросам. Я просто сказала им, что он ваш племянник.

Она протянула Йозефу пузырек с таблетками.

– Майклу это необходимо, – твердо ответил он, доставая таблетку и подавая ее Майклу со стаканом воды.

– Вам обоим это нужно, – возразила она, забирая бутылку и подавая другую самому Йозефу. – Завтра я поеду в больницу и возьму еще.

Йозеф кивнул. Он снова обессилел.

Ханна помогла ему спуститься. Когда он лег в постель, она принесла кувшин с водой и налила в стакан. Пока он пил, она сидела на краешке его кровати.

– Как давно он у вас? – с немалым удивлением спросила она.

– С 1941, – ответил он, радуясь возможности поговорить с кем-нибудь об этом.

– Я поражена. Даже не подозревала, что вы прячете кого-то на своем чердаке. Я слышала, что Амстердаме такое происходит. Но… не ожидала от вас.

– Нелегко такое держать в тайне, особенно, когда племянница решает обручиться с врагом.

Она понимающе кивнула:

– Нам всем пришлось сделать большее, чем мы сами думали. Дома мне тоже пришлось столкнуться с болезнью.

– Господину Пендеру нездоровится? – поинтересовался он.

Она изумилась и покачала головой:

– Моя мать, профессор. В моей жизни уже много лет нет господина Пендера, со времен Первой Мировой.

Надежда Йозефа возросла. Он никогда ни на йоту не сомневался, что она замужем, и никто в университете не говорил, что она вдова. Это новое осознание всколыхнуло что-то глубоко внутри него. Он начал быстро вспоминать все их взаимодействия за эти годы. Все те разы, когда они были в его кабинете или у ее стола, и как его тянуло к ней, неужели ее тоже тянуло к нему? Он попытался припомнить все те случаи, когда она могла проявить нечто большее, чем поверхностную дружбу. Через новую оптику все виделось по-другому. Те разы, когда она касалась его руки или смотрела, как он выходит из университета, было ли что-то еще в этих взаимодействиях? Ее приглашение на Рождество и ее разочарованное лицо, когда он ответил отказом, а теперь еще и радиоприемник в качестве подарка. Рассматривая ее как замужнюю женщину, он едва задумывался о ее доброте. Но теперь, когда он мог побаловать себя мыслью о ней, что она одинока, он начал понимать, что, возможно, есть шанс, что его чувства взаимны. Хотя мог ли он вообще узнать у нее? С Сарой они были практически брошены в объятия друг друга, он и в самом деле не знал, как говорить с женщиной о таких делах. Он выжидающе смотрел в ее большие обеспокоенные голубые глаза, обрамленные мягкими, блестящими, каштановыми кудрями, и почувствовал головокружение.

Видимо, не замечая, что он изучает ее, она встала и разгладила юбку:

– Я возьму ключ и запру дверь при выходе. Завтра я снова зайду и принесу суп.

Йозеф кивнул, чувствуя, как сердце учащенно забилось. Лицо Сары танцевало в его мыслях вместе с побуждающими к жизни словами. Он должен что-то сделать, чтобы выразить свое чувство. Затем, впервые за десятилетия, он потянулся к женщине и намеренно схватил женскую руку, ее руку. От удивления Ханна опустила глаза.

– Спасибо, что не донесли о Майкле – и обо мне властям, – сказал он. – Вы даже не представляете, как все эти годы ваша доброта много значила для меня, а теперь значит еще больше, ведь вы храните мою тайну и моего друга в безопасности.

Он хотел сказать больше, гораздо больше, но так отвык от общения, и буквально не мог придумать, что еще сказать.

Тем не менее, когда их глаза встретились, что-то искреннее промелькнуло между ними. Узнавание, связь на более тонком уровне. Не говоря ни слова, они оба уловили эхо историй друг друга. Они так долго были одиноки, стойко преодолевая трудности в собственных мирах, и каким-то образом они выжили и теперь тянулись друг к другу.

Проглотив комок в горле, она кивнула и вышла из комнаты.

У Йозефа закружилась голова, когда он лег на подушку и посмотрел на знакомую трещину в потолке. Он закрыл глаза, ему нужно было сделать что-то большее, чем сейчас, если он хочет завоевать ее сердце – и в тот момент осознал – он действительно хочет. И вместе с тем, он был благодарен, что изведал новое чувство, всего капельку, только намек на счастье. Что-то, чего он не чувствовал уже очень давно, еще с довоенных времен. И он понял, что его жена не ошибалась. Решив жить и простить себя, он почувствовал облегчение. Засыпая в тот вечер, он снова вспомнил Сару, но уже без боли, лицо Ханны стало последним, о чем он думал.

Глава 39

В следующие два дня Ханна навещала их каждый день, приносила из дома любую еду, какую только могла достать. Также она давала им лекарство и поила чаем, заботясь о них обоих. Через неделю Майкл пошел на поправку, и Йозеф, казалось, не отставал от него.

Однажды вечером Ханна вошла на чердак с дымящейся миской супа и чистым простынями для Майкла. Она суетилась вокруг, а он, зачерпнув суп из тарелки, наблюдал за ней.

– Вы готовите лучше, чем профессор, – заявил он. – Впрочем, вы и пахнете приятнее, – добавил он, когда она наклонилась, чтобы заправить простыню. Она остановилась и на мгновение задумалась о нем. В том, что он выжил, когда стольких не пощадили, она видела проявление чуда.

Он улыбнулся ей:

– Знаете ли, вы первая женщина за столько лет, которую я вижу так близко.

Ханна залилась румянцем:

– А вы еще все тот же шутник, Майкл Блюм. Я помню вас и ваше обаяние в университете. И ваши очаровательные отговорки, когда вы неправильно заполняли форму, постоянно теряли книги и пропускали занятия. Некоторых студентов я не забуду никогда, но хочу напомнить, что я старше и гожусь вам в матери.

– Но не профессору, – игриво заметил он. – Он вам нравится, правда же?

Ханна перестала заправлять, немного растерявшись. Все эти годы она не признавалась никому в своих чувствах к Йозефу, никому кроме себя, храня тайну в своем сердце. Так что, когда фактически незнакомец ляпнул про это, она смутилась.

Подавив смущение Ханна попыталась подобрать верные слова… Она была не готова делиться сердечными чувствами без уверенности, есть ли шанс на взаимность:

– Я поражена его смелостью, тем, как он устроил вас здесь. Сохраняя вам жизнь, он рисковал своей… Я будто совсем его не знала. При всей своей скромности он такой смелый. Я всегда очень… – она подыскала безопасное слово, – с любовью относилась к нему, – затем быстро добавила на случай, если это ее разоблачит, – Он один из моих любимых профессоров.

Несмотря на это, Майкл, казалось, уловил ее истинные чувства и его лицо расплылось в озорной улыбке:

– Относились с любовью?

Она покраснела, а потом продолжила:

– В любом случае, я не могу сказать то же самое про него. Он едва меня замечает. А ведь мы работаем вместе уже много лет.

Майкл отодвинул пустую тарелку и закинул руки за голову – Не обманывайтесь его безразличием. Он все видит.

Ханна снова залилась румянцем и перед уходом принялась убирать чердак. Наслаждаясь тем, что появилась законная причина побыть рядом с Йозефом, даже если он болен и едва мог осознать ее присутствие.

Открыв дверь в его спальню, она увидела, какой он был изможденный и разбитый. Болезнь ослабила его, тело исхудало, лицо осунулось. Он медленно открыл глаза, когда она вошла.

– Я принесла вам суп, – прошептала она. – И немного свежей воды, чтобы запить таблетки.

Он кивнул, выползая из-под простыни. Ханна дала ему лекарство.

Йозеф удивился:

– Как вам удалось уговорить дать еще таблеток?

– Я вернулась туда и сообщила, что мы старые друзья, – объяснила она. – Потом я сказала, что вы боитесь больниц и отныне я беру на себя заботу о вашем здоровье.

Двигаясь вокруг его кровати, заправляя непослушные простыни, она подглядела, как он внимательно наблюдает за ней, словно чувствует себя беззащитным. Может, для него ее присутствие рядом с его личными вещами в спальне оказалось слишком интимным.

– Мефрау Пендер, Ханна.

Она остановилась, и их взгляды встретились. Похоже он боролся со словами, которые собирался произнести, будто упражнялся в устной речи. В итоге он остановился на фразе:

– Вы очень деятельная.

Она улыбнулась и, слегка разочарованная этими словами, кивнула ему. То, как намеренно он произнес ее имя, дало ей надежду на что-то более личное. Не признание в любви или что-то подобное, но, хотя бы намек на большее, чем восхищение.

Но, когда она заглянула в его глаза, то уловила в них нечто теплое, нечто тянущееся к ней, точно он хотел сказать больше, но не смог озвучить.

Когда он сделал глоток супа, его обычная неловкая отчужденность на мгновение будто отступила, и, казалось, ему и в самом деле интересно было с ней поговорить.

– Сегодня вы выглядите лучше.

– Я чувствую себя лучше, – заявил он, взяв в руки большую ложку для супа.

– Мне жаль, что в супе только капуста, – извинилась она. – Достать еду все труднее. Боюсь, что скоро в Голландии совсем не останется никакой еды.

– Для меня это уже пир.

Когда он поел, она поднялась и собралась уходить. В дверях она остановилась и, обернувшись, вновь поймала на себе его пристальный взгляд.

Пользуясь случаем, она призналась в том, о чем давно думала:

– Знаете, профессор, вы очень храбрый, – он выглядел потрясенным. – То, что вы сделали для Майкла. И что продолжаете делать. Это героический поступок.

Йозеф возразил на ее слова:

– Другие делают гораздо больше. Рискуя и отдавая свои жизни за нашу свободу. Любой поступил бы так же, как я.

– Не любой, – ответила Ханна. – Многие люди не понимают происходящего, не говоря уже о том, чтобы добровольно рискнуть всем ради спасения еврея.

Он замолчал на мгновение, похоже, погрузившись в эту мысль. А потом, почти шепотом, ответил:

– Майкл во многом и сам спас меня.

Глава 40

Ханна не пришла на следующий день, как обычно, и Йозеф поймал себя на мысли, что разочарован. Он тренировался произносить нужные слова о своих переживаниях, повторяя их в уме. Без сентиментальностей, только чтобы завязать беседу и посмотреть, разделяет ли она его чувства. И поэтому, когда она не пришла, он задался вопросом, не отпугнули ли ее те немногие слова, которые ему удалось сказать в этом направлении. Если бы она заботилась о нем только из-за своей доброты, то взять ее за руку – уже дерзкий жест. Он тосковал, без нее, день тянулся без света и ее озаряющего присутствия. Он привык радоваться, видя ее каждый день, и с нетерпением ждал ее прихода. Но, когда она не пришла к трем часам, он напомнил себе, что у нее есть своя собственная жизнь с мамой.

Не желая валяться в кровати, проведав Майкла, Йозеф решил, что сегодня ему пора подышать свежим воздухом, немного пройтись по улице и обратно. Он так долго сидел взаперти. Поэтому с большим усилием надев одежду, пальто, шляпу и шарф, он неторопливо вышел на дневной послеполуденный свет.

Зимний день был замечательный, не слишком морозный, но свежий, с ясным голубым небом. Ковыляя по улице, он в смятении остановился у дома мефрау Эпштейн. Ее красивое красно-коричневое пианино стояло на дорожке.

Проведя пальцами по крышке, он заметил, что, хотя оно и покрылось пылью, выглядело ухоженным. Он мог только вообразить, как прилежная маленькая женщина, напевая себе под нос, полирует его до блеска не жалея пчелиного воска.

Его удивило, что после смерти хозяйки инструмент не забрали из опустевшего дома. Наверное, немцам тяжело было его сдвинуть. По всей видимости, сейчас они использовали дом как склад, и пианино определенно мешало.

Он закрыл глаза и на секунду представил всю ту музыку, что играли на этом пианино, и всю радость, которую она принесла.

Он проходил по улице мимо инструмента, и его охватила грусть. Грусть из-за долгой войны, из-за многих лет амстердамского плена и горечи от утраты мефрау Эпштейн, все еще остро ощущавшейся после стольких лет. Медленно шагая по дороге, он мечтал о том дне, когда все они будут свободны.

С вновь обретенными силами, Йозеф поднялся на чердак и с радостью увидел расхаживающего по комнате Майкла. Он все еще был болезненно худ, его тело напоминало мешок с костями, кожа стала нездорового желтого оттенка. Майклу было всего за двадцать, но из-за ранней седины на висках он выглядел намного старше. Эта война состарила их всех. Он смотрел, как Майкл шаркающей походкой двигался по комнате к коробке в углу, куда перед уходом положил все свои вещи. Очевидно он медленно распаковывал свои книги и стихи, спрятанные среди старой одежды Йозефа.

– Не думал, что вернусь сюда снова, – прошептал он.

Йозеф подошел к нему, сел за стол и стал следить за тем, как тот распаковывает вещи.

– Я рад, что ты вернулся и тебе ничего не угрожает. Хотя я знаю, как сильно жаждешь свободы.

Балансируя стопкой книг, Майкл поднялся на ноги и подошел к столу и принялся раскладывать их в точно такой же последовательности, в какой они лежали до его ухода.

– Свобода оказалась не такой, какой я ожидал, – сказал он, пролистывая одно из изданий.

– Ты отыскал Эльке?

Ее имени было достаточно, чтобы вызвать болезненную реакцию, и по ней Йозеф догадался, что воссоединение, на которое так надеялся Майкл, оказалось не таким.

– Она из тех женщин, кто выполняет свои обещания. Я просил ее найти новую любовь, и она нашла. Мне казалось, что самая глубокая потеря – это разлука, но все это – пустяк, по сравнению с тем, что я почувствовал, когда я узнал, что она больше не любит меня.

– Ты говорил с ней?

Майкл жестом головы ответил нет и вернулся к коробке, чтобы достать другие свои стихотворения.

– А этого и не потребовалось. Я наблюдал за ней издалека, и все видел ясно.

– Значит, она все еще не знает, что ты жив? Может быть, если бы она узнала, все было по-другому.

Майкл занимался вещами, и с сомнением качая головой, произнес:

– Я больше не жив. Внутри не живой. И пусть мое сердце бьется, но внутри ничего не осталось. Амстердам, там, снаружи – пустая оболочка былого города, и я пробыл здесь так долго, что это сильно ранило меня. Я проходил мимо Йоденбурта, похожего на город-призрак, и я вспомнил знакомых мне людей. Но там никого не осталось, ни одного человека. И тогда я задался вопросом: как может любящий Бог допустить такое? Иногда я думаю, что, если бы не доброта, которую я вижу в вас, я бы не нашел в этой жизни ничего хорошего, что меня бы задержало. Мир – холодное, суровое место, особенно сейчас, когда даже не стоит надеяться на любовь единственно важной для меня женщины.

Йозеф понимал эту боль. Мысли вернули его в то время, когда он потерял Сару; тогда он тоже не хотел жить. Он ощущал эту пустоту, ноющую пустоту бытия. Он не хотел говорить Майклу, что такое чувство может длиться долго.

– Пожалуй, я принесу нам чаю, – сказал он, вставая. – Почему-то мефрау Пендер сегодня не пришла. Наверное, в ее жизни есть другие пожары, которые приходится тушить.

Майкл согласился:

– Чай был бы очень кстати. Жду-не дождусь, чтобы увидеть из чего вы его заварите.

– А я тебя удивлю, – ответил Йозеф, ковыляя к двери. – По крайней мере, сделаю его горячим.

Йозеф закрыл за собой дверь. Он постоял минуту, слушая, как Майкл ходит по чердаку, ощущая его боль и желая хоть чем-то помочь ему. Может, он и спас ему жизнь, но спасти от душевной боли не в его власти.

Глава 41

В тот день Ханна возвращалась домой от Йозефа в приподнятом настроении. Ей было хорошо не только из-за растущей привязанности к Йозефу, но и из-за его храбрости, которую он так скромно проявил. Впрочем, спустя месяцы оглядываясь на этот день, она вспоминала его как последний, когда она за долгие годы почувствовала по-настоящему себя счастливой.

Оказавшись дома, Ханна почувствовала что-то неладное. Клара не сидела в привычном кресле у камина, и в доме было слишком тихо и спокойно. Сняв шляпку и пальто, она прошла в гостиную и позвала маму. Она звала ее снова и снова, но ответа не дождалась. Она посмотрела во всех комнатах, пока не обнаружила лежащую в постели Клару. В комнате было темно, и, казалось, тяжелая скорбь исходила от самих стен.

Подбежав к матери, она взяла ее за руку:

– Мама, как ты? – спросила она, с нескрываемым страхом в голосе.

Глаза Клары открылись, и Ханна поняла, что она серьезно заболела. Какое-то время Клара страдала от сухого кашля, но теперь при каждом вдохе и выдохе в груди хрипело. Ханна дотронулась до лба – у матери температура.

Дрожа всем телом, Ханна побежала за доктором. Он пришел быстро.

– Мне не нравятся хрипы в ее груди, – стоя в маленькой гостиной, тихо сообщил он Ханне. – У нее тяжелая инфекция в легких, и ей нужно долго восстанавливаться. В ее возрасте, с учетом депрессии, сил на борьбу с болезнью осталось мало, если мы не примем меры, все закончится пневмонией.

Ханна кивнула, она настроена решительно. Она сделает все, чтобы Клара выжила.

Она ухаживала за матерью днем и ночью, почти не спала, почти не выходила из дома, желая, чтобы мамажила. Мефрау Оберон приходила каждый день с припасами еды и разговаривала со своей старой подругой. Ханна и Ома по очереди читали Кларе, собирали деревянные пазлы и рассказывали истории о том, чем они займутся, когда война закончится. Но чтобы ее дочь ни делала и ни говорила, Клара смотрела на нее глазами, полными слез, и в них отражалось ее желание перейти в лучшее место.

В конце февраля Кларе стало хуже. Еды стало совсем мало, немцы урезали и без того скудные пайки, Ханне не из чего было приготовить обычный теплый суп для матери. Вдобавок стоял такой холод, что люди вырубали деревья и жгли домашнюю мебель, чтобы согреться. В болезни Клара быстро теряла вес. Ханна пробовала все, чтобы уговорить ее, ободрить, но в глубине души она понимала – в маме есть стержень. Если она больше не хотела быть частью этого мира, Ханна никак не могла ей препятствовать.

Был ясный весенний день, Ханна вернулась домой. И почуяла в доме что-то не так. Все утро она трудилась в одной из многочисленных столовых для голодающих. В Голландии был голод, ели луковицы тюльпанов и даже обои со стен. Ханна слышала эти истории и задавалась вопросом, насколько это все затянется. Заботиться о матери и выживать – единственное, на что хватало сил каждый день. Теперь она ходила в университет всего несколько часов в неделю. Многие профессора еще не вернулись, в том числе и профессор Хельд, поэтому из-за нехватки кадров он едва работал. В здании не было ни газа, ни электричества, ни даже горячей воды. Ханне нравилось ходить на работу пару раз в неделю, чтобы проверить почту. В тот день, когда она вернулась домой, он показался слишком тихим. Будто сами стены ждали ее возвращения, ожидая в безмолвии, когда Ханна увидит, что произошло в ее отсутствие.

Она окликнула маму: – Это я. Я вернулась.

В темной спальне стояла мертвая тишина. Она поспешила к постели матери. Когда ее глаза привыкли к темноте, она заметила странное. Вместо того, чтобы лежать под одеялом, мать лежала на нем, вместо сорочки она умудрилась облачиться в традиционное голландское платье, знакомое Ханне с детства. Клара берегла его для Евы, когда та подрастет. С довоенных времен никто не носил таких платьев, но Клара так гордилась своей национальностью, что даже выходила в нем замуж. Рядом с ней на прикроватном столике играла музыкальная шкатулка. Ханна схватила холодную руку Клары. Она принялась щупать пульс, уже зная, что слишком поздно. Клара тихонько ускользнула их этого мира.

Она шептала снова и снова, рыдая в подушку:

– Почему, мама, почему?

В то утро Клара была слаба, ей было не лучше и не хуже, чем накануне. Отчего так ухудшилось ее состояние? Затем ее взгляд упал на снотворное. Таблетки прописал доктор, чтобы те облегчили Кларины кошмары. Они стояли высоко в кухонном шкафу. Должно быть, Клара каким-то образом залезла наверх и достала их.

На прикроватном столике лежал конверт для Ханны, написанный дрожащей рукой матери. Ханна отказывалась признавать, что ее мать отошла в мир иной, и поспешила за доктором, но и он ничего не мог поделать. Много стариков умирают от голода, с грустью сообщил он, напомнив Ханне, какая у него сейчас мрачная работа.

Когда он ушел, Ханна уселась у камина со стаканом крепкого бренди. Она открыла материнское письмо в надежде получить ответ на свой вопрос, почему Клара оборвала свою жизнь.

Записка была короткой, должно быть, письмо далось нелегко. Ханна поняла, что мама готовилась к смерти несколько дней. В записке она признавалась, как хочет сберечь для Ханны еды и что без желания жить ей не за что бороться; теперь Ханне придется бороться за них обеих.

В ту ночь Ханна уснула в слезах, понимая, что ничто никогда не будет прежним.

Часть четвертая

Глава 42

Весна 1945

Пока они шли на поправку, Йозеф часто садился у кровати Майкла и радовался, что им становится все лучше и лучше. Из-за затяжной болезни и скудной пищи они оба сильно похудели, хотя время от времени Ингрид приносила Йозефу еды, так как немцы получали больше пайков. Майкл больше не говорил об уходе, особенно после многочисленных историй о концентрационных лагерях, но они осознавали всю опасность и риск собственного положения, особенно после того, как Ингрид рассказала Йозефу, как прошлым летом Гестапо обнаружило целых две еврейские семьи на чердаке, спрятанном за книжным шкафом в административном здании.

Ханна пыталась навестить Йозефа, но пока болела ее мать, она в первую очередь заботилась о ней, а потом после ее смерти Йозеф понял, как она страдает. И все вокруг были озабочены только одним – выживанием. С начала зимы, в ответ на забастовку голландских железнодорожников в прошлом году, немцы приказали заблокировать поставки продовольствия, предназначенного для гражданского населения, и это вызвало голод во всей стране.

Йозеф посмотрел на своего кота. Дантес был единственным, кто, похоже хорошо пережил это время, вернувшись к своим природным инстинктам и охоте на крыс и мышей. Однако Йозеф всегда боялся выпускать его на улицу – от отчаяния люди принялись есть кошек и собак.

К концу зимы он уже не ходил в университет – тот был закрыт из-за войны. Каждый день он был озабочен поиском еды и сбережением энергии, и каждый вечер, сгрудившись у радиоприемника, они с Майклом сидели и усердно следили за продвижением союзников. Эта ночь не стала исключением.

– Надеюсь, осталось недолго, – заявил Майкл, услышав обнадеживающее сообщение. – Тогда я смогу выбраться с чердака.

– Да, – подтвердил Йозеф, а затем сухо добавил: – И ты можешь вернуться в университет и закончить курс высшей математики.

Майкл закатил глаза:

– А как же вы, профессор? Что вы собираетесь делать?

– Я не особо думал об этом, – пожал плечами Йозеф.

– Может быть, пригласите прелестную мефрау Пендер на свидание? – подразнил его Майкл.

Йозеф поперхнулся горьким кофе из цикория и выпалил:

– Что?

– Ну, вы ей нравитесь.

– Это она тебесказала?

– Не совсем такими словами, но я-то знаю.

Йозеф смутился и попытался отмахнуться от него, чувствуя себя неловко из-за того, что разговор принял такой оборот и не желая раскрывать собственных чувств:

– Я тебе честно говорю, я даже не думал о таких вещах. В наши времена это весьма легкомысленное занятие.

Майкл просиял:

– Почему мы не можем думать о таком? Однажды война закончится, и вы снова сможете выпить вина и отправиться на танцы.

Йозеф строго посмотрел на него, надеясь, что по его взгляду понятно: даже до войны он никогда не занимался ничем подобным.

– Почему бы не пригласить ее на свидание? – настаивал Блюм.

– Хочу напомнить, господин Блюм, что я не такой отважный. Я даже не знаю, с чего начать.

– Это не трудно. Просто пригласите ее на прогулку или на ужин.

Йозеф, усмехнулся про себя, собирая пустые чашки:

– На ужин? В очередной раз, когда снова появится еда, может быть, я так и поступлю.

Он спустился с чердака, усмехаясь про себя и качая головой, но слова Майкла наполнили его новым оптимизмом. С тех пор, как ему полегчало, он редко виделся с Ханной и убедил себя, что питает к ней исключительно дружеские чувства. Но, может быть, когда они не будут заняты выживанием, у них появится время, чтобы лучше оценить свои переживания.

* * *

В 1945 году пока шла война, Йозеф и Майкл увлеченно слушали свое маленькое радио, гадая, наступит ли когда-нибудь конец. Они жадно впитывали каждую деталь сражений, что велись на всех фронтах вокруг Голландии. Пока нацисты яростно пытались удержать Амстердам мертвой хваткой, союзники нападали с обеих сторон, продолжая усиленную кампанию бомбардировок.

Во время бомбардировок, Йозеф уходил в убежище. Для Майкла он организовал, какое смог, безопасное укрытие на чердаке, куда тот мог уползти и спрятаться от взрывов и разбитого стекла. Выводить его на улицу было слишком опасно.

В одну особенно жуткую ночь, в разгар ожесточенного артобстрела, шальной снаряд упал прямо перед домом Йозефа.

Профессор только что вернулся из убежища, решив, что бомбить перестали, как вдруг весь дом содрогнулся от мощного взрыва.

В момент, когда у Йозефа в ушах зазвенело от удара, его сначала отбросило к стене и швырнуло на пол. Он забрался под стол, пытаясь восстановить дыхание, и оглядел кухню, оценивая ущерб: деревянные ставни распахнуты настежь, а пол и столешницы усыпаны битым стеклом, задняя дверь дома безвольно висела на петлях, кастрюли и сковородки валялись на полу, выброшенные из шкафов.

Майкл. Ему нужно встать и проверить Майкла. Найдя в своем ноющем теле новые силы, он поспешил на чердак, пробираясь сквозь разбросанный на полу и лестнице мусор. Все в доме было перевернуто вверх дном. Поднявшись по лестнице на чердак, он подошел к двери и распахнул ее. В комнате были отчетливы видны последствия взрыва: повсюду валялись куски каменной кладки и штукатурки, стояла пыль, а куски дерева образовали мозаику из осколков на полу. К счастью, Майкл был в безопасном месте и выполз из-под укрепленной конструкции под карнизом, которую соорудил Йозеф.

В доме не было света, но горящее пламя с улицы освещало комнату в жуткой тишине.

– Как ты? – спросил Йозеф, помогая Майклу выбраться из укрытия. Майкл ответил кивком головы и отошел в дальний конец чердака, подальше от окна. Издалека до них доносился вой сирен скорой помощи и пожарных.

Внезапно над ними взорвалась еще одна бомба, фейерверком осветив комнату и мужчины снова припали к полу. Они лежали очень тихо, пока наконец пронзительно не завизжал сигнал отбоя воздушной тревоги, подтверждая окончание бомбардировки.

Пока Майкл, тяжело дыша, приходил в себя на кровати, Йозеф спустился вниз за свечами. Наверху все еще кружились столбы кирпичной пыли, и один конец чердака, там, где балка не выдержала и упала с потолка, накренился.

Они вместе оценивали ущерб, у Йозефа перехватило дыхание, когда он заметил сундук Сары. Дерево раскололось надвое, и сундук стоял открытым. Двое мужчин быстро оттащили его от осыпающихся стен и поставили у кровати Майкла, где было на так много мусора.

Сидя на кровати, Йозеф смотрел на сундук, его переполняли сильные эмоции. Не говоря ни слова, Майкл походил по чердаку, вытащил пустую коробку, принес ее Йозефу и сел рядом с ним на кровать.

– Можем что-то из этого спасти, – тихо сказал он. Йозеф кивнул и осторожно начал отделять дерево и медь от искореженной кучи, едва напоминавшей сундук. И хотя многие из ее нежных предметов были сломаны, фотографии сияющей Сары, лежавшие сверху, чудом остались невредимы.

Йозеф с любовью поднял фотографии и тщательно их вытер руками. Он осторожно положил их на кровать рядом с собой. Он наклонился к ящику и заметил, что футляр для скрипки был поврежден взрывом, но сама скрипка каким-то чудом оказалась цела. Он провел пальцами по дереву и струнам, наслаждаясь ее блестящей древесиной: воспоминания другой эпохи.

– Она любила играть на ней, – сообщил он Майклу, который, ощущая всю серьезность ситуации, молча кивнул в ответ. – В отличие от меня, она любила играть, – улыбнулся он. – Ей пришлось умолять отца разрешить ей играть на скрипке. Ее семья была полной противоположностью моей. В моей семье были творческие личности. А в ее – академики. Саре пришлось много уговаривать. В конце концов ее отец сдался и позволил ей играть, а позже ей удалось уговорить и меня. И хотя поначалу я нехотя взялся за пианино, ей так нравилась наша совместная игра, что я влюбился в ее энтузиазм. Один из счастливейших моментов в жизни – играть с ней на пианино.

Он благоговейно положил скрипку на кровать рядом с собой. Затем вытащил фату, стряхнув с нее кирпичную пыль. Поглаживая тонкую ткань, он распутал ее. Йозеф улыбнулся, вспоминая день их свадьбы, как гнался за Сарой по тюльпановому полю. Там же была ее одежда и туфли. И пачка писем.

Йозеф с любовью взял сверток, обернутый розовой бархатной лентой и положил его рядом со скрипкой:

– Осталась только горстка пыльных вещей, и все.

– Но с вами все еще ваша сила и великая способность любить. Только человек, который любил так глубоко и взаимно, может быть таким самоотверженным, каким вы были со мной. Это гораздо важнее, чем пыльные воспоминания, – искренне сказал Майкл.

Йозеф кивнул, не зная, что делать с похвалой друга. Он не видел в себе ничего особенного. Он так долго был сломлен, что даже сомневался в своей способности снова когда-нибудь полюбить. По крайней мере, он мог думать о хороших воспоминаниях с Сарой. На протяжении многих лет ему было трудно получить к ним доступ, когда этот последний день ее жизни был таким печальным и шокирующим. Он надеялся, что однажды ему удастся преобразовать это негативное воспоминание, войти в темный дверной проем и вспомнить только любовь, что была между ними.

Пока они упаковывали коробку, он заметил что-то в глазах Майкла. Он знал, что обязан объяснить это своему другу. Они не говорили о Саре с тех пор, как Майкл заболел. Когда-нибудь он расскажет ему всю историю ее жизни, а также смерти. Говорить об этом будет трудно, но они уже так много пережили вместе. Казалось правильным, чтобы он тоже разделил эту часть его жизни.

Глава 43

Ингрид сидела за столом, опустив голову, когда он вошел, поэтому увидела его не сразу, хотя затылком почувствовала, что-то не так. Она подняла глаза, дыхание перехватило. С того самого вечера, как на нее напали, как чуть не изнасиловали, прошло несколько месяцев.

Высокомерно войдя в кабинет в сопровождении двух своих офицеров, он презрительно оглядел комнату. Пока она смотрела на него, ей потребовалось напрячь все свои силы, чтобы не вскочить и не выбежать из здания. Она даже не думала, что при встрече с ним будет чувствовать себя так ужасно.

Генрих появился в дверях кабинета и подошел, чтобы пожать руку подполковнику и перекинуться приветствиями на немецком языке.

Внезапно они направились к ней, паника охватила ее тело. Когда она встала, у нее подогнулись колени, и, чтобы не упасть, ей пришлось вцепиться в край стола.

– Подполковник, мою невесту вы наверняка помните, – заявил Генрих.

Офицер пронзил Ингрид ледяным взглядом, его глаза атаковали ее холодностью и безразличием. Он сделал паузу, пока его глаза намеренно оглядели ее сверху донизу, подольше задерживаясь на груди.

– Да, мне кажется, мы встречались раньше, – ответил он, презрительно скривив губы в улыбке. – Ингрид, верно? Прелестная Ингрид.

Он протянул руку, Ингрид застыла. Она уставилась на нее. Рука, которая схватила ее за горло, толкнула к двери и практически сдернула нижнее белье.

От воспоминаний стало нечем дышать. Все внутри хотело кричать. Оцепенев от страха, она просто стояла и смотрела на его протянутую руку. И, видимо, дольше положенного, так как Генрих строго спросил ее.

– Ингрид, ты помнишь подполковника?

– Разумеется, – ответила она дрожащим голосом, пожимая своей холодной рукой его руку.

– Кажется, в последний раз мы встречались на вечеринке, – прорычал он.

Ингрид в ужасе посмотрела на него. Он же не собирается рассказывать о том, что произошло между ними, прямо здесь, в кабинете, перед Генрихом.

Подполковнику казалось нравилось дразнить её, и, выдержав паузу, он добавил:

– Несколько лет назад, когда вы были у меня дома в гостях, – он сильно сжал ее руку, прежде, чем отпустить. Зловещая улыбка вернулась к нему на губы, напоминая, что она когда-то принадлежала ему. – Рад снова вас видеть, Ингрид. Надеюсь, буду видеть вас чаще, следующие несколько месяцев наши отделы будут работать вместе.

Ингрид беспомощно посмотрела на Генриха, ожидая подтверждения.

– Да, – повторил Генрих. – Совместными усилиями надеемся достичь большего. Если хотите, можем даже выделить вам кабинет.

– Посмотрим, – пробормотал он, не сводя глаза с Ингрид, явно поддразнивая ее. – Хотя, без сомнения, было бы неплохо – он сделал паузу, затем особенно выделил слово: – ближе.

Тело Ингрид пронзило ужасом. Ее охватила дрожь, и она снова вцепилась в стол, надеясь, что Генрих не заметил ее переживаний. Шлюха Генриха. Эти слова раздавались у нее в голове.

Подполковник отвернулся от ее стола и направился в кабинет Генриха. Когда дверь захлопнулась, она чуть не рухнула и едва успела опуститься в кресло.

Сидевшая рядом Ви сразу это заметила:

– Что случилось? – забеспокоилась она.

– Мне нужно в уборную, – пробормотала Ингрид, хватая сумочку и выбегая из кабинета.

В уборной, наливая в раковину воду, она смотрела на себя в зеркало и изо всех сил стараясь отдышаться.

Вдруг позади нее кто-то встал. Она в испуге обернулась. Но это была только Ви.

– Что случилось, Ингрид? – снова спросила она. – Я знаю, что-то случилось.

Ингрид больше не могла сдерживаться. Она безудержно зарыдала, когда страх и переживания той ночи нахлынули на нее чудовищными жестокими воспоминаниями.

Ви сразу подошла и обняла ее, и Ингрид всхлипывала у нее на плече.

После долгих рыданий она призналась в том, что произошло, и подруга пришла в ужас. Ингрид объяснила, как ей удалось замаскировать пудрой кольцо черных синяков на шее и лице, но боль от того, что она не могла никому рассказать об этом, переполняла ее.

– А как же Генрих? Разве ты не можешь рассказать ему обо всем? – просила ее подруга.

Ингрид покачала головой, вытирая глаза.

– Он не поймет. Сомневаюсь, что он мне даже поверит. Нам надо наладить отношения, а он весь в работе и сейчас отдалился от меня.

Ви стояла и смотрела на нее, покачивая головой.

– Если он любит тебя, то решит проблему, или, по крайней мере, сделает все возможное, чтобы оградить тебя от этого похабника.

Ингрид засомневалась:

– Подполковник – его начальник, и из-за того, союзники взяли юг Голландии, все сейчас на нервах. Ходят слухи, что они могут двинуться вглубь Голландии, а Генрих такой издерганный. Чтобы вернуть его расположение, мне нужно что-то сделать прямо сейчас.

Ви снова обняла Ингрид.

– Мы что-нибудь придумаем, Ингрид. Мы не позволим этому презренному человеку победить, а еще мы подумаем, как восстановить твои отношения с Генрихом.

Ингрид высморкалась, разговора с подругой принес облегчение. Ей следовало раньше поговорить с ней об этом, и впервые за долгое время у нее появился проблеск надежды. Искра оптимизма, что, может, есть способ вылечить отношения, давшие трещину.

В тот вечер Ви повела Ингрид в их крошечный джаз-клуб. Голод в Голландии усугубился, еды не хватало даже немцам. Клуб был открыт для членов Третьего рейха, и те продолжали проводить встречи, но Ингрид заметила, что дела шли все хуже, так как все больше сил уходило на войну на нескольких фронтах. Ходили слухи, что солдаты умирают от недоедания. Но все же несколько раз в неделю они собирались за своим любимым столом и слушали джаз при свете одинокой красной свечи, вставленной в старую бутылку из-под вина, с каплями воска на стекле. Именно здесь, спустя несколько дней после признания подруги, Ви разработала свой план.

Ингрид медленно затянулась сигаретой:

– Я даже не уверена, любит ли он меня еще, но сейчас я боюсь уходить. Куда я пойду? Все мои старые друзья отвернулись от меня. Шансы уехать в Германию невелики, когда Нидерланды окружены союзниками.

Ви кивнула:

– Это непростое время для всех нас, но, возможно, мы можем что-то сделать с вашими отношениями. Из-за чего Генрих так напряжен? Может быть, мы поможем ему.

– Да все просто, – ответила Ингрид. – Он все время жалуется на Сопротивление, что они срывают всю его работу, – она вздохнула: – В последнее время от них столько вреда. Он убежден, что в рейхе есть шпионы, а, может даже в нашем отделе. И они помогают срывать наступление нацистов.

– А что, если мы бы их нашли? – предложила Ви, ее глаза загорелись от приключения.

– О чем ты?

– Ты могла бы поговорить с Генрихом и выяснить, что за операция намечается, – с ухмылкой проговорила Ви. – Тогда мы с тобой проявим смекалку и будем следить за любой подозрительной деятельностью в нашем отделе: за теми, кто подслушивает и тому подобное.

Ингрид кивнула, ощущая воодушевление.

– Это отличная идея. Уверена, Генрих бы мной очень гордился, если бы я обнаружила шпиона, особенно в нашем отделе. Но как я узнаю, над чем он работает? Он почти не разговаривает со мной.

– Что же, придется подумать, как привлечь его внимание. У меня есть друзья на черном рынке, которые, скажем, могли бы достать немного еды. Тогда, может, ты бы приготовила вкусный ужин.

Изумленная Ингрид прошептала:

– У тебя есть еда?

– Скажем так, у меня есть знакомый солдат, который занимается конфискацией продуктов с черного рынка. Ему будет трудно мне отказать, – подмигнула Ви. – Так что любит Генрих?

– Он обожает утку, но мы ее ели год назад. Ты действительно считаешь, что сможешь достать нам немного мяса?

– Это моя забота. – Ви затушила сигарету. – Посмотрим, сможем ли мы пробиться к сердцу Герра фон Штрауса через желудок.

* * *

Ви сдержала свое слово и через несколько дней передала еду. Ингрид решила тем же вечером поговорить с Генрихом.

Она договорилась с дочерью экономки, чтобы та приготовила утку с апельсинами, любимое блюдо Генриха, пообещав семье девушки остатки от еды. Вернувшись домой пораньше, она облачилась в обтягивающее черное платье, в котором Генрих признавался ей в любви, и нанесла капельку подаренных Генрихом мускусных духов за мочки ушей.

Ее жених вернулся домой поздно вечером. Изможденный, он вошел в комнату, его голова и плечи клонились вниз под бременем нескончаемой войны.

Ингрид встретила его в дверях, по ее мнению, она выглядела восхитительно. Он был удивлен.

– Ты снова куда-то идешь сегодня вечером? – усмехнулся он, разглядывая ее наряд.

– Нет, – ответила она, пуская в ход все свое обаяние. – Я решила остаться дома и поужинать с тобой.

Она сняла с него пиджак и повела за руку в столовую. Подготовка поразила его: стол украшали живые цветы, а праздничный хрусталь мерцал в сиянии свечей, из граммофона лилась музыка.

– Что это? – подозрительно спросил он.

Ингрид усадила его за стол и налила бокал красного вина.

– Я чувствую, что мы отдаляемся друга и нам нужно проводить больше времени вместе. Эта война нас всех вымотала.

Генрих собирался ответить ей, но тут появилась кухарка с уткой в апельсинах. Генрих благоговейно проводил ее взглядом:

– Как это возможно? Откуда взялась еда? – зашипел он, желание поесть перебило его привычную потребность расспросить ее.

Ингрид отпила вина и улыбнулась. Ее план сработал – Генрих был впечатлен.

– Достал для меня один знакомый. Я призналась, что мой жених выполняет важную работу для Третьего рейха и его пора поощрить.

Не теряя времени, Генрих приступил к еде и ел жадно.

На протяжении всего ужина он молчал, и Ингрид все это время убеждала его в том, что он отлично справляется со своей работой.

– Расскажи мне о своей работе, – попросила она, когда служанка принесла десерт. – Чем ты сейчас занимаешься?

Он осушил свой бокал и вздохнул:

– Ты сама знаешь, я не могу говорить об этом. Все совершенно секретно.

– Я знаю, – надулась она, – но я уверена, что мы можем поговорить о чем-то, где я бы могла тебе помочь.

Генрих усмехнулся:

– Было бы неплохо уничтожить всех членов Сопротивления. Или по крайней мере не дать им взорвать наши топливные поезда, чтобы мы могли запускать наши ракеты Фау‑2[18].

Ингрид не успела ответить, так как зазвонил телефон, и он встал из-за стола, чтобы ответить. Но она задумалась. Может быть, если бы она знала, когда прибудут поезда с топливом, она смогла бы чем-то помочь.

Он вернулся серьезный.

– Произошла ситуация, в которую я должен вмешаться. Мне пора, – он взял свой пиджак и направился к двери. Перед тем, как выйти, он повернулся к ней, на мгновение его безразличие рассеялось: – Мне понравился наш ужин.

Затем он ушел и вернулся, когда она уже спала в постели. Но его ранний уход освободил целый вечер, чтобы составить план.

* * *

На следующий день она торопилась на работу, выдернула Ви из-за стола в уборную, чтобы поделиться идеей. Ви проверила, пусты ли кабинки, и после Ингрид тихонько заговорила:

– Я думаю, мы должны выяснить, кто взрывает поезда с топливом. У Генриха сейчас нет ни времени, ни сил, чтобы полностью расследовать это дело. Но, может быть, мы сделаем это за него. Должно быть, Сопротивление откуда-то получает информацию. И возможно прямиком из нашего отдела. Мы должны начать расследование с нашего отдела. Только несколько человек ответственны за топливные поезда, и мы бы легко проследили за ними.

– Конечно, Генрих бы исключил такую возможность, – прошептала Ви в ответ. – Кроме того, даты и время поездов держатся в строжайшем секрете. Практически никто не знает, когда они приезжают.

– Генрих знает, – заявила Ингрид, лицо ее просияло. – Держу пари, вся информация лежит в сейфе, а я знаю его комбинацию.

Ви с благоговением посмотрела на подругу:

– Ты думаешь о том же, что и я? – прошептала она, ее глаза раскрылись от предвкушения.

Вдруг в уборную вошла сотрудница из другого отдела, и пока она не ушла, Ингрид с Ви сделали вид, что прихорашиваются перед зеркалом, она, напоследок, кивнув им обоим, произнесла им «Хайль Гитлер».

– Ты же не собираешься одна противостоять бойцам Сопротивления, нет ведь? Это может быть опасно.

Ингрид замотала головой:

– Конечно нет, я всего лишь собираюсь раскрыть шпиона. Я имею в виду, что буду следить. Но только до тех пор, пока не сообщу Генриху, кто это, чтобы он действовал дальше сам и выглядел героем. И тогда выигрывают все: он – молодец в глазах подполковника, а меня он ценит еще больше в своей жизни. Думаю, стоит начать с наблюдения за людьми и их подозрительной активностью. Ингрид взвизгнула: – Не терпится увидеть его лицо, когда он узнает, какое я ценное приобретение! Я хочу, чтобы он гордился мной.

– Хорошо, – согласилась Ви, – я помогу тебе. Думаю, я знаю точно, за кем из наших нужно следить. Надеюсь, это поможет наладить твою личную жизнь.

Глава 44

После смерти матери Ханна обнаружила, что ее жизненные цели поменялись, обрели новый смысл. Она неутомимо трудилась в борьбе с режимом, главным образом занимаясь восстановлением велосипедов для бойцов Сопротивления. Велосипеды были самыми примитивными, без шин на колесах, многие просто ездили на металлических рамах, но и у них была своя задача.

Лидер Сопротивления, Хенри, с которым она познакомилась несколько лет назад, связал ее со сборщиками утиля по всему Амстердаму. Запчасти для велосипедов находили и передавали ей контрабандой. Также она иногда пользовалась своим рабочим положением в университете и хранила поддельные документы. И хотя университет был официально закрыт, она все равно добровольно следила за почтой. Днем, на работе, она пару раз прятала документы в пустые ячейки писем, а затем, в нужное время, клала в них внутреннее послание для сотрудников университета, которые работали в Подполье.

Однажды вечером в небольшой пачке писем от Сопротивления она нашла сообщение с просьбой посетить одно из собраний Подполья. Оно было аккуратно составлено и выглядело как приглашение на чай от старого друга, но она точно понимала, что на самом деле оно означало.

На следующий день она подошла к двери, к которой столько лет назад отправил ее мясник. Открыла та же женщина. Ароматные запахи выпечки исчезли. Полногрудая женщина за это время сильно похудела, выглядела бледной и осунувшейся. При взгляде на Ханну, ее глаза заблестели, она провела ее в темную заднюю комнату. Когда Ханна вошла, в комнате воцарилась тишина. Внутри сидела небольшая группа борцов за свободу.

Лидер Сопротивления представил ее группе:

– Это Ханна, – сообщил он. – Она обеспечивает наших агентов велосипедами, когда они требуются.

Группа мужчин приветственно закивала, и Ханна отошла в темный угол послушать, как они обсуждают последнее дело. Для общей безопасности каждый владел только скудным куском информацией о плане на случай, если среди них окажется предатель или Гестапо схватит кого-то и начнет пытать.

Когда они вернулись к обсуждению, стало ясно, что Ханна появилась в разгар их напряженной дискуссии.

– Они собирают членов CS6 и расстреливают их, – напомнил им всем агент с унылым лицом. – Гестапо следит. Сейчас очень опасно что-то предпринимать. Арта забрали два дня назад, и у нас никого нет, кто мог бы доставить последнюю посылку на место.

Группа продолжала горячо спорить, и Ханна чувствовала, как что-то закипает внутри нее. Она видела, как ее мать вязала шляпы. Видела, как Майкл Блюм борется за свою жизнь, а Йозеф готов пожертвовать собственной, ради его спасения. Видела юное личико Евы в тот последний раз и как она обещала быть храброй. Вдруг, что-то толкнуло ее.

– Я могу это сделать, – сказала она, входя в круг собравшихся мужчин. – Я могу поехать туда на велосипеде.

Усатый мужчина, Эрик, выразил свое несогласие:

– Ты не понимаешь, как это опасно.

– Я попробую, – ответила Ханна.

– Ты уверена? – спросил с волнением Хенри – Это очень опасно, Ханна. Если они поймают тебя, то арестуют, будут пытать, а может и убьют.

Ханна проглотила свой страх.

– Я считаю цель оправдывает средства.

Глаза Хенри сверкнули, он кивнул, узнав фразу.

Ханна продолжила:

– Никто не будет допрашивать женщину средних лет на велосипеде. У меня такая маленькая роль в Сопротивлении, что я уверена, про меня не знают. Пожалуйста, дайте мне шанс попробовать.

– То, что вы собираетесь сделать, чрезвычайно важно, – огрызнулся худой мужчина с однодневной щетиной. Его беспокоила уверенность Ханны. – Если они вас схватят, вы никому не расскажете ни о нас, ни о этой встрече, поняли?

Ханна твердо кивнула:

– Я понимаю и готова унести эту информацию с собой в могилу.

Хенри покачал головой:

– Не думаю, что у нас есть выбор. Наш агент по прозвищу Кукушка получил достоверную информацию. Мы должны реагировать быстро. Все уже на месте, кроме перевозчика.

Группа мужчин посмотрела на Ханну, каждый будто оценивал ее. Затем, неохотно, по очереди они покивали и пожали плечами.

Хенри подозвал Ханну к столу, включил свет и разложил перед собой карту, указывая и затем проводя пальцем по маршруту.

– Вы встретитесь с нашими тайными агентами, они заберут у вас посылку. Но сначала вам нужно будет зайти сюда, – он постучал пальцем по карте: – Дом Эрнста находится далеко, на окраине Амстердама. На веревке будет сушиться белье, две пары носков, пара серых брюк и один белый носовой платок – это знак, что все чисто. Он передаст вам пакет, и вы спрячете его в сумку медсестры. Вы прошли медицинскую подготовку, так ведь?

Ханна кивнула:

– Я много лет ухаживала за своей больной матерью.

– Да, я помню. Хорошо, – сказал он, нервно теребя подбородок. – Мы можем предоставить вам документы, разрешающие ездить на велосипеде в качестве медсестры на случай, если вас остановят в городе или за его пределами. В сумке будет двойное дно, где вы сможете спрятать посылку, как только получите ее в доме Эрнста. Если кто-то спросит, куда вы направляетесь, отвечайте, что едете к пациенту. Здесь вы поднимете пакет, а потом отправитесь сюда, – он обвел место в лесу на карте: – Там будет дом, прямо на краю города, с тремя парами брюк и двумя носовыми платками на веревке. Вы постучите в дверь и скажете, что вас прислал доктор. Если он ответит «Доктор Хорст?» – вы поймете, что пришли в нужное место. Зайдите внутрь и передайте пакет. Выждите пятнадцать минут, потом уезжайте и возвращайтесь сюда. Я не могу дать вам эту карту на случай, если вас остановят, поэтому вам нужно запомнить свой маршрут.

Ханна внимательно посмотрела на карту и кивнула:

– Я не подведу вас.

Он накрыл ее руку своей ладонью:

– Я знаю. Как вы думаете, управитесь за час?

Она ответила улыбкой:

– Не волнуйтесь, я вернусь до комендантского часа.

– Тогда моя жена, – он указал на женщину, которую она помнила с прошлого раза, и которая только что вошла в комнату, вытирая руки кухонным полотенцем, – даст вам документы и сумку медсестры.

Ханна последовала за бойкой женщиной на кухню, где хозяйка опрокинула наполненный песком ящик из-под муки и вытащила из выпавшей оттуда матерчатой сумки пачку документов.

Ханна с удивлением наблюдала, как маленькая круглая женщина достает из-под половицы кожаную медицинскую сумку. Передвигаясь по кухне с легкостью опытного шеф-повара, она собирала различные предметы медицинского оборудования, спрятанных в разных сосудах и мешках.

Она закончила свою работу и передала сумку Ханне. Наконец она достала что-то из металлической канистры и вложила в ее руку. Это была маленькая булочка.

– Подкрепись перед поездкой, – сказала она, дотрагиваясь до руки Ханны и пожимая ее. – И не спрашивай, где я достала муку.

Ханна благодарно кивнула, попрощалась и в сопровождении милой голландки с волосами цвета сахарной ваты направилась к входной двери и выскользнула на улицу.

Глава 45

Через несколько дней после их разговора Ви с широко раскрытыми глазами подошла к столу Ингрид.

– Нам нужно в уборную, – шепнула она.

Ингрид нахмурилась:

– Что случилось? – раздраженно ответила она, не поднимая глаз и не желая отвлекаться от работы.

Ви наклонилась ближе и зашептала на ухо подруге:

– Я кое-что узнала. Надо идти, живо! – движением головы она указала в сторону коридора.

Ингрид поняла. Она отложила работу и вышла за подругой из кабинета. Оказавшись в женском туалете, Ви проверила все кабинки, чтобы убедиться, что никого нет, а потом повернулась лицом к Ингрид.

– Что ты нашла? – нетерпеливо спросила Ингрид.

– Ни за что не поверишь, – прошептала Ви. – Я кое-что нашла в ящике стола герра Маутнера. Я следила за ним недолго, в нем было что-то сомнительное. Сегодня мне нужно было принести ему несколько папок, и я случайно уронила пару на пол, – она лукаво улыбнулась, – и пока я собирала бумаги, успела открыть нижний ящик стола, который обычно он запирает, когда выходит из кабинета, и нашла это.

Она протянула Ингрид сложенный листок бумаги. На нем были указаны детали местоположения.

– Что это? – спросила Ингрид.

– Я думаю, именно здесь Сопротивление планирует взорвать поезд с топливом. Это на трассе, рядом с железнодорожными путями.

– И это было в кабинете герра Маутнера? – недоверчиво отозвалась Ингрид. – Никогда бы не подумала, что он предатель, но звучит логично. В его обязанности входит координировать все боеприпасы, поступающие в Амстердам и из него.

– А это всегда тот, кого меньше всего подозреваешь, – заявила Ви, подняв брови.

Ингрид подумала о трудолюбивом, исполнительном маленьком человеке, всегда безупречно одетом, яйцеголовом с глубоко морщинистым лбом, его крысиные глаза бусинками смотрели из-под очков в роговой оправе и ничего не выражали. Он всегда был несколько холоден с Ингрид, и, похоже завидовал тому факту, что у них с Генрихом особые отношения.

– Это невероятно! – пробормотала она. – Я сейчас все расскажу Генриху.

Она направилась к двери уборной, но Ви остановила ее:

– Но он будет все отрицать! Я думаю, нам нужно поймать его с поличным. И разве ты не хотела, чтобы Генрих увидел в тебе героя?

Заинтригованная Ингрид обернулась:

– Что ты придумала?

Ви быстро подошла к ней:

– А что если ты действительно отправишься туда и будешь за ними следить? Что, если ты уйдешь до того, как они заложат взрывчатку? Тогда бы ты пошла бы прямо к Генриху, и он поймал бы их с поличным на месте преступления. Тогда, вместо того, чтобы разоблачить одного предателя, удалось бы поймать целую группу. Это ли не настоящая помощь?

На минуту Ингрид задумалась. Это, конечно, звучало привлекательно. Она представила, как обрадовался бы Генрих, если бы именно она раскрыла членов Сопротивления. Он бы так ей гордился.

– Отличная идея, – ответила Ингрид. – Что от меня требуется?

Ви на мгновение задумалась.

– Во, первых, я думаю, мы должны выяснить, когда прибудет поезд с топливом, чтобы понимать, когда оказаться там, – объяснила она. – Тогда мы отправимся в указанное в координатах место и станем ждать. Я пойду с тобой, если захочешь, так что ты будешь не одна. Мы могли бы приехать туда пораньше и шпионить за этими людьми. Затем отправимся на ближайшую станцию и позвоним Генриху, чтобы он нас встретил с полицией.

– Мне нравится эта идея, – сказала Ингрид. – Спасибо тебе большое. – Она обняла подругу за шею. – Ты моя лучшая подруга.

Ви отстранилась:

– Мы все должны делать все возможное для войны, – сказала она уже серьезнее.

Ингрид кивнула и довольная направилась к своему столу. Теперь у нее был план.

* * *

На следующий день Ингрид проскользнула в кабинет Генриха, когда он был на встрече с городскими чиновниками, и закрыла дверь на ключ. Она была рада, что знает код от сейфа – он давно ей доверил его, еще в то время, когда все держалось не в таком секрете. Она надеялась, что он ничего не поменял. Крадучись, войдя внутрь, она повернула цифры в нужном порядке и обрадовалась, когда тяжелая металлическая дверь со скрипом открылась. Она вытащила главную папку и полистала страницы, чтобы найти нужную информацию – время прибытия всех поездов. Определившись с датами поездов на следующий месяц, она улыбнулась. Она положила папку на место, закрыла сейф и вернулась в кабинет.

Взглянув на Ви, она подошла к столу и прошептала ей на ухо:

– В пятницу днем, в 6.30 вечера из Германии прибывает поезд с топливом.

Ви кивнула:

– Я буду следить, как проявит себя Сопротивление в нашем офисе. Не сомневайся, мы сделаем из тебя героя, мисс Хельд.

Ингрид кивнула. Охваченная волнением, она вернулась к своему столу. В мыслях было одно – что они будут делать с Генрихом, когда закончится война.

Глава 46

На той неделе их голодное отчаяние притупилось из-за поставок гуманитарной помощи от союзников. Вместо снарядов бомбардировщики «Ланкастеры» сбрасывали ящики с консервами, мукой, горохом, кофе, сахаром и сухим яичным порошком и шоколадом. Благодарные голландцы выбегали на поля, приветствуя самолеты и размахивая флагами в знак благодарности.

Йозеф на кухне открывал банку без этикетки. Тем же днем, ранее, Ханна занесла небольшую посылку с едой, но вскоре умчалась. Праздно размышляя, что может содержаться в банке, он уцепился взглядом за календарь. С тех пор, как он перестал ходить в университет, один день плавно переходил в другой без точного расписания, которого он придерживался в академической жизни. Когда он увидел дату, его сердце на секунду замерло, не в силах поверить. Сегодня была годовщина его свадьбы, а он даже не знал об этом. Каждый год, начиная со смерти Сары и до сих пор, он за несколько дней начинал ощущать надвигающийся мрак, и часто в этот день брал выходной в университете, чтобы возложить цветы на ее могилу. Но день наступил, а он почти забыл об этом.

Он перестал открывать банку, в ней, как он теперь видел, была тушенка, и уставился в окно, вспоминая ее голос.

– Мы всегда будем отмечать наши годовщины, правда, Йозеф? – прошептала она ему на ухо в их первую годовщину. На ней была брошь в форме тюльпана – ее любимого цветка, купленная им в подарок.

– Конечно, любовь моя, – ответил он ей. – Мы всегда будем помнить.

И вот теперь прошло полдня, и он почти не думал о ней. Ему хотелось, ему требовалось рассказать кому-то о ее жизни. И был только один человек – наконец-то пришло время поделиться историей с Майклом.

Он размышлял об этом с того самого дня, когда во время воздушного налета вскрылся Сарин сундук. И хотя был еще день, он налил себе немного вина, сбереженного с трудной зимы, поднес бокал к фотокарточке жены, которую сейчас хранил внизу, и поздравил с годовщиной.

– Двадцать четыре года, Сара. Двадцать четыре года назад ты осчастливила меня, став моей женой. С момента нашей встречи я думал о тебе каждый день, хотя ты со мной была совсем недолго, я все еще люблю тебя и часть меня будет любить тебя всегда.

Он отпил глоток и подумал о девушке с медными кудрями и танцующими изумрудными глазами. Куда умчались эти годы? Для него время замерло надолго, хотя со дня болезни, когда она ему приснилась, он заметил перемены в себе. Внутри него что-то начало меняться. Он не ощущал себя стесненным. Он понимал, что с такой высокой температурой его сон был всего лишь галлюцинацией, но это было такое яркое переживание, которое осталось с ним по-настоящему, утешающая рука обнимала его за плечи, давая надежду, что все будет хорошо.

Он помнил ее слова утешения и каждый день напоминал себе, что ему преподнесли дар, и что Сара призвала его сосредоточиться в данный момент на заботе о Майкле.

Он налил Майклу бокал вина и с открытой консервой поднялся на чердак. Майкл лежал на кровати, погрузившись в сборник поэзии. Йозеф протянул ему еду и вино.

– Мы что, празднуем? – спросил он, вздернув бровь.

– Да, – подтвердил Йозеф, усаживаясь на потрепанный стул в углу. Тот самый стул, который он же и принес во время болезни юноши. Он остался стоять там же и стал любимым местом их бесед – Майкл лежал на кровати, а Йозеф сидел рядом с ним.

– Немцы уже оставили город?

Йозеф посмотрел на свой стакан, перед тем как ответить уже спокойнее:

– Боюсь, не так захватывающе. Сегодня – годовщина моей свадьбы, – по выражению лица Майкла Йозеф сразу понял, что он разделяет его смешанные чувства. – Сегодня двадцать четыре года как я женился, – продолжал он. – И прошло уже больше двадцати лет со смерти Сары. Мы поженились, когда ей было двадцать два, и я все еще ее люблю.

– Столько же, сколько было Эльке на момент нашей встречи, – задумчиво произнес Майкл. – Какой она была?

Йозеф сделал еще глоток вина. Требовалось немалое мужество, чтобы поведать историю, которую нужно было рассказать.

– Она была самым умным, веселым, самым живым человеком, что я встречал в своей жизни, и почему она влюбилась в неуклюжего, тощего учителя математики я так никогда и не узнаю. Во многом ты напоминаешь мне ее, – он улыбнулся, – твоя беспечность, твое желание прожить лучшую жизнь… Твоя страсть.

Майкл перекинул ноги и сел на кровати, предчувствуя, что Йозефу нужна пауза, прежде чем он продолжит свой рассказ.

– Ах, я и сам поражаюсь этой страсти. Интересно, кем я стану после войны? Раньше все было так просто. Я мечтал стать поэтом, посвятить жизнь слаганию прекрасных слов, может быть, даже стать ученым. А после войны, даже если мы и победим я, скорее всего, останусь всего лишь евреем.

Йозеф хотел бы заверить его, что этого не произойдет, но мир обезумел, и никто не мог предсказать, какой она будет, эта мирная жизнь.

– Прошлой ночью мне приснилось, что я свободен, и Эльке тоже. И мы могли бы быть вместе. Сон был как наяву. Проснувшись, я так удивился, что ее нет рядом со мной.

Йозеф откинулся на спинку стула.

– Мне тоже снился сон… когда я был болен. Ко мне во сне пришла Сара и говорила о нашей совместной жизни и о моей одинокой. Она ясно дала мне понять, что в моей жизни есть вещи, которые я должен себе простить. Простить ее, простить себя и каждый день с того дня я пытался добраться до этого места прощения.

Майкл поднял глаза и мягко заговорил:

– Могу я спросить – как вы ее потеряли?

Йозеф сделал глубокий вдох, задержал воздух в себе, а потом медленно выдохнул и сделал еще глоток вина.

– Она была самой красивой беременной, которую я когда-либо видел. Некоторые женщины, знаешь, заболевают или бледнеют во время беременности. Только не Сара. Напротив, она становилась краше с каждым днем, даже, когда живот был совсем большой. Было лето, и проходило много фестивалей и музыкальных концертов, и она хотела посетить все. Я тревожился, но Саре похоже было все равно. Она танцевала под музыку и, счастливая, ходила босиком, ее кожа загорела на солнце. Всего за месяц до рождения ребенка у нее начались боли в спине. Я был очень занят. Настало время студенческих выпускных экзаменов, и должен признать, я отдавал себя всего работе. И поскольку Сара выглядела довольной, то я воспринимал все без лишней тревоги.

– Когда вы говорите о ней, вы весь светитесь, – заметил Майкл.

– А по-другому не получается, когда вспоминаешь. В ожидании первенца она была так счастлива. Ей нравилось чувствовать, как в животе шевелится ребенок, и она возбужденно рассказывала мне, что ей кажется, что еще один профессор спешит появиться на свет. Мне было все равно, пока он был здоров, но моя жена… – он задумался, и потом сказал: – Она возносила меня. Шли дни, и время родов приближалось, и ее сестра Иветта согласилась приехать из деревни, чтобы помочь. Но тогда добраться было не так легко. Что-то задержало ее, и она не смогла приехать в нужное время и отложила поездку на несколько дней. Но Сару это не ничуть не беспокоило. В одно утро я готовился к экзаменам и беспокоился о всем, что должен сделать, и я упустил из виду, какой тихой стала Сара. Теперь, оглядываясь назад, я должен был увидеть, но не увидел. Теперь, вспоминая тот день, я понимаю, что она, вероятно, испытывала боль и скрывала от меня, потому что знала, что у моих студентов были экзамены, и как важен для меня этот день, но как бы я хотел, чтобы она тогда призналась мне в этом.

Йозеф поднялся на ноги, так как следующую часть истории вспомнить было сложнее. Он подошел к чердачному окну, и, собираясь с мыслями, добавил:

– Я даже не помню, целовал ли ее на прощание в то утро. Именно о таких мелочах я сожалею. Но когда я уходил, был момент у двери, что-то пробежало по ее лицу. Страх ли это был, тоска или боль? Это длилось всего лишь мгновение, а потом пропало.

Голос Йозефа задрожал, и Майкл встал, подошел к нему и дружески положил руку ему на плечо, зная, как важно, чтобы Йозеф рассказал эту историю.

– Я даже не подумал спросить ее, вместо этого я ушел, погруженный в мысли о своей работе, о том, что считал нужным выполнить…Столько сожалений!

Майкл шепотом ответил ему:

– Они есть у всех, профессор. Я никогда больше не увижу своего друга Давида. Он отдал свою жизнь, чтобы спасти меня, предупредить меня. Как я могу с этим смириться?

Мужчины обменялись взглядами, убеждающими друг друга, что им обоим близка эта боль. Боль от того, что они никогда не смогут вернуться и исправить ошибку, ошибку, которая стоила жизни, кому-то им дорогому.

Йозеф вернулся к своему стулу и перед тем, как продолжить, налил себе и Майклу еще по бокалу вина. Чувство, что Майкл глубоко сопереживает ему, побудило закончить свой рассказ:

– В тот день я задержался, было так много работы. Экзамены прошли хорошо, и я готовился отдохнуть дома. Но как только я вошел в дом, я понял, что-то не так. Не было тех запахов готовящейся еды, которые обычно встречали с порога, в доме было прохладно, хотя на улице светило солнце. Я окликнул Сару, но она не отозвалась. В конце концов я нашел ее на кухне, она лежала на полу, ее лицо покраснело, и она тяжело дышала. Я бросился к ней, я был в шоке, увидев… – Йозеф перевел дыхание, потом шепотом продолжил: – Так много крови. Я спросил ее, как долго она так лежала, но она только помотала головой. Наверное, она и сама не знала. Думаю, она просто ждала моего возвращения. Ее спутанные волосы прилипли ко лбу, одежда промокла насквозь. Я знала, что мне нужна помощь, нужен врач, кто угодно, но акушерка Сары жила на другом конце города. И Сара умоляла меня остаться с ней. Она была так напугана. Когда я держал ее на руках, было очевидно, что она вот-вот родит. Но я понимал, что-то не так. Она была такой бледной, липкой, и хотя я ничего не знал о родах, я был уверен, что крови не должно быть так много. И я знал, знал без тени сомнения, что вот-вот потеряю ее… Внезапно все ее тело обмякло, будто уходило от меня. Я вцепился в нее, желая, чтобы она осталась со мной, желая, чтобы она осталась в живых. Когда ребенок наконец родился, он был крошечный. На месяц раньше. Он был замечательный, но он не дышал. Я сделал все, что мог, чтобы реанимировать его. Я хотел, чтобы Сара осталась со мной, но она тоже ускользнула, и я никогда не забуду выражение ее глаз. Ее глаза, в которых всегда плясали искорки радости, внезапно стали темными и безжизненными.

* * *

Йозеф остановился, слезы застряли в горле. Майкл понимающе кивнул, и Йозеф приложился к вину.

Майкл почти перешел на шепот:

– А тот сон, о котором вы рассказывали?

Йозеф перевел дыхание. – Во сне она встретила меня в особом месте и сказала, что я не виноват. Она сказала… что у меня этом мире остались другие дела. И я понял, что держался за боль, за потерю, потому что боялся, что, если отпущу ее, то каким-то образом запятнаю ее память и потеряю ее навсегда. Но теперь, после стольких лет горя и боли, я понимаю, что все как раз наоборот, и, цепляясь за боль, я не позволяю никакой любви ворваться в мою жизнь. Я выжил. А теперь должен научиться жить.

– Может быть, мы оба должны, – задумчиво добавил Майкл.

Они сидели в дружеском молчании, и между ними угнездилась тяжелая истории Иозефа. У Йозефа закружилась голова от выпитого. Он не ел, и ему нужно было съесть что-то существенное. Собрав стаканы и пустую бутылку, он поднялся на ноги.

– Пойду попробую добыть чего-нибудь съестного, – сказал он, чувствуя себя эмоционально опустошенным. Когда он направился к двери, Майкл крикнул ему вслед. Йозеф обернулся. Встав на ноги, он обнял Йозефа.

– Спасибо, что рассказали мне свою историю. Я знаю, как это было тяжело.

Йозеф кивнул:

– Просто настало подходящее время.

Спускаясь по лестнице, Йозеф отметил, что ему в чем-то полегчало.

Глава 47

На следующий день после встречи в доме Хенри, Ханна, нервничала перед заданием. После бессонной ночи она рано поднялась и провела утро, прокручивая в голове маршрут, смазывая велосипедную цепь, собирая и пересобирая медицинскую сумку. Она занесла Йозефу посылку с едой, но когда он предложил ей чаю, поспешила домой и стала ждать. В приступах сильного страха она сосредотачивалась на мыслях о Еве, своей матери и Йозефе. Все эти люди – самые невероятные из героев – каким-то образом сумели найти в себе мужество совершить необыкновенное, отстоять правильное и сохранить человечность в мире, где человеческая жизнь совсем ничего не значила.

Слова Хенри, лидера Сопротивления, сказанные ей несколько лет назад, снова всколыхнули ее:

– Никто не знает пределов собственной храбрости, пока цена жизни не перевесит страх.

И все больше людей вокруг нее были готовы заплатить эту цену, и сегодня их мужество успокоит ее.

После обеда она заварила себе чашку чая и беспокойно наблюдала, как он остывает в руке, пока она ждала. Хенри дал приказ отправиться не раньше четырех часов вечера, поэтому она просидела целый час в ожидании, когда дедушкины часы в прихожей пробьют свое разрешение. Когда их глубокие, нежные тона прогудели четыре часа, она вскочила на ноги. На нее снизошла спокойная уверенность, наполнив тело сияющим теплом. Она вдруг ощутила присутствие матери в комнате, одобрительно кивающей с кресла у камина, и это вселило в нее надежду.

Ханна надела пальто, шляпку и быстро вышла из дома в мастерскую. Схватив велосипед, она задела им полку, и лежавшая на ней колода карт упала, приземлившись на пол рубашкой вниз. Кроме одной. Королевы червей. Она улыбнулась. Силы добра были на ее стороне и придавали ей храбрости, которая была так нужна.

Собирая карты, она подумала о Джо из Бруклина: посторонний, чуждый для ее мира, он был готов пожертвовать всем ради ее свободы. Эта воодушевляющая мысль была сейчас ей нужна. Она была обязана всем этим людям, пожертвовавшим ради нее своей жизнью и свободой. Ее незначительная миссия – всего лишь фрагмент, крошечный кусок головоломки картины нового мира, которую они создают вместе с непоколебимой надеждой на светлое новое завтра.

Она покинула задний двор и медленно покатила по закоулкам Амстердама, опустив подбородок, чтобы не привлекать к себе внимание. Каким бы опасным ни казалось задание, она удивились своему чувству, которое не испытывала давно, к забытому чувству самозабвения. Она, как и многие голландские дети, довольно рано научилась ездить на велосипеде, это было частью ее личности на протяжении всей жизни, частью того, что сделало всю нацию – голландцами. Она не ездила на велосипеде почти целых четыре года. Она крутила педали в холодный день и наслаждалась потоками ветра пролетающих мимо ушей, выбивающих из-под шляпы пряди волос и охлаждающих щеки. Погрузившись в эти чувства, на короткое время она ощутила вкус той свободы, которую, как она верила, им однажды доведется вкусить снова.

Свернув в сторону Дамрака, она снова насторожилась. Попасть на другой конец города иным путем было нельзя. И она понимала, скорее всего, здесь ее остановят.

Будучи сверхбдительной, она с удовольствием заметила, что успехи союзных войск стали влиять на количество немцев на улицах города. Солдат отозвали для более важных сражений, голод и болезни также привели к тому, что войска всюду поредели.

Проезжая улицу за улицу за улицей, она начала чувствовать уверенность, что удастся проехать через весь Амстердам без остановок. До тех пор, пока прямо перед окраиной немецкий офицер не появился перед ней и не поднял руку.

– Стоять.

Она нажала на педали тормоза и собралась с духом.

– Добрый вечер, фройляйн, – резко бросил он ей, оглядывая ее с подозрением. – Куда вы едете на велосипеде?

Встретив его стальной взгляд, она перед тем, как ответить ему, взволнованно сглотнула:

– Я медсестра и еду навестить моих пациентов за городом. Я хочу вернуться к комендантскому часу, поэтому еду на велосипеде, – затем спешно добавила: – У меня есть на это разрешение.

Солдат пристально посмотрел на нее, очевидно, взвешивая ее слова перед тем, как попросить документы.

Она порылась в своей сумке в поисках поддельных документов и, с усилием унимая дрожь в своей руке, протянула их молодому солдату. Изучая их, он не раз оглядывался на нее, словно пытаясь найти изъяны в ее тщательно контролируемом спокойствии.

– Скоро комендантский час. Думаете, вы успеете вернуться? – гаркнул он.

– Если я смогу продолжить мой путь, – ответила она, пытаясь изобразить легкое раздражение.

Он пропустил ее слова мимо ушей и осмотрел велосипед.

– Что у вас в сумке?

– Только мое медицинское оборудование, – ей удалось произнести это спокойно.

– Откройте, я посмотрю.

Ханна неспешно подошла к передней части велосипеда, отстегнула от стойки сумку и открыла.

Солдат пошуршал в ней, повертел стетоскоп, несколько бинтов и похоже остался доволен увиденным. Он вернул ей бумаги обратно.

– Вы должны быстро вернуться, – прорычал он и махнул рукой. – Возвращайтесь до комендантского часа.

– Конечно, – ответила она, мило улыбаясь и пристегивая сумку к велосипеду. Она умчалась, и ее сердце билось так сильно, что она готова была поклясться, он слышал его стук.

Когда городские границы уступили место сельской местности, ей задышалось легче, и она увеличила скорость. Езда оказалась не самой удобной, пришлось ехать только на ободах. Мысленно представив карту, она ехала точно по маршруту. Когда в поле зрения показалось крошечное розовое здание, она с облегчением узнала в нем описанный Хенри дом. Даже издалека она разглядела бельевую веревку с трепещущим на ветру бельем – две пары носков, пара серых брюк и один белый носовой платок. Вся одежда в таком порядке, в котором ей сказал Хенри, была знаком, что все чисто.

Остановившись у дома, она открыла калитку и покатила по дорожке велосипед. Пока она ждала ответа, ее сердце снова заколотилось, она огляделась, чтобы убедиться, что за ней никто не последовал.

Дверь ей открыл довольно худой мужчина, буднично одетый в брюки и рубашку с закатанными рукавами, сквозь ее открытый ворот проглядывала несвежая сорочка. Только легкий намек на удивление появился на его исхудалом лице, изрядно заросшим щетиной. Он не был на собрании Сопротивления, и, видимо, ожидал увидеть мужчину, а не женщину перед ним. Они обменялись кодовыми словами. Как только она прошла его тест, он открыл боковую дверь, ведущую в гараж и предложил ей вкатить велосипед внутрь, дружески болтая с ней о своем здоровье. Но как только дверь закрылась на засов, и они оказались внутри, все его беззаботное поведение изменилось.

– Что случилось с Аартом? – прошипел он сквозь стиснутые зубы.

– Его забрали три дня назад, – шепотом ответила Ханна. – Хенри прислал меня вместо него.

С изумлением и некоторой опаской Эрнст посмотрел на нее:

– Женщина? Ты знаешь, что тебе нужно сделать?

Ханна ответила кивком.

– Это опасно, ты хоть понимаешь?

– Я отдаю себе отчет, – ответила Ханна, чуть расстроенная его интонацией.

Эрнст пожал плечами и направился через гараж к двери, ведущей к дому, шепнув ей через плечо:

– Принеси сумку!

Ханна отстегнула сумку и последовала за ним в глубь дома, в спальную комнату. У стены стоял большой потрепанный шкаф. Он открыл скрипучие двери и снял две панели, чтобы добраться до фальшивой стенки. Внутри аккуратно лежала взрывчатка.

Быстро открыв медицинскую сумку, он снял с нее фальшивое дно, затем медленно и бережно из глубины шкафа достал взрывчатку, и обернув ее старой тканью, разместил в сумке, вернул дно, а сверху положил медицинское оборудование.

Когда все было убрано, он снова обратил на Ханну свое внимание:

– Ты ведь знаешь, куда тебе нужно идти, верно?

– Разумеется, в дом Эрика в полукилометре отсюда, вниз по дороге, будут висеть три пары брюк, два белых носовых платка на веревке.

Он кивнул ей и осторожно поднял сумку.

– Пожалуйста, будь осторожна со взрывчаткой, она чувствительная. Нам нужно выждать десять минут, – сообщил он ей по дороге на кухню, – на случай, если кто-нибудь следит за домом. Не хочется, чтобы ты уходила слишком рано.

Она понимающе кивнула, и они стали ждать в неловком молчании. Капающая вода и смешные маленькие кухонные часы пытались разрядить напряжение между ними, оба ритмично издавали звук, соперничая друг с другом, стремясь завладеть тишиной.

В ожидании Ханна оглядела холодную комнату. Она была уверена, этот человек живет один. Грязная вода образовала кольцо вокруг раковины, а одежда кучами лежала на всех стульях. Окна нуждались в мойке, а от мокрых подоконников исходил сильный запах плесени.

Через десять минут он кивнул ей:

– На случай, если вас спросят, то вы измерили мне температуру, послушали грудь и посоветовали продолжать принимать лекарства.

Она кивнула и последовала за ним через сарай, где пристегнула сумку к велосипеду и выкатила его наружу.

– Спасибо, сестра! – крикнул он ей. – Надеюсь увидеть вас через месяц.

– Не забудьте принять лекарство, – ответила она, подыгрывая ему.

– Да, да, – ответил он, смеясь и закрывая дверь.

Ханна села на велосипед и поехала по дороге, ее колотящееся сердце теперь отдавалось эхом до самого горла, когда она одержимо смотрела на сумку перед собой. Планируя все это, ей как-то не приходило в голову, что она действительно будет ехать по улице с опасной взрывчаткой, гремящей перед ней в сумке. До этого она боялась, что ее остановят и схватят немцы, но теперь, когда она медленно продвигалась на своих грохочущих колесах, все ее мысли были сосредоточены только на одном: ехать как можно более плавно.

Пока она неровно пробиралась по дороге, капли пота собрались вокруг полей ее шляпы и на лбу и стекали за уши. Полкилометра, которые пришлось проехать до дома Эрика, показались ей вечностью.

Примерно на полпути ее страх усилился, когда два немецких грузовика, груженные солдатами, промчались мимо нее на какое-то срочное задание. Они пронеслись мимо и едва взглянули на нее, но потрясение от увиденного вместе с воздушным потоком, что оставила за собой машина, заставили ее крепче вцепиться в руль, иначе неустойчивый велосипед угрожал скатиться в канаву.

Выровняв руль, она остановилась и перевела дыхание. Она сделает это. Она обязана это сделать.

Она снова тронулась. Свернув с дороги, Ханна с радостью увидела издалека еще один дом. И на веревке висело белье; хотя с такого расстояния разобрать было трудно. Она была почти на месте, но, подъехав ближе, с ужасом увидела снаружи два припаркованных грузовика с солдатами. Сама того не осознавая, она так крепко вжалась в руль, что ее руки потеряли чувствительность. Сердце трепыхалось, ее тошнило, голова жутко кружилась – все разом грозило привести к обмороку.

Что ей делать? Вернуться к Эрнсту? Хенри только мельком упомянул, что планы могут измениться, и только в случае, если на веревке не будет белья. Но, несомненно, нацисты их опередили. Она приняла решение. Она опустит голову и проедет на велосипеде мимо дома. Если кто-нибудь остановит ее, она скажет, что пациент находится дальше по дороге и будет молиться, чтобы ее не спросили, кто это и где живет. Если она развернется и поедет обратно, это привлечет больше внимания.

Приближаясь к дому, она тихо молилась, заставляя себе ехать вперед, заставляя себя не глазеть на сумку. Вместо нее, она выбрала точку на горизонте, сосредоточилась на ней и продолжала механически крутить педали, приближаясь к врагу.

Добравшись до фермы, она услышала женский крик и громкие голоса внутри, за ними последовал звон разбитого стекла. За воротами на страже стояли два солдата, и она чувствовала, как, пока она едет, они буравят ее глазами. Немного увеличив скорость, она заставила себя не смотреть на них и даже не замечать. Она проехала их раньше, чем кто-то из них сообразил ее остановить.

Каким-то образом ее план сработал, и, оказавшись вне поля зрения, она ускорилась, стараясь как можно дальше отъехать от дома Эрика. Откуда они узнали? Случайное ли это совпадение или же их кто-то предупредил?

Треск ломающейся мебели и звон бьющегося стекла стали еле слышны. У лесополосы она решила слезть с велосипеда, прийти в себя и наблюдать с безопасного расстояния, пока солдаты не уедут. Она подумала, не спрятать ли ей взрывчатку в лесу, но передумала. В конце концов, если это стоило Эрику свободы, а может быть и жизни, было крайне важно, чтобы миссия шла по плану, чтобы не обесценить ее.

На безопасном расстоянии она слезла с велосипеда. Ее ноги неудержимо дрожали, подкашиваясь от страха и напряжения. Она прислонилась к стволу дерева, чтобы перевести дыхание. Почему она не догадалась взять с собой воды?

Вдруг, позади нее, под чьей-то ногой хрустнула ветка. Резко обернувшись, Ханна почуяла, она не одна. Она схватила велосипед и попыталась сесть на него, когда кто-то схватил ее за обе руки.

– Ханна, – прорычал он. Она забилась, пытаясь освободиться, борясь с желанием закричать. – Ханна, остановись! – приказал ей голос, и она расслабилась, узнав, кому он принадлежал. Она повернулась и посмотрела в глаза Эрику. – Быстро, – бросил он, приказывая ей следовать за ним глубже в лес.

Она поспешила за ним, пока он дальше катил велосипед, убирая его из поля зрения. Под покровом листвы она встретилась с ужасом и решимостью в его глазах.

– Твой дом… – выпалила она, задыхаясь. – Налет. Как? Почему?

– Не знаю, – печально ответил он. – Должно быть, кто-то предупредил их. Я убежал как раз вовремя. Моя мама – женщина твердая, она ничего им не скажет. Ханна, думаешь, ты сможешь довести дело до конца?

Ханна сглотнула с трудом. В горле совсем пересохло. Она пыталась понять, что он говорит. Она довела дело до конца. Ее задача заключалась в том, чтобы передать ему взрывчатку, и он был здесь.

Словно прочитав ее мысли, он продолжил:

– Они будут искать меня. Я не могу продолжить. Миссия под угрозой. Ханна, ты сможешь передать взрывчатку агентам, которые ее установят?

Все внутри нее было против. Она доказала не только себе, но и всем вокруг, кто мог видеть ее трясущиеся коленки, что подобный героизм – выше ее возможностей. Ей так хотелось вернуться домой, запереть дверь и не выходить пока война не закончится. Но в лице Эрика было что-то, отчего она сразу поняла, он не просто спрашивает ее; в данный момент она их единственная надежда. Перед мысленным взором промелькнуло улыбающееся лицо Евы. Поэтому вместо того, чтобы ответить, как велит голос разума, Ханна обнаружила, что произносит:

– Что мне нужно сделать? – ее удивило, как спокойно и уверенно она произнесла эти слова. Мама гордилась бы ей.

Он указал на дорогу:

– Иди в том направлении примерно полмили, пока не дойдешь до дерева с веткой, недавно оторванной от ствола. Проверь под деревом. Если под ним нет ветки, значит ты в правильном месте. И поищи ветку. Вернись за дерево и поищи ветку. Она будет лежать дальше в лесу и укажет направление, в котором нужно двигаться. Продолжай идти в этом направлении. Если придется свернуть, на стволе дерева будут свежие косые зарубки, две – направо и одна – налево. Следуй по направлению, пока не выйдешь к железной дороге. Там тебя встретят агенты. Жди сигнала – три коротких свистка. Они будут там примерно через час или около того.

Ханне подумалось, что она заслужила право узнать о плане подробнее.

– Что они собираются делать со взрывчаткой?

Эрик настороженно посмотрел на нее, пытаясь понять, можно ли ей доверять.

Ханна настаивала:

– Я должна знать на случай, если опять кого-то схватят, и мне вновь придется менять план. Я рискую собственной жизнью.

Эрик выдохнул и уступил ей:

– Они собираются взорвать следующий поезд с топливом.

Глаза Ханны округлилась от осознания последствия своей миссии и то, насколько истощающим может быть срыв безжалостной бомбардировочной кампании нацистов в Англии.

Она понимающе кивнула, и Эрик подтолкнул велосипед обратно к ней, указывая, что она пора ехать. Затем он нырнул обратно в гущу леса и исчез.

Ханна вернулась на дорогу, сердце снова заколотилось. Сев на велосипед, она отправилась в путь.

Она довольно быстро нашла дерево с обломанной веткой, как и оговаривалось, рядом с деревом не было ветки. Она спрятала велосипед в кустах, аккуратно отстегнула медицинскую сумку и пошла между деревьями.

К сожалению, эта часть леса была густой, и вскоре она стала спотыкаться о корни и подлесок, которые вились вокруг лодыжек и мешали рукам. Тащить через заросли громоздкую медицинскую сумку было тяжело. Сделав остановку, чтобы перевести дыхание и вытереть со лба пот, она приняла решение. Она аккуратно открыла сумку и сняла фальшивое дно, затем осторожно сунула связку взрывчатки под мышку и продолжила свой путь. Пробираясь сквозь папоротник, раздвигая одной рукой листья, она изо всех сил старалась не думать о том, что произойдет если она случайно взорвет прижатую к телу взрывчатку.

Примерно через двадцать минут, она наконец увидела сквозь деревья проблески света и мерцание железнодорожных путей. Добравшись до опушки леса, она присела на корточки рядом с кустами в ожидании сигнала.

Глава 48

Ингрид сердито расхаживала взад и вперед по улице. Где, черт возьми, Ви? Только сегодня утром они обсудили план, и подруга заверила ее, что они встретится с ней у офиса не позже пяти часов. Ингрид снова взглянула на часы. Было десять минут шестого, а поезд с топливом прибывает в Амстердам в шесть тридцать. Времени у нее в обрез, чтобы добраться до сельской местности, и убедиться, что Сопротивление действительно выбрало конкретный поезд, а затем вернуться и передать сообщение Генриху, чтобы поезд можно было остановить, а членов Сопротивления – арестовать. Больше ждать она не могла.

Она бросилась к машине, запрыгнула в нее и дала водителю указания. На его лице отразилось легкое замешательство, но, тем не менее, он завел машину и выехал за город.

Пока они ехали, Ингрид смотрела в окно. Генрих запретил ей совершать ей необязательные поездки в машине из-за нехватки нефти и газа, но этот случай стоил того, особенно хотелось посмотреть в его лицо, когда он узнает, какая она смелая. Может и хорошо, что Ви опоздала. Так, все признание достанется Ингрид. Не то, что она не была благодарна своей подруге за информацию, которую та помогла обнаружить, но это могло сработать лучше.

Когда они добрались до окраины Амстердама, она заулыбалась себе. Он должен знать, что она на его стороне, это поможет их отношениям. Она всегда чувствовала, какая-то его часть держит между ними дистанцию из-за того, что она голландка. Этот поступок раз и навсегда докажет, они сражаются вместе.

Но когда машина остановилась в указанном ей месте, она растерялась. Здесь не было ничего, только густой лес. Она ожидала увидеть железнодорожные пути и думала, что ей даже не придется выходить из машины, чтобы убедиться в подозрительной активности, и она отправится прямо к Генриху. Водитель следил за ней, глядя в зеркало заднего вида, ожидая, что она собирается предпринять, пока она сверяла с картой спрятанные в кармане координаты.

– Здесь должны быть железнодорожные пути, – сообщила она ему.

– Думаю, они где-то там – вяло ответил он, указывая в сторону чащи.

Она глубоко вздохнула, понимая, что в грязи и мокрых листьях ее туфли не продержатся долго сухими. Но если она и вправду собирается это сделать, то выбора у нее нет.

– Жди меня здесь, – приказала ему она водителю и, плотнее закутавшись в пальто, вышла в холодный вечер.

Через густой подлесок она осторожно ступала по проторенной тропинке, вытоптанной совсем недавно. Вскоре она добралась до путей и обрадовалась, что пришла пораньше, так как, похоже, еще никого не было. Внезапно она услышала, как кто-то торопливо приближается и спряталась за кустом, чтобы посмотреть, кто же это.

Глава 49

Сидя в кустах, Ханна тревожно поглядывала на взрывчатку. Та своей массой давила на руки, и теперь, когда она дошла до места и ждала сигнала, у нее было достаточно времени пофантазировать, что произойдёт, если она случайно взорвется.

Она уловила чье-то приближение. Затаив дыхание, она прижалась к дереву. Примерно в трехстах метрах слева от нее раздался свист, просвистели три раза. Она осторожно встала и направилась в ту сторону.

Вдруг кто-то схватил Ханну сзади. Она едва удержалась от крика и чуть не выронила взрывчатку, когда тяжелая рука сжала ее плечо и резко развернула. Еще трое мужчин выскочили из своего укрытия. На них были плоские кепи, плотно прилегающие к голове, толстые шарфы обернуты вокруг лица, так, что виднелись только глаза. Она видела, что ее присутствие встревожило их.

– Меня зовут Ханна, – торопливо проговорила она, прежде чем кто-то успел среагировать. – Меня прислал Хенри.

Враждебность поутихла, они настороженно переглядывались, а затем явный главарь выступил вперед.

– Где Эрик? – спросил он ее.

– На его дом был совершен налет. Я должна была только довезти взрывчатку из дома Эрнста. Но когда я доехала до дома Эрика, там уже были немцы. Ему удалось связаться со мной и дать указания, как добраться сюда, он боялся, что его схватят по дороге.

– Посылка у тебя? – требовательно спросил другой мужчина.

Дрожащей рукой она протянула завернутую в тряпку взрывчатку. Главарь кивнул ей, и, забрав ее у нее взрывчатку, они быстро скрылись.

Должно быть, ее лицо выражало явное облегчение, так как прежде, чем исчезнуть в подлеске, главарь повернулся к ней. И хотя она не видела рта, она почувствовала, он улыбается ей, и у глаз собираются морщинки.

– Ты отлично справилась, Ханна. У тебя все получилось, – признался он ей, а потом тоже последовал за остальными.

Ханна вдохнула побольше воздуха. Ей не верилось, что она справилась.

Она медленно возвращалась через лес, тем же проторенным путем. Ей еще нужно успеть вернуться до наступления комендантского часа. Отыскав по дороге свою медицинскую сумку, она пристегнула ее к велосипеду и поехала в город.

Глава 50

Ингрид старалась двигаться незаметно, но, отступив назад, зацепилась каблуком-шпилькой за ветку, и та хрустнула под ногами. Шаги прекратились. Чья-то рука раздвинула ветки, за которыми она пряталась. Она приготовилась ко встрече с противником, но к ее удивлению увидела перед собой группу немецких солдат.

На мгновение она расслабилась. Наверное, Ви поняла, что из-за нее Ингрид опоздала и решила послать Генриха. Однако ее встревожило, что прибыли не Генрих и не его солдаты. Она так надеялась рассказать ему о заговоре и понаблюдать за его лицом, когда она будет все описывать. Эти солдаты прибыли из Гестапо.

Командир подозрительно посмотрел на Ингрид:

– Что вы здесь делаете? – грубо спросил он.

Она выпрямилась:

– Меня зовут Ингрид Хельд. Я член партии, работаю на Третий рейх, в отделе Генриха фон Штрауса. Сегодня вечером в этом месте члены Сопротивления планируют взорвать железнодорожные пути.

Он смотрел на нее с презрением.

Чувствуя его недоверие, она продолжила:

– Если вы мне не верите, отправьте своих солдат вперед, к железнодорожным путям. Мне кажется, члены Сопротивления появятся в любой момент.

Он подал знак своим людям, и те зашагали прочь. Но вместо восторга или хотя бы благодарности, он только излучал презрение:

– Наши люди уже давно в лесу. Мы не видели никого кроме вас. Что вы на самом деле здесь делаете?

Ингрид смутилась:

– Я же сказала вам, зачем я здесь.

В ответ он грубо схватил ее за руку и потащил из леса.

– Что вы делаете!? – закричала она.

– Мы получили анонимное сообщение, что сегодня вечером здесь будет работать член Сопротивления, и вы – единственная, кого мы обнаружили.

Ингрид попыталась высвободиться.

– Как вы смеете со мной так обращаться! – отрезала она. – Я невеста Генриха фон Штрауса и…

Продвинуться дальше в разговоре ей так и не удалось, потому что как раз в этот момент, примерно в километре от нее, раздался оглушительный взрыв. Все солдаты замерли, глядя, в небо поднимаются огромный огненный шар и столб бушующего дыма, очевидно, это был топливный поезд.

Офицер был в ярости:

– Вы нас сбили с толку, и вы, фройляйн, тоже часть этой группы!

Он грубо тянул ее к дороге, до боли сжимая руку. Тащил он ее к своей машине. Ингрид кинула взгляд на автомобиль Генриха и водителя, тот ошарашенно смотрел в ответ.

– Вы просто не понимаете, – снова огрызнулась она. – Мой жених придет в ярость, когда узнает, как вы со мной поступили.

– А высшее командование будет еще в большей ярости, когда узнает, как ты взорвала наш поезд с горючим, – свирепо ответил он, швырнув ее в машину и захлопнув дверцу.

Под вечер они вернулись в Амстердам, и она с ужасом поняла, что они везут ее туда, где содержатся заключенные: холодное, жалкое каменное здание, где темно и пахнет плесенью. Генрих будет в ярости, подумала она.

Они провели ее по бесконечному коридору, где не было ничего теплого, кроме серого света, отраженного от синей меловой стены, и это свечение делало проход особенно жутким.

Затем они бросили ее в темную камеру. Запах мочи и сырости внутри заставил ее вздрогнуть.

– Ты сильно пожалеешь об этом, – бросила она охраннику, когда он захлопнул дверь и запер ее снаружи.

Глава 51

Когда Ханна возвращалась домой, раннее облегчение сменилось осознанием чего-то, о чем она раньше не думала, чего-то, что упорно даже не приходило ей в голову до сих пор. Кто будет ехать в поезде? Машинист? Другие железнодорожники или солдаты? Когда она завершала миссию, она даже не думала о последствиях своих действий, только о необходимости и своем желании помочь родной стране. Теперь ее поразила мысль, что где-то там кто-то умрет. Кто-то, у кого возможно были дети и родители. И она помогла их убить.

Ее почти захлестнуло глубокое осознание собственной вины. Она ощутила всю тяжесть и пыталась представить, как чувствуют себя солдаты в бою, ежедневно сталкиваясь с потерями и этой самой виной. Было что-то настолько неправильное в этой войне, что-то настолько кошмарное и разрушающее душу, что она никогда не задумывалась об этом, пока бессмысленная потеря жизни не раздавила ее. С одной стороны, тебя калечат, с другой стороны, это ты – виновник всего этого. В этой страшной реальности не было победителей.

Убирая велосипед в мастерскую, она могла бы поклясться, что где-то далеко слышала взрыв, хотя, может, он прогремел только в ее воображении. Когда она собиралась закрыть дверь, кто-то в темноте схватил ее за руку. Опередив ее, человек быстро вышел из тени. Это был Хенри.

– Ханна, есть разговор.

* * *

Как только Йозеф увидел бегущих по его улице солдат, он понял, дело плохо. Получив несколько скудных пайков, он возвращался домой, когда они промчались мимо по его маршруту к дому.

Должно быть, пришли за Майклом. Кто-то увидел, услышал, сообщил о чем-то странном. Ничем другим это не объяснить. Он бежал, ломая голову, силясь понять, где и когда он был так беспечен.

Когда они забарабанили в дверь, он, запыхавшийся, добрался до придомовой дорожки. Пробравшись через плотную толпу солдат, он добрался до двери, чтобы увидеть, как те врываются внутрь. Волна серых мундиров наводнила его дом, как термитами. В этот раз обыск отличался от того раза, когда к нему пришел Майкл. Они метались из комнаты в комнату, вытаскивая ящики, срывая занавески и разбивая вещи. Он был поражен. На его глазах ваза матери разлетелась на куски, она выпала из рук солдата, словно ненужный мусор. Охваченный безумием, он огляделся, решая, что можно спасти. Но осознал, что его единственная ценность спрятана на чердаке.

Вдруг сзади его окликнул строгий голос:

– Это ли не профессор Хельд.

Йозеф обернулся и посмотрел врагу в лицо. Со всей устрашающим пафосом, который передавали его рост и униформа, к нему приближался Генрих фон Штраус. Перед ним стоял вселяющий страх нацист, его глаза пылали такой ненавистью и гневом, и он разительно отличался от того человека, кого ему представляли раньше. И к своему ужасу, Йозеф осознал, что никогда по-настоящему не знал этого человека.

– За что? – единственное слово, которое смог пробормотать Йозеф.

Генрих зло выпалил:

– Ты знаешь, за что! Потому что ты предатель!

Слова хлестнули по нему пощечиной. Генрих знал о Майкле. Ничем другим это не объяснить. Он даже не пытался защититься, и увидев группу бегущих по лестнице солдат, моментально понял, это конец. Больше не имело смысла изображать невиновность. Но он хотел увидеть Майкла в последний раз.

Услышав топот солдатских ног, поднимавшихся на чердак, он взбежал по лестнице к лестничной площадке, и на мгновение замер, парализованный разрухой в своем доме. Онемел, застыл. Ящики комода лежали в спальне словно сломанные спички, и он слышал, как одно из его зеркал разбилось на миллион осколков. Ему не верилось. После всего, что они сделали, после всего, через что они прошли, все закончится вот так. Когда победа союзников в Голландии была так близко.

Спустя секунды, когда они вошли на чердак, солдат крикнул Генриху:

– Здесь, здесь кто-то есть!

Йозеф внезапно отыскал в себе силы идти. В его мыслях всплыло перепуганное лицо мефрау Эпштейн, и он решил, что в этот раз он будет бороться. Они заберут Майкла только через его труп. Он продрался через солдат на лестничной площадке и поднялся по лестнице на чердак, готовый к битве. Но к тому, что его там ожидало, он не был готов.

Пока он стоял и смотрел, разинув рот, на чердак поднялся Генрих и встал позади него.

– Что этот человек здесь делает? – проорал Генрих.

Йозеф потерял дар речи. Он рыскал глазами по чердаку, пытаясь понять, что происходит. Он был в полной растерянности.

– Я задал тебе вопрос, что этот человек здесь делает! – гаркнул он гневно.

Но послышался голос Ханны:

– Я делаю уборку. Я думала, это очевидно.

Йозеф пытался разобраться, что происходит. Майкл исчез, на чердаке не осталось никаких следов его присутствия, а Ханна стояла посреди комнаты с тряпкой в руке. Полчаса назад, когда Йозеф вышел из дома, Майкл был здесь. Вся жизнь Майкла была здесь. Теперь чердак был пуст, словно его там никогда не было.

– Это правда? – рявкнул Генрих

– Разумеется, правда, – подтвердил Йозеф без колебаний, хотя все его тело трясло от шока и облегчения.

Генрих приказал продолжать обыск, пока он спускался по лестнице.

Йозеф уставился на Ханну, она слегка кивнула ему в ответ, давая понять, что все в порядке. Он силился скрыть волны облегчения, омывающие его тело.

Когда обыск не принес результатов, солдаты спустились вниз. Генрих приказал своим людям уходить, а потом повернулся к Йозефу и сказал:

– Твоя племянница показала свое истинное лицо. И я обязательно раскопаю, что ты прячешь, это только вопрос времени. Так что, имей в виду, это только начало.

– Нет, – холодно ответил Йозеф, делая шаг вперед и вставая перед этим амбалом. – Боюсь, герр фон Штраус, на этом уже все.

Майор выглядел ошеломленным, но вместо ответа повернулся на каблуках и вышел из дома, хлопнув дверью.

Когда он ушел, Йозеф запер дверь и побежал на чердак. Ханна стояла у окна и смотрела через крыши на дорогу, наблюдая за их отъездом. Она улыбнулась, в уголках ее губ притаился намек на озорство, а потом вернулась к уборке, продолжая чистить грязное, разбитое оконное стекло.

– Где он? – выпалил Йозеф.

Она обернулась:

– Он ушел как раз вовремя. Я получила информацию от Сопротивления, что ваш дом обыщут, и мне удалось опередить солдат. К счастью, у меня был запасной ключ.

– Сопротивление? Откуда они знают, что вы знакомы со мной?

– Когда вы болели, они однажды проследили за мной. Проверяли, не двойной ли я агент. Они все узнали про вас, но не были уверены в моей связи, до сегодняшнего дня. Боюсь, что у Ингрид неприятности, и обыск случился из-за этого.

Йозеф сел на сундук, чтобы все обдумать.

– А куда отправился Майкл?

– Я точно не знаю. Не было времени подготовить безопасное место. Ему рискованно возвращаться сюда. Теперь за вашим домом будут следить, – она сунула руку в карман: – Он оставил вам это. – Она протянула ему листок бумаги, и, видимо, почувствовав, что ему нужно побыть одному, извинилась, сказав, что идет заваривать чай.

Йозеф открыл наспех написанную записку: Отыщите человека, что играл на пианино.

Он смотрел на слова и точно понимал, что имел в виду Майкл, но не был уверен, что этот человек еще жив. А после таких внезапных событий он не был уверен, что когда-нибудь отыщет его.

Глава 52

Ингрид вывели из камеры и отвели в комнату для допросов. Комната была маленькая и темная, с потолка свисала единственная лампочка. Ее усадили на железный стул перед железным столом. В комнату вошел военный низкого звания и стал допрашивать ее, снова и снова задавая вопрос, почему она ввела в заблуждение Гестапо. Ингрид рассказала все, что знала. Но он все равно продолжал задавать одни и те же вопросы по кругу, пока она не выдохлась. Через несколько часов, не дав Ингрид ни еды, ни воды, они потащили ее обратно в камеру и швырнули внутрь.

Часы спустя Ингрид тихо сидела, кипя от злости, на краю деревянной кровати, все ее просьбы поговорить с Генрихом остались без внимания. В этот момент распахнулась тяжелая металлическая дверь. В тени стоял офицер. Наконец-то, подумала она, Генрих разобрался с путаницей, и они пришли, чтобы освободить ее. Но затем офицер вышел из тени на свет, и она застыла, услышав знакомый голос, который, как она надеялась, никогда больше не услышит.

– Ну, разве это не шлюха Генриха.

В ужасе она вскочила на ноги, пытаясь пробежать мимо него из камеры, но он с легкостью схватил ее.

– Не так быстро, – издевательски усмехнулся он… – Мне кажется, у нас с тобой есть незавершенные дела. Думаю, завтра и разберемся с ними, – затем втолкнул ее обратно в камеру и захлопнул дверь.

* * *

На следующий день со скрежетом металла, дверь в темную тесную камеру Ингрид распахнулась. Из коридора полился свет, ослепляющий глаза. Она прижалась к скользкой кирпичной стене, когда как эхо тяжелых шагов раздалось в комнате. Неужели чудовище вернулось за ней? Но вместо мучителя в комнату вошел угловатый солдат. Его остро очерченная фигура заполнила дверной проем, перекрыв весь свет, кроме ореола над его головой. Из устрашающего силуэта донесся грубый приказ:

– Вы пойдете со мной, фройляйн.

Ингрид нехотя поднялась с кровати и медленно подошла к нему. Все тело ныло после тяжелого ночного сна, и дух ее был сломлен. Ей срочно нужно было найти Генриха, почему он не пришел за ней? Он мог и не знать, что ее арестовали, и, может, заболел от беспокойства. Она жаждала его утешения, его объятия были ей необходимы.

Она попыталась привести в порядок свою грязную, мятую одежду. Потеряв терпение, солдат грубо схватил ее за руку и потащил в мрачный коридор, тот самый, по которому ее вели прошлой ночью.

– Мой жених Генрих фон Штраус придет в ярость, когда узнает, что вы сделали со мной, – прохрипела она – ее губы и горло за ночь пересохли без воды.

Конвоир усмехнулся:

– Майор фон Штраус и поручил мне вас доставить. Он в курсе всего, что вы натворили.

– Генрих здесь? – воскликнула Ингрид с облегчением. – Слава Богу!

Конвоир быстро тащил ее, и, казалось, с особым смаком произнес следующее едкое замечание:

– Он здесь уже несколько часов. Только сейчас добрался до вас.

Ингрид растерялась. Часов? Если он здесь, то почему не пришел лично?

Они продолжали идти по жуткому коридору в другую комнату, не ту, где ее допрашивали прошлой ночью. Изнутри ее грызла изводящая тревога. Что-то было не так.

Конвоир открыл дверь и грубо втолкнул ее в тусклую комнату, пропахшую потом и плесенью. И снова на цепочке с потолка свисала единственная лампочка, у которой зловещей ритм отбивал своенравный мотылек: его трепещущие крылья стучали как кончики пальцев по окну. Когда ее глаза привыкли к темноте, она заметила, что эта комната оказалась просторнее, чем предыдущая, но в центре стоял такой же металлический стул.

В конце комнаты за длинным стерильным столом сидели три офицера. Ее сердце заколотилось. Среди них был Генрих.

– Генрих! – истерично закричала она.

Но он не поднял глаз и не обратил на нее внимания. Он сосредоточенно писал.

– А, фройляйн Хельд, – сухо произнес один из офицеров СС, всматриваясь в нее.

Ингрид подошла к столу и взмолилась:

– Генрих, это же я, Ингрид!

Но Генрих не оторвался от своего занятия.

– Будете говорить, когда дадим слово, – оборвал ее третий офицер. – Сядьте-ка и послушайте, что мы расскажем.

Она застыла как вкопанная, парализованная новым страхом, страхом гораздо более сильным – страхом быть отверженной. В ответ на просьбу начальника конвоир силой усадил Ингрид на стул.

Безмолвное отчаяние давило на нее тяжелым, влажным туманом, который с чувством полнейшего замешательства пробирал ее до костей. Почему Генрих игнорирует ее? Что такого ужасного она совершила, что они с ней обращаются, как с преступницей?

Первый офицер снова заговорил, его глаза смотрели на нее с презрением:

– Кажется, прошлой ночью вас допрашивало Гестапо?

Ингрид содрогнулась от воспоминаний.

– Да, – робко ответила она. Может быть, если она быстро покончит с этим, Генрих отвезет ее домой. Очевидно, он должен продолжать этот спектакль безразличия по отношению к ней перед другими офицерами.

– Вас обвиняют в сотрудничестве с Сопротивлением и проведении диверсионных действиях, в результате которых был уничтожен один из наших поездов, – холодно заявил он, зачитывая документ.

– Я не понимаю, – смущенно проговорила она. Когда ее арестовали, она слышала взрыв, но не была уверена, что миссия Сопротивления увенчалась успехом. – Как я вчера вечером сказала офицеру, я получила информацию, что члены Сопротивления окажутся на том месте, но их там не было. Откуда мне знать, почему поезд взорвался именно в том месте, где он взорвался?

Третий офицер поднялся на ноги и направился к ней, так угрожающе возвышаясь над ней, что она вздрогнула на стуле.

– Здесь мы задаем вопросы. Вы присутствовали при обмане, который стоил нам жизней и продвижения нашего противника вперед. Как нам понять, что все это не ваших рук дело? Вы говорите, что получили информацию о Сопротивлении. Но почему вы не пришли с этой информацией сразу к своему командиру?

Она посмотрела на Генриха, когда его глаза на мгновение заглянули в ее. От них веяло холодом, и он пробирал до глубины души. Они были полны ненависти к ней. Она до сих пор не понимала, что, по их мнению, она натворила.

– Клянусь, это была не я. Я хотела только помочь. Я собиралась найти их сама, а затем позвонить вам, чтобы вы их арестовали. Я хотела, чтобы поезд заехал в депо, – она тяжело сглотнула, снова глядя мимо офицера на Генриха. – Я знаю, насколько важны для военных нужд ракеты Фау‑2. Я бы ни за что не стала ими рисковать.

– Нам бы хотелось верить вам, фройляйн, – ответил офицер, – но есть вещи, которых мы не понимаем. Как вы узнали, когда поезд прибудет на станцию? Это совершенно секретная информация.

Ингрид снова сглотнула с трудом, отвлекшись на мотылька. Она смотрела, как он бьется о лампочку, как снова и снова жаждет добраться до желаемого объекта, только чтобы обжечься из-за собственной глупости. Она понимала, что если признается, то у Генриха из-за нее появятся неприятности. Но, если она промолчит, они подумают, что она член Сопротивления.

Она посмотрела на свои руки и прошептала:

– Я взяла расписание из папки, в сейфе, у Генриха… Я имею в виду кабинет майора фон Штрауса.

Генрих вскочил на ноги и направился к ней. Она посмотрела на него, остро нуждаясь в каком-нибудь подтверждении его любви. Но его горящие глаза ничего, кроме ярого презрения, не выражали.

– Что ты делала в моем сейфе?! – кричал он. – Как ты посмела открыть его без моего разрешения?

– Я пыталась помочь, Генрих. У нас был план отыскать членов Сопротивления. У нас была зацепка, что они будут на месте рядом с железной дорогой, чтобы взорвать ее. Я хотела их остановить. Ты должен мне поверить.

Генрих занес руку, будто собирался ударить ее, и она отпрянула, как испуганное животное. Но он остановился и плюнул в нее:

– Ты мне противна.

Она посмотрела на него, отчаянно пытаясь уловить хоть что-нибудь от любимого ею мужчины, но видела только чудовище. Чудовище, созданное страшными и позорными действиями, которые он привык совершать над другими. И в этот момент ее осенило. Идеалы, о которых с пафосом размышляли, которым так самоуверенно предавались, высший мир, который они создавали для отечества, был не более, чем трагической иллюзией. Иллюзией, которая растворилась перед ней, когда она заглянула в его жуткие глаза. В это мгновение она осознала, во что они все превратились. Эта война сделала их всех такими, и она презирала ее. Она презирала себя.

Генрих отвернулся от нее, направился к столу и снова сел за него. Третий офицер выступил вперед. Говорил он холодно и резко. Он подхватил свой последний вопрос, будто Ингрид с Генрихом не обменивались репликами.

– Вы сказали «мы», фройляйн. Кто это «мы»?

– Я и моя подруга Ви, – серьезно сообщила она. – Вам тоже пришлось ее допрашивать?

Офицер приподнял бровь:

– Ви? Кто это Ви?

– Моя напарница, из нашего кабинета, из нашего отдела, Вайолет. Она помогала мне.

– Помогала? – усмехнулся он. – Похоже, вас ввели в заблуждение, что она ваша подруга. Вайолет Шмидт из вашего кабинета – член Сопротивления. Она исчезла вчера, в доме, где она жила, никого нет. Когда вас забрали, все работники майора фон Штрауса был проверены, и она, фройляйн, исчезла.

Ингрид была раздавлена. Ви исчезла и работала на Сопротивление? Мир обезумел. Это новое откровение усилило ее боль и страдания. Неужели никому в мире нет до нее дела? Она просто не верила своим ушам.

Офицер буднично продолжал:

– Из нашего расследования мы установили, что у этой предательницы Вайолет есть прозвище – Кукушка. Несколько месяцев назад она приехала из Роттердама, где создала нам много проблем. Ее тайно доставили в Амстердам и поместили прямо у нас перед носом. Очень смелая, но весьма недальновидная, так что мы теперь точно выяснили, кто она такая. Мы найдем ее, не беспокойтесь. Она отплатит нам за свои преступления. Вероятно, она обманула вас, чтобы выяснить дату и время поезда. В результате по вашей глупости наше топливо для ракет Фау‑2 было уничтожено.

Ингрид зарыдала, вся тяжесть происходящего навалилась на нее.

– Мне так жаль. Я просто хотела помочь.

Второй офицер пронзил ее стальным взглядом:

– За такую ужасную ошибку мы должны вас расстрелять, но учитывая методы Кукушки и вашу работу, проделанную для нас за все эти годы, плюс принимая во внимание другие факторы… – он покосился на Генриха, который смотрел в стол с пылающим от ярости лицом. – В данном случае мы решили проявить к вам милосердие. Вы останетесь под стражей до тех пор, пока мы не решим, что с вами делать. Все ясно?

Ингрид сквозь всхлипы кивнула.

Офицеры встали и вышли из комнаты. Когда Генрих проходил мимо нее, он вцепилась за брючину:

– Генрих, – взвыла она, – я тебя люблю.

Он, как от змеи, отшатнулся от нее и оттолкнул ее руку.

От безысходности она снова потянулась к нему:

– Ну я же твоя невеста!

Он протянул к ней руку, и на мгновение ей показалось, что он собирается взять ее за руку. Вместо этого он грубо стянул кольцо с ее пальца.

– Ты – предательница, – процедил он. – Ты мне – никто, – и с этими словами вышел из комнаты.

Конвоир снова поднял ее за руку и попытался потащить ее обратно к двери. Но ее ноги подкосились, и ему пришлось нести ее. Откуда-то изнутри нее вырвался звук, сам собой, похожий на вопль раненого животного, попавшего в болезненный капкан. Вопль эхом раздавался в пустом коридоре, пока солдат тащил ее обратно в камеру.

– Тебе придется остаться здесь, пока не подпишут нужные документы, – зло сказал он, грубо втолкнув ее обратно в камеру.

Всхлипывая, она рухнула на пол. Инстинктивно защищаясь, она обхватила руками живот.

Конвоир направился к двери, на мгновение замешкался и повернулся к ней. Его губы скривились в усмешке:

– Ты не должна так убиваться из-за майора, фройляйн. Он все равно бросил бы тебя, когда закончится война. Я почти уверен, что его жена и двое детей с нетерпением ждут его возвращения в Германию.

Ингрид больше не могла этого выносить. Не в силах больше слышать ничего ужасного, она плотно закрыла руками уши и завыла, пока грохот тяжелой двери снова не погрузил ее в темноту.

Глава 53

Эльке стояла на кухне и осматривала свой плавучий дом. В последний раз она была здесь несколько месяцев назад. Место выглядело печальным, лишенным любви. Муж ее сестры сражался на войне, и сестра была очень благодарна Эльке за помощь с детьми, ведь они объединили пайки. Без Майкла было очень тяжело. Его утрату она ощущала до сих пор. Она была благодарна своей любящей семье, радость и непосредственность маленьких племянников поддерживали ее, и она каким-то образом выжила.

Но всякий раз при возвращении на лодку, ее сердце разрывалось. Здесь оставалось слишком много болезненных воспоминаний о Майкле. В каюте валялись его стихи, стопки книг, которые ему удалось пронести тайком, его одежда в шкафу, носки в ящике комода, его бритва, пыльная, забытая на полочке в ванной.

У стены в спальне стояла ее одинокая гитара, оставленная с того самого последнего раза, когда он играл на ней. Иногда она пробегала пальцами по струнам, надеясь, что в них задержалась хоть частичка его присутствия.

Эльке наконец сменила простыни на кровати, но наволочку, на которой он спал в последний раз, она повсюду таскала с собой. И хотя, может, это было только игрой воображения, она верила, что та по-прежнему пахнет мылом, которым он мыл голову.

Снова вздохнув, Эльке закатала рукава, готовясь расчистить завалы с последней бомбардировки. При этом она вспомнила, как впервые пришла сюда после исчезновения Майкла.

В целях безопасности она довольно долго не возвращалась и впервые побывала спустя месяц после побега. Тогда, открыв дверь после долгого отсутствия, первым, что она почувствовала был запах плесени и гнили. Стопка грязной посуды, оставленная в раковине, покрылась зеленой пушистой плесенью. Прекрасная иллюстрация ее чувств. Время для нее тоже остановилось, и в мире не осталось ничего, кроме распада. Она осмотрела свои заплесневелые тарелки и, не желая мыть, выбросила. Эльке понимала, что это настоящее расточительство во время войны, но вынести этого грустное воспоминание об их последнем дне вместе она не могла.

Убрав пыль и мусор после последней бомбардировки, она еще раз окинула взглядом пространство: прошлой зимой они обменяли много мебели на еду. Это было суровое время, и они с сестрой от безысходности ради еды были готовы на любые крайности. Дела были очень плохи, и она не выносила плач голодных детей перед сном.

Пока Эльке копалась в вещах, она обнаружила фотографию матери. И тогда подумала о ней. Дом-лодка принадлежал матери, Эльке он перешел по наследству. Ее мать, Кристина, превосходная художница, использовала его в качестве мастерской, особенно после смерти отца, тот скончался из-за продолжительной болезни на десять лет раньше. Фотография запечатлела ее в процессе рисования, сидящей перед мольбертом с кистью в руке и передавала ее натуру художника. Всегда уверенная в себе, она прививала девочкам необходимость искать правду, красоту и любовь, и не забывать про храбрость. Кривая улыбка Кристины и пронзительный взгляд заверили ее, что все будет хорошо. Она кивнула ободряющей улыбке матери. Может быть, однажды она вернется и, когда все закончится, останется жить. Может быть, однажды она снова обретет радость в этом месте.

Внезапно Эльке ощутила, как под ней качнулся пол, и, лодка слегка накренилась вправо, она поймала себя на мысли, что совершенно забыла, каково это жить на воде. Вероятно, судно побольше оставило кильватерный след, и ее лодка попала в него, подумала она. Но когда это случилось во второй раз, Эльке задалась вопросом: может быть, кто-то стоит на мостике. Ей стало любопытно, никто не знал, что она сегодня придет сюда.

Вернувшись на кухню, она выглянула в окно, но никого не увидела у канала. Никого. Эльке вернулась в спальню, продолжая поиски, как вдруг ее шею и ноги обдало холодком, будто кто-то приоткрыл дверь. Снова вернувшись на кухню, она разглядела в дверном проеме силуэт.

Эльке следовало бы испугаться, но оттого, что она столько раз видела его во сне, она не отреагировала сразу, а только моргнула, чтобы видеть яснее. И когда темная фигура шагнула на свет, у нее перехватило дыхание. Этот человек в самом деле выглядел точно как Майкл, каким она себе его представляла. Этот человек был худощавее, старше, но сходство поражало.

Мысли в ее голове быстро менялись. Сначала она убедила себя, что это игра света, кто-то другой, похожий на него, что это ее воображение, недостаток питания, что угодно, но только не правда. Потом она усомнилась в своем воображении, он стал старше и увереннее, и мальчишеского в нем не осталось. Почему она представляет его не таким, каким помнит? В конце концов Эльке решила, что это галлюцинация. Но все мысли об этом испарились, когда он бросился к ней и заключил в объятия. У нее остановилось дыхание, он обнял ее и покрыл лицо беспорядочными поцелуями, проводя рукой по волосам и бормоча бессвязные предложения:

– Я собирался успокоиться… дать тебе шанс узнать, что я жив… расскажи мне о мужчине, которого ты любишь. Но мне больше некуда идти. Я был здесь… где-то и нагрянули немцы. И я думал только об одном: как вернуться к тебе. И потом, когда я увидел тебя, я не мог остановиться. Прости меня, милая Эльке. Можешь, если хочешь ударить меня… но боюсь, я не смогу остановиться.

Эльке отвечала на его поцелуи, но молчала, боясь заговорить, чтобы не спугнуть эту невероятную галлюцинацию. Она вдыхала запах его кожи, была в восторге от губ на своем теле, его волос, касавшихся ее щеки, его рук, обнимающих ее тело. Постепенно до нее стало доходить, и она наконец отстранилась и внимательно посмотрела на него.

– Это в самом деле ты? – нашлась она.

Майкл ответил ей улыбкой, и тогда она поняла. Это был он. Ее Майкл. Он воскрес из мертвых прямо в ее объятиях.

Это было невероятно. Она обняла его так крепко, до немоты в руках, но не осмелилась разжать их и выпустить его. Она не могла оказаться еще ближе, желая, чтобы их тела слились воедино, желая забраться под его кожу и остаться там на всю жизнь. Впервые за четыре года Эльке почувствовала, как по телу разливается жгучее желание, и она наконец ощутила себя снова живой.

Казалось, прошла целая вечность прежде, чем она разжала руки.

– Я так скучала по тебе, – прошептала она, уткнувшись в его шею.

Он отстранился, и она почувствовала, как его тело немного напряглось, а лицо исказилось болью.

– Я знаю, что есть кто-то еще, – ответил он надломленным голосом. – Я просто хотел на мгновение поверить, что все, что было между нами – правда, что где-то в твоем сердце все еще остался для меня уголок. И даже, если мы не сможем быть вместе, я просто хотел, чтобы ты знала, что я тебя всегда любил и никогда не предавал.

По ее телу пробежал холодок.

– О чем ты говоришь, Майкл?

– Я видел тебя в лесу, – спокойно сказал он, но гримаса боли исказила его лицо. – Я видел, как ты с кем-то целовалась.

Эльке ломала голову, что он имел в виду. Когда это она была в лесу с мужчиной? Она всегда была там одна. Вдруг она вспомнила, и ее лицо залилось краской. Тот самый раз, когда она была с Гельмутом.

– Ты был в тот вечер в лесу?

Он кивнул.

– О, Боже мой. Почему ты не сообщил мне? – Это было немного затруднительно, ты же целовалась с другим мужчиной, – ответил он, на губах появилось подобие улыбки. – Кроме того, он был выше, его волосы светлее, и он больше походил на арийца, чем я, – пошутил он. Заметив, как она подавлена, он добавил еще серьезнее: – Я сам завещал тебе быть счастливой. Как я мог разрушить твое счастье?

– Ты не понимаешь, – выпалила она. – Все совсем не так. У нас с Гельмутом все кончено. Да у нас ничего и не начиналось. Он хотел отношений, но я его не любила. Я не могла любить его, потому что любила другого. И было несправедливо по отношению к нему продолжать с ним встречаться.

Она увидела в его глазах облегчение, и ощутила, как расслабилось его напряженное тело.

– Майкл, я и тогда, и сейчас по уши влюблена в тебя. Я так боялась, что ты умер, и я никогда больше не буду по-настоящему счастлива.

Эльке повела его в спальню, и они начали заниматься любовью, повалившись на кровать. Безудержная страсть их юности исчезла. На этот раз все было незабываемо. И пока мир вокруг замер, они с осторожностью ласкали друг друга. Его губы касались ее крошечными, нежными поцелуями, они исследовали и покрывали каждый сантиметр ее шеи и лица. Наконец он медленно и страстно поцеловал ее в губы, и она распахнула глаза всматриваясь в каждую черточку его лица. Когда их поцелуи участились, она ощутила трепет чистой радости, и теплые слезы экстаза пробежали по ее лицу и смешались с его собственными, капая с подбородка и стекая между грудей.

Они стали медленно раздеваться. Когда он в возбуждении попытался расстегнуть ее блузку, она заменила его дрожащие пальцы своими и завершила работу. Обнаженные, они касались и гладили каждый сантиметр друг друга, удивляясь каждому открытию, будто это их первый раз. Не в силах больше сдерживаться, они занимались любовью снова и снова, до изнеможения. Затем, крепко вплетенные в объятия друг друга, они погрузились в глубокий, блаженный сон.

* * *

Спустя несколько часов кто-то постучал в парадную дверь. Сев прямо, Эльке ощутила, как тело охватил страх, а мысли вернулись к ужасным воспоминаниям прошлого. Нет, судьба не могла дважды сыграть с ними злую шутку.

– Должно быть, за мной следили, – заявил Майкл, его голос был едва слышен.

В ужасе она прижалась к нему.

– Ты больше не покинешь меня, – дерзко прошептала она. – Я никогда не смогу жить без тебя. Куда ты, туда и я, чтобы ни случилось, мы встретим это вместе.

Он горячо поцеловал ее, словно у него не осталось сил отпустить ее.

Снова раздался стук в дверь. Они начали одеваться, пристально наблюдая друг за другом, не желая терять ни минуты, думая о чем-то другом. Кто бы ни был по ту сторону дверей, он не был другом. Все знакомые им евреи ушли, а ее сестра никогда не спускалась к лодке. Со спокойной уверенностью она осознала, что если за ним пришли нацисты, то она чрезвычайно благодарна за этот их последний раз, что бы ни было, они все встретят вместе. Медленно держась за руки, они подошли к двери, и она открыла ее.

Кто-то вошел внутрь, увидев, кто это, Эльке ахнула:

– Так вот почему ты никогда не хотела меня! У тебя был он, ты его спрятала, и я по лицу вижу, что он еврей. Уверен, власти будут рады встретить самого последнего еврея в Амстердаме, – лицо Гельмута раскраснелось от ярости. – Я был в доме твоей сестры. Она сказала, ты здесь. Значит, и она тоже не знает.

Гельмут повернулся, собираясь уходить, и Эльке подошла к нему.

– На твоем месте, я бы держала рот на замке. Это может плохо кончится для тебя.

Гельмут обернулся и хмуро посмотрел на нее.

Эльке продолжала:

– Я знаю, чем ты занимался всю войну – отдавал нацистам произведения искусства, и когда все это закончится – а мы понимаем, это будет скоро, – думаю, что союзные власти будут рады встрече с тобой.

– Ты ничего не сможешь доказать, – зашипел он.

– А, вот тут ты ошибаешься. В последний раз, когда мы вешали картину в твоей квартире, когда ты был в Берлине, помнишь, ты сам дал нам ключ, чтобы мы повесили ее? Так вот, кто-то должен был следить за картиной, и пока я там была, мне понадобилась ванная, и мне удалось обнаружить нечто занятное в твоей спальне – письма, квитанции, адреса. Должна признаться, я сохранила парочку любопытных документов на случай, если мне придется предупредить власти, когда выиграем эту войну.

Гельмут пал духом.

– Ты бы так поступила? Со мной? Почему? Это был просто бизнес, ты же сама понимаешь. Я любил тебя!

– Гельмут, ты не хуже меня знаешь, что это были голландские шедевры. Это сокровища нашей страны – украденные, приобретенные или проданные в разы дешевле их стоимости.

Он стал защищаться:

– В чем я виноват? Разве это не просто бизнес?

Эльке замотала головой:

– Где твоя человечность, где чувство собственного достоинства? И теперь ты собираешься разрушить и мою жизнь тоже? Я никогда не думала, что даже ты можешь так низко пасть. Я всегда хотела доложить о тебе, но теперь у меня есть к тебе предложение. Помоги нам с Майклом бежать во Францию или Англию, а когда мы окажемся в безопасном месте, я напишу сестре, расскажу, где спрятаны эти бумаги и попрошу их сжечь.

Он взволнованно смотрел на нее:

– Вывезти еврея невозможно.

– Наверняка у тебя есть друзья на контрольно-пропускных пунктах. Они знают тебя, чем ты занимаешься. Во время своей следующей поездки в Германию высади нас поближе к союзникам, спрячь нас в фургоне с картинами. И никто кроме Бога не узнает о твоих преступлениях.

* * *

Два дня спустя, на контрольно-пропускном пункте, считавшимся последним, произошло нечто необычное. До этого фургон останавливали, они слышали, как Гельмут быстро перекидывался куцыми фразами, и затем они ехали снова. Но на этот раз они услышали, как Гельмут открыл дверь, вышел и захлопнул ее за собой. Майкл различал приглушенный разговор снаружи фургона, но понял, о чем идет речь. Даже в темноте он видел напуганные глаза Эльке. Он потянулся к ней, взял за руку и сжал ее, произнеся губами: «Я тебя люблю».

Она кивнула, но они оба понимали, это недобрый знак. Внезапно задняя дверь фургона распахнулась. Яркий солнечный свет хлынул внутрь и почти ослепил их, в силуэтах людей они опознали немецких солдат с нацеленными на них винтовками.

– Выходите. Выходите, вы оба.

Ошеломленные, они выбрались из фургона, и Майкл, взглянув на Гельмута, сразу понял, что тот никогда не собирался дарить им свободу.

Неожиданно, Гельмут выпалил:

– Он еврей; вот этот, вот еврей! Он угрожал мне и заставил мою девушку спрятаться с ним внутри фургона, иначе он угрожал меня убить.

Глаза Гельмута обезумели от лжи, голос стал высоким и пронзительным. Майкл посмотрел на Эльке, в ее глазах читалась дикая смесь страха и возмущения.

Она повернулась к Гельмуту:

– Как ты смеешь, Гельмут? Как ты можешь быть таким жестоким?

Вдруг двое солдат схватили Майкла и грубо потащили его к зданию на контрольно-пропускном пункте, а другой солдат сжал руку Эльке.

– Она пойдет со мной, – крикнул Гельмут. – Она не виновата, это моя девушка! – жалко звучал его голос.

Даже объятая ужасом Эльке нашла слова и зло выговорила:

– Это не мой мужчина. Я его не знаю. И видно, не знала его никогда.

То, что случилось потом, произошло так стремительно, что Майкл на мгновение усомнился в происходящем. Он повернулся, чтобы взглянуть на Эльке, ее поспешные движения привлекли его внимание. Он увидел, как она борется с офицером, который держал ее за руку. Вероятно, охранник решил, что у него более легкая пленница и не держал ее достаточно крепко.

Вдруг она резко развернулась к своему захватчику и выхватила у него винтовку, а затем ударила оружием по его черепу, после чего он рухнул на землю. Двое охранников, державших перед ней Майкла, повернулись, и на секунду время замерло, пока они, ошеломленные, стояли, наблюдая за сценой.

Замерло все, кроме Эльке. Она мастерски направила винтовку на одного из солдат, державших Майкла, и тут раздался выстрел, сопровождаемый криком человека, схватившегося за живот. От боли тот рухнул на колени и простерся вперед. Пока другой охранник потянулся за оружием, чтобы выстрелить в Эльке, он на секунду отпустил Майкла.

Она заорала ему:

– Беги, Майкл, беги!

Она бросила винтовку и побежала прочь от контрольно-пропускного пункта. Майкл, освободившись, от хватки охранника, помчался за ней.

– Эльке, Эльке, стой! Мы не сможем убежать. Им нужен я, а не ты. Пожалуйста, вернись.

Но Эльке продолжала бежать. Это был чудесный день, в вышине сияло солнце, и она бежала вприпрыжку через поле с высокой травой, с чувством, что мчится к самому краю Голландии, и, когда Майкл бежал за ней, ему казалось, что в этом пейзаже было что-то вечное. Его мысли на мгновение вернулись к их первой встрече, когда они мчались по улицам Амстердама на ее велосипеде, она смеется и ее голова откинута назад, и он на скорости крутит педали, ветер треплет их волосы, и на мгновение он задался вопросом, выживут ли они, если нацисты их отпустят.

Раздались два выстрела, и он увидел, как ее тело рухнуло на землю. Ужас, зародившийся в животе, пронзил его тело животным криком, в котором он не узнал собственного голоса. Добежав до места, где она упала, он рухнул на колени и посмотрел в ее глаза, полные тревоги и боли. Он притянул ее к себе.

– Нет! Эльке, нет! – он еще крепче прижал ее к себе, пытаясь пальцами остановить кровь, хлещущую из раны в ее груди, но понимал, это бесполезно. Ее дыхание участилось, стало прерывистым, он видел, как жизнь ускользает из нее.

Где-то вдалеке он услышал, как кто-то кричит ему, кричит, чтобы он бросил ее, вернулся, или они тоже застрелят его. Ему было все равно, все равно, только бы вглядываться в ее прекрасное лицо.

– Я люблю тебя, Эльке, – прошептал он.

Она легонько кивнула, не в силах ничего сказать.

Он знал, что они близко к границе, и не сомневался, что рядом войска Союзников, а может даже и врач. Он нежно взял ее на руки и понес, пробираясь через траву, когда сердитые голоса снова окликнули его.

Раздался еще один выстрел, и пронзившая тело боль оказалась невообразимой. Он и не знал, что существует такая боль, которая взрывается изнутри. Он упал на колени, задыхаясь, понимая, что в него тоже кто-то стрелял. Но он не отпустил ее. Крепко держа ее, он прижимался к ней, они умрут вместе. Это продлится всего мгновение, сказал он себе, и вся боль и все страдания исчезнут. И он будет с Эльке вечно.

Он упал вперед, все еще крепко обнимая ее, и последнее, что осталось в его памяти прежде, чем он отключился, было ее прерывистое дыхание в его ухе, когда она прохрипела:

– По крайней мере, мы снова обрели друг друга. И я скорее умру в твоих объятиях, чем буду жить без тебя.

Глава 54

С уходом Майкла звенящее одиночество, которое Йозеф чувствовал после смерти Сары, вернулось и продолжало мучить его. Все вокруг болезненно напоминало о нем, и он чувствовал себя опустошенным и потерянным. Исчезновение Ингрид после обыска в его доме усилило его тревогу, и, хотя он расспрашивал и искал ее, нацисты вели себя так, словно ее никогда не существовало. Но больше всего его волновало исчезновение Майкла. Он бродил по дому, в основном по ночам, вспоминая все, через что они вместе прошли.

Кухня, здесь они праздновали Хануку; ванная, где горячая вода вернула к жизни его друга; гостиная, где они впервые вместе поговорили и погоревали; и чердак, где они связали себя узами самой глубокой дружбы.

Бесцельно перемещаясь из комнаты в комнату, он сокрушался от осознания, какой пустой казалась его жизнь без заботы о ком-либо. Когда среди ночи он не мог уснуть под тяжестью собственной незначительности, часто он находил утешение, гуляя по дощатому чердачному полу, глядя сквозь треснувшее стекло на красные крыши, залитые лунным светом, читая стихи Майкла.

Открыв дневник Майкла, он прочитал его стихотворение «Непобедимый».

…Не подняв оружия измотан я битвой

Тело мое – в бесследных шрамах

Но все же голову я подниму.

И все же не откажусь от борьбы.

Йозефа удивляло, как эти слова успокаивали и утешали его в самые мрачные периоды. К тому же, он теперь ясно понимал, на что было похоже заключение Майкла. И хотя он был волен приходить и уходить, он тоже был пленником, но по собственному желанию, угнетенный чувством вины прошлых лет, невидимыми оковами, удерживающими его от принятия любых приятных вещей этого мира. И каким-то образом слова молодого поэта оказались ключами к осознанию стен, внутри которых он был заточен.

В тот вечер произошло нечто чудесное. Он снова перечитал стихи Майкла, и по его щекам потекли слезы. Сняв очки, он не стесняясь заплакал: сначала это были слезы глубокого сожаления о потерянном, затем слезы всепоглощающей радости от приобретенного. Вскочив на ноги, он заорал на весь мир через треснувшее чердачное окно:

– Я понимаю! Я понимаю! Сара, я понимаю! Теперь я знаю, что ты пыталась мне сказать и чего я не смог услышать. Ты была права. Музыка и поэзия… Это и есть самая настоящая формула.

Он подумал об отце и о множестве страниц со стихами, запечатленных в собственной памяти. Новые слезы катились по его щекам, когда он начал читать строчки, которые, как он помнил, его отец произносил с трепетом. Потребовались годы, чтобы все осознать, но те слова, что он перечитывал снова и снова, они, наконец завершили свое долгое неспешное паломничество от головы к сердцу.

И когда он смотрел сквозь стекло на полумесяц молодой луны, он представлял себе Майкла, и надеялся, что он где-то в теплом и безопасном месте. Теперь он точно знал, почему той ночью много лет назад его послали к нему домой. Майкл надеялся, что его спасет Йозеф, хотя на самом деле сам Йозеф нуждался в спасении. Когда он приютил молодого студента, он не подозревал о том, что станет учеником, а Майкл – учителем. Йозеф не осознавал этого, но энтузиазм и страсть молодого человека к жизни и любви неспешно точили его погребальный кокон из кирпича и бетона, как неумолимый океан точит морскую дамбу. Даже в заточении, на чердаке, Майкл пил из колодца жизни так много и жадно, чем Йозеф когда-то в своей жизни. Он собрал всю свою бесстрашную жизненную силу и жажду жизни и переплавил в свои стихи. И размышляя об этом, Йозеф, к своему стыду осознал, как много в жизни он проспал. Оцепенело двигаясь по миру боли и печали, он не потратил ни минуты, чтобы впитать что-то хорошее вокруг себя. А хорошего было так много, даже в разгар жестокой войны.

Внезапно его мысли обратились к Ханне, ее улыбке, ее глазам, мыслям о ее теле рядом с ним. К своему огромному удивлению, он осознал, как сильно ему нужно к ней прикоснуться и ощутить рядом с собой ее присутствие. Впервые при мыслях об этом, не всколыхнулось чувство вины перед памятью о Саре, а просто появилась потребность почувствовать любовь и страсть, которые Майкл так часто запечатлевал на странице, как и его любовь к Эльке, как и его любовь к Саре. Мать Ханны умерла совсем недавно, поэтому он хотел проявить уважение и подождать, подходящего времени вряд ли найдется, но он скоро расскажет ей, что чувствует к ней на самом деле.

Каждое утро он просыпался с надеждой, что Майкл вернется, и каждую ночь засыпал, с чувством еще большего одиночества. Но в промежутках между этими часами он сознательным усилием выражал благодарность. Он был благодарен за жизнь, которую ему дали, и благодарен за все, чему он научился. Когда изоляция угрожала сокрушить его, он обращался к стихам Майкла и его любимой поэзии. Эти слова, так красиво сложенные вместе, каким-то образом привнесли тишину в его мятежное сердце, чувство комфорта и облегчения, словно его мягко вывели из сумрака.

С тех пор как исчез Майкл, Йозеф видел Ханну только раз, и ему очень хотелось побыть с ней наедине, чтобы признаться в своих чувствах, но по мере того, как союзники продвигались к Амстердаму, она все больше времени уделяла работе в Подполье. Когда он мимолетно увидел ее, то спросил, есть ли какие-нибудь новости о Майкле, но новостей не было. Насколько ей было известно, никто из членов Подполья не помогал ему и даже не вступал с ним в контакт. Опасения, что он мертв, остались невысказанными. Эта мысль грозила раздавить его. Но он также должен был верить в высшие силы, высшие силы, что поддерживали жизнь молодого человека, начиная с надписи в книге стихов Рильке и заканчивая болезнью, выздоровлением и его чудесным своевременным побегом. Конечно, человек, которого такие хитросплетения судьбы оставили в живых, был предназначен для чего-то большего в этом мире.

Глава 55

Однажды утром, когда Йозеф прогуливался, чтобы размяться, он остановился и стал наблюдать, как возвращаются домой перелетные птицы. К огромной своей радости, он заметил, что единственное дерево, оставшееся по соседству, где так много срубили на дрова, распускается бело-розовыми весенними цветами.

Подойдя к своему дому, он заметил, что пианино мефрау Эпштейн все еще стоит снаружи. Надежно спрятанное под карнизом дома, оно было защищено от плохой погоды, но все же, вытолкнутое на неровный тротуар, обездоленное и бесприютное – оно смотрелось печально. Остановившись перед ним, он долго изучал его, вспоминая всю красоту музыки, что оно ему дарило. Теперь у него не было колеса, и его полированная красно-коричневая отделка потрескалась, и местами стала дымчато-белой. Без заботы любящего хозяина из каждого угла пианино сочилась печаль.

Внезапно что-то внутри забурлило, что-то подтолкнуло его. Он вошел внутрь и спустя пару минут вернулся со смятыми нотами в руках, он их нашел под кустами четыре года назад.

Осторожно приподняв крышку пианино, и положив ноты на подставку, он сел на круглый табурет. Сделал паузу и закрыл глаза в безмолвной молитве, пока завораживающие ноктюрны Шопена и живые концерты мефрау Эпштейн звучали в его мыслях. Он вспомнил последние слова Майкла в записке: «Отыщите человека, что играл на пианино».

Открыв глаза, он провел рукой по гладкой поверхности клавиш, нежно касаясь и пробуя несколько нот, он обнаружил, что оно чудесным образом до сих пор настроено. И когда извлеченный звук вознаградил его, он ощутил радость от резонанса, что пульсировал через его пальцы и восхищал его.

Затем, следуя тонкому почерку мефрау Эпштейн, он принялся играть ее сочинение. Сначала медленно и осторожно, гадая, вспомнят ли его немолодые пальцы и хватит ли им проворности, чтобы отыскать нужное место. Но по мере того, как они погрузились в знакомое, он открылся беспечной несдержанности, оживляя музыку со страницы и играя на разрыв аорты ее музыкальное творение. Его веселый, танцующий ритм заставлял пальцы протягиваться из тепла в холодный полдень, наполняя каждый уголок, каждое пространство тьмы и печали своей любовью, светом и надеждой на лучшее завтра.

Тут и там, по всей улице, люди не могли удержаться и не подойти к окнам и широко распахнуть двери, чтобы на порогах прижаться друг к другу. Даже двое солдат на углу улицы оторвались от проверки документов, их унылые лица посмотрели вверх в явном припоминании: они перенеслись в мир за пределами войны, в то время и место, где они все были ни добычей, ни охотниками, ни друзьями, ни врагами, а просто людьми, живущими в мире красоты.

Йозеф продолжал играть. После сочинения мефрау Эпштейн он играл все, что мог вспомнить – Шопена, Моцарта, Бетховена. Все, что, танцуя, рвалось из сердца к пальцам, он наслаждался, играя до полного изнеможения. В конце концов он устал, но счастье переполняло его, и где-то между Моцартом и Бетховеном он почувствовал, что улыбается.

Опустив руки на клавиши, он прошептал инструменту:

– Благодарю, мефрау Эпштейн. Спасибо за вашу прекрасную музыку.

И тут его пронзила мысль. Даже спустя годы после ее смерти, ей каким-то образом удалось пробраться в его настоящее и снова преподнести ему подарок. От него не ускользнуло, что он все еще был бессилен дать ей что-либо взамен.

С этой мыслью он благоговейно собрал ноты с подставки, и, захлопнув крышку, еще раз провел руками по его гладкой поверхности. Затем осторожно поднялся по ступенькам к своему дому, и на последней обернулся, глядя на улицу.

– Мой Амстердам! – крикнул он в холодный воздух. – Мой Амстердам! – проорал он в небо, устремив глаза ввысь, и улыбнулся двум женщинам, которые до этого улыбнулись ему и пошли дальше.

Глава 56

5 мая 1945 года

Однажды утром Ингрид поднялась со своей койки и направилась к двери камеры. Всю ночь в тюрьме стояла тишина, и это ее насторожило. Обычно эхо шагов по коридору и хлопки дверями не давали ей уснуть, но прошлой ночью в ее мире было тихо. И до сих пор никто с едой к ней не в не пришел в камеру, как это обычно делали по утрам охранники. Хотя «едой» это можно было назвать с натяжкой – если повезет, то горсть риса, или кусок черствого черного хлеба. Пайки, которые редко появлялись в самой партии, казались лакомством по сравнению с тем, что давали в тюрьме заключенным.

Она приложила ухо к двери и прислушалась – было тихо. Она положила пальцы на ручку и заметила, что та подалась. Обычно запертая снаружи, теперь она двигалась свободно. Она осторожно сдвинула ее полностью, и скрипучая дверь чуть открылась. Почему они ее не заперли?

Робко выглянув в коридор, она услышала торопливые шаги, они приближались. Юркнув в свою камеру, она немного приоткрыла дверь, чтобы видеть, кто идет, и опасаясь выходить, если это будет охранник. Она на себе узнала, что происходит, когда она не подчиняется, ее челюсть до сих пор не оправилась после пощечины, которую она получила за то, что надерзила одному из надзирателей. Но чем дольше она следила за мужчиной, который к ней приближался, тем яснее ей становилось, что он не нацист. На нем была истрепанная гражданская одежда, он слегка прихрамывал, его покрытое синяками лицо покрывала многодневная щетина. Она неуверенно открыла дверь пошире, чтобы лучше видеть.

Поперек его щеки красовался страшный красный шрам, при виде Ингрид, он улыбнулся, обнажив два сломанных зуба. Он заговорил с ней на чистом голландском:

– Привет, товарищ по заключению.

Она недоверчиво распахнула пошире дверь.

– Где надзиратели?

– Ушли, – он просиял. – Как крысы сбежали посреди ночи, бросили нас. Хоть двери оставили открытыми. Предполагаю, что союзники вошли в Амстердам, а те рванули отсюда, пока их не заставили расплачиваться за свои преступления.

Ингрид не смела надеяться. Сможет ли она освободиться? Сможет ли она наконец освободиться от этого кошмара?

Она попыталась посчитать, как долго пробыла в тюрьме. Месяц? Шесть недель? Один день был похож на другой, одна неделя превращалась в следующую. Она замерзла и онемела после нескольких недель проведенных в грязи, лишениях и переживаниях о потере Генриха и всего, что ей было дорого.

Медленно выходя из своей камеры, она заметила, что все больше людей заполнили коридор, все они выглядели такими же растерянными и растрепанными, как и она сама.

– Сюда! – прокричал кто-то в глубине.

* * *

Поправив свою грязную, помятую одежду, она последовала за группой к открытой двери.

Ингрид на слабых ногах вышла на улицу, ей не верилось в свою свободу. Ее глаза щурились – она впервые за месяц увидела солнечный свет. Кости ныли, оглядев свое тело, она поняла насколько сильно похудела. Она не могла дождаться момента, когда вернется домой.

Внезапно она поняла, что не может вернуться домой. Ее домом была квартира Генриха. Куда она пойдет? Она не знала. Может быть, она могла бы пойти к кому-то из своих старых друзей.

Ингрид давно их не видела, но больше никого не было. Ви исчезла, и Генрих тоже. Ее мир резко сжался.

Она осторожно шла по улице в район, который давно покинула. Может быть, она могла бы попросить одну из женщин в многоквартирном доме, в котором когда-то жила, позволить ей принять ванну. На полпути ее узнала женщина, знакомая Ингрид по старому району.

– Ингрид? Ингрид Хельд? – спросила она с грубой насмешкой в голосе. – Здесь Ингрид Хельд, – крикнула она женщинам рядом с ней. – Ингрид Хельд, она любила нацистов.

Ингрид была ошарашена. Неужели они не видят, что она тоже пострадала от рук нацистов? Она застыла, когда разъяренная толпа, окружая, двинулась на нее. Слишком слабая и голодная, без сил убежать, у нее не было другого выбора, только ждать своей судьбы.

Женщина схватила ее за запястье и потащила в толпу.

– Ингрид Хельд любила нацистов. Она даже переспала с одним из них, говорила, станет его женой.

Женщины окружили ее, гогоча и выкрикивая имена, дергая ее за тело, дергая за одежду, толкая и шлепая. Ингрид не верилось, что все это происходит с ней. Все это время она сидела в тюрьме, а теперь на свободе ее снова били.

Вдруг ее швырнули на стул, и кто-то с ножницами подошел к ней. Что они собираются делать? Неужели изрежут ей лицо? Она крепко зажмурилась, когда разворачивающейся перед ней кошмар стал невыносим. Но вместо лица женщина с ножницами схватила ее за прядь волос и начала яростно стричь до самых корней.

Ингрид снова пыталась закричать, но не смогла издать ни звука. Ничего. Слишком большое потрясение. Она в ужасе ждала, когда другая женщина приставит бритву к ее затылку. Все это время они высмеивали ее, выкрикивая имена своих мужей, женихов и детей, пострадавших от рук нацистов, пока она пребывала под их защитой.

– Мы выкрасим тебя в оранжевый цвет, цвет Сопротивления, чтобы все знали, что ты предательница, – пригрозила ей одна женщина со зловещим блеском в глазах. – Ты, немецкая шлюха, мы покажем всем твою подлинную натуру.

Поток горячих соленых слез побежал по ее щекам, когда она осознала, что все то, что она натворили и вправду случилось с ней, и она с тоской смотрела, как другая женщина приблизилась к ней с ржавой банкой краски.

* * *

Приближаясь к своему дому, Йозеф подумал о Ханне. Теперь, когда война закончилась, ничто не могло удержать его от продолжения отношений с ней, или по крайней мере, от выяснения, есть ли у нее какие-либо чувства к нему. Он был в приподнятом настроении, воодушевленный празднованием окончания войны, восхищенный атмосферой, царившей вокруг него. Улицы наводнили британские и канадские солдаты, и люди со всего города вышли, чтобы поприветствовать их в Амстердаме. Союзники на улице раздавали контейнеры с едой, и он был рад вернутся домой и съесть что-нибудь питательное. Но когда открыл входную дверь, что-то показалось ему неправильным. Он тихо вошел в дом и закрыл за собой дверь. Ему почудился сквозняк. Откуда он исходил? Может быть, он оставил окно открытым, подумал он, медленно двигаясь по нижнему этажу.

Дойдя до кухни, он понял, в чем дело. Маленькое окно было разбито, и кто-то взломал его заднюю дверь. Сначала он подумал, что это мародеры, но бегло осмотрев дом, ему показалось, что все на своем месте. Не то, что у него дома осталось много, что можно украсть, после обыска месяц назад. Он продолжал нерешительно ходить по дому. И тут его осенила мысль. Майкл. Что, если это был Майкл? Он стремительно взбежал по лестнице на чердак. Но только одинокая пустота встретила его. С тяжелым сердцем он вернулся на кухню, чтобы приготовить еду.

Неожиданно позади него раздался глухой стук, и он заметил, что Дантес сел у кладовки и с любопытным взглядом. Все его чувства были обострены, и Йозеф двинулся к двери кладовки. Осторожно открыв ее, он заглянул в темный шкаф.

Там кто-то был, теперь он был в этом уверен. Он мог видеть их очертания и слышать, как при вдохе и выдохе горячими и резкими рывками движется воздух. Должно быть это его бывший ученик. Распахнув дверь, он выкрикнул имя Майкла. Но его радость длилась недолго, включив свет, то понял, что ошибся. Человеческое существо, съежившееся в углу, вовсе не было его темноволосым другом, а тем, кого он не узнал. Оно выглядело испуганным, болезненно худым, одежда была порвана и перепачкана грязью, а лицо покрыто множеством порезов и синяков. Но самым безобразным была голова. Оказалось, что там, где раньше росли волосы, теперь была щетина, ярко оранжевого цвета.

Внезапно, потрясенный, он догадался, кто это.

– Ингрид? – запинаясь, спросил он. – Это…ты?

Сев на корточки, чтобы не напугать ее, он протянул руку, словно приближаясь к пугливому животному. Увидев его, она безудержно взвыла, потянувшись в его объятия. Он взял ее на руки и нежно покачал, запах краски чуть не свалил его. – Что с тобой случилось? Где ты так долго пропадала? – спокойно спросил он. Но ничего ответить, ни сделать она не могла и только зарыдала в его объятиях.

Он провел ее в гостиную и усадил на то же кресло, в котором много лет назад сидел Майкл. Налив ей стакан бренди, он принес одеяло, чтобы завернуть ее. И хотя на улице стояла теплая и приятная погода, она вся дрожала, и для нее он развел огонь и приготовил еду, ожидая, пока она успокоится.

Она отхлебнула бренди и немного поела. Ее всхлипывания стихли. Затем она начала рассказывать ему о том, что с ней случилось.

Йозеф спокойно выслушал ее рассказ и подумал о выпавших на ее долю несчастьях, и его сердце наполнилось состраданием. Какой бы упрямой и наивной она ни была, следуя за нацистами, он видел, что она с лихвой заплатила за свои действия.

Она подняла на него свои глаза, полные слез:

– И хуже всего то, – прохрипела она, – что Генрих больше не любит меня, и, видимо, у него есть жена и дети в Германии, куда он вернулся, – ее голос надломился от невыносимой боли, и она рухнула вперед, снова зарыдав в ладони.

Йозеф кивнул. Он подозревал что-то подобное. Всякий раз, когда они заговаривали о Германии, этот человек менялся в лице, и Йозеф это замечал.

Когда она допила бренди, он решил приготовить ей ванну. Она с трудом добралась до ванной и калачиком села рядом с ним. Наливая горячую воду, он заметил, что платье ее порвано, а локоть торчит из зияющей дыры.

Он собрался выходить из ванной, но снова повернулся и посмотрел на нее. Сидя, уставившись в воду, она выглядела несчастной, маленькой и жалкой. Она не сильно отличалась от той маленькой девочки, какой была раньше, с тем же выражением безысходности на лице. Он медленно подошел к ней и осторожно поднял край разорванной ткани, что свисала неровно, обнажая кожу у локтя. Он аккуратно приподнял его и разгладил кусочек, прикрыв зияющую дыру. Внезапно он перенесся в то время, когда она потерявшее своих родителей дитя, и он сажает ее в поезд с такой же дырой на платье. В этот раз он не бросит ее снова. В этот раз он поступил правильно.

– Я позабочусь, чтобы твое платье починили, – сообщил он ей, ощущая подступающий к горлу комок. С этими словами он вышел из ванной комнаты и закрыл дверь. Он точно знал, что ему нужно сделать.

* * *

На следующее утро Йозеф проснулся очень рано, еще до рассвета, и развел в камине огонь. Несмотря на то, что была поздняя весна, ему нужно было согреться. Он расхаживал по дому, собирая последние вещи. В Амстердаме Ингрид не дадут жить спокойно. Он должен отвезти ее в другое место.

Он вспомнил о сестре Сары, Иветте. И хотя он не общался с ними довольно давно, он знал, что она и остальная Сарина семья встретят ее радушно. Они жили за городом, на юге, вдали от бурной жизни Амстердама.

Разбудив Ингрид, он сообщил ей о своих намерениях.

– Ингрид, нам нужно уехать. Теперь, когда город свободен, нужно забрать тебя ради твоей безопасности. Я найду что-то из Сариной одежды, и мы повяжем на тебя платок, а людям скажем, что из-за болезни у тебя выпали волосы. Остаться здесь мы не можем. Слишком много людей знают, кем ты была, и это может повториться снова. Я знаю, семья Сары позаботится о тебе.

Без всяких отговорок Ингрид согласилась, и Йозеф спустился вниз, чтобы взять в дорогу немного еды из контейнеров гуманитарной помощи. Он упаковал еду для путешествия и напоследок выглянул из окна кухни. Между ногами проскользнуло мохнатое туловище. Дантесу тоже придется поехать с ними, он был по-прежнему бодр, впрочем, как всегда.

Взяв кота на руки, он прошептал ему в бархатное ухо:

– Дантес, друг мой, в деревне будет много мышей.

Йозеф подумал о мефрау Эпштейн и пожалел, что не может отмотать время назад и в последний раз услышать ее музыку через окно. Он подумал о Майкле, лелея надежду, что, где бы тот ни был, он в безопасном месте. О другом он думать не мог. Это было слишком тяжело. Его единственная надежда: к концу войны Майкл каким-то образом добрался до союзных земель. Ему бы хотелось остаться и подождать, чтобы узнать вернется ли Майкл. Но также он понимал, что сейчас очень нужен Ингрид. Один раз он уже бросил ее, когда она была маленькой девочкой, и больше так не поступит. На этот раз он обязательно о ней позаботится.

Может быть, после всего пережитого ее отношения с людьми станут более честными, она залечит свои раны и, возможно, даже снова обретет любовь. У нее больше шансов выжить вдали от города. Это ее единственная надежда. В Амстердаме сейчас кипят страсти, и нужно уезжать как можно скорее, чем дольше он задержатся, тем опаснее это станет для Ингрид.

Он принес с чердака кое-что из Сариных вещей, и Ингрид оделась. И пока было темно, завершил дела в доме и запер двери. Последним человеком, о котором он подумал, захлопывая ставни на окнах, была Ханна, и его сердце снова наполнилось тяжестью. С тех пор, как в последние несколько месяцев его чувства стали прояснились, ему так и не представился случай рассказать о своей любви. Он проклинал себя за то, что не выпалил в порыве, а решил ждать подходящего момента. Но этот подходящий момент так и не наступил, и теперь у него появились более важные дела. Может быть, когда он пристроит Ингрид, он сможет вернуться и рассказать ей? Или он напишет ей письмо? Но потом он понял, что не может рисковать и опозорить Ингрид или кого-то еще. Это будет несправедливо. Он не знал, чем может обернуться ее позор. Может быть суд, может тюремное заключение, ее позор могут помнить долго. Он был готов терпеть это, но не мог так поступить с женщиной, которую любил. Если им с Ханной суждено быть вместе, однажды они встретятся в нужное время. Но сейчас главное – позаботиться об Ингрид.

Он отступил от окна, осознавая все, о чем думал, но никогда раньше не признавался даже самому себе. Йозеф любил Ханну, и, хотя у них никогда не было возможности исследовать отношения, он чувствовал именно любовь. Эти чувства подкрались к нему, потому что он их не узнал, а он не узнал их, потому что они не были похожи на любовь с Сарой; ту молодую беззаботную любовь, которая случается только в молодые годы и не скрашивает опытом прожитых лет. Это было по-другому; глубоко и многозначительно, но так же сильно и в каком-то смысле намного более реально. Он хотел бы, что у него появилась возможность исследовать эту любовь, но, казалось, война всеми способами рушила планы людей и его личная жизнь виделась ему не такой уж большой ценой, которую требовалось заплатить, учитывая, что многие потеряли гораздо больше.

Устроив Дантеса в корзинке, Йозеф и Ингрид двинулись по улицам Амстердама, которые все еще оправлялись после вчерашних торжеств.

Когда они уходили, дороги были усеяны флагами и приветственными посланиями солдатам, и принесенное союзниками мирное спокойствие жизни прошло мимо них. Канадские солдаты из патруля махали им на ходу. На мгновение Йозеф остановился, оглядел свой опустошенный город и подумал, каким другим ощущалось это утро после стольких лет при гитлеровском режиме. Казалось весь Амстердам мурлыкал от удовольствия. Наконец-то стало спокойно. Затем, взяв Ингрид за руку, они поспешили к вокзалу, и он с облегчением почувствовал, что наконец-то снова может дышать.

Глава 57

Ханна проснулась и подумала о вчерашнем дне. Она была дома, когда начались гуляния на улицах. Война закончилась. После стольких лет безлюдной тишины, было странно слышать, как люди кричат, смеются и приветствуют друг друга. Она бросилась к Оме, красное, заплаканное лицо старой подруги просияло, когда она обняла Ханну так крепко, что казалось, сломает ей одно из ребер.

– Наконец-то мы снова заживем, – сказала ее пожилая подруга, сжимая руку Ханны, – а не будем выживать.

После праздничной чашки чая Ханна, переполненная эмоциями, отправилась домой. Она открыла входную дверь, услышав, как дедушкины часы отбивают свое стойкое послание и ощутила жгучее одиночество. Больше всего на свете ей хотелось, чтобы Клара была здесь и разделила с ней радостные вести. Воспоминания о ней и Еве, о ее семье и стольких друзьях, которых у нее отняли, ужалили ее. Что все это значило? Для чего все это было? Каким-то образом победа ей казалась пустой, какой-то жестокой шуткой свободы, когда все, что она чувствовала – это привязанность. Привязанность к прошлому и людям, которых больше не было нигде, кроме ее сердца.

Она подумала о Йозефе. Как только ее мать заболела, она почти не отходила от нее, вынужденная, мобилизовав всю свою волю, сохранить Кларе жизнь. Они оба погрузились в свою собственную печаль, когда она справлялась со смертью своей матери, а затем ему пришлось справиться с травмой полного исчезновения Майкла в день, когда обыскивали его дом. Их обоих поглотило собственное горе, и казалось, оно высосало весь воздух между ними.

Если бы у них была возможность узнать друг друга получше, возможно, она почувствовала бы, что можно поплакать у него на плече или он мог бы открыться и рассказать о своей собственной потере. Но между ними не было взаимопонимания, и она не знала, как он себя чувствует. Временами она замечала что-то в его глазах, но он никогда не давал ей поводов для уверенности, что это нечто большее, чем дружба. Она знала, что чувствует к нему, знала уже давно. Но она была осторожна все эти годы, чувствуя, в каком путешествии находится его сердце. Много лет она слышала от других сотрудников о трагической смерти его жены, и наблюдала, как он из замкнутого человека он превратился в более смелого и открытого. Особенно его поступок, он спрятал Майкла и даже заболел смертельной болезнью, чтобы спасти ему жизнь, показали ей, какой он храбрый и сильный. И все это время она любила его. Конечно, теперь они могли бы оставить войну позади, и, возможно, наконец-то начать отношения? Она столько раз представляла, как он ее целует, как держит в своих объятиях, и теперь – если он тоже любит – ничто не могло их удержать.

У нее родился замысел. Все это время она ждала, что первый шаг сделает он, но теперь она возьмет дело в свои руки. Завтра же она придет к нему домой и пригласит выпить кофе. Тогда она признается раз и навсегда в своих чувствах и будь что будет. Во время войны, когда не было уверенности, что союзники освободят город, она едва ли думала о личном счастье и искала способы, которыми она могла бы служить. Но теперь она захотела пожить для себя. Теперь она желала, чтобы ее любили. И этим человеком был Йозеф.

* * *

Весь следующий день Ханна нервничала. Когда она приблизилась к дому Йозефа, от волнения и тяжести переживаний в груди затрепетало. Она прошла по дорожке и постучала в дверь. Ответа не последовало, и она с тяжелым сердцем решила вернуться позже.

Но когда она вернулась вечером, все еще было тихо. Внезапно ее обуял страх. Что, если он был внутри и снова заболел или не может встать от голода? Она покричала через дверь, но даже не услышала кота. Воспользовавшись ключом, что все еще хранился у нее, она нерешительно вошла в холодный и пустой дом.

Она переходила из комнаты в комнату, окликая его, и заметила, как вокруг нее стоит оголенная тишина. Скупо обставленный, сейчас он был совершенно пуст. То немногое, что было в нем, что не было сломано или уничтожено нацистами, Йозеф, очевидно, зимой выменял на еду.

Она спешно поднялась наверх и тихонько постучала в дверь его спальни. Дверь распахнулась. Проскочив внутрь, она с удивлением обнаружила, что его кровать была разобрана, а шкаф открыт и пуст. Что это означало? Может быть, вернулся Майкл и он отвез его в безопасное место? Но теперь в Амстердаме спокойно. И зачем ему собирать чемодан? Не говоря уже о том, что стало с котом?

Она спустилась на кухню и немного посидела за столом, ощущая как оглушительная тишина окутывает ее. Йозеф исчез. Она не знала, где он был, почему уехал, но она предчувствовала, что может больше никогда его не увидеть.

Закрыв и заперев за собой входную дверь, возвращаясь вечером домой, она упрекала себя за то, что не поговорила с ним о своих чувствах раньше. Она замечала что-то в его глазах, но тогда не задавалась вопросом. А теперь, мрачно подумала она, следующей возможности может уже и не быть.

Глава 58

Шесть недель спустя

Дни после войны походили на американские горки, то радость, то горе, и сопровождались тяжелой работой, пока нация пыталась встать на ноги. Однажды тихим пятничным вечером Ханна услышала стук в дверь. Она составляла школьные задания для соседских детей, которых обучала, помогая им в учебе, пока школьная система восстанавливалась.

Предполагая, что стучится ученик, Ханна открыла дверь. Но на пороге ее дома стояла девушка, и она была ей незнакома. Даже по голландским меркам, где люди так сильно исхудали, эта девушка выглядела ужасающе тощей. Через тонкие руки просвечивали кости, а через блузку проступали ключицы. Ее темные, коротко остриженные волосы, казалось, не соответствовали ее телу, впалые скулы обрамляли темные глаза, которые смотрели на нее недоуменно и боязливо.

Девушка бросилась в ее объятия и что-то знакомое зашевелилось внутри Ханны, то, о чем она не осмеливалась думать. Но когда тоненький голосок просочился сквозь слои ее одежды, предположение подтвердилось.

– Ханна, это я, Ева.

Девушка крепко вцепилась в Ханну. Но как эта крошечная хрупкая запуганная девушка, кожа да кости, могла оказаться тем ребенком, которого она знала много лет назад?

В ответ она крепко прижала к себе Еву, надеясь, что это не сон, и что она и в самом деле к ней вернулась. Они так и стояли на пороге, как долго, Ханна не знала. Когда Ева наконец отстранилась, и Ханна впервые хорошенько посмотрела на нее, ее охватил восторг: ну хоть кто-то, кто-то, кого она любила, вернулся живым из концентрационных лагерей. Как Еве удалось пережить войну, когда они стольких потеряли? В газетах публиковали жуткие цифры, убитых было так много, что менее четверти голландских евреев, отправленных в немецкие лагеря смерти, смогли вернуться. Ханна окончательно потеряла надежду когда-нибудь снова увидеть Герценбергов. И вот прямо рядом с ней произошло чудо.

Она провела Еву в гостиную и усадила в то самое кресло, в котором она сидела раньше. Затем разожгла камин, хотя было не холодно: ей хотелось опекать и баловать эту девушку.

– Я согрею чайник, Ева, и мы выпьем чаю! – пропела она, тут же осознав, как это нелепо прозвучало, но, не зная, что еще сделать, и стараясь создать обстановку обыденности, ощущения того, на чем они остановились.

Ева кивнула, и уже на кухне Ханна дала волю слезам, снова и снова повторяя вслух:

– Благодарю тебя, Господи. Боже, благодарю тебя за это чудо!

Как только чайник вскипел, и она взяла себя в руки, Ханна вернулась в комнату, ее юная подруга отрешенно смотрела на огонь. Когда их глаза встретились, нижняя губа Евы задрожала, она вновь заговорила:

– Их всех больше нет, Ханна. Их нет. Виллем, малыш, мальчики, папа, мама. Сначала я вернулась домой и стала ждать. Я прождала несколько дней. Я не знала, куда еще пойти.

Ее голос надломился, Ханна тяжело опустилась в кресло и покачала головой, отрицая происходящее, когда эта новая боль тисками сжала ее грудь. Она даже не знала, как реагировать на такое переполняющее ее горе; она ощущала себя беспомощной, не способной утешить ее. С внезапной, невыносимой болью и безмерной сожалением она осознала, что Греты и ее семьи больше нет. Никого, кроме Евы.

Наклонившись вперед, она нежно взяла свою юную подругу за обе руки:

– Ты правильно сделала, что пришла сюда. Я счастлива видеть тебя, Ева. Это чудо, что ты жива.

– Они не убили меня, потому что у меня было занятие. Я думала над словами Клары, – Ева остановилась и огляделась, будто ожидая, что мать Ханны войдет в любой момент. – Где она? Она здесь? Я хочу сказать ей, что ее слова сохранили мне жизнь. Немцы оставили меня в живых, потому что я шила и вязала для их жен. Но я все равно никогда не верила, что выберусь оттуда живой. Но настал день моей свободы, и хочется обо всем рассказать Кларе.

Ханна тряхнула головой, мысль о том, что придется нанести девушке очередной удар, была непереносима. Она не могла произнести эти слова, но Ева почувствовала их автоматически. Похоже, она привыкла к подобным новостям.

– О, – только и смогла вымолвить Ева, и ее глаза наполнились новыми слезами.

Чайник засвистел, и Ханна была рада короткой паузе, которая даст им обоим возможность справиться с горем, которое саваном окутало комнату.

Пока Ева потягивала чай, они молчали, затем, допив свой напиток, она сказала:

– Я также обратилась в администрацию. Они говорят, что у них значительные проблемы с поиском… кого-то из моей семьи. Они не уверены, – и затем она перешла на шепот, – остался ли кто-нибудь.

Ханна снова обняла Еву и крепко прижала к себе, шепча на ухо:

– Мы теперь семья. Мы – семья. И моя мать позаботится о них всех в следующей жизни. Там с ними рядом будет Клара, а мы с тобой станем новой семьей.

Тело Евы обмякло в руках Ханны, она будто ждала этих слов, будто отчаянно искала мягкое место, чтобы припасть к нему и назвать своим домом, и, уткнувшись в плечо Ханны, она зарыдала. Ханна погладила сухую щетину ее волос, стараясь не думать о том, через что ей пришлось пройти.

На следующий день Ева окончательно перебралась в дом Ханны, в комнату Клары, и больше не покидала его. Она медленно распаковывала воспоминания последних дней со своей семьей. Затем спустя время, начала рассказывать о своем болезненном опыте, который повторял многое из того, что Ханна слышала о душераздирающих вещах, бесчеловечных зверствах, совершенных над столькими людьми. И хотя Ева испытывала облегчение от того, что оказалась в безопасности, страх, видимо, цеплялся за нее, и ее детский оптимизм никогда не проявлялся. Ее терзали жуткие кошмары, и Ханна часто заставала ее за тем, как та вглядывалась в окно, будто искала тех, кто больше никогда не вернется домой.

Одним из подарков, что Ханна смогла вручить, были коробки с вещами семьи Герценбергов, она их собрала после ареста, перед тем, как солдаты нагрянули в их дом. Ева была благодарна за все. Каждое крошечное воспоминание, каждый клочок ткани, каждая детская игрушка утешали ее. Особенно ей нравились письма матери и фотографии ее семьи, их она хранила в своем самом ценном сокровище – музыкальной шкатулке Клары.

И именно мелодия Клариной шкатулки стала той музыкой, которая каким-то образом символизировала их путь к исцелению. Ханна заводила ее и садилась рядом с Евой на кровать, и они вдвоем лежали, обняв друг друга, слушая снова и снова играет мелодия, и они с великой радостью и печалью вспоминали тех, кого любили и потеряли. И каждый вечер, укладывая Еву спать, Ханна дивилась чуду Евиного возвращения в ее жизнь. И в конце великой трагедии появился свет.

Глава 59

Сентябрь 1947 года

Ханна порылась в стопке почты, скопившейся на коврике перед дверью. Вместе с привычной пачкой счетов она заметила льняной конверт и повертела его в руке. Он был из университета. Открыв его, она вытащила гладкую белую карточку. Это было приглашение на музыкальный вечер в пользу еврейских беженцев. Ханна одобрительно кивнула: печально, что многие были травмированы своим опытом и все еще боялись репрессий со стороны собственных стран. Ради их безопасности многих разместили в лагерях беженцев по всей Европе, в том числе и недалеко от Амстердама.

Она поставила элегантную карточку-приглашение у каминных часов в гостиной, их размеренное тиканье убаюкивало ее, мысленно возвращая ее к началу войны, дням, проведенным в университете. Сквозь пелену воспоминаний она все еще видела аудитории, заполненные нетерпеливыми студентами, пышущими оптимизмом, юностью и весельем. В коридорах кипела жизнь, раздавались отголоски бурного смеха или серьезных споров. Год за годом она наблюдала, как они расцветали у нее на глазах, превращаясь из неуклюжих первокурсников в образованных старшекурсников, а теперь даже возвращались в качестве преподавателей. Она гордилась тем, что работала с преданными своему делу педагогами, многие из них были превосходными, посвятившими себя ремеслу и формированию молодых умов.

Как только университет вновь открылся, ей предложили занять свою должность, но она отказалась. Новая жизнь и свобода ежедневно подталкивали ее к большему. Она никогда не жалела о своем решении. Ханне нравилась ее нынешняя работа, она учила маленьких детей. После стольких бурных лет их пытливые юные умы были более чем готовы изучать математику и постигать искусство чистописания. Два раза в неделю она даже учила их вязать. Ей доставляло огромную радость передавать навыки своей матери, и в каком-то смысле это помогало ей чтить ее память.

Пока она слушала непрерывную лиричную трель часов, в ее мыслях всплыло лицо Йозефа, и его тихое, нежное присутствие обволокло ее словно теплой шалью.

* * *

В день концерта Ханна оставила Еву наедине со своим дневником, та писала почти каждый день, и отправилась по улицам Амстердама, по теперь нечастому, но знакомому маршруту. Приближаясь к дому мефрау Оберон, она снова поразилась тому факту, что Ома чудесным образом пережила Хонгервинтер[19]. Несмотря на то, что смерть Клары тяжело сказалась на ее старой подруге, она усыновила нескольких соседских детей-сирот. Одним из них был маленький друг Ханны – Альберт, теперь крепкий подросток со всеми взрослыми зубами. Он потерял отца в одном из трудовых лагерей, а его мать умерла, сражаясь с пневмонией, ее тело не выдержало зимы 1944 года. Проходя мимо дома мефрау Оберон, Ханна размышляла о жизни сирот в крошечном доме из красного кирпича. Дни, проведенные в безопасности, на посыпанных мукой коленях женщины с румяными щеками и глазами, в которых, когда она смеялась, блестели слезы.

Подойдя к университету, Ханна вошла через знакомый главный вход, отделанный известняком. Встретившие ее звуки и виды наполнили ее сердце радостью. Казалось, если закрыть глаза, что она никогда и не уходила. Главное фойе недавно покрасили в теплый желтый цвет, он прекрасно сочетался с деревянными панелями, а знакомый ее ногам деревянный пол недавно отполировали, и от него исходил запах лимона и пчелиного воска.

Засунув руки поглубже в карманы пальто, она звучно прошла по коридору, лишь мельком взглянув на свой информационный стол, за которым провела годы своей жизни. Теперь он виделся ей таким маленьким и ничтожным, как стойка гардеробщицы или билетная касса. Место, которое минуешь по пути куда-то еще, по более важным делам, даже не задумываясь об этом. Она понятия не имела, как она смогла так долго жить этой крохотной жизнью, когда целый мир молча проходил перед ней.

Зайдя в главный концертный зал, она сняла пальто и шмыгнула в ряд, как раз в тот момент, когда президент университета встал и со скрипом прошел по деревянной сцене к трибуне. Он поприветствовал собравшихся, с энтузиазмом рассказывая о музыкальном представлении и необходимости собрать деньги для еврейских беженцев. Она ощутила привычный укол печали, который всегда сопровождал ее сейчас, когда они все чувствовали утрату. Каждый день она просыпалась с благодарностью, что жива, но на восстановление этих жизней ушло больше времени, чем на восстановление города. Они дорого заплатили за свое простодушие и людские потери. В годы войны они нашли лучшее в себе, но променяли это на потерю невинности. Теперь все стало не таким сложным, но ничто не было простым.

Тем не менее, в последние несколько лет она отказывалась жалеть себя, поддерживая процесс восстановления – продолжая собирать велосипеды для Голландии и работая с беженцами. И теперь у нее была Ева, величайший дар.

Именно потому что она сидела, погруженная в свои мысли, сначала она не увидела человека, сидящего на сцене, терпеливо ожидающего начала концерта. Даже когда она подняла глаза, ей потребовалось время, чтобы узнать его. Увидев его пронзительные голубые глаза и темные волосы, она почувствовала, что сердце было готово выпрыгнуть из груди. Это был Йозеф.

Она сидела позади, поэтому была уверена, что он ее не видит. Но она с интересом наблюдала, как он встал и направился на сцену, и даже с дальнего расстояния разглядела, что и в лице он стал другим. Человек, который всегда старался сжаться, отгородиться от мира, теперь встал за трибуну и заполнил собой все пространство.

Он по-прежнему говорил мягко и содержательно, но в его речи о музыке, которую он собирался исполнить ощущалась новая смелость. Он тепло поприветствовал преподавателей и университет, и она с нетерпением следила, как он садится за пианино.

Он начал играть, и она сразу поняла: что-то в нем поменялось. Что-то в нем теперь освободилось. Запертый в нем человек, такой неприступный, раскрепостился во время игры, вознося их всех своим мощным музыкальным исполнением к вершинам упоительного блаженства. Спустя полчаса захватывающей музыки, он поднялся на ноги и снова подошел к краю сцены, оглядывая зрителей.

– Много лет я преподавал математику здесь, в университете. Но до этого я играл музыку с любимой женой, уже ушедшей из жизни. Ее звали Сара… – после ее имени он сделал паузу, чтобы собраться с мыслями, затем продолжил: – После ее смерти я перестал играть и не играл много лет, но одна потеря научила меня, тому, что если мы прячем свой талант, это только нам вредит. Важно выражать себя. Стены и двери защищают не только от плохого, но и не впускают хорошее. И только от нас зависит, как мы распоряжаемся ключами от нашей свободы и умеем открывать эти двери. Я много времени провел за закрытой дверью, не зная, где искать ключ к своей жизни, но теперь, благодаря музыке, я нашел выход. Говоря словами выдающегося, но не очень известного философа, моей покойной супруги Сары Хельд: «Что такое жизнь без красоты искусства, музыки или поэзии, что помогают нам интерпретировать ее, побуждают нас к познанию, как чувствовать, как любить, как жить?». В музыке я вижу тьму, свет, беспорядок, красоту и сложность жизни, которые просто нельзя просуммировать как уравнение. Музыка помогает мне рушить стены, открывать запертые двери. И я надеюсь, что в этот вечер с вами произошло то же самое.

Зрители горячо зааплодировали, и глаза Ханны наполнились слезами, когда она попыталась увязать стоявшего перед ней человека с тем, кого знала столько лет. Узнав о Майкле, она столкнулась с его тайнами, но стоящий перед ней окрыленный человек наконец вышел из своего добровольного заточения и открыто признал его.

Когда стихли аплодисменты, Йозеф продолжил:

– Последнее произведение, которое я сыграю, занимает исключительное место в моем сердце, – его голос задрожал. – Это сочинение написала милая женщина из Голландии, едва мне знакомая. Хотя теперь я знаю, что ее полное имя мефрау Флоранс Эпштейн, она была замкнутым человеком и вела тихую, спокойную жизнь, обучая игре на фортепиано голландских детей. К несчастью, она была еврейкой.

В воздухе повисла ледяная тишина, всем требовалось время, чтобы переварить сказанное.

Пересиливая эмоции, Йозеф продолжил:

– Все, что осталось от ее обычной, но ценной жизни, – это воспоминания в сердцах ее учеников и это прекрасная сочиненная ей музыка, которую я сейчас исполню. Она называется «Мой Амстердам».

Он сел за пианино и опустил пальцы на клавиши. По щекам Ханны катились слезы, когда она слушала, как он исполняет веселое сочинение мефрау Эпштейн, наполняя пространство музыкой, и она прикрыла глаза, когда та подняла их вверх. Мелодия казалась ей знакомой, каким-то образом ее ритме заключался и радостный город, и свободный дух людей, их мужественная стойкость и чувство общности. Все и даже больше было вложено в эти ноты, что он со страстью играл.

Глава 60

Йозеф опустил руки на клавиши, довольный, что дошел до конца. Отыграв больше года на концертах для беженцев, он удивился тому, как сильно сегодняшний день повлиял на него. Может быть, это случилось из-за возвращения сюда, в университет, где он провел столько лет своей жизни. Встав для поклона, он обвел взглядом всех присутствующих, смотревших с воодушевлением на него. Он знал так много людей, которым по-настоящему никогда не давал возможности узнать себя. Они поднялись, чтобы поблагодарить его овацией, и он смутился.

Как личность Йозеф дважды созрел в этом здании. Сначала, как студент, а затем, спустя годы, как профессор математики средних лет. В первый раз – с надеждой на успешное академическое будущее и любящую жену, которая должна поддержать его на этом поприще, а во второй раз, спустя годы, его истинная цель стала очевидной. Никогда прежде он не ощущал себя счастливее, чем сейчас, занимаясь своей работой.

Когда он начал свое выступление на бис, то представил лицо своего отца, тот улыбался ему, в голове звучали его слова: «Сын мой, однажды ты станешь прекрасным пианистом. Мастерство у тебя есть, и однажды ты обретешь страсть, чтобы дополняющую его».

Йозеф вспомнил упертого молодого человека, чья непреклонность проявлялась в том, чтобы не соответствовать всем родительским ожиданиям. И математика была подходящим наказанием для его творчески предвзятой семьи. И хотя в юности он неохотно играл, чтобы угодить отцу, и только с женой он впервые ощутил радость от музыки, увидел, какое она доставляет удовольствие. Но сейчас все было иначе, так как, и хотя он играл в память о мефрау Эпштейн, он также играл и для себя. Счастье, которое он чувствовал глубоко внутри за многочисленные подарки вызвали у него слезы, и он вложил эту благодарность в свою музыку.

После концерта он убрал свои бумаги, в том числе и смятые пожелтевшие листы мефрау Эпштейн. Он мог бы переписать их от руки на чистую бумагу, но, учитывая, что от наследия мефрау Эпштейн осталось немного, это казалось ему недостойным.

Он торопливо ушел со сцены, задержавшись, чтобы пожать несколько рук, прежде, чем исчезнуть в боковой двери. Он все еще чувствовал себя неуютно в больших группах, особенно после того, как провел последние два года в деревне, в изоляции, с родственниками Сары, в заботе об Ингрид.

Торопливо пробираясь сквозь возбужденную толпу зрителей, он шел к выходу, но на пути к основному проходу его сердце потянуло к знакомому коридору, и он оказался перед своей старой аудиторией. Там было пусто и тихо. Когда он распахнул дверь, его встретил привычный скрип дерева и запах меловой крошки.

Оглядев комнату, он просиял:

– Здравствуй, старина, – громко проговорил он.

Ничего, кроме старых, мерно тикающих часов, не ответило на его приветствие.

Подойдя к темным окнам, он выглянул в ночь. Сколько раз он здесь стоял, глядя на мир, частью которого едва являлся?

Внезапно за его спиной скрипнула дверь, и кто-то включил свет. Это была Ханна. Она выглядела так, будто бежала, ее щеки раскраснелись, а дыхание сбилось.

– Мне кажется, я скучала по вам, – прохрипела она. Затем улыбнувшись добавила: – Здравствуйте, профессор.

Йозеф ахнул. Она была такой же красивой, какой он ее помнил. За два с половиной года, с тех пор, как он видел ее в последний раз, не проходило и дня, чтобы он не представлял ее, не думал о ней и не задавался вопросом, что могло быть между ними. В тот вечер, приехав в университет, первым делом он подошел к ее столу, только чтобы его поприветствовал кто-то другой. Молодая женщина, Изабель, которую Ханна обучала много лет назад, коротко сообщила ему, что Ханна больше не работает. Мучительное сожаление, что он не написал и не вернулся раньше, охватило его. Но теперь она была здесь.

Когда она приблизилась к нему, трепет от того, что он просто находится с ней в одной комнате, пробежал электрическим зарядом по его телу, сжимая горло, заставляя его сердце колотиться, лишая дара речи. Наконец ему удалось прошептать:

– Мне сказали, что вы уволились.

Она улыбнулась, переводя дыхание:

– Да. Это так. Я пришла только на концерт.

Осознав, что онемел, он только и смог выдавить:

– Ах.

Когда она подошла к окну, к нему, он оробел и растерялся. В голове пронесся миллион мыслей. Он хотел рассказать ей о своих подлинных чувствах, но не знал, с чего начать. Она спасла его вопросом: – Вам что-нибудь известно о Майкле? – спросила она с беспокойством в голосе.

Он помотал головой и снова уставился в потемневшие небо.

– Я узнавал во многих лагерях беженцев, но пока ничего.

Она понимающе кивнула. Так много людей все еще считались пропавшими без вести и считались погибшими.

– Как Ингрид? – спросила она. – Она уехала из Амстердама с вами? Могу представить, как тяжело бы ей пришлось после войны.

Он кивнул:

– Да, я сопровождал ее, ей пришлось уехать, она не могла уехать в одиночку, не хватало сил. Сейчас ей гораздо лучше. Ее очень травмировало пережитое во время оккупации, но я отвез ее в отдаленную деревню на юге, и мы с Сариной сестрой помогли ей оправиться. Она познакомилась с приятным молодым человеком, с сельским жителем. Он, конечно, не такой видный, как майор фон Штраус, но добрый и обожает ее, и она уже ждет моего первого внучатого племянника или племянницу, – Йозеф просиял.

Он посмотрел на Ханну. Он должен был сказать или сделать что-нибудь, что передало бы все чувства, которые он испытывал к ней, все еще испытывал к ней.

Он выдавил из себя:

– Я очень благодарен вам, Ханна, – потянулся вперед и накрыл ее руку своей, очередная волна трепета разлилась по его телу.

Она опустила взгляд, явно удивленная его прямотой. Она отчаянно надеялась, что сможет разглядеть в его лице все, что он собирается сказать, но не может произнести вслух. Он больше не хотел выпускать ее руку из своей. Он глубоко вздохнул и решил, что просто скажет ей, что любит ее и не проживет без нее и дня.

В этот момент их окликнул голос у двери:

– Профессор Хельд, вот вы где! – они повернулись и посмотрели в серьезное лицо Изабель. – Я так рада, что застала вас.

Не желая смущать Ханну, он убрал руку. В конце концов, это была ее сотрудница. Та стеснительная молоденькая особа исчезла. Теперь это была женщина, которая очень серьезно относилась к своей должности и обязанностям.

– Привет, Изабель, – сказал Ханна, – Как там дела за столом?

Изабель ответила немного защищаясь, будто Ханна могла вернуться и оценить ее оперативность:

– Все в полном порядке, – отрезала она. – У меня есть кое-что для профессора, его письмо. Пойду и принесу его.

– Письмо! Мефрау Пендер, можете себе представить? – он изобразил притворный ужас. – До сих пор шлют письма!

Они оба тепло рассмеялись пока Изабель, исполняя свои обязанности, ушла за письмом.

Он хотел вернуться к тому, что хотел сказать, но Ханна затеяла возбужденную светскую беседу:

– Может быть, это новый курс алгебры. Помнится, вы говорили, что ваша уже давно устарела.

Изабель быстро вернулась с небольшим коричневым пакетом и положила его на стол. Штемпель был из Америки. Потом она вышла из комнаты и отправилась по делам.

– У вас есть друзья в Америке? – спросила Ханна, заметив его растерянное выражение лица.

Он помотал головой и молча развернул конверт. Оттуда выскользнули два листка бумаги. Один оказался письмом, на другом было математическое уравнение, знакомое ему очень давно, переписанное заново. Решенное. Он вскрыл письмо и прочел первую строчку, затем рухнул на стул у стола от избытка чувств.

Ханна забеспокоилась:

– Плохие новости? – нерешительно спросила она.

Не в силах говорить, Йозеф протянул ей письмо.

– Можете прочитать? – попросил он охрипшим голосом.

Она взяла письмо и прочитала его вслух.

– Здравствуйте, профессор. Это я, Майкл! – Затем она остановилась, чувствуя переживания в душе Йозефа, проживая их сама. Он кивнул, чтобы она продолжала, и его глаза наполнились слезами.

Я знаю, вы думаете, что наконец-то избавились от меня, но не выйдет. Письмо это я отправляю повторно, так как предыдущее, отправленное на ваш домашний адрес, вернулось обратно, и я надеюсь, что вы все еще в университете. Я больше не знаю, как еще с вами связаться.

Мне было важно преподнести вам этот подарок. Никакие слова и поступки не выразят мою благодарность вам за все, что вы для меня сделали во время войны. Я знаю, что никогда не встречу никого прекраснее и добрее. Я могу только надеяться, что, столкнувшись с подобными трудностями, смогу, благодаря вашему примеру, справиться с ними.

После того, как я сбежал в тот день, я отправился на поиски моей дорогой и милой Эльке. Мне сложно рассказывать об этом, даже в письменной форме без приступов острой боли. Единственное, что я могу сказать, она спасла меня ценой собственной жизни. Они пытались убить и меня, но союзники в этом районе помешали им и переправили мое бесчувственное тело в безопасное место.

Я не знал, что Эльке мертва до тех пор, пока через несколько недель не очнулся в больнице в Америке, куда меня доставили; мое выздоровление напоминало смесь разрушительного горя и восторга оттого, что я наконец-то свободен. Врать не буду, это был трудный путь, профессор. Но Эльке пожертвовала своей жизнью ради моего спасения. И вы тоже рисковали своей жизнью. И я понимаю, что обязан жизнью вам обоим. Все свои переживания я излил в творчестве и в последние несколько месяцев снова начал открываться любви, и снова началось нечто прекрасное. За последний год я много раз думал о вас с Сарой и еще раз осознал, сколько нужно смелости, чтобы испытывать все чувства, и горе, и потери, и всему этому вы научили меня. Это было долгое и душераздирающее эмоциональное путешествие, но его не получилось бы без вашей заботы обо мне, и нашу дружбу я никогда не забуду.

Я каждый день благодарю вас, Ханну Пендер, Бога и Райнера Марию Рильке – все вы, по странной иронии судьбы, внесли свой вклад в моей спасение. Пожалуйста, ответьте на письмо. Очень хочу получить от вас весточку.

Ваш искренний друг, Майкл.

P. S. Подумал, что вам наверняка будет интересно, что я только что прошел курс высшей математики с пятеркой по алгебре. А вы думали, у меня не выйдет!

Йозеф улыбнулся последним строчкам, снял очки и вытер слезы. Дрожащими руками он вскрыл остальную часть пакета. Это была опубликованная книга стихов Майкла Блюма с названием «Мижн Хельд» – «мой герой». Он перевернул первую страницу и прочитал посвящение.

Эта книга посвящена моему герою, моему другу и моему профессору Йозефу Хельду. Он учил меня алгебре, но так же учил истинному значению слов в темные ночи моей души: «Иногда самая сильная любовь шепчет в самые тихие моменты».

Переполненный переживаниями, Йозеф передал книгу Ханне, и она прочитала вслух стихотворение «Mijn Held» – о защите, тихой силе и мужестве.

Закончив со слезами на глазах, она захлопнула книгу. Повисло долгое молчание. Уловив его настроение, она решила, что, наверное, ему нужно остаться наедине со своими мыслями. Он лишь смутно слышал, как она крикнула в дверях:

– Было приятно увидеть вас снова, профессор, – и она вышла в коридор.

Еще какое-то время Йозеф сидел, переваривая случившееся. Майкл был в безопасности. Майкл был в безопасности.

Внезапно он очнулся от своих грез, последние слова Ханны наконец дошли до его сознания. Она ушла, и скорее всего второго шанса не представится. Вспомнив, что Майкл когда-то давно предложил ему, он бросился к двери. Теперь коридор был заполнен людьми, молодыми студентами и преподавателями, и, заметив его, они устремились к двери в класс, чтобы поздравить его выступлением. Оказавшись в ловушкекабинета, он суетливо огляделся и увидел, как она идет к главному выходу.

Йозеф глубоко вздохнул и попытался заговорить. Но ни звука не прозвучало.

Он попробовал еще раз. На этот раз его голос прогремел по коридору. – Мефрау Пендер!

Она не слышала его.

И он снова выкрикнул громче:

– Ханна!

Очевидно, застигнутая врасплох тем, что он назвал ее по имени, она повернулась, чтобы посмотреть, кто это был. Увидев Йозефа, она направилась к нему.

Он даже не стал ждать, пока она подойдет. Йозеф не собирался позволить ей ускользнуть из его жизни снова. Он перекрикивал толпу:

– Ханна, мне интересно…нет, я надеюсь, что вы захотите поужинать со мной сегодня вечером…а потом, может быть…и всю мою оставшуюся жизнь.

Ханна остановилась, его слова ее удивили, взволновали, на глазах выступили слезы.

– С удовольствием, – пролепетала она, медленно подходя к нему.

И он почувствовал – впервые за долгое время – тепло и свет. Ее улыбка согревала нежным сиянием, напоминая ему солнце, освещающее крыши после дождя. Он смотрел на нее и видел, как в ее глазах отражается вся его жизнь, и тогда почувствовал завершенность. Это было долгое и болезненное возвращение к его сердцу и новой любви, и теперь он здесь и уже не отпустит ее. Он нежно заключил ее в объятия, притянул к себе так близко, что она слышала биение его сердца, а ее дыхание касалось его щеки. Он закрыл глаза, чтобы полнее ощутить любимую женщину в своих руках и вдохнул, долго, медленно, довольно, с осознанием, что он наконец оказался дома.

Письмо от Сюзанны

Дорогой читатель,

Благодарю тебя, что выбрал книгу «С высоты птичьего полета». Если тебе понравился роман, и ты хочешь быть в курсе моих новых работ, зарегистрируйся по ссылке. Твой адрес электронной почты никогда не будет разглашен, и ты можешь отписаться в любое время.

www.bookouture.com/suzanne-kelman

Эта книга мне очень дорога, она вдохновлена реальной историей человека, который рискнул всем, ради спасения другого, и мужественными поступками голландцев. Подробнее об этом я расскажу в разделе « Что скрывается за историей».

А тем временем, если тебе понравился роман «С высоты птичьего полета», я буду очень признательна, если ты напишешь об этом. Мне бы очень хотелось услышать твое мнение, и это очень важно, так ты помогаешь новым читателям впервые открыть для себя одну из моих книг.

Я люблю слушать своих читателей – вы можете связаться со мной на моей странице в Facebook, через Twitter, Goodreads или через мой веб-сайт.

Спасибо,

Сюзанна Кельман

Что скрывается за историей «С высоты птичьего полета»

Порой история так захватывает тебя, что не отпускает до тех пор, пока ты ее не выльешь ее на бумагу. Роман «С высоты птичьего полета» стал для меня такой историей. В далеком 2010-м году я беседовала с другой писательницей, моей подругой Сюзанной, мы обсуждали рассказы и истории, которые нас глубоко впечатлили. Пока мы сидели и потягивали розовое вино, она поделилась со мной реальной историей, которая впечатлила ее десять лет назад, она еще не написала ни строчки, и та по-прежнему трогала ее.

Она искала рассказы о Холокосте для театрального шоу, которым руководила, и случайно раскопала историю – мемориальную доску на стене музея. Она рассказывала историю человека, который намеренно заразился смертельной болезнью, чтобы получить лекарство для еврея, которого прятал. Это так поразило ее, этот единственный смелый поступок, который один человек совершил для другого, что она записала историю на салфетке и несколько месяцев носила в своей сумочке, пока та не потерялась, но историю она не забыла. Я сидела на краешке стула, пока она описывала этот тихий акт героизма.

В тот вечер она ушла, а я поняла, что не могу заснуть, и, расхаживая по кухне, размышляла, что не могла сомкнуть глаз не только из-за самоотверженного поступка этого человека, но из-за осознания, что я сама не способна на это. Тогда меня стал преследовать более сложный вопрос: как далеко я готова зайти, чтобы спасти жизнь другого человека?

Следующим утром я позвонила Сюзанне, и с этого началось мое десятилетнее путешествие. Не потому, что понадобилось так много времени, чтобы ее рассказать, а потому, что, оказывается, у этой истории было свое собственное представление о том, как она хотела быть рассказана.

Сначала, в 2010-году, мы решили писать сценарий вместе, мы переживали как серьезные трудности, так и вдохновляющие моменты. Мы начали читать об Амстердаме, и не могли не восторгаться количеством неизвестных историй о героях, особенно среди рядовых голландцев. Голландия – всего за пять дней объявившая капитуляцию – была одной из оккупированных стран, которую нацисты особенно жестко контролировали. Но их народ стал одним из громких, кто высказывался по поводу неэтичного обращения с еврейским населением. Несмотря на это, Нидерланды в числе тех стран, кто потерял самое большое количество еврейских граждан; до войны в Голландии проживало 140 000 евреев, из них выжило мизерное число – меньше 25 % и только около 5000 человек вернулись домой из лагерей смерти и трудовых лагерей.

Однако, вот что удивительно, еще 30 000 евреев пережили войну, прячась в подвалах, на чердаках и в сараях. Все мы наверняка знаем историю Анны Франк и ее семьи, но, хотя ее история и закончилась трагедией, как и многие другие, все же огромное количество жизней спасли. И если бы не спокойное мужество простых голландских граждан, которые продолжали защищать своих бывших соседей даже перед лицом голода во время жестокого Хонгервинтера, когда многие были вынуждены есть луковицы тюльпанов и обои, чтобы выжить, почти целая нация голландских евреев была бы потеряна.

Пока мы писали, произошло нечто удивительное. Первый черновик сценария обычно занимает у меня от трех до четырех месяцев. Но история, которая тогда называлась «Хельд» – герой в переводе с голландского, и, конечно же, фамилия нашего вымышленного героя Йозефа – написалась сама всего за неделю. Будто эту историю было необходимо рассказать.

Оригинальный сценарий и вправду получился хорошим. Он получил множество наград и даже вошел в десятку лучших стипендиатов Академии киноискусств Николса, заняв свое место над 8000 другими сценариями. Но все же, несмотря на все наши многолетние старания и то, что он дважды выходил в предпродакшн, по нему еще предстоит снять фильм.

И Сюзанна, и я продолжали работать отдельно над другими проектами, но эта история никогда полностью не покидала меня. Перенесемся на несколько лет впереди, и я рассказывал эту историю своему литературному агенту. История так глубоко тронула ее, что она попросила меня написать ее снова, и на этот раз уже в форме романа.

Так что за последние два года эта часть истории стала называться «С высоты птичьего полета» и выросла в нечто большее, чем я себе представляла. Тем не менее, в центре этой истории находится тот единственный акт героизма, который трогает мое сердце по сей день.

Пока я писала книгу, самое замечательное заключалось в том, что с более чем 100 000 слов у меня появилось гораздо больше свободы исследовать обычных людей и их простые смелые поступки – от Ханны и ее работы в Сопротивлении до Ви (или Кукушки), храбро скрывающейся в Верховном командовании нацистов, до Клары и Омы, чье тихое сопротивление и воспитание научили окружающих различать добро и зло. И их голоса тоже звучали в моей голове. Также я поняла, что до того, как я начала рассказывать эту историю, во мне жила какая-то слепая убежденность, что герои существуют только на поле боя, идя на смерть, когда правда в том, что так много людей проявляют тихий героизм, о котором мы никогда не узнаем. Это одна из таких историй, и я просто благодарна, что смогла озвучить ее.

Благодарности

Нет такой нации – герои. Но среди голландцев были десятки тысяч обычных людей, мужчин и женщин, которые действительно спасли душу страны.

Луи де Йонг

Я не смогла бы написать эту книгу без множества людей, которые помогали и поддерживали меня на всем пути. Во-первых, я должна выразить благодарность Сюзанне Роуз Вудс, спасибо тебе за то, что ты принесла в мою жизнь эту удивительную историю, а также за то, что любезно доверила мне рассказать ее еще раз.

Во-вторых, я хочу поблагодарить моего партнера, моего мужа, мою любовь Мэтью Уилсона, который, когда я писала, сидел рядом и еще раз перепроверял ссылки и исторические факты. Он был моей опорой, моим неизменным помощником. Большое тебе спасибо, любимый. И не только за то, что ты был моим исторической справкой, но и за то, что был мягким местом для падения и постоянно отвечал на вопрос, когда я, уставшая как собака, спрашивала: «Почему я снова этим занимаюсь?».

Также я хочу поблагодарить своего сына Кристофера, чьи таланты лингвиста и редактора отмечены на протяжении всего романа, спасибо за твой дар юмора, который поддерживает меня каждый день. Мне действительно повезло, что ты не только мой сын, но и друг.

Также благодарю свою команду: моего агента Андреа Херст, и редакторов Джери Уокера, Одри Макаман и Кэмерона Чандлера, все вы внесли что-то особенное в эту историю.

С моими издателями из «Букутюр» мне действительно повезло, и я нашла защитника моей работы в лице Изабель Эйкенхед, которая не только моментально уловила суть этой истории, но чей профессионализм помог отполировать мое письмо. Я также благодарна остальной редакционной команде «Букутюр», а также Оливеру Родсу, Пете Найтингейл, Ноэлю Холтену, Киму Нэшу и всем другим сторонникам «Букутюр» и «Ашет Великобритания». Большое спасибо также Эбби Парсонс, редактору издательства «Литл Браун Букс», за то, что она тоже полюбила эту историю и опубликовала книгу в мягкой обложке.

Хочу сказать спасибо моему кругу друзей, Мелинде Мак, Киму Уэзерелл, Эрику Малхолланду и Шоне Соул за то, что поддерживали меня в здравом уме во время этого процесса. Моему любимому другу, писателю, Кей Джею Уотерсу, который всегда был моим главным вдохновителем. Я не смогла бы сделать это без твоей поддержки, большое тебе спасибо.

Кроме того, я должна упомянуть Филиппа Томана, который всегда верил в силу этой истории.

И наконец спасибо тебе, читатель. Я надеюсь, что ты будешь так же, как и я, впечатлен сутью этой истории, и это поможет распознать тихого героя, что живет в каждом из нас.

Ссылки

The Holocaust Centre for Humanity in Seattle

_________

www.abmceducation.org/sites/default/files/Swenson_Timeline_MajorWWII_Events_handout.pdf

_________

www.historyplace.com/worldwar2/holocaust/timeline.html

_________

http://faculty.webster.edu/woolflm/netherlands.html

_________

https://en.wikipedia.org/wiki/February_strike

_________

http://seehiddenamsterdam.com/tag/nazi-occupation/

_________

www.verzetsmuseum.org/museum/en/exhibitions/the–netherlands-in-ww2

_________

https://ww2gravestone.com/1941–2526-february-strike-also–known-strike-february‑1941

_________

https://en.wikipedia.org/wiki/History_of_the_Jews_in_Amsterdam

_________

www.ushmm.org/wlc/en/article.php? ModuleId=10005434

_________

www.ushmm.org/learn/timeline-of-events/1942–1945/deportation-of-dutch-jews

_________

www.annefrank.org/en/Subsites/Annes-Amsterdam/ https://en.wikipedia.org/wiki/Hannie_Schaft

_________

396 Suzanne Kelman https://en.wikipedia.org/wiki/Dutch_resistance#References www.ushmm.org/wlc/en/article.php?ModuleId=10005436

_________

www.jta.org/2017/07/03/news-opinion/world/in-holland-the-nazis-built-a-luxury-camp-to-lull-the-jews–before-murdering-them

_________

www.iamsterdam.com/en/about-amsterdam/amsterdam–neighbourhoods

_________

https://en.wikipedia.org/wiki/Netherlands_in_World_War_ II#Life_in_the_occupied_Netherlands

_________

https://en.wikipedia.org/wiki/Dutch_famine_of_1944–45

_________

https://en.wikipedia.org/wiki/Operation_Silbertanne

_________

www.wikiwand.com/en/Amsterdam-Centrum

_________

www.wikiwand.com/en/Jodenbuurt

_________

www.ilholocaustmuseum.org/wp-content/uploads/2016/06/Netherlands-Holocaust-History.pdf

_________

https://dirkdeklein.net/tag/holocaust/www.utm.utoronto.ca/~dwhite/101/28.htm

_________

www.netinnederland.nl/en/artikelen/dossiers/overzicht/tweede–wereldoorlog.html

_________

www.rafmuseum.org.uk/blog/operation-manna‑29th-april-to–8th-may‑1945/

Примечания

1

Onderduiker (голл.) – люди, укрывающиеся в подполье.

2

Пер. Рита Райт-Ковалева.

3

Строки из стихотворения «Песнь любви» Райнера Мария Рильке (пер. К. Богатырева).

4

Пер. Евг. Витковского

5

Arbeitseinsatz (нем.) – буквально: «использование рабочей силы». Во время Второй мировой войны – принудительный труд интерниированных людей.

6

Удостоверение личности (нем.)

7

Нидерландская монета, эквивалентная пяти центам.

8

Велосипед с разными колесами.

9

Евреи (нем.).

10

Мой Амстердам (нид.)

11

Старшее офицерское звание в СС, соответствует званию подполковника в вермахте.

12

Моя любимая (нем.)

13

Стоять (нем.)

14

Kübelwagen – германский автомобиль повышенной проходимости военного назначения, выпускавшийся с 1939 по 1945 год, самый массовый автомобиль Германии времён Второй Мировой войны.

15

Banketstaaf – традиционная голландская выпечка из слоеного теста с начинкой из миндальной пасты.

16

Перевод К. Богатырева.

17

Перевод К. Богатырева.

18

Немецкая ракета V‑2 – первая в мире баллистическая ракета дальнего действия, разработанная немецким конструктором Вернером фон Брауном и принятая на вооружение вермахта в конце Второй мировой войны.

19

Hongerwinter – Голодная зима 1944–1945 годов

Content

Сьюзен Кельман
С высоты птичьего полета

Пролог

Часть первая

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Часть вторая

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Часть третья

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Часть четвертая

Глава 42

Глава 43

Глава 44

Глава 45

Глава 46

Глава 47

Глава 48

Глава 49

Глава 50

Глава 51

Глава 52

Глава 53

Глава 54

Глава 55

Глава 56

Глава 57

Глава 58

Глава 59

Глава 60

Письмо от Сюзанны

Что скрывается за историей «С высоты птичьего полета»

Благодарности

Ссылки

Примечания