Сьюзан Голдринг

Ее звали Ева

«Конечно, кое-что он и присочиняет, но по большей части говорит правду».[1]

«Приключения Гекльберри Финна», Марк Твен

«Отрадно мщенье, особенно для женщины».[2]

«Дон Жуан», Дж. Г. Байрон

Посвящение

Памяти Норы и Тайни Уолл,

чьи добрые письма сохранились до наших дней,

а также

в благодарность Линдси Селларс и Бетти Толбот —

за то, что поделились со мной волнующими рассказами о своих военных подвигах.

Часть первая

Тише! Что нужно для коктейля с джином? (3)

Глава 1

Миссис Т-К

6 октября 2016 г.

Рыбу здесь не подают

Миссис Эвелин Тейлор-Кларк – Эви для давно почивших любимых; Ева – на одном коротком, но особенном этапе ее жизни; Хильда – в период ее временного проживания в доме престарелых, где к своим подопечным персонал всегда обращался по именам, записанным в их медицинских картах, – погружена в раздумья. Скоро к ней подойдет Даниэлла – работница, отвечающая за организацию питания в частной лечебнице «Лесные поляны». Она принесет меню и спросит, что миссис на обед.

– Что сегодня вам приготовить, миссис Т-К? – осведомится Даниэлла, нетерпеливо постукивая ручкой по планшету.

Обитателей приюта кормят очень хорошо: им ежедневно предлагают на выбор одно из трех основных блюд на обед и одно из двух – к вечернему чаю, на трапезу, которую Эвелин по старинке предпочитает называть ужином.

Что ей выбрать сегодня – цыпленка или рыбу, рыбу или курицу? Что же заказать? Эвелин помнит, что рыбу она ела вчера – треску под вкуснейшим сырным соусом с картофельным пюре. А еще днем раньше она выбрала копченую пикшу с яйцом пашот и шпинатом. Сегодня на выбор рыбный пирог, вегетарианская лазанья и жареная курица, но она, пожалуй, снова закажет рыбу, пожаловавшись Даниэлле, что очень давно не ела рыбных блюд.

После обеда опять заявится Пэт – наверное, с новыми вопросами, которыми она донимает Эвелин с тех пор, как стала готовить дом на продажу. Пока Эвелин жила в Кингсли-Манор, вопросов у Пэт вообще не возникало, да и навещала-то она ее редко. Но это было до того, как Пэт заполучила полномочия на ведение дел Эвелин и прониклась уверенностью, что она «знает лучше».

Сегодня утром в гостиной тишина. После завтрака в креслах с высокими сиденьями и подголовниками помимо самой Эвелин расположились всего двое других обитателей приюта. Эвелин встряхивает «Дейли телеграф», выравнивая полосы, и открывает последнюю страницу. Она всегда сначала читает некрологи, хотя большинство ее знакомых давно умерли – она почти всех пережила. Потом, посмотрев прогноз погоды, она принимается решать кроссворд. Внимательно изучает определения по горизонтали и вертикали, покручивая в руке отточенный карандаш. Ей нравятся острые карандаши. Вчера Эвелин попросила Сару, исполняющую обязанности аниматора в «Лесных полянах», принести ей карандаши с ластиками на кончиках. Именно такие карандаши ей нужны – острые, с ластиками на конце, какие были у них в разведшколе, где она проходила подготовку во время войны. Неужели ими больше никто не пользуется? А ведь чертовски полезная вещь: очень удобно исправлять ошибки. Только это была не ошибка, верно? В своей жизни Эвелин допускала мало ошибок, но вот одна была очень серьезной, и ее она никогда не забудет.

Рука Эвелин, даром что пораженная артритом, порхает по газетной странице, быстро заполняя карандашом кроссвордную сетку. Честно говоря, интеллектуальная игра «Мистер Четверг» – не великое испытание для ума; даже анаграммы сами собой складываются. Ей снова придется притворяться: решив головоломку, она найдет в своей лакированной сумке ручку и поверх ответов, написанных карандашом, черными чернилами начеркает другие, меняя буквы в белых клеточках, так что вместо ясных, вразумительных слов получится абракадабра.

В понедельник Эвелин обратила внимание, что Фэй, одна из штатных медсестер, посматривает на газету с кроссвордом, в котором она только что закончила переписывать слова. Та, взглянув на головоломку, нахмурилась, потом сочувственно улыбнулась Эвелин и сказала:

– Браво, миссис Т-К! Вы, я вижу, не устаете практиковаться.

И Эвелин улыбнулась в ответ, но не Фэй, а собственным мыслям. Фэй никогда не догадается, посмеивалась она про себя, что в некоторые клеточки Эвелин поместила буквы из кириллицы. Не заметила она и то, что пару слов она написала по-немецки.

На прошлой неделе Эвелин задремала в гостиной, а проснувшись, решила позабавиться, когда Мэри принесла ей на полдник чай.

– Danke, liebling, – поблагодарила она. – Du bist sehr gut für mich[3].

Какое же удовольствие получила Эвелин, увидев замешательство в лице Мэри и затем услышав, как та сказала своей коллеге, которая стояла у тележки и наливала чай другим старикам, отдыхавшим в креслах: «Благослови ее, Господь. Наверное, ей приснилось, что она снова у себя на родине».

И обе женщины, ласково посмотрев на Эвелин, продолжали наливать и размешивать чай, вставляя кружки в трясущиеся руки тех, кто не мог удержать чашки с блюдцами.

Сейчас до Эвелин доносится дребезжание тележки, на которой после завтрака развозят кофе, печенье и почту. Распорядок дня в «Лесных полянах» предсказуемый, каждый час расписан. Утром по средам – посещение часовни, по четвергам после обеда в гостиную приходит молодая женщина-психотерапевт в легинсах из лайкры и предлагает старикам, не вставая с кресел, выполнить несколько простых упражнений.

– Руки в стороны, потянитесь вверх, пошевелите пальцами ног, – повторяет она, и они, следуя ее инструкциям, разминают дрожащие конечности. На тех обитателей частной лечебницы, кого подводит память, повседневная рутина действует ободряюще и умиротворяюще. Привычный распорядок внушает им чувство безопасности, помогая ориентироваться в ненадежном мире, который день за днем ужимается до окружения знакомых лиц и вещей.

Соседка Эвелин, Филлис, не спит. Сидя в кресле, она листает октябрьский номер журнала «Домашний очаг» с рецептами пудингов и солений-варений из осеннего урожая. Филлис слюнявит палец и переворачивает им страницы журнала, мурлыча себе под нос песню «Мы встретимся снова»[4]. Она здесь вполне счастлива, а вот Эвелин надоело слышать из ее уст одну и ту же мелодию, и она ждет не дождется, когда Филлис «сменит пластинку» или вовсе перестанет петь. И та, возможно, умолкла бы, если вырвать у нее журнал. Этот номер Филлис мусолит уже две недели, но не помнит ни одной статьи. Она и сама в том признается, причем совершенно неунывающим тоном: «Я принимаюсь читать и к концу страницы уже совершенно забываю, о чем здесь шла речь».

Но Эвелин не отнимает у нее журнал, хотя соблазн велик. Она наблюдает за Филлис и другими обитателями лечебницы, у которых разум теперь не столь ясен, как раньше. Они, ее соседи, приходят и уходят; некоторые исчезают ночью на скорой и больше не возвращаются. Но Эвелин помнит по имени каждого, даже тех, кто находился в приюте совсем недолго, хотя сами они вряд ли смогли бы вспомнить ее. Вон там, у противоположной стены, устроилась Морин Филипс, пухленькая, как розовое яблочко, женщина, обожающая сладкое. Любому посетителю она не преминет пожаловаться, что за целый день у нее крошки во рту не было, и мгновенно съест любое принесенное угощение; она всегда принимает участие в музыкальном лото, стремясь заполучить в качестве приза шоколадный батончик. Возле камина расположился Хорас Уилсон в темно-синем блейзере и фланелевых брюках; всем и каждому он докладывает, что утром уезжает домой. Неподалеку дремлет Уилф Стивенс; время от времени он поднимает голову и спрашивает, выводил ли кто Молли на утреннюю прогулку.

Эвелин внимательно наблюдает за всеми, запоминая на будущее приметы дряхления – затуманенность сознания, замедленность восприятия и реагирования. Бери на заметку, Эвелин, мотай на ус, твердит она себе. Видишь, как Морин запинается, отвечая на вопросы; смотри, как Уилф в очередной раз горделиво демонстрирует сиделке свои карманные часы, которые, по его словам, он получил в награду за многолетнюю службу. Хорас не может выбрать блюдо на обед, снова и снова спрашивая, завтракал ли он сегодня. Повторение и нерешительность – твое защитное оружие, Эвелин. Но она надеется, что не позволит себе полностью захиреть. Она по-прежнему раз в неделю, когда приходит парикмахер, будет делать прическу и, насколько ей это по силам, одеваться будет тщательно, разве что пропустит пару пуговок, застегивая блузку, иногда в туфли разные обуется или даже губы неаккуратно накрасит. Ну уж нет, это было бы чересчур. Пока руки еще слушаются, она с помощью помады будет придавать губам идеальную форму бантика – ну, может быть, не столь выразительную как в ту пору, когда ее называли поцелуем ангела. Нет, от губной помады она откажется в последнюю очередь.

Глава 2

14 октября 1939 г.

Мой дражайший милый Хью!

Мама снова в письме просит, чтобы я бросила работу и вернулась домой. Она, я знаю, беспокоится из-за авианалетов, а я боюсь, что умру от тоски, если променяю суетливую офисную жизнь и вечера в компании подруг на нудное спокойствие суррейских холмов, пока ты геройствуешь на полях сражений. Ты знаешь, мне очень нравится Кингсли, но вот интересно, чем думает мама, зазывая меня домой? Я-то что буду там делать, если она вместе с миссис Глазьер заправляет домом, а заодно и всей деревней?

Я прежде говорила и снова повторюсь: я не намерена сидеть дома и вязать носки, хотя для тебя, любимый, я готова вязать пару за парой из пряжи противного цвета хаки, если б была уверена, что это как-то поможет, но я хотела бы внести свою лепту. Жаль, что ты отказываешься изменить свое решение и дать согласие на то, чтобы я вступила в ряды «вьюрков»[5] или чего-то такого. Не понимаю, почему ты считаешь, что это неприемлемое занятие для твоей жены. Служить там не более опасно, чем жить в лондонской квартире. Должна сказать, мне очень нравится униформа «вьюрков», у них такие милые шляпки.

Если обстановка в Лондоне ухудшится, я, пожалуй, постараюсь чаще ночевать в Кингсли (хотя мама, наверное, тогда и вовсе от меня не отстанет, требуя, чтобы я окончательно переселилась домой), но не проси меня навсегда уехать из Лондона. Здесь я чувствую себя по-настоящему взрослой замужней женщиной, пока ты во Франции.

В своем последнем письме ты просил, чтобы я позаботилась о Макниле, когда он прибудет в Лондон. Я предупредила Грейс и Одри. Своих парней у них пока нет, и они будут только рады взять его под свои крылышки. Надеюсь, у него достанет мужества противостоять их восторженным знакам внимания!

Что ж, дорогой, пора прощаться, а то мисс Харпер уже минут пять бросает на меня строгие взгляды. Считает, что мой обеденный перерыв закончился, и я должна приняться за работу. Страшно даже подумать, что она сделала бы, если б догадалась, что я пишу тебе на казенной бумаге.

Твоя любящая жена Эви.

P.S. Я люблю тебя.

Глава 3

Миссис Т-К

6 октября 2016 г.

Все на своих местах

Из окна комнаты Эвелин открывается вид на сад. Она поставила условие: если уж ей суждено провести последние дни в доме престарелых, она не должна быть полностью отлучена от своего любимого занятия – садоводства, которому она хранила верность всю жизнь. Пусть она больше не способна, сидя на корточках, пропалывать цветочные бордюры, подстригать разросшуюся жимолость или подготовить участок под овощные грядки методом глубокой перекопки почвы. Однако она еще вполне в состоянии посоветовать, как лучше подрезать тот или иной вид ломоноса, убрать старые листочки чемерицы, чтобы открыть распускающиеся бутоны, или подкормить больную желтую камелию. Правда, сейчас Эвелин сомневается, что ей по-прежнему стоит демонстрировать свои познания.

Стоя у окна, она смотрит на мелкие усовершенствования, что были произведены по ее рекомендациям с тех пор, как она переселилась в частную лечебницу, в начале года, после неудачного падения. Как же похорошел – всего за один сезон! – цветочный бордюр. Сейчас, на исходе жаркого лета, в нем пылают кроваво-красные японские гладиолусы, оранжевые цветки гелениума и бордовые подсолнухи. Весной под древним дубом раскинется ковер из белых нарциссов, а пока тот уголок сада расцвечивают миниатюрные розовые головки цикламена.

А нужно ли мне притворяться, что я не помню латинского названия полыни обыкновенной или когда лучше высаживать в грунт луковицы тюльпанов? Должна я вести себя так, будто все эти по крупицам накопленные знания теперь навсегда потеряны для меня?

Садовник сметает в кучи опавшие листья, затем загребает их двумя дощечками и кладет в тачку. Эвелин видит, что в дальнем уголке сада вьется тонкая струйка дыма.

Ему следовало бы пустить листья на компост, думает она. Лиственный перегной – отличное удобрение для садовых растений. У меня с его помощью принялись ландыши в не самых благодатных местечках.

Однако скоро с послеобеденным визитом явится Пэт, и она должна быть готова. Эвелин приглаживает волосы, распушившиеся от шампуня, которым она моет голову раз в неделю, и смотрит на свое отражение в зеркале туалетного столика, что стоял в спальне ее матери, сколько она себя помнила – должно быть, лет девяносто. Самому столику уж точно больше ста пятидесяти лет. Трехстворчатое зеркало в раме из красного дерева. В средней части столика есть выдвижной ящичек, в котором Эвелин хранит шпильки и всякие разные пуговицы. Она открывает его каждый день после того, как санитарка вытрет в комнате пыль: проверяет, на месте ли одна особенная пуговица, которую она прячет в маленькой коробочке.

На полированной поверхности столика по бокам лежат льняные салфетки, расшитые одной давно почившей родственницей. На них щетки для волос с серебряными спинками и массивная шляпная булавка – якобы старинное приспособление для вскрытия писем, как говорит всем Эвелин. Окружающие ни за что не догадались бы, для каких целей ей выдали эту вещицу, и, слыша их комментарии по поводу неизящности булавки, Эвелин посмеивается про себя. На салфетке посередине – зеркальце с серебряной спинкой, на котором, как и на щетках, выгравированы инициалы М.М.Х.

– Мамины инициалы: Марьянна Мария Хатчинсон, – бормочет Эвелин, кончиком пальца обводя витиеватые буквы. Она подносит щетку под нос, и ей кажется, что она улавливает застрявший в щетинках слабый аромат лавандовой воды.

Эвелин часто думает о маме, когда сидит перед зеркалом, расчесывая волосы, припудривая нос и нанося на лицо холодный крем.

– У леди всегда должен быть при себе свежий носовой платок, – говорила ее элегантная мама, журя стоявшую перед ней девочку с травинками в волосах и содранными коленками. Она доставала из кармана чистый батистовый платочек с кружевной отделкой и принималась вытирать чумазое личико дочери.

У Эвелин до сих пор имелось несколько ажурных носовых платочков, но она их носила скорее для внешнего эффекта, а не из практических соображений: платочек можно сунуть под манжету или опустить в сумочку вместе с запиской. Теперь в ходу бумажные салфетки. Удобно, но только если применять их по прямому назначению, думает Эвелин. Если обронить на пол бумажную салфетку, ничего, кроме микробов, не передашь. Люди будут от нее шарахаться; в лучшем случае выбросят в урну.

Она напоследок еще раз бросает взгляд в зеркало, убеждаясь, что выглядит вполне пристойно. Волосы аккуратно уложены, на губах – красная помада. Эвелин промокает губы, чтобы помада случайно не размазалась. Ныне следы помады на чашках – обычное дело. Однако смявшийся воротник блузки она не вытаскивает поверх кардигана – пусть Пэт сама поправит.

Опираясь на ходунки, Эвелин поднимается из-за туалетного столика и осматривает комнату: проверяет, все ли ящики задвинуты. Какое счастье, что ей позволили взять сюда свою мебель и она избавлена от необходимости мириться со шкафами и столами из светлого дуба или бука, которые стоят почти во всех остальных комнатах. Привезти кровать, конечно, не разрешили. В лечебнице для пациентов приготовлены специальные койки, которые при необходимости можно регулировать в соответствии с недугами стариков. И Эвелин теперь спит на колыхающемся водяном матрасе, смягчающем боль в ее ноющих костях. Порой по ночам, когда она ворочается и матрас, булькая, подстраивается под контуры ее тела, ей кажется, что он с ней беседует. Но вся остальная мебель – из темного красного дерева, со следами талька (им затирать пятна куда удобнее, чем бумагой); поблескивая, она сообщает ей, прикасались ли к нему чужие руки. Комод, тумбочка, туалетный столик и зеркало – это ее давние друзья, излучающие тепло домашнего очага.

Последний взгляд вокруг убеждает Эвелин, что по ее возвращении здесь все будет так, как она оставила. Эвелин прощается с красивым мужчиной на фотографии в серебряной рамке, что стоит на тумбочке, проверяет, на месте ли фото, которое она прячет на дне выдвижного ящика, и затем, толкая перед собой ходунки, нетвердым шаркающим шагом выходит в коридор, чтобы встретить племянницу.

Глава 4

16 декабря 1939 г.

Любимый мой!

Спасибо тебе, огромное спасибо за подарок – духи «Опера» и чудесный маникюрный наборчик. Не представляю, как в нынешнее время ты сумел найти такие сокровища, если тебе и твоим товарищам не хватает самой необходимой одежды. Все наши девчонки здесь, не переставая, вяжут, и я поклялась, что пополню их ряды, только, боюсь, мне за ними не угнаться. Но мне невыносима сама мысль, что у моего любимого мужа осталась последняя пара приличных носков и к Рождеству он может оказаться босым. И если, как ты говоришь, у вашего ротного сапожника закончилась кожа, вы все, и ты в том числе, и впрямь скоро будете ходить босиком.

Не хочу докучать тебе своими мелкими горестями, ведь твои трудности не сравнимы с моими (я починила свои туфли и купила новые чулки), но должна сказать, что работа в конторе мне порядком надоела и я горю желанием заняться чем-то более стоящим. Офисная жизнь мне опостылела, и, если получится, я попробую найти новое приложение своим силам, хоть ты и возражаешь.

Я подумываю о том, чтобы поступить на службу в Женский вспомогательный территориальный корпус (там платят 2 фунта в неделю, ежедневно выдают пособие на питание, а также бесплатно предоставляют форму и жилье), в Женскую сельскохозяйственную армию (ты всегда говорил, что, на твой взгляд, я привлекательно смотрюсь в джодпурах) или в речную скорую – куда-то туда. В общем, я решила, что в понедельник, как встану, пойду осмотрюсь. Британская автошкола организует курсы вождения по сниженным ценам для женщин, которые намерены поступить на воинскую службу. А в Механизированном транспортном корпусе, когда я туда обратилась, сказали, что меня возьмут (их заинтересовало, что у меня есть опыт работы секретарем), если я предоставлю водительские права: они не готовы поверить на слово, что я умею водить машину. Видимо, они думают, что практики вождения по поместью недостаточно для того, кому предстоит возить важных офицеров. Вообще-то, было бы здорово заполучить место секретаря-шофера при каком-нибудь прославленном генерале, правда? Ты только представь: я сижу за рулем в красивой форме, в кепи набекрень и салютую всем из проезжающей машины.

Дорогой, наверное, тебе трудно понять, почему я считаю, что должна внести свою лепту, но это так. Сейчас открываются возможности сделать что-то другое – такие, каких никогда больше не будет. Во всяком случае, я в это искренне верю. Но факт остается фактом: такие возможности сейчас есть. Я знаю, ты хочешь, чтобы я оставалась там, где безопасно, ожидая твоего возвращения, но эта война совсем не такая, как предыдущая. Теперь женщины не только вяжут, сидя дома, или навешивают белые перья[6]. Они приносят реальную пользу, я это точно знаю. Для нас наступает новое время, и я хочу быть частью этих перемен.

Обещаю, я буду держать тебя в курсе относительно моих дел и не позволю, чтобы меня отправили туда, где опасно и есть риск, что я не увижу своего любимого мужа, когда он, наконец, приедет домой на побывку и у нас будет возможность провести несколько драгоценных часов в мечтах о том, как в один прекрасный день у нас появится свой собственный загородный дом.

Целую тебя тысячу раз, мой родной.

Твоя Эви.

P.S. Я люблю тебя.

Глава 5

Миссис Т-К

6 октября 2016 г.

Ключи и пудинги

– У тебя опять воротник наперекосяк, – посетовала Пэт. Поджав губы, она обеими руками подняла вверх воротник блузки Эвелин, затем снова опустила его и разгладила ткань. – Ты что, даже в зеркало не посмотрелась, перед тем как выйти из комнаты?

– Разумеется, посмотрелась, – ответила Эвелин, глядя на племянницу. Та пришла в старых клетчатых бриджах, на которые налипла собачья шерсть. – Не расстраивайся по пустякам, дорогая. Многие здесь куда хуже меня.

Она кивнула в сторону своих соседей по лечебнице, дремавших в креслах в дальнем конце гостиной.

– Ой, и не говори! Сегодня, приехав сюда, я наблюдала одну шумную сцену. Стою, жду, пока меня кто-нибудь впустит, а в это время некий пожилой джентльмен долбит по кнопкам на панели у двери, пытаясь выйти, и все кричит и вопит, что его к обеду ждут дома и он опаздывает. Потом одна из медсестер подошла к нему и уговорила вернуться в свою комнату.

– Хорошо, что он не вышел, – вздохнула Эвелин. – Им грозят большие неприятности, если кто-то сбежит.

– Еще бы! Они же за вас отвечают. Очевидно, им приходится постоянно менять коды – для надежности.

Эвелин не поправляет Пэт, хотя ей доподлинно известно, что коды не меняют. Один, два, три, четыре – этот входной код ни разу не поменяли за то время, что она живет в частной лечебнице «Лесные поляны». Ну и код, никакого воображения! Будь ее воля, она выбрала бы историческую дату: например 1066 год, когда произошла битва при Гастингсе, или 1666-й, когда случился Великий лондонский пожар. Это куда более интересные комбинации цифр, и они легко запоминаются.

Эвелин знает, что код всегда один и тот же: она нередко наблюдает, как персонал его набирает. Если, ковыляя через вестибюль, совершая моцион, так сказать, Эвелин замечает кого-то из сотрудников приюта перед кнопочной панелью у входа, она умышленно замедляет шаг, удостоверяясь, что код не изменили. Не хватало еще, чтобы она не сумела покинуть лечебницу, когда это потребуется.

В сущности, ей понятно, почему код не меняют. Персонал думает, что старики не запомнят его, даже если им назовут заветные цифры. Тогда какой смысл? В противном случае им придется напоминать друг другу новую комбинацию цифр и сообщать ее посетителям и волонтерам, которым разрешен свободный доступ в лечебницу. Слишком много хлопот.

Эвелин знает код, но ото всех это скрывает. И Пэт ни о чем не должна догадаться, иначе она заподозрит, что Эвелин помнит и многое другое. Поэтому в ответ она только и говорит:

– Может, и так, дорогая, может, и так.

И ждет, что будет дальше.

– Так ты думала о том, что мы обсуждали на днях? – Пэт подается вперед всем телом, подбадривая ее улыбкой. – Я спрашивала тебя про ключи?

Эвелин прекрасно понимает, на что намекает Пэт, но виду не подает.

– Ключи… – озадаченно произносит она. – Какие ключи?

Улыбка сходит с лица Пэт, она хмурится:

– Честное слово, с тобой так трудно в последнее время. Во вторник я спрашивала, помнишь ли ты, где лежат ключи от того чудесного книжного шкафа с изогнутым передом, из серебристого клена. Два ящика в нем заперты, а я не хочу их взламывать. Не хочу портить такой ценный предмет мебели.

– Это мамино, – бормочет Эвелин. – Она там письма хранила и свои дневники. Ты их читала?

– Как я их могла прочитать, если ящики заперты?

– Вряд ли там есть что-то еще, – произносит Эвелин, сознательно замедляя свою речь.

– Прошлый раз ты тоже так говорила. Откуда такая уверенность, если ты даже не всегда помнишь, что ела на обед? Но ты обещала, что подумаешь о том, где могут лежать ключи.

– Обещала? – Эвелин отводит глаза и через окна гостиной смотрит на сад. За деревьями все еще плывет дым. Там могло бы гореть что угодно. Костер – хороший способ постепенно избавиться от нежелательных бумаг… и других улик.

– Так ты подумала? Где могут лежать ключи?

Эвелин медлит с ответом, словно старательно вспоминает:

– Может быть, на кухне в ящике? Ты там смотрела? Мы всегда бросали разную мелочевку в ящик кухонного стола. Там полно было всякой всячины. Может быть, ключи где-то в глубине затерялись.

– Конечно, смотрела. И не только в этом, но и во всех остальных ящиках на кухне, в подвале, в мастерской, во всем доме. Вот право слово, тетя Эвелин, твой дом – это большая свалка. Когда придет мой черед помирать, пожалуйста, напомни мне, чтобы я не оставляла своим детям такой ужасный бардак.

– Тогда, может, пусть дети тебе помогут. Для них это было бы вроде поисков сокровищ. Мы в детстве обожали отыскивать сокровища. Помнится, однажды двоюродный дедушка Уилл…

– Ой, тетя, ну хватит! Они давно уже не дети. Это абсолютно взрослые люди, у каждого серьезная работа, серьезные обязанности. Они не могут бросить все ради того, чтобы рыться в твоем хламе. Черт возьми, в один прекрасный день мое терпение лопнет, я закажу очистку дома от рухляди, и дело с концом. Если бы не ценности и не семейный доверительный фонд, я бы с радостью сделала это прямо сейчас.

Пэт, видит Эвелин, на грани взрыва, потому, помолчав несколько секунд, она говорит:

– Курицу. На обед я ела курицу.

Губы Пэт дрогнули в улыбке:

– Хорошо. Я рада, что ты здесь хорошо питаешься. Вид у тебя цветущий. Сразу видно, что ты получаешь удовольствие от еды.

– У меня всегда был хороший аппетит. Еще мама это заметила. И миссис Глазьер, когда мы были маленькими, утверждала, что из всех нас я ем лучше всех.

– Миссис Глазьер? Кажется, она у твоей мамы была то ли кухаркой, то ли экономкой, да? – Пэт знает, что Эвелин любит вспоминать прошлое.

– Кухаркой главным образом. Уборкой занималась Виолетта. Мама всегда говорила, что хорошую прислугу трудно найти и удержать, но миссис Глазьер служила у нас многие годы. Я обожала ее стейк и почечный пудинг. А еще она потрясающе запекала яблоки в тесте. Мы их всегда ели с заварным кремом. Пэт, ты когда-нибудь пробовала яблоко в тесте? Вкуснотища, скажу тебе, пальчики оближешь.

– Нет, не пробовала. И вряд ли когда попробую. Сомневаюсь, что теперь кто-то возится с такими пудингами. В лучшем случае разогревают готовые творожные пудинги или заправляют блюда пакетной крошкой. Нынче мало кто ест пудинги, и я уж точно не собираюсь начинать, – она похлопала себя по упитанным бокам.

– О, а мы, когда я была девчонкой, всегда лакомились пудингами. Без пудинга обед был не обед, ужин не ужин, – Эвелин на время умолкает, грезя о давних, но не позабытых пудингах, потом спрашивает: – Дорогая, а ты пробовала когда-нибудь суссекский пудинг? Он подается с чудесным лимонным соусом.

– Нет, тетя, – вздыхает Пэт. – Суссекский пудинг я тоже не пробовала и вряд ли попробую.

– Хочешь, я попрошу здешних поваров как-нибудь приготовить его для нас в качестве угощения? Тебе понравится. Они всегда с удовольствием выполняют специальные заказы.

– Нет, нет. Я пришла сюда не о пудингах беседовать! Мне необходимо поговорить с тобой о доме и семейном фонде.

Для Эвелин это не открытие, но она просто смотрит на Пэт и затем гладит ее по рукам, словно утешает:

– Знаю, дорогая. Ты мне очень помогаешь. Но я теперь, как ты видишь, редко куда хожу. Не сомневаюсь, ты примешь верное решение.

– Да, видимо, придется, – снова вздыхает Пэт, выпрямляя спину, – раз эта обязанность лежит на мне.

С минуту она покусывает губу, потом говорит:

– Мне бы не хотелось ставить семью в неловкое положение. Я пытаюсь действовать деликатно. Относительно земли и надворных построек решение принять было нетрудно, но вот сам дом – это совершенно другое дело. Там столько личных вещей. Я просто обязана все просмотреть. И в отношении некоторых… в отношении некоторых я просто в растерянности, поэтому я так беспокоюсь о ключах.

Она встает, наклоняется к тете, целует ее, собираясь уходить:

– Что ж, если иначе нельзя, значит, придется ломать замки. Жаль, конечно. Этот книжный шкаф стоит немало.

В ту минуту, когда она собирается уйти, появляется Даниэлла в белой поварской униформе. Держа под мышкой планшет с меню, она улыбается Пэт, а та ей говорит:

– Я слышала, сегодня у вас опять был очень вкусный обед. Но вы не идите у нее на поводу, а то она вас еще заставит готовить пудинги по старинным рецептам.

– У миссис Т-К для ее возраста просто отменный аппетит, – отвечает ей Даниэлла с улыбкой. – И ей все время рыбу подавай. Сегодня она опять брала рыбное блюдо.

Улыбка угасает на губах Пэт, она переводит взгляд с Даниэллы на Эвелин:

– Но ты же сказала, что на обед ела курицу?

– Нет, – заявляет Эвелин. – Я ела рыбу. Так и знала, что ты меня не слушаешь. Ты никогда меня не слушаешь.

Глава 6

17 апреля 1940 г.

Дорогой мой, любимый!

Прости, если тебе кажется, что я чуть-чуть сердита на тебя. Просто очень трудно сохранять жизнерадостность, ведь я понятия не имею, где ты, что делаешь. Я очень стараюсь не унывать, но порой воображение рисует мне жуткие картины, и я лежу полночи без сна, в страхе, что больше никогда тебя не увижу. Да, я понимаю, что нужно мыслить позитивно, и я пытаюсь, очень пытаюсь и, конечно, просто хочу, чтобы эта проклятая война скорее закончилась и ты вернулся ко мне целым и невредимым.

Наверное, я растревожилась из-за того, что ты рассказал мне в Илфракомбе, где в прошлом месяце мы провели два благословенных дня твоего отпуска. Не волнуйся, я не стану повторять это в письме, иначе цензура и вовсе на тебя ополчится, начнет вымарывать строчку за строчкой в твоих письмах. Просто хочу напомнить, как ты сказал, что тебя и твоих товарищей крайне беспокоит, что «некий человек» играет вашими жизнями. Он считает, что «цель оправдывает средства», сказал ты, но тут я просто не могу согласиться. Если вас без необходимости подвергают риску (да, я понимаю, что война – опасное предприятие и потери неизбежны), значит, «этот человек, имени которого нельзя упоминать» слова доброго не заслуживает. Да и как я могу уважать его, дорогой, если он столь вольно распоряжается жизнью моего драгоценного супруга? Я просто надеюсь, что ты ради всех нас сумеешь его образумить. Я понимаю, ты не вправе сообщить мне, чем конкретно ты занимаешься, но, по моим догадкам, ты со своими товарищами выполняешь самые опасные сверхсекретные задания.

О боже, что-то я совсем разнылась, да? Дорогой, обещаю, больше не буду скулить. Просто я хочу, чтобы ты знал: я думаю о тебе ежечасно и с нетерпением жду твоего благополучного возвращения. Ты обязан остаться в живых и вернуться ко мне, и потом мы начнем претворять в жизнь все наши чудесные планы. Ты будешь заниматься лошадьми, я – своим садом. Со временем у нас появится парочка маленьких помощников. Поэтому, пожалуйста, береги себя, дорогой, и возвращайся ко мне в добром здравии.

Преданная тебе твоя жена Эви.

P.S. Я люблю тебя.

Глава 7

Миссис Т-К

20 октября 2016 г.

Как знать?

Опять она за свое. Розмари Дженкинс. Сидит в углу и верещит. Убалтывает посетительницу. Похоже, это одна из волонтерш, что помогают устраивать музыкальные вечера. Розмари рассказывает ей про свою молодость, которая пришлась на годы войны. До Эвелин доносятся лишь обрывки ее откровений, но суть разговора ей ясна.

– Не может быть! – охает посетительница.

– Да-да. Даже заикаться о том было нельзя, – говорит Розмари. – Никому из нас. Мы все дали подписку о неразглашении государственной тайны. Нас отдали бы под трибунал, а, может, и расстреляли бы, если бы мы не держали языки за зубами.

Она хихикнула:

Но не думаю, что теперь, учитывая мой возраст, у меня возникнут неприятности. Память у меня уже не та, что раньше. Я толком и не помню, кому и что говорила.

Они обе смеются.

– Так где вы работали?

– Сначала в «MI 5»[7], в Лондоне. Первыми они меня завербовали. Потом перешла на службу в «MI 6»[8].

– Ух ты, как интересно! И чем же вы там занимались?

– Ничем особенным, – качает головой Розмари. – Мне кажется, пользы от меня было немного. Мы в основном бумажки перебирали.

– Ой, не скромничайте. Наверняка не только бумажки.

Розмари, наклонившись к ней, понижает голос:

– Ну да, во время войны я вела наблюдение. В ту пору в Лондоне было много пришлых людей.

В подтверждение своих слов она энергично кивает, и ее любопытная гостья в предвкушении новых откровений раздвигает губы в алчной улыбке:

– А я имела большие связи, и меня приглашали на все посольские приемы. Я слыла светской красавицей.

Эвелин, слыша все это довольно отчетливо, думает про себя: вот глупая баба. Не следовало бы Розмари распространяться о своей службе в разведке. Сама Эвелин будет молчать как рыба. Бывших разведчиков не бывает. Если ты поклялся хранить это в тайне, значит, должен хранить это в тайне всю жизнь наряду со всеми остальными секретами. Пожалуй, стоит пройти за креслом Розмари и шепнуть ей на ухо: «Закон о предательстве». Интересно будет посмотреть на ее реакцию.

Новый взрыв смеха отвлекает Эвелин от кроссворда. Он нетрудный, но требует сосредоточенности, когда она вписывает в клетки буквы, которые потом, в окончательном варианте, чернилами заменит на другие. В сегодняшней головоломке больше анаграмм, чем обычных определений, и Эвелин анаграммы нравятся: перетасовка и перестановка букв напоминают ей кодирование – увлекательное занятие, от которого временами немного болела голова, если приходилось шифровать и расшифровывать сообщения в срочном порядке.

С минуты на минуту зазвучит музыка. Эвелин предпочла бы сидеть в тиши своей комнаты или одного из других залов лечебницы, но желательно, чтобы ее воспринимали как часть группы, видели, что она вместе со всеми пытается запомнить слова популярных песен. В прошлом месяце с ними занимался пианист, который все наигрывал им мелодию Roll Out the Barrel[9], – очевидно, привык выступать в рабочих клубах[10]. Сегодняшний музыкант им будет играть на укулеле. Можно подумать, во время войны слушали одного только Джорджа Формби[11].

Эвелин больше нравилась классическая музыка, особенно дневные концерты в церкви Сент-Джонс на Смит-сквер, которые она посещала, когда еще была в состоянии самостоятельно ездить в Лондон. И она продолжала ходить на эти концерты даже после всего, что случилось. Приятно было развеяться. Утром с час она проводила в универмаге «Питер Джонс», оставшееся время посвящала пошиву новых наволочек или выбирала цветную шерстяную пряжу для ажурных изделий, которые вывязывала крючком Пэт. Часов в одиннадцать вкусный кофе с выпечкой из дрожжевого слоеного теста в элегантном кафе, что позволяло ей обходиться без обеда.

Эвелин вздыхает. Жаль, что она больше не вольная птица и вынуждена полагаться на заботу персонала лечебницы. Это так утомительно. Они, конечно, все любезные и услужливые, но то ли дело, когда она сама отправлялась на вокзал по окончании утреннего часа пик, на поезде доезжала до Лондона и шла на дневной концерт или в одну из художественных галерей, чтобы взглянуть на любимые полотна. В хорошую погоду после концерта она частенько прогуливалась по набережной Миллбэнк до галереи Тейт. Особенно ей нравился Тернер. Она могла часами смотреть на «Дождь, пар и скорость». Очень атмосферная картина.

А ранней весной она посещала Челсийскую выставку цветов. Конечно, не в дни всеобщего ажиотажа, а в один из тех, когда туда допускались только члены садоводческого общества. Ее любимые цветы – чемерица и подснежники, вестники весны. Но только без Пэт. Однажды, много лет назад, она взяла ее с собой, но Пэт, была уверена Эвелин, заскучала, не посмотрев и половины садов. Может быть, потому, что Эвелин имела привычку зарисовывать дизайнерские решения и записывать названия новых сортов растений. Пэт интересовали только сады и поля для гольфа, защищенные от собак. Нет, Эвелин получала гораздо больше удовольствия, когда ходила на выставку одна и ей никто не мешал восхищаться красотой растений и мастерством ландшафтных дизайнеров и профессиональных садоводов. Вообще в жизни ее возникало куда меньше сложностей, если она что-то делала в одиночку.

Зазвучала музыка. На колени Эвелин положили листок с текстом песни, отпечатанным крупным шрифтом. Слова When I’m Cleaning Windows («Когда я мою окна»), как и многих других популярных песен, она помнила наизусть, но сейчас ей приходилось шевелить губами и всматриваться в текст, чтобы все видели, как она старается. Ее неуверенный голос сливается с другими хриплыми дрожащими голосами, тонет в ритме музыки и псевдоланкаширском акценте музыканта, но постепенно набирает силу и крепнет в знаменитой хоровой песне.

– Миссис Т-К, вам помочь? – раздается рядом ласковый голос.

Чья-то рука помогает ей взять листок с текстом песни, затем кладет на журнальный столик кроссворд Эвелин и берет ее карандаш. Эвелин улыбается, позволяя помощнице подсказывать ей слова: та водит по фразам кончиком отточенного карандаша. Эвелин любит писать острыми карандашами; в прошлом они сослужили ей хорошую службу.

Глава 8

25 апреля 1943 г.

Дорогой мой, любимый человек!

Я не обманываюсь – прекрасно понимаю, что тебя больше нет, но, кроме как в письме, не знаю другого способа выразить свои чувства, излить ярость, потому пишу так неистово, что фактически изодрала в клочья почтовую бумагу. Да, мною владеют ярость, гнев – называй как хочешь – из-за того, что ты, уцелев в ходе стольких операций, в конечном итоге погиб. Как они могли быть так безалаберны в отношении тебя после всего, что ты вынес! Как могли так дерзко испытывать судьбу? Мне хочется вопить, с остервенением наброситься на тех, кто не ценил твою жизнь.

Мое горе столь люто, столь неукротимо. Меня тошнит от слез бешенства. Во-первых, я злюсь на тебя за то, что ты вообще пошел служить в ту проклятую часть. Во-вторых, я донельзя возмущена тем, что тебя не уберегли. Я знаю, что ты не мог рассказать мне, чем конкретно тебе приходилось заниматься по долгу службы (хотя нетрудно догадаться) и что потери несут все подразделения, но ведь ты выбрал самую опасную стезю, да? И как смеешь ты оправдывать собственное решение желанием усовершенствовать свой французский! Родной мой дурашка, ты ведь так гордился своими лингвистическими способностями, да? Млел от счастья, что долгий летний отдых на Лазурном Берегу и катание на лыжах в Альпах помогли тебе отшлифовать твой французский.

Лучше б ты ни слова не знал на этом треклятом языке, даже тех, что ты ласково нашептывал мне во время нашего медового месяца. Я могу думать лишь о том, что твоя любовь к французскому отняла тебя у меня, заставила рисковать. И вот результат: ты больше никогда не вернешься ко мне, никогда меня не обнимешь, не поцелуешь. У нас никогда не будет дома с конюшнями и садом, как мы планировали. Наши дети, о которых мы так мечтали, никогда не родятся. Из-за этой ужасной войны мы лишились той жизни, что была, как мы думали, обещана нам, и теперь я не представляю, как мне дальше жить без тебя.

Ты не раз смотрел в лицо смерти, и в прошлом году, когда ты пропал без вести, я ведрами лила слезы. Но свершилось чудо, ты вернулся, и я уж думала, что мне никогда больше не придется так много плакать. Но я ошибалась, безрассудный ты мой, отчаянный человек. Я заливаюсь слезами, тону в слезах с тех пор, как меня официально уведомили о твоей гибели. Да, я знаю, ты считал, что обязан исполнить свой долг, но мне всегда казалось, что ты будешь вести себя более осторожно после того, как чудом спасся. Однако тебе нравилось искушать судьбу, да? Ты смеялся над судьбой, с готовностью подвергая себя риску. И теперь, кроме родителей и наших друзей, нет никого, кто мог бы урезонить меня. Я курю, упиваюсь джином, делаю что хочу. И по привычке, от которой не могу избавиться, продолжаю изливать тебе душу на бумаге, хотя мои письма ты никогда не прочтешь.

Твоя любящая жена Эви.

P.S. Я люблю тебя.

Глава 9

Миссис Т-К

3 ноября 2016 г.

Улыбнитесь, вас снимают

Пэт снова здесь. Она ведь навещала ее не далее как два дня назад. Что ж она никак не уймется? Все ходит и ходит каждые пять минут, суетится, пристает с расспросами.

– Я нашла кучу фотографий, – порывшись в неопрятной дерюжной хозяйственной сумке, – Пэт вытаскивает железную банку из-под печенья, на которой видны загородный домик с соломенной крышей и сад с люпином и алтеем. – Я подумала, будет здорово, если мы вместе посмотрим их сегодня. Я понятия не имею, кто все эти люди. В нашей семье их никто не знает. Подскажи, как их зовут, когда были сделаны снимки, а я буду записывать на обороте.

– Печенье «Хантли и Палмерс», – произносит Эвелин, глядя на банку. – Мне всегда больше нравился их имбирный орех. А мама пекла такие вкусные розовые вафли.

– Ну теперь здесь старые фотографии, – говорит Пэт. Сняв пальто, она усаживается в кресло. – Печенье давно съели. Давай посмотрим, помнишь ты кого-то из тех, кто запечатлен на этих снимках.

– Я не уверена, что сумею помочь, но попробую, – соглашается Эвелин. Она, конечно, всех помнит. Помнит очень хорошо. Только как знать, чьи фотографии обнаружит Пэт среди маленьких черно-белых снимков, что беспорядочно громоздятся в банке? Значит, вот к чему все пришло: отныне Пэт будет беспардонно копаться в жизни Кингсли и мучить ее вопросами, вороша прошлое, которое Эвелин не успела как следует спрятать и похоронить. Остается надеяться, что ее секреты не будут раскрыты, пока она жива.

– Можно взять карандаш?

Пэт берет его с тумбочки, на которой лежит газета с разгаданным кроссвордом:

– Ух, какой острый.

Она открывает банку и бросает на колени Эвелин ворох фотографий. Первая стопка состоит из снимков, сделанных одним давнишним летом. В 1935 году или в 1936-м? Нет, точно в 1935-м, тогда еще жара стояла несусветная. Эвелин смотрит на компанию мужчин в белой форме для крикета, на женщин в светлых платьях. Они устроили пикник: сидят все в тени на ковриках, перед ними тарелки с треугольными бутербродами и чаши с клубникой.

– Соломенные шлемы, – молвит она. – В том году лондонским полицейским выдали соломенные шлемы, чтобы они меньше парились. Все говорили, что они снова будто перенеслись в Индию, когда папа там работал. Мне в тот год исполнилось шестнадцать.

Она показывает на молодую женщину с короткой стрижкой на заднем плане.

– Видишь, как я здорово придумала, – улыбается Пэт. – Вон как много всего ты вспоминаешь, глядя на фотографии. А про эти что скажешь? Это дядя Хью?

Она протягивает Эвелин портрет молодого мужчины, позирующего перед фотокамерой. Та берет маленькую карточку и улыбается своему давно почившему мужу:

– Он тогда был такой красавчик. Все девчонки так считали. Мне очень повезло, что он выбрал меня. За Хью многие охотились.

– Может, оставишь это фото у себя?

– Нет, дорогая. У меня в комнате еще лучше есть. Пусть будет у тебя, покажешь своим мальчикам.

– А это что за фотография? Кто эта маленькая девочка? По-моему, я ее никогда не видела. Это наша родственница?

Пэт держала в руках фотографию четырехлетней девочки с заплетенными в косички белокурыми волосами, которая, смеясь, играет с мячом в саду.

Да, думает Эвелин, она – наша родственница, но ты с ней никогда не встретишься. Никогда не увидишь ее, даже мельком. И мне тоже никогда больше не суждено ее увидеть.

Пэт переворачивает фото и читает на обороте сделанную карандашом поблекшую запись: Тут почти никакой информации. Только «Лизи, 1951 г.». Получается, снимок сделан через два года после того, как я родилась.

– Лизи, – бормочет Эвелин. – Понятия не имею, кто это.

Она всматривается в маленький снимок, будто силится вспомнить.

Разве могу я забыть тебя, дорогая? В тот день ты была счастлива.

Она не берет в руки фотографию, одну из нескольких, сделанных незаметно много лет назад; в том нет нужды. У нее в комнате есть такая же, спрятана в выдвижном ящике. Каждый вечер, перед тем как лечь спать, она целует фото в рамке – своего молодого мужа Хью, а потом Лизи, шепча ей: Gute Nacht, liebchen[12].

– А на эту взгляни, – говорит Пэт. – Это ведь ты, да? В военной форме? Слушай, она тебе так идет!

Эвелин берет у племянницы снимок. С фотографии ей улыбается уверенная в себе молодая особа с красной помадой на губах и вьющимися волосами.

– Я здесь не в своем повседневном обмундировании. Этот комплект я сшила на Сэвил-роу. Заметь, не для того, чтобы на службе носить, а на выход. Та форма, что нам выдали, была просто отвратительна, особенно меня коробили плотные коричневые чулки.

– Ну ты всегда была модницей. Ой, смотри, а вот еще одна. Вы тут целой компанией, и все в военной форме. Это ведь тоже ты, да?

Пэт тычет пальцем в молодую женщину на снимке. Волосы у нее убраны под кепи, сама она несмело смотрит в объектив:

– А кто эти люди рядом с тобой?

Она переворачивает фотографию:

– На обороте ничего не написано.

Эвелин рассматривает фотографию. Она не видела ее много лет. Должно быть, вложила снимок в конверт вместе с письмом, которое отправляла домой маме. На первых порах, до того как все произошло, она писала ей часто. На фото перед входом в большое здание стоят навытяжку – плечи отведены назад, руки по швам, – едва заметно улыбаясь, двое мужчин и две женщины в военной форме: Ева, полковник Робинсон и еще двое. Кто-нибудь узнает его по этой фотографии. С годами он почти не изменился. Выглядел почти так же, как на снимке, сделанном в ту пору, когда он пропал без вести, тридцать лет спустя. Но кто теперь вспомнит, что некогда она была с ним знакома?

– Где была сделана эта фотография? – Пэт продолжает перебирать оставшиеся в банке снимки.

– Думаю, в Германии. Сразу после войны.

– Ты никогда не рассказывала о том, чем ты там занималась. Сразу после войны там, наверное, было ужасно.

– Не думаю, что я делала что-то важное, дорогая. У меня был самый маленький чин.

Не говори лишнего, Эвелин. Не дай ей догадаться, что ты помнишь.

– Все равно тогда, наверное, было жутко. Ты, должно быть, насмотрелась и наслушалась всяких ужасов.

О да, дорогая, и насмотрелась, и наслушалась, но тебе не расскажу. Эвелин качает головой, словно думая о чем-то своем, и бормочет:

– Я мало что помню. Знаю только, что тогда было скорбное время.

– Мама про то время тоже мало рассказывала. Я знаю только, что в молодости она потеряла первого мужа. В двадцать два года, как она говорила. А потом вышла замуж за папу, за твоего брата Чарльза. Бедная мама. С ним она тоже долго не прожила, только и успела меня родить.

Пэт снова воззрилась на фото четверки в военной форме, словно пыталась представить послевоенный хаос того времени:

– Ты помнишь, кто эти остальные на снимке рядом с тобой?

– Это было так давно, дорогая, – Эвелин закрывает глаза, будто роясь в памяти, но в действительности она не хочет, чтобы Пэт заметила ее смятение, в которое повергла ее эта старая фотография, указывавшая на ее связь с Робинсоном.

– Может, оставишь это фото у себя? А я, если не возражаешь, покажу мальчикам ту твою фотографию, где ты в элегантной военной форме?

– Точно, возьми ее. Пусть ребята знают, что я не всегда была дряхлой старухой, – Эвелин со смехом убирает в карман кардигана снимок четверки. Он там долго не пролежит. Вернувшись в свою комнату, она решит, что с ним делать.

– Что ж, ладно, мне пора, – говорит Пэт. – Сегодня после обеда в Кингсли приедет аукционист, произведет оценку кое-каких вещей. Кстати, я нашла старые инвентарные ведомости, когда перебирала бумаги в письменном столе. Ты ведь составляла их очень давно, и я подумала, что лучше оформить новые. Ты когда-то собиралась продать кое-что из вещей?

Эвелин старается придать лицу неопределенное выражение.

– Наверное, это для оформления страховки, – наконец отвечает она. – Управлять Кингсли – это всегда большая ответственность.

– Не то слово, тетя, – соглашается с ней племянница, надевая пальто. – Между прочим, ключи я так и не нашла.

Наклонившись, она чмокает Эвелин в напудренную щеку:

– М-м-м, ты так вкусно пахнешь. Ты уверена, что не хочешь оставить себе еще кое-какие из этих снимков?

Пэт протягивает ей банку с фотографиями:

– Может, пусть они пока у тебя побудут? Посмотришь их повнимательнее. Вдруг еще какие лица опознаешь.

– Так и быть, дорогая, – говорит Эвелин, забирая у племянницы банку с фотографиями. – Я постараюсь вспомнить имена, чтобы вы с детьми знали, кто изображен на фотографиях.

Или найду среди них снимки, которые надо уничтожить.

Глава 10

29 октября 1943 г.

Дорогой мой человек!

Думаю, ты ужасно гордился бы мной! Твоя крошка жена теперь квалифицированный водитель Женского вспомогательного территориального корпуса и уполномочена возить на встречи и совещания офицеров в ужасно милом черном «Хамбере». Должна сказать, это отличный автомобиль, лучший из всех, которые я водила. Правда, у моей работы есть один большой недостаток: мы, девушки, обязаны сами обслуживать свой автомобиль. Последние два дня, грязная с головы до ног, я просидела в смотровой яме! Но все же, по-моему, это станет неплохим дополнением к моим скудным талантам. Как ты считаешь, дорогой?

В Кингсли (как же я по нему скучаю!) я научилась водить машину (летом папа пускал меня за руль своего старого «Остина», давая прокатиться по подъездной аллее и ровному полю), но в корпусе сочли, что этого недостаточно, и мне пришлось окончить настоящие водительские курсы близ казарм в Кимберли. Мне, конечно, здорово доставалось за дурные привычки (возможно, я переняла их у тебя, дорогой). Например, я забывала посмотреть в зеркало, перед тем как тронуться с места.

В общем, одно из моих первых заданий – научиться ориентироваться в Лондоне. Мы квартируем прямо за «Питером Джонсом», и это ужасно удобно. Даже мама одобряет: думает, я смогу заскакивать туда каждый раз, как ей понадобятся пуговицы или шелк. Я несколько раз ей говорила, что служить пошла не для того, чтобы выполнять ее поручения, но она, по-видимому, считает это единственной выгодой от моей службы. Она также не понимает, что я не вправе использовать «Хамбер» в личных целях: я не могу садиться в машину и мчаться к ней по первому требованию, когда она соскучится. Ей невдомек, что бензин нормирован, и, заскучав по садам Кингсли, по родным местам, я вынуждена ехать туда на поезде.

Все девушки здесь ужасно милые, и, хотя в комнатах весьма холодно (мы живем в старом здании викторианской эпохи), мы стараемся не падать духом. Кормят нас во всяком случае сытно: наверное, боятся, как бы мы, «девчушки», не потеряли сознание за рулем, когда возим наших генералов. Скоро мне предстоит выполнить свое первое настоящее задание – поехать в Портсмут. Так что пойду изучать карту, чтобы знать, как доехать туда и обратно без происшествий.

Пожелай мне удачи, дорогой.

Твоя Эви.

P.S. Я люблю тебя.

Глава 11

Миссис Т-К

3 ноября 2016 г.

Ничего не выйдет

Эвелин инспектирует горшочки с луковицами подснежников, посаженными к рождественской ярмарке, которую устраивала частная лечебница «Лесные поляны». Сквозь темно-бурый компост видны кончики зеленых всходов.

– Хорошо всходят, да? – обращается Эвелин к Саре, которая организует различные мероприятия для обитателей приюта, в том числе занятия садоводством. – Я же говорила, если поместить луковицы в холодильник на несколько недель, они подумают, что наступила зима.

– Вы были абсолютно правы, миссис Т-К. Думаете, они зацветут к тому времени, когда мы выставим их на продажу?

– Маловероятно, но будем надеяться, – Эвелин проверяет другие горшки и ежится.

Теплица имеет стены и крышу, и на стекле мерцает водянистое солнце, но отопления здесь нет.

– Это самые обычные подснежники, Galanthus nivalis, – с гордостью произносит она, – но, если их высадить в грунт под открытым небом, они быстро разрастаются. У меня в Кингсли стелились восхитительные ковры из подснежников. Зимой они особенно радовали глаз. Среди них встречались очень редкие разновидности. Надо сказать, я была самым настоящим галантофилом.

– Кем вы были, миссис Т-К?

– Галантофилом, дорогая. Так называют людей, которые знают толк в подснежниках, с увлечением их выращивают и коллекционируют. Редчайшие цветы зачастую продают по сотне фунтов за луковицу. Но лучше их всегда высаживать зелеными, когда на них еще есть листочки, если хотите добиться хороших результатов.

– Надо же, а я и не знала. Это как тюльпанная лихорадка, да? Помнится, нам рассказывали это в школе, на уроках истории. Миссис Т-К, да вы настоящий кладезь информации!

Эвелин улыбается сама себе. Если бы эта девочка знала, сколько информации спрятано у нее в голове, под серебристо-седыми волосами! Однако в следующий раз нужно быть осторожнее: нельзя рассказывать слишком много. Нельзя забывать, что она не должна помнить.

– Дорогая, я, пожалуй, пойду в тепло. Одна справитесь? – Сара отодвигает дверь, и Эвелин, волоча ноги, выходит из теплицы, у которой ее ожидают верные ходунки. Медленно ковыляя прочь, она терзается беспокойством. Не слишком ли подробно я рассуждала о подснежниках? Так трудно похоронить все эти знания о садоводстве, гораздо труднее, чем все остальные секреты.

Спустя несколько минут Эвелин уже сидит в кресле у себя в комнате, перебирая старые фотографии в банке из-под печенья. Вот снимки мамы на свадьбах, сельских ярмарках и торжествах. На ней меха, шелковые платья и вычурные шляпы с широкими полями. Милая мама, везде такая элегантная. Есть немало фотографий папы и дорогого Чарльза, горделиво стоящего в компании охотников. Как же они великолепны: все в твидовых костюмах и кепках, в руках – ружья, у ног – связки подстреленной дичи, рядом настороженные гончие, нетерпеливо глядящие на хозяев!

А вот еще снимки Эвелин в военной форме. На некоторых она смеется вместе с девушками в такой же форме, как у нее. На других присутствуют и молодые летчики: глядя в камеру, они щурятся на солнце. Такие молодые, не старше двадцати. Они скоро погибнут, а пока еще живы, стараются урвать поцелуи и насладиться красотой. Однако других фотографий четверки в деревянных позах она больше не находит, равно как и снимков одного Робинсона.

Эвелин не составляет труда вспомнить, как и когда они были сфотографированы вчетвером. И теперь, вытащив из кармана фото, она принимается рассматривать его более внимательно. Они стоят у входа одной из бывших лечебниц в Бад-Нендорфе, переоборудованной под центр для допросов. Фото сделали вскоре после ее приезда, тогда центр только-только начал работать, а сама она точно и не знала, что там будет происходить и какой на самом деле человек Робинсон. На фото этот невысокий мужчина субтильного телосложения выглядит суровым: подбородок вздернут, губы плотно сжаты под тонкими усиками. Остальные трое, щурясь на ярком солнце, растерянно улыбаются, словно не могут взять в толк, зачем их заставили позировать вчетвером, изображая близких товарищей.

Эвелин пристально смотрит на давнишний снимок. В чертах Робинсона отражается жестокость его натуры, но в ту пору, когда они познакомились, она в полной мере этого не распознала. Он просто казался неприветливым и деловитым, как и многие офицеры командного состава, с которыми она общалась по долгу службы. И хотя слава бежала впереди него, она не подозревала, сколь расчетливым может быть этот человек, пока сама в том не убедилась.

Эвелин начинает рвать фото на две части, но вовремя останавливается и отрывает лишь половинку правой половины, то есть четвертинку, на которой запечатлен Робинсон: он стоит с самого краю, чуть отодвинувшись от остальных трех. Эвелин кладет оторванную полоску на сложенную газету и берет карандаш. Подушечкой пальца потрогав кончик грифеля, она точит карандаш до остроты иглы, затем зажимает его в кулаке и вонзает в лицо Робинсона – по очереди в каждый глаз, в нос, в твердую складку неулыбчивого рта. И вот четвертинка снимка изодрана, изображение на нем неузнаваемо. Довольная, она рвет его на мелкие кусочки и, зажав их в руке, ковыляет в ванную, где бросает клочки в унитаз и спускает воду.

После, прихрамывая, Эвелин возвращается в свое кресло и берет из банки единственное фото белокурой девочки. Она сравнивает его с тем, что она целует каждый вечер, с фотографией, которую хранит в тумбочке под Библией. Держа рядом две маленькие карточки, Эвелин пытается решить, какая из них лучше.

Она часто ходила мимо того сада, пытаясь увидеть девочку, и, перед тем как навсегда покинуть Германию, решила пофотографировать городок. Если бы у кого-то возникли вопросы, она сказала бы, что скоро возвращается домой и хочет запечатлеть на память годы, проведенные в Вильдфлеккене. Конечно, интересовали ее не дома, не волы на пашне или церковь. Ей нужны были только фото, на которые попала девочка.

– Лизелотта, – шепчет Эвелин. – Тебя называли Лоттой, но для меня ты всегда была Лизи.

Она целует оба маленьких снимка и один кладет в банку с другими старыми семейными фотографиями. Пусть Пэт любопытствует сколько угодно, она ей ничего не скажет.

Часть вторая

Умный и красивый (9, 1, 11)

Глава 12

20 ноября 1943 г.

Мой дорогой, любимый Хью!

Это письмо никогда не покинет пределов Англии, оно навсегда останется при мне, и в нем я могу писать о чем угодно, не опасаясь карательных мер и цензуры. Все это время, с того ужасного дня, когда мне сообщили о твоей гибели, я винила тебя за неоправданный риск, ругала тебя за то, что ты не вернулся ко мне. Но теперь мне известно, что твоей вины в том нет. Сегодня я узнала, что тебя и других вероломно предали.

Он не желает «разглашать тайну», как он выразился, но сегодня днем меня навестил твой друг Тим Макнил. Он дал тебе слово, объяснил Тим, что нанесет мне визит, если ему удастся вернуться домой, а тебе нет. Тим – славный парень, и для меня великое утешение знать, что вы были близкими друзьями и поддерживали друг друга. Я сказала ему, что во всей этой печальной истории меня радует только то, что тебя не взяли в плен, как других. В какой-то степени это – счастье, что тебя застрелили при попытке к бегству и ты был избавлен от пыток.

Мы с Тимом встретились в ресторане «На углу Ковентри-стрит». Ты должен помнить его, дорогой. Мы были в нем как-то раз вскоре после того, как открылось кафе «Старая Вена». Мы тогда еще оба сомневались, что нам понравятся Aufschnitt[13] и прочие иностранные деликатесы, которые предлагались в меню, и потому заказали особый салат с креветками, яйцом и ветчиной. Это было четыре года назад, еще до начала войны. Я сомневалась, что у меня хватит духу пойти туда, где мы с тобой некогда были так счастливы, но решила предпринять попытку и надела форму, которую сшила на заказ по настоянию мамы. Думаю, она считала, что я опозорю семью, если буду носить казенное обмундированное. Не представляю, что бы она сказала, если б узнала, что у меня осталась всего одна пара приличных чулок. Если порву их, придется рисовать стрелки соусом «Бисто», как это делают все!

Тим был очень любезен, только выглядел крайне худым и бледным, и я сказала, что ему нужно поесть. Я заказала консервированную ветчину с картофелем фри, он – гренки с сыром по-уэльски – на вид ужасное блюдо. Сыр теперь у нас отвратительный. Мне кажется, его смешивают с размельченным яйцом и для более приятного вкуса добавляют горчицу.

Потом, когда нам принесли наши блюда, и вовсе начался кошмар: Тим вдруг сообщил мне, что, по его мнению, тебя и остальных предали. Я не верила своим ушам. Только что я говорила ему, как пыталась утешать себя мыслью, что ты делал важное дело. Мне нравится думать, сказала я, что ты и твои товарищи выполняли задачу, поставленную Черчиллем, – «воспламенить Европу», и, хотя я понимала, что ты не вправе рассказывать мне о своей работе, ты, я знала, с воодушевлением сражался ради будущей победы в войне. Потом я сказала: мне известно, что тебя и Тима посылали на специальные задания, так что он может не бояться сболтнуть лишнего.

В ту минуту я и заметила, что Тим не притронулся к еде. Он помешивал чай – водил и водил ложкой в чашке, как заводной. Выглядел он ужасно, и я спросила: может, что-то не так с его блюдом, и предложила заказать что-нибудь другое. А он посмотрел прямо мне в лицо и сказал, что у тебя и твоих товарищей не было шанса воспламенить Европу, что ты и некоторые другие ребята были уверены, что провал вашей последней операции был подстроен, чтобы ввести в заблуждение немцев.

Я пыталась сохранять спокойствие, но ничего не могла с собой поделать. Уронила нож с вилкой на тарелку, устроив грохот на весь ресторан. Мне стало дурно, пришлось прижать ко рту салфетку. С трудом верилось в то, что он говорил. Но в конце концов я заставила себя спросить, зачем кому-то нужно было, чтобы операция провалилась. Он ответил, что точно не знает, но думает, что велась какая-то сложная игра с двойной перевербовкой агентов, в результате которой погибли с десяток мужчин и женщин и были раскрыты агентурные сети.

Это был такой шок, скажу я тебе. Я закрыла глаза, подумывая о том, чтобы извиниться и броситься в дамскую комнату. Но что бы это дало? Я заперлась бы в кабинке и провыла там несколько часов. Потому я решила, что нужно взять себя в руки, стиснуть зубы и постараться выяснить то, что можно. Мне отчаянно хотелось узнать все, что известно Тиму, и я, глубоко вздохнув, сложила на коленях салфетку и сказала, что в это невозможно поверить, ведь людей для этой работы тщательно отбирали, людей с особыми навыками и знанием иностранных языков потом столь же тщательно обучали. Неужели лишь для того, чтобы принести их в жертву? Меня трясло, мой голос, я знаю, дрожал, но я просто должна была это знать.

– Не совсем – не сразу ответил Тим. – Это больше походило на игру, в которой ставки необоснованно высоки.

– На азартную игру? – уточнила я.

Он подтвердил. Меня по-прежнему била дрожь, а Тим, казалось, чувствовал себя еще более неловко. В конце концов он предложил, чтобы мы расплатились и нашли более спокойное место. Не доев, мы покинули ресторан и пошли по Пикадилли в сторону магазина «Фортнум энд Мейсон» и Грин-парка. Говорили мы мало, а потом – глупость, конечно, – мне вдруг вспомнился вечер, когда мы с тобой ужинали в «Кваглиносе», а в «Кафе де Пари» угодила бомба. Мы с Тимом как раз сворачивали на Бери-стрит, и в сточных канавах, мимо которых мы шли, в лучах заходящего солнца искрились крошечные осколки стекла. Думаю, это и навеяло то воспоминание. И я рассказала Тиму о нашем чудесном спасении и о том, как в ту страшную ночь мы поймали, наверное, единственное такси во всем Уэст-Энде, ведь тебе нужно было успеть на поезд, отходивший с «Кингз-Кросса». Я сказала, что, наверное, тогда ты начал проходить спецподготовку, хотя я в то время об этом не догадывалась.

Тим как-то странно посмотрел на меня и затем сказал: он глубоко сожалеет, что тебе не удалось выжить; ты был хорошим парнем. И я опять спросила его про то, о чем он говорил раньше, – что в той операции вас подвергли неоправданному риску. И тогда – о Господи, до сих пор не могу поверить! – он заявил, что вас не просто подвергли риску, а, по его мнению, принесли в жертву. Он остановился и сказал, что не должен мне этого говорить, но человек, возглавлявший операцию, твердо убежден, что цель оправдывает средства. По словам Тима, тот тип прекрасно знал, что у наших людей было мало шансов уцелеть.

Признаюсь честно, дорогой, меня опять стало тошнить. Я чувствовала, как та омерзительная картошка с ветчиной, которую я пыталась есть, заколыхалась у меня в желудке. Должно быть, лицо мое покрыла мертвенная бледность. Я помню, как привалилась к витрине «Фортнума». Одному Богу известно, что подумали обо мне люди. Но я не могла позволить, чтобы меня стошнило на улице, и стала дышать медленно, пока дурнота не прошла, а потом спросила у Тима, отвечает ли он за свои слова. И Тим сказал, что он говорит истинную правду и что, если бы тот человек действовал иначе, он уверен, что ты и многие другие остались бы живы.

Представляешь, какой шок я испытала, услышав это? Придя в себя (и меня не мучала тошнота, я просто вдыхала холодный воздух), я спросила Тима, кто этот человек. Я посмотрела ему прямо в глаза и потребовала, чтобы он назвал его имя. Я пребывала в крайнем волнении и, наверное, заявила, что хочу знать, кто играл жизнью моего мужа.

Тим поначалу не хотел говорить: видимо, вам всем вдолбили, что вы обязаны молчать про операции. Но через несколько секунд он сказал, что это его долг перед тобой и передо мной, и назвал имя негодяя – полковник Стивен Робинсон.

Я заверила Тима, что на этот счет у тебя были свои подозрения, которыми ты поделился со мной во время нашей последней встречи. Тим, казалось, вздохнул свободнее, однако выглядел он изможденным и изнуренным, и я сочла, что обязана отблагодарить его за откровенность. Я подумала, что нам обоим не мешает взбодриться, и предложила отправиться на плац для конных парадов, где недавно выставили немецкий «Тигр», захваченный в Тунисе. Об этом писали все газеты, и все были счастливы, что удалось нанести немцам ответный удар. В общем, мы пошли туда, вволю позлорадствовали, а потом заели тот ужасный ужин приличной рыбой с картошкой.

А теперь я сижу у себя в казарме и размышляю о том, что поведал мне сегодня Тим. Если то, что он сказал, правда, я никогда не прощу этого Робинсона. Я только-только начала свыкаться со смертью моего дорогого мужа, погибшего на войне, но я никогда не примирюсь с тем, что твою жизнь намеренно принесли в жертву.

Вряд ли я когда-нибудь увижу того типа. Полагаю, у меня мало шансов влепить ему все, что я о нем думаю, но я пойду на все, лишь бы встретиться с ним лицом к лицу. Я готова проклинать его снова и снова, пусть бы он провалился в преисподнюю за ту боль, что его приказы причинили мне. И, если мне суждено когда-то встретиться с ним, я отправлю его прямо в ад.

Со всей любовью к тебе, мой родной.

Твоя Эви.

P.S. Я люблю тебя.

Глава 13

Миссис Т-К

7 ноября 2016 г.

Ключи и чемоданы

– Здесь мы не сможем поговорить, – заявляет Пэт, ворвавшись утром в гостиную.

На ее плаще темнеют грязные пятна, одна пуговица оторвана, сзади болтается незавязанный пояс. В руках у нее лопнувший с одного бока пухлый пакет, до отказа набитый бумагами.

– Пойдем в твою комнату или присядем где-нибудь еще. Там, где спокойно и нам никто не помешает.

– Здесь нас никто не услышит, если мы будем разговаривать тихо, – возражает Эвелин. – Они все глуховаты. Да и кофе с печеньем скоро принесут.

– Значит, кофе с печеньем нам принесут туда, где мы будем сидеть, – чеканит Пэт. – Мне нужно поговорить с тобой наедине прямо сейчас. Так мы идем или нет?

Ворча, Эвелин с трудом поднимается на ноги и хватается за ходунки, чтобы не упасть.

– Что ж, пойдем. Дальше по коридору есть маленькая гостиная. Туда редко кто заглядывает.

Они выходят в коридор. Навстречу им едет тележка с чашками и фляжками.

– Мэри, – окликает разносчицу Эвелин, – будьте так любезны, принесите нам кофе в маленькую гостиную. Большое спасибо.

Поддерживая тетю под локоть, Пэт заводит ее в тихую безлюдную комнату и закрывает дверь. Устроившись в кресле, Эвелин принимается суетливо хлопать себя по карманам в поисках носового платка и карандашей.

– Тетя, – начинает Пэт, – ты прекрасно знаешь, что я, как могу, стараюсь разобрать вещи в доме. Но вчера я нашла такое, о чем ты, уверена, не желала бы распространяться. И теперь хочу задать тебе несколько важных вопросов.

Эвелин смотрит на взволнованную племянницу. Так, начинается, теперь будь внимательнее. Тщательно подбирай слова и следи за своими жестами.

– Конечно, дорогая. Охотно помогу, чем смогу. Но ты же понимаешь, что все в Кингсли теперь принадлежит тебе. Ты не обязана спрашивать моего мнения по поводу каждой мелочевки.

– Да, конечно. Но это еще полбеды. К сожалению, я не уверена, что нам нужны те вещи, которые я только что обнаружила.

– Какие, например? – Эвелин пытливо смотрит на Пэт. Щеки у нее пунцовые, голову не мешало бы вымыть и волосы расчесать. – Ты прямо сама не своя сегодня. Точно ничего не случилось? Мальчики здоровы? А твой славный муж? Как поживает дорогой Хамфри? Сто лет его не видела.

– Все хорошо, спасибо. И сама я прекрасно себя чувствую. Просто я… встревожена, – последнее слово Пэт буквально выплевывает, и Эвелин силится сдержать улыбку. Она предвкушала этот момент с тех пор, как переселилась в «Лесные поляны».

– Вдохни поглубже, дорогая, и расскажи, что тебя так сильно взволновало. Я внимательно слушаю.

По ее совету Пэт делает глубокий вдох и начинает тараторить, захлебываясь словами:

– В кухонном ящике, как ты и говорила, я нашла ключи и попыталась ими открыть книжный шкаф, который, кстати, отпереть мне так и не удалось, так что проблема по-прежнему не решена, а портить столь ценный предмет мебели мне вовсе не хочется. Так вот, я вдруг заметила, что на связке ключей, которую я нашла, есть парочка маленьких ключиков. Я подумала, что они, наверное, от чемоданов, которые я обнаружила в одной из свободных комнат. Один лежал на гардеробе, второй – на полу. В общем, с ключами я поднялась наверх, открыла эти тяжелые чемоданы и пришла в ужас от того, что в них увидела. Это был сущий кошмар, я глазам своим не верила.

– В самом деле, дорогая? Да ты не тараторь, объясни толком. Я не помню никаких чемоданов. Я в той комнате лет сто не была. Понятия не имею, что в них лежало.

Ты бы сказала, что, по-твоему, ты обнаружила, а потом решим, стоит ли мне беспокоиться.

– Оружие, тетя, оружие! И патроны в придачу.

– Неужели, дорогая? Но в Кингсли мы всегда держали ружья под запором в специальном стенном шкафу. Папа в этом отношении был очень щепетилен. Не позволял, чтобы ружья были разбросаны по всему дому.

– Вот и я так думала. Но потом увидела эти ружья и поняла, что это не то оружие, которое в семье использовали для охоты. Тебе хорошо известно, что я не разбираюсь в оружии. Я ненавижу кровавую охоту. И никогда не участвовала в охоте, что устраивали в Кингсли много лет назад, в годы моей юности. Но даже я сумела определить, что это не охотничьи ружья для отстрела фазанов и уток.

– Не охотничьи, дорогая? А что же это за ружья?

Уф, как мне это нравится. Я даже не подозревала, как это увлекательно.

– По-моему, это оружие военного образца, – Пэт раздраженно вздыхает. – Оружие, военная форма, бумаги, прочая ерунда. Откуда это все?

– Надо же. Кто мог положить это туда?

В дверь тихо постучали. Эвелин поворачивает голову на стук. В комнату входит Мэри с подносом, на котором стоят чашки с кофе и тарелка с печеньем.

– Большое спасибо, Мэри. О, вы принесли нам «Джемми Доджерс». До чего же вкусные, мои любимые, – улыбаясь, она берет печенье.

Пэт ждет, когда они снова останутся одни. Потом говорит:

– И что мне делать со всем этим оружием? Нельзя же отдать его уборщикам или на благотворительность!

– А почему нельзя просто выбросить, дорогая? В Милфорде есть муниципальная свалка – очень полезное предприятие. Я всегда свозила туда ненужные вещи, когда еще водила свой «Вольво», – в лице Эвелин отражается сожаление. – Как же мне хочется снова сесть за руль. Раньше, если мне нужно было что-то купить, я за руль и в магазин.

– Не сомневаюсь, что ты скучаешь по машинам, но речь не о том. Оружие и прочие вещи, что я нашла… Я даже не знаю, что это… Должно быть, их хранение противозаконно. Наверное, нужно отвезти все это в полицию или куда-нибудь еще и объяснить, как они вообще попали в дом.

– Сочувствую, дорогая. У тебя из-за них столько хлопот. Угощайся печеньем.

– Так что мне сказать им? Они ведь захотят узнать, как к тебе попало оружие.

– Ко мне?

Эвелин хмурится. Потом вспоминает:

– По-моему, оружие было у папы. И, может быть, Чарльз привез с собой из Африки.

Пэт откидывается в кресле и, складывая на груди руки, вздыхает:

– Нет, это все твои вещи – не их. Я в этом абсолютно уверена, ведь там даже есть военная форма, точно такая, в какой ты на фото, что мы нашли на днях в железной банке. А еще в чемоданах корреспонденция на твое имя. Послушай…

Она наклоняется вперед, роется в лопнувшем пакете и вытаскивает какие-то бумаги.

– Как еще это объяснить? – она протягивает ей первый документ – заполненный печатный бланк. – Это ведь тебе адресовано, да?

Эвелин смотрит на бланк, поправляя очки. Уведомление о ее переводе в центр для допросов в Бад-Нендорфе.

Но это ничего не значит, пока кто-то не выяснил, какие еще люди находились там в то время.

– Смотри, а вот старый паспорт на твое имя, – Пэт показывает ей давно просроченный паспорт с ее фото. На нем Эвелин очень молодая, молодая и невинная. – А вот еще один паспорт, тоже с твоей фотографией. Только вот не пойму, почему имя другое. Какая-то Ева Куча.

– Ева Кушек, – тихо поправляет ее Эвелин.

– Да хоть бы и так! Это все твое, я же вижу. Значит, и оружие тоже тебе принадлежит, – Пэт хмурится, поджимая губы.

– Мне очень жаль, дорогая, – качает головой Эвелин, – но я ничего этого не помню. Может, это вовсе и не я положила все те вещи в чемоданы.

– Может, и не ты. Но все эти документы – разрешение на оружие, письма и прочее – на твое имя. Это все твои вещи, а ты говоришь, понятия не имеешь, что лежало в тех чемоданах.

Эвелин с улыбкой смотрит на Пэт:

– Дорогая, я очень хотела бы тебе помочь, но память у меня уже не та, что прежде.

Она переводит взгляд на поднос:

– Ты к кофе даже не притронулась, дорогая. Остынет ведь.

Она берет еще одно печенье, смотрит на него, морща нос, и говорит:

– Не понимаю, зачем Мэри принесла мне «Джемми Доджерс». Знает ведь, что я их не люблю. Я хочу шоколадные. Они способствуют пищеварению.

Глава 14

27 января 1944 г.

Дорогой мой, любимый!

Я знаю, будь ты рядом, ты сказал бы, что я слишком взбалмошна и опрометчива, что лучше бы мне не торопиться, однако я серьезно подумываю о том, чтобы бросить службу в корпусе и пойти по твоим стопам.

Я уверена, что способна делать что-то более полезное, чем сидеть и ждать чванливых офицеров. Все идет к тому, что эта «священная» война скоро закончится. Мы слышали, что с Ленинграда снята окаянная блокада и его несчастные жители, наконец-то, свободны.

Первое время на службе все было даже ничего, я привыкала к своему чу́дному «Хамберу», но в канун Нового года, когда я предпочла бы отвести душу, мне пришлось снова везти в Портсмут двух офицеров. К тому времени маршрут я уже знала хорошо, но, ты представляешь, по их милости я всю новогоднюю ночь просидела в машине, и они хоть бы словом предупредили. Более того, я даже праздник не могла отметить, так как у меня не было ни еды, ни напитков. А утром, когда они наконец вернулись, я от них только и услышала: «О, водитель, мы совсем про вас забыли». И потом, жутко уставшая и раздраженная, я была вынуждена снова везти их в Лондон. До чертиков обидно, что меня воспринимают как должное, относятся ко мне с пренебрежением. Я этим сыта по горло и хочу перемен. И еще меня огорчает, что я ни на йоту не приблизилась к тому, чтобы отомстить за тебя.

Ты не преминул бы спросить, каких перемен я хочу. Так вот, сегодня у нас в роте на доске я увидела объявление о наборе добровольцев, которые имеют навыки секретарской работы и владеют иностранными языками, и я намерена подать заявление. Посмотрим, к чему это приведет. Французский я знаю очень хорошо, но немецкий, думаю, гораздо лучше. Шоферить интересно, и по крайней мере водитель я теперь куда более опытный, чем прежде, но часами дожидаться бесцеремонных эгоистичных офицеров – занятие не самое приятное, да и не стоящее, а я хочу приносить пользу, как ты, дорогой. И если ради этого мне придется рисковать жизнью, как это делал ты, значит, я окажусь в хорошей компании. Как знать, возможно, мы с тобой снова встретимся гораздо раньше, чем я думала, и вот уж мы тогда позабавимся. Я очень по тебе скучаю, дорогой.

С любовью, твоя Эви.

P.S. Я люблю тебя.

Глава 15

Миссис Т-К

9 ноября 2016 г.

Будьте так любезны

– Не притворяйся, будто ты ничего не знаешь про оружие, – шипит Пэт. – Я перерыла те чемоданы. Там только твои вещи – одежда, документы, паспорта. Тебе придется объяснить полиции, откуда взялось оружие.

– Охотно объясню, дорогая, если вспомню.

Волосы у Пэт влажные, на ней тренировочный костюм. Такое впечатление, что она примчалась в лечебницу из тренажерного зала. Какие упражнения теперь в моде? В пору молодости Эвелин подходящей физической нагрузкой считались гольф и садоводство, ну и, может быть, в теплое время года теннис. А ныне все только бегают да ходят в спортзал, чтобы оставаться в форме.

– Ты уж постарайся вспомнить! Я даже представить не могла, какой переполох поднимется, когда везла оружие в полицию. Меня там приняли за преступницу, честное слово! Видела бы ты их лица, когда я обратилась к дежурному. Сказали, что нельзя было везти к ним оружие в машине, что следовало оставить оружие там, где я его нашла, что оно могло выстрелить в любую минуту.

Эвелин силится сдержать улыбку, но уголки ее рта все равно подергиваются:

– Это маловероятно, Пэт. Папа учил нас не оставлять ружья заряженными, особенно в доме. В этом вопросе он был особенно щепетилен.

– Не сомневаюсь, но в полиции-то об этом не знали. В общем, поднялся ужасный шум, они даже хотели взять у меня отпечатки пальцев. Представляешь? Сказали, якобы для того, чтобы исключить меня из списка подозреваемых. Видишь, сколько неприятностей из-за тебя?

– Зачем им понадобились твои отпечатки? Ты же ничего противоправного не совершила, а, Пэт?

– Нет, конечно. Думаю, у тебя тоже возьмут.

Эвелин рассматривает свои испещренные старческими пятнами руки с разбухшими венами и ухоженными ногтями овальной формы. Мэри только предыдущим днем нанесла на них два слоя лака № 7 «Сумеречная роза». Нужно соблюдать внешние приличия, это очень важно. А ухоженные ногти – признак хорошего тона. Эвелин бросает взгляд на руки Пэт. Ногти у нее неровные, лаком не покрыты; кожа сухая, шершавая.

– У меня никогда еще не брали отпечатки пальцев. Надо же, как интересно! Прямо как в кино.

– Ничего интересного, тетя. Они возьмут отпечатки, будут проверять их по своей базе данных. А все потому, что я трогала оружие и другие вещи. По их словам, они обязаны не только поместить оружие в безопасное место, но еще и проверить серийные номера – на тот случай, если оно когда-то использовалось в преступных целях, как они выразились.

– Но его же не использовали в преступных целях, да? Пэт, надеюсь, ты как следует запираешь дом в Кингсли? Чужие не могли взять наше оружие, нет? Мы ружья держали только для охоты на фазанов, ну и иногда папа с Чарли стреляли в уток, больше ни во что, – Эвелин на мгновение умолкает, морща лоб. – Да, ну, может быть, я пару раз оленя подстрелила. Думаешь, они из-за этого переполошились?

– Нет, тетя, не из-за этого. Они расспрашивали о тебе и о семье, сказали, что им придется проверять в их базах, – Пэт протяжно вздыхает. – Вот честное слово, за что мне все это?! Я должна отбирать безделушки для рождественской ярмарки в нашей церкви. Ан нет, мне приходится торчать с тобой, потому что ты, как выясняется, совершенно беспомощна.

С последними словами она закатывает глаза, и Эвелин кашляет, чтобы скрыть улыбку.

– Сегодня сюда явится полицейский, – Пэт смотрит на часы. – Уже скоро должен быть. Я пообещала встретить его здесь.

Но пришел не мужчина, а женщина. Миниатюрная женщина-констебль по фамилии Томас с темными волосами, туго стянутыми в узел на затылке. Ее привела в маленькую гостиную Мэри. К явному разочарованию Эвелин, от кофе Томас отказалась.

– Прошу вас, объясните моей тете, зачем вам это надо, – обращается к ней Пэт. – Она не понимает, какая в том необходимость.

Констебль Томас с улыбкой пожимает руку Эвелин.

– Здравствуйте, миссис Тейлор-Кларк. Мне нужно задать вам несколько вопросов. Много времени это не займет.

– Вот и хорошо, а то мне скоро к парикмахеру. Я записалась на утро.

Пэт перехватывает взгляд женщины-полицейского и, качая головой, произносит одними губами:

– Нет, ей не нужно к парикмахеру.

Констебль Томас на это улыбается и говорит Эвелин:

– Если не возражаете, прежде я возьму у вас отпечатки пальцев.

Она достает штемпельную подушечку с бланками. Эвелин протягивает ей сначала левую руку, затем правую, потом, держа руки ладонями вверх, смотрит на свои испачканные в чернилах подушечки пальцев.

Закончив заполнять бланки, констебль Томас спрашивает Эвелин:

– Вы помните два запертых чемодана, которые хранились в одной из комнат Кингсли-Манор?

Держа наготове блокнот, она пристально наблюдает за Эвелин:

– Что вы можете сказать про оружие, найденное в тех чемоданах?

– Ружья мы всегда хранили в специальном стенном шкафу, – не сразу отвечает Эвелин. – Так было заведено у нас дома. Нигде в других местах мы ружья не оставляли.

– Понятно, – констебль Томас делает пометку в блокноте. – Мы проверили ружья в стенном шкафу. Разрешение на них просрочено, но нас не они интересуют.

– А зря, папа всегда покупал только очень хорошие охотничьи ружья и всегда следил за тем, чтобы дома они не были заряжены. И требовал, чтобы мы держали их под замком – от греха подальше.

– Не сомневаюсь. Но это, наверное, было очень давно. А другое оружие в Кингсли-Манор вы когда-нибудь видели?

– Конечно. В сезон охоты, бывало, у нас в поместье, появлялось с десяток, а то и больше других ружей.

– С десяток, а то и больше? То есть вы приобретали дополнительные ружья?

– Нет, дорогая. Мы приглашали друзей пострелять фазанов. Чудесная забава. В морозный день отправляешься на охоту со всей сворой. Очень весело. Папа брал с собой спаниеля Мило, так он его называл. А миссис Глазьер присылала корзину с потрясающим консоме. Мне кажется, она добавляла в него херес. Он придавал бульону совершенно удивительный вкус. Так что в отдельные годы у нас в подвале висело по нескольку связок дичи. Вам нравятся фазаны?

– Не могу сказать. Никогда не пробовала, – констебль Томас перестает писать в блокноте и, хмурясь, смотрит на Эвелин.

– Потрясающе вкусная птица. Только нужно, чтобы она повисела несколько дней, но не больше недели, а то душок появится. Приятный вкус достигается путем подвяливания, ну и благодаря этому мясо становится нежнее. Только нужно проверить, чтобы дробинок в тушке не осталось, а то еще во время еды на свинец напорешься. Тогда зубам не поздоровится. Наша кухарка жарила дичь и иногда пекла превосходный пирог, делая начинку из мяса кролика, фазана и голубя. Неповторимое блюдо.

– Вы очень аппетитно рассказываете. Но давайте вернемся к оружию…

– Пэт, – машет Эвелин племяннице, – загляни в холодильник в Кингсли. Я уверена, что оставила там пару связок дичи, а эта молодая леди наверняка не откажется попробовать фазана.

Эвелин лучезарно улыбается констеблю:

– Отведайте, дорогая, это очень вкусно.

– Холодильник пустой, тетя, – Пэт снова закатывает глаза. – Впрочем, его там больше нет.

– Нет? Как это? Это же был отличный холодильник. Хорошо служил мне последние двадцать лет, – Эвелин поворачивается к констеблю Томас и треплет ее по руке. – Фазанов я купила у превосходного мясника в Петворте. Когда была помоложе, обычно сама их стреляла, но в последние годы покупала уже разделанные тушки.

– Тетя, в Кингсли фазанов нет. Ты опять путаешься.

– Что за чепуха, Пэт?! Быть такого не может. Наш егерь за этим следит. Папа устроил бы ему нагоняй, если б он плохо выполнял свою работу. В Кингсли всегда водится много дичи. Нельзя приглашать гостей, если не можешь обеспечить им приличную охоту. Что бы о нас подумали? Разумеется, фазаны в Кингсли есть.

– Но не в холодильнике, – Пэт в раздражении качает головой. – В холодильнике их больше нет.

Констебль Томас захлопывает свой блокнот и обращается к Пэт:

– Пожалуй, я узнала все, что хотела. Мне придется составить донесение, просто для протокола, но не думаю, что вас в связи с этим станут тревожить. Наши эксперты осмотрят оружие, проверят серийные номера на всякий случай, но не думаю, что вам снова придется приезжать в отделение.

– Слава богу. У меня и без того забот полон рот, как вы сами могли убедиться. Как, по-вашему, это ее оружие? Оно в исправности?

– Не могу сказать. Это не моя компетенция. Если оружие еще пригодно к использованию, его спишут: эксперты проверят его и изымут из оборота, – она опустила взгляд на папку с заполненными бланками. – Но я включу в отчет информацию обо всех других предметах, что хранились в чемоданах, на тот случай, если окажется, что это важно.

Констебль Томас идет к выходу.

– До свидания, дорогая, – кричит ей вслед Эвелин. – Приходите еще, прошу вас. Я получила огромное удовольствие от беседы с вами.

Глава 16

10 февраля 1944 г.

Мой дорогой!

Это мое письмо будет коротким, потому как я пребываю в эйфории от того, что мне доверили новую роль, которая, я надеюсь, принесет гораздо больше пользы мне самой и нашей стране. Мне велели идти на Бродвей-стрит, в здание, что находится напротив станции метро «Сент-Джеймсский парк». Ожидая в коридоре, я слышала разговор, происходивший между мужчиной и женщиной.

– Она должна подойти. У нее надлежащие исходные данные.

Думаю, речь шла обо мне, хотя ума не приложу, кто им мог меня порекомендовать. Возможно, они знакомы с Чарльзом. Потом после краткого собеседования мне сообщили, что хотели бы направить меня в подразделение, в задачу которого входит допрос людей, сумевших вернуться сюда, на родину, с оккупированной врагом территории.

Я заявила, что не хочу тихо-мирно сидеть в конторе, в то время как другие, подобно тебе, рискуют жизнью, что я предпочла бы принять более активное участие в войне. Мне сказали, что, возможно, со временем меня переведут на другую работу. Но по крайней мере теперь мне найдут более достойное применение, и я буду ближе к фронту!

Полагаю, мне предстоит участвовать в допросах оперативников, которые выполняли задания в тылу врага и сумели избежать ареста или плена. Я прекрасно сознаю, что их ответы будут полны душераздирающих подробностей, и они напомнят мне о той ужасной операции, в которой погиб ты, дорогой, но я намерена ради тебя оставаться спокойной и сильной.

Я была ужасно взволнована тем, что мне наконец-то повезло, и, желая отметить свой успех, пошла через парк в «Фортнум». Там я выпила чаю и купила плитку шоколада, который производят специально для военнослужащих. Эту плитку я пошлю Чарльзу, ведь, наверное, благодаря его влиянию меня взяли на службу. Если бы ты был жив, дорогой, тебе я тоже непременно купила бы шоколад. Ты, я знаю, оценил бы такое угощение.

Но маме, когда я в следующий раз поеду к ней, пожалуй, про этот свой поход в магазин мне лучше не говорить, а то она обидится, что ей я ничего вкусненького не купила в «Фортнуме». По-моему, она до сих пор считает, что я живу и работаю в центре Лондона для ее удобства, чтобы выполнять ее поручения. Бедная мама, она вообще не понимает, что такое карточная система, все заботы о быте возложила на миссис Глазьер, но та, насколько я могу судить, очень даже неплохо справляется. А, может, они обе в сговоре с местным дельцом черного рынка? Вот бы посмотреть, как они обе тайком приобретают нелегальные товары. Должно быть, ужасно забавно! В свой следующий визит к ним непременно проверю, какие на них чулки!

С любовью, Эви.

P.S. Я люблю тебя.

Глава 17

Миссис Т-К

11 ноября 2016 г.

Еще несколько вопросов

– Боюсь, она страдает потерей памяти, – объясняет Пэт мужчине в штатском, который следом за ней входит в маленькую гостиную. Это не Хамфри, муж Пэт, и не один из ее двух сыновей – те гораздо моложе. Он принес с собой большую папку и свежий запах лосьона после бритья.

– Тетя, – обращается к Эвелин Пэт, – этот симпатичный человек – инспектор Уильямс. У него к тебе несколько вопросов. Это не займет много времени.

Эвелин награждает гостя своей самой очаровательной улыбкой. На днях Пэт ее навещала вместе с женщиной-полицейским, и после того, как обе ушли – сначала миниатюрная сотрудница полиции, затем племянница, растрепанная и раздраженная, – она ждала подобного визита.

Бад-Нендорф. Ниточка, от которой не избавиться. Как только выяснится, что я там была, связь станет очевидной. С другой стороны, любой, порывшись в военных архивах, с легкостью установит, что я служила там в те годы.

Эвелин пожимает руку инспектору:

– Как же я рада видеть одного из сыночков Пэт. Ты останешься на кофе?

Она жмет на кнопку устройства, что висит на длинной ленте у нее на шее, и в дверях тотчас же появляется Мэри. Вид у нее чрезвычайно встревоженный, словно она примчалась к постели умирающей.

– Мэри, дорогая, у нас сегодня гости. Прошу вас, принесите нам кофе сюда, в маленькую гостиную, – взмахом руки Эвелин отсылает медсестру, крича ей вслед: – И вкусное печенье для молодого человека не забудьте, пожалуйста.

– Тетя, ну что ты, – укоряет ее Пэт. – Ты ведешь себя так, будто здесь отель.

– Что за глупости, Пэт? Я еще вполне в состоянии отличить родной дом от отеля, – Эвелин обводит взглядом светлую комнату – шторы из золотой парчи, на стенах обои в бордово-кремовую полоску – в стиле эпохи Регентства[14]. – Тебе нравится, как я убрала эту комнату? Обои я сама выбирала.

Пэт наклоняется к инспектору и шепчет:

– Не обращайте внимания. С ней иногда такое бывает. Она забывает, где находится, и ей кажется, будто она у себя дома. Сомневаюсь, что сегодня вы чего-либо добьетесь от нее.

– Не беспокойтесь, это просто формальность, – отвечает тот. – Для протокола.

– Миссис Тейлор-Кларк, – снова обращается он к Эвелин, – мне хотелось бы задать вам пару вопросов об оружии, которое обнаружено по месту вашего прежнего проживания – в Кингсли-Манор. Во-первых, вы подтверждаете, что являетесь законной владелицей того дома и проживали там одна до того, как переселились сюда, в «Лесные поляны»?

– В Кингсли жили мои родители, – ответствует Эвелин. – Какой там замечательный парк! Вы там бывали? Подснежники видели?

– Подснежников там сейчас нет, – замечает Пэт. – Не то время года. На улице ноябрь, а не весна.

– Какая жалость, – сетует Эвелин. – Тогда вам непременно нужно приехать туда в январе или феврале. В это время года там такая красота.

Она величаво поводит рукой перед собой:

– Подснежники буквально стелются ковром. Парк Кингсли славится ими.

– Непременно приеду, – говорит инспектор. – Но сейчас меня интересует другое. Это вы сложили вещи в те чемоданы, что были найдены в одной из комнат? Один лежал на полу, второй – на гардеробе, – он протягивает снимок с двумя чемоданами.

Эвелин смотрит на фотографию:

– Наверное, ужасно тяжелые. Вы уж, молодой человек, будьте очень осторожны, поднимая такую тяжесть.

– Конечно, мадам, я буду иметь это в виду. Так вы узнаете эти чемоданы?

– А разве я их где-то видела? – пожимает плечами Эвелин, снова посмотрев на фото. Потом, услышав дребезжание тележки, поворачивает голову в сторону двери. – О, чудесно, кофе везут.

В гостиную входит Мэри с подносом, и Эвелин устремляет взгляд на тарелку с печеньем:

– «Бурбоны» сегодня есть, Мэри? Я предпочла бы «бурбоны». «Гарибальди» мне не очень нравятся: смородина в зубах застревает.

– Сейчас пойду посмотрю, – отвечает Мэри. – Если повезет, тотчас же и принесу.

Втроем они сидят, помешивая ложечками в чашках. Инспектор Уильямс окунает в кофе печенье, но вовремя не вытаскивает, и размокший кусок плюхается в чашку, забрызгивая ему рубашку. Эвелин, не будучи сторонницей макания, грызет затвердевший яичный крем.

– Вы можете сказать, что хранилось в тех чемоданах? – спрашивает инспектор, смахнув с рубашки капельки мятым носовым платком, что он нашел в кармане.

– Нет, не знаю, – произносит Эвелин, переставая жевать. – Может быть, одежда? Старая одежда? Мама никогда ничего не выбрасывала. Она всегда говорила, что качественные вещи выбрасывать не следует, их всегда можно перешить. У нее были чудесные платья и пальто, и изумительная портниха. Пэт, я дам тебе ее адрес. Тебе не мешает обновить гардероб.

На Пэт мятый свитер и темные брюки с налипшей собачьей шерстью. Она сердито смотрит на тетю, потягивая кофе.

– Мэм, мы действительно нашли в чемоданах одежду, но там было и кое-что другое. Взгляните на эти фото, – инспектор протягивает Эвелин еще две фотографии. – Это то, что мы там обнаружили.

На одном снимке – сшитая на заказ военная форма и документы; на втором – пистолет-пулемет «Стэн» на кожаном ремешке, свернутом в петлю, пистолет и боеприпасы.

– Вы узнаете эти предметы?

Какая досада, что я не сумела разобрать те чемоданы, думает Эвелин. Правда, я пыталась: залезла на шаткий стул в комнате, дотянулась до чемодана, почти ухватившись за ручку… и упала. Вот тогда-то я поняла, что больше мне не удастся таиться, не удастся замести следы. Класть чемодан наверх вообще было нельзя. Разумнее было бы положить его под кровать. Как я об этом не подумала?!

Но в ответ она только и сказала: Какое большое ружье, инспектор! Как оно туда попало?

– Вот-вот. Именно это нам хотелось бы узнать, мэм. И вы нам очень поможете, если вспомните, кому оно принадлежит.

Эвелин молчит. Инспектор достает из папки снимок старого паспорта:

– Это мы тоже нашли в чемодане. Ваша племянница сказала, что на фото в паспорте вы в молодом возрасте. Однако сам паспорт на имя Евы Кушек. Вы можете объяснить, откуда у вас паспорт на чужое имя?

Эвелин все так же молча смотрит на фотографию, затем переводит взгляд на поднос, что стоит на краю стола, и произносит:

– Ах, какая жалость. «Бурбоны» кончились. Пэт, это ты их все съела?

– Нет, не я, – тяжело вздыхает та, – но я пойду посмотрю, есть ли они на кухне. Мэри обещала принести, но с тех пор прошла целая вечность.

Эвелин провожает ее взглядом:

– Она с детства была обжорой, как и ее отец Чарльз. Он – мой брат, знаете, да? Так жалко, что она его не знала.

Эвелин теребит в руках носовой платок, размышляя, стоит ли сейчас промокнуть глаза. Но, возможно, слезы следует поберечь для более щекотливого момента, когда вопросы станут угрожающе близки к истине.

Инспектор Уильямс, снова порывшись в папке, извлекает копию письма на имя Эвелин – приглашение в отель «Кайзерхоф»:

– Может быть, это освежит вашу память?

Эвелин берет сфотографированное письмо, живо вспоминая, какой отважной она себя чувствовала, отправляясь за новым назначением, какое облегчение испытывала от того, что ей представилась возможность вырваться, и как пугали ее его властный взгляд, его высокомерие и уверенность, что она никому не расскажет про его методы. Своим неумолимо жестким пренебрежительным отношением он испортил все удовольствие, что доставили ей собеседование и приличный кофе с пирожным.

– Со слов вашей племянницы мне известно, что по окончании войны вы служили в Германии. Что вы можете рассказать о том времени?

Эвелин неотрывно смотрит на приглашение, думая, как ей лучше ответить.

О том времени. О той поре ужасов и неопределенности, сменившей период прежних ужасов.

– Apfelküchen, – произносит она через минуту, лучезарно улыбаясь инспектору. – В то время везде ощущалась нехватка провизии, но у нас был чудесный Apfelküchen. Я привезла с собой рецепт и часто готовила его дома.

– Ясно. Так этот… этот Apfelküchen, или как его там… вам подавали в отеле «Кайзерхоф»?

– Яблочный пирог, инспектор. Это яблочный пирог. Мы ели его с Schlagsahne[15], если их удавалось достать. Сахар в ту пору был в дефиците, но позже, по возвращении домой, я, когда пекла этот пирог, сверху всегда посыпала его коричневым сахаром. Вкуснотища! Давайте попрошу наших поваров, чтобы для вас тоже испекли?

– Вы очень любезны, миссис Тейлор-Кларк…

– О, миссис Т-К меня вполне устроит, инспектор. Все здесь меня называют просто: миссис Т-К, – Эвелин склоняет набок голову, глядя на озадаченного полицейского с карандашом в руке.

– У вас совершенно неострый карандаш, – замечает она. – Хотите, я вам его подточу?

Глянув на тупой грифель, Уильямс отдает карандаш Эвелин. Та из глубин своей вместительной сумки достает маленькую серебряную точилку. На поднос с кофе падает стружка. Поточив карандаш, Эвелин возвращает его инспектору.

– Ну вот, так-то лучше. Сами увидите, что острый карандаш пишет более четко.

Уильямс просматривает записи в папке и затем говорит:

– Мы немного покопались в архивах и выяснили, что одно время вы служили в Общевойсковом центре для допросов в Бад-Нендорфе в Германии. Вы это подтверждаете?

– О, даже не знаю. Я там служила?

– Так указано в вашей учетно-послужной карточке. Вы помните, чем вы там занимались? – инспектор держит карандаш наготове, собираясь записать ее ответ. В эту минуту возвращается Пэт с тарелкой печенья.

– Тебе повезло. Даниэлла нашла на кухне новую пачку. Надеюсь, теперь ты будешь довольна.

– Мне пришлось помочь этому доброму джентльмену подточить его карандаш, – сообщает Эвелин. – Как можно ходить на работу без острого карандаша?

Она улыбается Уильямсу и племяннице. Пэт отпивает глоток остывшего кофе. Инспектор все еще ожидает ответа на свой вопрос. Эвелин берет печенье с тарелки, которую принесла Пэт.

– Мы выяснили, – говорит инспектор, прочистив горло, – что вы работали в центре в тот же период, когда там служил полковник Стивен Робинсон. Вы помните человека с таким именем? Полагаю, он был вашим начальником.

– Робин, – молвит Эвелин. – Был там Робин?

Она откусывает печенье, что-то мурлыча про себя, а потом принимается напевать дрожащим голосом: «Робин Бобин Барабек съел за сотню человек…»

Пэт со стуком ставит чашку на блюдце, встряхивая весь поднос:

– Что я вам говорила? Убедились? Это безнадежно. Не представляю, как мы узнаем, что там тогда происходило.

– Не волнуйтесь, – успокаивает ее инспектор Уильямс. – На днях я зайду еще раз. Порой, когда человеку представляется шанс поразмыслить, память к нему постепенно возвращается.

Да я все прекрасно помню. Помню во всех подробностях. Даже не сомневайтесь, думает Эвелин, а вслух произносит:

– Ой, вы что, уже уходите? Но вы же скоро придете снова, да? Я попрошу кухарку испечь для нас особый яблочный пирог.

Часть третья

У животных странные симпатичные ушки (8)

Глава 18

12 июля 1945 г.

Любимый мой!

Какое счастье! Наконец-то мне пригодится знание иностранных языков. Я всегда чувствовала, что однажды это случится, хотя в период учебной подготовки, когда меня заставляли ползти по-пластунски через лес и вспоминать французский, я не была уверена, что мне придется с пользой применить немецкий, а я, как тебе известно, говорю на нем довольно бегло.

Но война в Европе наконец-то кончилась, и нужно делать все, чтобы не допустить новой, так что меня все же направляют в Германию. Когда мы узнали о капитуляции фашистов, я, конечно, как и все, очень обрадовалась, но, к своему стыду, даже во время праздничных торжеств меня глодало разочарование. Я жалела, что теперь не смогу внести свою лепту, не смогу участвовать в реальных боевых действиях, не смогу пойти по стопам моего храброго супруга. А мне так хотелось примерить на себя свою новую личность – стать Евой. Это имя мне подходит, согласен?

Подразделение, в которое меня командируют, организует новый объект для проведения допросов немецких военнослужащих и других лиц, это недалеко от Ганновера. Я так рада и в то же время встревожена, ведь теперь всем известно об ужасных злодеяниях фашистов, о том, сколько людей от них пострадало в Германии. Надеюсь, что эта работа не будет чрезмерно отвратительной, но я очень хочу приносить пользу. Знаю, что меня ждут встречи с ужасными людьми, но я уверена, что стратегическая информация, которую удастся раздобыть, будет крайне полезна. Слава богу, что мой немецкий не «заржавел» – aus der Űbung[16], так сказать. В учебке я постоянно его совершенствовала на всякий случай.

Однако существует одно огроменное «но», дорогой. И, думаю, ты очень рассердился бы на меня, если б был жив и знал об этом: командует подразделением тот, «имени которого нельзя упоминать», полковник Стивен Робинсон. Знаю, знаю, ты сейчас думаешь: как же ей удастся сдерживать свои эмоции? Или ее с позором отправят домой? Если честно, мне и самой интересно, что я почувствую, когда впервые увижу его, ведь моя ненависть к тому, кто стал причиной твоей гибели, нисколько не ослабла. Но я настроена блестяще выполнять свои обязанности и, если за это время замечу малейшую брешь в его броне или найду хоть какую-то возможность заставить его сполна заплатить за свои чудовищные ошибочные суждения, я сделаю это не колеблясь, вот увидишь.

Наше подразделение будет располагаться в Бад-Нендорфе; это, по-моему, курортный городок где-то недалеко от Ганновера. Там, насколько мне известно, под нужды нашего центра переоборудуют одну из лечебниц, так что, надеюсь, это будет чистое и современное учреждение.

Немцы называют этот городок Schlammbad, что буквально означает «грязевая ванна»! Экзотично, да? Но я уверена, что мне не придется марать руки или принимать какие-то чудесные процедуры. Скорее всего, я буду целыми днями строчить протоколы и стенограммы, пытаясь зафиксировать на бумаге каждое слово, произнесенное в ходе допросов. Надеюсь, у меня все получится и ты будешь гордиться мною.

Очень тебя люблю, дорогой. Твоя Эви.

P.S. Я люблю тебя.

Глава 19

Ева

15 августа 1945 г.

Прославленные грязи

Ева Кушек, она же Эвелин Тейлор-Кларк, шла от служебной гостиницы к корпусу для допросов. Стояло знойное позднее лето, и в колючей форме цвета хаки ей было нестерпимо жарко. Еве казалось, что ее одежда провоняла кислой капустой, которую постоянно тушила на своей кухне ее угрюмая квартирная хозяйка.

Это был первый день службы Евы на курорте Уинклер-бат в Бад-Нендорфе, но здесь она не увидела выстроившихся в ряд загорелых спортивных красавиц, которые выполняли бы упражнения, в глубоком наклоне касаясь ладонями пальцев ног, возле топчанов у ослепительно сверкающего бассейна. Нет, здесь не было ничего, что соответствовало бы ее представлениям о роскошной здравнице. Коричневые стены комплекса напоминали о целебных грязях, которыми славился этот городок. Наверно, грязи здесь были повсюду, и их использовали для любых целей – для лечения, для изготовления кирпичей, даже для внешней отделки зданий. Она представила, как составляет отчеты, сидя за столом в бывшей лечебнице, у ее ног в крепких начищенных ботинках растекаются лужи грязи.

Путешествие через разрушенную войной Европу было утомительным: сначала на пароходе, затем на поезде, потом на грузовиках. Мимо мелькали городки, целиком превращенные в груды развалин, где усталые женщины в лохмотьях и дети с бритыми наголо головами сгребали в кучи кирпичи. Она видела развороченные вокзалы, где истощенные беженцы протягивали руки к проезжавшим мимо вагонам. Наконец она прибыла на этот популярный курорт в Нижней Саксонии, находившийся милях в двадцати от Ганновера. Благодаря его знаменитым целебным водам люди вот уже двести лет приезжали сюда лечиться. Наконец очередной грузовик подвез ее к чистой, но скромной гостинице, куда получили направление Ева и еще несколько служащих канцелярии. Она увидела большие некогда ухоженные сады местного курортного парка, за годы войны пришедшие в запустение и заросшие сорняками.

Здания в городке не пострадали от боевых действий, но нуждались в ремонте. Местные жители были тощими, но с голоду не умирали; ее хозяйка разговорчивостью не отличалась, но враждебности не проявляла.

Я стараюсь вызвать на ее губах улыбку, но наше присутствие ее возмущает, сообразила Ева, ведь для нее мы теперь враги, указываем, как им жить, и на всех жителей взираем так, словно пытаемся определить, насколько они были осведомлены о том, что происходило в стране, и следует ли считать их пособниками того ужасного режима.

И вот Ева прибыла к месту прохождения службы в Общевойсковом центре допросов, обосновавшемся на территории бывшей курортной лечебницы, чтобы вести дословные и стенографические протоколы допросов пленных на английском и немецком языках. Подходя к стеклянным входным дверям, она остановилась и набрала полные легкие воздуха. Она сделала все, чтобы получить это назначение. Стараясь не вызвать подозрений, разузнала, где он находится, и добилась своего: скоро она встретится лицом к лицу с офицером, которого считает виновным в гибели Хью. Но, оказавшись здесь, Ева занервничала, ведь она увидит его впервые. Узнает ли она его? Сможет ли сразу понять по стальному взгляду, что это тот самый безжалостный человек, который обрек на смерть Хью и других агентов?

Ныне ее ждала работа, совершенно отличная от той, которой она должна была заниматься, если б не кончилась война. Она готовилась пойти по стопам Хью, осваивая приемы рукопашного боя с оружием и без оружия, ползая по-пластунски по лесам Шотландии, изучая рацию. В загородных особняках Англии, как в шутку называли разведшколы курсанты УСО, их обучали методике проведения допросов, а также шифрованию и способам бесшумного убийства.

Я надеялась стать героиней и пасть смертью храбрых, лишь бы вновь встретиться с тобой, любимый.

Поработав водителем в Женском вспомогательном территориальном корпусе, затем совсем недолго переводчиком в подразделении по допросам возвратившихся агентов и пленных, она была готова, если потребуется, в качестве спецагента жертвовать своей жизнью, как Хью. Но война вдруг кончилась, хотя покоем еще и не пахло. Все радовались, ликовали, но повсюду царил послевоенный хаос. Европа лежала в руинах. Нужно было наводить порядок, восстанавливать мирную жизнь, расследовать преступления военного времени. И вот она здесь, чтобы, используя навыки секретаря, умение внимательно слушать и точно переводить, вести протоколы и при необходимости вносить поправки в документы.

– Привет. Новенькая, да? – прервал ее размышления вопрос, заданный бойким тоном.

К ней обращался краснощекий сержант, шедший следом за ней. В то утро он брился недостаточно острым лезвием, но чересчур усердно, порезался, и на подбородке у него висел кусочек бумажной салфетки с темным пятнышком крови.

– Только что прибыла. Эвелин Тейлор-Кларк. По крайней мере так меня звали до сих пор, хотя вообще-то я собиралась быть Евой Кушек. Если б война не кончилась, возможно, мне пригодилось бы умение ползать по-пластунски, приобретенное в лесах Шотландии.

– Если хотите, зовитесь Евой. Значит, вы прошли подготовку в УСО?

Ева не ответила, но заметила, что парень удивленно поднял бровь.

– Считайте, вам повезло, что представление уже окончилось. Из тех ребят мало кто уцелел, – он протянул ей руку. – Джеймс Макгрегор, Джимми. Добро пожаловать на курорт Бад-Нендорф.

Он бросил взгляд на здание строгого стиля:

– Хотя на санаторий не очень похоже, да?

– Ну да, курорты, как мне казалось, должны иметь более благотворный вид, – улыбнулась Ева. – И как тут работается?

– Дисциплина довольно строгая, но вообще-то неплохо. Кормят по крайней мере хорошо, к тому же город этот никогда не бомбили, так что ничего. Как вы устроились?

– Гостиница чистая, только провоняла тмином и капустой. Хорошо хоть, что мне не придется там питаться! – засмеялась она. – К тому же, это лучше, чем квартиры в Англии, где не выветривались запахи карболки и лука.

Ева осмотрелась вокруг: территория комплекса, парк, дальше лес…

– А на досуге тут есть чем заняться?

– Боюсь, что нет. Городишко сонный и, видимо, всегда был таким. Какая тут может быть ночная жизнь, если люди приезжали сюда подлечиться, поправить здоровье?

– Да, пожалуй, никакой. Что ж, придется довольствоваться прогулками на свежем воздухе, когда выдастся свободное время.

В этот момент оба повернули головы на звук затормозившего военного грузовика. Два охранника заняли позиции у заднего откидного борта и приказали пленным в наручниках выходить по одному. Некоторые из них были в форме, другие – в брюках и рубашках; несколько человек не сумели устоять на ногах, выпрыгивая из кузова. Один молодой парень встретился взглядом с Евой и улыбнулся ей. Он был примерно того же возраста, что ее брат Чарльз. Светлые волосы парня, несмотря на его пребывание в плену, были чистыми и аккуратно причесанными. Проходя мимо Евы, он снова ей улыбнулся.

– Ну что ж, похоже, пора начинать, – произнес Джимми, когда колонна вошла в здание.

– Я пойду за вами. Меня еще не проинструктировали. Может, дадите какие полезные советы? Или мне с ходу бросаться в пропасть вниз головой?

Джимми обернулся и серьезно посмотрел на нее.

– Просто исполняйте приказы, особенно те, что отдает Робинсон. Не надо его сердить, – он распахнул перед ней дверь и произнес, жестом приглашая ее войти: – Оставь надежду, всяк сюда входящий.

Робинсон. При этом имени у Евы что-то кольнуло в шее, и она вспомнила слова Тима Макнила: «Не человек, а терьер. Вгрызется – не отпустит».

Посмотрим, кто кого не отпустит, мысленно сказала она себе. Я специально приехала в такую даль, и, наконец-то, мы встретимся лицом к лицу.

Глава 20

Ева

16 августа 1945 г.

Улыбнитесь, вас снимают

– Вот объясни, почему мы должны фотографироваться сегодня? – бурчала Ева, убирая под кепи выбившиеся пряди волос. Губы она подкрасила, но твердо решила не улыбаться в объектив.

– Шеф считает, что у него должны быть фотографии всех сотрудников. Может быть, у него плохая память на лица. Не волнуйся, ты получишь на память одно свое фото. – Джимми пришел за ней в маленький кабинет, где она собиралась печатать протоколы допросов. – Пойдем, не заставляй себя ждать.

Ева последовала за ним по коридору. Это был ее второй рабочий день, и пока еще она ничего не сделала, разве что заправила в машинку новую ленту, заполнила кое-какие документы и наточила карандаши. Но, возможно, сегодня она, наконец-то, познакомится с человеком, ради которого сюда приехала.

Пока они шли к выходу, к ним присоединилась еще одна новая сотрудница, и все вместе они ступили под жаркое солнце.

– И долго это займет? – спросила Ева, щурясь от яркого света. – Я еще даже не приступила к настоящей работе.

– На этот счет не тревожься. На твоем месте я наслаждался бы тишиной и покоем, пока есть такая возможность. Скоро будет не продохнуть, – Джимми порылся во внутреннем кармане мундира и предложил девушкам по сигарете. Те отказались.

– Если сами не курите, сигареты из своего довольствия приберегите: потом можно продать, местные спят и видят курево. За сигареты неплохую цену можно выторговать. Только об этом молчок.

– Здешним жителям повезло куда больше, чем многим другим, – тихо заметила Ева. – Столько городов уничтожено. По пути сюда я видела жуткую разруху: люди побираются, копаются в обломках, готовы взять все, что мы могли бы им выделить. Я знаю, мы ничего не должны давать немцам, но ведь продуктов у нас более чем достаточно. С нас не убудет, если мы с ними поделимся.

– Страшное это дело, война, – пробормотал Джимми, стараясь не дымить на девушек. Он снял кепи и грязным мятым носовым платком отер потный лоб. – Но, если попытаешься им помочь, нарвешься на неприятности. Один из парней рассказывал, что их повара-немца в тюрьму посадили за то, что он пытался вынести из казармы объедки. А он ведь просто хотел накормить свою семью.

– Неужели ты и впрямь считаешь, что все немцы – фашисты? Нельзя же всех под одну гребенку!

– Скоро сама все увидишь. Пусть они сколько угодно выдают себя за хороших нацистов, я никогда не поверю, что они пребывали в неведении относительно ужасов концлагерей.

– Долго нам еще здесь торчать? – через пять минут спросила Ева. Она обратила взгляд на дверь, но из здания никто не выходил. – Я хотела бы заняться своей работой.

– Думаю, пару дней тебе нечего будет делать. Новая партия только что прибыла. Они еще не готовы к тому, чтобы мы ими занимались, – Джимми раздавил окурок каблуком и принялся расхаживать взад-вперед, разминая плечи.

Ева наблюдала за ним, пытаясь понять, что он имеет в виду, а потом услышала шаги. Кто-то быстро шел по коридору, отрывисто отдавая распоряжения. В следующую минуту из здания появился невысокий франтоватый мужчина с аккуратными усиками. На его безукоризненно отутюженной форме не было ни одной складочки.

– Так, встаньте в ряд, живее, – рявкнул он, взмахнув в их сторону щегольской тростью. Сопровождавший его фотограф торопливо настроил фотоаппарат и жестами стал показывать, кому как встать.

– Да снимай уже, – не выдержал полковник. – Снимай, и дело с концом.

Фотоаппарат щелкнул несколько раз, запечатлев полковника перед входом в здание и его подчиненных, стоявших по правую руку от него. Значит, это и есть Робинсон. Этот бесцеремонный щуплый человечек и есть тот самый «терьер», о котором рассказывал Тим. Ева пыталась разглядеть его, пока они, высоко подняв головы, отведя назад плечи, стояли бок о бок перед объективом, но фотограф велел не шевелиться и смотреть строго перед собой. Она заметила смущенные улыбки на лицах своих товарищей и плотно сжатые в тонкую линию губы полковника. Тот дергал подбородком, словно накрахмаленный воротничок его душил.

Едва затвор щелкнул, полковник гаркнул:

– Вольно. За дело, ребята.

Решительным шагом он вернулся в здание, стуча по плитам коридора каблуками своих начищенных туфель.

– Теперь можно расслабиться, – сказал Джимми, закуривая новую сигарету. – Не спеши назад, отдохни, если хочешь. Сегодня делать особо нечего.

– Как это? Мы допросы должны проводить, а не слоняться без дела.

– Не переживай, – пожал плечами Джимми. – Скоро он даст сигнал, и дел у тебя будет выше крыши. Будь у него для нас работа, он не стал бы греться на солнышке, позируя перед фотокамерой. Стоит ему раскочегариться, его уже не остановишь.

– Он здесь вроде бригадира, что ли?

– Я бы так не сказал. Скорее… – Джимми помолчал, подбирая верные слова. – Стоит ему взять след, он идет до конца, и уже ни перед чем не остановится.

– Я правильно подумала, что это был полковник Робинсон?

Господи, пусть это будет он. Из-за него я здесь. Мне это стоило немалых трудов, и теперь я должна знать наверняка.

– Он самый, – Джимми наклонился к Еве и, понизив голос, сказал: – Мы зовем его Бесси.

– Бесси? Но ведь это женское имя.

– Сокращенно от «бессердечный», – рассмеялся Джимми. – Этим прозвищем его наградили в его прежнем подразделении: он руководил агентами, выполнявшими спецоперации. Цель оправдывает средства, всегда говорил он.

Ева смотрела вслед Джимми, скрывшемуся за тяжелыми двустворчатыми дверями вместе с другой сотрудницей. От слов, что он произнес, мороз продрал по коже. В них слышался отголосок всего, что она знала о Робинсоне от Хью и Тима Макнила. Она была рада, что ее усилия не пропали даром и она оказалась там, куда стремилась попасть. Но как служить под началом этого человека? Как примириться с тем, что он сотворил с Хью? У нее появилось ощущение, что внутренности завязываются в узел, а к горлу подступает твердый ком желчи. Она догадывалась, что Робинсон не из тех мужчин, которых могут очаровать белокурые волосы и яркая губная помада. Но по крайней мере теперь она знала, какой он внешне. А вскоре у нее будет свой экземпляр группового фото, которое не позволит ей забыть, как он выглядит.

Глава 21

Ева

10 октября 1945 г.

Обещание

– Bitte, helfen Sie mir[17], – эти слова, произнесенные хриплым шепотом, сорвались с растрескавшихся окровавленных губ пленного немца. Его некоторое время назад приволокли в комнату для допросов и привязали ремнями к железному стулу. Сейчас он находился в комнате один. Свесив голову на грудь, он всхлипывал и что-то бормотал. Грязные тонкие волосы падали ему на глаза. Она с трудом различала его слова. – Ich habe nichts falsch gemacht[18].

Ева только что пришла на утренний допрос. Дверь в комнату была открыта. Она бросила взгляд через плечо, осматривая коридор. На мгновение наступила тишина. Быстрых энергичных шагов она не услышала, но знала, что очень скоро в комнату для допросов вернется полковник Робинсон в сопровождении Арнольда Миллера – жестокого коренастого сержанта, выполнявшего за него грязную работу.

– Бедняга. Я знаю, что ты невиновен, – прошептала Ева, чуть-чуть прикрывая дверь. – Я тебе верю. Мне очень жаль, что с тобой так обращаются.

– Jede nacht[19], – произнес он, поднимая голову, чтобы она видела его лицо, – нас раздевают догола…

Ева резко втянула в себя воздух. Этого пленного немца она видела прежде. Узнала его, несмотря на синяки и коросту грязи на его лице. Курт Беккер. Она читала его досье. До войны он был учителем и собирался вернуться к своей профессии во Франкфурте. Но в его деле также отмечалось, что он связан с людьми, сочувствующими коммунистам. Она помнила, каким он был по прибытии в центр. Он радостно поприветствовал ее репликой о чудесной погоде и, словно он прибыл сюда подлечиться и отдохнуть, а не для того, чтобы томиться в плену и терпеть лишения, сказал:

– Ach, sehr gut. Ich habe Schlammbad sehr gern[20].

На первом допросе, полтора месяца назад, его белокурые волосы были еще относительно чистыми и опрятными, рубашка – без пятен, кожа здоровая, без кровоподтеков. Перед началом допроса он улыбнулся ей и официально представился в учтивой манере. Теперь глаза его ввалились, лицо посерело, некогда крепкое тело превратилось в скелет. От его грязной одежды исходил кислый запах рвоты и мочи.

– Курт… Можно, я буду называть вас по имени, да?

Ева умолкла и прислушалась. Приближались шаги.

– Обещаю, – прошептала она. – Это все ужасно несправедливо. Обещаю, я постараюсь сделать так, чтобы это прекратилось. С вами не должны так обращаться.

А потом дверь с грохотом распахнулась, так что и Ева, и заключенный вздрогнули, и начался очередной допрос. Она не поднимала глаз от блокнота, вела протокол. Острый карандаш в ее руке дрожал. Она изо всех сил пыталась сохранять самообладание, слушая резкие вопросы полковника и неуверенные ответы пленника.

– Отвечай, – потребовал Робинсон резким тоном. – Отпираться бессмысленно. Нам известно, что ты встречаешься со своими так называемыми друзьями.

Курт свесил голову. Не будь он привязан к узкому железному стулу, упал бы на бетонный пол.

– Миллер, – гаркнул Робинсон. – Выпрями его.

С безразличным выражением лица сержант своей лапищей схватил Курта за волосы и рывком посадил его прямо. Курт застонал, его рот с разбитыми губами безвольно открылся, и Ева увидела, что часть зубов у него сломана, а на месте других зияют дыры.

– Отлично. Так-то лучше, – Робинсон натянуто улыбнулся. – А теперь, глядя мне в глаза, скажи, где проходили ваши встречи?

Настойчиво повторяя свои вопросы, он буравил пленника холодным, недобрым взглядом и улыбался при каждом ударе, при каждой пощечине, которые Миллер отвешивал несчастному немцу. Когда у того падала на грудь голова и сержант поднимал ее, хватая Курта за уши или за волосы, Робинсон одобрительно угукал или говорил: «Так, Миллер, так. Напомни ему, зачем мы здесь». И каждый раз, когда тот пускал в ход кулаки, Робинсон насмешливо фыркал.

Должно быть, так же он вел себя, когда планировал и осуществлял ту роковую операцию, в ходе которой суждено было погибнуть Хью. Самодовольно кивал, когда докладывал, что, возможно, к несчастью, они потеряют горстку агентов, но это необходимо, чтобы ввести немцев в заблуждение.

Ева до крови кусала изнутри щеку. Она слышала, как в груди гулко бьется сердце, и, пытаясь контролировать свой гнев, силилась сосредоточиться на работе. Хью и его товарищи для Робинсона были разменными пешками; это все, о чем он думал, отправляя их на смерть. А допрос продолжался. Ева заметила, что на форме цвета хаки сержанта Миллера поблескивают светлые волосы, выдранные из головы Курта.

Она никогда не видела, чтобы полковник Робинсон собственноручно пытал заключенных. Она никогда не видела, чтобы зверства творились непосредственно на ее глазах. Никогда не видела сокрушительных ударов по голове, не видела, как затягивают кандалы на ногах, от чего лопается кожа и остаются гноящиеся раны. Не видела холодных сырых камер с незастекленными окнами, в которых гулял ледяной ветер. Нет, для этого они были слишком умны. Но она догадывалась, почему заключенные, которых привозили в центр допросов в относительно здоровом состоянии, через несколько недель становились не похожи сами на себя, превращаясь в дрожащих доходяг, покрытых синяками и кровоподтеками.

Глава 22

Ева

Октябрь 1945 г.

Застенки

Два дня спустя Джимми подтвердил ее опасения. После обеда они вдвоем гуляли по территории курорта. Приятно было подышать чистым холодным воздухом после очередного изнурительного утра, проведенного под слепящими лампами в комнате для допросов. Какое-то время они шли в молчании. Джимми курил. Под начищенными туфлями Евы шуршали опавшие листья. За деревьями она увидела одну из старых вывесок курорта: Gesund und Geheilung.

– Оздоровление и лечение, – перевела она, показывая на полустертые буквы. – Уже нет. Здесь тюрьма, а не грязевый курорт.

– Минувшей ночью пришлось отправить в больницу еще одного немца. Он был очень плох. Судя по всему, не выживет, – сообщил ей Джимми. – Если подобное будет повторяться слишком часто, полагаю, мы окажемся в затруднительном положении. Я слышал, тот парень ночью сказал врачу, что не хочет возвращаться сюда из-за того, как с ним обращаются. Я не раз говорил им, что они сильно рискуют.

– Кто это был? Ты знаешь?

– Курт какой-то. Молодой парень.

– Я его знаю, – опустив голову, Ева глубоко вздохнула. – Помню, как его привезли сюда, он был вполне здоров. А теперь все заключенные после непродолжительного пребывания на так называемом оздоровительном курорте находятся в ужасном состоянии. Одного беднягу сегодня утром практически на руках принесли. Его я тоже видела, когда он сюда прибыл. Еще несколько недель назад он был крепок и здоров. А теперь они все слабые и грязные. Что с ними там делают?

Джимми глубоко затянулся сигаретой.

– Я, конечно, своими глазами не видел, – отвечал он, – но не думаю, что их по ночам укутывают в одеяла и потчуют горячим какао.

Ева побелела, кусая губу – Да, кажется, понимаю. Это жестоко. Так нельзя. Над ними специально издеваются. Должно быть, раздевают их догола, когда они возвращаются в те холодные камеры, морят голодом и избивают.

– Не иначе. Не очень красивая картинка получается, да?

– Я пытаюсь сказать, что так нельзя, но мне говорят, чтобы я молчала, ведь их методы дают результаты.

– Цель оправдывает средства, – пробормотал Джимми.

Снова услышав эти слова, Ева содрогнулась – Джимми, это против всяких правил. Да ты и сам понимаешь. Нужно положить этому конец.

– Попробуй сказать это Бесси и остальным. Пока они добиваются нужных результатов, как они утверждают, это так и будет продолжаться.

– Но они же в итоге всех поубивают.

– Между нами говоря, не думаю, что они на этот счет сильно переживают. – Джимми докурил сигарету и тлеющий окурок носком сапога вдавил в гравий на дорожке. – Как я слышал, Бесси Робинсон настропалил всех охранников еще до того, как сюда стали поступать заключенные. Прочитал им, так сказать, вводный курс, прежде чем взяться за дело.

– А что именно он сделал?

– Устроил мальчикам чудесный выходной. Вывез на загородную прогулку, так сказать. Специально для них организовал экскурсию по Берген-Бельзену, а потом объяснил, что им предстоит охранять тех, кто зверствовал в концлагере. Полагаю, это их раззадорило.

– И он сделал это намеренно? – охнула Ева. – Но ведь ему прекрасно известно, что это не так. Никто из здешних пленных не служил охранником в концлагере.

– Совершенно верно. Он специально их разозлил. И теперь, когда в Люнебурге начался судебный процесс и все узнали, какие ужасы творились в концлагере, наши мальчики считают себя вправе не миндальничать.

Ева смотрела вдаль, полной грудью вдыхая свежий воздух, славившийся своими целебными свойствами. – Какие у него глаза при виде этих несчастных. Не могу смотреть ни на него, ни на узников. Я стараюсь не поднимать головы и выполнять только свою работу, но всякий раз, когда я вижу его лицо, у меня создается впечатление, что ему все это доставляет истинное удовольствие. Их страдания вызывают у него злорадство и ухмылку, особенно когда за них принимается мясник Миллер. – Ева покачала головой, морщась от отвращения: А эти бедняги не имеют никакого отношения к тем жутким лагерям. Их здесь держат не поэтому. Его не концлагеря интересуют, а их политические взгляды.

– Он выявляет коммунистов, – подтвердил Джимми.

– Да, я понимаю, что это важно, но к чему такая жестокость?

– Его интересует только конечный результат, – пожал плечами Джимми. – Ты знаешь, что он сам выбрал это место? До войны и до того, как он основал здесь центр, Бад-Нендорф считался престижным старинным курортом. Люди сюда приезжали отдыхать.

– Здесь был санаторий, да?

– Да. Он произвел осмотр этого места, увидел выложенные кафелем ванные и сказал, что из них получатся идеальные камеры. Эти помещения изначально не были уютными. Они не были застелены коврами от стенки до стенки, которые пришлось бы сдирать, – только голый пол и холодный кафель. Для него идеальный вариант.

Джимми снова закурил и затянулся сигаретой, на кончике которой мерцал красный огонек:

– Знаешь, как местные теперь называют свой городок?

Ева обратила на него озадаченный взгляд:

– Нет. Как?

– Das Verbotene Dorf, – ответил он, вскидывая брови, чтобы подчеркнуть значение слов.

– Запретный город, – перевела Ева. – Неудивительно. Мы прибыли сюда, чтобы восстановить справедливость, а сами творим еще большее зло. Чем мы лучше них?

Глава 23

Ева

1 ноября 1945 г.

Отель «Кайзерхоф»

Сбавив скорость перед воротами из кованого железа, Ева медленно въехала на блестящем черном автомобиле «Хорьх V8» на территорию отеля «Кайзерхоф». Эту машину центр допросов реквизировал у вермахта для нужд своих сотрудников, которые пользовались им в редкие дни отдыха. Автомобиль с урчанием катил по длинной гравийной дороге к величавому барочному зданию. По обе стороны аллеи высились голые вязы; клумбы, в которых все лето пестрели яркие цветы, теперь были пусты. Но этот зимний пейзаж для Евы служил желанным отдохновением от лицемерия и кошмара той работы, что она выполняла в Бат-Нендорфе.

– В Бад-Пирмонте в «Кайзерхофе» проводят набор сотрудников, – шепнул ей Джимми три дня назад во время короткого перерыва между напряженными допросами. – Давай, съезди туда. А то ты уже на последнем издыхании.

Еву трясло после утреннего испытания. Пленная немка, избитая и грязная, потеряла сознание, силясь ответить на ряд жестких вопросов. На этот раз Робинсон выглядел недовольным. Он был раздражен тем, что потратил время впустую, и велел Миллеру унести женщину и окатить ее холодной водой.

Джимми был прав. Она больше не могла, это было выше ее сил. Она не знала, кто и с какой целью проводит набор сотрудников в том отеле, но нужно было попытаться уйти из центра, пока сама она не сломалась, так же как заключенные. Изначально она думала, что будет работать там до тех пор, пока не появится возможность скомпрометировать Робинсона, но он был очень осторожен и расчетлив. Она не представляла, как можно его подставить и наказать за совершенные им деяния.

Здание отеля с фигурной щипцовой крышей в голландском стиле архитектуры напомнило ей сине-белые керамические домики, наполненные вишневой водкой, что она привезла из Германии в качестве безобидных сувениров до войны, еще до того, как вышла замуж за Хью, до того, как начались ужасы военного и послевоенного времени. Перед гостиницей были припаркованы другие автомобили. Оставалось надеяться, что на предлагаемые должности будет не так много претендентов.

В каменных каминах по обеим сторонам роскошного вестибюля весело потрескивал огонь; с золоченого потолка свисали сверкающие люстры. Вся эта пышность являла разительный контраст с голыми кабинетами и холодными грязными камерами центра допросов. По помпезной каменной лестнице спускалась компания мужчин, судя по их акценту американцев.

Портье направил Еву в «Салон» – одну из боковых комнат, где стояли круглые столы на одной ножке и кресла из орехового дерева с кожаной обивкой, располагавшие к задушевным беседам. В дальнем углу сидел мужчина в твидовом костюме. При появлении Евы он опустил газету и снял очки со стеклами в форме полумесяца.

Она протянула полученный бланк с указанием адреса отеля:

– Надеюсь, я пришла по адресу. Я слышала, у вас есть вакансии.

– Возможно, – отвечал мужчина. – Если вы не против послушать несколько душещипательных историй.

Он жестом предложил ей занять кресло напротив:

– Брайан Джолифф. Очень рад знакомству.

От улыбки в уголках его глаз собрались морщинки, само лицо дышало добротой и теплом, не то что каменные черты полковника Робинсона. Ева глянула на газету и заметила, что до ее прихода он разгадывал кроссворд. Полковник счел бы это занятие непростительно бесполезной тратой времени.

– Ева Кушек, – представилась она, пожимая ему руку. – В последнее время я слышу много печальных историй. Беда в том, что мне не нравится, как их рассказывают, точнее, как их вытягивают из допрашиваемых.

– И где же это? – Джолифф поманил официанта, появившегося в дверном проеме с подносом под мышкой. – Kaffe und Küchen, bitte.[21]

Потом глянул на Еву и сказал:

Посмотрим, чем тут кормят? При нынешнем дефиците продуктов разносолов ждать не приходится, но питание постепенно становится лучше.

– Я буду рада любому блюду, спасибо. Хотя в последнее время у меня нет аппетита из-за моей нынешней работы.

– Так где вы сейчас работаете?

– В Бад-Нендорфе.

Выражение лица Джолиффа мгновенно изменилось. Он положил на стол серебряный портсигар, предложил Еве закурить и, когда она отказалась, сам взял сигарету. Постучав ею по столику, он произнес – Я не удивлен, что вы хотите оттуда уйти. По слухам, Бад-Нендорф – очень скверное место. Напомните, кто там заправляет?

– Полковник Стивен Робинсон. Вы с ним знакомы?

– Слышал о нем. Говорят, он умеет добиваться результатов.

Ева опустила голову – Скажем так, он не допускает, чтобы что-то помешало ему добыть нужные результаты. Правда, это не означает, что результаты достоверны.

– Это я тоже слышал. В конечном итоге у него, наверное, будут большие неприятности, но пока он вполне устраивает союзников.

– Я делаю, что могу, – сказала Ева, кусая нижнюю губу. – Постоянно твержу ему и другим, что так нельзя, но меня никто не слушает. А теперь вот один из заключенных умер, других, вероятно, ждет такая же судьба, учитывая, как с ними обращаются. Надолго меня не хватит, я должна вырваться оттуда как можно скорее.

– Когда вы поступили на службу?

– Я пошла служить в 43-м, в августе. Начинала в Женском вспомогательном территориальном корпусе.

– То есть положенные три года вы еще не отслужили, – Джолифф затянулся сигаретой и помолчал. – Но вы могли бы уволиться досрочно по состоянию здоровью. Скажитесь больной или притворитесь, что беременны. Это их напугает, и вас уволят моментально – глазом моргнуть не успеете.

Он подмигнул ей:

– Подумайте об этом.

На несколько секунд Ева оторопела, а потом расхохоталась – Я пойду на что угодно, лишь бы уйти оттуда. Но мне же придется обратиться к врачу. Иначе как мне поверят?

– Об этом не беспокойтесь, – улыбнулся Брайан. – Дайте мне знать, когда будете готовы уйти, и я вам предоставлю медицинскую справку.

Им принесли кофе с пирожными, украшенными взбитыми сливками.

– Но почему вы набираете сотрудников здесь? И вы еще не сказали, что это за работа, хотя трудно придумать что-либо хуже того, чем я сейчас занимаюсь.

Брайан отвлекся на еду, поблагодарил официанта, потом сказал:

– Полагаю, нам опять принесли яблочный пирог. Видать, в этом году хороший урожай. Куда бы я ни пошел, меня всюду потчуют яблоками. Но все равно чертовски вкусно.

Он передал Еве одну из фарфоровых тарелок с рифленым узором:

– Итак, о чем мы?

– О работе. Для чего вы набираете людей? Что это за работа?

– Ах да, это новая организация. Скорее всего, вы о ней не слышали.

Брайан наколол на вилку кусочек пирога и сунул в рот, затем, жуя, салфеткой вытер рот.

– Как вы думаете, что здесь сейчас особенно необходимо? – в следующую секунду спросил он.

Ева, не прикасаясь к пирогу, смотрела на него:

– Строительство? Восстановление сельского хозяйства и промышленности? Когда я ехала по Германии, видела разрушенные вокзалы и железные дороги. И я знаю, что люди здесь голодают. Водитель, работающий в нашем центре, сказал мне, что они с женой получают по четыре кусочка хлеба в день.

– Все это, разумеется, важно, – отвечал Брайан, качая головой, – но гуманность и человеческое достоинство тоже играют не последнюю роль. Людям нужна помощь и реабилитация во всех смыслах. Это самая гигантская проблема, какая только может быть. Вам известно, что на данный момент в этой стране находятся примерно одиннадцать миллионов человек, которые оказались здесь не по своей воле? Несчастные голодранцы, пережившие ужасы концлагерей и рабский труд на заводах и фабриках.

– Я даже понятия не имела, что их так много.

– Без нашей помощи эти бедняги не могут возвратиться домой. Многие потеряли целые семьи, другие отчаянно пытаются найти родственников. Кто-то из них никогда не вернется на родину, кто-то предпочтет эмигрировать, чтобы начать новую жизнь в другой стране. Все, что мы можем, – накормить их, подлечить, насколько это возможно, снабдить документами.

– Да, судя по тому, что вы сказали, работы непочатый край: организационные вопросы, перевод, обеспечение питанием и медикаментами. Я могла бы за это взяться. В Германию я приехала, чтобы исполнить свой долг, и для меня это реальный шанс сделать наконец что-то полезное.

– Молодчина! Но вам придется нелегко. Эти люди много страдали. Но по крайней мере они выжили и при надлежащей помощи, возможно, сумеют вернуться к нормальной жизни. Однако мы помогаем только перемещенным лицам, а не самим немцам.

Брайан с глухим стуком опустил тарелку на стол, так что вилка на ней, звякнув, подпрыгнула.

– Они сами устроили весь этот кошмар и не заслуживают того, чтобы мы им сочувствовали или снабжали их пропитанием.

На мгновение Еве вспомнились дети в лохмотьях, женщины, обмотавшие шарфами головы, мужчины в порванной военной форме. Подавив в себе сострадание к ним, она спросила:

– На службу ходить в форме?

– Необязательно, – рассмеялся Брайан. – Приходите в том, что у вас есть. Если кто спросит, почему на вас все еще форма Женского вспомогательного территориального корпуса, валите все на меня.

Потом он дал ей свою визитку и велел позвонить ему, как только она заявит, что заболела. Ева навсегда запомнит тот разговор, а также неприятную встречу, которая произошла, когда она покидала отель. Согласовав с Джолиффом все детали и поблагодарив его за гостеприимство, она вышла в зеркальный вестибюль и направилась к выходу. Впервые за долгие недели Ева искренне улыбалась, радовалась тому, что расплатилась с одним из их постоянных водителей накопленными сигаретами.

Ее мечта сбудется: она вырвется из Бад-Нендорфа. Завтра же утром скажет, что не может выйти на службу, потому что беременна, и ее постараются поскорее удалить из того страшного места. Она была уже почти у самого выхода, собираясь пройти в большие стеклянные двери, и вдруг услышала знакомый нервный голос, от которого у нее замерло сердце:

– Кушек! А вы откуда здесь взялись, черт возьми?

Ева обернулась и, к своему ужасу, увидела, что по широкой лестнице спускается полковник Робинсон. За ним следовала компания мужчин, которых она заметила раньше. Стуча каблуками по гладкому каменному полу, он решительным шагом подошел к ней:

– Так, так, так… Чем вы тут занимаетесь? Тайное свидание?

– Нет, сэр. Просто выпила чаю, то есть кофе. С пирожным.

– Ладно, главное – не болтайте о нашей работе, – прищурившись, он дернул подбородком. – Неподчинение наказуемо.

– Я уже ухожу, сэр.

– Будьте осторожны за рулем, а то еще в аварию попадете, – набалдашником своей щегольской трости он постучал по ладони левой руки. – За это тоже предусмотрены санкции.

Глава 24

Ева

10 ноября 1945 г.

Утренняя тошнота

Имитировать тошноту ей было нетрудно, ведь изо дня в день она присутствовала на допросах, каждый раз поднимавших в ней новую волну отвращения. На виду у всех Ева смежала веки и прикрывала рукой рот, показывая, что ей дурно. С помощью пудры более светлого тона она придала лицу нездоровую бледность, карандашом для бровей создала эффект ввалившихся глаз.

Спустя три-четыре дня, на протяжении которых в столовой она лишь нехотя клевала постную пищу и пила обычную воду, Джимми отвел ее в сторону:

– Что с тобой? Взвинченная ты какая-то, только не обижайся.

Ева обвела взглядом столовую, убеждаясь, что их никто не подслушивает.

– По твоему совету я съездила в ту гостиницу. Надеюсь, очень скоро меня здесь не будет, – она взяла его за руку. – Что бы ты обо мне ни услышал, не верь ни единому слову.

– Ну и хорошо. Если ты сама уверена, что так надо.

Ева была уверена. Сдерживая улыбку, она старательно изображала из себя больную, понимая, что должна убедительно исполнять свою роль. Однако следующего шага она опасалась.

На следующее утро Ева решила разыграть настоящий спектакль, чтобы уже ни у кого не оставалось сомнений. За завтраком в столовой, взяв тарелку с овсянкой, она села так, чтобы ее хорошо видели Робинсон и его прихвостни, и принялась лениво ковырять ложкой кашу, похожую на вязкое серое месиво. Потом пару раз прижала ладонь к животу, откинулась на спинку стула и, закрыв глаза, стала делать глубокие вдохи. В нос ударили неприятные запахи кулинарного жира, жареного хлеба, «Брилкрима»[22] и несвежего пота. Даже притворяться не пришлось, что ее тошнит.

– Вам плохо? – спросила девушка, сидевшая за соседним столиком. Для Евы это послужило сигналом к действию. Она резко встала, будто случайно опрокинув на пол тарелку с кашей, а потом колени у нее якобы подкосились, и она рухнула прямо на ошметки овсянки и черепки разбитой тарелки.

Когда она открыла глаза, двое сотрудников уже усадили ее на стул и счищали кашу с ее формы. Перед ней поставили стакан воды. Она чуть приподняла голову и, маленькими глоточками потягивая воду, оглядела столовую. По-видимому, затея удалась. Робинсон обратил внимание на происшествие и теперь хмурился.

– Пожалуй, отпрошусь-ка я сегодня со службы.

В тот же день, когда она лежала у себя в комнате, ожидая реакции на свое великолепное представление и поданный военному врачу центра рапорт, к которому она присовокупила справку, предоставленную ей сотрудником Джолиффа, в дверь постучала одна из ее коллег:

– Полковник желает вас видеть прямо сейчас. Сами дойдете?

Ева сбросила ноги с кровати, встала, пригладила на себе юбку и взяла пиджак:

– Я готова держать ответ.

Робинсон даже не взглянул на нее, когда она вошла в его кабинет. Он продолжал изучать лежавшие перед ним документы, в одном месте что-то зачеркивая, в другом добавляя слово. Она стояла перед ним с невыразительным лицом, держа руки по швам.

– Садитесь, а то упадете, – наконец негромко произнес он.

Ева опустилась на жесткий стул по другую сторону его стола и, сидя прямо, ждала, когда он соизволит вспомнить про нее. Через какое-то время Робинсон поднял голову, откинулся в кресле и пристально посмотрел ей в глаза. Домиком сложив перед собой ладони, кончиками пальцев он постукивал по своим губам.

– Кушек, – заговорил Робинсон, – вы меня разочаровали. Никогда бы не подумал, что вы позволите себя обрюхатить. Впрочем, чему я удивляюсь? Сам ведь недавно видел, как вы выходили из того отеля.

Он помолчал, все так же сидя в молитвенной позе:

– Чертовски досадно. Вы – хороший переводчик. Вы же, наверное, понимаете, что теперь вам придется уйти?

– Да, сэр. – Ева понурилась, изображая раскаяние.

– Нам не хватает переводчиков, а то бы я никогда не согласился брать на службу женщин. Вы уезжаете немедленно, это ясно?

– Да, сэр, – Ева прикусила губу, чтобы не рассмеяться. Ей было все равно, что о ней думают он и другие. Она добилась своей цели и скоро будет свободна.

– Через час водитель отвезет вас на вокзал. И забудьте обо всем, что вы здесь видели. Держите рот на замке, ясно?

Он отпустил ее, не спросив ни про планы на будущее, ни про самочувствие. Ему было плевать, больна она или беременна. Для него она не представляла большой важности; ее отъезд был просто досадным неудобством. Выйдя в коридор, Ева пробормотала себе под нос:

– Я никогда не забуду того, что здесь творится, и никогда не прощу. Унижай меня, позорь, сколько душе угодно. Я вырвалась от тебя и уж постараюсь сделать так, что в один прекрасный день ты получишь по заслугам.

Стремясь поскорее уехать из центра, Ева быстро уложила вещи в чемодан. Брайан Джолифф, когда она связывалась с ним по телефону, дал ей указания, и вскоре она покинет один ад и попадет в другой, где будет помогать тем, кому удалось вернуться из преисподней, и, может быть, даже кого-то из них спасет.

Глава 25

Германия

15 ноября 1945 г.

Дорогой!

Мне кажется, будь ты жив, ты сказал бы, что я была глупа и наивна, полагая, будто выдержу на той работе. Какая же я дура! Как можно было не сообразить, во что я ввязываюсь? Меня уже должно было насторожить само название подразделения – Общевойсковой центр допросов.

Я знаю, как важно установить главных виновников всех зверств, о которых стало известно. Знаю, что допросы позволяют получить необходимую информацию о военных и научных разработках. Но мне претит бесчеловечное отношение одних людей к другим. Я полагала, что наша страна на стороне добра, но теперь понимаю, что все люди способны быть одинаково безжалостными и жестокими.

Изо дня в день я вела протоколы и переводила, присутствуя на допросах несчастных узников, которых жестоко истязали, морили голодом и холодом, и в какой-то момент поняла, что больше не в состоянии это выносить. Ты знаешь, я очень хочу быть полезной и вносить свой вклад в общее дело, но не таким способом. Я пыталась высказывать свое мнение, но мне категорично было заявлено, что они добывают сведения государственной важности и их методы допустимы. Мне даже пригрозили военным трибуналом, если я не буду молчать.

Ради тебя, дорогой, я должна была держаться до конца. Жаль, что не получилось. Но я просто не могла больше там оставаться. Пожалуйста, прости меня, дорогой, за то, что я не отомстила ему за тебя. Но я придумаю, как это сделать, и отомщу, вот увидишь. Отплачу ему и за твою гибель, и за мучения тех несчастных. Этот мерзавец не должен оставаться безнаказанным.

Надеюсь, ты простишь меня, ведь я симулировала беременность, чтобы вырваться из того жуткого места. Я чувствую себя немного виноватой, потому что детей я хотела только от тебя. Но это был самый эффективный и быстрый способ сбежать из того ада. Другого пути не было. Мне приятнее думать, что тебя это могло бы развеселить. Моя актерская игра уж точно доставила бы тебе удовольствие!

В общем, теперь я снова меняю место работы. Пожалуйста, не думай, будто я ветрена и капризна. Это не так. Я страстно хочу приносить пользу, но делать это здесь не могу, поэтому я перевожусь в другую организацию, которая помогает наладить жизнь тысячам людей, оказавшимся в этой стране не по своей воле. Она называется Администрация Объединенных Наций по вопросам помощи и восстановления – сокращенно ЮННРА. И через несколько дней я еду в одно местечко близ Франкфурта.

В отеле «Кайзерхоф» в Бад-Пирмонте (это недалеко отсюда) у меня было собеседование с представителем этой организации – очень приятным бывшим полковником. Правда, я едва не погорела: когда уходила из гостиницы, столкнулась с Робинсоном, который тоже оказался там по каким-то делам. Он пытался запугать меня, но я сумела от него улизнуть и теперь скоро отправлюсь во Франкфурт. Я вздохну с облегчением, когда покину Бад-Нендорф, который местные жители нарекли запретным городом – Das Verbotene Dorf. Думаю, этим все сказано.

Любящая тебя Эви.

P.S. Я люблю тебя.

Часть четвертая

Отменный чай из торгового центра. Разные порции (7, 1, 9)

Глава 26

Эвелин

22 июля 1970 г.

Лондон

Эвелин устроилась на залитой солнцем скамейке. Обедать в парке Вест-сквер было не так приятно, как в Сент-Джеймсском, который располагался всего в нескольких минутах ходьбы от прежнего места работы, на Бродвее. Но в Лондоне было немало зеленых уголков, где она наслаждалась свежим воздухом и простором – тем, чего ей так недоставало на работе. Милый Бродвей, расположенный прямо в центре правительственного квартала и в то же время совсем рядом с прекрасным парком, где все лето жили водоплавающие птицы и благоухали великолепные цветники. Неподалеку находится первоклассный отель «Сент-Эрмин», где удобно проводить особые встречи и время от времени устраивать праздничные чаепития. Когда-то, много лет назад, она училась путать следы, петляя по тихим улочкам и незаметно фотографируя в парке. Прекрасное было время, пусть ей и не удалось запечатлеть на фото озеро, пеликанов и уток: забыла снять крышку объектива.

Теперь ее контора размещалась в здании Сенчьюри-Хаус. Место совсем не такое красивое, зато ближе к вокзалу Ватерлоо. Да, приятно было вечером прогуляться по Вестминстерскому мосту (оттуда в любое время года открывался очень красивый вид на Темзу), зато теперь она успевала на более раннюю электричку, а это, конечно, плюс, особенно летом, когда так хорошо побродить по саду Кингсли. Если она уходила с работы ровно в пять, при удачном стечении обстоятельств в начале седьмого она уже была дома.

Нет, не так уж все плохо, говорила себе Эвелин, разворачивая принесенный с собой бутерброд с яйцом и салатом, купленный в кафешке приветливых итальянцев Артуро и Марии, рядом с местом работы, куда она заходила каждое утро. Они уже знали, что она заказывает, и по пути на работу Эвелин за пять минут успевала купить бутерброд, да еще стаканчик вкуснейшего горячего кофе с пенкой. Прекрасное начало дня перед первым из многочисленных скучных совещаний.

Эвелин очень ценила спокойные обеденные часы, когда можно было почитать и поразмышлять в свое удовольствие. Ее коллеги обычно шли в местные пабы, чтобы покурить, выпить пинту пива и перекусить бутербродами с сыром и солеными огурцами, или, взяв с собой контейнеры с обедом, прогуливались по берегу реки. Более высокопоставленные работники направлялись в клубы, где они якобы обсуждали вопросы стратегии. Эвелин раскрывала свежий номер «Таймс», затем сворачивала страницы, кладя газету на колени, и читала во время еды. Кроссворды в «Таймсе» ей нравились меньше, чем в «Дейли телеграф», которую она просматривала по дороге на работу. Но «Таймс» в числе других ежедневных изданий бесплатно доставляли в контору, да и вообще она предпочитала разгадывать кроссворды в электричке, когда возвращалась домой по окончании рабочего дня. Ища ответы на замысловатые определения головоломки, Эвелин неизменно отрешалась от толкотни пассажиров, которые зимой кашляли и шмыгали носами, а летом чихали от аллергии.

Все утро она читала нудные донесения, из которых не следовало ничего интересного, и теперь была рада посидеть на свежем воздухе, хоть в парк и проникали шумы улицы – монотонный гул автомобилей, иногда визг мотоцикла, которые заглушали воркование голубей, копошившихся у ее ног. Зато здесь витал аромат свежескошенной травы, глаз радовали клумбы с ярко-красной геранью и синим шалфеем, цветы которых тянулись к солнцу, как и она сама. Ее коллеги, по-видимому, еще не открыли для себя этот чудный тихий уголок, да и сонные бродяги в это время дня здесь не появлялись.

Откусив бутерброд, Эвелин принялась просматривать газету и тут же наткнулась на одно имя. Оно само бросилось ей в глаза, и ощущение было такое, словно ей залепили пощечину. Сначала она засомневалась, что речь именно о нем, и стала внимательно читать список фамилий. Хлеб во рту приобрел вкус мокрого картона, так что она с трудом его проглотила. Нет, она не ошиблась: имя, которое она никогда не забудет, есть в списке награжденных в честь дня рождения королевы. Стивен Робинсон. Мало того, что пару лет назад его наградили орденом Британской империи, и вот новая награда. Это уж слишком! Орден «За заслуги». Да уж, заслужил! Должно быть, раздувается от гордости, довольно поглаживая свои дурацкие усики. «Награжден за заслуги» – так и напечатано. Какие такие заслуги? Неужели его безжалостное обращение с людьми можно считать заслугами?

Многие годы, с тех пор, как она покинула Бад-Нендорф под предлогом мнимой беременности, Эвелин старалась отслеживать его карьеру, но большую часть времени он служил за границей, видимо, используя свои особые таланты для выбивания «ценных» сведений. По ее сведениям, в 1950-е годы он служил в Кении, затем в Египте и Адене. Она частенько думала, что их пути когда-нибудь должны пересечься на том или ином официальном мероприятии, но он редко бывал в Лондоне, и она ни разу не встречалась с ним с тех пор, как под вымышленным предлогом покинула центр для допросов.

Эвелин с трудом проглотила то, что откусила, а оставшийся бутерброд убрала обратно в пакетик: есть расхотелось. Иногда я почти забываю об этом, размышляла она, а потом все возвращается, как надоедливая жужжащая муха, которую никак не удается прихлопнуть. Награждать надо Хью, а не таких, как Робинсон. Воздавать почести следует настоящим героям, тем, кто проявил гуманизм и мужество, а не бессердечным трусам, прячущимся за непререкаемыми полномочиями и угрозой наказания.

Она перевернула страницу, надеясь на другой газетной полосе найти добрые вести, которые позволили бы надеяться, что в мире еще существует здравый смысл. Но, к ее ужасу, она увидела очередную жуткую статью, после которой поняла, что честные приличные люди никогда не получат признания, которого заслуживают. В статье говорилось об освобождении из тюрьмы Карла-Фридриха Хекера, который в 1965 году по приговору франкфуртского суда за преступления в концлагере Аушвиц был приговорен к тюремному заключению сроком на семь лет. Было установлено, что Хекер оказал помощь и содействие в убийстве тысячи заключенных.

– Он отсидел всего пять лет, – вслух пробормотала Эвелин, едва не задыхаясь от ярости. – Пять лет за чудовищные преступления. И он такой не один.

Вопиющая несправедливость.

В период проведения трибунала во Франкфурте она с удовлетворением отмечала, что удалось выследить и осудить еще некоторых военных преступников, хотя, по ее мнению и по мнению многих других поборников справедливости, за такие страшные злодеяния приговоры им выносили слишком мягкие.

Во всяком случае, их назвали по именам, думала Эвелин. Теперь хотя бы всем известно, что они – убийцы. И как им жить среди людей, если их публично признали чудовищами?

В последнее время Эвелин приходилось читать и слышать, что постепенно эти нелюди, один за другим, возвращаются к нормальной жизни. А этот изверг-дантист Вилли Шац вообще не сидел в тюрьме, кипела она от ярости. Он был арестован в своей частной клинике в Ганновере и предан суду, но обвинители не сумели доказать, что именно он отбирал пленных для опытов. А доктор Франц Лукас, осужденный за то, что отправлял узников в газовые камеры, просидел в тюрьме чуть больше трех лет.

Такие приговоры – ничто за совершенные ими злодейства.

Эвелин сидела на скамейке с газетой и завернутым бутербродом на коленях. Кусок в горло не лез после прочитанного. Плохие новости отбили всякий аппетит, напомнив ей, что сама она так и не отомстила. Эвелин терзала мысль, что все ее старания приносить пользу и творить добро, дабы людям жилось лучше, никогда не искупят совершенное войной зло. Мы возлагали большие надежды на Нюрнбергский процесс, думала Эвелин (в свое время она внимательно следила за его ходом). Огромные надежды. Значит, задача оказалась нам не по силам? Было подготовлено почти четыре тысячи судебных дел, но большинство из них не рассматривали за недостаточностью доказательств; до суда дошло менее пятисот. Да, около двухсот военных преступников были казнены, почти триста приговорены к пожизненному заключению, но почти всех освободили спустя всего несколько лет. Где же справедливость?

Эвелин встала, отряхнула юбку (хотя на отглаженном полосатом платье спортивного кроя крошек не было, поскольку к бутерброду она почти не притронулась) и медленно направилась к выходу из парка. Чувствовала она себя отвратительно, пребывала в полнейшем унынии. И тут ей вспомнилось лицо несчастного пленного, который просил ее о помощи. Соберись, Эвелин. Не сдавайся, сказала она себе. Еще не все потеряно. Пусть в случае с немцами-преступниками от тебя мало что зависело, но он-то рано или поздно вернется в Лондон. Он – в пределах досягаемости. Не он один заслуживает смерти, но хотя бы его призвать к ответу ты сможешь. Побольше узнай о нем, где он бывает, чем занимается в свободное время, любит ли музыку, театр, оперу? Если не оставишь попыток, однажды тебе представится шанс.

Она остановилась у урны, чтобы выбросить бутерброд, но потом передумала. Вырвала из газеты страницы с оскорбительными статьями, сложила их и сунула в сумку, а бутерброд из пакета вытряхнула на траву. Тотчас же подлетевший голубь принялся клевать хлеб.

Обойдешься без бутерброда, сказала он себе. Когда на тележке будут развозить чай, выпьешь пару лишних чашек. Нагнувшись, Эвелин подняла бумажный пакет, который кто-то бросил на тропинку, и опустила его в урну вместе со своим пакетом от бутерброда. Затем, гордо подняв голову, бодро зашагала к офису.

Глава 27

Кингсли

22 июля 1970 года

Дорогой!

Порой я сомневаюсь, что нам когда-нибудь удастся сделать этот жестокий мир лучше. Если на свете по-прежнему так много несправедливости, значит, как мне кажется, все наши жертвы были напрасны. Вот ты погиб, а худшие представители человечества живут и здравствуют без всякого наказания. Непостижимо. Казалось бы, раз их осудили, они должны отсидеть в тюрьме весь срок, и каждый день до конца жизни должен им напоминать об их чудовищных зверствах. Досрочное освобождение подразумевает лишь то, что их преступления не так уж ужасны. Они покидают тюрьмы и возвращаются в нормальное общество, некоторые занимают в нем то же положение, что и прежде. Меня это возмущает до предела, дорогой. Я готова задушить их собственными руками.

Ох, вот раскипятилась, как будто существует хоть малейшая вероятность, что я отправлюсь в Германию и выслежу кого-то из тех мерзавцев! Это в молодости я была спортсменкой и в учебном центре заслужила похвалу сержанта, когда подкралась к нему с удавкой. Но теперь я уже не столь проворна, и, если рассчитываю поквитаться за тебя, действовать мне следует крайне осторожно. Думаю, в моем случае лучшая тактика – это хитрость и вероломство. Помнишь, милый, ты звал меня лисичка-плутовка?[23] Как же нам нравилась та музыка! Я стану плутовкой, дорогой. И скоро он у меня заплатит за все.

Со всей своей неизменной любовью,

Твоя Эви.

P.S. Я люблю тебя.

Глава 28

Эвелин

21 февраля 1985 г.

Наконец-то

Эвелин второй раз видела его там и теперь не сомневалась, что это он. На губах его играла все та же презрительная усмешка, он все так же дергал шеей, словно его душил галстук. Не счесть, сколько раз видела она это его телодвижение, когда он допрашивал трясущихся от страха пленников, а она, сидя в стороне, дрожащей рукой вела протокол допроса, стараясь не смотреть на изуродованные побоями лица и покрытые язвами ноги.

Полковник Стивен Робинсон – его имя, как и его самого, она будет помнить вечно – сидел в двух рядах перед ней в концертном зале Сент-Джонс на Смит – сквер в Лондоне. Она заметила его на дневном концерте в предыдущий четверг и поначалу решила, что обозналась, а сегодня, специально прибыв пораньше, наблюдала, как он снял пальто и уселся на свое место.

Тем утром шел снег с дождем, в универмагах и церкви было душно, неприятно пахло влажной шерстью. Плащ Эвелин лежал у нее на коленях, сверху она поставила свою дамскую сумочку и пакет с лоскутами обивочной ткани, по дешевке купленными в магазине «Питер Джонс». Она планировала, если снова не заметит полковника, до отъезда домой прогуляться до галереи Тейт, но теперь у нее возникла другая идея.

Эвелин любила по четвергам приезжать в Лондон. Иногда оставалась допоздна, чтобы вечером пройтись по магазинам, но в последнее время предпочитала покидать город до часа пик, до того, как в поезд набивались крупные мужчины в костюмах, которые оккупировали все сиденья и пространство вокруг, широко расставляя ноги и во весь разворот раскрывая газеты. Но, возможно, сегодня она рискнет попасть в давку ради того, чтобы побольше узнать о своем бывшем коллеге.

Сорок лет прошло с тех пор, как он, проявляя презрительное пренебрежение к проблемам Евы, бесцеремонно выставил ее из центра для допросов в немецком Бад-Нендорфе. Четыре десятилетия миновало с тех пор, как он велел ей немедленно уехать. И вот, наконец, она снова видела его, да еще так близко. Эвелин знала, что он еще жив, в отличие от многих узников, скончавшихся от санкционированных им пыток, но с того времени она с ним ни разу не встречалась. Остаток службы он провел в командировках, отправляясь туда, где требовалось его умение вести допросы: Лондон, Каир, Берлин, другие города – все испытали на себе силу его таланта выяснять так называемую истину. Время от времени его имя всплывало в поступавших из-за границы донесениях, которые она быстро прочитывала, принимала к сведению и складывала в папку. В службе разведки она в основном занималась рутинной работой, но из резидентурных сводок всегда можно было извлечь ценную информацию.

Конечно, теперь он был на пенсии, как и она. Вскоре после отставки ему вручили награду – не высшую, но все же орден Британской империи[24] в знак признания его «заслуг перед Отечеством». Позже он был удостоен еще одной награды. Эвелин чуть не подавилась овсяной кашей, когда за завтраком, читая «Телеграф», в первый раз увидела его фамилию в списке награжденных по случаю официального дня рождения монарха. Она всегда просматривала и эту колонку, и ежегодник «Кто есть кто», следя за его достижениями и удостоверяясь, что рядом с ним нет никого, кому его судьба не безразлична. Она не теряла надежды, что именно ей удастся разделаться с этим человеком, которого она теперь презирала еще больше, чем когда-либо. В статье о нем упоминалось, что он любит классическую музыку, особенно Моцарта и Баха. Их произведения, по его признанию, он часто слушал «на дневных концертах в Лондоне», что и позволило Эвелин напасть на его след.

И вот теперь, наконец, она его нашла – он сидел прямо перед ней, молодцеватый и бодрый, – и у нее появилась возможность выполнить свое обещание. Справиться с ним ей не составит труда, решила Эвелин, хотя он, она видела, все еще находился в хорошей физической форме. Могучим телосложением он никогда не отличался, скорее был в стиле «Монти»[25], думала она, что особенно подчеркивали его тонкие усики, которые она хорошо помнила. Боже, сколько раз она представляла, как вонзает нож в его каменное сердце, вышибает его холодные мозги со всей ненавистью, что сбраживалась в ней все эти годы!

После «Рондо ля минор» Моцарта, меланхолического произведения, всегда навевавшего задумчивое настроение, пианист исполнил сонату Шумана, посвященную его возлюбленной Кларе. Эвелин обожала эту композицию, которая, словно некий романтический музыкальный шифр, таила в себе массу скрытых смыслов и отсылок к мелодиям, сочиненным его любимой. Потом, во время короткого перерыва, она с удивлением заметила, что Робинсон встал со своего места. Он поднялся, сообразила она, не для того, чтобы ноги размять или сходить в уборную. Робинсон уходил с концерта. Он уже надел пальто и застегивал пуговицы.

Пару минут Эвелин колебалась. Ей очень хотелось остаться на второе отделение и послушать чудесные сочинения Альбениса, наполненные андалусскими ритмами, но что, если Робинсон больше не придет сюда на концерт? Возможно, это ее единственный шанс. Поэтому, перекинув плащ через руку, она быстро покинула зал и последовала за ним. Эвелин, увидев, что Робинсон подошел к лестнице и собрался спуститься, чтобы смешаться с толпой на улице, выронила пакет из универмага «Питер Джонс». На ступеньки вывалились свертки с лоскутами бархата, мебельного ситца и хлопчатобумажной ткани. Робинсон обернулся на шум и, как она и предполагала, остановился, чтобы помочь ей: сказывалось джентльменское воспитание.

– Простите, – обратилась она к нему, когда он нагнулся, подбирая ее покупки, – по-моему, мы уже когда-то встречались, очень давно.

Робинсон внимательно посмотрел на нее, и она поняла, что за прошедшие десятилетия сама изменилась гораздо больше, чем он. Тогда ей было чуть больше двадцати, она носила военную форму и имела белокурые волосы. Теперь же, хотя она по-прежнему оставалась элегантной и стройной, волосы у нее были седые. Но голос, ее чистый внятный голос, был узнаваем, и, по-видимому, ему он показался знакомым.

– В самом деле? Не припомню.

– Бад-Нендорф? – Эвелин улыбнулась. Уж ее чарующая улыбка наверняка отложилась у него в памяти, а вот обстоятельства ее увольнения из центра лучше бы он не вспомнил. – Да, это было ужасно давно, но я прекрасно помню то время. Вы руководили операцией, а я вела протоколы допросов.

Он снова как-то странно дернул подбородком и кашлянул:

– Ну да, было дело, мисс…

– Миссис Тейлор-Кларк. Эвелин, – она протянула руку, заставляя его обменяться с ней рукопожатием.

– Конечно. Вот теперь, кажется, помню.

– Я как раз собиралась выпить кофе. Не составите мне компанию? Может быть, у вас есть новости о наших коллегах? Я бы с удовольствием послушала.

Он взглянул на часы:

– Ну разве что чашечку.

В ресторане, размещавшемся в сводчатой крипте, народу почти не было: публика вернулась на концерт. Эвелин направилась к столику в углу и, сев, произнесла:

– Мне всегда хотелось узнать, долго ли просуществовал центр? Я покинула его зимой 1945-го.

– Так мы тогда только открылись, – отвечал он, вскинув брови. – Объем работы был просто неимоверный.

– Знаю, – покачала головой Эвелин, соглашаясь с ним. – В то время царил хаос. Люди просто не понимали, сколь важна эта работа. Одна война окончилась, и мы отчаянно пытались не допустить развязывания новой.

– Совершенно верно. Нужно было закрепить победу.

– Так вы там еще долго пробыли?

– Центр ликвидировали летом 1947-го. После возникли кое-какие неурядицы, но знающие люди понимали, что работа, связанная с вопросами безопасности, – нелегкий и зачастую грязный труд и требует продолжения.

Почти не раскрывая рта, он чуть раздвинул губы в холодной улыбке.

– И тогда вы вернулись в Лондон?

– Ненадолго. Я – полиглот, и мне приходилось ездить туда, где возникала потребность в моих услугах.

Эвелин тоже улыбнулась, но ее улыбка была теплой и искренней: «Я тоже оказалась там благодаря знанию языков. Главным образом немецкого. Я не полиглот».

Стивен снова дернул подбородком:

– Я владею урду, арабским и европейскими языками.

– О да! Вам цены нет.

– Можно и так сказать, – наконец-то лицо его сморщилось в некое подобие нормальной улыбки. Он допил кофе и встал: – Что ж, миссис Тейлор-Кларк, было очень приятно. Теперь, когда я на пенсии, мне нечасто случается встречать бывших коллег.

Она пожала ему руку, отметив, что край манжеты на его рубашке махрится. Несущественный, но верный признак обнищания, несмотря на элегантный костюм и накрахмаленный отглаженный носовой платок, торчавший из нагрудного кармана.

– Я тоже очень рада, – ответила она. – Но, может быть, скоро мы снова встретимся здесь. Например, в следующий раз мы могли бы пообедать вместе перед концертом?

– С удовольствием, – он похлопал себя по карману пальто и затем достал из пиджака визитку. – Со мной можно связаться вот по этому телефону. Я планирую быть здесь семнадцатого, хочу послушать Баха.

– Я тоже постараюсь прийти, – пообещала Эвелин.

Робинсон по-военному развернулся на каблуках и почти отсалютовал ей.

После его ухода она выждала пару минут, затем надела плащ, меняя внешность, и последовала за ним. Она с удовольствием еще час послушала бы музыку, но это куда важнее. Он шел быстро, но она не отставала, останавливаясь на перекрестках, задерживаясь на переходах, наблюдая за его отражением в витринах и окнах, прячась в толпе. Эвелин умела следить незаметно – недаром в разведшколе она слыла лучшей в этой дисциплине.

Он явно не заподозрил, что за ним хвост. Ни разу не зашел в магазин, не нырнул в метро, не заглянул в книжную лавку, не обернулся через плечо и ничем иным не выдал, что заметил слежку. Наконец он дошел до многоквартирного дома, который фасадом выходил на сквер, и исчез в дверях. Эвелин глянула на визитку, что он ей дал. Адрес совпал. По-видимому, он действительно проживал здесь. Успокоенная, она позволила себе роскошь взять такси до вокзала Ватерлоо. Если ей не удастся выманить его из Лондона, по крайней мере она теперь знает, где он обитает.

Глава 29

Эвелин

21 марта 1985 г.

Не торопись, не спеши, никуда он не денется

После встречи со Стивеном Робинсоном Эвелин просмотрела программу предстоящих концертов в Сент-Джонсе – хотела убедиться, что сможет выбраться в церковь, когда там будут исполнять произведения Баха, которые он планировал послушать. До этого концерта оставался еще целый месяц – масса времени на подготовку.

С тех пор как Эвелин наконец-то унаследовала Кингсли-Манор, она с удовольствием занималась домом и садом. А пять лет назад выйдя на пенсию (Эвелин всем всегда говорила, что выполняла скучную работу в одном из отделов Министерства по делам госслужбы), она полностью посвятила себя благоустройству поместья. Мама любила помпезные чопорные растения, как в общественных парках, но вместо них теперь на клумбах благоухали пышные пирамидальные головки дельфиниума и распустившиеся пионы. Тусклые парчовые портьеры в библиотеке и столовой сменили нарядные шторы из яркого бархата и тканей с радужным цветочным узором. И когда ее друзья из садоводческого общества, Ассоциации консерваторов или Женского института[26] спрашивали, не скучает ли она по работе в министерстве, Эвелин неизменно отвечала: «Ни чуточки! Я там никогда не делала ничего интересного или полезного. В основном документы регистрировала». Про донесения агентов или про то, как она расшифровывала над паром сообщения, поступавшие с дипломатической почтой, Эвелин обычно не упоминала.

Но теперь ей предстояло сделать нечто воистину полезное и благодатное. Главное – тщательно продумать все детали. На полковнике Стивене Робинсоне лежала ответственность не только за гибель Хью и его товарищей по оружию, но и за то, что центр для допросов разместили на курорте, а также за методы, которые там применялись. Не он один зверствовал в Бад-Нендорфе, но именно он насаждал и поощрял бесчеловечное обращение с пленными. Именно он ставил себе в заслугу то, что заставляет их страдать, и получал удовольствие от их мучений. Не зря же Бад-Нендорф прозвали запретным городом.

Не стану я ему звонить, решила Эвелин, глядя на визитку. Нужно сделать так, чтобы в следующий раз он проникся ко мне доверием. Видимо, с некоторых пор Робинсон редко раздавал визитки: карточка была потертая, с замятыми углами. На ней указывался лондонский адрес жилого дома у реки, до которого она его проводила. Возможно, это жилье было закреплено за ним все то время, что он разъезжал по заграницам. Не совсем явочная квартира – скорее, место, куда он возвращался из своих чудовищных командировок, чтобы на время затаиться, наслаждаясь очередной победой. Она имела представление о таких домах. Застеленные дорожками лестницы, скрипучие лифты с железными решетками, запахи полироли «Пледж» и «Брассо»[27]. Охранная система, запертые на замок почтовые ящики, смотритель. Незатейливая безликая мебель, как в третьесортном приморском отеле. Эвелин даже немного пожалела его, глядя на блеск патины, покрывавшей ее старинный буфет и полированный обеденный стол георгианской эпохи.

Она догадывалась, что после того, как Робинсон вышел в отставку, его жизнь потускнела и измельчала, он чувствовал себя никому не нужным, ибо у него, как она выяснила, не было ни жен, ни детей, ни любовниц. Не муж, не отец, не дедушка, не возлюбленный. Обычный пенсионер, живущий на скромный доход. Все его достижения остались в прошлом. После долгих лет службы пустое существование, сжатое до аскетичной монотонности: бесплатные или дешевые развлечения, какие мог предложить Лондон; чтение газет в клубе, в котором он состоял (туда он ходил пешком, чтобы сохранять хорошую физическую форму); вечером скудный ужин в пустой квартире. Он был не из тех, кто по выходе на пенсию удаляется в глушь, где живет экономно, разводя кур и выращивая георгины: забота о собственном общественном положении и престиже сделала его рабом лондонских привычек. А значит, рассудила Эвелин, он должен польститься на куда более роскошный загородный особняк, приличествующий человеку его высокого достоинства, каким он себя мнит.

«Дорогой полковник Робинсон, – написала она, – я уточнила свои планы, и оказалось, что я действительно собираюсь приехать в Лондон на концерт Баха в следующем месяце. Если вы еще не раздумали отобедать со мной (каждый платит сам за себя, я на том настаиваю), это было бы чудесно».

Конечно, как она и ожидала, Робинсона ввел в искушение адрес на именной почтовой бумаге – это его заинтересовало даже больше, чем предложение «каждый платит сам за себя». Название «Кингсли-Манор», отпечатанное черным рельефным шрифтом в верхней части листа из кремовой филигранной бумаги фирмы «Кроксли Бонд», выглядело очень внушительно. Эвелин предположила, что Робинсон не устоит перед соблазном позвонить ей и условиться о встрече.

– Я закажу столик на двенадцать дня, – произнес он бодрым командным тоном. – Вас это устроит?

Ее это вполне устраивало. На десятичасовом поезде она приедет в Лондон, выпьет кофе на вокзале Ватерлоо, где женский туалет весьма приличный. Важно, решила Эвелин, не всколыхнуть в нем давние воспоминания о ней, когда она, робея, стояла перед ним в военной форме цвета хаки. Она поправит прическу, подкрасит губы, но не пойдет ни в «Тейт», ни в «Питер Джонс» за тканями, а сядет в такси и прибудет на концерт во всем своем блеске – изысканная и элегантная в голубом костюме á la Шанель, сбоку на видном месте самая большая мамина брошь с сапфирами и бриллиантами, волосы безупречно уложены, через руку перекинут плащ на тот случай, если погода внезапно изменится.

Робинсон был готов к встрече, ждал ее в ресторане, галантным жестом предложил занять свободное место. Пожимая ему руку, она сказала:

– Очень рада, полковник.

– Можно, просто Стивен. Прошу вас.

– Тогда и вы зовите меня Эвелин, – улыбнулась она ему.

– Вы выглядите очень по-весеннему, – заметил Робинсон, окинув взглядом ее наряд и ослепительную сверкающую брошь.

– За городом уже вовсю чувствуется весна, – отвечала она, – хотя и лондонские парки тоже украшают восхитительные нарциссы.

– Вы правы. На днях мне случилось проходить через Сент-Джеймсский парк. Там полно нарциссов. Как это там у Вордсворта?

– Сонм. Сонм нарциссов золотых. На самом деле эту фразу придумала его сестра.

– Вот как? – Робинсон неодобрительно фыркнул. – Я и на деревьях цветы видел.

– Вообще-то, вишне зацветать рановато. Может, это магнолии? В Лондоне они зацветают раньше. Я всегда молюсь, чтобы мои подождали, пока морозы уйдут.

– Вы, я вижу, знаете толк в садоводстве, – изучая меню, Робинсон поглядывал на нее поверх стекол своих очков в форме полумесяца.

– Немного разбираюсь. Я выросла с этим. У нас всегда был сад, участок, они требуют ухода.

Они сделали заказ, и он попросил:

– Расскажите про ваше поместье Кингсли-Манор. Наверное, оно подавляет своим величием.

– Вовсе нет! – рассмеялась Эвелин. – Во всяком случае не меня. Я там выросла. Для меня это всегда был просто родной дом. И, поскольку родителей теперь нет в живых, я распоряжаюсь там по своему усмотрению. Я – вдова, так что мне никто не указ.

– Великолепно. А я вот заплесневелый старый холостяк, только и занимаюсь тем, что летом хожу на крикетные матчи, а все остальное время года – на концерты.

– Ну многие сочли бы, что это тоже приятное времяпрепровождение. Но лично я люблю разнообразие. Дома у меня живность и сад, но, если мне хочется вкусить лондонских удовольствий, я на поезд и в город. Ехать недолго. Конечно, содержать старый дом непросто. Мне он иногда напоминает Форт-Бридж[28]. Как сильный ветер, так черепицу срывает, а то деревья падают или стоки забиваются. И так без конца и без краю.

– Сколько лет стоит ваш дом?

– С середины четырнадцатого века. В семнадцатом его модернизировали, в двадцатом расширили, – Эвелин рассмеялась. – Звучит как заученная фраза, но так проще всего его описать. Каждая семья, которой дом когда-либо принадлежал, внесла свои перемены. И, насколько мне известно, в большинстве своем все там жили счастливо.

– А ваша семья давно им владеет?

– С начала столетия. Мамина родня подарила на свадьбу моим родителям. Пока они были в Индии, дом сдавался в аренду, а по возвращении мама с папой пристроили библиотеку, конюшни переоборудовали в помещения для прислуги. – Эвелин покачала головой и рассмеялась. – Нет, дом вовсе не такой уж огромный. Прислуги уже нет, я одна. Ну и раз в неделю уборщица с садовником приходят.

– И все равно, судя по вашему описанию, поместье у вас внушительное. Сам я живу скромно в маленькой квартирке, очень удобной, надо признать, но вашим просторам я завидую.

– В таком случае вы должны непременно побывать там как-нибудь, – сказала Эвелин. – Навестите меня в ближайшее время, пока цветут магнолии. Они великолепны. Я попрошу мороз отступить, если буду знать, что вы приедете.

Глава 30

21 марта 1985 г.

Любимый мой, дорогой!

Словами не передать, как вспыхнули его глаза, когда он увидел мамину брошь! Думаю, у него руки чесались – так хотелось ему сорвать ее с моего костюма и тотчас же где-нибудь заложить. Разумеется, по окончании обеда он заплатил только за себя, как я и предложила. Но истинный джентльмен, как ты, дорогой, попытался бы оплатить счет целиком или хотя бы огласил свои намерения. Жду не дождусь, когда заманю его к себе домой. Но я понимаю, что действовать нужно не спеша и осторожно, если я хочу, чтобы он оказался там, где хозяйкой положения буду я.

О, я вся в предвкушении, дорогой! Надеюсь, не напрасно я училась в разведшколе. Мое время, наконец-то, пришло.

Со всей своей любовью, твоя Эви.

P.S. Я люблю тебя.

Глава 31

Эвелин

15 апреля 1985 г.

Плетение паутины

Почти неделю Эвелин наблюдала, как распускаются бледно-розовые и белые чашечки. Она молилась, чтобы погода не испортилась и ночные заморозки не побили цветы. Это был не самый важный аспект визита Стивена Робинсона, но не зря же она пригласила его именно в это время. Весной во многих садах цветет магнолия, но мало где ее цветущие деревья являют собой столь великолепное зрелище, как Magnolia grandiflora (магнолия крупноцветковая) в усадьбе Кингсли-Манор. Бывает, если теплая весна наступает рано, одновременно с магнолией зацветает и вишня, но в этом году только ее скульптурные цветки украшали тот уголок обнесенного оградой сада, где под искривленными деревьями тут и там проглядывали головки примулы и фиалок.

– В этом году магнолии бесподобны, – Эвелин показывала на нарядные деревья, ведя полковника по саду. – Родители, должно быть, посадили их сразу же, как только поселились здесь, и, по-моему, теперь они великолепны как никогда.

Робинсон мельком посмотрел на усыпанные крупными цветами магнолии и обратил взгляд на газон и лежавшие за ним поля и лес.

– М-м-м, потрясающе, – произнес он. – И это все тоже ваше?

Она этого ожидала. Естественно, его больше интересовала площадь ее дорогостоящего поместья, чем цветы, в которых она души не чаяла. Эвелин приставила ладонь козырьком ко лбу и тоже устремила взгляд вдаль.

– Наши земли простираются до дороги и до тропинок с каждой стороны, – она обернулась и махнула рукой в противоположном направлении. – А туда – до самой реки.

Она увидела, как заблестели глаза полковника: он оценивал площадь принадлежащей ей территории в акрах. Ее так и подмывало сию секунду разделаться с этим алчным паразитом, но она умерила свой пыл. Эвелин понимала, что нужно проявить терпение и дождаться сезона охоты.

Он повернулся вместе с ней, окидывая взглядом поля:

– А рыба в реке водится?

– Форель иногда заплывает. Мне сказали, рыбы будет значительно больше, если почистить дно – убрать нападавшие сучья и все такое. Берег с этой стороны весь наш, до самой границы. Хорошее место для купания. Я до сих пор люблю здесь поплавать, если течение не очень сильное.

– Вода, наверное, чертовски холодная, – Робинсон снова дернул подбородком. – Так сколько у вас земли в общей сложности?

– Примерно сто пятьдесят акров и еще чуть-чуть с учетом сада и придомовой территории.

– Отлично, – кивнул он. – Славненькое у вас «небольшое» поместье.

– Мы всегда любили свою усадьбу, – улыбнулась Эвелин.

– И что вы делаете со всей этой землей?

– Давайте прогуляемся, и я вам покажу.

По ухоженному газону они пошли в сторону пастбищных загонов и лежащих за ними лугов. У забора остановились, и Эвелин широким жестом обвела выгон:

– Эти поля в настоящее время сданы в аренду под пастбища. Весной мне нравится наблюдать, как здесь пасутся овцы с ягнятами. Вон, смотрите, и сейчас там резвится небольшая отара.

В одном углу поля несколько овечек перескакивали через пень, словно дети, играющие в догонялки.

– А там, – Эвелин показала в сторону реки, – местный фермер летом пасет коров. Это заливные луга, для овец там трава слишком густая и высокая.

– Экономически это выгодно? Земли, что вы отдаете в аренду под пастбища, приносят хороший доход?

– Да не то чтобы, – пожала плечами Эвелин. – Но тут дело даже не в деньгах. Просто это хороший способ ухода за землей. Скот не дает разрастаться кустарникам и крестовнику, а арендаторы содержат в порядке ограждения и обеспечивают нам дополнительную безопасность. Ты – мне, я – тебе, так сказать.

– Понятно, – Робинсон в очередной раз дернул подбородком, на мгновение задумался. – Эвелин, я ни в коей мере не хотел бы вмешиваться в ваши дела, вы сами себе хозяйка, но все же надеюсь, вас кто-то консультирует по финансовым вопросам.

Эвелин улыбнулась про себя. Как же быстро он заглотнул наживку! Неужели все мужчины столь простодушны, когда сталкиваются с обстоятельствами, которые, по их мнению, они могут обернуть к своей выгоде? Но в ответ она лишь сказала:

– Знаете, я как-то даже не задумывалась об этом. Просто делаю так, как делали мои родители. По-вашему, я совершаю ужасную ошибку?

– Дорогая, – он взял ее за руку, – все это очаровательно и весьма необычно, но ведь нужно думать о будущем. Мы не молодеем. Полагаю, кроме пенсии, у вас немного других доходов, на которые вы могли бы существовать и содержать поместье.

– Вы правы, – она покачала головой, отводя глаза. – Дом с каждым днем обходится все дороже и дороже. Коммунальные услуги стали чудовищно разорительными. Но продать усадьбу я не могу. Кингсли очень много для меня значит.

– Разумеется. И я вас хорошо понимаю. Но ведь возможны и другие варианты. Вы, что называется, богаты, но живых денег не имеете.

После полудня они пили чай в гостиной, где, несмотря на солнечную весеннюю погоду за окном, в камине потрескивал огонь. Робинсон продолжал развивать идеи относительно Кингсли-Манора не диктаторским тоном (для этого он был слишком умен), а мягко, но настойчиво.

– У вашего дома огромный потенциал. Вы когда-нибудь думали о том, чтобы переоборудовать его в гостиницу или в конференц-центр? А можно, например, устраивать здесь свадьбы. Мне кажется, свадебные мероприятия приносили бы много денег.

Эвелин слушала его, смакуя чай «Эрл Грей» с кусочком кекса «Мадейра», и иногда вставляла что-то вроде: «О, Стивен, какая чудесная мысль!» или «А что, могло бы получиться». А он все выдвигал новые и новые предложения и наконец сказал:

– Ну и, разумеется, сама земля. Если вы не намерены выгодно сдавать ее в аренду или сами заниматься скотоводством, значит, нужно подумать о ее ценности.

– То есть, по-вашему, я должна ее продать?

Робинсон допил чай и опустил фарфоровую чашку. Та от соприкосновения с блюдцем изящно звякнула.

– Это мысль. На землю всегда есть спрос, особенно если она лежит вокруг таких завидных местечек, как ваше. Вы могли бы легко и быстро получить капитал. Я уверен, деньги вам придутся весьма кстати в следующий раз, когда у вас потечет крыша.

– Вы и правда так думаете? – кончиком пальца Эвелин собрала на тарелке крошки от кекса, но есть их не стала, а просто сдвинула на край. – Но мне нравится смотреть на поля и пасущихся овец. Если вокруг понастроят домов, это уже будет не то.

Перегнувшись через стол, он потрепал ее по руке:

– Вам необязательно продавать всю землю. И потом, такие дела быстро не делаются. Если бы вы, как я, читали в газетах финансовые колонки, вы бы знали, что компании порой годами не осваивают приобретенные участки. Это, так сказать, земельные банки. А вы бы тем временем пользовались всеми благами.

Эвелин чарующе улыбнулась полковнику, с удовлетворением отметив, как его гнусные черты складываются в самодовольную мину.

– Бог мой, Стивен, да вы для меня просто находка! В самом деле. О чем я только думала?! Пожалуй, стоит произвести оценку моих активов, хотя бы для того, чтобы знать, чем я располагаю.

Он слабо улыбнулся ей одними губами. Это все, на что он был способен.

– Вы очень умная женщина, Эвелин. Но аналитического мышления вам порой не хватает.

Глава 32

Эвелин

19 сентября 1985 г.

Глаза завидущие

– О, дорогой, – с притворным смущением отвечала Эвелин, когда Стивен впервые вызвался от ее имени обратиться к агентам по продаже земельных участков, – думаю, это лишнее. Мою семью и Кингсли очень хорошо знают в округе. У многих сложится превратное мнение, если вы станете выступать от моего имени, а мне этого не хотелось бы. Людям рты не позатыкаешь. Давайте прежде я сама пообщаюсь с агентами, а позже мы с вами обсудим различные варианты.

Робинсон не настаивал. Да и зачем? Она уже открыла ему доступ к информации о своем имуществе и видела алчный блеск в его глазах, когда он подсчитывал общую стоимость ее состояния. Она показала ему регистрационные документы на землю и после встречи с агентами по недвижимости, их отчеты по оценке, но скрыла, что поместье находится в доверительном управлении. И, безусловно, не хотела, чтобы Робинсона видели соседи.

Во время визитов полковника Эвелин обходила стороной своего пастуха Нила, когда тот был на пастбище. А приглашала она Стивена только в те дни, когда уборщицы Шарон и садовника Джима в усадьбе не было. Также она на время отвадила тех немногих друзей, что у нее оставались. Бывало, кто-либо из знакомых заносил ей печатный бюллетень церковного прихода или рекламный листок о проведении ежегодной выставки садоводческого общества, но такие, как правило, не удивлялись при виде немолодого мужчины, сидящего у нее на кухне за столом и просматривающего ворох бумаг или бродившего в задумчивости по поместью, пусть не восхищаясь зелеными угодьями, а лишь подсчитывая их стоимость.

Наблюдая, как Стивен изучает документы и выдвигает предложения, Эвелин порой с трудом верила, что это тот самый человек, с которым она работала в Бад-Нендорфе. Конечно, некоторые черты характера того полковника по-прежнему прослеживались: аккуратность, искусство манипулирования, способность выявлять слабые места и, самое главное, отстраненность. Но она слишком живо помнила, с каким холодным презрением он смотрел на тех жалких мужчин и женщин, которые трепетали, вздрагивали и теряли сознание перед ним на допросах, когда он копался в их памяти.

И каждый вечер, целуя перед сном твою фотографию, дорогой, я напоминаю себе, что делаю это и ради тебя тоже.

– Заключения весьма интересны, и оценки вдохновляют, – сказал Робинсон, закончив читать отчеты агентов по недвижимости. – Но все эксперты сходятся во мнении, что продавать земли под сельскохозяйственные угодья не имеет никакого смысла. Куда выгоднее заключить сделку с теми, кто скупает земельные участки. Это более прибыльно. Как вы думаете?

Эвелин думала, что с огромным удовольствием собрала бы все эти бумаги в охапку и швырнула их в огонь, в камин вместо дров, и с наслаждением наблюдала бы, как они сгорают, но она ответила:

– Мне понравились люди из «Найтли». Если я решу продавать, то, скорее всего, обращусь к ним. Представители других компаний показались мне слишком настырными, разъезжают на больших блестящих автомобилях. А сотрудники «Найтли» приехали на «Лендровере». На мой взгляд, они отзывчивые ребята и лучше других понимают, что такое небольшое земельное владение, что оно значит для меня и как им распорядиться.

– Согласен, – кивнул Робинсон, – нужно знать, с кем имеешь дело. Но все же как вы намерены поступить с землей: готовы продать свои угодья или хотя бы их часть?

Воскресный обед подходил к концу. С некоторых пор Стивен регулярно обедал у нее по воскресеньям. Первые несколько раз он приезжал на машине, но теперь либо Эвелин сама забирала его от станции на автомобиле, либо он чаще шел пешком, чтобы иметь возможность отведать ростбифа и запить его несколькими бокалами вина. В свой первый визит он принес ей скудный букетик нарциссов, но потом, жалкий хмырь, всегда приходил с пустыми руками, даже дешевой коробки шоколадных конфет ни разу не прихватил.

Эвелин теребила корочку от ломтика сыра «Стилтон», который она поставила на стол после яблочного пирога со сливками.

– Насчет земли я пока думаю, – ответила она. – Это очень серьезный шаг. Мне же необязательно принимать решение прямо сейчас, правда?

– Разумеется, нет. На самом деле, думаю, в следующем году рыночная стоимость земли возрастет, так что лучше подождать, – Робинсон глотнул марочного портвейна, который Эвелин поставила на стол в отцовском графине, и добавил: – А дом? Что будете делать с домом? Вы об этом думали?

– Мне понравилась идея со свадьбами, – призналась она. – На газоне как раз можно было бы поставить шатер, там место шикарное. Я так и вижу, как прекрасные невесты позируют под аркой из роз. Доставлять людям радость так приятно.

– Никто не занимается бизнесом ради удовольствия других.

– Нет?

– И думаю, вам, скорее всего, придется самой приобретать шатер. Невесты с женихами вряд ли будут привозить его с собой. А воздвигать и содержать шатры дьявольски дорого. К тому же, потребуются обогреватели.

– Ой, и правда, – Эвелин разломила на две части крекер, делая вид, что приуныла. – Ну и, конечно, я немного тревожусь за мебель и картины. Чужие люди будут ходить по дому, рыться в наших вещах.

Стивен обвел взглядом обшитую деревянными панелями столовую с дубовым буфетом эпохи Георга IV и большими китайскими фарфоровыми вазами с декоративной росписью в розовых тонах.

– Вы не зря тревожитесь: у вас здесь много ценных вещей. За последние годы вы что-нибудь из них оценивали, по страховке?

– По страховке? Я не получала никакой страховки.

– Нет, я не про получение страховки, – саркастически рассмеялся Робинсон. – Я имею в виду страховую оценку. У вас есть заключение страховых экспертов?

– Я не совсем вас понимаю. Я только знаю, что ежегодно плачу страховку за дом и имущество.

Стивен пристально посмотрел на нее:

– То есть вы хотите сказать, что за последнее время ни разу не уточняли, полностью ли покрывает страховка все ваши ценности? Просто платите обычную страховку из года в год?

– Ну в общем-то, да. Разве не все так делают?

– Эвелин, имея в собственности столь замечательный дом с массой ценного антиквариата, вы должны время от времени пересматривать страховую сумму с учетом конъюнктуры рынка. Ваше имущество наверняка застраховано на сумму гораздо ниже его рыночной стоимости.

– То есть вы думаете, что свадьбы здесь лучше не проводить?

– Нет, пока не будут учтены все риски. И если бы вы все-таки решили устраивать здесь свадьбы, ваши страховщики, несомненно, наложили бы новые условия, поскольку усадьба тогда классифицировалась бы как коммерческое предприятие, и это означает, что ваша страховая премия возрастет.

– Ох, дорогой, как это все ужасно сложно, – вздохнула Эвелин, устремив взгляд на большую картину маслом с изображением руин храмов, над которыми клубились темные грозовые тучи. – Пожалуй, я просто продам кое-что из вещей.

Она показала на полотно:

– Например, эта мрачная картина мне никогда не нравилась, напоминает разбомбленный город.

Робинсон тоже посмотрел на холст. За многие годы масляные краски потемнели от сигарного дыма и копоти открытого огня. Картину оживляла только фигурная золоченая рама.

– Для начала вам следует проконсультироваться со знающими аукционистами. Они скажут, сколько можно выручить за ваши предметы искусства. В сущности, это разумный шаг. Аукционисты всегда ищут достойные вещи для своих торгов. Они назовут и продажную цену, и страховую стоимость. Хотите, я займусь этим от вашего имени?

Эвелин медлила с ответом, изображая неуверенность, а потом сказала:

– Нет, мне было бы неудобно снова вас затруднять. Я сама приглашу сюда экспертов, а после мы с вами обсудим те цифры, что они представят. Вы не против?

Робинсон откинулся в кресле; на его лысеющей голове запрыгали блики, отбрасываемые пламенем камина.

– Очень хорошая идея. Непременно обсудим. А то того и гляди вас облапошит какой-нибудь нахальный аукционист.

Глава 33

Эвелин

11 ноября 1985 г.

Сколько же у вас всего!

Чистым льняным полотенцем Эвелин вытирала бокалы, поглядывая на Стивена. Он горбился над выскобленным кухонным столом, на котором были разложены заключения аукционистов. В одной его руке дымилась чашка с кофе; розовая лысина сияла в свете, льющемся с потолка. Время от времени он записывал какие-то цифры в своем блокноте. Подсчитывал ее ценности, про себя потирая руки от радости при мысли о том, что ему достанется кусок ее состояния. Эвелин перестала вытирать бокалы, которыми ей хотелось запустить ему в голову.

Даже теперь, сорок лет спустя, она хорошо помнила, как дала свое обещание. День тогда выдался пронизывающе холодный, выпал первый зимний снежок. Но в камерах было еще холоднее, ведь стекол в окнах не было, одеял пленным не выдавали, пол и стены покрывала корочка льда.

К тому времени Эвелин уже решила для себя, что не может больше работать в центре, что ей невыносимо сидеть за столом и переводить хриплые признания узников, записывая за ними невнятные ответы на настойчивые вопросы Робинсона. Но тогда она еще не знала, что в один прекрасный день попытается отомстить за них, как и за Хью. Понимала она только одно – нужно положить конец изуверствам. Она пробовала поговорить об этом с другими сотрудниками, даже с Робинсоном, поскольку он возглавлял центр, но ей все почти в один голос заявляли: если заключенные располагают полезной информацией, значит, нужно ее из них вытащить.

Мне следовало понять раньше, размышляла она. Какой же я была наивной! Ведь видела, что они в ужасном состоянии. Грязные, избитые, покалеченные, с язвами на ногах от тех проклятых «кошек». Я должна была сообразить, что происходит. Положения конвенции об обращении с пленными не соблюдались, и пытки вели к смерти. Ума не приложу, почему мне понадобилось так много времени, чтобы это осознать. Лишь в тот день, когда я увидела замученного Курта, я поняла, что должна помочь. По прибытии в центр он был здоров, в чистой рубашке, а спустя несколько недель уже едва дышал.

Вот тогда я и дала себе слово. Навалилась на стол, прислушиваясь к шагам в коридоре: не идет ли Робинсон? – и сказала: «Обещаю, я постараюсь сделать так, чтобы это прекратилось».

Но тогда я ничего не сделала, а просто трусливо сбежала. Полковник пытался запугать меня, когда я столкнулась с ним в вестибюле отеля «Кайзерхоф» после собеседования, и позже, когда он меня увольнял. Но я его так и не остановила. Думала, что могу принести пользу, когда отправилась в Вильдфлеккен, однако я ничего не сделала, чтобы положить конец жестокому обращению с пленными в том забытом богом центре. Он функционировал еще два года, и все то время там гибли люди, а тех, кто выживал, отдавали под суд. Однако человек, который виновен во всех тех ужасах, до сих пор считает, что он был прав; верил и поныне верит, что он действовал во благо родины. Вы только взгляните на него: напыщенный самодовольный индюк, сидит, предвкушая вкусный обед с парой бокальчиков вина, на десерт портвейн с сыром «Стилтон». Это несправедливо.

Как обычно, до ее дома от станции Робинсон шел пешком по пустынным улицам под ярким зимним солнцем.

– Вам не страшно жить здесь одной? – спросил он по прибытии, тонкими сухими губами коснувшись ее щеки (с некоторых пор в его исполнении это была традиционная форма приветствия и прощания). – По пути сюда я не встретил ни единой живой души.

Стивен потрепал ее по плечу в знак того, что между ними устанавливаются близкие отношения, и Эвелин пришло в голову, что он, получив представление о ее состоянии, возможно, вознамеривается в скором времени сделать ей предложение. От этой мысли она содрогнулась.

– Да нет, в своем доме я чувствую себя в полной безопасности, – Эвелин прошла мимо гостя в столовую, где накрыла стол к обеду, поставив бокалы и положив белые салфетки и столовое серебро, которое досталось ей в наследство от родителей.

В будни она питалась на кухне, пользуясь, так сказать, кухаркиными приборами, и зачастую довольствовалась на обед кусочком сыра с корочкой хлеба. Но сегодня было воскресенье, а по воскресеньям Робинсон приходил с вожделением поглазеть на ее богатство. И по воскресеньям она демонстрировала свои сокровища, стремясь показать ему все то лучшее, что мог предложить Кингсли. И чем больше она показывала, тем больше ему хотелось.

Она, конечно, догадывалась, что Стивен безумно рад возможности оценить ее состояние, но никак не предвидела, что он будет столь нетерпелив и не устоит перед соблазном урвать кусочек ее богатства уже сейчас. Она думала, он изъявит желание заняться вложением ее капитала или, может быть, даже сделает предложение руки и сердца. Каково же было ее удивление, когда обнаружилось, что от случая к случаю Робинсон приворовывает. Неужели он так бедствует? И что он делает с украденным – закладывает или продает? Или таким образом просто издевается над ней? Пожалуй, это более вероятно. Ломая голову над причинами поступков полковника, она все больше склонялась к выводу, что он считал ее легкомысленной, думал, что она беспечна в отношении унаследованного богатства и никогда не заметит пропажи. Робинсон презирал и ее саму, и ее образ жизни.

Она поняла, что он подворовывает, после его второго или третьего визита, когда не нашла одно из серебряных колец для салфеток георгианской эпохи. На мгновение ей подумалось, что оно закатилось под стол, когда она снимала скатерть, или она отложила его, чтобы потом начистить. Однако его отсутствие она тогда отметила, а когда после очередного визита Стивена не увидела на своем месте мамину маленькую игольницу в виде совы, которая всегда стояла на столике с инкрустированной поверхностью, пришла в недоумение. А потом улыбнулась сама себе.

Что ж, хочет поиграть, поиграем. Но самых ценных вещей он не получит.

Самые дорогие из своих ювелирных украшений Эвелин спрятала под половицы в длинном стенном шкафу у камина в спальне, коллекция нэцкэ ее отца была заперта в застекленном шкафчике. Серебряные кувшинчики для сливок она убрала вглубь буфета, но по поводу столового серебра заморачиваться не стала: он видел, что она пересчитывает ножи и вилки, когда достает их и кладет обратно в специальный самшитовый ящик. Не беда, если стащит пару серебряных чайных ложечек или что-нибудь из стаффордширского фарфора. Она это заметит и добавит в свой список его проступков и преступлений, что лишь укрепит ее решимость разделаться с ним, когда настанет час.

– Сегодня вам не встретились велосипедисты или наездники? – спросила Эвелин, проверяя температуру в духовке, в которой выпекался йоркширский пудинг. – Обычно их часто можно видеть в погожее воскресное утро, как это.

– Нет, никого не видел. Кроме меня, во всей округе не было ни одного человека.

Робинсон поставил на стол чашку и пальцами принялся барабанить по глянцевым папкам с отчетами.

– Я и не представлял, как много у вас в доме антиквариата и прочих ценностей. Вам правда не страшно жить здесь одной?

– Пока было не страшно. Думаете, я должна чего-то бояться?

– Послушайте, я не пытаюсь вас напугать, но меня беспокоит, что вы постоянно одна в доме, который напичкан ценнейшими предметами.

Робинсон взял один из отчетов, полистал его:

– Одних ювелирных украшений на тысячи фунтов. А вы такая легкая мишень. Хоть бы в сейфе их хранили.

Сложить все мои драгоценности в одно место, чтобы тебе было проще их унести? Эвелин стояла спиной к полковнику, замешивая тесто:

– Я всегда как следует запираю дом на ночь и, когда ухожу, тоже. И еще у меня есть сигнализация.

– Ерунда. Случайных грабителей сигнализация, конечно, отпугнет, но, если кто-то вознамерится вломиться к вам с определенной целью, это их не остановит. Они сразу увидят, что вокруг ни души, кричи не кричи, и исчезнут задолго до приезда полиции.

– Но у меня и оружие есть.

Стивен рассмеялся – правда, отнюдь невесело. Иронически хохотнув, он с издевкой воскликнул:

– Ну это меняет дело! Правда, можно нарваться на неприятности, стреляя во все подряд. Бывали случаи, когда хозяев дома судили за нападение на грабителей.

– Я буду крайне осторожна. В Женском корпусе я прошла хорошую подготовку, да и потом, ружьем я владею, можно сказать, с детства. На фазанов охотилась и прочую дичь.

– Одно дело – стрелять в фазанов, другое – в людей. Это разные вещи, – Робинсон глотнул кофе. – Теперь я вас смутно припоминаю. Сначала не узнал, но постепенно вспомнил. В Бад-Нендорфе вы были робкой девчонкой, да? Я все гадал и гадал, кто ж вы такая, но теперь, кажется, вспомнил. Вы там служили недолго, да?

– Да, я довольно быстро уволилась. Не совсем по мне была работа. Я знала, что в другом месте смогу принести больше пользы.

А я все думала, когда же ты вспомнишь и что именно?

Эвелин глянула на подставку с ножами у плиты «Ага». Они все были недавно остро наточены. Ей не хотелось отходить от своего тщательно продуманного плана, но кто знает, к чему приведет эта беседа.

– Да, точно, – Стивен ткнул в нее пальцем. – Вас звали… ну-ка, ну-ка? – он щелкнул пальцами. – Ева. Как-то так. Не Эвелин. Точно Ева. Миниатюрная блондинка, задававшая слишком много вопросов по поводу нашей работы.

– Возможно.

– Вы ушли по какой-то мутной причине, да?

Значит, деталей он не помнил.

– Да нет, я просто заболела. Меня комиссовали по состоянию здоровья, – ответила она, кипятком заливая картофель.

– Да, да, припоминаю, – Стивен сочувственно посмотрел на нее. – Не каждый способен выполнять такую трудную задачу, которую перед нами поставили. Вы просто не годились для той работы.

– Да, наверное, – Эвелин отвернулась, глядя в окно на дубы, с которых наконец-то начали облетать листья. – Пожалуй, в следующий раз, когда вы приедете, я угощу вас блюдом из фазана. Для разнообразия. А то все говядина да говядина.

– Превосходно, – отозвался Робинсон. – А теперь скажите, вы внимательно изучили эти цифры?

Он постучал по разложенным перед ним бумагам. Эвелин села рядом с ним.

– Я пыталась, но немного запуталась. Столько всего нужно учитывать.

– Знаю, дорогая. Но я вам помогу. Давайте, может, начнем с тех вещей, которые вам не нужны или которыми вы больше не дорожите?

Он натянуто улыбнулся и потрепал ее по руке. Был уверен, что она согласится.

– Да, прошу вас. Начнем с них, – она тоже улыбнулась. – И что бы я без вас делала, Стивен?

Глава 34

Кингсли-Манор

25 января 1986 г.

Мой дорогой!

Не знаю, как ты поступил бы на моем месте, но мне кажется, ты бы меня поддержал. Ты всегда был исключительно порядочным человеком и имел обостренное чувство справедливости. Я уверена, в данном случае ты счел бы правильным принцип «око за око», а «не возлюби ближнего своего». Может, я и опрометчива, но свою месть я вынашивала много-много лет, и до сей поры мне просто не выпадал шанс поквитаться.

Наконец, у меня появилась возможность отплатить не только за твою смерть, дорогой (на мой взгляд, это была бессмысленная жертва), но и за мучения и гибель тех несчастных невинных людей. Может, в глазах Господа это и неправильно (поверь мне, я часто в молитвах спрашиваю Его об этом), но, если ты со мной согласен, мне стыдиться нечего. Я уверена, если мне суждено когда-либо обрести покой в этой жизни, я должна завершить свою миссию, пусть и спустя много лет. Мне не случилось, как тебе, исполнить свой долг. Во время войны я могла бы участвовать в смертельных схватках. И теперь, когда в мирное время мой враг здесь, в моих глазах это не делает его менее виновным в твоей кончине и гибели многих других.

Пожалуйста, прости меня, если не согласен с моим планом. Я делаю лишь то, что считаю правильным. Это наглый жестокий человек, которому до сих пор его злодеяния сходили с рук. Но теперь он за все заплатит.

Любящая тебя Эви.

P.S. Я люблю тебя.

Глава 35

Эвелин

4 февраля 1986 г.

Пиф-паф

– Здесь и сейчас много фазанов, – сказала Эвелин. – Мы могли бы сегодня подстрелить одного-двух, пока сезон не закрылся.

Как раз сейчас лисы начинают откармливать голодных лисят, и до завершения сезона звук ружейного выстрела не вызовет подозрений.

– Те, что вы готовили для меня, были чертовски вкусны, – похвалил Стивен. – Вы их настреляли в своем поместье?

– Нет, еще в начале сезона у одного превосходного мясника в Петворте я купила целую партию и сунула в морозилку. Очень уж утомительно ощипывать и потрошить птицу. Фазанов я предпочитаю покупать уже чистенькими: сунул в духовку – и готово. Однако в округе их еще полно. Не птицы, а сущее наказание. С приходом весны вечно лезут в сад, первоцвет клюют и прочее. Пожалуй, сегодня попробую на них поохотиться. Дождя нет, обед еще не скоро. Составите мне компанию? Ружье я вам подберу.

Робинсон дернул подбородком в присущей ему манере:

– Нет, спасибо. Это не мое. Не люблю убивать животных забавы ради. А вы поохотьтесь. Но я с вами пойду, разомну ноги.

Зато ты не против истязать и убивать людей, не так ли? Вот это – твое, твой конек, будь ты проклят.

– Хорошо, – ответила Эвелин. – Наденьте веллингтоны, что я давала вам в прошлый раз. Всю неделю лил дождь, грязи по колено.

Она посмотрела на часы:

– Обед будет готов через час, не раньше. Для разнообразия я решила сделать запеканку из овощей и мяса.

Хуже она не станет, даже если ее чуть позже вытащить из духовки, добавила она про себя.

– Отлично, – произнес Робинсон, надевая дутую куртку и кепку. – А то сельский воздух раззадоривает аппетит.

Они пошли через сад. Эвелин показывала на подснежники под голыми дубами и белую чемерицу, цветущую под пахучими кустами магонии.

– Это так называемая рождественская роза, – объяснила она. – Символ надежды. А еще у меня есть подснежники редких видов. С некоторых пор я стала настоящим галантофилом.

Почти не обращая внимания на цветы, Робинсон вернулся к своей излюбленной теме:

– Наверное, в скором времени нам снова следует обсудить земельный вопрос. Овцы, я смотрю, куда-то делись.

– Да. Нил отогнал их в Черт, – это я его попросила, мне сегодня свидетели не нужны. – Сказал, что сырая зима очень плохо отразилась на их ногах, а некоторые еще и фасциолезом заболели. Вряд ли он снова сюда вернется. А жаль, мне всегда нравилось, что здесь пасутся овцы с ягнятами.

– Вы ничего от того не выигрывали, если хотите знать мое мнение. Если земля не сдана в аренду, сразу можно выставить ее на торги, когда настанет благоприятный час. Арендаторы вам сейчас нужны здесь меньше всего.

Эвелин не ответила. Возле кустов рододендрона она заметила фазана, клюющего подснежники и, прицелившись, выстрелила. Есть! И ни одно перышко не испорчено!

Стивен вздрогнул от неожиданности, но быстро обрел самообладание:

– Отличный выстрел! Я думал, вы уже утратили сноровку. А вы метко бьете!

– Да я теперь редко охочусь. Разве что в сороку когда пульну, если она докучает цыплятам. Ну и, разумеется, время от времени стреляю фазанов. Но папа говорил, что я прирожденный стрелок.

Стивен направился к поверженной птице.

– Не надо, пусть лежит, – остановила его Эвелин. – На обратном пути подберем. Потом я дам ему повисеть несколько дней. Или вы хотите взять его с собой домой?

– Боюсь, в поезде это будет смотреться несколько эксцентрично, вы не находите? Джентльмен со связкой фазанов под мышкой. Нет уж, увольте. Если не возражаете, я лучше почитаю «Санди таймс».

– Дело ваше, – рассмеялась она. – Хотя и впрямь будет забавно, если у вас из карманов будут торчать фазаньи перья, когда вы сядете в поезд. Лучше оставить дичь здесь, пусть немного повялится. Не представляю, как вы станете потрошить и ощипывать птицу в своей лондонской квартире.

– Пожалуй. Для Долфин-Корта это было бы слишком по-деревенски.

Неспешным шагом они добрели до решетчатой калитки и вышли на поле у реки. Стивен махнул в дальний конец:

– Знаете, близость реки существенно добавляет ценности вашему участку. Чего стоит одно только право на рыбную ловлю, особенно если подчистить дно, чтобы сюда заплывала форель! А может, лучше подумаем о том, как распорядиться всем поместьем в целом? Вы позволите мне еще раз взглянуть на цифры, когда мы вернемся в дом?

– Это было бы чудесно. Пока вы будете развлекаться хитрыми расчетами, я сварю картошку. Ваша помощь неоценима.

Робинсон теперь часто прибегал к собирательным местоимениям «мы», «нам», «наше», – видимо, уже считал, что ему по праву принадлежит доля ее имущества. На минувшей неделе схватил ее за руку и заявил: «Мы с вами могли бы стать отличной командой». Не совсем, конечно, предложение руки и сердца (хотя, как она подозревала, такое предложение еще могло слететь с его тонких сухих губ), но это доказывало, что он уверен в себе и в ней и не догадывается о ее планах. У Эвелин он вызывал отвращение. Она взглянула на него. Робинсон обозревал поля взглядом владельца, словно в ее поместье ему уже принадлежали каждая травинка, каждое дерево, каждый акр земли. Сегодня самое подходящее время, решила она.

– Так, чтобы подстрелить пару фазанов, нам лучше двинуться туда, где растительность повыше. В открытом поле фазанов мы не найдем, – Эвелин повела полковника к роще, известной под названием Край-Марли, где среди ольховых деревьев, кустов боярышника и зарослей куманики высились пышные ели. – В тех непролазных дебрях фазаны любят прятаться и ночевать. Наверняка сейчас выпорхнут.

И этот охотник на пленных людей, а не на диких зверей и птиц покорно последовал за ней, пошел подле женщины с ружьем. Когда они приблизились к роще, из кустов внезапно выскочила косуля. Она помчалась по полю и вскоре слилась с бурой листвой прошлогоднего орляка и высокой травой. Робинсон проводил ее взглядом и, когда подпрыгивающий белый хвост исчез из виду, сказал:

– Вы и на косуль охотитесь?

– Обычно нет. Только если их становится слишком много, – отвечала Эвелин, ведя его в самую глубь чащи. – Или если приходится избавлять от мучений раненое животное. Недавно, например, одна косуля застряла в ограждении. Если у них серьезные повреждения и маловероятно, что они поправятся, я их пристреливаю. Не люблю оставлять раненых животных на съедение лисам и воронам.

И тебя прикончу, не волнуйся, пристрелю насмерть, чтобы ты не выполз из потайного местечка.

Робинсон огляделся: вокруг густой лес.

– И что потом бывает с тушей? Только не говорите, что вы распиливаете ее на куски и убираете в морозильник.

– Нет, – рассмеялась она, – мне даже пальцем не приходится пошевелить. Пристреленных животных съедают лисы.

Мои друзья, лисы, и тебя сожрут, будь уверен.

Держа руки в карманах, Робинсон с хозяйским видом обозревал лес, проглядывавшие сквозь деревья поля, угодья, сад и старый дом. Потом спросил:

– Вы уверены, что в скором времени найдете здесь еще одного фазана? У меня ноги окоченели в мокрых сапогах!

Теперь за дело. Час настал. Но прежде он должен узнать, за что.

– Окоченели? – произнесла она. – Вы не знаете, что такое настоящий холод.

– Это вы о чем? – хмурясь, он повернулся к ней. – Зря я не надел еще одну пару носков. Ноги чертовски замерзли.

– Вы никогда не мерзли так сильно, как заключенные, над которыми вы издевались в центре для допросов. Вы тогда упивались своей властью, да?

Робинсон в смятении покачал головой:

– О чем вы говорите?

– Я не забыла, что вы там вытворяли. Вам было все равно, выживут узники или нет. Зачем нужно было их пытать?! И вы ни во что не ставили жизнь моего дорогого отважного супруга.

– Послушайте… – он шагнул к ней, но она отступила и вскинула ружье.

– Стойте там, где стоите. Я долгие годы этого ждала. И не делайте лишних движений. Вы даже имени его не помните, да? Моего супруга, моего ненаглядного Хью?

– Минуточку, Эвелин. Опустите ружье.

– Я видела, как вы вели себя в Бад-Нендорфе. Там вы были в своей стихии. Человеческая жизнь для вас ничего не значила – только конечный результат.

– Бред какой-то, – Робинсон снова шагнул к ней, но она опять нацелила на него ружье, и он, подняв руки, остановился. – Так, я вижу, что вы расстроены. Но давайте будем благоразумны. Во-первых, все это было очень давно. Во-вторых, каждому из нас порой приходится выполнять неприятную – да, признаю, неприятную – работу. Вы же это понимаете?

– Понимаю. Что вы преследовали, нет – пытали истощенных от голода бедолаг, чтобы выведать информацию об их связях с коммунистами. А те, кто владел военными секретами, знал о разработках нового оружия… ха!.. их не трогали, какие бы гнусности они ни совершили во время войны. Это я очень хорошо понимаю. Вы были не лучше гестаповцев, которые тоже не понесли наказания.

Робинсон криво улыбнулся, качая головой:

– Мне жаль вас. Вы пребываете в глубоком заблуждении. Вы никогда не видели дальше своего носа, верно? Наверное, насмотрелись голливудских фильмов, в которых негодяи получают по заслугам, а хорошим парням достаются красивые девушки. В нашей работе черное и белое не разграничено, как в кино. Многие так называемые плохие парни были нам полезны, а часть из них стали заложниками той системы и были вынуждены подчиняться приказам. В наших глазах они не зло. То было военное время. – Эвелин или, может быть, Ева? – фыркнул он. – Интересно, зачем вы взяли себе такое экзотическое имя? Чтобы придать романтики своим представлениям о работе в послевоенный период?

– Помолчите, – одернула его Эвелин. – Видела я, как вы работаете. Вы совершенно бессовестно рисковали жизнью Хью, будто она ничего не значила. Для вас он был просто пешкой на шахматной доске. Вы принесли его в жертву, ведя некую игру с немцами. Использовали Хью в своих махинациях, не заботясь о его существовании. Я видела ваши методы работы. Вам все это ужасно нравилось. Нравилось унижать, истязать, карать. И делали вы это не только ради того, чтобы добыть информацию. Власть над людьми дарила вам ощущение всемогущества. Вы наслаждались каждой гнусной минутой своей власти.

– Боже мой, до чего вы наивны! И тогда были, и теперь. Вы даже не сознаете, что сидите на мешке, набитом деньгами. Я мог бы помочь вам сколотить состояние. Вы бы горя не знали всю оставшуюся жизнь, если б воспользовались моей помощью.

– Деньги, земля, личное имущество – все это ерунда, – вскричала Эвелин. – Только человеческая жизнь имеет значение. Ее нужно уважать и защищать, нужно заботиться о живых. Вы убивали людей за их убеждения и вступали в сговор с теми, кто уничтожил сотни, тысячи других людей.

Робинсон рассмеялся, впервые по-настоящему, глумясь над ней и ее мировоззрением.

– Просто поверить не могу. Какая же дурь сидит у вас в голове. Потери были с обеих сторон, глупая женщина! Немцы тысячами убивали узников концлагерей; мы убили не меньше, сбрасывая бомбы на их города. И что с того? Война есть война. В конечном счете мы все убийцы.

– Но не хладнокровные убийцы, – сказала Эвелин. – Я мщу за тех, кого вы замучили, и за тех, кого замучили они. Наказываю всех тех, кто избежал наказания за военные преступления или отделался легким испугом.

Она вскинула ружье и выстрелила ему в грудь. Он зашатался, хватаясь рукой за сердце. Она снова спустила курок, послав пулю ему в голову. Он был прав: стреляла она метко. Он рухнул на землю и затих.

Она постояла над ним, наблюдая, как он умирает. Убедившись, что Робинсон скончался, Эвелин огляделась. На полях ни души, ружейные выстрелы никого не насторожили. Лишь один фазан с криком выпорхнул из зарослей, да где-то вдалеке тарахтел мотоцикл. Каких-то подозрительных звуков, означавших, что ее видели, она не услышала. Убийство было не тихое, как ее учили, но миссию свою она, наконец-то, выполнила.

Наклонившись, Эвелин стянула с полковника веллингтоны. Они должны стоять в прихожей, и если она не вернет эти резиновые сапоги на место, их хватятся. С его туфлями, что остались в ее доме, она разберется позже. Она выпростала руки Стивена из его куртки и стянула с него брюки, обнажив худые белые ноги, на которых почти не было волос. Потом тщательно проверила все карманы. Чем меньше на нем одежды, тем лучше для диких зверей. Порывшись в своем кармане, она извлекла наточенный садовый нож и искромсала его свитер и рубашку. Под ними – серая нательная фуфайка и трусы с дырками на поясе, в которых виднелась старая резинка – наглядное свидетельство его обнищания. Он был жалкий обедневший сноб, но она ему не сочувствовала. Эвелин взяла его за лодыжки и, напрягая силы, поволокла. Она многие годы таскала сдохших овец, тюки сена и мешки с навозом, благодаря чему оставалась в хорошей физической форме, а Робинсон был мужчина нерослый, чуть выше нее, и тщедушный, хоть она по воскресеньям и потчевала его сытными обедами. Дюйм за дюймом она медленно тащила его фут за футом в самую чащу мелколесья, затем забросала тело листвой. Его почти не было заметно.

Глава 36

Эвелин

4 февраля 1986 г.

Заметая следы

Эвелин повесила подстреленного фазана в холодной прихожей, поставила на место охотничьи сапоги, которые давала Робинсону. Она была практически уверена, что в каждый свой приезд в Кингсли он говорил, что по пути сюда никого не видел. По природе он был наблюдательный, имел глубоко укоренившиеся повадки человека, привыкшего следить за другими и к тому, что за ним тоже следят. А вдруг кто-то из соседей видел его в один из его визитов? А вдруг кто-то по воскресеньям ездил на одной с ним электричке с вокзала Ватерлоо и часто возвращался в Лондон примерно в то же время?

Эвелин положила себе тарелку мясной запеканки с клецками. Как хорошо, что после столь нервного, напряженного утра ее дома ждал горячий, сытный обед. Она села за кухонный стол и стала есть, одновременно анализируя обстоятельства происшедшего, насколько она их помнила.

Возможно ли, что он рассказал кому-то из друзей о своих регулярных поездках за город, о ее великолепных воскресных обедах, о консультациях по финансовым вопросам, которые он так охотно раздавал? А может, он вел дневник или хранил дома использованные билеты на электричку?

Не паникуй, Эвелин. Его же учили быть осторожным. Как и ты, он был опытным агентом. Мы привыкли запоминать лица людей, замечать изменения обстановки, держать информацию в голове. Ему не нужно было ничего записывать. Как и ты, он ни с кем не советовался, работал в одиночку, следов не оставлял. Не волнуйся. Разумеется, он не хранил дома никаких сведений о своих поездках.

Или все-таки съездить к нему домой, рассуждала она, проверить там все хорошенько? Нет ли в его квартире чего-нибудь, что можно связать с усадьбой Кингсли-Манор, а значит, и с ней? Не возникнут ли подозрения из-за безделушек, которые он у нее тырил, или он их уже продал?

На столе в кухне, где Робинсон так часто оценивал стоимость ее состояния и возможность завладения долей в нем, она разложила содержимое карманов его куртки и брюк: две половинки билета от вокзала Ватерлоо до Уитли и обратно; бумажник, в котором лежали банковская карта, водительское удостоверение, несколько банкнот и читательский билет; небольшая связка ключей, один простенький белый носовой платок (тонкий и износившийся, но аккуратно сложенный и вроде бы чистый), горстка монет, карманный ежедневник, почти пустая чековая книжка, паспорт.

На этот раз «памятных» сувениров из ее дома в его карманах она не нашла. Он попросту не успел ничего стащить, ведь она почти сразу повела его на «охоту». Хорошо, что он не обзавелся мобильным телефоном – новым изобретением, о котором теперь все говорят. Эвелин была уверена, что Робинсон звонил ей только с домашнего аппарата, всего несколько раз, так что вряд ли ее номер как-то выделялся среди других его контактов.

Далее банковская карта и билеты на электричку. Если он подтверждал чеки для оплаты регулярных поездок через банковскую карту, операции должны быть отражены в отчетах по карте. Можно ли по стоимости билета определить, куда он ездил? Не исключено, что он всегда платил наличными. Тогда нет никаких свидетельств того, что он регулярно навещал ее.

Пролистав ежедневник Робинсона, Эвелин не нашла ничего такого, что указывало бы на его связь с ней. Никаких ЭТК или КМ по воскресеньям, ни ее адреса. Правда, год начался не так давно. Может быть, дома у него сохранился прошлогодний ежедневник? Вряд ли, решила она. Робинсон был человеком аккуратным и экономным, не терпел путаницы и беспорядка.

Что еще он ей рассказывал о своей повседневной жизни? Эвелин методично рылась в собственной памяти, вспоминая все их беседы, в ходе которых она пыталась выведать подробности его существования в Лондоне. «О, теперь, на пенсии, я скучный старый холостяк», – отвечал он. «Всюду хожу пешком, чтобы быть в тонусе. Автобусы ждать не люблю, а на такси ездить чертовски дорого. Метро тоже не выношу, там слишком много туристов, будь они прокляты». Повседневные занятия? «Каждое утро в любую погоду иду пешком в Королевский автомобильный клуб, читаю там газеты. Нет, я там не обедаю. Слишком дорого для таких, как я, в нынешнее время. Да и вообще вряд ли я долго смогу оставаться членом клуба, судя по тому, как идут дела».

Эвелин взяла его ключи, подбросила их в руке, словно взвешивая. Мысль наведаться в Дольфин-Корт была соблазнительной, но это было слишком рискованно. Если уж ехать к нему, то сию минуту, рассудила она, пока его отсутствие не заметили. Иначе соседи, привратник, уборщица или кто-то еще заинтересуются, зачем она явилась к нему домой. Нет, придется исходить из того, что в его квартире не осталось ничего такого, что позволило бы установить связь между ним и ею, что он, как и она сама, привык полагаться на память.

И еще. Очень уж Робинсон хотел заполучить отчеты об оценке ее дома и имущества. Где гарантия, что он не забрал какие-то из документов с собой? Каждый раз, когда он предлагал: «Хотите, я все устрою?» или «Давайте я с ними свяжусь?», Эвелин отклоняла его помощь, а потом вызывала агентов на дом и решала вопросы с ними сама, без его участия. После показывала ему деловые бумаги – оценочные ведомости, выкладки страховщиков и аукционных домов, наблюдая, как он с жадностью ведет подсчеты, едва не потирая руки в предвкушении получения своей доли этих богатств, прямо здесь, в ее доме. Она никогда не делала копий каких-либо документов для него, все бумаги были прочно скреплены скобками, и после каждого его визита она проверяла, все ли страницы на месте: хотела убедиться, что он не увез с собой в Лондон ни одного листочка.

Эвелин была уверена, что она все предусмотрела. Или все-таки что-то упустила из виду? Перед ней на столе были разложены свидетельства его существования. Пожалуй, отвлекающий маневр был бы нелишним. И много времени это не займет.

Она схватила пальто, сумку, ключи от машины. Погода стояла чудесная, в такую не грех прокатиться на автомобиле до какого-нибудь сонного городка. Тогда будет очевидно, что он куда-то уехал, рассудила Эвелин, сворачивая в южную сторону, на шоссе А3. Летом оно запружено автотранспортом: все возвращаются в Лондон после выходных, проведенных на яхтах. Но в это время года машин было мало. Например, можно поехать в Лимингтон или куда-то туда, чтобы было недалеко от паромной переправы.

* * *

Как Эвелин и надеялась, Лимингтон встретил ее безлюдными улицами. Машину она оставила на почти пустой автостоянке. Можно было бы поехать в Саутгемптон и затеряться в потоке автомобилей, на которых народ возвращался из Европы после выходных, но Эвелин остановила свой выбор на Лимингтоне, потому что это был скромный, неприметный городок. Теперь она шла по улице неторопливым шагом, обычная женщина средних лет, совершающая на досуге послеобеденный моцион.

Вскоре она увидела то, что искала: встроенный в стену здания банкомат чуть в стороне от центральной улицы. В воскресенье после полудня здесь было тихо, туристов раз-два и обчелся, в пабах почти никого. Казалось, город вымер. Не снимая перчаток, Эвелин вставила в банкомат платежную карту Робинсона. Лишь бы получилось, молилась она. Эвелин произвольно набрала четыре цифры, затем еще четыре, в третий раз повторила попытку и с облегчением вздохнула: карта не выскочила. Банкомат ее проглотил. Насколько ей было известно (что бы Эвелин ни говорила Робинсону, рубрики, посвященные финансовым и денежным вопросам, в газетах она читала), на его счете теперь должна отразиться информация о попытке выполнения операции, а значит, банк в конечном итоге придет к выводу, что карта была похищена. У любого, кто станет его искать, сразу возникнет резонный вопрос: где он ее потерял – в Лондоне или Лимингтоне?

Эвелин осмотрелась по сторонам. По-прежнему почти никого. Солнце вот-вот опустится за море. Сейчас приятно было бы спуститься к воде и полюбоваться закатом, но Эвелин понимала, что надо возвращаться домой. Кстати, там ее ждала вкусная запеканка, оставшаяся с обеда.

Глава 37

Эвелин

6 февраля 1986 г.

Лисье кафе

Два дня спустя она заставила себя пойти в рощу, посмотреть, что с ним сталось. Он лежал там, где она его оставила, и выглядел так же, как в тот час, когда она тащила его тело через заросли молодых деревьев и кустарников. Как теперь его величать: он? останки? Нет, теперь это уже явно не «он». Листьев на труп нападало больше, но плечи и голова были видны. Жидкие волосы прилипли к потемневшему от крови скальпу; кожа еще больше посерела. Надев плотные садовые перчатки, Эвелин полностью забросала труп листвой и ветками.

В тот день, когда она с ним расправилась, было холодно, но в последующие два дня погода стояла теплая и влажная. Если и дальше будет тепло, звери, как всегда, скоро сбегутся на запах падали. Они не привередливы: пища есть пища, хотя барсука, помнится, ели долго.

– А лисы не любят барсуков, – объяснил Нил, когда она указала на шкурку с черно-кремовыми полосами, все еще видневшуюся под живой изгородью по краю пастбища. – Уж больно они вонючие.

«А запах человечьей мертвечины их привлечет? – задумалась Эвелин. – Что, если я ошибаюсь и они не захотят его есть? Я полагала, что они набросятся на него, как бросаются на кур, уток, гусей, ягнят. А если я просчиталась? Что тогда делать?»

Неспешным шагом Эвелин пошла прочь от рощи, словно это было одно из мест, в которые она наведывалась во время регулярных осмотров своих угодий. Задерживаться здесь нельзя, рассудила она. Пусть это выглядит как обычная прогулка – обход границ участка и владений. Сунув руки в карманы старой куртки фирмы «Барбур», в которых все еще лежали соломинки и обрывки веревки, сохранившиеся с той поры, когда она держала овец, Эвелин медленно брела по полю, пытаясь вспомнить, сколько времени это занимало раньше.

Однажды на Пасху прямо у двери в ее дом замертво упала лань. Рухнула, как стояла, с вытянутыми лапами. Просто взяла и завалилась на бок. Будь Чарльз жив, он сразу бы освежевал и разрубил лань, а куски туши сложил в морозильный шкаф в гараже. Но брат давно погиб, и Эвелин пришлось дожидаться возвращения садовника Джима после праздничных выходных, а к тому времени она уже сомневалась, что мясо лани будет пригодно для пищи. В общем, вдвоем они погрузили ее в тачку и по траве, через выгоны, отвезли в ближайшую рощицу.

Через три-четыре дня от туши почти ничего не осталось. Сначала хищники разодрали брюхо и выели нутро, обнажив ребра. Затем оторвали от туловища лапы и оттащили их в разные стороны, чтобы каждый зверь и каждое лисье семейство могли нажраться до отвала. Ночью она слышала, как они вопили и рычали, отбирая друг у друга лучшие куски, словно сварливые домохозяйки у мясного прилавка на шумном уличном базаре.

Такая же участь обычно постигала овец и свиней. Зачем платить живодеру, чтобы забрал подохшую скотину для переработки на собачий корм и клей, если ее могут уничтожить лисы, причем бесплатно? От случая к случаю эти падальщики сами притаскивали свою добычу в Кингсли, и Эвелин находила в каком-нибудь дальнем углу участка, где траву не скашивали и земля за лето зарастала лютиками и клевером, зловонный труп или разлагающуюся часть задней ноги животного.

Много лет назад, когда Эвелин, утомленная тщетным ожиданием возвращения Хью, после смерти матери навсегда переселилась в Кингсли-Манор, она пыталась полюбить лис, хоть те по ночам и совершали опустошительные набеги на ее владения и устраивали в поместье настоящую резню. Они в больших количествах убивали кур и уток, но пожирали или забирали с собой совсем немного. Со временем Эвелин поняла, что лисы – санитары природы. Они никогда не упускали возможности полакомиться падалью, тщательно обгладывая добычу, пожирая любой кусочек съедобной плоти, шкуры, кожи, костей, оставляя лишь крохи, которые невозможно отличить от гумуса, перегноя под деревьями. Очень полезные соучастники преступлений.

Теперь от лис зависела ее судьба. Она слишком долго вынашивала свою месть, слишком долго выжидала подходящего момента. Нельзя допустить, чтобы ее план провалился только потому, что лисы сыты или какой-то местный фермер подстрелил самку и ее лисята умерли от голода. Эвелин была уверена, что недавно слышала их тявканье. Наверняка это лишь вопрос времени.

Шагая, Эвелин с беспокойством думала о том, что труп следовало раздеть догола: возможно, белье на его тощем теле отпугивало зверей. Зная, что крайне опасно оставлять в доме что-либо из вещей Робинсона, всю его одежду она сразу сожгла. Хорошо хоть, что удалось заманить его в лес, куда он доверчиво последовал за ней, как ручной. Чем дальше от ее дома, тем спокойнее. Никто не знал, что он здесь. И домой к ней теперь никто больше не наведывался.

Первое время она сильно расстраивалась, что пришлось попросить Нила отогнать овец в другое место, но его «девочки» – «озорные чернявые валлийки», как он их называл – вечно куда-нибудь сбегали. Ему постоянно приходилось с палкой в руке гоняться за ними, прыгая через заборы, а то и двух колли посылать на поиски, чтобы они вернули овец обратно на отведенные для них пастбища. Еще сильнее переживала Эвелин, когда в конце концов пришлось уволить Джима. Без него, она знала, ее английский сад постепенно зарастет хвощем и бузиной, ведь сама она из-за боли в коленях и локтях уже не в состоянии должным образом ухаживать за растениями. Но иначе было нельзя. Что ж, придется самой заниматься прополкой и подрезать розы там, куда она сможет дотянуться. Не такая уж это громадная цена за то, что слово свое она сдержала.

Глава 38

Кингсли-Манор

6 февраля 1986 г.

Дорогой, любимый Хью!

Все, обратной дороги нет. Мосты сожжены, так сказать. Расправившись с ним, я не испытываю ни малейших угрызений совести, а считаю, что я поступила правильно, воздав ему по заслугам. Да и он не раскаивался. Мне кажется, я понятно объяснила ему, почему он должен умереть, а он даже не извинился за то, что отнял тебя у меня. Сомневаюсь, что он вообще помнил, кто ты такой: человеческая жизнь для него – пустой звук.

Жаль только, что я не заставила его помучиться. Может, следовало подрезать ему крылышки, да оставить полежать там какое-то время? Пусть бы покорчился. Но я не могла так рисковать; нужно было одним махом покончить с ним раз и навсегда.

В общем, дело сделано, и, если меня все же вычислят, что ж, я к этому готова.

Навеки твоя, Эви.

P.S. Я люблю тебя.

Часть пятая

Партнер Эрика в мире Луиса – умный и блистательный человек (6, 1, 13)

Глава 39

Миссис Т-К

13 ноября 2016 г.

Мисс Скарлет

– Сегодня, – говорит инспектор Уильямс, навестив Эвелин во второй раз, – я хотел бы расспросить вас о том времени, когда вы служили в армии. Насколько я понимаю, вы вступили в ее ряды после смерти мужа, погибшего при выполнении боевого задания. В 1943-м, да?

– Неужели тогда? Я не помню дат. Хью был против того, чтобы я шла в армию. Хотел, чтобы я ждала его, а я хотела приносить пользу, – она переводит взгляд на Пэт. Та с раздраженным видом сидит, сложив на груди руки. – Помнишь, дорогая? Когда убили моего бедного Хью?

– Как я могу это помнить? Я тогда еще даже не родилась, – Пэт встает и произносит, обращаясь к инспектору: – Вряд ли сегодня вы чего-то добьетесь. Пойду попрошу, чтобы нам принесли чаю.

После ухода племянницы Эвелин говорит:

– Мне больше нравились «вьюрки».

Она кладет руки на голову, изображая кепи:

– Они носили ужасно милые шляпки. Думаю, мне такая пошла бы. И вообще, форма у них была куда элегантнее, чем в Женском вспомогательном территориальном корпусе. Мы все так считали. Все это жуткое хаки, оно совершенно не вяжется с английской светлой кожей. Мы все в нем смотрелись ужасно.

– Я бы так не сказал, – улыбается инспектор Уильямс в ответ на ее заявление. – Ваша племянница дала нам одно очень милое фото, на котором вы в форме.

Из прозрачной пластиковой папки он достает один из снимков и протягивает Эвелин. Это студийный портрет, который Пэт нашла в железной банке из-под печенья примерно неделю назад:

– Это ведь вы на фотографии, да?

Эвелин вглядывается в фото, что он ей показывает, но при этом отмечает, что в папке есть копии и других снимков – с изображением некоего городка, садов с фруктовыми деревьями, смеющихся детей и, в частности, одной девочки.

Прошу вас, не спрашивайте меня о них. Пожалуйста, не спрашивайте, знаю ли я эту малышку, молит про себя Эвелин, а вслух комментирует свое студийное фото: «Кепи безобразное, не идет ни в какое сравнение с теми, что выдавали “вьюркам”. Нет, надо было идти во “вьюрки”, хотя к тому времени женщин брали только в Территориальный корпус».

– Вообще-то, на этом фото вы выглядите очень элегантно. Вы проходили подготовку в то время, когда оно было сделано?

На пару секунд Эвелин удается придать своему лицу неосмысленное выражение:

– Подготовку? Ну мы все учились водить автомобиль, печатать на машинке и стенографировать. Учитесь стенографировать, молодой человек. Очень полезный навык. Только карандаш натачивать не забывайте.

Она вздыхает:

– Мама говорила, такие навыки всегда пригодятся. Ну и, разумеется, мне всегда легко давались иностранные языки.

– Вы владели иностранными языками, да?

– Дома гувернантка учила нас французскому и немецкому. В мое время считалось, что юная леди должна знать эти языки. Потом, когда родители уехали за границу, я продолжала учить их в школе. А бабушка нас с Чарльзом немного научила русскому. Так забавно… Мы, когда выучили русский алфавит, посылали друг другу зашифрованные письма. Маме русский никогда не давался, и она не понимала, что мы пишем друг другу. Когда я подросла, родители отправили меня в Мюнхен, чтобы довести до ума, как тогда это называлось. Я жила у очень славной графской четы в Баварии.

Эвелин вздыхает:

– Со мной поехали еще две девочки. Здорово было. Правда, там с нами приключилась история.

– История? Неприятная?

– Национал-социалистическая партия, то есть нацисты, выпускала одну ужасную газету и развешивала ее в общественных местах. Жутко антисемитское издание. Мы срывали ее несколько раз, а в один прекрасный день нас поймали, – она рассмеялась. – Нас с позором отправили домой, но мы ни чуточки не жалели о том, что сделали.

– Знание немецкого, наверное, вам очень помогло, когда вы после работали в Германии? Долго вы пробыли в Бад-Нендорфе?

– Нет, это было не там. Я ездила в Баварию, в один городок неподалеку от Мюнхена.

– Нет, я спрашиваю про более позднее время. Когда вы выросли и пошли служить в армию. Вас откомандировали в Британский центр для допросов в Бад-Нендорфе, так?

– И я там служила?

– Да, судя по сведениям в вашей учетно-послужной карточке. Вы лично принимали участие в допросах?

Эвелин какое-то время молчит, представляя обезображенные окровавленные лица. Потом произносит:

– Наверное, да. Я регистрировала документы, вела кое-какие записи. Ничего такого важного мне не поручали, я уверена.

– Ясно. А вы помните, что служили вместе с полковником Робинсоном? Он был начальником центра.

– Разве? – Эвелин тщательно скрывает, что эти допросы доставляют ей истинное удовольствие. Изысканное развлечение, разбавляющее тягомотину долгих дней. Персонал лечебницы пытается заполнить их интересными занятиями, которые у Эвелин порождают лишь тоску по более волнующему времяпрепровождению. Вчера после обеда они делали бумажные гирлянды – рождественские украшения, а потом играли в слова. Эвелин эти забавы нравились, и она, если б захотела, могла бы с легкостью получить в награду плитку шоколада, но она специально перекрутила гирлянду и во время игры писала одно и то же слово – «толстяк».

В комнату вернулась Пэт. В руках у нее был поднос с чаем и маленькими кексами, покрытыми сахарной глазурью.

– На этот раз сама принесла. Не хотела, чтобы вы долго ждали, а персонал сплетничает на кухне.

Подавая наполненные чашки, она глянула на блокнот инспектора:

– Ну как, добились чего-нибудь?

– Я как раз собирался задать миссис Т-К еще один вопрос, – отвечал он, прочистив горло. – После Германии вы виделись с полковником Робинсоном? После того как получили другое назначение?

– Не знаю. Думаете, я могла с ним видеться?

– По окончании войны он еще какое-то время оставался на службе.

– По-моему, я работала в Министерстве по делам госслужбы. Он там служил?

Не удивлюсь, если он имел отношение и к тому одиозному допросному центру в Лондоне. Наверное, и там постарался не скучать. «Лондонская клетка» – так его называли. Скверное место во всех отношениях. Красный Крест, узнав про него, устроил там проверку, но все «грязное белье» на время вывезли, и в результате так никого и не привлекли к ответственности. Очень удобно.

– Полковник Робинсон имел квартиру в Лондоне, – говорит инспектор Уильямс, – где он жил и после того, как вышел в отставку.

– Ой, я так скучаю по Лондону! – восклицает Эвелин. – Раньше я так любила делать покупки в «Питер Джонсе».

Она поворачивается к Пэт:

– Давай съездим в Лондон в ближайшее время? Может, заказать билеты на какой-нибудь спектакль? Что бы ты хотела посмотреть? Я приглашаю.

– Нет, – отказывается Пэт. – В Лондоне сейчас не протолкнуться, все готовятся к Рождеству. Где-где, а там я меньше всего хотела бы оказаться, пока разбираюсь с твоим домом.

– Рождество, – повторяет Эвелин. – Можно съездить полюбоваться на рождественскую иллюминацию и на украшенные витрины. Помнишь, я возила тебя туда, когда ты была малышкой? Мы ходили в «Селфриджес» посмотреть на Деда Мороза в его чудесном гроте. Ты визжала от восторга, устроила истерику в отделе игрушек, а потом я повела тебя в кафе пить вкусный чай, ты объелась меренг с кремом, и по дороге домой в поезде тебя ужасно тошнило. Ты испачкала весь перед своего синего пальто. Ты помнишь то милое пальтишко с бархатным воротничком?

– Сейчас речь не об этом. Ты должна сосредоточиться и ответить на вопросы инспектора Уильямса. Ты должна попытаться все вспомнить. Это очень важно.

Эвелин пододвигает тарелку с кексами полицейскому. Тот едва сдерживает улыбку.

– Инспектор, угощайтесь, пожалуйста. Я тоже полакомлюсь, – она берет с тарелки розовый кекс с сахарным цветочком.

– Спасибо, – благодарит он. – С удовольствием. Только еще один вопрос задам, если не возражаете. —

Эвелин согласно кивает, жуя кекс.

– Полковника Робинсона никто не видел с середины 1980-х. На пенсии он вел размеренную жизнь, следуя заведенному порядку, но с февраля 1986-го нигде не показывался. Когда его исчезновение заметили – спустя несколько недель, были опрошены его соседи по дому и бывшие коллеги, однако никто ничего не знал о его местонахождении. Вы знаете, что с ним случилось?

Эвелин промокнула губы носовым платком с кружевной окантовкой, на котором в одном уголке были вышиты инициалы «Э.М.Т.К.».

– Черт, как интересно, инспектор! Прямо как в том чудесном телесериале. Как он называется? «Убийства в Мидсомере»[29]. Ну да, точно. Так, теперь моя очередь строить догадки?

Она якобы задумывается на несколько секунд:

– Может, его похитили? Или машина сбила? Утонул в реке? Или потерял память и ушел куда глаза глядят?

Она качает головой:

– Нет, не знаю. Это не для моего ума. Что, по-вашему, с ним произошло, инспектор? Думаете, вы его найдете? Вы намерены искать улики?

– Думаю, – улыбнулся он, – в свое время все это было сделано. А теперь мы просто пытаемся уточнить некоторые детали. Я подумал, раз вы знали его прежде, стоит спросить, не виделись ли вы с ним потом?

– Ой, как жаль, что его не нашли! Я надеялась, вы знаете, где он. Пэт, тебе известно, что случилось с этим беднягой?

Та возводит глаза к потолку:

– Нет, конечно. Я вообще не была с ним знакома.

Она смотрит на инспектора Уильямса:

– Безнадежно, да? Хватит?

– Думаю, – улыбается он, захлопывая блокнот, – всех подробностей мы никогда не узнаем, но я выяснил достаточно, чтобы написать отчет. Пожалуй, на этом все. Больше я не приду. Нет необходимости.

Инспектор собирает свои бумаги и встает, намереваясь уйти.

– По-видимому, – добавляет он, понизив голос, чтобы его слышала только Пэт, – оружие осталось у нее с войны. Подозреваю, что не она одна хранит «сувениры» из своего боевого прошлого.

– «Клюдо», – восклицает Эвелин. – Это как игра «Клюдо»[30]. Полковник Мастард в гостиной. Давайте сыграем еще один кон? Мне всегда нравилось быть мисс Скарлет.

Глава 40

Миссис Т-К

18 ноября 2016 г.

Дайте подсказку

– Дорогая, помоги отгадать пункт десять по горизонтали? – Эвелин решает кроссворд. Более того, пытается убедить Пэт, что ей больше не по зубам головоломки из «Дейли телеграф», с помощью которых она ежедневно тренировала ум на протяжении многих лет.

– Ты же знаешь, я никогда не умела решать кроссворды, – отвечает Пэт. – Ладно, давай посмотрим, что там.

Она берет газету, находит нужное определение и читает его вслух тягучим голосом: – Прекрати таскать старую газету, прославляющую прошлое.

– Сначала одна буква, затем шесть, потом одна, шесть, шесть, восемь, – Пэт бросает взгляд на тетю.

Та сидит в кресле, едва заметно улыбаясь.

– Нет, не представляю, что это может быть. Никогда не понимала, как решать эти дурацкие задачки.

– Жаль-жаль. Мне вот тоже в последнее время они с трудом даются.

– Не понимаю, зачем ты вообще за них берешься, если все равно не получается? Газета не дешевая, да и за доставку надо платить.

– Но я уже привыкла, дорогая. Разгадываю кроссворды много-много лет. Должно быть, с начала войны. У меня была подруга, большой мастер по кроссвордам, она научила меня всевозможным трюкам. Точно не знаю, что с ней случилось: ее взяли в какую-то контору, где требовались такие способности. Кроссворды помогали коротать время, когда мы прятались в бомбоубежище или сидели на дежурстве. Пэт, попытайся выработать какой-то распорядок. Сразу легче жить станет, дорогая.

– Нет уж, спасибо. У меня и так каждый день забит под завязку. И все благодаря тебе, тетя. Из-за тех памятных вещей, что ты хранила в своих чемоданах, полицейские теперь намерены обыскать каждый уголок дома. Не знаю, что еще они надеются найти? Капсулы с цианидом или невзорвавшуюся бомбу?

– В Кингсли бомб нет, дорогая. Нас не бомбили. В деревне было очень спокойно, хотя, бывало, немцы на обратном пути и сбрасывали бомбы. Одна, кажется, угодила в Элтон, а у нас ничего такого не было. Это Лондон и другие большие города страдали от авианалетов, там могут быть неразорвавшиеся бомбы. А в нашем доме бомб нет, можешь заверить их от моего имени.

– Да знаю. Но это к делу не относится. Я пришла сообщить, что полицейский, который беседовал с тобой на днях, снова намерен тебя навестить, – она посмотрела на часы. – Вообще-то, он уже должен быть здесь. Он говорит, что хочет задать тебе еще несколько вопросов.

– Кто, дорогая?

– Полицейский. Инспектор Уильямс. Он приходил сюда со мной на днях, спрашивал про оружие в чемодане.

– В самом деле, дорогая? И что я ему ответила?

– Он все записал, тетя. Надеюсь, ты все вспомнишь, когда его увидишь.

Эвелин решила, что сейчас самое время изобразить расстройство. Она достает из сумки чистый носовой платок и опускает голову. Ее плечи начинают сотрясаться, она чувствует, как Пэт обнимает ее одной рукой.

– Не волнуйся, тетя, – увещевает она. – Я уверена, он пробудет здесь недолго. Скоро все закончится.

Не поднимая головы, Эвелин бормочет:

– Память стала подводить. В голове путаница.

Она видела: так вели себя другие обитатели лечебницы, когда у них что-то спрашивали или о чем-то им напоминали. Она также видела, что они по нескольку раз в час закрывают глаза, засыпая прямо за каким-то занятием или во время разговора. Или, сытно пообедав, в скором времени спрашивают, когда будет обед. Очень поучительно наблюдать за поведением выживающих из ума стариков. Поучительно и полезно.

– Вот и он наконец-то, – Пэт встает, встречая инспектора Уильямса. У того под мышкой та же папка.

– Немного опоздал. Прошу прощения, – извиняется он. – Я заезжал в ваш дом, проверял, как там продвигаются дела.

– И как они продвигаются? – спрашивает Пэт. – Нашли что-нибудь?

– Мы тщательно обыскиваем весь дом, но вряд ли обнаружим что-то еще интересное для нас. Там есть другое оружие – охотничьи ружья, но они все приобретены законным путем. Срок лицензий, правда, истек, но у нас нет оснований ставить под сомнение законность их нахождения в доме.

– Тогда что еще вы хотите у нас выяснить?

– Ну, нам, конечно, хотелось бы получить исчерпывающее объяснение по поводу оружия в чемоданах, но мы приходим к выводу, что оно осталось у нее с того времени, когда она служила в армии. Не более того.

– А тот человек, о котором вы спрашивали на днях? Вы все еще расследуете дело о его исчезновении?

Инспектор Уильям достает из кармана фотографию:

– Мы хотели бы закрыть дело, если это возможно. Вот я и решил показать ей вот это. Может, его фото подстегнет ее память?

– Попробуйте, хотя я сомневаюсь в успехе. Сегодня у нее не самый удачный день.

Инспектор придвигается на стуле ближе к Эвелин и громко произносит:

– Доброе утро, миссис Т-К. Я покажу вам фотографию человека, которого мы разыскиваем. А вы скажете, узнаете его или нет, хорошо?

Эвелин поднимает голову и улыбается ему. Он наклоняется к ней, и она замечает перхоть на плечах его темного костюма. Ее так и подмывает смахнуть с него светлые крупинки, но она прячет носовой платок в рукаве своего кардигана и смотрит на фото. Лицо, разумеется, ей знакомо: тот же холодный взгляд, те же тонкие губы. Тот самый снимок, что помещали в газетах, когда впервые объявили о его исчезновении.

– Какой-то он неприветливый, – комментирует она. – Думаете, я с ним знакома?

– Это я хочу узнать у вас. Вы с ним когда-нибудь встречались?

– Не думаю, – качает головой Эвелин. – И знаете что? Мне кажется, если бы я с ним познакомилась, он бы мне не понравился.

– Он возглавлял центр для допросов в Германии, в который вас откомандировали. Много лет назад.

Пэт, склонившись над тетей, из-за ее плеча тоже рассматривает фотографию. Эвелин ощущает запах духов племянницы, который не перебивает затхлости ее немытой головы и теплого свитера. Пэт наклоняется ниже и вдруг восклицает:

– Странно. По-моему, я уже видела это лицо! Только вот где?

Инспектор поднимает на нее глаза:

– Постарайтесь вспомнить, где вы его видели. Этим вы нам очень поможете.

Эвелин тоже смотрит на племянницу. Хм, очень интересно. Только вот вспомнит ли Пэт? Она никогда не могла похвастать аналитическим складом ума или хорошей памятью. В школе училась еле-еле, особенно трудно ей давались математика и английский. Правда, она хорошо шьет и вяжет. Жаль, что эти таланты она не применяет к себе. На ней ужасный дырявый джемпер, облепленный собачьей шерстью, и она так и не пришила к плащу оторванную пуговицу.

Пэт задумалась. Кусая нижнюю губу, смотрит на свои ноги. Обувь ей тоже не мешало бы почистить. Вдруг она тыкает пальцем в фото и радостно восклицает:

– Вспомнила! В железной банке из-под печенья, что я нашла в доме. На той неделе, когда мы просматривали старые фотографии, я уверена, что видела его среди снимков в той банке, – она вскакивает на ноги, добавляя: – Я сейчас сбегаю за ней в твою комнату, тетя, принесу.

– Я тоже хочу печенья, – говорит Эвелин. – Смотри, сама не съешь все, пока несешь их сюда.

– Думаю, она имеет в виду старую железную банку, в которой печенья давно нет – только фотографии, – объясняет инспектор Уильямс.

– Ой, как жаль. А я немного проголодалась. Не отказалась бы от печенья. Разве еще не пора пить кофе?

– Может, давайте попрошу кого-то из персонала, чтобы нам принесли кофе с печеньем?

– Если не трудно. Вы очень любезны. Только скажите, чтобы открыли новый пакет, ладно? Печенье очень быстро теряет свежесть, а квелое мне не нравится.

Эвелин провожает взглядом полицейского, обдумывая свой следующий шаг в этой увлекательной игре. Пускать в ход слезы ей не хочется – не самое любимое ее ухищрение. Может, притвориться, что ей нездоровится? Или попросить, чтобы ее проводили в туалет? Пожалуй, это отвлекло бы на время его внимание. Или придумать что-то еще более забавное?

Вскоре инспектор возвращается и сообщает, что кофе с печеньем уже несут. Затем наконец появляется Пэт с пресловутой банкой из-под печенья.

– Я быстренько поискала то фото, – говорит она, – но сразу не нашла. Я бы еще наверху вывалила все из банки и внимательно просмотрела снимки, но не хотела, чтобы вы ждали. Подумала, что мы могли бы здесь их перебрать.

Она подходит к пристенному столику из красного дерева, сдвигает в сторону старые номера журнала «Сельская жизнь» и вываливает на него содержимое банки. На полированную поверхность посыпались кадры прошлого, некоторые снимки упали на застеленный ковром пол.

Проклиная беспорядок, Пэт принимается подбирать фотографии, сделанные фотокамерой «Брауни», а инспектор Уильямс тем временем подает Эвелин чашку с кофе, который только что принесли, и предлагает ей печенье. Она берет одно и, держа его в руке, произносит:

– Маму всегда забавляло, когда я в детстве говорила, что обожаю вкусные печенюшки.

В угоду ей он кривит губы в сдержанной вежливой улыбке. Пэт что-то бурчит в стороне, а потом подходит к Эвелин и сует ей под нос разорванную фотографию:

– Вот, взгляни. Когда это случилось?

Эвелин всматривается в черно-белое фото, что показывает ей Пэт:

– Что это, дорогая? Ой, какая измятая фотография! Должно быть, давнишняя.

– Да, давнишняя. Мы обе это знаем. Но я о другом. Когда ее порвали? Еще несколько дней назад она такой не была.

Пэт снова взмахивает фотографией перед носом тети, показывая на неровный край:

– Смотри, сейчас на фото всего три человека. А я уверена, что на нем был еще и четвертый, когда мы на днях просматривали снимки. Ведь был, да? Я же его не выдумала.

Она передает фотографию инспектору Уильямсу:

– Не знаю, как это случилось, но я уверена, что на этом фото было четыре человека, и один из них – тот, о ком вы спрашиваете. И я уж точно не помню, чтобы фотография была разорвана. Видно же, что от нее оторвана полоска. И смотрите, это моя тетя. В военной форме, как на том портрете. Вот она, слева.

– Снимок сильно измят, – отмечает инспектор, разглядывая фотографию, – и в середине еще один разрыв. Возможно, он уже был порван, а вы не обратили внимания. Миссис Т-К, помните, когда было сделано это фото?

Эвелин качает головой. Кофе выплескивается на блюдце, и она ставит его на журнальный столик сбоку от нее.

– Подумайте, – настаивает инспектор. – Случайно не помните, кто еще фотографировался с вами?

Она морщит лоб, затем снова качает головой.

– Это был он, – заявляет Пэт. – Точно он. Очень характерное лицо. Я знала, что где-то видела его, и теперь уверена, что именно на этой фотографии, несколько дней назад.

Рассерженная, она складывает на груди руки:

– Нельзя было оставлять ей банку. Я просто подумала, ей будет приятно посмотреть снимки, вспомнить былое.

Эвелин поднимает глаза, на ее лице расплывается широкая улыбка:

– Пэт, дорогая, ну, конечно. Ты только что отгадала ответ. Какая же ты умница.

Пэт озадачена:

– Ты о чем вообще сейчас говоришь?

– О кроссворде, дорогая. «Прекрати таскать старую газету, прославляющую прошлое» – это и есть ответ. В память о добрых старых временах. Ты просто умница, дорогая.

– Ох, ну что ты, тетя! При чем тут твой кроссворд? Сейчас нас интересует, куда делась часть этой фотографии.

– Давайте мы с вами методично переберем все снимки, – предлагает инспектор Уильямс, поднимаясь на ноги. – Может быть, пропавший фрагмент все еще среди фотографий?

Он подходит к груде снимков, что Пэт рассыпала на пристенном столике, и начинает складывать их в аккуратные стопки. Пэт ему помогает, и несколько минут они вдвоем перетасовывают фотографии, словно колоду игральных карт.

Эвелин, наблюдая за ними, бормочет:

– Добрые старые времена…

Повторив эту фразу несколько раз, она принимается напевать Аuld Lang Syne[31] – поначалу тихо, но потом, видя, что ее не слышат, все громче и громче, пока не появляется медсестра.

– О боже! – восклицает та. – Думаю, миссис Т-К переутомилась. Позвольте я отведу ее в комнату, пусть немного отдохнет?

– Будьте так любезны, – разрешает Пэт. – Сегодня мы от нее ничего не добьемся.

И, качая головой, она снова занялась фотографиями. Эвелин не удержалась от улыбки. Ей помогают встать с кресла, и, направляемая медсестрой, она ковыляет из комнаты. У выхода кивает на прощание инспектору:

– Наша беседа доставила мне большое удовольствие. Надеюсь, вы скоро снова придете.

Глава 41

Миссис Т-К

1 декабря 2016 г.

Еще несколько вопросов

– Пэт, кого ты сегодня привела с собой? – за спиной племянницы стоит уже знакомый ей полицейский с улыбкой на лице. Дурной знак, она надеялась, что больше его не увидит.

– Тетя, ты помнишь инспектора Уильямса – следователя, что уже приходил сюда? Он хотел бы показать тебе несколько фотографий. Ты ведь не откажешься на них взглянуть, да? – Пэт одаривает тетю, как ей кажется, ободряющей улыбкой. Насчет своей улыбки она глубоко заблуждается.

Инспектор выступает вперед и, взяв стул, садится подле Эвелин:

– Доброе утро, миссис Т-К. Я принес несколько фотографий. Вот, взгляните, пожалуйста.

Он раскладывает перед ней на журнальном столике снимки. На них – форма Женского вспомогательного территориального корпуса, различные документы с указанием ее имени, паспорта, оружие, а также некогда кремовый, а теперь пожелтевший от времени вязаный свитер и светло-коричневые вельветовые брюки.

– Помните, на днях я показывал вам фотографии вещей, которые были найдены в старых чемоданах? Я просто хочу, чтобы вы взглянули на них еще раз, если не возражаете.

Неужели и впрямь спрашивает у нее позволения?

– Что ж, показывайте, – кивает Эвелин. – Надеюсь, это ненадолго. А то у нас на сегодняшнее утро запланирована автобусная экскурсия. Мы скоро уезжаем. В Богнор-Риджиз[32]. Будем есть там жареную рыбу с картофелем фри.

– Никуда она не едет, – шепчет Пэт, наклоняясь к полицейскому. – Я уточняла. На утро у нее нет никаких планов, и вообще из лечебницы она никуда не выезжает.

Инспектор Уильямс прокашливается, прикрывая ладонью рот, и показывает на два снимка – со свитером и брюками.

– Как я говорил, эти снимки вещей, что хранились в старых чемоданах, которые мы нашли в одной из комнат Кингсли-Манора. – он на мгновение умолкает, давая ей время рассмотреть фотографии. – Скажите, вы узнаете эти вещи?

Перед ней лежал теплый кремовый свитер аранской вязки[33] из грубой шерстяной пряжи, с раскинутыми в стороны рукавами, словно приглашая ее вспомнить тот отмеченный жестокостью день с холодным голубым небом и ярким белым снегом. На груди и завернутых манжетах – предательские брызги крови, давно уже не красные, а ржаво-бурые, но все равно заметные на светлом фоне.

– Это ваш свитер? – инспектор подносит фотографию ближе к ее лицу, так что она почти касается свитера, почти ощущает кисловатый запах шерсти, ее колючее тепло, обволакивающее тело.

Сквозь стекла очков Эвелин всматривается в фото, затем, моргнув, вопрошает:

– Что это за старье? Твое, что ли, Пэт?

Она поднимает глаза на племянницу. На той один из ее бесформенных неглаженных джемперов, в которых она обычно ее навещает. Эвелин снова переводит взгляд на снимок:

– Или, может, мое, то, в чем я возилась в саду? Хорошие вещи я никогда не надевала, когда работала в саду. И тебе не советую, Пэт.

Она окидывает племянницу критическим взглядом:

– Навоз и шипы роз не украшают одежду, дорогая.

– А брюки? Их вы узнаете? – инспектор показывает ей фото мешковатых вельветовых брюк, которые во время лыжных прогулок она старалась закрепить на своей тонкой талии, а потом, во время ужасного нападения, еще сильнее старалась не потерять. Они тоже были разложены; штанины раздвинуты, приглашая к проникновению. Брызги крови, некогда заметные, со временем слились с коричневым вельветом, но все равно они должны там быть. Эвелин поправляет очки на переносице и, щурясь, снова всматривается в фото:

– Похожи на старые рабочие штаны Джима.

– Джима? Кто такой Джим?

– Мой садовник. Пэт, ты должна немедленно вернуть ему эти штаны. Нельзя же, чтобы он возделывал сад Кингсли в хорошей одежде.

– Джим? – охает Пэт. – Он у тебя уже сто лет не работает. Не удивлюсь, если его давно нет в живых.

Она наклоняется к инспектору Уильямсу и театрально шепчет:

– Сомневаюсь, что это его брюки. Если б были его, с какой стати они оказались бы в том чемодане?

– Нет в живых? Джим умер? Почему ты мне не сказала? Ты же знаешь, я всегда ценила помощь Джима. Безобразие, Пэт. Ты не должна скрывать от меня факты. Так, где мой ежедневник? Нужно сейчас же послать цветы его вдове.

Эвелин принимается рыться в своей сумке. Пэт ее останавливает:

– Позже, тетя, позже. Пусть инспектор сначала задаст все свои вопросы.

– Ну хорошо. Только ты не должна ничего утаивать от меня, Пэт. Нельзя же быть такой забывчивой, – она улыбается следователю. – Итак, на чем мы остановились?

Тот снова тактично прокашливается:

– Мы обнаружили пятна на обоих предметах одежды. Здесь, здесь и здесь.

Карандашом он показывает на обведенные в круги участки с пятнами на обеих вещах:

– Экспертиза установила, что это пятна крови, предположительно старые. Не знаете, как они там появились?

Эвелин прекрасно помнит, как на ее одежду брызнула кровь, как он закричал, как она застала его врасплох. Ей страшно хочется – аж пальцы зудят – взять в руки острый карандаш, но прежде нужно сформулировать ответ. Она смотрит на фото, переводит внимание сначала на Пэт, потом на полицейского, затем снова утыкается взглядом в снимки.

– Однажды мне пришлось в срочном порядке везти Джима в больницу, в отделение неотложной помощи, – наконец говорит она. – Он весь истекал кровью. Кажется, сильно поранился о ветку, подрезая плетистую розу. По-моему, «кифтсгейт». Она оплетала тот дуб – знаешь, да, Пэт? Ветка хлестнула его чуть выше глаза и по правому уху. Ух и кровищи было! Слава богу, что глаз не задело. Я знаю человека, которого однажды ослепила роза. Джиму тогда пришлось накладывать швы. Бедняга Джим всегда проливал кровь из-за меня!

– Ясно, – инспектор Уильямс собирает фотографии, но Эвелин, наклонившись вперед, останавливает его и показывает на один из снимков, на котором возле каких-то бумаг стоит бутылка с этикеткой.

– Ой, смотрите. Это же бутылка сливовицы. Как она туда попала? В Германии мы постоянно пили сливовицу. Инспектор, вы не стали бы возражать, если б я ее отведала? Может, принесете с собой в следующий раз? А то у меня не осталось ни капли хереса.

Глава 42

«Лесные поляны»

2 декабря 2016 г.

Дорогой!

Порой мне кажется, я перестаю отличать, что правда, а что ложь. Вчера, когда меня спросили про одежду в чемодане, я заговорила о Джиме. Зря, да, если я якобы ничего не помню? Или его мне можно помнить, поскольку это было достаточно давно? Здешние старики часто прошлое помнят лучше, чем настоящее.

Пожалуй, отыграю еще одну игру и на том закончу. Приют этот славный, здесь работают добрые люди. Они стараются нас занимать, чтобы мы не скучали. Но в действительности по большому счету мы все просто коротаем время в последнем зале ожидания жизни, практически без дела. Почти никто из нас теперь не может гулять подолгу. Очень немногие способны сосредоточиться на чтении, в лучшем случае нашего внимания хватает на одну газетную полосу. И с каждым днем мы все больше деградируем. Вчера один милый человек сказал мне, что всю свою жизнь он чего-то добивался, к чему-то стремился, а теперь больше ни на что не способен, и жизнь утратила для него всякий смысл. Я склонна согласиться с ним.

Игра, что я сейчас веду, пока занимает и развлекает меня. Мне она доставляет огромное удовольствие, но я не знаю, сколько еще смогу притворяться. Я ужасно устала, и порой мне хочется просто лечь, заснуть и не проснуться. Тогда бы мы с тобой встретились на Небесах и больше бы уже не расставались.

Твоя любящая Эви.

P.S. Я люблю тебя.

Глава 43

Миссис Т-К

2 декабря 2016 г.

Тальк и херес

Вот это уже серьезно. Пэт снова явилась – в изжеванном шерстяном свитере и заношенном шарфе, с полной сумкой папок. Что теперь ей понадобилось?

– Я вдруг вспомнила, – пыхтит она, отдуваясь, – что когда-то давно ты посоветовала мне заглянуть в письменный стол. Помнишь?

– В самом деле, дорогая? И что я просила тебя найти?

– Страховые оценки. Ты сказала, что там лежат старые ведомости. Что ж, ты оказалась права. Вчера я их нашла, и они пришлись весьма кстати. По крайней мере я получила представление обо всех ценностях. Там полная опись, – она протягивает один из отчетов страховых экспертов.

Эвелин прекрасно помнит эти отчеты и также помнит, зачем ему нужны были сведения о ее ценностях. Воскресенье за воскресеньем он сидел у нее дома и, поглощая ее еду и вино, подсчитывал потенциальный доход от продаж.

– И кто-то произвел весьма полезные расчеты, суммировав стоимость из разных оценок, – Пэт показывает на цифры, написанные чернилами на полях. – Это ведь не твой почерк, да?

Эвелин качает головой. Нет, почерк не ее, но она знает, кому он принадлежит. Она начисто позабыла про эту улику – доказательство того, что он наведывался в Кингсли-Манор. Как можно было про это забыть? Даже не напрягая память, она живо представляет, как с ручкой в руке он сидит за кухонным столом, на котором разложены заключения экспертов, и своим алчным умишком выявляет самые дорогие из ее сокровищ, суммируя их совокупную ценность. Он прямо слюной исходил, предвкушая, как будет распоряжаться частью ее богатства.

– Тетя, тебе нездоровится? Ты ужасно бледна, – Пэт кладет руку ей на плечо. – Позвать кого-нибудь?

– Не надо, дорогая. Все хорошо. Просто немного устала, наверное, – Эвелин снова смотрит на аккуратный, четкий, разборчивый почерк, такой же твердый, как его хозяин. Если полиция увидит эти записи и сравнит их с любыми документами, изъятыми из его квартиры, они без труда увяжут одно с другим. И как она потом это объяснит? С другой стороны, какова вероятность, что у них имеются материалы из его квартиры? Он пропал много лет назад; дело об его исчезновении должно быть уже закрыто и забыто.

Она показывает на отчет, на записи и говорит:

– Наверное, эти пометки оставил аукционист, дорогая. Кажется, припоминаю, что он приходил в Кингсли и лично объяснил мне, как у них получились эти цифры. Я, разумеется, не приняла его предложение. В то время я не собиралась ничего продавать – затеяла все это лишь с целью оформления страховки.

– Ну я чертовски рада, что ты к нему обратилась. Он оказал нам большую услугу. Правда, я не могу найти все, что перечислено в описи. Например, майолику Палисси[34]. Морские существа и водоросли, говорится здесь. Я не знаю, как выглядят эти изделия, и не увидела ничего, подходящего под их описание.

– Так, подожди, – Эвелин делает вид, будто вспоминает. Она прекрасно все помнит: некрасивые тарелки она продала на местном аукционе и на вырученную солидную сумму купила авиабилеты до Франкфурта и обратно. Чтобы, пока не поздно, побывать там в последний раз, – в память о былом. Она приехала в тот городок, нашла маленький домик. Он ничуть не изменился за долгие годы: забор, живая изгородь, фруктовые деревья – все то же. Там никого не было, а, если бы кто-то и был, как бы она узнала ее?

– Побились, наверное, – предполагает Эвелин. – Те гротесковые тарелки с уродливыми извивающимися тварями только пыль собирали. Мы их лишь раз в год доставали, чтобы вымыть как следует. И то Шарон это с трудом удавалось. Да, думаю, побились.

– Жаль, они стоили немало, и эти деньги не помешали бы. Каждый лишний пенс идет на то, чтобы обеспечить тебе комфортное существование в этом чудесном доме.

– Это не дом, – возражает Эвелин. – Здесь очень мило, но не так хорошо, как дома.

Она решает добавить немного драматизма и хватает племянницу за запястье:

– Я хочу домой, Пэт. Мы сегодня поедем домой?

– Нет, тетя. Не сегодня. Ты останешься в лечебнице. Здесь тебе гораздо лучше и безопаснее.

– Но я не хочу оставаться здесь, я хочу домой, хочу вернуться в Кингсли. Если ты не намерена отвезти меня туда, я вызову такси. Или сама поеду. Так, где же я припарковала свой автомобиль?

– Тетя, ты сто лет не сидела за рулем. И машину свою давно продала. Неужели не помнишь? – Пэт озирается по сторонам, ища кого-нибудь из персонала. Когда Эвелин начинает истерить и скандалить, она обычно спешит поскорее ретироваться.

– Я не позволяла тебе продавать мою машину. Как ты могла?!

– Ты сама ее продала, тетя. Решила, что водить машину для тебя уже небезопасно. По-моему, ты избавилась от нее сразу же после очередной своей аварии. Ты проехала на красный свет, помнишь?

– А теперь я передумала. Я хочу вернуть свой автомобиль. На автомобиле очень удобно ездить по магазинам.

– В этом больше нет необходимости, тетя. Здесь есть все, что тебе нужно.

– Откуда ты знаешь, что мне нужно? Я должна поехать в «Уэйтроуз»[35] и сама купить, что мне надо.

– Но вы же ездите по четвергам, да? За покупками? А если тебе что-то нужно срочно, ты ведь знаешь, это могу купить я или кто-то из персонала.

– Тальк, – уже более спокойным тоном говорит Эвелин. – Мне нужен тальк.

– Опять, уже? Я ведь покупала его тебе не далее как пару недель назад.

Да, покупала. Но ты даже не представляешь, какая полезная штука эта пудра и сколько я трачу ее каждый день.

– Мне это нужно для ног, – объясняет Эвелин. – Медсестры говорят, я должна постоянно присыпать им ноги.

– Ну хорошо. По дороге домой зайду в «Сейнсбери»[36], куплю и в следующий раз принесу.

– Спасибо, дорогая. Только фирмы «Коти», ладно? Мне нравится пудра с приятным запахом.

– Да, хорошо, куплю «Коти». Что-нибудь еще?

– Херес, – отвечает Эвелин, повеселев. В глазах ее появляется озорной блеск. – Хочу, чтобы у меня в комнате всегда стояла бутылочка хереса. Тогда, если случится, что меня кто-то навестит, я смогу угостить гостя бокалом хорошего хереса.

Вздыхая, Пэт встает со стула:

– Очевидно, теперь ты запросишь дополнительные бокалы для хереса.

– Отличная мысль. Я не собиралась об этом упоминать, но, в принципе, если подумать, в Кингсли у нас были красивые наборы. Например, с витыми ножками, – указательным пальцем она рисует в воздухе спираль. – В следующий раз привези их, пожалуйста. Ладно, дорогая?

– А что случилось с рубиновыми бокалами, которые мы взяли из Кингсли, когда ты приезжала туда последний раз? Исчезли? Ну хорошо, привезу. Раз уж разбираю твои вещи. Отсутствие бокалов даже не заметишь: там столько хлама.

Тоже мне хлам нашла. Это все мои любимые вещи. Ладно, и напоследок гениальный шаг.

– Дорогая, может, ты оставила бы мне все эти оценочные ведомости? Я с удовольствием посмотрела бы их на досуге, вспомнила все чудесные вещи, что у нас есть дома. Они ведь тебе больше не нужны?

– Ладно, мне все равно пришлось заказать новую экспертизу. Держи, – Пэт бросает на маленький пристенный столик кипу отчетов.

– Спасибо, дорогая. Кстати, про херес. Купи сухого, ладно? Маме всегда нравился сладкий херес, а я неравнодушна к «Мансанильо». В «Уэйтроузе» такой наверняка есть.

– Не сомневаюсь. Что ж, если других просьб нет, я побегу.

Наклонившись, Пэт чмокает тетю в щеку и уходит.

– «Амонтильядо», «Олоросо», «Фино», «Мансанильо»… – перечисляет ей вдогонку Эвелин. – Любой из этих подойдет.

Потом, услышав, что Пэт за дверью беседует с Мэри, понижает голос.

– Сегодня она получше, – сообщает медсестре ее племянница. – Мы с ней даже почти нормально поговорили.

– С ними это обычное дело, – отвечает Мэри. – Сегодня голова ясная, завтра – не в себе. Бывает, вообще ведут себя как ненастроенное радио. Так что, если сегодня она вас порадовала, значит, нам повезло.

Эвелин кладет на колени ведомости и принимается их листать. Она подсчитывает цифры, написанные твердым ровным почерком, а сама пытается вспомнить, остались ли еще где следы его присутствия, про которые она могла забыть.

Глава 44

Миссис Т-К

11 декабря 2016 г.

Наконец-то

Те, у кого получается, вяжут. Эвелин вязание так и не освоила, хотя в молодости горела желанием научиться, чтобы ноги Хью всегда были в сухости и тепле. Другие руки стучат спицами и сматывают шерсть, пусть суставы пальцев и поражены артритом. А Эвелин идет проверять горшки с подснежниками. Те уже дали бутоны, которые, вероятно, распустятся к тому времени, когда их занесут из холодной теплицы в теплое помещение.

Дом престарелых готовится к рождественской ярмарке, которую посетят родственники и соседи, чтобы купить вязаные игрушки, лотерейные билеты и банки с фаршем из изюма и миндаля. Его приготовят члены организации «Фоффл», опекающей «Лесные поляны». В приюте царит праздничная атмосфера, хотя до Рождества еще три недели. Часть обитателей разъедется: их на пару дней заберут дочери и сыновья, которые знают, как ухаживать за престарелыми родителями. Остальные будут встречать праздник в «Лесных полянах», стреляя хлопушки, играя под музыку в игру «Передай посылку», слушая речь королевы и тихий храп тех, кто задремал после сытного ужина из индейки и рождественского пудинга.

Предстоящее праздничное веселье Эвелин не вдохновляет. В последние годы, пока не сломала бедро, Рождество она встречала в церкви и после шла обедать в местный паб, где ее хорошо знали и тепло привечали. Раз или два она ездила в гости к Пэт, обедала вместе с ее семьей, но там стол всегда накрывали очень поздно, да и не выносила она дорогие подарки и пререкания. А потом еще домой приходилось возвращаться одной в темноте.

Но вот познакомиться с новой традицией – «таинственный Дед Мороз» – ей интересно. Прежде о такой Эвелин не слышала, однако Сара (она отвечает за организацию досуга обитателей приюта) утверждает, что теперь это вошло в обычай.

– Сами увидите, миссис Т-К. Каждый получит подарок-сюрприз. Как в детстве, когда вы ждали прихода Деда Мороза, чтобы он наполнил сладостями ваши чулки.

– Мы вешали на балке над камином папины рыбацкие носки, – сообщает Эвелин. – Длинные носки из кремовой шерсти. Мне они в детстве казались огромными. Но они никогда не были заполнены доверху, как я о том мечтала из года в год. Однако я помню, что один раз мне подарили серого кролика. Не живого, конечно. Это была маленькая зверушка вроде кролика Питера[37], только без курточки.

– Ну кто знает, что вам подарят в этом году? Интересно ведь получить в подарок сюрприз, да? – Сара улыбается и хохочет, словно уверена, будто Эвелин не догадывается, что почти все таинственные подарки будут выбраны из тех, что купила сама Сара и упаковали старики. Многие из обитателей приюта уже не в состоянии перед Рождеством бегать по магазинам. Некоторые даже надеются получить в подарок душистое мыло или шоколад, которые старики сами выбрали, хотя, разумеется, они предназначены для других.

Но секреты будут, думает Эвелин. И сюрпризы тоже, только не те, которых все ждут. Так, с кого начать? Она улыбается себе, наблюдая, как Сара обходит гостиную, обеденный зал и маленькую столовую близ кухни, болтая с вязальщицами и теми, кто мотает шерстную пряжу. Пожалуй, с Пэт, решает Эвелин. Сперва Пэт, затем тот симпатичный полицейский. Они оба заслуживают подарок-сюрприз на Рождество. Попрошу, чтобы навестили меня по очереди.

Пэт, взвинченная и суматошная, примчалась вскоре после полудня.

– Надеюсь, ты вызвала меня по важному делу. В выходные у нас гостят кузены Хамфри. В шесть я жду доставку из «Окадо», так что опаздывать мне нельзя, а ты сама знаешь, какие пробки на дорогах в районе Гилдфорда в час пик.

– Да, дорогая, я понимаю. Вижу, что ты торопишься. Перед Рождеством всегда столько дел. Здесь тоже, знаешь, все готовятся к празднику.

– Незаметно, что у вас тут дым коромыслом, – фыркает Пэт. – Не сказала бы, что вы здесь с ног сбились.

Она обводит взглядом гостиную. В креслах сидят всего несколько стариков. Кое-кто дремлет после сытного обеда. Сегодня в качестве основных блюд на выбор предлагались жареная свинина и цыпленок в соусе кари, на десерт – рисовый пудинг или яблочный пирог. К неудовольствию Эвелин, рыбы в меню не было (хотя рыбу на этой неделе она уже ела), поэтому она заказала омлет с сыром.

– Так что у тебя за безотлагательное дело, которое нельзя было обсудить по телефону? – Пэт опускается на стул, но садится на самый краешек, словно готова вскочить в ту же минуту, как Эвелин заговорит.

– Я очень рада видеть тебя, дорогая, – молвит та. – Серьезные вопросы я всегда предпочитаю обсуждать при личной встрече.

– Да, я тоже рада тебя видеть. Но надеюсь, ты позвала меня не для того, чтобы просто увидеться. Знаешь, мне сейчас как-то не до светских визитов, даже очень коротких, – Пэт смотрит на часы. – Мне еще нужно в аптеку забежать по дороге домой, так что давай, выкладывай.

– Дорогая, я много думала в последнее время.

– О чем именно?

– О прошлом, – Эвелин берет в свои ладони руку племянницы. Та на ощупь шершавая, на ногтях – остатки лилового лака. Ее ногти выглядели бы куда более презентабельными, если бы после ванны она удаляла заусенцы, как в свое время мама учила Эвелин. Ногти у нее до сих пор здорового розоватого цвета и имеют идеально овальную форму.

– И что ты надумала о своем прошлом? Если честно, тетя, меня в данный момент больше занимает настоящее, – Пэт отнимает у нее свою руку и вытаскивает заткнутую в рукав салфетку.

– Знаю, дорогая. У тебя столько хлопот. А я в последнее время все думала, думала обо всем, что было в прошлом, и, мне кажется, вспомнила кое-что, что заинтересовало бы твоего симпатичного молодого человека. Того, которого ты приводила ко мне на прошлой неделе.

– Молодого человека? А, это ты про инспектора Уильямса?

– Его так зовут, дорогая? Он так много всяких вопросов мне задавал. Правда, когда он приходил, думаю, я, наверное, была немного не в себе, зато теперь, мне кажется, я могла бы ответить на кое-какие из его вопросов. Попроси, чтобы он еще раз меня навестил.

Пэт смотрит на Эвелин, комкая в руке влажную салфетку:

– На какие вопросы? Я не стану тащить его сюда, если ты намерена снова строить из себя дурочку и устраивать концерт.

– Ну что ты, дорогая?! Думаю, он будет очень рад пообщаться со мной. Вообще-то, я все записала здесь, в своем ежедневнике, – Эвелин похлопывает по своей сумке и, когда Пэт протягивает к ней руку, говорит: – Нет, дорогая, ты ничего не поймешь. Я должна сама ему рассказать, при личной встрече.

– Но я ведь должна ему объяснить, о чем речь, а то он сочтет, что ему нет смысла сюда приходить.

– Почему? Думаешь, он сейчас слишком занят? Тоже перед Рождеством бегает по магазинам?

– Нет, я просто хочу быть уверена, что он в очередной раз не потратит время впустую.

– Тогда передай ему, я вспомнила, что случилось с тем человеком, про которого он спрашивал. Скажи, что я вспомнила и что это очень важно, – Эвелин обеими руками крепко прижимает к себе сумку. Пэт раскрывает рот от изумления.

Часть шестая

А на шестой день… (3, 6, 2, 4)

Глава 45

12 ноября 1945 г.

Мой родной Хью!

Думаю, ты с трудом удержался бы от смеха, дорогой. Ты ведь всегда обожал розыгрыши! Самой не верится, что мне удалось одурачить всех и вырваться из того ужасного места. Остается надеяться, что никто никогда об этом не узнает и не задастся вопросом, как это я оказалась без ребенка после своей мнимой беременности!

В общем, вот она (я) полностью оправилась от ложного токсикоза и теперь направляюсь в Вильдфлеккен, лагерь для беженцев, где, по мнению Брайана Джолиффа, я могу быть полезной. Подозреваю, что там тоже не рай, но ведь хуже, чем Запретный город, быть ничего не может, да? Я уже познакомилась со своими спутниками. Среди них есть медсестра, которая уверена, что будет занята сутки напролет, без конца принимая роды. Я не рискнула признаться ей, что недавно изображала женщину, нуждающуюся в подобных услугах!

Со всей своей любовью, дорогой. Твоя Эви.

P.S. Я люблю тебя.

Глава 46

Ева

13 ноября 1945 г.

В ночи

Зимнее солнце опускалось за горизонт. Их грузовик миля за милей громыхал по дороге, что тянулась меж темных елей, пока наконец не подъехал к лагерю. Еве все это напомнило стихотворение Т. С. Элиота о трех царях «Паломничество волхвов». Но они были не волхвы, Рождество еще не наступило, и в Вильдфлеккен, всем сотрудникам служб помощи известный как «Дикое место», даров они не везли – только надежду.

Снег, в том году выпавший рано, толстым слоем покрывал землю. Рытвины, образовавшиеся на дороге от постоянного потока грузовиков с провизией, затягивала корочка льда. Выпуская клубы выхлопных газов, грузовик остановился. Ева различила темные фигуры. Словно черные муравьи, они высыпали из стоявших посреди лагеря хмурых блокгаузов и спешили к ним, таща за собой по мерзлой земле самодельные сани.

– Оставайтесь здесь. Я скажу им, что у нас ничего нет, – распорядился Кен. Дружелюбный австралиец, он вел машину от самого Франкфурта, в пути объясняя им, как работает лагерь. Для него это была знакомая территория, но в восприятии Евы и остальных – чуждая земля. И не только из-за снега и того, что они находились далеко от дома, а потому, что земля эта лежала в самом сердце жестокой гитлеровской империи. Прежде Вильдфлеккен был секретным учебным лагерем СС, столь засекреченным, что с 1938 года его название даже на картах не указывалось. Теперь же его переоборудовали в центр по переселению для тысяч перемещенных лиц, которые страстно надеялись найти своих потерянных родственников и возвратиться в утраченные дома.

Кен снова залез в кабину, похлопывая в ладоши, одетые в овчинные рукавицы. Лобовое стекло от его дыхания запотевало.

– Одного из тех людей я послал за начальником лагеря, потом он покажет нам, куда ехать, – Кен глянул через плечо на толпу замерших в ожидании людей, укутавшихся кто во что мог. Шарфы, платки, шляпы, шинели – все пошло в ход. – Вы только посмотрите на тех поляков! Чертовски изобретательные ребята. Она выпиливают рамы из железных коек и делают из них полозья для саней.

На их глазах толпа постепенно редела, но несколько человек не уходили – топтались на холоде, обхватив себя руками.

– Чего они ждут? – спросила Бригитта, медсестра из шведского Красного Креста, прикомандированная к родильному отделению лагеря. В дороге она сообщила Еве, что в лагере на сносях сорок пять женщин.

– И это еще не все, – добавила она. – Каждый очередной поезд привозит все больше младенцев, которые недавно появились на свет или еще только должны родиться. Все слабенькие, недокормленные. В общем, работы предстоит много.

– Да хоть чего-нибудь, – ответил Кен. – Все, что можно прибрать к рукам. Здесь полно еды. Там в кухнях.

Он махнул рукой куда-то вдаль:

– Ежедневно выпекают девять тонн хлеба, каждую неделю подвозят провизию и уголь. Но все равно многого не хватает. Отдел соцподдержки где-то раздобыл с десяток швейных машин, однако без игл они ни на что не годны. Нам позарез нужны сварочные электроды, а их нигде нет. Наши люди постоянно где-то рыскают, находят то одно, то другое.

– И сколько здесь людей? – полюбопытствовала Ева. – Я думала, в этом лагере две-три тысячи беженцев.

– Добавь еще несколько ноликов! – громко расхохотался Кен. – Тебе забыли сообщить, что мы здесь размещаем более двадцати тысяч человек? И чем быстрее мы их отправляем, тем быстрее нам присылают новых бедолаг.

– Я и не знала, что так много, – Ева и две другие девушки выглянули из грузовика. – Теперь понятно, почему вы столько хлеба выпекаете.

– У нас двенадцать кухонь, и каждая должна накормить полторы тысячи ртов. Целый продовольственный комбинат! – Кен подул в рукавицы, грея руки, потом сказал: – Жуткое место! Хоть прежде это и не был лагерь смерти, все равно мне тут до сих пор жутко. Громадное предприятие выстроили здесь те парни! Мы нашли один склад, заполненный одними лыжами. Лыжами, черт возьми, скажите на милость! Они хотели создать элитную армию лыжников для нападения на Россию. Но сейчас нам нужны иголки, а не лыжи! Хоть на дрова их пускай.

Ева смотрела на бледные темноглазые лица, все еще наблюдавшие за ними из вороха тряпья, служившего им одеждой. Это люди пережили ужасы рабского труда и концлагерей – и продолжали жить. И перед Евой и ее коллегами, завербованными Администрацией ООН по вопросам помощи и восстановления (ЮННРА), стояла задача помочь этим несчастным вернуться к нормальной жизни. Здесь, несмотря на все страшные истории, что мне приходится слышать, я буду способствовать исцелению, а не причинять зло, как в Бад-Нендорфе, думала Ева, пытаясь стереть из памяти образы дрожащих от холода и ужаса заключенных.

Еву поселили в небольшой комнате, где стояли три узкие койки. Ее соседками стали медсестра Бригитта и Салли, неунывающая рыжая шотландка. Ее, как и Еву, взяли на службу в ЮННРА потому, что она владела иностранными языками.

– Уверена, мои родители никогда не думали, что благодаря своим знаниям я окажусь в такой дыре, – сказала Салли. – В их понимании итальянский, французский, немецкий и гувернантка в придачу – это неотъемлемая часть культурного образования юной леди!

С этими словами она упала на односпальную кровать с тонким матрасом. Пружины под ней застонали и заскрипели. В следующую минуту она резко села и спросила:

– Ладно, что у нас есть выпить?

Все трое, смеясь, полезли в свои чемоданы и вытащили фляжку, термос и полбутылки джина. В отсутствие стаканов они поставили в ряд крышки от фляг и плеснули в каждую джина.

– На троих у нас шнапс, виски и джин, – сказала Бригитта. – Отличный коктейль получился бы.

– Назовем его «Бурав Дикого места», – предложила Ева. Втроем они чокнулись и одним глотком осушили свои крышки.

– Так, девочки, я, конечно, не прочь повеселиться, – сказала Салли, – но давайте все же действовать экономно. Подозреваю, что горючее здесь достать непросто, а может так случиться, что нам срочно понадобится выпить. Еще по глотку, и завязываем.

Между собой они решили, что в первый вечер спиртное мешать не следует, потому Ева снова разлила джин, который теперь они стали пить медленно. Салли окунала палец в крышку от термоса и обсасывала его, закрыв глаза, словно соль ее кожи делала напиток вкуснее.

– Если допьем то, что есть, а еще найти не сможем, придется варить свое, – произнесла она.

– Я слышала, один из беженцев говорил, что до того, как выпал снег, темной ночью, когда по небу плыла полная луна, можно было видеть сквозь деревья белый мучной шлейф, – сообщила Ева.

– Мучной шлейф? – Салли резко открыла глаза и села прямо, постаравшись не пролить ни капли из крышки.

– Да, из пекарни. Это, по-видимому, поляки. Крадут муку и делают из нее польскую водку.

– Молодцы ребята! – рассмеялась Салли. – Умеют повеселиться! Надо бы с ними подружиться. Когда своего не останется, будем обращаться к ним.

– Лучше не надо, – посоветовала Бригитта. – А то недолго и коньки отбросить. Я слышала, от последнего самогона, что у них нашли, пятеро ослепли и до сих пор в больнице.

– Ужас! – воскликнула Салли. – Хотя после того, что эти попрошайки пережили, любой захотел бы упиться до смерти!

– Но мы здесь для того, чтобы помочь им вернуться к нормальной жизни, – заметила Бригитта. – Нужно попытаться вселить в них надежду, а не отчаяние. Этого им и так хватает.

Девушки умолкли, и в возникшей тишине, в тишине, что воцаряется, когда обитатели какой-то местности, городка или деревни, гася свет, задувают свечи и укладываются спать, стала слышна трескотня, раздававшаяся где-то вдалеке. Девушки переглянулись и охнули.

– Похоже, где-то стреляют, – констатировала Ева.

Глава 47

Ева

14 ноября 1945 г.

С приходом весны

Ева сложила в аккуратную стопку бланки на столе и заправила чернилами ручку, готовясь к своему первому рабочему дню. Ей поручили выписывать временные пропуска беженцам, чтобы те могли покинуть территорию лагеря и заняться поисками пропавших членов семей, а также провианта и прочих самых необходимых вещей.

Услышав стук в дверь, она обернулась и увидела Кена. Его громоздкая фигура в теплом черном пальто занимала весь дверной проем.

– Слышал что-нибудь вчера вечером? Нам показалось, что это были выстрелы.

– Нет, ничего не слышал. Спал как младенец, после многих часов за рулем. Но, в принципе, ничего удивительного. Наверное, поляки снова вершили правосудие.

– Правосудие? – изумилась Ева? – Как это?

– Послушай, детка, – рассмеялся Кен, – скоро ты сама убедишься, что здесь не всегда следуют букве закона. Обстановка только-только начинает нормализовываться, но они еще не вернулись к тому, что называется цивилизованным обществом.

Ева, точившая карандаши, отвлеклась от своего занятия.

– Но нас прислали сюда для того, чтобы все делалось по закону. Должны быть оформлены соответствующие документы. Люди не вправе сами выносить приговор.

– Если они считают, что у них есть на то достаточно оснований, они будут судить сами. Многие из них прошли через ад и хотят быть уверены, что преступники получат по заслугам, – Кен скрутил тонкую сигарету, зажал ее меж зубами и полез в карман за зажигалкой.

– Они что, действительно мстят? Убивают людей, которые должны быть подвергнуты допросу и предстать перед судом?

– Может быть. Точно мы не знаем. Территория большая, вокруг лес.

– Но ведь союзники пришли к соглашению. Существует определенная процедура. Ожидаются новые судебные процессы, как в Люнебурге, и виновным будут вынесены приговоры. – По крайней мере я на это надеюсь. Достаточно ужасов я насмотрелась на прежнем месте службы, подумала Ева.

– Конечно, детка, мы все надеемся, что так и будет, – Кен пожал плечами. – А пока что мы имеем? Вокруг полно людей без документов, людей с неясным прошлым. Где они были, что делали? И часть из них – хорошие ребята, часть – плохиши. Сейчас здесь как на Диком Западе, детка.

– То есть они берут правосудие в свои руки? Сами вершат расправу?

– Как-то так. Официальное правосудие нерасторопно; нужно время, чтобы запустить судебную машину. А плохиши ждать не намерены, они стараются исчезнуть как можно скорее. Вот поляки и следят за тем, чтобы преступники получили свое. Происходит это так: кто-то прознал про вертухая, который лютовал в концлагере; еще кто-то находит свидетеля, и оглянуться не успеваешь, как его уже пиф-паф, – Кен складывает пальцы в виде пистолета. – Вертухаю капут, дело сделано.

Ева ошеломлена, представляя, как минувшим вечером во время метели беженцы творили самосуд.

– И ничего нельзя сделать, чтобы положить конец беспределу?

– Проще не вмешиваться. Как бы мы ни пытались, какие бы меры ни принимали, казни будут продолжаться. И вообще, могло бы быть гораздо хуже. Недавно я познакомился с американцами, и они рассказали, что в первые дни по окончании войны они отдавали на растерзание бывшим узникам какого-нибудь эсэсовца низшего ранга. И, конечно, от случая к случаю эти расправы принимали зверские формы. Иногда те убивали быстро, а иногда готовили своим обидчикам долгую мучительную смерть. Американцы однажды видели, как одержимые местью поляки избили эсэсовца до бесчувствия, а потом сожгли в крематории. Привязали его к носилкам, включили печь и несколько раз совали его туда, вытаскивали и снова совали, пока он не сгорел заживо. – Кен докурил тонкую самокрутку и сдернул с губы прилипший кусочек бумаги.

– Кошмар, – содрогнулась Ева. – Но ведь здесь ничего такого они не могут сделать?

– Слава богу, нет. Все печи постоянно заняты, едоков-то вон сколько, – он рассмеялся собственной шутке. – Поэтому будем благодарны, что мы лишь от случая к случаю слышим выстрелы, просто выстрелы, без всяких ужасов.

Ева снова глянула на ровные стопки бланков, на аккуратно выложенные в ряд ручки и карандаши.

– Ну и дура же я, – обругала она себя. – Мне это даже в голову не пришло.

И мне так следовало поступить? Учинить самосуд?

– Не ты одна, детка. Мы всего лишь пытаемся помочь им наладить жизнь. По большому счету мы ведь не знаем, через какой ад они прошли.

– Я и сама себе это говорю. Мне и хочется знать, и в то же время не хочется… Я просто надеюсь, что мне удастся помочь этим людям вернуться к некоему подобию нормальной жизни.

– Конечно. И у тебя это непременно получится, – уже на выходе Кен добавил: – И у тебя здесь будет помощница, польская аристократка.

– Кто?

– Графиня, так мы ее называем. Весьма колоритная личность. В Равенсбрюке погибло много женщин, но, если б не ее настойчивость и мужество, был бы уничтожен целый барак. Поразительно стойкая мудрая женщина. Она будет тебе переводить.

– О, здорово. Спасибо, Кен. И я постараюсь не волноваться, если сегодня ночью мне случится опять услышать выстрелы.

Рассмеявшись, он поднял воротник до самых ушей:

– Вот придет весна, снег растает, тогда и посмотрим, сколько они насамосудили.

Ева не сразу поняла, что Кен имеет в виду. Потом, когда он ушел, она обратила взгляд в окно – на густой лес вокруг лагеря, простиравшийся на многие мили, на дальние заснеженные холмы. Следы скоро запорошит свежий снег, и то, что спрятано в сугробах под темными ветвями, никто не обнаружит до весны.

Глава 48

Ева

14 ноября 1945 г.

Графиня Коморовска

Внезапный стук в дверь отвлек Еву от созерцания ожидающих весенней оттепели трупов, которые рисовало ее воображение. Она обернулась и увидела пожилую женщину в облезлой шубе, на плечах – плед из овчины. Благодаря горделивой осанке она выглядела элегантной даже в этом ободранном старье. Ее тонкие седые волосы были туго стянуты на висках и собраны на затылке в скудный французский пучок. Опираясь на трость из эбенового дерева, она проковыляла к столу и в знак приветствия протянула Еве свою жилистую руку со вздувшимися венами.

– Дорогая, позвольте представиться. Ирен Коморовска. Думаю, вам понадобится моя помощь, поскольку вы не говорите по-польски.

– Кен сказал, что у меня будет помощница. Вы графиня? – сбоку стола Ева поставила для гостьи стул.

– Ах, эти титулы! – отмахнулась Ирен. – Ерунда. Что с них теперь толку? Зовите меня просто Ирен.

– А я – Ева.

Брови графини вопросительно взметнулись вверх:

– У вас здесь родные?

– Моя бабушка была полькой, но сама я польский не знаю. Вообще-то меня зовут Эвелин, но, когда я поступила на службу, было решено, что я должна представляться Евой. Немцам и русским это имя более привычно.

Брови Ирен снова выразили удивление:

– Вы, наверное, думали, что знание иностранных языков вам здесь пригодится?

– Надеялась на это. Я даже не догадывалась, что здесь почти одни поляки.

– Да, здесь много поляков, почти все из Польши, но родные города многих из них теперь захвачены Россией. И для нас это большая проблема.

– Знаю. Можно подумать, у них и без того проблем мало. Они бог знает что пережили и теперь пытаются вернуться домой. А возвращаться некуда. Они все потеряли – дома, семьи, а теперь еще и родину.

– Постепенно мы с этим разберемся, а сейчас нам предстоит решить, можно ли на время выпустить из лагеря кого-то из тех людей, кто пришел на прием. Посмотрим, кто они такие?

И так продолжалось несколько дней. К ним обращались беженцы, искавшие дядьев, братьев, кузенов и кузин. Юноша, уверенный в том, что его родители находятся в одном из близлежащих городков или селений; мужчина, убежденный в том, что его мать не умерла в трудовом лагере. И так далее. Они все просили, чтобы их отпустили на поиски любимых. Ева привыкала к жалостливым рассказам и научилась проявлять жесткость, задавая вопросы: она должна была убедиться, что у беженцев есть веские причины для покидания лагеря, поскольку власти не поощряли торговлю на черном рынке.

Однажды, услышав особенно душераздирающую историю от отца, ищущего своих детей, она заметила:

– Честно говоря, не понимаю, к чему столько вопросов. Они и так настрадались. Почему они не вправе покидать лагерь и искать утешения за его пределами? И если они что-то покупают или продают, ведут торговлю на стороне, что в этом плохого?

– Знаю, дорогая, – отвечала Ирен. – После стольких лишений инстинкт самосохранения трудно подавить. Некоторые из них до сих пор живы только потому, что не упускали возможности заполучить лишнюю корочку. Каждый раз находя или зарабатывая кусок хлеба, они еще на один день продлевали себе жизнь, – она сняла с себя овчину и положила Еве на колени. – Подарок от благодарного друга. Недавно он нашел хранилище меховых шкур и теперь, чтобы помочь семье, шьет из них на продажу теплые безрукавки и шапки. Местные немцы сколько угодно могут называть нас schlechte Ausländer, но, если им необходимы дефицитные товары, они не поскупятся на звонкую монету. И кто посмеет осуждать моего друга?

– Гнусные иностранцы, – тихо произнесла Ева, переводя немецкую фразу Ирен. – С чего такая неприязнь? Поляки не по своей воле оказались здесь, потеряв все, что у них было.

– Не все немцы плохие. Многие из них тоже потеряли родных, многие теперь бедствуют.

– Очень теплый плед, – похвалила Ева, поглаживая ладонью мягкий кремовый ворс.

– Вам не нужна зимняя шапка? – Ирен взяла плед и обмотала вокруг головы, получилась папаха. – У меня есть один приятель, он может сделать.

– Нет-нет, не стоит. Думаю, пока мне следует избегать незаконных сделок.

– Хорошо. Но, если начнете замерзать, сразу мне скажите.

Глава 49

Ева

30 ноября 1945 г.

С востока

Лагерь пополнялся новичками. В клубах дыма и пара они выбирались из товарных вагонов и с детьми и драгоценными узелками устало тащились вдоль железнодорожной колеи. Поток оборванных, изнуренных, голодных беженцев, кутавшихся в вонючие одеяла и грязные пальто.

– Бригитта, сюда, – крикнула Ева. – Здесь еще одна.

Бригитта бросилась на зов Евы, которая помогала изможденной женщине спуститься с поезда. Та прижимала к пустой груди орущего младенца. На близлежащую станцию, изначально построенную для могучей военной машины, только что доставили новую партию беженцев – несколько тысяч человек. Всех возрастов, разные по состоянию здоровья, они брели навстречу Еве и другим сотрудникам служб помощи мимо сугробов недавно расчищенного снега.

– Если б матерям давали в дорогу чистые пеленки… – покачала головой Бригитта. Она взяла ребенка и развернула на нем грязное тряпье. Еве в нос ударил аммиачный запах; Бригитта отвернулась, хватая ртом воздух. – Неудивительно, что он исходит криком, бедняжка. Ты только взгляни на него.

Тощие ягодицы и ножки малыша имели ядреный красный цвет, кожа блестела.

– Уф, одна сплошная болячка, – прокомментировала Ева. Бригитта бережно промыла опрелости на тельце младенца и обильно смазала цинковой мазью.

– Скоро ему станет полегче. Вообще-то, я видела и пострашнее, – сказала Бригитта. – У некоторых шрамы останутся на всю жизнь. Почти все дети обезвожены. У многих матерей из-за недостатка питания нет молока. В дороге, наверное, им детей и вовсе нечем было кормить.

Она завернула малыша в чистые пеленки и отдала его в руки благодарной матери, затем занялась следующим орущим младенцем. Помощницы Бригитты стояли вдоль всего поезда, выискивая тех, кто особенно нуждался в помощи – малышей, больных и беременных.

Ева подбежала к хилой седой женщине, которая пыталась спуститься из товарного вагона, находившегося на уровне нескольких футов над землей. Вероятно, ей было не больше сорока пяти лет, но с впалыми щеками, усохшей грудью и седой головой она выглядела как сморщенная бабуля. Однако она, как могла, приоделась в дорогу: причесанные волосы прикрыла красиво завязанным серым платком, на поясе повязала чистый черный передник. Ева подала ей руку, и, когда женщина попыталась ухватиться за протянутую ладонь, широкий рукав ее блузки задрался до локтя. На внутренней стороне костлявой руки темнела характерная отметина – восемь фиолетовых цифр.

При виде татуировки Ева невольно охнула. Женщина поймала ее взгляд и кивнула.

– Дахау, – прошептала она.

Дальнейших объяснений не требовалось. Силясь улыбаться, Ева помогла женщине сойти с поезда, но мысленно себя отругала.

Нельзя показывать, что ты в шоке. Такие клейма ты уже видела, хоть и находишься здесь всего десять дней. Тут много людей, выживших в концлагерях, и на руке у каждого – нестираемый номер.

В тот день в лагерь прибыли еще четыре тысячи перемещенных лиц. Работники служб помощи, все до единого, помогали прибывшим сходить с поездов, которые везли их туда, где у них появлялась надежда, а не в ад, что ждал их в конце предыдущих транспортировок.

– Идите к медсестре, – велела Ева мужчине с открытыми гноящимися язвами.

– Там есть хлеб и суп, – сказала она семье с голодными хныкающими детьми, отсылая их к дымящемуся чану с похлебкой.

Нужно было заполнить документы, зарегистрировать приехавших, которых прежде следовало накормить и устроить на ночлег.

– Осторожнее, не толкайтесь, – сердито бросила Ева мужчине, отпихнувшему ее в толпу. Взволнованные обитатели лагеря бегали взад-вперед вдоль состава, выкрикивая имена, заглядывая в вагоны. Каждый раз, когда прибывал очередной поезд, они бросались к нему в надежде отыскать пропавших без вести. Неужели вон там промелькнул кузен или брат, о которых давно нет известий? Может, бывший сосед, доставленный этим эшелоном, что-то слышал об их близких? Возможно, кто-то видел их потерявшихся детей?

Все беженцы были тощие и голодные. Но даже после того, как они немного отъедались в лагере, у женщин по-прежнему выпирали животы – результат многолетнего выживания на черных сухарях и жидком картофельном супе. За то короткое время, что Ева работала в лагере беженцев, она заполнила массу репатриационных бланков – не сосчитать. Каждый день ей приходилось проводить собеседования и мириться с разочарованием. На место убывших беженцев приезжали новые, и лагерь по-прежнему был переполнен.

Наконец всех новичков расселили, всех младенцев перепеленали и накормили, все документы оформили, и команда служб помощи позволила себе немного передохнуть.

– Нескончаемый процесс, – вздохнула Ева. – Только одних отправили, прибывают толпы других. Такое впечатление, что этот лагерь никогда не опустеет.

– У нас здесь постоянно находятся тысяч двадцать, – сказал Кен. – Но в сравнении с тем, что творилось в Германии сразу по окончании войны, детка, это просто рай. Дороги запружены иностранной рабсилой, все пытаются вернуться домой. Куда ни глянь, всюду обезумевшие родители ищут своих детей, а потерявшиеся дети – мам и пап. А между ними снуют перепуганные насмерть нацисты – пытаются где-нибудь спрятаться, делая вид, что они к этому кошмару не имеют никакого отношения.

– То есть, по-твоему, сейчас здесь тишь да гладь?

– Нет, конечно, но гораздо спокойнее, чем было. Мы стараемся навести хоть какой-то порядок для несчастных, у которых вместо удостоверения личности один лишь ярлык с надписью OST.

– Я видела десятки таких карточек. На них стоят три буквы и больше ничего. OST – это ведь просто «восток», да? То есть получается, что эти люди ниоткуда, у них нет родины.

– Быстро схватываешь, – похвалил Кен. – Из Восточной Европы на работы в Германию пригнали семь миллионов человек. Немцы стремились обеспечить дешевой рабсилой свои самолетостроительные и шарикоподшипниковые заводы, ткацкие фабрики и горнодобывающие предприятия. Им нужны были рабы, которые возделывали бы поля с сахарной свеклой и капустой. А в качестве документа всем выдавались одинаковые карточки, так что люди становились единой безликой массой.

– Семь миллионов… Представить трудно.

– Немцам было плевать, откуда родом привезенные рабы. Они не считали их за людей, имеющих свое прошлое, культуру, традиции. Для них это были остарбайтеры – рабочие с востока. Место их прежнего проживания – регион, город, деревня – для расы господ не имело значения. На карточке под фотографией просто печатали OST жирным черным шрифтом и все. Карточки не выдавались только узникам концлагерей, где каждому его или ее «паспорт» выкалывали или выжигали на внутренней стороне правой руки.

Разгневанный Кен сердито швырнул окурок на рельсы:

– Почти шесть лет, с тех пор как нацисты вторглись в Польшу, эти несчастные слыли безымянным быдлом. Пока союзники их не переименовали. Может, «перемещенные лица» и не самое благородное название, но оно гораздо лучше, чем просто OST.

– Во всяком случае позволяет им вспомнить о собственном достоинстве, – согласилась Ева, вздохнув. – У человека должны быть имя и фамилия – это очень важно. А название «перемещенные лица» хотя бы подразумевает, что они люди. Пусть маленький, но все же шажок в сторону гуманизма.

– И они этого заслуживают, – сказал Кен. – Все годы войны они не знали гуманного отношения. С ними обращались как со скотом. Клеймили, нумеровали, избивали, морили голодом.

– Да видела я все это, Кен. Ужас, невыносимый ужас! Жуткие шрамы, сломанные носы, выбитые зубы. А эти выколотые номера… Кошмар! Некоторых вообще клеймили раскаленным железом. Оно оставляет страшные багровые рубцы, полностью обезображивая руку от кисти до локтя. Как могут люди так поступать с людьми? С такими же обычными людьми, как они сами?!

– Не принимай это близко к сердцу, детка, – предупредил Кен. – Мы здесь добросовестно выполняем свою работу. Из кожи вон лезем, чтобы помочь им найти родных. И, может быть, благодаря нам они сумеют вернуться домой или начать новую жизнь где-то в другом месте.

– Я очень надеюсь, что все это скрупулезное заполнение бланков – не напрасный труд. Эти люди заслуживают того, чтобы у них появилась возможность наладить свою жизнь и обрести счастье.

Ева заскользила взглядом по вереницам вновь прибывших, которые, подбирая узелки со своими скудными пожитками, плелись в лагерь, где их ждали свежеиспеченный хлеб и теплая постель.

– Чудовищные последствия войны, – тихо промолвила она. – Но теперь я понимаю, что все беды и страдания были не зря. Даже для тех, кто потерял самых близких. В каком-то смысле это достойная плата за все ужасы и невзгоды.

– Главное – не вешай нос, детка. И когда закончим, выпей что-нибудь покрепче. – Подмигнув ей, Кен снова занялся размещением беженцев.

Глава 50

Ева

4 декабря 1945 г.

По их стопам

– У меня для тебя важное задание, – сказала Салли, врываясь в кабинет Евы. – Клади свою ручку и идем со мной прямо сейчас.

Время близилось к полудню, и все, кому требовалось покинуть лагерь, уже забрали свои пропуска. Ева надела пальто и вслед за Салли вышла во двор, вдоль и поперек расчерченный замерзшими тропками.

– В чем дело?

– Мы открываем обувной магазин, – рассмеялась Салли. – Будем сортировать обувь, точнее – ботинки. Пойдем, будет весело.

– Настоящие ботинки?

– Самые настоящие. Только что доставили огромную партию, а ты сама знаешь, как они им нужны. Видела, что на ногах прибывающих беженцев?

– Да уж! Пялят на себя все, что могут найти. В этом сезоне в моде куски резиновых шин. И сабо.

Смеясь, девушки побежали по снегу к складу, куда из грузовика на бетонный пол сгружали ящики с ношеными армейскими ботинками. Обитатели лагеря уже собрались снаружи, надеясь, что им повезет и они получат прочную обувку, которая поможет им пережить зиму.

– Нужно попробовать рассортировать их по парам, – сказала Салли. – И желательно по размерам тоже. Только сомневаюсь, что это нам удастся.

– Ну вообще-то, можно прикинуть, – промолвила Ева. – У тебя какой размер?

– У меня ножка элегантная – пять с половиной[38], – Салли сдернула с себя сапоги, подтянула толстые носки, связанные резинкой, и сунула ноги в большие армейские ботинки, что достала из груды. Смеясь, она сделала в них несколько шагов и чуть не упала. – Давай разложим их на две кучи: очень большие и средне-большие?

Ева взяла из груды два ботинка и постучала их один о другой. На пол посыпалась засохшая на подошвах глина.

– Думаю, при сортировке нужно заодно стряхивать с них грязь – они все в засохшей глине.

– Жаль, что нет размеров поменьше для наших дам. Но ботинки крепкие. Мужчины будут им рады, даже таким грязным.

– На некоторых отсутствуют шнурки, но, думаю, наши предприимчивые поляки без труда решат эту проблему – веревки приспособят.

– Кто бы сомневался! Эка беда, шнурков нет! Зато ногам будет тепло и сухо.

Девушки взялись за работу, попарно связывая ботинки со шнурками. Те, в которых шнурки отсутствовали, они раскладывали по размерам, определяя их на глаз. Какое-то время они молча сортировали ботинки, стряхивая с них грязь, затем Ева произнесла:

– Как это забавно, но я сейчас думаю про охоту, что мы устраивали в своем поместье дома. Из-за глины, наверное. Запах сырой земли напоминает мне о том, как мы приносили домой подстреленных фазанов.

– Точно, запах похож. Я часто ходила на болота с папой и дядьями. То-то он показался мне знакомым. Сюда бы еще карманную фляжку со спиртным и горячие пироги, – Салли принюхалась. – М-м-м… Влага, глина, кожа… и что-то еще.

Она приблизила лицо к ботинку, который держала в руках:

– Нет, не пойму.

Ева взяла другую пару ботинок, пару раз стукнула их подошвами один о другой, однако набившаяся в выемки глина не отвалилась, как это происходило фактически при первом же ударе с предыдущими парами. Она повторила попытку. Безуспешно. И тогда Ева перевернула ботинки подошвами вверх и стала всматриваться в покрытые коркой бороздки.

– Странно, – произнесла она, чуть наклоняясь к ботинкам. Затем принюхалась и отстранилась. – Кажется, я знаю, что это за запах. Смотри!

Ева протянула ботинки Салли, показывая на толстый слой темной вязковатой глины.

– У меня то же самое, – сказала Салли, держа на вытянутых руках пару грязных ботинок. – Знаешь что? Это ведь не просто глина, да? Это запах крови. На многих ботинках кровь, смешанная с землей.

Девушки посмотрели друг на друга, затем на груду ботинок.

– Так вот почему я вспомнила про охоту, – промолвила Ева. – Железистый запах – запах крови.

Девушки перестали разглядывать ботинки, что были у них в руках, и обратили взгляды на гору обуви, которую предстояло рассортировать.

– Откуда их привезли? – спросила Ева.

Салли наморщила лоб:

– Кажется, я слышала, водитель говорил, из Нормандии.

– То есть, возможно, это ботинки наших ребят?

– Или немцев. Трудно сказать.

Ева на мгновение задумалась. Потом произнесла:

– Какой бы стороне они ни принадлежали, носили их молодые солдаты, просто исполнявшие приказы.

– Ладно, за дело! – встрепенулась Салли. – Не важно, чьи это ботинки – героев или врагов, беженцам они очень нужны. И они будут носить их с гордостью.

– Мне бы хотелось думать, что они пойдут по стопам храбрых. – Ева вытащила из кармана перочинный нож и принялась отковыривать грязь с толстой подошвы.

Глава 51

Ева

24 декабря 1945 г.

Тихая ночь

– Вы заметили, что сегодня целый день наши беженцы рубят деревья? Вон, смотрите, еще двое. Мне казалось, они уже запаслись дровами выше крыши.

Салли в окно наблюдала, как двое мужчин с трудом тащили большую ель. Дальше на тропинке стояли сани, сделанные из рамы железной кровати; на них обычно возили к баракам срубленные деревья. Некоторые несли на плечах елки поменьше.

Ева вместе с Салли приникла к окну. Стекло от их дыхания запотевало. Ладонью она протерла его, наблюдая за процессией мужчин, волочащих ели.

– Ну конечно! – воскликнула Ева. – Какие же мы дуры, ведь скоро Рождество!

– Точно! – взвизгнула Салли. – Они готовятся к Рождеству.

Она принялись скакать по комнате, радостно хлопая в ладоши:

– Мы здесь все время так заняты, что я чуть Рождество не пропустила. Надо устроить праздник.

В тот год, в то первое Рождество свободы, сотрудники служб помощи постановили, что каждый обитатель лагеря Вильдфлеккен должен получить подарок.

– Возьмем продукты из посылок Красного Креста, – предложил Кен. – Да, обычно мы потрошим посылки и их содержимое складируем, предназначая его для всего лагеря, но это Рождество особенное. Кое-кто из учетчиков, наверное, этого не одобрит, ну и черт с ними. Это первое Рождество, которое они встречают на свободе. Так давайте порадуем несчастных угощением.

Из посылок Красного Креста они отобрали наиболее деликатесные продукты – изюм, кофе и печенье, а также шоколад (для женщин) и сигареты (для мужчин). Сами беженцы тоже были заняты приготовлением к Рождеству: шили, стряпали, пели, словно стремились взять реванш за упущенные рождественские праздники последних шести лет голода и рабства, устраивая грандиозное торжество, в котором будет отражена сущность каждого великолепного Рождества, которое они когда-либо отмечали.

В канун Рождества Ева с Салли позабыли данное Бригитте обещание не пить самопальное спиртное, что варили в лагере. Подныривая под веревки с мокрыми пеленками, откидывая толстые одеяла, которыми занавешивали от сквозняков дверные проемы, они одну за другой навещали семьи беженцев, которые радушно принимали их в своих комнатах, освещенных пламенем очагов. В этих тесных многолюдных каморках стоял зловонный запах, потому что их обитатели мылись редко и детям пеленки меняли нечасто, но сами беженцы сейчас улыбались и смеялись, чокаясь маленькими стаканчиками с рубиновой сливовицей.

– Вкусный бренди, – сказала Ева, – но я уже больше не могу. До чего крепкий напиток!

– Я тебе помогу, – со смехом пообещала Салли. – Нельзя же, чтобы добро пропадало.

Все дети от мала до велика прижимались носами к окнам, и одна мамаша, увидев недоумение в лицах девушек, с гордостью объяснила:

– Они высматривают первую звезду. У нас не принято садиться за праздничный стол до появления на небе первой звезды – Маленькой Звездочки, как мы ее называем. Так мы отдаем дань сказанию о Вифлеемской звезде.

– Взошла, взошла! – внезапно крикнул кто-то из детей. – Звезда появилась!

Все тотчас же принялись угощать друг друга едой и напитками. Одна пожилая женщина, бабушка, настояла, чтобы Ева с Салли отведали свекольника с грибными клецками, в другой семье им преподнесли блины с капустно-грибной начинкой.

– Как вам всем удалось устроить такой потрясающий пир? – спросила Ева у Ирен Коморовской, когда они нашли ее. Та любезно потчевала угощением всех гостей, толпившихся в ее жилище.

– Ну мы, разумеется, время от времени делали кое-какие приготовления. Осенью каждый находил время, чтобы сходить в лес за грибами, мы их сушили специально для этого праздника. Пищу можно найти, дорогая, если внимательно посмотреть по сторонам, а для тех, кто все эти годы выживал, подбирая объедки с пола, все, что нас окружает, – богатый источник продуктов питания.

– Вы только взгляните на это чудище! – Салли показала на большую рыбину, лежавшую на столе во всем своем великолепии. Ее блестящую корочку украшали тонкие ломтики моркови и отварного яйца. – Где вы это раздобыли?

– Карп у нас – испокон веков главное украшение праздничного стола на Рождество. До недавнего времени он жил в ванне, так что он абсолютно свежий. Вы непременно должны его попробовать, – она отрезала для девушек по маленькому кусочку рыбы. – И это тоже возьмите, дорогие мои. На удачу.

Ирен протянула на указательном пальце два тончайших серебристых диска:

– Вот, держите. Возьмите по одной штучке и суньте под белье, поближе к сердцу. Они принесут вам удачу. Носите их с собой всю ночь, а завтра утром отдайте кому-то еще, и в наступающем году им тоже повезет.

Салли и Ева озадаченно смотрели на маленькие прозрачные серебристые кружочки.

– Что это? – наконец полюбопытствовала Ева.

– Чешуя карпа. У себя на родине вы так не делаете?

Ева скорчила рожицу, качая головой:

– Нет, мы только целуемся под омелой.

Девушки протянули к Ирен руки, и та положила каждой на палец по чешуйке. Они переглянулись и, рассмеявшись, одновременно сунули ладони под свои свитера.

– А я-то надеялась, что мне на Рождество подарят духи.

– Надеюсь, девчонки, вы не слишком много выпили? – в дверь просунула голову Бригитта. – Вечер только начинается, а ваш хохот уже в конце коридора слышно.

– Входи, присоединяйся, – жестом поманила ее Ирен. – Ты тоже должна взять символ удачи, дорогая.

Она протянула ей на пальце еще одну чешуйку. Бригитта взяла ее и посмотрела на подруг.

– Сунь между сиськами, – посоветовала ей Салли. – Мы уже туда спрятали.

Девушки снова прыснули от смеха, а Бригитта покорно сунула палец с чешуйкой под свитер, поверх которого на ней была надета медсестринская униформа.

– Удача мне прямо сегодня понадобится, – пробормотала она. – У нас две мамочки состязаются за право первой родить рождественского малыша. Пойду-ка я лучше к ним, посмотрю, кто победит.

Бригитта развернулась и ушла, оставив после себя слабый дух карболового мыла.

– У меня для вас обеих еще есть подарки, – из-за стула, на котором она сидела, Ирен взяла две овчинные шапки. – Это от нас всех, в знак нашей искренней благодарности.

Салли с Евой приняли от нее теплые барашковые шапки и натянули их на уши.

– Вот наконец и Рождество наступило, – сказала Ева.

Робким, дрожащим голосом она запела рождественский гимн, который знала с детства. Песню подхватили другие голоса. Кто-то пел на своем родном языке, другие – на немецком. Слова Stille Nacht и Silent Night звучали в унисон, пока не стихли на одной и той же ноте. И в этой возникшей на мгновение тиши Ева обратила взгляд в окно, на улицу, лелея надежду, что сегодняшняя ночь выдастся спокойной и жаждущие мести поляки не омрачат светлый праздник стрельбой.

– С Рождеством, – произнесла Салли. – А теперь давай покажем, как умеют веселиться британцы. Споем им наши лучшие рождественские гимны.

Они затянули Ding Dong Merrily on High («Динь-дон, весело на небесах»), потом God Rest Ye Merry Gentlemen («Храни вас Бог, веселые господа»). И так, распевая во все горло, они рука об руку продолжали обходить бараки.

Глава 52

25 декабря 1945 г.

Мой дорогой Хью!

Как бы мне хотелось, чтобы ты был здесь и вместе со мной встретил это особенное Рождество. Оно дарит мне надежду и радость. Так здорово видеть вокруг счастливые лица. Они столько всего выстрадали, но не утратили отваги и оптимизма. А дети, славные ребятишки, они с восторгом принимают самый пустяковый подарок.

Будь у нас с тобой дети, дорогой, я задаривала бы их чудесными игрушками, хотя теперь я понимаю, что для счастья нужно совсем немного. Здесь у каждого печальная судьба, но люди полны решимости снова жить и радоваться жизни. Они живы и от души веселятся.

Да пребудет с тобой Господь, любимый. Надеюсь, ты справляешь Рождество на Небесах вместе с ангелами, в венце славы. Мы с тобой так недолго прожили вместе, встретили вдвоем лишь одно Рождество, но я трепетно храню память о том времени.

Со всей своей неизменной любовью, твоя Эви.

P.S. Я люблю тебя.

Глава 53

Ева

23 апреля 1946 г.

Домой на поезде

Ева с Салли протискивались сквозь толпы людей со старыми бесформенными чемоданами и завязанным в платки скарбом, которые садились в поезд. На платформе кружились в танце девушки с вплетенными в косы лентами. Из-под колышущихся подолов их расшитых платьев выглядывали кипенно-белые нижние юбки.

– Смотри, как они все счастливы, что покидают лагерь, – заметила Салли, перекрикивая медный духовой оркестр, игравший торжественную прощальную мелодию.

– Можно подумать, что они в отпуск едут, – крикнула в ответ Ева, состязаясь в громкости со свистящими концертинами и густыми волнующими голосами мужчин, исполнявших традиционные песни своей родной страны.

Сотни поляков, живших в лагере, наконец-то отправлялись домой. Ехали они на родину поездом, но поездом, который был куда более удобным, чем те, на которых несколькими годами ранее их насильно вывезли в Германию, где заставили работать в ужасных, нечеловеческих условиях. Польские флаги развевались на всех вагонах, украшенных гирляндами из свежей весенней зелени, что срезали с фруктовых деревьев. Яркие листики и распускающиеся розовые и белые цветочки служили оптимистичным символом веры в будущее.

– Дай Бог, чтобы они были счастливы, – промолвила Ева. – Как знать, что ждет их в родных городах и селениях. На месте ли их дома? Или их разграбили, а скотину зарезали? Поля бесплодны?

– И еще неизвестно, как их встретят на родине, – добавила Салли. – Тем, кто там остался, тоже выпало немало бед.

Девушки едва слышали себя и друг друга – до того шумно было на платформе. Гремела музыка, стоял гомон, кто-то в толпе танцевал польку – все праздновали знаменательный день. В эту долгожданную поездку беженцы надели свои лучшие наряды: мужчины щеголяли в белых рубашках и черных костюмах; женщины повязали белые передники и головы покрыли красно-сине-желтыми платками, перекликавшимися с оттенками цветов на их расшитых юбках.

Поезд заполнялся людьми с узлами, в которых были собраны их пожитки. Ева и Салли заглядывали в вагоны. В каждом мерцали свечи, расставленные на всех выступах и полочках, к которым их прикрепили расплавленным воском.

В вагонах было тепло, в них пылали маленькие железные печки, от которых к отверстиям в стенах тянулись трубы, похожие на изогнутые руки. Каждый раз, когда дверцы печек открывали, сияющие в них раскаленные докрасна уголья отбрасывали блики на стаканы со сверкающей, как рубины, сливовицей, стоявшие на импровизированных столах, которые были сооружены из ящиков и кусков необработанной древесины.

– Заходите, выпейте с нами. Na zdrowie, – зазывали девушек поляки, приглашая разделить с ними их счастье.

Эти веселые поляки возвращались на родину; они не стремились эмигрировать в США или не имели шансов получить американскую визу. Оформление заветных виз занимало много времени, заявления принимали только у тех, кто мог доказать, что на родине они подвергались преследованиям.

– Я все время вспоминаю слова тех американских пасторов-баптистов, которые приезжали сюда, – сказала Ева. – Они пытались пролоббировать в конгрессе закон о разрешении на переезд в их страну перемещенных лиц. Я слышала, как они говорили беженцам: «Вы нам не чужие. Америку основали переселенцы. Мы – нация перемещенных лиц со всех уголков земли». Это же такая огромная страна. Наверняка там могли бы ослабить ограничения и принять больше людей.

– Это ты так думаешь, – заметила Салли, – а Америка готова принять только самых бодрых и выносливых. Им нужны здоровые рабочие и дюжие фермеры. На что им весь здешний люд? Мы, конечно, постарались их откормить и подлечить, но после долгих лет лишений многие по-прежнему для США непригодны. Или они обременены больными родственниками и детьми с увечьями. За таких людей Америка не желает брать на себя ответственность.

– Во всяком случае теперь они крепче и здоровее, чем по прибытии в лагерь. Мы отправляем их домой в более приличной физической форме.

– Да, но это уже не те самые люди, что покинули свои селения несколько лет назад, – указала Салли. – Посмотри вокруг. В каждом вагоне усталые матери с плачущими младенцами и бабушки, сильно сдавшие за годы голодания и изнурительного труда. Может, они и счастливы, что едут домой, но не все способны отплясывать столь энергично, как вон те девушки.

Ева с Салли наблюдали за детьми, со смехом гонявшимися друг за другом по платформе.

– Трудно поверить, что еще недавно даже малютки горбатились на немецких заводах, – промолвила Ева.

– Дети легко приспосабливаются. Но многие из них насмотрелись всяких ужасов за время рабского труда, на то, что забыть невозможно: жестокие наказания, даже казни.

– Один мальчик поведал, что самых смышленых и расторопных заставляли трудиться с десяти лет, – сообщила Ева.

– Это в духе немцев. Практичные гады. Мгновенно определили, что шустрые детские пальчики способны быстро и точно собирать из деталей мелкие механизмы, – Салли скривилась в отвращении.

– Когда в преддверии Рождества мы распаковывали посылки Красного Креста, – сказала Ева, – они очень быстро и аккуратно рассортировали их содержимое.

На первое послевоенное Рождество персонал лагеря решил, что все обитатели должны получить по подарку. Осиротевшим подросткам, организовавшимся в отряд во главе с вожатым, было поручено разобрать посылки. Дети выстроились в колонну и с песней зашагали по заснеженным тропинкам к складу. Шли они маршем, нога в ногу, держась за руки, словно отправлялись в летний скаутский лагерь, где их ждали игры и костры. Едва им объяснили задачу, они разбились на группы, каждая из которых должна была отбирать из посылок какое-то одно наименование, и, передавая коробки друг другу, принялись раскладывать по кучкам сигареты, сухофрукты, шоколад.

– Это было потрясающе. Они образовали поточную линию, – сказала Салли. – Когда я похвалила одного из мальчиков за то, как он быстро и эффективно организовал работу своего участка, тот весело ответил, что это Wie in der Fabrik, fünf Jahre.

– Как работа на фабрике в течение пяти лет, – тихо перевела Ева. – Но ведь они были совсем маленькими, когда их заставили там работать. В школу они не ходили, на игры времени у них не было, питались впроголодь. Как могли немцы так издеваться над детьми?

– Может, по возвращении домой им еще удастся побыть детьми.

– Надеюсь, русские не лишат их того, что осталось у них от детства, – промолвила Ева. – Они говорят, что за ними придет большой злой медведь.

Салли одной рукой обняла Еву:

– Мы со своей стороны делаем, что можем. Запретить им уезжать мы не вправе: смотри, как они счастливы, что едут на родину.

Ликующая процессия польских семей погрузилась в поезд, и состав покатил по извилистой колее. Мужчины свешивались из вагонов, размахивая флагами и платками. Девушки провожали взглядом эшелон, пока тот не скрылся из виду.

– Пойдем, – Салли дернула Еву за руку. – Нам всего-то осталось отправить домой тысяч десять поляков, и дело сделано.

Девушки рассмеялись и побежали к грузовикам, возвращаясь в лагерь, к тысячам беженцев, которые ожидали своей участи: повезет им – и они поедут строить новую жизнь в Америке; не повезет – и они вернутся в свои старые дома, мучимые неопределенностью и страхом.

Последующие недели и месяцы кому-то приносили радость, когда им сообщали, что их заявления о выдаче американской визы удовлетворены. Но даже этих счастливчиков порой ждало горькое разочарование, если кого-то из членов их семей забраковывали при прохождении последнего медосмотра.

– Это невыносимо, – посетовала Ева в разговоре с Салли после того, как одной семье запретили выезд по состоянию здоровья. – Они были почти у цели, руку протяни – и вот она, новая жизнь. И надо же, их младший ребенок заболел туберкулезом. Теперь им ничего не светит. А счастье было так близко.

– Да, закон подлости, – вздохнула Салли. – Они дорого расплачиваются за годы страданий, но по крайней мере они живы. И если у них не получится эмигрировать или вернуться домой, они могут остаться здесь. Пусть не в лагере, но они могут вполне прилично устроиться в Германии. Посмотри на тех, кто уже решил остаться. Они ремонтируют старые дома и возделывают землю. Недавно мы видели их в деревне: выращивают свеклу, лук, морковь. Они хорошо питаются, им ничто не угрожает. Какая-никакая жизнь, а не неминуемая смерть, которой они страшились. И местные постепенно к ним привыкают.

И Еве вспомнились изнуренные заключенные, которых допрашивали в Бад-Нендорфе в связи не с военными преступлениями, а их политическими убеждениями.

– Возможно, на родине многих ждут гонения. А здесь они по крайней мере свободны.

Глава 54

Ева

7 января 1947 г.

В стороне от лыжной трассы

После она не раз вспоминала слова Кена о том, что с окончанием зимы и приходом весны, когда сойдет снег, будут находить трупы. На протяжении всего первого года ее пребывания в Вильдфлеккене Кен отпускал шуточки по поводу вершащих самосуд мстителей и их несанкционированных расправ, но теперь один такой «подснежник» был и на ее счету.

Какая же я дура, честила себя Ева. Идиотка. И зачем только я отправилась с ним на прогулку? Все пыталась помочь им почувствовать себя нормальными людьми, пыталась делать вид, что мы все снова можем быть цивилизованным обществом. Чем вообще я думала?

То была ее вторая зима в Вильдфлеккене. На холмах вокруг лагеря уже многие недели лежал снег, в снежном уборе стоял лес, и, когда на голубом, как лед, небе светило солнце, Еву охватывала тоска: ей хотелось вырваться на природу, убежать от своего стола, от писанины и полнящихся надеждой лиц. Персоналу в месяц представляли всего лишь два выходных по полдня и один полнодневный, и летом Ева бродила по зеленым лугам и колесила на велосипеде по местным дорогам, ездила в Гемюнден и близлежащие селения. На первых порах местные жители встречали ее с подозрительностью, на контакт не шли, но, услышав, что Ева говорит на их языке, стали более общительными. Показывали ей свой урожай капусты, моркови, картофеля. Но это не для Ausländer, заявляли они, не для иностранцев из лагеря, которые, по их убеждению, готовы опустошить их поля.

Ева знакомилась с семьями, которые пытались вернуться к нормальной жизни после долгих лет войны и дефицита. Среди ее новых знакомых оказался Петер Деген. Как и многие немецкие солдаты, он побывал в плену у американцев, но в конце концов сумел возвратиться домой. Первый раз она его увидела летом, во время одной из своих традиционных прогулок. Он метал в поле стога. Обратила она на него внимание потому, что он напомнил ей Курта Беккера, заключенного в Бад-Нендорфе, который скончался от пыток. Будь Курт жив, он был бы такой, как Петер: сильный и здоровый, с мускулистыми руками, заготавливал бы на зиму сено для скота.

– Guten Morgen, – крикнула она, и, к ее удивлению, он откликнулся на превосходном английском:

– Вы ведь работаете в Диком месте?

– О, вам известно, как мы его называем?

Петер был рад возможности попрактиковаться в английском, Еве нравилось заводить друзей вне лагеря, обитателям которого от нее постоянно что-то было нужно. Сближение с местным населением не поощрялось, делиться провизией с немцами им не разрешали.

– Но что в том плохого? – недоумевала Ева. Они тоже страдают от этой нескончаемой войны. Простые граждане не просили, чтобы их втягивали в этот страшный военный конфликт. Они больше не враги, они тоже стараются наладить свою жизнь. Неужели мы не вправе хотя бы попытаться быть друзьями и общаться друг с другом?

Раз или два Ева встречала Петера во время прогулок, а потом он пригласил ее к себе на ферму и познакомил с матерью. Пожилая вдова, она одна тащила на своих плечах все хозяйство, пока ее сын служил в армии.

– Мы никогда не хотели воевать, – сказала фрау Деген, предложив Еве сесть за стол и отведать вместе с ними простую пищу – черный хлеб с картошкой. Ева мысленно отметила, что надо бы принести гостинец, если ее пригласят еще раз. – У нас всегда было одно желание – накормить себя и свои семьи. Все те ужасы, про которые рассказывают… нашей вины в том нет. К таким людям, как мы, это не имеет отношения. Мы слыхом не слыхивали про концлагеря и о том, что там происходило. Моя сестра с мужем живут в городе. Так их заставили вступить в партию. Люди боялись выделяться. Никому нельзя было доверять, даже давним соседям. Нам в деревне повезло больше, а в городах никому не удалось этого избежать.

– Теперь все это в прошлом, Mutti, – произнес Петер. – Нам просто нужно усердно трудиться и попытаться забыть про тяготы последних лет.

– Легко сказать! Мы потеряли цвет нации – крепких, молодых мужчин. Разве с такими потерями наша страна сумеет снова достичь процветания? Столько людей погибло. И теперь наше положение еще хуже, чем прежде. Мы терпим невзгоды, лишения. Хорошо еще, что куры несут яйца, а вот корова молока не дает, и на сливочное масло нет денег. Люди в деревне пекут блины на касторовом масле, а кофе варят из желудей.

Мать Петера продолжала жаловаться своему терпеливому белокурому сыну, а тот неустанно ее заверял, что со временем все образуется. Ева чувствовала себя непринужденно в их скромном, но гостеприимном доме и все больше проникалась симпатией к рядовым немцам, которых силком заставили служить системе и втянули против воли в войну. Союзники между собой договорились не оказывать никакой помощи гражданскому населению Германии, но что плохого в том, чтобы пообщаться с ними, выслушать их и, может быть, попытаться понять, почему это все произошло?

Петер показал Еве их маленькое хозяйство. Он планировал отремонтировать ветхий сарай, заменить прогнившие заборы, вспахать поля.

– Нам придется работать еще упорнее, но главное, что наступил мир, потому что хуже войны быть ничего не может, – сказал Петер. Он стал засучивать рукава рубашки, обнажая мускулистые бронзовые руки. – Надеюсь, я не всегда буду фермером, но пока я должен помочь матери. Если нам удастся вырастить урожай – значит, мы выживем.

Ева несколько раз посещала ферму Петера, выслушивая его рассуждения о том, как он надеется однажды податься в город, и, когда зимой, второй ее зимой в Вильдфлеккене, он вызвался показать ей лучшие лыжные трассы в близлежащих горах, она без опаски приняла его приглашение, сочтя, что в этом нет ничего странного. Лыжницей она была не очень опытной и в одиночку не отваживалась далеко уходить от лагеря. Пока освоила лишь пологие склоны близ Вильдфлеккена, так сказать, для начинающих. Лыжи она взяла со склада лыжного инвентаря, что нацисты оставили в лагере. На прогулку обычно надевала несколько свитеров, темно-коричневую твидовую куртку и мужские вельветовые брюки – вполне практичные, даром что большого размера. Их она подпоясывала кожаным ремнем, в котором ей пришлось проделать несколько дополнительных отверстий.

С Питером она встретилась на некогда популярном, а теперь безлюдном лыжном курорте, куда доехала на одном из проходивших через деревню грузовиков, которые обычно доставляли продукты.

– Это не самые лучшие лыжные склоны в Германии, зато рядышком, – объяснил Петер, ведя ее к покачивающемуся кресельному подъемнику. – Если хочешь по-настоящему насладиться катанием, нужно отправляться дальше в Альпы.

– Да, конечно, – отвечала Ева, усаживаясь в кресло рядом с ним, – но я не могу надолго покидать лагерь. Длинный отпуск у меня только весной, и я вполне счастлива, что имею возможность покататься хотя бы здесь.

Подъемник полз все выше и выше, прорезая искрящийся воздух. Еве не терпелось пробежаться по свежему снегу. Все вокруг было новое, чистое, белое, словно снег засыпал весь ужас последних пяти лет. На вершине Петер указал в сторону Ашаффенбурга, лежавшего на западе.

– Там склоны еще лучше, но этот для нас наиболее подходящий. Готова? – Ева снова подтянула широкие брюки, надеясь, что они не свалятся с нее во время езды, и кивнула.

Они покатили вниз. Петер – стремительно. Ева – медленнее и осторожнее. Морозный воздух, обжигая щеки, воодушевлял и раззадоривал, и постепенно в ней крепла уверенность в собственных силах. Достигнув подножия склона, они захотели снова подняться. После второго спуска Петер сказал:

– Давай еще разок и хватит, да?

Небо уже начинало подергиваться розовыми красками заката, день быстро угасал. Поколебавшись, Ева ответила согласием:

– Что ж, на разок время есть. Поехали.

Они скользили бок о бок, а потом Петер резко повернул и влетел в ельник, крикнув:

– Сюда давай, так интереснее.

И Ева последовала за ним. Лавировать между хвойными деревьями было еще труднее, она бежала все медленнее и медленнее. В ельнике было темнее, чем на открытом месте. Снег, конечно, белел между темными стволами, но меркнущий дневной свет сюда почти не проникал, и она не заметила, что Петер спрятался за деревом и ждет, чтобы поставить ей подножку. Должно быть, он наступил на передний конец ее лыжи, потому что она кувырком полетела в мягкий снег.

– Черт, – выругалась Ева, поднимая голову. – А я-то думала, у меня кое-что получается.

Она отстегнула лыжи, но встать на ноги не успела: он внезапно навалился на нее. Она почувствовала, как он, всей тяжестью своего тела придавливая ее плечи к земле, стаскивает с нее большие, не по размеру брюки.

– Ты что?! – взвизгнула она, сопротивляясь. – Прекрати!

Петер кулаком вмазал ей по голове, да с такой силой, что она, охнув, набрала полный рот снега.

– Englisch, – презрительно бросил он со злостью в голосе. И куда только подевались его учтивые мягкие интонации, которые она слышала прежде? – Такие все из себя праведные, надменные! По-вашему, мы можем забыть? Сейчас узнаешь, что я думаю о вас, о тех, кто постоянно твердит нам, что мы виноваты и должны быть наказаны. Я положу этому конец, здесь и сейчас.

Он сплюнул, потом теплой влажной рукой схватил ее за ягодицы, пальцами нащупал анус и затем силой овладел ею, разрывая нежную ткань. Ева закричала от боли.

– Не нравится? А если так? – и он снова вонзился в нее все так же безжалостно, но уже причиняя меньше боли. Он осквернял ее тело, которому любимый супруг дарил только ласки и наслаждение.

Сделав несколько толчков, Петер крякнул и отстранился. Это было жестоко и унизительно, но быстро. После он встал и заправился. Повернув голову, Ева увидела, что он стоит, прислонившись к дереву, и закуривает сигарету. Поза у него была расслабленная, вид – непринужденный, словно он остановился у фонарного столба на улице, чтобы перевести дух после утомительной беготни по городу.

Еве удалось повернуться на бок и приподняться, опираясь на локоть. В интимных местах болезненно саднило, но серьезных повреждений, по ощущениям, не было. Она не заговаривала, не плакала, но была в ярости и очень напугана. Однако, несмотря на шок и страх, она сразу вспомнила наставление сержанта-инструктора по рукопашному бою, словно наяву услышав его командирский голос: «Если есть возможность, первой хватай их за яйца. Не жди, когда на тебя нападут. Другого шанса может не представиться». Петер ее знал только как приветливую беззаботную девушку, которая в лагере заполняла документы на получение визы и в свободное от работы время колесила на велосипеде. Он не догадывался, что у нее сильно развит инстинкт самосохранения, сформировавшийся в суровых условиях жесткого обучения навыкам бесшумного убийства.

Ева смахнула снег с куртки, лица, волос. Встала, застегивая на себе мешковатые брюки. Он беспечно курил и, смеясь, говорил:

– Думаешь, мы способны забыть, как ваши самолеты бомбили нас, разрушали наши прекрасные города Дрезден, Кельн? Как уничтожали тысячи ни в чем не повинных граждан? Никогда! Мы вас ненавидим, и я сейчас с наслаждением, не спеша буду убивать тебя, английская сучка!

Ева мгновенно насторожилась. Угроза и ненависть, звеневшие в его голосе, не оставляли сомнений: ей отпущено всего несколько минут на то, чтобы спасти себя. И в голове, словно мантра, снова зазвучали наставления сержанта: «Резко бей снизу, не колеблясь, без промедления». Сумеет ли она? Спасет ли ее это?

Ева сунула руку под куртку. Пусть думает, что она в шоке. Пусть утратит бдительность, расслабится, уверенный, что она не даст отпора. Она нашла то, что искала, и ринулась на него, метя в глаза, как ее учили. Острый карандаш, один из тех, что она точила каждый день на рабочем месте, заполняя документы, отбирая беженцев, которым дозволено покинуть лагерь, проткнул глаз и вошел в мозг. Петер издал вопль, схватился руками за лицо и упал на колени, корчась от боли. Острием лыжной палки она пробила ему голову.

Какое-то время он бился в конвульсиях, хрипел и наконец затих. Несколько минут Ева прислушивалась, но, когда крики прекратились, наступило полнейшее безмолвие.

– Идиот, – прошептала она. – Извини, но ты не оставил мне выбора.

Ева посмотрела на тело Петера. Оно застыло в неподвижности и больше не представляло для нее угрозы. На всякий случай она проверила пульс, потом закрепила лыжи на его ногах и рядом бросила его лыжные палки. Закидала его снегом, чтобы создалось впечатление, будто он врезался в дерево, съехав с трассы.

На ее кремовом вязаном свитере и вельветовых брюках алели брызги крови, но, если кто-то обратит на них внимание, она скажет, что у нее пошла носом кровь. Набрав в руку снег, Ева затерла самые заметные пятна, затем покинула ельник, вернулась на склон и продолжила спуск, несясь навстречу огонькам, замерцавшим у подножия холма с заходом солнца.

Глава 55

Ева

7 января 1947 г.

Что скрывает лес

– Ну, как покаталась? – спросила Салли, вернувшись вечером в их комнату после смены.

Ева уже лежала в постели, свернувшись калачиком. Между ног она зажимала завернутую в полотенце бутылку с горячей водой, чтобы унялась саднящая боль. По возвращении она сразу сделала себе обжигающе горячую ванну, а потом принялась скоблить себя. Намыливая пальцами воспаленные ткани влагалища и травмированной прямой кишки, она надеялась, что из-за собственной глупости не забеременела и не подцепила заразу. Ева вытерла пар на зеркале в ванной и увидела, что на шее и плечах уже начали проявляться синяки, но на лице, раскрасневшемся от горячей воды и слез, кровоподтеков, слава богу, не было. Забрызганные кровью кремовый свитер и большие брюки, которые так легко сдернули с нее, теперь свернутые в узел лежали на дне ее чемодана. На темной твидовой куртке в ржаво-зеленую крапинку следов ее преступления заметно не было, и она повесила ее сушиться у плиты.

– Понравилось? – снова спросила Салли, снимая через голову теплый джемпер.

– Да, ничего, но больше не пойду, – Ева зевнула. – Снег был рыхлый, а потом Петер бросил меня на склоне и сам куда-то укатил. Не впечатлили его мои способности. Я, видите ли, слишком осторожничаю, еле тащусь.

– Да уж, тот еще джентльмен, ничего не скажешь, – фыркнула Салли. – Ты хоть нормально назад добралась?

– Поймала машину до темноты. У нас ведь здесь грузовики целыми днями туда-сюда ездят. Лучше любого автобусного сообщения.

– Главное, чтобы не скапливались все одновременно, как в Лондоне, – рассмеялась Салли. Наклонившись, она порылась в тумбочке у кровати. – У меня здесь припасена сливовица. Не хочешь по глоточку?

Салли налила спиртное в крышки от фляжек, которые девушки до сих пор использовали вместо бокалов:

– Твое здоровье!

Она опрокинула в себя стопку. Ева потягивала сливовицу, чувствуя, как спиртное греет горло, выжигает горе и наполняет ее решимостью не допустить, чтобы это досадное происшествие, как она про себя называла случившееся, помешало ей и дальше исполнять свои обязанности. Да, она смогла бы доказать, что действовала в целях самообороны, что были попраны ее честь и достоинство, и ей бы сочувствовали, но все равно возникли бы осложнения. Ей бы стали задавать неприятные вопросы относительно ее связей с немцами и неумения разбираться в людях и оценивать обстановку. Потом будет расследование, возможно даже военный трибунал. Нет, лучше никому ничего не рассказывать.

Вместо этого она спросила:

– И где наша ушлая шотландка на этот раз сумела раздобыть столь вкусное пойло?

– Эта бутылка, – улыбнулась Салли, – подарок от одного очень благодарного отца. Мне удалось достать для его сынишки костыли. И теперь мальчик снова сможет попытаться ходить.

– А что с ним? Надеюсь, не полиомиелит?

– Слава богу, нет. Но история все равно довольно шокирующая. Мальчика и его сестренку один друг семьи прятал в своем доме на ферме в маленьком шкафчике. Целых три года они просидели там, почти не покидая своего убежища. И к тому времени, когда дети, наконец-то, воссоединились с родителями, бедный малыш фактически разучился ходить. Представляешь? Жизнь ему спасли, но чуть не сделали калекой. Будем надеяться, что со временем его ножки окрепнут и выпрямятся, но пока он не может ходить без опоры.

– Что ни человек, то печальная история, – пробормотала Ева, закрывая глаза. – А нас хватает лишь на то, чтобы помочь единицам.

– Жаль, что мы не в силах приносить больше пользы, – сказала Салли. – Меня аж передергивало, когда я слышала про щадящие приговоры, что выносили некоторым убийцам на Нюрнбергском процессе в прошлом году. Несколько лет тюрьмы за уничтожение тысяч невинных людей. Будь моя воля, все эти живодеры болтались бы на виселице, все до единого. Тюрьма – слишком мягкое для них наказание.

– Вот скажи, – тихо промолвила Ева, – куда подевались человечность и доброта? Или же жестокость – исконная черта человечества, до поры до времени скрытая за фасадом цивилизованности?

– Да уж. Они, видите ли, просто выполняли приказы. Слушать противно! Но, когда рассказывают про их бессмысленные зверства, во мне аж кровь закипает, честное слово!

– Столько погибших, столько загубленных жизней.

Салли встала и, размахивая руками, принялась мерить шагами их крошечную каморку.

– А сколько ушло от наказания! Этих уродов тысячи, но лишь малая часть из них поплатится за свои гнусные преступления. Остальные будут жить как жили, делая вид, что они не имели отношения к лагерям и рабскому труду.

Вскрикнув от досады, Салли добавила:

– Пожалуй, еще надо выпить.

Ева сдержанно рассмеялась. Держа в ладонях стопку, она вдыхала душистый аромат слив:

– Ты напоминаешь мне девчонок из учебного центра в Олдершоте, где я проходила подготовку.

Она сделала глубокий вдох:

– Однажды вечером прошел слух, что из Пакриджа – лагеря для военнопленных, что находился неподалеку от нас, – сбежал один немец. Все девчонки в казарме тут же принялись строить предположения: как бы мы поступили, если б наткнулись на него. Доступа к оружию у нас, естественно, не было, зато имелась ручка от метлы, которую мы приспособили для игры в лапту. И мы, смеясь, стали рассуждать, можно ли ею нанести серьезные увечья. А потом одна девчонка – Бетти, кажется; она из семьи военных – заявила: «Девочки, если найдем его, убьем голыми руками». И, знаешь, мы все с ней безоговорочно согласились. Мы все вдруг ощутили прилив яростной энергии. Все были уверены, что действительно способны убить сбежавшего пленника, если он попадется нам на глаза.

Ева рассмеялась, качая головой:

– Повезло бедняге, что мы его не нашли. А то бы он точно второй раз попал в плен.

– А мне понятно это чувство, – произнесла Салли. – Во время войны у многих были подобные настроения. В нас жила непримиримая ненависть к немцам. Но, если б дошло до дела, смогли бы мы убить голыми руками?

– Это был сиюминутный порыв, – помолчав, отвечала Ева. – Мы все были возбуждены. Но, знаешь, думаю, смогли бы, если б он нам попался.

Салли потягивала сливовицу, смакуя на языке терпкую сладость:

– Наверное, каждый из нас смог бы убить, если бы пришлось. Ходят слухи, что многие из тех, кто выжил, сбиваются в отряды мстителей и вершат самосуд. И кто стал бы их осуждать?

Ева молчала, глядя в окно на сильный снегопад. За ночь заметет горные склоны, деревья и все, что спрятано под их сучьями. Возможно, сегодня из темноты опять будут доноситься выстрелы. И того, что погребено в лесах вокруг лагеря и в других местах, никто не найдет до самой весны.

Часть седьмая

Любой небольшой водный поток в саду (6, 8)

Глава 56

Эвелин

14 марта 1986 г.

Когда станут известны плохие новости?

Новости она старалась слушать как можно чаще: в обеденный перерыв и в шесть часов вечера настраивала «Радио-4», в десять смотрела программу новостей по телевизору. Каждое утро она ездила на машине в сельский магазин, где покупала «Дейли телеграф», пинту молока, хлеб и, если хотелось побаловать себя вкусненьким, что-нибудь из сладкой выпечки. Эта была вовсе не новая привычка, а многолетняя, и продавщицам в магазине она всегда повторяла, что не может обходиться без ежедневной тренировки ума, который она упражняет с помощью кроссворда. Но теперь, когда она решила придерживаться определенного порядка действий, эта привычка обрела особую значимость. Когда наконец заметят его исчезновение, кто первый об этом сообщит? Радио, печать или – самый зловещий вариант – последует настойчивый стук в дверь?

Шли дни, недели, и вот как-то в понедельник в программе новостей, что передавали по радио в час дня, прозвучало: «Растет беспокойство по поводу местонахождения полковника Стивена Робинсона. В своей лондонской квартире он не появлялся с середины февраля. Просьба ко всем, кто владеет какой-либо информацией о нем, немедленно обратиться в местное отделение полиции».

Ну вот, началось, подумала Эвелин. На следующий день в «Дейли телеграф» на третьей полосе она увидела небольшую заметку о нем и в придачу его фотографию. Хм, занятно. Снимок был старый, примерно 1950 года, прикинула Эвелин. В последние годы он был мало похож на свой фотопортрет тех лет, но она сразу его узнала. В статье упоминалось, что он принимал участие в допросах военнопленных в послевоенные годы, предстал перед военным трибуналом, который снял с него все обвинения. Пара фраз, весьма туманных, описывала его последующую профессиональную деятельность, из чего Эвелин сделала вывод, что он до последнего служил в «Эм-ай-6». Ну и наконец последние строки, как она надеялась, запутают следствие: «Его банковская карта последний раз использовалась в Лимингтоне (графство Гемпшир) воскресным вечером 10 февраля. Полиция предполагает, что, возможно, полковник Робинсон намеревался посетить остров Уайт или отплыть во Францию. Паспорт его тоже пропал. На данном этапе у следствия нет оснований подозревать, что в отношении полковника Робинсона были совершены противоправные действия».

Эвелин сложила газету и перевернула ее последней полосой вверх, где был напечатан кроссворд, который неизменно завораживал ее своими пустыми белыми клетками, ждал, когда она быстро разгадает и заполнит его. Эвелин разгладила страницу и откинулась на спинку стула, Помешивая кофе, она мысленно перепроверяла каждый свой шаг.

Вроде бы все предусмотрела. Или нет?

В тот вечер по возвращении из Лимингтона Эвелин разобрала содержимое его бумажника. Пластиковые карты разрезала на мелкие кусочки и закопала их в разных ямках на своем участке. Ключи сняла с брелока и каждый зарыла в отдельном месте. Если бы соседи увидели, что она роется на газоне, это не показалось бы странным: Эвелин постоянно высаживала в саду и на участке новые сорта подснежников и нарциссов или пересаживала редкие луковицы.

Билеты на поезд, бумажник, водительские права, паспорт и носовой платок сгорели в ярком костре, который она развела в саду, чтобы сжечь зимний мусор. Туда же, в огонь, она кинула теплое мужское пальто, твидовый пиджак с заплатками на локтях, изъеденную молью одежду и старые туфли со стершимися подошвами. Чтобы костер пылал ярче, она влила в него немного масла для газонокосилки, а потом еще граблями разрыхлила золу, проверяя, все ли сгорело дотла. Небольшую сумму наличности из его бумажника и карманов в следующее воскресенье она пожертвовала на нужды церкви, подумав, что этот алчный подонок, наверное, ни разу в жизни ничего подобного не сделал. «Простишь ли Ты меня?» – вопрошала она в тишине, складывая деньги на тарелку. Крик ее души был продолжением тех молитв, что она не раз произносила под сводами этого священного места.

И все же следовало убедиться, что она все убрала, спрятала все концы. Но разве можно это знать наверняка? Расслабляться нельзя. На то конкретное воскресенье алиби у нее отсутствовало. Правда, соседей поблизости не было, и зачастую она неделями никого не видела, кроме работников сельского магазина. Если она ни с того ни с сего разовьет бурную деятельность, занимаясь непривычными для нее делами, это обязательно привлечет внимание. Нет, лучше уж придерживаться своего традиционного распорядка уединенно живущей женщины. Менее вероятно, что это вызовет подозрения.

Эвелин сидела за чистым кухонным столом и, взбалтывая в чашке чай «Эрл грей», смотрела на сад. На деревьях зеленели распускающиеся листочки, под ними в траве желтел первоцвет. Отныне, знала Эвелин, гостей она станет принимать редко. С помощью Шарон, которая будет наведываться к ней от случая к случаю, чтобы помочь по хозяйству, она сумеет поддерживать порядок в Кингсли. Ну и попросит Джима, чтобы он два раза в год придавал форму живой изгороди из бука и подрезал грабы. Негоже, чтобы сад Кингсли – ее гордость, а прежде гордость ее родителей – пришел в запустение. А за газоном она станет ухаживать сама, благо у нее есть газонокосилка «Вествуд».

Эвелин отрезала кусочек имбирного кекса, который она купила на рынке «Женского института»[39]. У них всегда была отменная продукция: киши, выпечка, варенья, соленья. А крайне важно не нарушать традиционного жизненного уклада. Она по-прежнему должна посещать ежемесячные собрания в клубе садоводов, дважды в год появляться на сельских благотворительных базарах, оказывать помощь в украшении церкви цветами, варить пряный суп из пастернака для обеда в сельском клубе, что там подают ежегодно в Великий пост, принимать участие в организации чаепития в летнем саду дома священника. Если она ничего не станет менять в своем образе жизни, а полиция вдруг объявится и начнет задавать неудобные вопросы, ее знакомые все как один возмутятся: скажут: что за чепуха, она очень приятная женщина пенсионного возраста и хорошая соседка, живет сама по себе, в чужие дела не лезет. Никто не ткнет в нее пальцем, заявляя, что она хладнокровно убила человека.

Но, решила Эвелин, кладя в рот остатки имбирного кекса, пока она живет в Кингсли и физическое здоровье позволяет, ей необходимо каждый божий день обследовать территорию поместья и особенно лес. В принципе, это никого не должно удивить. Любой, кто застанет ее за этим занятием весной, решит, что Эвелин высматривает в траве цветы своего любимого шахматного рябчика, который распускается в эту пору, – проверяет, распространились ли его капризные семена чуть дальше в этом году. В другое время сочтут, что она обеспокоена состоянием ограждений вокруг поместья, подмечает, где проволока ослабла, где столбики прогнили. Любой прохожий, зная, что Эвелин держит кур, подумает, будто она, бродя по лесу с крепкой палкой в качестве опоры, ищет признаки появления лис. А осенью, когда она будет углубляться в колючие заросли, палкой раздвигая кусты, случайные свидетели решат, что она собирает сочные ягоды на пироги и ежевичное желе.

В последующие месяцы кое-что, случалось, напоминало ей о необходимости нести дозор. Пару раз на газоне (а траву она специально стригла коротко, чтобы любые занесенные зверями останки сразу бросились ей в глаза) появлялись обглоданные кости. Не исключено, что они принадлежали давно умершим животным – овце или оленю, но Эвелин, не желая рисковать, закапывала их под живой изгородью и продолжала наведываться в лес.

Порой она вспоминала темные хвойные леса и сугробы вокруг Вильдфлеккена. Весной, когда растаял снег, открылись ли спрятанные под ним тайны? Однако в лесных зарослях на территории Кингсли, где из года в год молодняк рос все гуще, а раскидистые колючие ветки шиповника и куманики цепляли незваных гостей, землю плотно устилал толстый ковер из листьев, нападавших сучьев и веток, который скрывал все, что видеть не полагалось. А Эвелин продолжала нести караул. Кроме нее, никто больше не знал, что леса дважды помогли ей скрыть свидетельства ее деяний.

Глава 57

Эвелин

10 ноября 2012 г.

Один неверный шажок

Я всегда знала, что когда-нибудь для меня это станет слишком тяжело. Сколько стариков в возрасте за девяносто в состоянии регулярно производить осмотр многоакрового участка земли, как это делаю я на протяжении нескольких десятилетий? Большинство довольствуется тем, что ковыряется в своих маленьких загородных садиках и поливает горшечные растения. В лучшем случае им удается дойти до расположенного неподалеку магазинчика, чтобы купить булку хлеба и газету. Многие пожилые женщины (сама я старухой себя не считаю) вообще перестают выходить из дому, сменяя прогулки на телевизор, садоводство – на вязание, а теннис – на журналы и мягкий диван. И очень немногие способны щелкать как орешки кроссворд в ежедневной газете, который я с набожным трепетом разгадываю от слова до слова, а также играть в бридж и редактировать приходской журнал. Я должна сохранять живость ума и тела.

С годами, старея, Эвелин уже не так часто совершала обход своих владений, но все равно делала это регулярно и осмотр производила тщательно. Раз в неделю она обследовала весь сад, где по-прежнему в соответствующее время года благоухали розы и цветущие кустарники. Цветочные бордюры теперь уже были не столь эффектны, поскольку из-за артрита, поразившего коленные и локтевые суставы, ей трудно было на корточках выпалывать сорняки. Однако сад не пришел в запустение, как она опасалась, ковыряя землю мотыгой.

Раз в неделю она обходила попеременно одну четверть своих угодий, обследуя границы и рощи, в том числе Край Марли, ту самую рощу, которая оказалась столь полезным и надежным тайником. С тех пор как овцы покинули здешние пастбища, поля тут и там усеивали молодые березки, ольховые деревца и кустики крапивы, но тропы, протоптанные оленями, барсуками и лисами, оставались, и Эвелин следовала ими, совершая обход поместья.

Роща, в которой он лежал, с течением лет становилась непролазной из-за разрастающегося шиповника и нападавших сучьев. Эвелин была уверена, что его никто не смог бы увидеть, но считала своим долгом проверять, что его останки по-прежнему хорошо спрятаны. Она напоминала себе, что с того времени прошло двадцать – нет, почти тридцать – лет и от него мало что сохранилось: разве что обрывок ткани или отдельные кости. Голодные лисы очень скоро отыскали его, а на помощь им пришли птицы, жуки и их личинки. Все они поспособствовали сокрытию следов ее преступления.

Эвелин прекрасно сознавала, что она совершила преступление. Морально оправданное, по ее мнению, но все равно преступление, за которое придется заплатить, если о нем узнают. И это станет сокрушительным ударом для родных, поместья и жителей деревни. Но мне невыносима мысль, говорила она себе, что его злодеяния не сочтут преступными, если он когда-либо будет обнаружен. Снова скажут, что он исполнял свой долг, защищая родину. Посему, хоть годы и берут свое, пока в силах, я должна быть начеку.

Эвелин, конечно, была бодрее, чем многие ее ровесники, и как свои пять пальцев знала каждый кустик, каждый бугорок в поместье, но однажды, совершая свой традиционный обход, зацепилась ногой за ветку куманики и свалилась прямо в заросли. Пытаясь сгруппироваться при падении, она повредила запястье. Травма угрозы для жизни не представляла и не должна была надолго лишить ее дееспособности, но Эвелин усмотрела в этом происшествии предупреждение о том, что ее ждет, и поняла, что ей следует быть более осторожной.

Хорошо, что я упала здесь, на сухую листву. А если б поскользнулась на гранитных плитах во дворе, наверняка сломала бы ногу или бедро. Или, если б поскользнулась на склизком мшистом мостике, что перекинут через канаву, наполненную дождевой водой, могла бы сорваться вниз и даже утонуть.

Опираясь на палку, она сначала поднялась на колени, потом встала с земли.

Идти я в состоянии. К счастью, повреждено только левое запястье. Но это – знамение: нужно все продумать наперед.

Из дома она вызвала скорую, которая доставила ее в отделение неотложной помощи ближайшей больницы, – там, поскольку она находилась в весьма преклонном возрасте, вокруг нее тотчас же засуетился весь медперсонал. Ей сделали рентген рук, ног, бедер, проверяя, нет ли других травм. Эвелин позвонила Пэт – единственной дочери брата Чарльза. Пэт навещала ее редко, ссылаясь на работу (она была физиотерапевтом с неполной занятостью), на обязательства перед семьей (ее взрослые сыновья работали в Лондоне) и домашние дела (к ней раз в неделю приходили домработница и садовник). Да и Уокинг находился не так уж и далеко, но Пэт предпочитала на досуге поиграть в теннис или украшать витиеватой вышивкой накидки на подушки. Она не любила приезжать в Кингсли-Манор, поскольку знала, что однажды она и ее семья получат в доверительную собственность, как она считала, застрявшего во времени экономически невыгодного монстра, и в каждый свой визит Пэт лишь укреплялась во мнении, что, когда ее тетя, наконец-то, умрет, перед ней встанет неприятная задача.

– Пэт, дорогая, – обратилась к ней Эвелин. – Ради бога, прости за беспокойство. Просто я тут упала и сейчас в больнице. Мне сделали рентген и наложили гипсовую повязку. Не могла бы ты забрать меня из больницы и подбросить до дома?

– О боже, нет! Как это случилось?

– Сегодня в саду споткнулась.

Просто в саду, чтобы ты думала, будто я подрезала ветки и пропалывала сорняки, а не проверяла могилу своей жертвы во время одного из своих регулярных обходов поместья.

– Что сказали врачи? Разве тебя не оставляют на ночь в больнице?

– Что ты, нет, дорогая! Они говорят, что я всего лишь повредила запястье, ничего серьезного. Но какое-то время я не смогу водить машину, вот и все.

– Боюсь, прямо сейчас я не смогу приехать. В семь я должна забрать Хамфри с вокзала. Он возвращается с какой-то важной конференции и везет с собой тяжелый багаж.

– Ладно, не надо, дорогая. Меня, я уверена, отвезут домой на машине скорой помощи.

Отвезут-отвезут, только не сразу: когда освободится одна из машин. В результате, прождав более часа, Эвелин вызвала такси и за 30 фунтов доехала прямо до двери своего дома. Водитель оказался добрым приятным человеком с грамотной английской речью, и Эвелин попросила его занести в дом пакет с провизией (хотя Пэт, она знала, этого бы не одобрила), которой она запаслась в магазине при автозаправке по дороге домой в сгущающихся сумерках. В числе прочего она купила лоточек с полуфабрикатами, которые нужно было просто разогреть в микроволновке: нажал кнопку – и ужин готов. А завтра она позвонит в сельскую лавку и договорится, чтобы ей регулярно доставляли ее любимую газету и продукты питания. О, как приятно, когда за тобой ухаживают, стоит только попросить о помощи!

Чтобы не пришлось мыть посуду одной рукой, Эвелин ела обжигающе горячую курицу в соусе тикка-масала с гарниром из риса прямо из черного пластикового контейнера, а сама думала, что к Пэт обращаться за помощью она больше не станет и займется приготовлениями: сожжет письма, продаст драгоценности, часть денег и серебро раздаст нуждающимся друзьям, пожертвует на достойные цели. Пэт и ее семья в конечном итоге унаследуют все ее имущество, но, если племянница не проявляет к нему интереса и считает, что дом забит ненужным хламом, может получиться, что вещей окажется куда меньше, чем она воображала. Я облегчу ей задачу, решила Эвелин, но потрудиться ей все же придется.

Глава 58

Кингсли-Манор

15 марта 2013 г.

Мой самый дорогой, любимый мой!

Сегодня я в последний раз пишу тебе настоящее письмо – ручкой на бумаге. Ты по-прежнему будешь получать мои письма, письма, что я пишу тебе с тех пор, как ты покинул родные берега, чтобы служить своей стране, но отныне они буду существовать лишь в моей голове. Я все так же буду сочинять их, делясь с тобой своими мыслями и тревогами, рассказывая о своих поступках. И в конце все так же буду писать о своей любви и посылать тебе множество поцелуев, но это будут письма моей души и моих грез.

Пожалуйста, не сердись, что больше не будет настоящих писем, написанных чернилами. Я всегда буду любить тебя, вечно, но я чувствую, что пришло время проявить осторожность. Этой зимой во время своего традиционного обхода полей и лесов я упала, споткнувшись в мелколесье неподалеку от перелаза. Повредила я только запястье, но могло быть гораздо хуже. Поэтому я решила, что должна подготовиться к тому времени, когда я перестану быть деятельной и бдительной.

Завтра я сожгу все письма, что писала тебе долгие годы, все письма, в которых я признавалась в совершенных глупостях и поступках. Жаль, что я не догадалась писать их невидимыми чернилами, как нас учили в разведшколе. Тогда они навечно остались бы тайной! Что, по-твоему, мне следовало бы использовать – лимонный или луковый сок, яичный белок или (твое излюбленное средство, как мне кажется) добрую старую мочу?

Разумеется, все твои письма, те, что ты написал мне много лет назад, я сохраню. Но мои, написанные ручкой и чернилами, перестанут существовать. Так будет лучше. Отныне мои послания к тебе будут исходить прямо из моего сердца.

С любовью, Эви.

P.S. Я люблю тебя.

Глава 59

Эвелин

16 марта 2013 г.

На этом все

Эвелин помнила, как она радовалась, когда нашла эти туфли – из черного бархата, на устойчивом каблуке, с бантиком на мыске и ремешком, застегивающимся вокруг щиколотки. Какая удача отхватить столь модные туфли, ведь в 1943 году кожаная обувь была большой редкостью! И она ясно помнила, когда их купила: в апреле того года, перед ожидаемым возвращением Хью из Франции.

Они планировали устроить романтическое воссоединение в своей лондонской квартире: итальянский ужин в Сохо, спектакль, танцы. Одежду найти тоже было трудно, но она перешила свое черное коктейльное платье, сделав на нем вырез в форме сердца, который подчеркивал красоту ее кремовой кожи, и украсив двумя стразовыми пряжками от маминого старого ремня. Она планировала завить волосы и на «победные локоны»[40], обрамляющие ее лицо, водрузить милую шляпку с дразнящей вуалью, которая, она знала, понравится Хью. Но этому не суждено было случиться. Хью не вернулся, во всяком случае в ее объятия. Ему удалось уйти, но, спасаясь, он получил смертельную пулю. Ее ненаглядный Хью. Случайная потеря для тех, кто не ценил чужую жизнь; для тех, кто любил его и погибших, – ужасная трагедия. Те туфли она ни разу не надела. Не смогла. Туфли, в которых она собиралась радостно отплясывать с мужем, теперь были бы на ее ногах как кандалы, тем более что она была не в состоянии шагу ступить, не залившись безутешными слезами.

Куда они делись, те чудесные туфли? Должно быть, отдала какой-то подруге или на благотворительность. Но платье сохранила, сорвав с него те нелепые пряжки и восстановив строгий скромный ворот. От того ее эффектного ансамбля осталась только обувная коробка, снизу доверху набитая письмами. Среди них были те, что Хью присылал из Франции на тонких, как папиросная бумага, правительственных бланках с выгравированным изображением Триумфальной арки и надписью «Из Франции». Иногда он использовал ручку, иногда карандаш. Но было много и тех, что она писала сама уже после его гибели. В них она рассказывала ему все, изливала свое сердце ему одному, делилась секретами, которые не могла открыть никому другому. В обувной коробке хранилось фото бархатных туфель, тех самых, которые она так ни разу и не надела: не бежала встречать его, не приподнималась на носки, чтобы дотянуться до его губ, не танцевала в его объятиях.

Но теперь и от этих писем предстояло избавиться. Оправившись после падения, Эвелин пыталась навести в доме порядок. То происшествие было предупреждением, которое не следовало сбрасывать со счетов: она не знала, сколько времени у нее еще есть на то, чтобы подготовиться или проявлять осторожность.

И однажды в холодный, но ясный весенний день она соорудила костер на старом теннисном корте, что находился сразу же за яблоневым садом с неухоженными заброшенными деревьями. Они являли собой грустное зрелище: в последние годы яблони плохо плодоносили, а сама она уже была не в состоянии приладить на них ловчие пояса или подрезать ветки.

Теннисный корт давно стоял без дела. На нем она училась играть в теннис, а Чарльз тогда все кричал ей, чтобы она не выпускала из виду сетку. Позже здесь же она играла в теннис с Хью, обнимаясь и целуясь с ним каждый раз, когда бежала поднимать мяч. Она до сих пор словно наяву слышала крики и смех, если проходила мимо корта. А вон и скамейка, на которую ставили корзину с клубникой и лимонадом для игроков. Теперь гудронированное покрытие, которое прежде с началом каждого теннисного сезона размечали четкими белыми линиями, было задерновано тут и там темно-зеленым мхом и ползучим желтым лютиком.

Эвелин насобирала сушняк с цветочных бордюров, срезав омертвевшие стебли дельфиниума, люпина и флоксов, чтобы освободить место для здоровых новых побегов, которые появятся летом. В отличие от многих садоводов, она никогда не обрезала многолетники осенью, полагая, что сухостой помогает растениям пережить зиму в морозобойной яме, коей являлся Кингсли. Здесь нежные растения могли бы погибнуть и в середине мая, в дни зимних святых – Eisheilige, как называли эту пору в Германии. Надо же, какое красивое название придумали для пугающих майских заморозков.

Растущую кучу валежника она дополнила еще одной тележкой обрезанных стеблей и веток. Хворост был сухой, а тот день в начале марта выдался солнечным. Ни ветра, ни ливня. Идеальная погода для весенней уборки, как сказала бы мама.

Минувшим вечером, сидя за кухонным столом, она еще раз перечитала все письма. Бутылка хереса «Амонтильядо» помогла ей расчувствоваться, поплакать о былом. Письма Хью она отложила в одну сторону и затем перевязала красной лентой.

Эти я никогда не сожгу. Они останутся со мной навечно, сказала она себе.

Потом еще раз перечитала свои письма, беззвучно проговаривая одни слова, шепотом – другие, а «P.S. Я люблю тебя» – каждый раз. Эти письма вернутся в обувную коробку, в которой не стало свободнее после того, как Эвелин убрала из нее все послания мужа. Коробку со своими письмами она закроет и залепит скотчем.

И вот час настал. Костер был готов вспыхнуть, как только она поднесет спичку к растопке, помещенной в самую середину кучи. Но прежде рукояткой метлы Эвелин потыкала ее у основания, как учили бывалые садовники, – на тот случай, если в ней спряталась какая-нибудь зверушка, пока она сооружала костер. Никто не выскочил, и Эвелин, поставив коробку в самый центр, на кипы старых газет, грязных каталогов семян и хозяйственных дневников прошлых лет, чиркнула спичкой. Костер мгновенно загорелся, и вскоре полыхающее пламя взвилось вверх на три фута.

– Прощай, дорогой, – прошептала Эвелин. – P.S. Я люблю тебя.

Глава 60

Эвелин

29 октября 2015 г.

Роковое падение

Эвелин силилась дотянуться до ручки второго чемодана, лежавшего на высоком гардеробе. Первый уже грохнулся на пол, но, к счастью, при падении не раскрылся, и его давно позабытое содержимое не вывалилось. Эвелин снова потянулась вверх, насколько могла. С первым чемоданом было проще: ухватившись за кожаную ручку, она подтянула его к себе, потом осторожно пододвинула к боковому краю шкафа, подтолкнула, и он с глухим стуком упал на пол. Второй чемодан оказался гораздо тяжелее и, к тому же, уперся в резной декоративный выступ, с фасада и торцов украшавший платяной шкаф из красного дерева.

Эвелин снова дернула за ручку. Проклятье! Его обязательно надо спустить вниз сегодня. Теперь, наконец-то вспомнив про эти чемоданы, она уже не могла оставить их там, куда когда-то засунула. Она почти напрочь позабыла про них, но недавно вечером, когда перед сном целовала фотографии своих любимых, у нее в голове будто что-то щелкнуло. По возвращении домой из Вильдфлеккена после многолетнего отсутствия она увидела, что маме нездоровится, а папа лежит в больнице. На Эвелин сразу навалилось столько дел, требовавших ее внимания, что привезенный багаж она толком так и не распаковала. Чемоданы она убрала с глаз долой, а потом и вовсе забыла про них. Свои письма к Хью, а также часть фотографий она сожгла на костре, но про чемоданы и их обличительное содержимое не вспоминала много лет. Даже не могла точно сказать, что в них, – так давно это было. Должно быть, паспорт, документы, подтверждающие, что она служила в Бад-Нендорфе и Вильдфлеккене; фотографии – невинные и не очень. Ах, да, еще свитер и брюки с предательскими пятнами, которые могли выдать ее с головой.

Еще один рывок, и чемодан должен сдвинуться с места. Левой рукой Эвелин ухватилась за боковину шкафа. После неудачного падения (года два назад, кажется?) сломанное запястье так и не обрело былой подвижности. Правой рукой она снова попыталась подтащить к себе чемодан – и вдруг… Эвелин приставила к шкафу стул со спинкой из перекладин, взобралась на него и теперь, приподнявшись на носки, чтобы дотянуться до чемодана, внезапно оступилась, зашаталась и, потеряв равновесие, упала. Головой она ударилась о край рамы кровати из красного дерева, бедром – о твердый пол, застеленный истончавшим от времени турецким ковром, который почти не смягчил падения.

* * *

Когда она наконец очнулась, в комнате было темно и очень холодно. Черный дрозд, обычно певший перед наступлением сумерек, давно умолк; в окно она увидела взошедшую луну. А ведь когда она пришла в эту комнату, подтащила к шкафу стул и встала на него перед зеркальной дверью, только-только миновал полдень.

Возможно, я умру прямо здесь, подумала Эвелин. И пройдет несколько недель, прежде чем меня обнаружат, пока Пэт не додумается позвонить или приехать. Она никогда не уделяла мне особого внимания, ведь она так занята, у нее такой требовательный муж. А у моих соседей и мысли не возникнет меня проведать, пока продавцы в сельской лавке не спохватятся, почему я не пришла за газетой и молоком.

Какой печальный конец! Я отчалю в мир иной незаметно, не услышав слов любви и прощения. Умру в этой комнате. Некогда она принадлежала Чарльзу. Я ужасно скучала по нему, когда его отправили в школу. Тайком приходила сюда, трогала его биту, размахивала его теннисной ракеткой, зарывалась носом в его нестиранную спортивную одежду, вдыхая запахи его пота и масла для волос. Но, вернувшись, он больше не захотел играть со мной, закрыл дверь перед своей маленькой сестренкой.

Эвелин попыталась приподняться, но голова была тяжелая, бедро пронизывала боль.

На этот раз я влипла по-настоящему. Это тебе не трещина на запястье, идиотка! А все из-за твоей безалаберности. Те чемоданы давным-давно следовало разобрать. А теперь что делать?

Коченея от холода, Эвелин лежала на жестком полу. Ее мучила жажда, бедро разрывала пульсирующая боль. А потом вдруг ею овладела решимость. Она вообразила, что слышит голос Хью, голос своего любимого мужа. Он обращался к ней, и ему вторил кто-то еще. Чарльз? Они оба кричали, чтобы она не сдавалась, чтобы нашла способ позвать на помощь. Да, мы погибли, говорили они, но погибли, сражаясь до конца. Мы бы не стали, свалившись со стула, просто лежать и ждать, когда испустим последний вздох.

И Эвелин, с неимоверным усилием перевернувшись на живот, в темноте поползла по полу к двери. Свет в доме нигде не горел, но она вдоль и поперек знала свое жилище, ясно представляла, как расставлена мебель в комнатах. Дюйм за дюймом она придвигалась к выходу, каждую минуту останавливаясь, чтобы перевести дух: ее мучила дикая боль. Нужно было как-то включить свет и по телефону вызвать скорую. Ни того, ни другого сделать она не могла, пока не доберется до своей спальни, которая находилась дальше по коридору. Потом она вспомнила про трость-сиденье Чарльза, которая стояла в подставке для зонтов вместе с его старыми клюшками для игры в гольф и хоккей в углу у двери. Опираясь на руки, Эвелин подтянула под себя здоровую ногу и согнула ее в колене; другая нога, с травмированным бедром, волочилась сзади. На трех точках опоры двигаться она стала быстрее. Эвелин нашла трость и после несколько попыток сумела ее верхним концом нажать выключатель. Свет, озаривший комнату, хлынул в коридор и на лестничную площадку.

– Скорую, – выдохнула Эвелин в трубку, когда измученная болью она наконец доползла до телефона по пыльным половицам и морщинившимся под ней коврам. – Скажите им, что задняя дверь не заперта.

Слава богу, что в деревнях люди настолько доверяют друг другу, что не запирают двери до глубокой ночи! Лежа в ожидании помощи, Эвелин морально готовилась к грядущему. Она знала, что в последующие недели и месяцы, пока не выздоровеет, ее ждет масса забот. Многое предстояло сделать и обдумать, но она будет к тому готова. Чемоданы с их содержимым она запихнула в дальний уголок сознания и теперь сочиняла свою историю. С улицы доносилось уханье сипухи. Птица призывала партнера, с которым вылетела на первую ночную охоту в поместье Кингсли.

Глава 61

Эвелин

15 января 2016 г.

Где жить?

– Право, тетя, по-моему, персонал в этой богадельне понятия не имеет, кто ты такая. Я уж испугалась, что не туда приехала, – раскрасневшееся лицо Пэт блестело. Может, еще не обсохло от сыпавшего на улице мокрого снега, а может, его покрывала испарина от того, что в отделении было жарко. Эвелин затруднялась это определить.

– В самом деле, дорогая? А что случилось?

– В регистратуру посадили бестолковую женщину. Она почему-то думает, что тебя зовут Хильда. Я сказала, что пришла навестить миссис Эвелин Тейлор-Кларк, а она просмотрела список и, тупо глядя на меня, заявила, что с такой фамилией у них есть только пациентка по имени Хильда. Мне известно, что ты находишься здесь, объяснила я ей, и тебя я всегда знала как тетю Эвелин. Лишь после этого она меня пропустила. Вот честно, где они только набирают таких кретинок?

Пэт обвела взглядом персонал и пациентов небольшого отделения:

– Половина из них наверняка иностранцы.

– Может, и так, дорогая, – рассмеялась Эвелин. – Но они все очень славные, добрые люди. Я теперь чувствую себя гораздо бодрее. Сегодня после обеда сумела сама дойти до ванной.

– Но ты ведь не Хильда, да?

– Нет, дорогая. Меня зовут Хильдегарда. Просто многим, я думаю, трудно произносить это имя.

– Хильдегарда? Никогда не знала. Как так получилось? – Пэт сняла с себя тяжелый плащ и принялась обмахиваться журналом «Леди», который она взяла с тумбочки Эвелин.

– Хильдегардой звали мою бабушку. Она была наполовину полька, помнишь? В нашей семье это традиционное женское имя. Бабушку я очень любила, но ее имя мне никогда не нравилось. И маме тоже. Поэтому меня всегда называли Эвелин.

А также Эви или Ева. Но тебе об этом знать незачем.

– Ну и ладно, – раздраженно отмахнулась Пэт. – Надеюсь, дурацких ошибок они больше допускать не будут. Как твое самочувствие? Я принесла тебе песочное печенье. Не домашнее, правда. Утро у меня выдалось суматошное, времени совсем не было, вот я по пути сюда и заскочила в «Уэйтроуз». Надеюсь, тебе понравится.

– Спасибо, дорогая. Ты очень любезна, – поблагодарила Эвелин, а сама подумала, что лучше бы племянница принесла ей цветы. Например, фрезии с резким лимонным ароматом или весенние бутоны, которые вот-вот распустятся. Что-нибудь растущее и свежее, напоминающее ей, что за стенами этого удушающего отделения больницы, где не выветриваются запахи дезинфицирующих средств и талька, гудят тихие голоса, иногда жужжит сигнал, призывающий медсестер и врачей, и скрежещут пододвигаемые посетителями стулья, кипит жизнь.

Пэт поставила банку с печеньем на тумбочку и заерзала на стуле:

– На самом деле я пришла поговорить с тобой о том, как быть дальше, когда доктора скажут, что ты вполне поправилась и тебя можно выписывать. По их мнению, ты уже совсем скоро сможешь покинуть больницу.

– Разумеется, я поеду домой. Дома так хорошо, дорогая. А здесь есть очень больные люди. И мне не хочется постоянно находиться в окружении стариков. Дома, в привычной обстановке, мне будет гораздо лучше. Я бы немного гуляла в саду. И поправилась бы скорее.

– Мы с Хамфри не уверены, тетя. Ты уже не в первый раз падаешь, а Кингсли, на наш взгляд, не самое подходящее место проживания для одиноких людей твоего возраста.

Пэт лучезарно улыбнулась тете, насколько ей это удалось:

– Мы оба считаем, что тебе будет гораздо комфортнее в доме престарелых. Есть ведь очень приличные пансионаты. И там ты никогда не будешь одна.

– Не сомневаюсь, что это вполне достойные заведения, но я не уверена, что мне понравится жить с чужими людьми. Я к этому не привычна, – Эвелин не сводила глаз с племянницы.

Я знала, что этим все кончится. И она, конечно, права, но не будем сразу соглашаться. Посмотрим, как она обоснует свое предложение.

– Если ты по-прежнему станешь жить одна в своем большом старом доме, мы все время будем тревожиться за тебя. Соседей поблизости нет, никто не услышит твоих криков о помощи, если ты опять упадешь. И даже если мне удастся бросить все дела и помчаться к тебе по первому зову, из Уокинга я быстро до Кингсли не доберусь.

– Можно повесить мне на шею тревожную кнопку. Одна медсестра говорила, что ее бабушка ходит с такой. Если упаду, сразу дам тебе знать.

– Да кнопку-то повесить можно. Но это не значит, что в случае чего я мгновенно примчусь к тебе. Я могу в это время быть в Лондоне или даже в Корнуолле. Мы с Хамфри часто ездим туда на несколько дней, чтобы покататься на лодке. Я ведь не сижу целыми днями дома, ожидая от тебя вызова. А взять хотя бы твое последнее падение. По словам врачей, если б тебе не удалось вовремя вызвать скорую, ты умерла бы от жажды и гипотермии, долго пролежав бы на полу. Так бывает, знаешь. Две-три ночи – и готово. И что тогда?

– По крайней мере я умерла бы в Кингсли, дорогая. Ничего не имею против того, чтобы закончить свой жизненный путь в родном доме.

Пэт нахмурилась, потом стянула через голову свитер, под которым на ней была надета изжеванная блузка.

Хм, блузку погладить – это ведь много времени не занимает, подумала Эвелин. Вообще нисколько не занимает.

– А вдруг забуду позвонить тебе раз в неделю? И что мы увидим, когда приедем сюда? Даже подумать страшно. – Пэт снова насупилась и потом продолжила:

– Если честно, это просто несправедливо по отношению к нам с Хамфри. Я не хочу в один прекрасный день войти в дом и увидеть твой труп, провалявшийся там целую неделю. Я буду чувствовать себя ужасно. Как будто мне нет до тебя дела. А я ведь за тебя беспокоюсь. Очень.

– Что ж, дорогая, раз ты так это видишь…

– Я знала, что ты разумная женщина, – из холщовой хозяйственной сумки Пэт достала парочку проспектов. – Есть очень приличные пансионаты. Я даже сказала Хамфри, – со смехом добавила он, – что готова прямо сейчас зарезервировать места для нас самих.

– Глупости, дорогая. Мальчики о вас позаботятся.

– Я бы на это не рассчитывала, – отмахнулась Пэт. – У них своя жизнь. К тому же, старикам необходим особый уход, специальные кровати, ванны, лечение и много чего еще. Организовать все это на дому очень сложно.

– Пожалуй, ты права, дорогая. Мне, например, педикюршу теперь нужно посещать гораздо чаще, чем раньше. А в последний раз я на машине заблудилась в Питерсфилде.

– Ну вот видишь! А в доме для престарелых все эти люди сами будут к тебе приходить. Педикюрши, парикмахеры, даже врачи. Тебе не придется никуда ездить. Это куда удобнее.

– Хорошо, если бы мне делали прическу. Мишель всегда так аккуратно работала с моими волосами.

– Если проявишь благоразумие, тебе все будут преподносить на блюдечке. – Пэт протянула проспекты. – Я пока посмотрела только три пансионата. Места везде есть. Но в этом верхнем очень сильно воняло кари, когда я там была. Думаю, из-за персонала. А вот этот, «Лесные поляны», просто замечательный пансионат. Думаю, тебе понравится.

Она бросила буклеты на колени Эвелин. Рассмотрев фотографии смеющихся стариков, просторной гостиной, светлой столовой и большого сада, Эвелин произнесла:

– На вид очень мило. Мне бы хотелось поселиться там, где есть сад.

– Я уже договорилась, завтра к тебе сюда приедет их представитель. Она и с врачом твоим побеседует. Как только в больнице решат, что тебя можно выписать, все будет устроено очень быстро.

– А подснежники там растут? В Кингсли они уже, наверное, распустились. Пэт, помнишь, как красиво наш газон был усыпан подснежниками? Я так скучаю по своему саду.

– Наверняка растут. А если нет, ты сама им посоветуешь посадить. Ты ведь столько всего знаешь о садоводстве. Не сомневаюсь, они с удовольствием прислушаются к твоим советам.

Эвелин с минуту помолчала, раздумывая, как лучше ответить:

– Может быть, для начала я попробовала бы пожить там пару недель. Хочу посмотреть, понравится ли.

Пэт сжала руку Эвелин:

– Попробуй. Я уверена, тебе понравится.

Эвелин на это ничего не ответила. Улыбаясь племяннице, она думала: Пусть у меня нет выбора, но это не значит, что я полностью вверю свою жизнь и свои секреты во власть других людей.

Глава 62

Эвелин

2 марта 2016 г.

У кого доверенность?

Лучше я сама это предложу, рассудила Эвелин. Пэт будет ходить вокруг да около, хоть она и является душеприказчиком и доверительным собственником. Если я сама подниму этот вопрос, споров будет меньше, и мы быстрее придем к согласию.

Поэтому, когда племянница приехала в больницу, Эвелин начала:

– Дорогая, я тут подумала, учитывая то, что произошло в последнее время, пожалуй, надо бы оформить на тебя доверенность. Незачем ждать, когда мне станет хуже, а если состояние моего здоровья ухудшится…

Она рассмеялась и продолжила:

– Если я начну выживать из ума, ты вообще не сможешь ничего оформить.

– Ой, я так рада, что ты завела этот разговор. Я и сама хотела это предложить, но не знала, как ты отреагируешь.

Пэт рухнула в кресло, выронив на пол свою пузатую дамскую сумку.

– Я трезво смотрю на вещи. Это абсолютно разумный шаг. Сама понимаешь, без согласия ничего сделать нельзя, а если вдруг я в одночасье тронусь умом и перестану соображать, ты окажешься в весьма затруднительном положении.

– Тебе это не грозит, – рассмеялась Пэт. – Ты у нас крепкий орешек. Но, в принципе, ты права: все нужно делать вовремя. Ну и, раз ты готова покинуть больницу и переехать в «Лесные поляны», выходит, сейчас самый подходящий момент.

Эвелин погрозила племяннице пальцем:

– Но это не значит, что ты сразу можешь продать все фамильное серебро. Без моего разрешения – нет.

– Не продам, тетя, обещаю. К слову, о фамильном серебре. Я подумала, что, раз в доме теперь никто не живет, ценные вещи пока надо бы убрать куда-то в надежное место.

– Думаешь домой к себе отвезти?

– Может быть. Я должна как следует все осмотреть. Потом решу, что нужно спрятать под замок.

– На кухне в шкафу георгианского столового серебра на целую столовую. Думаю, оно стоит немалых денег.

– Боже, я-то ведь имела в виду только георгианский хрустально-серебряный графин для кларета и рамки для фотографий. Даже не знала, что есть что-то еще.

– Что ты, серебра полно. По-моему, немало есть в георгианском дубовом буфете, что стоит в столовой, – Эвелин наморщила лоб, словно напрягая память. – Вообще-то, если ты переживаешь за ценные вещи, обрати внимание на китайские вазы и папину коллекцию нэцкэ[41]. Они тоже дорогие.

– В самом деле? Видать, добра гораздо больше, чем я думала.

– Кстати, по-моему, где-то в доме есть оценочные ведомости страховщиков. Попробуй посмотреть в письменном столе в гостиной. Они дадут тебе более ясное представление о том, что необходимо поберечь. Ведомости давнишние, но ты хоть будешь знать, от чего отталкиваться.

Пэт оторопела от свалившейся на нее ответственности:

– Пожалуй, мне следует иногда там ночевать. За домом необходим присмотр, пока мы не решим, как быть дальше.

– Что значит «как быть дальше»?

– Тетя, не переживай. Я веду речь о дальнейшем управлении поместьем, – Пэт улыбнулась. – В конце следующей недели ты переезжаешь в «Лесные поляны». И я подумала вот о чем. Скажи, что тебе привезти из Кингсли? Тебе можно взять туда кое-что из личных вещей, даже мебель, если захочешь.

Знаю я, что у тебя на уме. Кингсли ты никогда не любила так, как я, как Хью его любил бы вместе со мной, если бы был жив. Жить ты там не станешь, жизнь в него не вдохнешь. Продашь, скорее всего. Сперва землю, потом дом. И кончится все так, как говорил Робинсон: угодья продадут под застройку – ни полей, ни лесов. Куда денутся лисьи норы, где будут летать зимородки?

Но вслух она сказала:

– Да, хорошо бы иметь с собой что-то из своих вещей. Управительница, когда меня навещала, показалась мне приятной женщиной. Она сказала, что спать я буду на одной из их специальных кроватей, а в остальном могу взять то, что захочу. Пожалуй, я забрала бы мамин туалетный столик. С ним комната будет иметь более домашний вид.

– А что с одеждой? Выбрать что-нибудь для тебя?

– Нет, дорогая, я сама. Могли бы мы как-нибудь утром на полдня съездить в Кингсли? Я отобрала бы все, что мне нужно. Показала бы тебе фотографии и украшения, которые хотела бы взять с собой.

– Неужели это обязательно? – вздохнула Пэт. – Ты на ногах едва держишься. А по Кингсли не так-то легко передвигаться. Там на каждом шагу ловушки и опасности: кирпичный пол неровный, лестницы коварные. Я не хочу, чтобы ты еще раз упала. Я сама спокойно могу привезти тебе все, что пожелаешь.

– И все же я рискну, дорогая. Иначе ты так и будешь взад-вперед ездить с моей одеждой и прочими вещами. Тебе, я уверена, будет гораздо проще, если я заеду домой и сама все для себя подберу.

– Ну хорошо, только у меня мало свободных дней. На этой неделе я могу только в четверг утром. Давай на этот день и будем ориентироваться. – Пэт полезла в сумку за ежедневником и вместе с блокнотом случайно вытащила скомканную салфетку, которая упала на пол. – Да, все верно. У меня свободен только четверг. Я предупрежу медсестер. Пусть проследят, чтобы к тому времени ты была готова.

– Я буду готова, дорогая, не сомневайся. Чувствую я себя уже намного лучше, и здешний физиотерапевт говорит, что с ходунками, которые они мне дали, я хожу очень уверенно.

– Они скажут что угодно, – фыркнула Пэт, – лишь бы у них поскорее освободилось койко-место. Я своим пациентам велю не торопиться, это когда мне удается с ними пообщаться. В последнее время я редко их вижу, потому что ты и Кингсли занимаете все мое время.

– Может, когда мы будем там, заодно по саду немного прогуляемся.

Я хотела бы попрощаться с растениями, которые я пестовала многие годы. Со своими фиолетовыми ирисами, крапчатым морозником, шахматным рябчиком. Как знать, может, таких цветов я больше никогда не увижу, ведь неизвестно, что там за сад, в этом приюте.

– Может, и прогуляемся, – пообещала Пэт. Она встала, собираясь уходить: – Но только если я буду уверена, что ты в состоянии гулять. Не хватало еще, чтобы ты опять упала.

Эвелин улыбнулась племяннице, отметив, что волосы у нее растрепались, помада на губах размазалась. Дочь Чарльза, и такая неряха! Уму непостижимо.

– Жаль, что подснежники уже отцвели, – посетовала она. – В Германии их называют Schneeglöckchen. Снежные колокольчики. Красивое название, правда?

– Надо же, никогда этого не знала. Тетя, ты полна сюрпризов, – наклонившись, Пэт чмокнула Эвелин в щеку, и та уловила слабый запах пота и чего-то жареного, что племянница ела на завтрак. – Позже я тебе позвоню, насчет доверенности.

И ушла, толкнув створки двери, которые распахнулись в вестибюль.

Глава 63

Эвелин

22 марта 2016 г.

Последнее прощание

Они приехали в Кингсли. За время ее отсутствия дом внешне не изменился. Из-под первых гроздьев глицинии выглядывали освинцованные окна. Пэт обошла машину и открыла дверцу со стороны пассажирского кресла, потом достала из багажника ходунки и поставила их перед Эвелин. Глянув на хитроумную металлическую конструкцию с маленькими резиновыми колесиками, она удрученно воскликнула:

– Вот черт! По гравию ведь не покатит, да? Пойду-ка принесу из дома две трости.

Пэт поспешила в дом, а Эвелин сидела в машине, вдыхая ароматы первоцвета и свежескошенной травы, ощущая на лице и руках тепло весеннего солнца. К машине бегом вернулась Пэт. Она принесла две трости.

– Эти должны подойти, – нагнувшись, племянница помогла Эвелин спустить ноги на землю и встать в полный рост. – Сумеешь дойти?

– Спасибо, дорогая. Сумею, если потихоньку, – сумею, если не будешь суетиться и подгонять меня.

Маленькими, но твердыми шажками Эвелин направилась к дому. Время от времени она смотрела по сторонам, отмечая, что на деревьях набухли тугие зеленые почки, колокольчики расцвели, а нарциссы увядают.

– Увядшие головки нарциссов я всегда срезаю, – тростью в правой руке Эвелин показала на засохшие цветы, которые были золотистыми еще несколько недель назад. – Благодаря этому луковицы крепнут и в следующем году снова дают цвет.

– Ну уж нет, этого я точно делать не стану, как и все остальное, – проворчала Пэт. – И садовника я тоже не намерена нанимать ради того, чтобы он занимался цветами. Тут дай бог управиться со стрижкой газонов и подрезкой ветвей, чтобы поместье выглядело более-менее респектабельно. А то, если не будем хоть немного следить за порядком, люди подумают бог весть что.

Она вертелась перед тетей, наблюдая, как та медленно идет по каменной дорожке к массивной дубовой входной двери:

– Держи. Теперь уже можно и с ходунками. Смотри о коврик не споткнись, и про порожек при входе не забудь.

– Не забуду, – отвечала Эвелин. – В Кингсли я знаю каждый пятачок.

И только она переступила порог и вошла в холл, ее приветствовал до боли знакомый запах родного дома, которым она дышала более девяноста лет. Неискоренимый вездесущий запах древесного дыма от бессчетного множества поленьев, сгоревших в каминах старинного особняка за долгие годы. Этот запах копился веками, въедаясь в балки, штукатурку, ковры и шторы в каждой комнате. Вдыхая его полной грудью, Эвелин чувствовала, что она, наконец-то, дома.

– Не спорю, тетя, конечно, ты знаешь здесь все ходы и выходы. Но одно дело – когда ты полностью мобильна, другое – когда еле стоишь на ногах. Этот старый дом таит в себе массу опасностей. Их не замечаешь, неосознанно обходишь, когда ты физически здоров, – Пэт внимательно следила, как Эвелин переступает порог, и затем они вместе неспешным, но твердым шагом направились в кухню.

– Пожалуй, давай посидим здесь за столом. Тут теплее. Плиту я не включала, но нашла небольшой обогреватель. Выпьем кофе, а потом займемся вещами, которые ты хочешь взять с собой в приют.

– Сначала я хотела бы подняться наверх.

– О нет, этого я не допущу! Лестница узкая и крутая. Даже если я помогу тебе подняться наверх, назад, наверное, уж ни за что не спущу. Нет уж, спасибочки. Побудь-ка лучше на нижнем этаже. Я вообще считала, что рискованно привозить тебя сюда. Ты ведь только-только встала на ноги.

Ты боялась, что я увижу, как ты тут нахозяйничала: что увезла, где нагадила.

– Что ж, ладно. Но, прежде чем мы уедем, мне хотелось бы немного пройтись по саду. В память о добрых старых временах.

– Даже не знаю, – нахмурилась Пэт. – Может, просто полюбуемся садом из дома. Если ты снова упадешь, я никогда себе этого не прощу.

Разумеется. Лишние заботы, еще больше времени придется тратить на меня. А присматривать за столь чудесным домом с красивой мебелью и садом, который оказался в доверительной собственности у тебя и твоей семьи – это же такая обуза. Досадная неприятность.

– Хорошо, дорогая. Тогда я просто буду сидеть здесь и говорить тебе, что мне нужно, – Эвелин обошла стол и опустилась на стул, который выдвинула для нее Пэт. – Давай, может, помимо кофе еще и хереса выпьем?

– Хереса?! Так ведь еще даже не полдень, – гремя чашками, Пэт поставила чайник на плиту. – По-моему, хереса в доме нет, к тому же, я, вообще-то, за рулем.

– Ах, какая жалость. Ты уверена, что хереса нет? У папы всегда был отменный погребок. Он обожал «Мансанилью». Уж пара бутылочек-то наверняка найдется?

– Шутишь? – покачала головой Пэт, обратив на тетю взгляд. – Погребок давно пуст. Ты же его не пополняла. Там теперь ничего не осталось.

– Как, совсем ничего, Пэт? Ни одной бутылки вина? Ни хереса, ни портвейна? И кто это все выпил?

– Я уж начинаю думать, что в основном ты сама, порой ты несешь такую чепуху. Вот, съешь лучше печенье, – Пэт шлепнула на стол открытую пачку шоколадного печенья и поставила две чашки кофе.

– Может, на тарелку хотя бы выложить? – кончиками пальцев Эвелин развернула упаковку и обвела взглядом кухню.

– Нет, я не заморачиваюсь с тонким фарфором и всей этой ерундой. Поедим из пачки, – Пэт разломила пополам одно печенье, засыпав крошками усеянный шерстяными катышками свитер, обтягивавший ее живот.

– Так, я хотела бы взять с собой бокалы для хереса, – сказала Эвелин. – И, может быть, графин.

– Ой, ради бога, на что тебе еще графин? Вполне можно наливать из бутылки. Теперь все бутылки с герметичными колпачками.

– Конечно, можно, дорогая. Но на подносе графин с бокалами смотрится приятнее, равно как и печенье на тарелке, – она хотела еще заметить, что сахарница испачкана присохшими кристаллами сахара, пропитавшимися кофе. Вообще-то, коричневый сахар они с мамой держали в специальной банке с крышкой. Но, взглянув на лицо Пэт, Эвелин решила промолчать.

А Пэт метала взглядом молнии. Она окунула в кофе вторую половинку печенья и затем принялась его обсасывать. Расплавившийся шоколад измазал ее пальцы и уголки рта.

– Дорогая, не делай так, пожалуйста, – пожурила племянницу Эвелин. – Это неприлично.

Тяжело вздохнув, Пэт облизала пальцы и вытерла рот салфеткой, которую вытащила из рукава.

– Пойду поищу твои красные бокалы для хереса, – ножки ее стула зачиркали по половой плитке, и она скрылась в столовой.

– Не красные, а рубиновые, – крикнула ей вдогонку Эвелин.

И вдруг ей повезло. Зазвонил мобильный телефон Пэт. Должно быть, она положила его на стол, пока варила кофе.

– Пэт, звонит твой телефон. Ответить?

Раскрасневшаяся Пэт примчалась на кухню. В руках у нее был графин без пробки:

– Не надо, оставь.

– Пойду пока поищу бокалы сама, – не давая племяннице опомниться, Эвелин поднялась со стула. Пэт взмахнула рукой, требуя, чтобы тетя села на место, но вскоре увлеклась разговором и забыла про нее. Эвелин зашаркала из кухни и через столовую проковыляла к лестнице. Сумеет ли она подняться в ту комнату и проверить чемоданы? Лестница крутая и узкая, потом еще длинный коридор. Ей казалось, она помнит, что положила в те чемоданы, но это было так давно. Трудно сказать наверняка.

Эвелин встала у подножья лестницы, повернулась и затем грузно опустилась на третью или четвертую ступеньку. Попыталась подняться на следующую, опираясь на руки, но это было бесполезно. Да, она сильно похудела, но руки у нее были слабые, а ноги еще не окрепли. А потом Эвелин обнаружила, что не может встать, хотя ходунки были в пределах досягаемости. О боже, Пэт ужасно рассердится. Лучше ее не провоцировать. И Эвелин осталась сидеть на лестнице, дожидаясь, когда племянница закончит свой продолжительный разговор. До нее доносились обрывки фраз: «невыносима», «проклятый херес», «когда вернусь».

Со своего места Эвелин видела большой холл, где стояли рояль, полированный сундук с двумя выдвижными ящиками и резные жесткие стулья. Солнечные лучи, струясь в пыльные окна, высвечивали огромные гирлянды из паутины, опутывавшие лампы и карнизы. Вообще-то, если бы Пэт удосужилась взять в руки метелку из перьев, паутину она сняла бы в считаные минуты. Эвелин смотрела на искусные плетения пауков, на танцующие в воздухе пылинки и вдруг словно наяву увидела, как мама, благоухая духами, помещает на рояль, куда она любила ставить свои цветы, большую вазу с белой и лиловой сиренью. И папу тоже увидела. Он наливал шампанское прибывающим гостям. Ее родители часто устраивали приемы в Кингсли, и тогда в доме звучали смех, музыка, светская болтовня. Эвелин вздохнула, предаваясь воспоминаниям: то была счастливая пора, жизнь в Кингсли била ключом.

– Ты что здесь делаешь? – в холл влетела Пэт. – Надеюсь, ты не собиралась лезть наверх.

– Нет, дорогая, – ответила Эвелина, поднимаясь на ноги с помощью племянницы. – Просто захотелось чуть-чуть посидеть здесь.

Она показала на паутину:

– Нужно смести ее, пока мы тут. Это займет не больше минуты.

– Сейчас нет времени. Найдем твои бокалы и поедем.

– Но я же хотела сказать тебе, что еще мне необходимо, – укорила племянницу Эвелин, возвращаясь вместе с ней на кухню.

– В машине скажешь. Составишь список. А мне срочно нужно ехать домой. Хамфри звонил, сообщил, что к вечеру приедет с клиентом, пригласил его на коктейль, так что мне скорее нужно домой, чтобы навести там порядок. Утром я не успела, потому что спешила к тебе.

– Хересом будешь угощать?

– Вряд ли. Хамфри, как обычно, после тяжелого трудового дня, скорее всего, попросит пива, – Пэт дождалась, когда Эвелин снова сядет за стол, и потом опять исчезла в столовой, а скоро вернулась с парочкой небольших бокалов на красных ножках. – Ты про эти говорила? Набор неполный, но, думаю, четыре я наберу.

– Да, эти вполне подойдут пока. Вряд ли в приюте я буду давать приемы, так что четырех мне вполне хватит. А если потребуется больше, мы ведь всегда можем вернуться сюда?

Пэт покачала головой, потом нашла газету, завернула бокалы и положила их в хозяйственную сумку.

– Оставь кофе, – распорядилась она. – В следующий раз приеду и приберу.

Не приберешь, – подумала Эвелин. Она снова встала из-за стола и потащилась к выходу.

В раковине я заметила другую грязную посуду, на столе – круги от чашек, в сахарнице – ложка с засохшим на ней сахаром. Ты не любишь Кингсли так, как любили его мы. Мы с Хью собирались здесь жить. У нас были грандиозные планы.

Пэт не терпелось поскорее посадить Эвелин в машину, но, пока она запирала двери и меняла алюминиевые ходунки на трости, чтобы ее тетя могла дойти по гравию до машины, та проковыляла в палисад. Под его надежной сенью уже тянулись вверх крепкие зеленые стрелы ирисов, в тенистых уголках густо росли крошечные фиалки, шишковатые ветви магнолий усеивали восхитительные в своем жемчужно-розовом великолепии цветки.

Ворковали голуби, где-то в лесу квохтал фазан, и в ответ на эти знакомые звуки Эвелин прошептала:

– Прощай, Кингсли.

Часть восьмая

Что нужно маленькой птичке (9, 8)

Глава 64

Ева

15 мая 1947 г.

Когда настанет час

Первой завела об этом разговор Бригитта, когда они готовились ко сну. Имея навыки и опыт профессиональной акушерки, она интуитивно догадалась, почему Ева так бледна в последнее время.

– Милая, – обратилась она к Еве, – пожалуйста, не думай, что я лезу не в свое дело. Просто мне кажется, что с некоторых пор тебе нездоровится, и меня это тревожит. Некоторое время назад тебя тошнило несколько недель подряд, но ты не похудела. Напротив, выглядишь так, будто объедаешься картошкой.

Ева уже давно поняла, что не сможет долго скрывать свое положение. На ранней стадии, когда ее мучили тошнота и усталость, она легко могла сослаться на то, что подцепила инфекцию от кого-то из последней партии беженцев, прибывших на поезде в лагерь, или съела что-то не то, но она знала, что в конечном итоге разоблачение неминуемо. Форма на ней начинала трещать по швам, но чувствовала она себя прекрасно, на щеках играл румянец.

– Кто-нибудь еще что-то говорил? – рукавом пижамы Ева отерла глаза, из которых заструились слезы.

– Только Салли. Мы обе заметили, – Бригитта подсела к Еве на кровать, обняла ее за плечи. Исходивший от Бригитты запах карболки и крахмала лишний раз напомнил Еве, что ее подруга практичная и здравомыслящая женщина. – В этой комнатушке, где мы вместе одеваемся и раздеваемся, трудно скрыть что-то друг от друга. На каком ты сроке, как думаешь?

– На пятом месяце.

– Поздновато что-либо предпринимать, – покачала головой Бригитта. – Раньше надо было мне сказать.

– Но ты ведь принимаешь роды, а не… Ну, ты понимаешь…

– Это, конечно, так, но я хорошо знаю женский организм. Рождение ребенка – это чудо, но порой оно бывает и проклятием, – Бригитта взяла Еву за плечи. Ее голубые глаза излучали спокойствие. – Ты сама думала, что будешь делать?

Ева пожала плечами, качая головой:

– Наверное, придется уехать домой.

– К родителям? Они тебе помогут?

Ева уронила голову в ладони:

– Нет, к ним я вернуться не могу. Они с ума сойдут. Найду жилье в Лондоне, как-нибудь справлюсь.

– А потом что? Когда ребенок родится, ты его оставишь себе?

– Не представляю, как это возможно. Я – вдова, сама должна на жизнь зарабатывать. И вообще, он мне не нужен, – последние слова она произнесла с горячностью в голосе.

– Не хочешь сказать, кто его отец?

Ева высвободилась из объятий Бригитты и повернулась на кровати лицом к стене.

– Да так, случайный знакомый. Я с ним больше не увижусь.

– Поступай как знаешь, – спокойно сказала Бригитта. – Только прошу тебя, не подвергай риску ни себя, ни ребенка. Для этого уже слишком поздно. А я помогу, когда настанет час.

Ева повернулась на спину, глядя на подругу:

– С родами?

– С родами, конечно, само собой. А еще помогу определить ребенка в хорошую семью, если ты не намерена сама его растить. Сейчас много людей, которые потеряли детей во время войны или не могут иметь своих собственных. Пристроить здорового младенца в хорошие руки не составит труда.

– Они ведь ничего не будут знать обо мне, да?

– Им о тебе знать совсем не обязательно, – улыбнулась Бригитта, – если ты против этого. Здесь есть честные порядочные семейные пары, которые скоро отправятся по своим новым домам. Любая из них будет только рада пополнению в своем семействе. Ты подаришь им надежду. Им будет ради чего стараться строить прекрасное будущее.

– Надежду? Ты так думаешь? – Ева помолчала, кусая губу. Потом: – Но я бы хотела, чтобы ребенок остался здесь. Не в лагере, конечно. Но в одном из близлежащих селений. Я не хочу, чтобы его увезли в Польшу, Канаду или Америку, куда-то далеко от его корней.

– Решать тебе, милая. А я, когда буду выходить из лагеря, ненавязчиво поспрашиваю у местных. Когда совсем располнеешь, отправлю тебя в отпуск по болезни и найду тебе уединенный уголок, где ты сможешь родить. Мы все сделаем без лишнего шума. Так годится?

Ева расплакалась, но то были слезы благодарности, а не горя. Она сильно перенервничала из-за своей беременности, а Бригитте признаться не могла, как она оказалась в интересном положении. Свой секрет она свято хранила. Снег давно растаял, но о Петере вестей по-прежнему не было. На ферму Дегенов Ева больше не наведывалась, но подготовила легенду на случай, если ее станут расспрашивать про ту злосчастную лыжную прогулку. Она просто скажет: «Он куда-то укатил, бросив меня на склоне» или «По-моему, я его разочаровала». И изобразит неведение относительно его местонахождения. В стране постепенно восстанавливался порядок, но обстановка оставалась далекой от скучной обыденности, и исчезновение человека, тем более молодого парня, который, возможно, был вовлечен в противозаконную деятельность, не вызывало подозрений.

– Большое тебе спасибо за понимание, – Ева схватила и стиснула руку Бригитты с идеально чистыми ногтями. – А то у меня ум за разум заходил, я никак не могла решить, что мне делать.

– Не волнуйся, älskling[42], мы с Салли о тебе позаботимся. Пока, насколько я могу судить, ты вполне здорова, состояние у тебя удовлетворительное, значит, и ребенок развивается нормально. Завтра померим давление. А сейчас дай пощупаю живот, – Бригитта склонилась над кроватью. Ева задрала на себе верх пижамы и спустила штаны под округлившийся живот. – Вроде бы нормально.

Бригитта выпрямилась, сверху вниз глядя на Еву:

– Я должна спросить: у тебя были инфекционные заболевания или, может быть, выкидыши?

– Нет, ничего такого, слава тебе Господи.

– Это радует. Но, если почувствуешь какие-то перемены, любые, дай мне знать, хорошо?

– Непременно. Еще раз спасибо, – рукавом пижамы Ева отерла глаза и снова легла на подушку, устремив взгляд в потолок.

У нее родится ребенок, настоящий, а не призрачный, которого она выдумала, чтобы уехать из Бад-Нендорфа. Они с Хью, когда поженились, планировали завести детей. Он хотел троих, а она считала, что и двоих будет много. Но потом началась война, и они решили подождать с детьми до ее окончания. А потом Хью убили. И с мечтой о детях ей пришлось распрощаться. Глаза Евы снова заволокло слезами, но она сдержала рыдания. Если она не может иметь детей от Хью, значит, у нее вообще их не будет. Ребенок останется там, где он был зачат – в ненависти, а не в любви, – но она позаботится о том, чтобы он попал к людям, которые будут его любить, и жил в достатке.

Глава 65

15 мая 1947 г.

Дорогой, ненаглядный мой Хью!

До сих пор я не находила ни одной причины, которая заставила бы меня примириться с твоей смертью, но сейчас в кои-то веки я рада, что тебя нет в живых. Будь мы по-прежнему вместе, подобного несчастья, я знаю, не случилось бы, а если бы случилось, я сгорала бы от стыда и мучилась угрызениями совести. Ну а так я благодарна, что тебе не пришлось переживать унижение от позора моего падения. Но, думаю, ты одобришь те шаги, что я предприняла, дабы уберечь твою и свою семью от скандала и бесчестья. После родов, когда я в конечном итоге вернусь в Англию, ребенок останется здесь, в Германии, на попечении одной местной семьи. Он научится думать, жить и разговаривать, как истый немец, но, надеюсь, он окажется порядочнее, добрее, чем были многие из них в последние годы.

Думаю, так будет лучше. В конце концов я всегда хотела иметь детей только от тебя – ни от кого больше. Наши дети дарили бы нам радость, и мы безмерно гордились бы их успехами, даже самыми маленькими. Если б мы не решили повременить с детьми, а последовали примеру многих наших друзей и я родила бы вскоре после свадьбы, тогда со мной навечно осталась бы частичка тебя.

Пожалуйста, дорогой, прости мне мою беспечность, мою глупую доверчивость. Я постараюсь сделать все для того, чтобы ты мог мной гордиться. Клянусь.

Навеки твоя, Эви.

P.S. Я люблю тебя.

Глава 66

Ева

24 сентября 1947 г.

Час настал

Три недели Бригитта прятала Еву. Но она сама была уверена, что ее сослуживцы и многие обитатели лагеря знают, почему ее нет на рабочем месте. Да и как тут было не догадаться? Она стала неуклюжей; огромный живот, который уже не скрывали ни широкие рубашки, ни пиджаки, бросался в глаза. И на протяжении всех жарких дней позднего лета она чувствовала себя медлительной и громоздкой, обремененной этим самым нежеланным плодом.

– Не отходи от меня, – кричала Ева. Схватки длились уже четыре часа.

– Теперь уж недолго осталось, – сказала Бригитта, вытирая ей лоб. – Скоро родишь.

– Не могу больше. Боль адская.

– Можешь. Потерпи чуть-чуть. Скоро все закончится.

Салли держала ее за руку:

– Ты такая храбрая. Как только все закончится, я наведу тебе особый коктейль».

Ева выдавила из себя слабый смешок:

– Если будет что праздновать.

Ее слова потонули в очередной волне боли. Бригитта и Салли были ее сообщницами в этой тайной трагедии. Они приносили Еве еду, если ей не хватало сил пойти в столовую. Когда ее собственные вещи стали ей малы, они нашли для нее одежду большего размера, чтобы живот был менее заметен. Они даже где-то раздобыли тальк, которым она присыпала натертости на внутренней стороне бедер в летнюю жару. А однажды Бригитта дала ей флакончик с касторовым маслом, наказав: «Смазывай этим живот».

– В таком случае, – рассмеялась Салли, – мне придется пожертвовать несколько капель своих драгоценных духов Soir de Paris. Добавим их в это вонючее зелье, чтобы ты не смердела, как торговка рыбой.

– Поможет ли масло? Есть ли такое средство, которое устранило бы все следы постигшего ее несчастья? – думала Ева, массируя свой упругий раздувшийся живот на протяжении последних недель перед родами. Сумеет ли она позабыть этот ужас, когда все кончится?

Верные подруги не пытали ее вопросами. Салли только как-то сказала: «Если возникнет потребность выговориться, я всегда готова тебя выслушать. Поняла, да?»

И обе девушки оберегали Еву от любопытных глаз и неловкого молчания. Но она догадывалась, что ее секрет известен более широкому кругу людей, и, когда Бригитта как-то вернулась в их комнату с завернутыми в тряпку засушенными листьями, Ева поняла, что и Ирен Коморовска тоже в курсе.

– Она велела это заваривать, – сказала Бригитта. – Сделать тебе Himbeerblätterwasser.

– Это еще что такое?

– Отвар из листьев малины. Приближает схватки. По словам многих женщин, облегчает процесс родов.

– То есть она знает про меня?

– Наверняка, – пожала плечами Бригитта. – Но не от меня.

– Что она сказала?

– Ничего. Просто дала вот это и пожелала тебе поскорее поправиться. Она не объяснила, для чего дает мне эти листья, но мне известно их предназначение.

– Но это ж очевидно, да? Должно быть, все уже знают.

Бригитта обняла Еву:

– Может, знают, может – нет. Но дела до этого никому нет. Здесь у всех своих забот хватает.

В общем, последние недели перед родами Ева регулярно заваривала листья и пила горьковатый отвар, думая, что она заставит себя проглотить что угодно, лишь бы это помогло ей легче перенести тяжкое испытание. К сожалению, малиновый чай чуда не сотворил.

– Чертов чай! – завопила она на волне очередной схватки. – Никакого толку!

– Ш-ш-ш, – увещевала ее Бригитта. – Еще немного, и все.

И вот, подбадриваемая подругами, она издала последний душераздирающий вопль, и все было кончено. Услышав крики младенца и тихие голоса Бригитты с Салли, Ева поднялась с подушек: ей вдруг захотелось увидеть свое дитя.

– Кто это? – выдохнула она. – Покажите.

– Думаешь, стоит?

– Да, я должна увидеть.

Бригитта наклонилась к ней с маленьким свертком на руках. Ева забрала у нее обернутого в полотенце младенца.

– Девочка, – сообщила Салли. – Красавица.

– Красивая, да, – согласилась Ева, откидывая края полотенца. Маленький кулачок тотчас же зажал ее палец. – И сильная.

– Крепенькая девочка, – подтвердила Бригитта. – Будет расти здоровой малышкой. Сейчас найдем для нее бутылочку.

Ева смотрела на новорожденную. Она не была похожа на него и ненависти не вызывала. Это только что появившееся на свет существо было невинно и заслуживало любви. На маленькой головке, покрытой влажными темными волосиками, была размазана кровь. Ева погладила крошечную щечку, и малышка, обратив к ней личико, раскрыла рот, словно голодный птенец. Инстинктивно Ева оголила грудь и принялась кормить девочку.

– Ты уверена, что поступаешь правильно? – спросила Салли. – После этого тебе будет труднее расстаться с ней.

– Пусть покормит, – Бригитта положила ладонь на руку Салли. – Это же естественно.

– Она хочет есть, – тихо произнесла Ева. – Она нуждается во мне. Я не знала, что буду ей нужна.

Бригитта с Салли переглянулись, но Ева ничего вокруг не замечала. Ее взгляд был прикован к маленькому существу, которое она прижимала к груди.

– Я знаю, что должна ее отдать, но пока она моя. Мое дитя, и лучше меня о ней никто не позаботится.

Глава 67

Вильдфлеккен

1 октября 1947 г.

Дорогой мой!

С тех пор как мне сообщили о твоей гибели, никогда еще я не испытывала столь всепоглощающей любви и такой душевной муки. На этот раз я не смерть оплакиваю, но горе мое причиняет мне не меньше страданий, хотя это боль иного рода. Девочка родилась здоровенькой, совсем недолго она была со мной, а теперь ее забрали, и отныне она будет жить отдельно от меня.

Голос разума твердит, что это единственно верное решение, что я не могла бы оставить ее себе, что пусть лучше она растет в счастье и благополучии, ничего не ведая о том, как она была зачата. Но, после того как я касалась ее нежной кожи и пушка на головке, после того как слышала ее плач, мое сердце разрывается на части.

Она – плод насилия, но ее появление на свет – это настоящее чудо, хотя и причинило мне боль. Она – само совершенство. Я думала, что ребенок того чудовища оставит меня равнодушной, что, кроме брезгливости, не вызовет у меня никаких чувств. Не тут-то было. Мне казалось, я даже взглянуть на нее не захочу, тем более прижать к груди. Но сегодня, увидев ее на руках Бригитты, я невольно потянулась к ней, а потом посмотрела в ее невинные глазки. Они полнились доверием и безоговорочной любовью, и это вызвало у меня ответные чувства.

Семь дней я кормила ее грудью, но сегодня я в последний раз поцеловала ее, в последний раз вдохнула ее молочный аромат, в последний раз позволила ее кулачку сомкнуться вокруг моего пальца. Она отправилась в свой новый дом, и я словно осиротела. Но, дорогой мой, я постараюсь быть сильной – ради тебя и ради тех, кто приносил жертвы на протяжении этих трудных, мучительных лет. Я отдала ее на воспитание любящим родителям, а сама через некоторое время покину это место и никогда больше не увижу ее, ничего не буду знать о ней.

Любящая тебя Эви.

P.S. Я люблю тебя.

Глава 68

Ева

24 декабря 1950 г.

Рождество для детей

В озаренной свечами церкви Ева глубже ушла в тень, прячась за спинами множества семей, собравшихся на эту особенную службу. Со своего места она видела маленькую девочку, что-то говорившую женщине, которая держала ее за руку. Из-под шерстяного капора малышки выглядывали собранные в хвостики белокурые волосы; ее пухленькие ножки обтягивали вязаные чулки; теплое серое пальтишко, сшитое из толстого одеяла, было застегнуто на все пуговицы. По всему было видно, что это крепкий, здоровый ребенок, о котором хорошо заботятся. И Еве так хотелось взять ее на руки, снова вдохнуть запах ее кожи, расцеловать в щечки.

Неотрывным взглядом Ева наблюдала за малышкой, упиваясь каждой секундой. Она понимала, что ребенка, зачатого в ненависти, ни в коем случае нельзя было прикладывать к груди. С самого рождения девочки голова Евы была заполнена мыслями о дочери. Возможно, это единственный ребенок, которого ей было суждено выносить.

Боль, что я испытала, когда она впервые взяла мою грудь, не сравнима с теми муками, что я терплю с тех пор, как отдала ее. Ни одна мать нигде в мире, ни при каких обстоятельствах не может с легкостью оставить свое дитя. В Лондоне родители, спасая своих чад от бомбежек, отправляли их в деревни к незнакомым людям. В Европе гонимые нацистами евреи сажали своих чад в «детские» поезда[43], не зная, случится ли им свидеться вновь. Все они при прощании едва сдерживали рыдания, а их сердца разрывались от горя.

Ева не сводила глаз с белокурой малышки, плоть от плоти ее самой. Она была зачата в незабываемое мгновение лютой ненависти, и мать рожала ее в муках, поту и слезах. Но разве можно ее за то винить? Она чиста и непорочна, сущий ангел, с самого первого вздоха.

Я думала, будет легко. Из-за того, что она ребенок не Хью, а плод жестокого насилия, я полагала, что сумею отказаться от нее, отдать чужим людям без всякого сожаления. Но она, появившись на свет, c таким недоумением смотрела на меня, когда я впервые взяла ее на руки. Нельзя было брать ее на руки, прикладывать к груди, касаться ее нежной кожи, наслаждаться теплом ее дыхания и душистым ароматом ее тельца. Но я инстинктивно стремилась защитить ее, ведь она только-только родилась на свет и была совершенно беспомощна.

Снова наступило Рождество, снова всюду лежал снег, как всегда в это время года. В лагере украшали елки, бегали взволнованные дети, пахло сливовицей, произведенной из урожая этого года. А в местной католической церкви Гемюндена, где Ева вела наблюдение из темного уголка, в канун Рождества витал дух благовоний, смешиваясь с кислым запахом шерстяных вещей, в которых люди пришли в храм Божий в преддверии вечернего праздничного пиршества.

Зря я постоянно хожу за ней. С самого начала я понимала, что мне следует отвернуться от жалобного плача новорожденной, но она кричала так зазывно, так трогательно. Я взглянула на малышку, прикоснулась к ней и больше уже не могла игнорировать ее существование. И теперь мне до боли хочется снять, всего на мгновение, красные варежки с ее ручонок и полюбоваться идеальными пальчиками с жемчужными ноготками. Если я приподниму ее за подбородок, какие глаза я увижу? Все такие же голубые? А еще мне нестерпимо хочется снять с нее капор, распустить ее хвостики и зарыться пальцами в шелк ее волос.

Если бы она родилась мертвой или умерла вскоре после появления на свет, мне было бы не так тяжело. Я бы погоревала о том, что новая жизнь так быстро угасла, а потом забыла бы про нее. И тогда для меня она навсегда осталась бы крошечным сморщенным младенцем, а не этой смеющейся пухленькой девочкой, которая с каждый днем, с каждым месяцем и годом все больше набирается жизненных сил.

И, конечно, мне не следовало выпытывать у Бригитты, куда и кому ее отдали. Это была моя самая большая ошибка. Я не должна была спрашивать, но иначе я не могла. Я обязана была удостовериться, что она живет в благополучии и любви. И как только я выяснила, что она находится поблизости, ноги сами понесли меня к их домику. Я прогуливалась мимо него, через забор наблюдая, как в саду она играет с мячом или распевает песенки. А летом я видела, как она собирала малину вместе с женщиной, которую она называет Mutti, и ела ягоды, пачкая рот и свое белое платьице. Мне грустно, что она никогда не заговорит со мной, не поцелует меня, не назовет мамой.

Ева стояла в церкви у стены, недалеко от выхода. Оставаться незаметной ей помогали тусклое освещение и теплый шарф, который она низко надвинула на лоб и подвязала под подбородком. Ни с девочкой, ни с ее приемными родителями в разговор она не вступала, но слышала, как они ласково беседуют с малышкой. Некогда и она сама вот так же с ней ворковала. От них она и узнала, как нарекли ее дочь.

– Лизелотта, – одними губами произносила Ева имя, которое дали девочке. Порой они называли ее Лотти или liebchen.

Маленькое семейство теплыми улыбками поприветствовало соседей, пожало руку священнику и покинуло церковь. Кроме Лизелотты, других детей у них, по-видимому, не было. Девочка взяла за руки приемных родителей и засеменила между ними, болтая о супе из карпа, жареном картофеле и Lebkuchen[44], который она помогла испечь. Мне не суждено встречать с ней Рождество, не суждено показать, как раскатывать тесто на сладкие пироги, не суждено подарить чулок с секретами или зажарить для нее индейку, и она никогда не придет в ликование, найдя шестипенсовик в своем куске сливового пудинга.

Ева смотрела вслед малышке и ее приемным родителям, запечатлевая в памяти заливистый смех этой светлой девочки, каждый ее радостный подскок, и вдруг заметила, что ее саму пожирает пристальным взглядом старая женщина в изношенном пальто и платке. Она опустила голову, будто в молитве, но, чувствуя, что за ней по-прежнему наблюдают, через пару минут подняла глаза. Теперь старуха стояла рядом.

– Peter, wo ist Peter? Ich habe mein Kind, mein Sohn, verloren[45], – прохрипела она слабым голосом.

Немощной костлявой рукой женщина попыталась ухватить Еву за рукав пальто, но та отвернулась и протиснулась мимо, шарфом прикрывая лицо, а затем покинула церковь и смешалась с гомонящей толпой прихожан, расходившихся по своим теплым домам, где их ждали накрытые к рождественскому ужину праздничные столы. Ева торопливо возвращалась в лагерь. Морозный воздух обещал ясную ночь и звездное небо, на котором дети будут высматривать свою первую звездочку. Ей было жаль мать Петера.

– Простите, – шептала она, быстро шагая по заснеженным дорогам. – Простите, но я не могу в утешение вам сказать, что сына вашего нет в живых и что у вас есть внучка, о существовании которой вы никогда не узнаете. Мы – обе матери, и обе потеряли своих детей. Я знаю, что должна вам об этом сообщить, но не могу. Пожалуйста, простите меня.

Часть девятая

На исходе дня… (5)

Глава 69

Вильдфлеккен

15 января 1951 г.

Дорогой мой!

Скоро я навсегда возвращаюсь в Англию. Здесь наша работа почти закончена, и я нужна маме дома. Она сама не своя со времени гибели Чарльза, и я считаю, что обязана теперь быть рядом с ней.

Девочка растет здоровенькой и жизнерадостной, так что я могу уехать со спокойной душой, зная, что и в этом исполнила свой долг. Не обнаруживая себя ни перед ней, ни перед ее родителями, я часто хожу в тот городок и вижу, что с каждым днем она становится крепче и сильнее. Я уверена, что она будет счастлива и любима. Мне больно думать о том, что я расстаюсь с ней навсегда, но я знаю, что должна уехать. К тому же, Кингсли зовет меня, и мне не терпится увидеть английскую весну, деревья в цвету. Но, надеюсь, со временем я еще смогу поучаствовать в том, чтобы сделать мир лучше. С первых дней службы в Бад-Нендорфе я поняла, что это адское место. Одно время проводилось расследование творившихся там злодеяний, но Робинсона признали невиновным в преступлениях, которые он совершал на глазах многих свидетелей, в том числе и в моем присутствии. Меня возмущает, что он избежал сурового порицания и наказания, и я непременно постараюсь придумать, как избавить мир от человека, который послал тебя на бессмысленную смерть. Я презираю тех, кто ненавидит человечество и не способен любить своих братьев по разуму.

Любящая тебя Эви.

P.S. Я люблю тебя.

Глава 70

Ева

30 мая 1951 г.

Пора в путь-дорогу

– Na zdrowie, – сказала Ирен Коморовска, и они с Евой чокнулись стаканами со сливовым бренди. – Будь здорова, дорогая, живи долго.

Наконец для всех пришла пора возвращаться домой. Ева и ее подруги сделали все, что было в их силах. Лагерь Вильдфлеккен, где лечили и кормили обездоленных беженцев, где исцеляли сломленные души, доживал последние деньки. На его месте будет устроена военная база для американских солдат; их будут кормить сытными завтраками: яичница, сладкие вафли, залитые сиропом, апельсиновый сок. Сотни тысяч страждущих прибывали в Вильдфлеккен голодными и отчаявшимися, истерзанными душой и телом, но тысячи, покидая лагерь, увозили с собой надежду на будущее.

Бригитта и Салли давно уехали, а с ними и секреты Евы. Обе заботились о ней, когда она носила под сердцем ребенка, держали ее за руку во время родов, успокаивали и увещевали, когда она, расставшись с дочерью, обливалась слезами в их объятиях. Бригитта продолжала трудиться в обществе Красного Креста. В письме она сообщила, что помогает роженицам в других разрушенных войной регионах и принимает участие в разработке руководящих принципов работы всей организации. Перед отъездом в Шотландию Салли обняла Еву и сказала:

– Приезжай в гости, когда вернешься. Для тебя всегда найдется свободная комната.

Но с тех пор прошло два года. Салли за это время успела выйти замуж и родить, и Ева теперь не имела желания навещать подругу, ведь счастье той напомнило бы ей о ее собственной бездетности.

Почти все, с кем Ева тесно общалась, покинули Вильдфлеккен. В числе тех немногих, кто еще оставался, была Ирен Коморовска. Графиня была слишком стара, чтобы ехать куда-то за лучшей долей, и, к тому же, больна, равно как и те несколько женщин, которых она оберегала и держала подле себя с самого Равенсбрюка. Туберкулез в конце концов отнял у них всякую надежду на то, что они могли бы начать новую жизнь за Атлантикой, хотя ранее нескольких ее подопечных признали годными для переселения в Канаду, где требовались швеи. Ирен настоятельно посоветовала им ехать, когда те стали нервно расспрашивать про эту далекую страну.

– Соглашайтесь, соглашайтесь, – сказала она им в присутствии Евы, когда поступило такое предложение. – Вам дается шанс начать новую жизнь. Езжайте непременно. Я буду рада за вас.

Одни уехали, другие отказались, и теперь те, кто не принял предложения, навсегда останутся в Германии. Россия, аннексировав территорию, на которой находились их родные селения, лишила их возможности вернуться домой; а уехать в другую страну и там устроить свою жизнь они не могли по состоянию здоровья.

Ева не была уверена, что ее усилия – грамотное заполнение документов, терпеливые опросы, точные формулировки – обеспечат более счастливое существование всем беженцам, с которыми ей довелось работать в последние шесть лет. Но она знала: они уезжают в безопасное место, где им не грозят преследования и поругание. Их избавили от жестокости и мучений, и не исключено, что теперь они сумеют достичь благополучия, а может, даже и процветания.

– Вы хотели бы вернуться в Польшу? – спросила Ева Ирен в свой последний вечер. Они сидели в комнате графини и потягивали красновато-синюю сливовицу. Светилась раскаленная печка. Стены занавешивали богато расшитые шали, как та, что Ирен накинула на плечи.

– В Польшу, да. Это моя родина. Но не в Россию. Мы не питаем большой любви к русским медведям, равно как и они к нам.

– Но вы, должно быть, очень тоскуете по родному краю, по своей семье.

– Моя семья теперь здесь, – передернула плечами Ирен. – На родине меня никто не ждет. Мои тети и дяди, что оставались там, а также кузены и кузины, которых забрали вместе со мной, все давно поумирали.

Костлявой рукой она грациозно махнула в сторону двери и находившейся за ней комнаты, где ее соотечественницы готовили капустные клецки и заваривали чай:

– Теперь моя семья – мои девочки, эти женщины и другие, что остаются в лагере. У нас здесь своя маленькая Польша.

Рассмеявшись, она опрокинула в себя остатки сливовицы и снова наполнила их стаканы.

– Как мы ни старались, избавиться от вас всех, нам так и не удалось, – хохотнула Ева. – Хотя мы трудились в поте лица.

Перед Евой и другими сотрудниками служб помощи стояла задача добиваться выдачи 10 000 виз в месяц, но с некоторых пор эта цифра сократилась вдвое, поскольку оставшиеся обитатели этого некогда переполненного лагеря были либо слишком стары, либо больны или же смирились с судьбой и не пытались завоевать сказочный приз в виде билетов в Америку или Канаду.

А теперь и ей самой предстояло покинуть лагерь. За время работы в Вильдфлеккене Ева ни разу не съездила в Лондон, ни разу не наведалась в свое родовое поместье на зеленых холмах Суррея, где жили родители.

Меня стали бы пытать, как я переживаю гибель Хью, а мне это невыносимо, думала она. Равно как и их скорбь по погибшему Чарльзу, моему старшему брату. Но главное – я хотела оставаться здесь как можно дольше, чтобы наблюдать, как растет мое единственное дитя, любоваться ею каждое дарованное мгновение, ведь других детей у меня больше не будет.

Этот свой секрет она хранила глубоко в себе. При каждом удобном случае Ева пешком или на велосипеде отправлялась в городок якобы для того, чтобы навестить кого-нибудь из бывших обитателей лагеря, решивших поселиться в этой местности, а на самом деле чтобы мельком увидеть Лизелотту: как та бегает по саду возле дома или гуляет с родителями, или играет с другими детьми, ведь ей уже было почти четыре года. В дни отдыха, которые время от времени выпадали Еве, она ходила в горы или с другими девушками отправлялась на танцы, что устраивались на британских военных базах. Там они знакомились с офицерами, нуждавшимися в женском обществе, и наедались вволю, о чем исправно заботилась военно-торговая служба ВМС, ВМФ и сухопутных войск[46].

«Могла бы я полюбить кого-то еще?» – часто спрашивала себя Ева.

Память о Хью и обо всем остальном слишком обременительна для новых отношений. К тому же, я не уверена, что еще способна дарить любовь.

Из соседней комнаты появилась женщина. Улыбаясь, она поставила перед Ирен и Евой большую тарелку.

– Kielbasa, ogórki kiszone, – женщина показала на ломтики темно-красной колбасы с крапинками жира и на кружочки соленых зеленых корнишонов.

– Ешь, – сказала Ирен. – Потом еще выпьем. Лучше водки, конечно, под такую закуску, но ты, я знаю, любишь это.

И она снова плеснула в стакан Евы красного ликера.

– Так вы думаете остаться здесь навсегда?

– Почему бы нет? Здесь у меня есть все, что нужно, – Ирен махнула рукой в сторону окна, из которого открывался вид на лес и лежавшие вокруг лагеря земли. – Даже местечко, где я в конце концов преклоню голову в мире и покое среди своих соотечественников.

Ева поняла, что имеет в виду графиня. На протяжении всех лет, что функционировал лагерь, умерших беженцев хоронили на польском кладбище, находившемся на его территории. Одни так и не смогли восстановиться после перенесенных ужасов и лишений, другие скончались от смертельных болезней, а кто-то просто от старости, так и не дождавшись разрешения на выезд. И, возможно, думала Ева, среди тех погребений покоятся и тела людей, умерших не от естественных причин, а некоторые, возможно никем не обнаруженные, до сих пор лежат под темными деревьями в густых лесах вокруг лагеря и его окрестностей.

– Вам не больно оставаться здесь, в стране, которая причинила столько зла вашим соотечественникам? Меня душит негодование при мысли, что немцы, осужденные первыми трибуналами, уже гуляют на свободе. Они не отбыли полного срока наказания, а некоторых вообще не привлекали к суду, не предъявляли им обвинения. Они преспокойненько вернулись на гражданку, живут припеваючи, так и не ответив за свои преступления. У вас никогда не возникало желания восстановить справедливость?

– Было время, возникало, дорогая. Но теперь, когда дни мои сочтены, я желаю только покоя. Я не хочу на исходе жизни бередить себя мыслями о ненависти и мести.

– А я, мне кажется, к этому не готова. Свой мир я еще не заключила.

– Но ты же скоро уедешь, – улыбнулась Ирен, потрепав ее по руке. – Для тебя здесь работы больше нет, пора возвращаться домой.

– Знаю, – вздохнула Ева, качая головой. – Послезавтра я уезжаю. Только я не знаю, как жить дальше. Ходить по театрам в Лондоне, пить чай в «Фортнуме», вместе с родителями и друзьями посещать светские коктейльные вечеринки и званые ужины… Как-то бессмысленно все это после того, что я здесь увидела и узнала.

– Дома, наверное, тебя ждут родные и сердечный друг. Они очень обрадуются твоему возвращению.

– Родители будут рады, а сердечного друга у меня нет.

– И чем ты займешься? Тебе, я уверена, будет непривычно сидеть без дела по возвращении домой. Ты девочка умная. Негоже тебе бросать работу.

– Думаю, вы правы. Но пока я не знаю, чем займусь. Годы, проведенные здесь, показали мне, что человеку для счастья много не надо. Я вполне обхожусь малым. К тому же… – Ева помедлила, воображая Хью и замученных пленников, а также смеющуюся белокурую девочку. – Однажды, несколько лет назад, я дала себе слово. Поклялась положить все силы на то, чтобы правосудие восторжествовало. И пока еще не выполнила своего обещания.

Покрасневшие глаза Ирен пристально смотрели на хмурящуюся Еву.

– Ты хороший человек, дорогая, – сказала она. – Бог даст, сделаешь то, что должна.

– Спасибо. Знаете, для меня вы всегда служили источником вдохновения. Вы поддерживали моральный дух в женщинах в Равенсбрюке, научили их выживать. Я вами восхищаюсь, – Ева наклонилась к пожилой женщине и чмокнула ее в дряблую щеку. – В Лондоне я буду скучать по вам и по этому удивительному месту.

Ирен взяла что-то с пола сбоку от ее стула.

– Тогда держи. Это напомнит тебе о нас. Один глоток или даже просто запах сразу перенесет тебя сюда к нам, в Вильдфлеккен, – смеясь, она вручила Еве бутылочку крепкого темно-красного ликера.

Ева прочитала и перевела сделанную от руки надпись на этикетке, что была обернута вокруг горлышка бутылки.

– Сливовица из Дикого места, – произнесла она и рассмеялась. – Теперь уж я точно не забуду ни вас, ни лагерь. Частичка меня навсегда останется здесь.

Глава 71

Ева

10 сентября 1951 г.

Германия

В последний раз, в самый последний, пообещала себе Ева. Взгляну еще разок и уеду в Англию. Я знаю, что не могу оставаться в Германии вечно, и знаю, что должна покинуть ее. Ей почти четыре года, в детском саду ее, наверное, уже учат цифрам и алфавиту. А скоро она вырастет. Что плохого в том, чтобы увидеть ее перед расставанием, пока она маленькая, пока напоминает мне малышку, которая тыкалась носиком в мою грудь? Завернутая в мягкий платок, она даже не пискнула, когда ее забирали от меня, а я сама обливалась слезами.

И Ева вернулась – не в Вильдфлеккен, который американцы приспосабливали под одну из своих военных баз для ведения операций в период холодной войны, а в Гемюнден – городок близ бывшего лагеря для временного проживания переселенцев. На Еве были темные очки «кошачий глаз», модный шелковый платок, который она повязала на голову в стиле Грейс Келли, новое хлопчатобумажное платье, выменянное на сигареты. Она надеялась, что в таком наряде ее никто не узнает. Из соседнего городка, где она остановилась в гостевом доме, Ева поехала в Гемюнден по сельским дорогам, которые в то первое лето она исходила вдоль и поперек, когда у нее выдавалось свободное от работы время.

По пути она миновала лыжный курорт, который посетила только раз, в тот роковой день. Она старалась не думать о том, что спрятано в темном зеленом лесу на его склонах, но в окно машины невольно поглядывала на плотную стену мелькавших деревьев. В лагерь никто не являлся с расспросами о Петере; она никогда не слышала, чтобы его кто-то искал. Таких, как он, были тысячи – тысячи неуравновешенных молодых парней, которые недавно возвратились с войны, но не могли вернуться к той, довоенной жизни.

По приезде в Гемюнден Ева, будто туристка, побродила по городку, любуясь живописными фахверковыми домиками, затем присела отдохнуть за столиком уличного кафе, заказав с явственным американским акцентом Himbeerwasser[47] и Apfelküchen[48]. Потягивая через соломинку малиновый напиток, она ковыряла вилкой сдобренный корицей пирог, а сама смотрела на городскую площадь. Издалека, с пастбищных лугов, доносилось позвякивание коровьих колокольчиков; тут и там на пыльной дороге что-то с кудахтаньем клевали беспризорные куры.

Теперь, когда она изменила внешность, вряд ли кто признал бы в ней ту самую девушку в военной форме, которая в лагере заполняла анкеты и ставила печати на заявлениях. Если мать Петера еще жива и случайно пришла бы в городок, чтобы продать яйца и купить муку, эта элегантная женщина ни за что не напомнила бы ей девушку в крепких кожаных ботинках и вельветовых шортах, которая приходила к ней на ферму.

Отдохнув и подкрепившись, Ева пошла гулять по маленьким улочкам, снимая виды городка своим новеньким фотоаппаратом: затейливая дверь в деревенском стиле, цветочный ящик с красной геранью на карнизе, ровненький ряд опор для гороха. И наконец увидела ее – круглолицую белокурую девочку с косичками, заплетенными и уложенными в традиционном немецком стиле. На ней были широкая юбочка в сборку и белая блузка с короткими пышными рукавчиками. Она играла в саду с кем-то из детей, бросая мяч пухлыми ручками, – смеялась, бегала, прыгала, ловя мяч, подскакивавший на дорожке.

Выглядела она здоровенькой и счастливой. Ей хорошо здесь, думала Ева. Так бы схватила ее и увезла с собой. Никто бы и не заметил. Только девочка, с которой она играла, знала бы, что ее подружку забрала незнакомая тетя. А я бегом бросилась бы к своей машине. Через несколько минут мы бы уже скрылись из виду и всегда были бы вместе. Но я не могу так поступить. Разве вправе я вырывать ее из привычной атмосферы, разрушать ту жизнь, которую она знает? Если б можно было поцеловать ее, еще разок подержать на руках… Но я понимаю, что делать этого нельзя. Все, что мне дозволено иметь, – это воспоминания о ней и фотография, которую я буду хранить вечно.

И Ева стала щелкать фотоаппаратом. Сняла сад, сняла мяч, сняла золотистые волосы, щечки, порозовевшие от бега и подпрыгивания.

Теперь она всегда будет со мной. И если мне не суждено целовать живую малышку, касаться ее нежных щечек и шелковистых волос, вдыхать ее душистый запах, я буду целовать фотографию, зная, что она живет в счастье и благополучии.

Ева снимала кадр за кадром, пока не кончилась пленка. Дети увлеченно играли. И вдруг мяч выкатился на пыльную грунтовую дорогу. Лизи погналась за ним, выскочив из открытой садовой калитки, и остановилась у самых ног Евы. Она подняла глаза на элегантную женщину, наблюдавшую за их игрой.

Ева повесила фотоаппарат на плечо и, нагнувшись, подняла мяч. Подавая его девочке, она думала: «Быстро хватай ее и беги». Малышка протянула ручки за мячом. В это время Ева краем глаза уловила какое-то движение. Дверь дома отворилась, и женский голос окликнул: «Лотти, hier bitte»[49].

Ева бросила на дочь последний мучительный взгляд и, заставив себя повернуться, пошла прочь. Убыстряя шаг, она кусала дрожащую губу, чтобы сдержать струившиеся по щекам слезы. Она знала, что больше никогда не увидит своего ребенка.

Глава 72

Ева

20 февраля 1952 г.

Окончательное возвращение

От вокзала Ева доехала на такси. В воздухе витали запахи костра и мокрых листьев. Она была дома – со своими чемоданами и грузом воспоминаний. За долгие годы здесь мало что изменилось. Мама постарела, стала печальнее; папа постарел, стал слабее. Но Кингсли-Манор все так же хмурился под драпировкой из глицинии и ползучих роз. И газоны в саду усеивали скромные белые головки распустившихся подснежников. И все так же тревожно кричали фазаны, когда она совершала прогулку по угодьям. Лес и рощи поначалу произвели на нее странное впечатление, но потом она поняла: это потому, что все дубы, буки и каштаны стояли голыми, а она привыкла к густой зелени лесов вокруг Вильдфлеккена, которые хранили множество тайн.

– Мы были бы очень рады, если бы ты осталась жить здесь, с нами, – сказала мама, когда она завела разговор о том, чтобы найти работу в Лондоне. – Нам бы очень этого хотелось. И потом, в городе у тебя больше нет квартиры: дом, где ты жила, разрушен.

Мама вышивала, натянув ткань на раму. На нос были водружены очки в тонкой металлической оправе, но, отвечая дочери, она смотрела на нее поверх стекол.

– Мама, я знаю, что та моя квартира тебе никогда не нравилась, но, если б ее не разбомбили, я с удовольствием вернулась бы туда. Понимаешь, я должна делать что-то конструктивное. У меня должна быть своя жизнь. Я просто не могу торчать здесь в праздности, бегая на кухню, чтобы передать твои распоряжения миссис Глазьер. И уж, конечно, не могу изо дня в день объедаться ее чудесными пудингами, иначе растолстею, так что сама себя с ума сведу, а заодно и вас всех.

– Но почему ты не хочешь остаться здесь, дорогая? Комнат много, на всех хватит. Друзей в гости приглашай – мы возражать не станем. Мы ведь только счастья тебе желаем, дорогая. И Марион с тобой будет веселее. А то после гибели Чарльза она все время одна. Тяжело ей с маленькой Патрисией. Я знаю, она обрадуется твоему обществу.

Ева расхаживала по комнате – от камина, где трещал огонь, до книжного шкафа с «изогнутым передом»[50] и обратно.

Мне невыносимо видеть девочку, ведь Пэт всего на три года старше моей малышки. А объяснить ничего не могу. Не могу сказать маме, что на самом деле у нее есть еще одна внучка и что у меня сердце разрывается каждый раз, когда я смотрю на маленьких детей или слышу их голоса.

Мелодичный звон часов из позолоченной бронзы оповестил, что наступило четыре часа дня. Смеркалось. Скоро войдет миссис Глазьер, со всей помпезностью толкая перед собой тележку с чаем, словно везет им ассорти роскошных десертов, достойных угощения в «Ритце», хотя послевоенная система нормирования продуктов позволяла в лучшем случае полакомиться тостом, на который намазаны тонкий слой маргарина и еще более тонкий слой ежевичного джема. Ева уже скучала по вкусному хлебу, что пекли в Вильдфлеккене, и сытному питанию, которым военно-торговая служба ВМС, ВМФ и сухопутных войск обеспечивала британские военные базы в Германии, где она задержалась на какое-то время перед тем, как окончательно вернуться домой.

– Мама, время теперь другое, и я тоже стала другой. Да, до войны было в порядке вещей, что незамужние или овдовевшие женщины продолжают жить с родителями, но теперь ситуация изменилась. С тех пор как погиб Хью, я живу самостоятельно и уже привыкла сама за себя отвечать.

– Одно могу тебе сказать, дорогая: я жила с родителями, пока замуж не вышла, и никто не считал это странным, – она воткнула иголку в ткань и, сняв очки, посмотрела на дочь так, словно не узнавала эту сильную независимую женщину, которая некогда уехала из Англии опечаленной вдовой.

– Это было давно, мама. Теперь женщины стали более независимыми. Ты должна понимать, что их больше не устраивает участь домохозяек и старых дев-домоседок. Во время этой прошедшей войны женщины на трудовом фронте заменили мужчин, что раньше было бы просто немыслимо. Ты только представь: они водили машины скорой помощи, трудились на фермах в составе сельскохозяйственной армии. Да что говорить, они даже баржами управляли, доставляя уголь и древесину, а еще работали на лесоповале.

– Да, дорогая, об этом я слышала. Весьма неподходящие занятия. А про их наряды я вообще молчу. Мы в нашем городке видели этих лесорубщиц. Какие-то брюки безобразные, идут хихикают. Совершенно непристойное зрелище. Так и лезли на глаза всем и каждому. Стыд, да и только.

– Мама, зря ты их осуждаешь. Они выполняли важную работу, и это была их рабочая униформа. Всем приходится приспосабливаться. И я не могу жить здесь в мире и покое до скончания века. Возможно, когда-нибудь так и будет, но сейчас я хочу решать сложные задачи, добиваться поставленной цели.

– И что это значит, дорогая?

– Я поступаю на госслужбу, – Ева увидела, как тонкие подрисованные брови матери внезапно выгнулись. – Ты только не волнуйся. Краснеть за меня тебе не придется.

Ты никогда не узнаешь о том, за что тебе пришлось бы стыдиться дочери. Я об этом позаботилась.

– Я буду работать в конторе в Лондоне. Это абсолютно неопасная, спокойная работа с хорошим жалованьем, на которое я без всяких проблем сниму себе жилье.

– Но чем ты будешь заниматься на… госслужбе? – последнее слово она выделила ударением, словно оно имело неприятный привкус.

– Полагаю, печатать и регистрировать документы. В сущности, именно этим я и занималась последние годы. Привычная для меня работа. Но на выходные, обещаю, я буду приезжать домой, – Ева опустилась на колени перед матерью и взяла ее за руки. – Живя в Лондоне, я буду иметь возможность заходить в «Питер Джонс» и покупать тебе все, что попросишь. Ты бы ведь этого хотела, да?

– Дорогая, это было бы чудесно. Тогда мне не пришлось бы посылать других за шелком и шерстью. Сама я часто в Лондон ездить не могу: здоровье у папы теперь не такое крепкое, как раньше, – она вытащила из рукава носовой платок и промокнула им глаза.

– Мама, для тебя я сделаю все, что в моих силах. В конце концов на что еще нужны дочери?

Глава 73

Кингсли

14 декабря 1967 г.

Дорогой мой!

Я должна бы горевать, но, как ни странно, скорби я не испытываю. Я немного поплакала, когда мама умерла. На похоронах, как и надлежало, сохраняла траурный вид, но теперь, когда все это позади, я чувствую себя вполне довольной. Кингсли целиком и полностью принадлежит мне, и я вправе хозяйничать в нем по своему усмотрению.

Мы с мамой довольно терпимо относились друг к другу, но она не давала мне забыть, что в ее глазах я всего лишь жалкая вдова, которой приходится самой зарабатывать на жизнь. Прикладывая к глазам носовой платок, она то и дело поминала тебя, дорогой: «Если б Хью был жив» и «Хорошо бы еще внуков». Меня это жутко раздражало.

Спрашивается, зачем ей еще внуки, если она своей единственной, как она думала, внучкой особо и не занималась? Мама, конечно, рассчитывала, что когда-нибудь я снова выйду замуж. Но разве могу я найти тебе замену? Ведь ты единственный мужчина, которому навеки отдана моя любовь.

И вот теперь Кингсли принадлежит мне. Отныне никто не вправе мне диктовать, как я должна наслаждаться теми радостями, что он может предложить. Я всегда мечтала, что мы будем жить здесь вместе. Но через несколько лет я уйду на заслуженный отдых, начну получать полную пенсию и, возможно, еще и надбавку от государства и стану жить в свое удовольствие. Правда, расточительной я быть не собираюсь. Я не намерена на старости лет путешествовать по миру на круизных теплоходах, танцуя с аниматорами, которым платят за то, чтобы они отвешивали комплименты одиноким пожилым дамам. И я не намерена навязывать свое мнение добропорядочным волонтерам на благотворительных мероприятиях, церковному или приходскому совету, как это делают многие пенсионеры. Я просто буду петь в церковном хоре, приносить свои соленья-варенья на ярмарку, что раз в месяц устраивает «Женский институт», вступлю в местное общество садоводов. Моим увлечением станут Кингсли и его сады. В них появится больше подснежников и таких растений, как морозник, дельфиниум и флокс. Я сделаюсь заядлым садоводом.

Однако про свое обещание я не забыла. Я знаю, что он еще жив, в начале года удостоился награды, скромной награды, но он и такой не заслужил. Я буду наблюдать и ждать, и я уверена, что в один прекрасный день у меня появится возможность выполнить свое обещание.

Прощаюсь, дорогой, но не насовсем.

Навечно твоя, Эви.

P.S. Я люблю тебя.

Часть десятая

Глядя тебе в лицо! (8, 1, 5)

Глава 74

Миссис Т-К

30 ноября 2016 г.

Банный час

Она старается не думать о том, что ей приходится оголяться перед медсестрами лечебницы. Ее некогда подтянутое натренированное тело высохло, превратилось в скелет, обтянутый дряблой кожей с пигментными лилово-бурыми старческими пятнами. Правда, серебристых растяжек на животе не видно: они давно исчезли.

Она снимает с себя кардиган из овечьей шерсти и белую блузку, затем пытается расстегнуть пуговицы сбоку на твидовой юбке. Нет, для ее пораженных артритом негнущихся пальцев это слишком трудная задача. Ей понадобится помощь.

– Мэри, – зовет она. – Я готова.

Опираясь на ходунки, она усаживается на мягкий табурет. Слава богу, что ее комната в «Лесных полянах» – одна из немногих, где есть специальная ванна. Душ она никогда не жаловала: только зря волосы мочишь да прическу портишь, а она мыла голову и делала укладку раз в неделю.

Опустившись на корточки, Мэри сняла с нее туфли и нейлоновые гольфы. Эвелин предпочла бы носить колготы или даже чулки, но теперь это было непрактично. Однажды она попыталась надеть чулки с фиксирующим эластичным верхом – с резинками, как выразилась продавщица в магазине, но они сползали с ее утративших упругость бедер и морщились на коленях, когда она вставала.

– Попросим педикюршу снова навестить вас, – сказала Мэри. – Она придет во вторник.

Ногти на ногах у Эвелин имеют неровную поверхность и похожи на когти, а вот на руках со вздувшимися венами и синяками ногти идеальной овальной формы и отполированы до блеска. Добиваться подобного эффекта ее научила мама давным-давно, когда покрывать ногти лаком считалось признаком вульгарности. Красивые ногти – один из немногих элементов ее внешности, которые до сих пор доставляют ей удовольствие. Наряду с аккуратно завитыми седыми волосами, отливающими серебром, и губами – их форму бантика она всегда подчеркивает помадой «Эстер Лаудер» оттенка «Мятежная роза».

– Какую пену сегодня возьмем – с запахом лаванды или пиона? – спрашивает Мэри, держа в руках две бутылки вспенивающегося геля для ванны.

– Пожалуй, для разнообразия я хотела бы попробовать ту новую, с ароматом ландыша. Она напоминает мне мою молодость, когда я душилась «Мюге». Восхитительный аромат. «Мюге де Буа»… Он очень нравился моему мужу, Хью.

– Значит, ее и нальем. И вы будете благоухать, как весенний сад, да? – Мэри протягивает Эвелин руку, помогая ей встать, затем снимает с ее хилого тела оставшуюся одежду, заводит ее в ванну, усаживает на встроенное литое сиденье и накидывает ей на плечи полотенце, чтобы она не замерзла, пока будет набираться вода. Эвелин предпочла бы искупаться сразу после завтрака или вечером перед сном, но в лечебнице время купания зависит не от предпочтений пациентов, а от наличия персонала, поэтому она принимает ванну непосредственно перед обедом.

Зато на встречу со своими гостями я приду чистой, благоухающей и сытой. После обеда я вздремну и, отдохнувшая, посвежевшая, буду вполне готова противостоять своим инквизиторам. Скорей бы уж. Меня станут допрашивать, но это не будет иметь ничего общего с теми допросами, свидетелем которых я была много лет назад. На тех допросах пленники были запуганы и сломлены, а здесь ситуацию буду контролировать я, а не следователи.

Вода пенится, источает душистый аромат, наливаясь в ванну. Мэри то и дело проверяет, не слишком ли она горячая, не слишком ли холодная.

– Раньше я любила плавать в холодной воде, – произносит Эвелин.

– Не может быть!

– Да-да, любила. Считалось, что для нас это полезная процедура. Говорили, если мы попадемся в лапы к немцам, нас, возможно, будут запихивать под ледяной душ, и мы должны быть привычны к холодной воде – на всякий случай. А здесь вода в самый раз, как в сказке про Златовласку.

– Про кого? – переспрашивает Мэри, перекрикивая шум льющейся воды.

– Про Златовласку и трех медведей. Помните, дорогая, одна миска с овсянкой очень горячая, вторая – слишком холодная и третья – в самый раз, как сейчас вода в ванне.

– Ой, с вами не соскучишься, – качая головой, Мэри дает Эвелин кусок чистой фланели. – Ну все, ванна наполнилась. Я потру вам спину, а вы мойте свои интимные места.

Она раздувает щеки:

– Фу, ну и жарища. Может, для вас температура и в самый раз, а я взмокла, как хрюшка.

– Сочувствую, дорогая. Так всегда бывает, когда ждешь, пока наполнится ванна. Но я теперь согрелась, мне тепло, уютно, так что давай немного приоткроем дверь ванной? Впустим свежего воздуха?

Мэри открывает дверь, обмахиваясь сухим куском фланели:

– Уф-ф, так гораздо лучше! Ну что, давайте купаться?

Какое-то время они обе молча орудуют мочалками. Натерев Эвелин спину, Мэри принимается за ее ноги.

– Глядя на меня теперь, невозможно представить, что в свое время я неплохо играла в крикет, да?

– Ну вы даете, миссис Т-К! – смеется Мэри. – В следующий раз поди скажете, что вы и в футбол гоняли.

– В крикет я играла с братом Чарльзом. Он был потрясающе быстрым боулером.

– А мы в школе играли в раундерс[51], – говорит Мэри.

– Бог мой, в раундерс я не играла с… ну да, с самой войны. Тогда крикетного инвентаря у нас с собой не было, вот мы и резались в раундерс. Теннисным мячиком и рукояткой от метлы. Ох, и веселились же.

– Где это было?

– В Кемберли, где я проходила военную подготовку. Мы все были молоды. Некоторые девчонки попали туда прямо со школьной скамьи. По-моему, я из них была самая старшая. К тому времени я уже овдовела, так что для самых юных была вроде матери, – Эвелин смеется, выкручивая свою мочалку. – Бедовые были девчонки!

– Ну вы-то точно. Наверняка самая озорная из всех.

– Не понимаю, о чем ты, Мэри. Я вела себя безупречно. Должна была подавать пример остальным. Они же были совсем юные, почти подростки.

– Да ну вас! Поди в ту пору вокруг вас красавчики офицеры вились, щеголи в военной форме. Сколько таких историй!

– Ну позже мы, было дело, водили знакомство с симпатичными летчиками. Особенно хороши были поляки – обаятельные ребята и чертовски красивые. Они рассказывали удивительные истории о том, как бежали к нам из Польши. Некоторые через всю Францию пешком прошли, представляешь? Поразительно, да?

– Ничего себе! Пол-Европы прошагали? Я в свой выходной пока до Гилфорда дойду, одышка замучит.

– А они все были очень целеустремленные ребята. Многим пришлось на лыжах пробираться через Альпы, – Эвелин на мгновение умолкла. – Я тоже в Германии после войны каталась на лыжах – Skilaufen, как мы говорили.

– Наверное, это было нечто. Заснеженные горы, красота вокруг, да?

– Да, это было увлекательно, – подтвердила Эвелин и, помолчав, добавила: – То время я никогда не забуду.

Глава 75

Миссис Т-К

30 ноября 2016 г.

Правда

– Мэри, после обеда ко мне придут гости. Я хотела бы принять их в библиотеке одна. Пожалуйста, проследи, чтобы нас не беспокоили.

Эвелин ковыляет по коридору, застеленному темным узорчатым ковром, и останавливается перед зеркалом в золоченой раме. Поправляет кудрявые волосы, пристально рассматривает свое улыбающееся отражение, проверяя, не застрял ли в зубах шпинат во время обеда, не размазалась ли губная помада. Впрочем, косметика, прическа – все это не имеет значения. Эвелин знает, что уже давно не производит на мужчин особого впечатления, но все же хочет выглядеть ухоженной. Шаркая, она идет дальше, усаживается в комнате для приема гостей, где по стенам стоят книжные шкафы, и ждет – ждет, когда раздадутся голоса. Но слышит только размеренное тиканье каминных часов, вторящих биению ее сердца.

– Пришли ваши гости, миссис Т-К, – громко объявляет Мэри, пропуская в комнату Пэт и инспектора Уильямса. – Принести вам чай с пирожными?

У обоих гостей вид такой, что им не нужны ни еда, ни питье, лишь бы скорее убраться отсюда, но Эвелин отвечает:

– Будь так любезна, Мэри. И, может быть, ты сегодня найдешь для нас сладкие пирожки с изюмом и миндалем?

– Мы ненадолго, тетя. Это не светский визит, – Пэт снимает с себя неопрятный плащ.

– Да, понимаю. Но я все равно хотела бы проявить радушие к своим гостям, – Эвелин улыбается племяннице и инспектору. – Садитесь, прошу вас.

Пэт раздраженно качает головой.

– Миссис Т-К, насколько я понимаю, вы хотели меня видеть? – говорит инспектор. – Значит, что-то вспомнили, да?

– Да, вспомнила, – Эвелин сует руку в сумку. – Так, куда же я положила?

Пэт, замечает она, поводит глазами. Может, сначала подразнить их? Недолго, всего несколько минут. Жаль было бы не использовать такую возможность, тем более что, скорее всего, она забавляется в последний раз.

– Только что он был здесь, я же точно помню, – одну за другой она медленно достает вещи из сумочки. Ручка, два наточенных карандаша, компактная пудра, губная помада, чистый носовой платок, упаковка бумажных салфеток, кошелек. Она сует руку глубже и извлекает тонкий черный блокнот с точилкой. Глядя на Пэт, помахивает перед ней носовым платком:

– Держи, дорогая. Я же знаю, у тебя с собой никогда нет чистого носового платка.

Фыркнув, Пэт берет у тети белый кружевной платок и садится, стискивая его в руке.

– Надеюсь, ты помнишь, где, по твоим словам, ты записала важные сведения. Ты уж сегодня постарайся не морочить нам голову, не трать наше время. У нас дел по горло.

Инспектор Уильямс, упершись руками в колени, подается вперед всем телом.

– Вы что-то вспомнили и решили мне рассказать? – мягким тоном спрашивает он.

Эвелин листает блокнот, одну за другой переворачивая страницы.

– Ага, вот, – произносит она. – Стивен Робинсон.

– Совершенно верно. В прошлый визит я спрашивал у вас про полковника Робинсона. Вы вспомнили, что снова встречались с ним?

– Думаю, да.

– И вы помните, когда это произошло?

– Точно не скажу. А это важно, инспектор?

– Может быть. Давайте так: вы просто расскажете мне то, что вспомнили, хорошо? – улыбается он.

Очень симпатичный молодой человек, думает Эвелин. Очень приятный и отзывчивый, не то что Пэт. Она с удовольствием пообщалась бы с ним подольше, но рано или поздно игра должна закончиться. Эвелин смотрит на страницу в своем блокноте. Она почти пустая. Кроме двух букв «СР» на ней больше ничего не написано. Правда, Эвелин и не нужно было ничего записывать, она и так все прекрасно помнит. Она поднимает глаза на инспектора и улыбается:

– Конечно, я расскажу все, что помню. Кажется, вы говорили, что он давно исчез и никто не знает, куда он подевался?

– Совершенно верно. Именно это я сказал в нашу последнюю встречу. Он так и не объявился. В начале 1986-го как-то вышел из дома и будто сквозь землю провалился. С тех пор от него не было ни слуху, ни духу.

– Я знаю, что с ним стряслось, – Эвелин роняет блокнот в сумку и туда же убирает остальные предметы, один за одним, не торопясь, раскладывает их по отделениям, силится запихнуть карандаши в узкий кармашек. Она слышит, как Пэт театрально вздыхает, но не реагирует на племянницу.

– Вот как? Вы расскажете, что вам известно?

Убрав все вещи на место, Эвелин защелкивает сумку и улыбается, словно намерена сообщить чудесную новость.

– Конечно, расскажу – в награду за вашу доброту и терпение. Я ясно помню, что произошло. Такое не забывается, – сделав паузу, она вдруг заявляет: – Я его убила.

Следователь и Пэт вытаращили глаза.

– Тетя! – восклицает племянница, поворачиваясь к своему спутнику. – Что за бред?! Опять дурака валяет. Так и знала, что мы зря потратим время!

Но инспектор Уильямс вскидывает руку, веля ей молчать.

– Зачем вы это сказали, миссис Т-К? – спрашивает он. – Почему вы решили, что убили его?

– Потому что я помню, как я его убивала. Помню очень хорошо.

– Вы уверены? Подумайте как следует, прежде чем дадите ответ.

– Абсолютно уверена, инспектор. Как будто это было вчера.

– Вы хотите сказать, что по несчастной случайности застрелили его из охотничьего ружья?

– Вовсе нет! Это было умышленное убийство. Я очень хорошо стреляю.

– Тогда расскажите, как это произошло, – улыбка сошла с его лица, оно стало серьезным. Пэт хмурилась, чертыхаясь себе под нос.

– Он это заслужил. Что бы про него ни думали, он не был благородным человеком. На нем лежит ответственность за гибель многих невинных людей, в том числе моего мужа. За это я его и убила.

Охнув, Пэт прикрывает ладонью рот, затем восклицает:

– Ну это уж слишком! Она – старая женщина, ей далеко за девяносто. Она сама не понимает, что несет.

Но инспектор Уильямс снова жестом предостерегает ее.

– И вы помните, когда это случилось?

– Точную дату не назову. Давно это было.

– А где произошло убийство?

– В Кингсли, – Эвелин слышит, как Пэт снова с шумом втягивает в себя воздух. – Тело я оставила в лесу на территории Кингсли, но теперь вы вряд ли его найдете. С тех пор много воды утекло.

Инспектор откидывается на спинку стула, достает из портфеля папку и предъявляет Эвелин фотографии со свитером и брюками, которые показывал ей раньше.

– Мэм, пятна крови, что мы обнаружили на этой одежде, имеют отношение к убийству полковника Робинсона? Эти вещи были найдены в чемоданах, что лежали у вас дома.

Он показывает на пятна, обведенные в круги на фотографиях:

– Это кровь Стивена Робинсона?

– Что вы, вовсе нет! – смеется Эвелин. – Это не его кровь. Это кровь другого человека, сохранившаяся с далеких времен. В этот раз я действовала куда более осторожно.

– В этот раз?!

– Во второй раз. Когда мне пришлось разбираться с этим гадким полковником.

Пэт, она слышит, ворчит у нее за спиной.

– А раньше?

– О, тогда я не собиралась никого убивать. Просто так получилось.

Инспектор Уильямс сурово смотрит на нее:

– Ясно. То есть вы утверждаете, что вам не раз приходилось убивать? Я правильно понимаю, что вы совершили два убийства?

– Да, всего два. Я была обучена убивать. Как и все остальные.

– Ну все, довольно, – Пэт встает со стула. – Я больше не желаю слушать эту галиматью. Она окончательно спятила. Вы же понимаете, что это бред чистейшей воды?

– Это истинная правда, дорогая. Правда и только правда, ничего, кроме правды, – Эвелин смеется, вспоминая все судебные драмы, что она видела в фильмах по телевизору за свою долгую жизнь.

А потом Мэри открывает дверь и втаскивает за собой в комнату тележку с чаем. Катя ее по ковру, она сообщает:

– Пирожки с изюмом и миндалем кончились, но я нашла для вас песочное печенье.

– Чудесно, Мэри, – говорит Эвелин. – А то я проголодалась, пока мы тут болтали.

Пэт с инспектором встают и отходят в угол комнаты, переговариваясь приглушенными голосами. Звяканье расставляемых чашек мешает Эвелин разобрать каждое слово, но все же она слышит, как Пэт говорит:

– В начале следующего года мы выставляем поместье на продажу. Я не могу этого допустить.

– Не волнуйтесь раньше времени, – отвечает инспектор. – На прочесывании леса будет задействовано много людей. У меня на то есть все основания.

Эвелин берет одно печенье. Пожалуй, на этот раз она обмакнет его в чай. Только на этот раз. Ради такого торжественного момента.

Часть одиннадцатая

Закрой рот, а то они тебя выдадут (4, 9)

Глава 76

5 декабря 2016 г.

Я что, с ума сошла?

Дорогой мой!

Думаю, тебя бы это тоже позабавило. Мне так понравилось дурачить Пэт и того славного полицейского. Осталось сыграть с ними еще один кон. Если б не это забавное развлечение, мое пребывание в этом чудесном добром приюте было бы довольно скучным. Помнишь, как мы любили играть в шарады, когда ты приезжал домой в отпуск? Так вот это как одна длинная игра в шарады, одна длинная рождественская вечеринка.

Теперь, вне всяких сомнений, все начинают подозревать, что я действительно выжила из ума, так что, если я брошу кости еще раз, думаю, мне удастся их убедить, что с головой у меня не в порядке, и они больше никогда не поверят ни единому моему слову.

Но все свои карты перед ними я никогда не раскрою. Никогда не скажу им, что мысленно составляю тебе письма, и никогда не скажу про Лизи, мою ненаглядную маленькую Лизи. Она – наша с тобой маленькая тайна.

Спокойной ночи, дорогой. До скорой встречи.

Со всей любовью, твоя Эви.

P.S. Я люблю тебя.

Глава 77

Миссис Т-К

10 декабря 2016 г.

Пожар, горим!

Эвелин смотрит на крошечное черно-белое фото маленькой девочки. Снимок растрескался и измялся, оттого что она тысячи раз брала его в руки и целовала. Глянец от тысяч поцелуев тоже истерся, но она по-прежнему смотрит на улыбающееся лицо, запечатленное в мгновение счастья много лет назад.

– Прощай, родная, – шепчет Эвелин. – Время пришло. Я должна с тобой расстаться. Прости. Я никогда тебя не забуду. Закрывая глаза, я всегда буду представлять твое лицо.

Кончиком пальца она обводит детские черты: щечки с ямочками, милый ротик, светлые волосы, заплетенные в косички.

– Ты частичка меня, но я вынуждена с тобой распрощаться. Мне невыносима мысль, что Пэт найдет тебя, когда меня не станет. Она узнает тебя, сравнит с фото в банке из-под печенья, потом начнет задавать вопросы, придумывать бог весть что, делать неподобающие выводы. Нет, уж лучше так.

Держа снимок над металлической урной, Эвелин подносит к нему зажженную спичку. Наблюдает, как пламя, лизнув уголок маленького фото, разгорается и пожирает бумагу. Снимок скручивается, и Эвелин роняет его в урну со скомканными конвертами, использованными салфетками и ватой. Весь мусор загорается, а вместе с ним и обрывки страховых оценочных ведомостей с его обличительными пометками, которые Пэт нашла в Кингсли. Из горящей урны поднимается дым. Эвелин отступает в сторону и садится в кресло. С минуты на минуту прибежит персонал, разбуженный пожарной сигнализацией. Эвелин смеется про себя. Это напоминает ей сумасшествие запертой на чердаке миссис Рочестер из романа «Джен Эйр».

Пиканье датчиков перерастает в звон, и в считаные секунды приют оглашает пронзительный вой сигнальных устройств. Проходит еще пара минут, и коридор наполняют топот, смятенные крики, стук в двери. Наконец в комнату Эвелин влетает Мэри.

– Господи помилуй, миссис Т-К! – восклицает она, включая свет. – Вы что, не слышите? Пожарная тревога! Нужно поскорее вывести вас отсюда.

Взяв Эвелин под локоть, Мэри поднимает ее с кресла и подводит к ходункам.

– Успокойтесь, дорогая. Это не пожар, опасности нет.

– Пожар, пожар. Вон как сирена надрывается. И дым. Пойдемте, отведу вас в безопасное место.

– Нет, дорогая, это не настоящий пожар. Я просто сжигала мусор.

Мэри смотрит на металлическую урну. Огонь уже погас, но пепел еще тлеет.

– О боже, да разве можно так?! Вы бы спалили нас всех прямо в постели, – Мэри хватает урну и устремляется в ванную.

Эвелин слышит, как она поворачивает кран, как льется вода:

– Дорогая, в этом нет нужды. Уже ничего не горит.

Мэри просовывает голову в дверь:

– Хочу быть уверенной на все сто. Вы могли спалить всю лечебницу. А дальше что еще придумаете, миссис Т-К?

Мэри распахивает окно в комнате и колышет шторы, пока дым не улетучивается. Затем уходит. Эвелин слышит, как она кричит в коридоре:

– Все в порядке, никакого пожара нет. Это миссис Т-К развела у себя в комнате костер, но ничего не сгорело. Идите все спать.

Она возвращается и помогает Эвелин улечься в постель, потом закрывает окно.

– Совсем неумно с вашей стороны. Утром придется поговорить об этом, – она обводит взглядом комнату и замечает спичечный коробок, который лежит на виду на туалетном столике, рядом с флаконом из шлифовального стекла с серебряной крышечкой, принадлежавшем матери Эвелин.

Сунув коробок в карман своей туники, она говорит:

– С вашего позволения это я теперь заберу, чтобы вам не вздумалось больше играть со спичками ночью.

Эвелин смежает веки, Мэри выключает свет и затворяет за собой дверь. Из коридора доносятся топот быстрых ног, хлопанье дверей, увещевающие голоса персонала, затихающая возня людей, снова разбредающихся на ночь по своим комнатам. Эвелин догадывается, что произойдет утром. Руководство лечебницы соберется на совещание. Пригласят врача, будет созвана комиссия специалистов по оценке психического состояния, которые станут задавать Эвелин разные вопросы, а потом вынесут свой вердикт.

Если ее предположение верно, будет установлено, что ведет она себя неадекватно, страдает провалами памяти, то есть налицо явные признаки деменции. Потом они посоветуются с Пэт, и та подтвердит диагноз врачей рассказами о своих последних встречах с Эвелин и ее «нелепом поведении». Потом Пэт свяжется с инспектором Уильямсом. А тот?.. Что тот? Снова примется пытать ее вопросами? Ненадежного свидетеля? Арестует ее? Вот смеху-то будет. Можно бы еще его подразнить, притвориться, будто она забыла о том, что призналась в совершении преступлений. Можно сказать ему, что она ждет от мужа ответа на ее письмо, а почта работает просто безобразно. Или что она уезжает из этого отеля, но счет оплачивать не станет, потому что сервис здесь не тот, что раньше. Констебль, наручники! Ах, какая несносная девчонка! И, усмехаясь сама себе, Эвелин постепенно проваливается в сон.

Глава 78

14 декабря 2016 г.

Дорогой мой!

Я, определенно, добилась своего. С пожаром получилось удачно, заодно решила одну свою проблемку. Официально меня, конечно, никто не уведомлял; просто я только что подслушала их разговор. Комиссия, что будет оценивать мое психическое состояние, соберется в ближайшее время. После пожара Пэт наведалась ко мне только раз и пробыла со мной не более пяти минут. Фактически швырнула мне карандаши и тальк, что я просила ее купить. Остальное время она проторчала у администратора. Я чувствую себя немного виноватой, что отрываю ее от подготовки к Рождеству. Но, клянусь, я не специально время подгадала. Если б тот симпатичный детектив не был столь настойчив, я, возможно, дождалась бы, когда пройдет Рождество. Для всех, я уверена, это было бы гораздо удобнее. Но что есть, то есть. Теперь уже никуда не денешься.

Скоро мы с тобой встретимся, дорогой.

Со всей моей любовью,

Навеки твоя, Эви.

P.S. Я люблю тебя.

Глава 79

Миссис Т-К

19 декабря 2016 г.

Спросите что-нибудь полегче

Их двое и еще Пэт. Все трое пытливо смотрят на нее, словно говорят:

– Ну-ну, покажи, на что ты способна». Ухохочешься, думает Эвелин. Как же легко их одурачить.

Они сидят в одном из кабинетов лечебницы. Голые стены, спартанская обстановка и яркое освещение напоминают Эвелин центр для допросов. По одну сторону стола – она и Пэт, по другую – два специалиста, сидят, разложив перед собой папки и блокноты. Будто с ней проводят собеседование о приеме на должность, которая даст толчок ее карьере, или она пробуется на главную роль в знаковом фильме. Эвелин предстоит убедить всех, что у нее слабоумие и на память ее полагаться нельзя.

Первые несколько вопросов легче легкого. Про пожар молчок. Какое сегодня число, интересуются они. Сколько вам лет? Что вы ели на завтрак? Кто сейчас премьер-министр? Но потом становится веселее.

– Сейчас я покажу вам ряд карточек, – говорит психиатр – полная женщина с седыми волокнистыми волосами. Вид у нее довольно-таки дебильный, словно она сама вот-вот потеряет память. Психиатр раскладывает на столе перед Эвелин карточки, будто выстраивает покерную комбинацию. – Внимательно посмотрите на каждую карточку. Не спешите. Затем я попрошу вас прочитать вслух, что на них написано.

Эвелин смотрит на четыре карточки, на которых большими буквами напечатано по одному слову: блюдце, домино, открытка, школа. Она читает их вслух дрожащим, слабым голосом, изображая беспокойство и неуверенность – по ее мнению, наиболее подходящие качества для той роли, которую, как она надеялась, ей дадут.

Заполучить эту роль не составит труда. На память Эвелин никогда не жаловалась, к тому же, в разведшколе их научили с помощью специальных упражнений усваивать и удерживать в сознании важную информацию. До недавнего времени Эвелин регулярно тренировала свою память. Ковыляя по общественным помещениям «Лесных полян», она обращала внимание на количество буклетов на столе в холле, подмечала, есть ли новые объявления на информационном стенде, какие из фарфоровых пастушков и пастушек на каминной полке чуть сдвинуты со своих мест, какие из картин и фотографий в рамках висят криво после недавней уборки. Когда мелкими шажками Эвелин продвигалась по коридорам, направляясь в ту часть здания, где находились личные покои постояльцев, она запоминала номера и фамилии на дверях. Эвелин наблюдательна, ум у нее цепкий. Жаль, что ей не дают более сложных заданий для проверки ее умственных способностей. Тем не менее, играя свою роль, она растерянно смотрит на слова.

Улыбаясь Эвелин, психиатр стучит по первой карточке и спрашивает:

– К какой категории вы отнесли бы это слово?

Эвелин улыбается в ответ, думая, что глупее вопроса она не слышала. Психиатр указывает на слово «блюдце». Если б Эвелин решила поморочить ей голову, она ответила бы, что это, разумеется, нарицательное существительное, чем наверняка повергла бы в ступор женщину. Та, скорее всего, понятия не имеет об именах собственных и нарицательных. Вероятно, хочет услышать от испытуемой «керамика» или «фарфор», но Эвелин не оправдывает ее ожиданий.

– Мы скоро будем пить чай? – произносит она.

Психиатр не улыбается.

– А это? – показывает она на другое слово – «домино».

Эвелин трясет головой. Женщина тыкает в другие слова, и Эвелин каждый раз дает обескураживающий ответ.

– Я дам вам подсказку, – говорит психиатр. – Какое из этих слов обозначает игру?

Эвелин распирает от смеха, но она делает глубокий вздох, чтобы лицом не выдать своего веселья.

Но это же игра. Замечательная игра. Я веду ее уже не одну неделю, и, возможно, победа достанется мне.

– Ой, не знаю, – отвечает она. И все в таком духе. На каждое из четырех слов Эвелин брякает какую-нибудь глупость: открытка – это забор, в школу идут на прием к врачу, а что такое блюдце, она вообще не представляет.

Потом психиатр говорит, что через несколько минут она попросит Эвелин вспомнить эти слова, и переворачивает карточки изображением вниз. Эвелин силится не рассмеяться. В своей комнате она часто раскладывает пасьянс и играет в «пары» целой колодой карт, так что четыре она уж как-нибудь запомнит.

Затем ее просят произнести по буквам слово «свет» в обратном порядке. Эвелин всегда обладала отменным знанием орфографии, а ежедневное решение кроссвордов помогает ей совершенствовать этот навык, но она начинает бекать и мекать:

– Т-Е-В?

– Пожалуйста, посчитайте от двадцати в обратном порядке.

И снова Эвелин, кусая губу, пытается сохранять самообладание, а затем после двадцати сразу называет двенадцать, потом десять и пять. Отлично! Теперь-то уж они должны поверить, что она впадает в старческий маразм.

Наконец психиатр просит вспомнить слова, напечатанные на карточках.

– На каких карточках? – недоумевает Эвелин, ликуя в душе. Она слышит, как Пэт тяжело вздыхает, что ее безумно раздражает.

Посмотреть бы, какой она будет в девяносто пять. Наверное, пропьет свою память к тому времени. Дома она не обходится без спиртного, это заметно по ее бугристой коже. В ее возрасте у меня кожа была куда более гладкой.

Эвелин замечает, что три ее зрительницы переглядываются между собой. Значит, пробы она прошла на «отлично». Теперь-то уж точно роль оставят за ней: Полоумная Графиня, Чокнутая Маркиза. Психиатр заполняет документы, доктор кивает Пэт. Та устало качает головой. Эвелин рассматривает их лица.

Они должны бы чествовать меня громом аплодисментов, вызвать на поклон. Думаете, легко так притворяться?

А потом она решает придать их утру сочности. Встает, ладонями опираясь о стол, и сметает карточки на темный узорчатый ковер.

– Я не могу торчать здесь целый день, мне надо домой, – заявляет Эвелин. – Я должна успеть на автобус.

Держась за спинку стула, она поворачивается и уже собирается сбросить со стола и графин с водой, но тут Пэт хватает ее за руку – довольно грубо, отмечает Эвелин.

– Мы еще не закончили, – хмуро произносит ее племянница. – Сядь.

– Но из-за тебя я опоздаю на кофе. А я обещала организовать массовую игру в «жука»[52] для сбора средств. Мне нужно ехать.

– Нет, тетя, мы остаемся здесь, – Пэт снова усаживает ее на стул. – Доктор еще не все с тобой обсудила.

Эвелин решает, что ее новая роль допускает еще одну, последнюю, эпатажную выходку.

– Вы все свободны, – говорит она, величаво взмахивая рукой. Таким жестом мама часто отсылала прислугу, если была недовольна работой горничной или садовника. – Я всех отпускаю. Вы попусту тратите мое время. А у меня очень много дел.

Пэт бросает удрученный взгляд на врачей. Те пытаются дописать свои наблюдения.

– Давайте, может, я выскочу и попрошу кого-нибудь принести нам кофе с печеньем? Обычно ее это успокаивает на время.

– Я хочу финиковые рулетики! – кричит Эвелин. – Я их обожаю, ты ведь знаешь. Смотри, чтоб не подсунули «Гарибальди».

Глава 80

23 декабря 2016 г.

Дорогой мой!

Еще немного, и мы с тобой будем вместе, родной. Я теперь нахожусь под строгим надзором, но ты не волнуйся: скоро я выберусь отсюда. Здесь только и разговоров, что о Рождестве. Про меня на время забыли, но я знаю, что долго это не продлится. Я придумала, как уйти к тебе, и сделаю это в ближайшее время, потому что другого шанса может не быть. Нужно действовать, пока есть возможность.

На днях мне устроили настоящий допрос, и, должна сказать, это было весело. Я понятия не имела, что это будет легкая разминка, а вовсе никакое не испытание. Мне показали карточки со словами (мы их называли «флеш-карточки»), на которые я смотрела несколько минут, а через пять они стали проверять, воспроизведу ли я то, что на них написано. Мне это напомнило салонные игры, которыми мы развлекались в Кингсли много лет назад. Помнишь, дорогой, как здорово ты играл в шарады и в «Кункен»[53]? Разумеется, я запомнила все слова, но пришлось прикинуться дурочкой. А потом я заявила, что мне пора домой. Честное слово, не знаю, и как только я удержалась от смеха.

Я также ответила, что нынешний премьер-министр – Гарольд Вильсон[54] и что я не завтракала (тогда уже было часов одиннадцать утра, а позавтракала я вполне вкусно и плотно – тостом с яйцом пашот – у себя в комнате). А потом претворилась, будто не узнаю Пэт, и попросила ее сходить за миссис Глазьер, чтобы вместе с ней составить меню на неделю. Думаю, ее это немного расстроило, но, знаешь, я ни чуточки о том не жалею: когда я последний раз приезжала в родной Кингсли, она по-хамски отказалась мне помогать. Я видела, что она сердита и растерянна, но меня это не остановило.

Потом мне еще задавали множество вопросов. Я на все без труда могла бы ответить, но к тому времени я уже немного утомилась и решила больше ни на что не отвечать. Вместо этого закатила маленький скандальчик, заявив, что мне пора уходить. Пэт отправилась за кофе, и я велела ей принести финиковые рулетики, а когда она вернулась с «Гарибальди», я устроила еще одну сцену: мне надоело рождественское песочное печенье и пирожки с изюмом и миндалем, которыми нас закормили в последнее время, и я сочла, что вправе потребовать что-то другое для разнообразия.

Господи, что за глупости я болтаю?! Обещаю, когда мы встретимся, про печенье ни слова. Зато ты от души посмеешься, узнав, что встречу я завершила песенкой. Забавным куплетом Джорджа Формби про избавление от жены, который тебе так нравился! Кажется, эта песенка называлась «С тех пор ее никто не видел». Всех слов я не помню, но подумала, что мелодия вполне соответствует сложившимся обстоятельствам. В общем, повеселилась на славу!

До свидания, дорогой. Очень скоро мы снова будем вместе.

Со всей любовью, твоя Эви.

P.S. Я люблю тебя.

Глава 81

Миссис Т-К

24 декабря 2016 г.

Подари мне лунный свет

В полночь Эвелин просыпается от чириканья будильника, сигналящего ей в ухо. Она позволила себе поспать три часа, чтобы быть бодрой и бдительной – готовой к тому, что ее ждет.

В лечебнице тишина. Дневная суматоха давно улеглась. Озабоченные родственники, навестив своих стариков, отправились праздновать Рождество, а бесконечно терпеливые медсестры успокоили оставшихся постояльцев. Пока мысли персонала занимают рождественские гимны и хлопушки, но после Нового года они напомнят друг другу, что за ней нужен глаз да глаз. По окончании праздников они проверят надежность охранной системы и переведут ее в крыло для слабоумных, где двери всегда заперты и за пациентами ведется строгое наблюдение, и тогда уж свободы ей не видать.

Перед самым пробуждением она слышала во сне призывный голос: «Эви, Эви, приди ко мне. Ты мне нужна».

Этот отчетливый настойчивый голос, она уверена, принадлежал Хью. Вообще-то, при жизни таким тоном он никогда к ней не обращался, но определенно это был его голос. Он был наполнен мукой, словно Хью попал в беду и действительно нуждался в ее помощи.

Нажав кнопку, Эвелин приподнимает изголовье, чтобы можно было сесть, затем включает лампу на тумбочке. Лечебница погружена в безмолвие. Никто из постояльцев не зовет персонал, не нажимает тревожные кнопки. Из коридоров не доносится шорох тихих шагов. Первые сигналы тревоги раздадутся не раньше, чем рассветет.

Ее слух улавливает визгливое тявканье лисицы в большом саду. Не этот ли крик вторгся в ее сон, и она приняла его за голос Хью? Почему она вообще решила, что это был именно голос мужа, ведь последний раз она слышала его более шестидесяти лет назад? Разве могла бы она его теперь узнать?

Эвелин спускает ноги с кровати и, держась за ходунки, встает с постели. Шаг за шагом, медленно приближается к окну.

– Хью, дорогой мой, час настал. Я иду к тебе, – шепчет она.

Шторы чуть раздвинуты, и в щель падает яркая полоска света. Эвелин шире раскрывает их и видит луну, омывающую сад серебристым сиянием, так что даже теперь, глухой ночью, перед ней не стена мрака, а картина в угольно-серых и темно-зеленых тонах, на которой отчетливо выделяются каждый куст, бордюр, тропинка и изгиб газона, словно сейчас пасмурный день, а не колдовская пора темного времени суток. И на улице, должно быть, морозно, ибо каждый листик подернут серебристым инеем, мерцающим под взором сверкающего светила.

Сегодня канун Рождества. Эвелин вспоминает свой первый сочельник в Вильдфлеккене в конце 1945 года. Тогда волнением были охвачены не только дети, но и взрослые, вкушавшие давно позабытые лакомства и смаковавшие сладость свободы. И сегодня ночью дети, не знавшие лишений, тоже замерли в возбужденном нетерпении; они ждут подарков – игрушек и сладостей, которые тайком поставят у их кроватей, пока они спят. И возможно, пусть это и не англо-саксонская традиция, но, прилипнув к окнам, они высматривали первую рождественскую звезду, как это делали дети в Вильдфлеккене много лет назад. Эвелин вглядывается в небесный свод. Там должны быть звезды, но из ее окна их не видно.

– Хью, давай выйдем в сад и вместе посмотрим на небо, – тихо говорит она.

Эвелин находит теплый халат, надевает тапочки и, покинув комнату, крадется по тускло освещенным коридорам. Ее никто не окликает. Никто не видит, как она тащится через обеденный зал, украшенный бумажными гирляндами и китайскими фонариками. Никто не видит, как она проходит через холл, где сверкает разноцветными огоньками высокая новогодняя елка, увешанная стеклянными игрушками. С конца коридора, из кухни, до нее доносятся невнятные голоса: это ночные дежурные болтают и пьют чай. Никто из них не видит, как она тычет пальцами в кнопочную панель на входной двери «Лесных полян». Один, два, три, четыре… До чего же беспечный здесь персонал, ленятся менять код. Днем она проверила еще раз: да, код тот же самый, что и в день приезда.

Ее усилия вознаграждены. Тихое жужжание, дверь отворяется – и она на улице. Морозный ночной воздух кусает щеки и обжигает легкие. Сад освещает луна. Тропинка сияет, как маяк, приглашая ее прогуляться. Шаркая по каменным плитам, Эвелин выходит на открытый газон, находит скамейку и садится.

Над ней не нависают ветви, рядом нет слепящих фонарей, и ее взору открывается вся ширь ночного неба. Луну окружает россыпь мерцающих звезд, среди которых дети во всем мире в эту священную ночь находят каждый свою рождественскую звезду.

– Спокойной ночи, Лизелотта, – шепчет Эвелин. – С Рождеством тебя, Liebchen. Надеюсь, ты живешь счастливо. Возможно, у тебя есть свои дети, а теперь даже и внуки. Мне хотелось бы думать, что ты познала радость материнства, родила малышей. Желаю тебе счастья и в дальнейшем, когда меня не станет.

Улыбаясь, она обхватила себя руками:

– Хью, я иду к тебе. Прими меня в свои объятия, дорогой.

Эвелин роется в кармане халата и вытаскивает пуговицу, одну из тех особенных пуговиц, которыми снабжали молодых мужчин и женщин, проходивших обучение в разведцентре. С тех пор эта пуговица ждала своего часа в выдвижном ящике туалетного столика. Даже если яд за долгие годы утратил отравляющую силу, зимняя ночь наверняка сделает свое дело. Эвелин начинает тихо напевать мелодию Stille Nacht, постепенно дополняя ее словами. Слабый старческий голос вместе с облачками выдыхаемого пара растворяется в студеном воздухе.

Наконец, улыбаясь, она кладет в рот пилюлю, закрывает глаза и отдается во власть смертельных объятий морозной ночи под безучастными взорами луны и звезд.

Ответы на вопросы кроссворда

1. Тише! Что нужно для коктейля с джинном (3)? Ответ: Все.

2. Умный и красивый (9, 1, 11). Ответ: Смышленый и симпатичный.

3. У животных странные симпатичные ушки (8). Ответ: Существа.

4. Отменный чай из торгового центра. Разные порции (7, 1, 9). Ответ: Большие и маленькие.

5. Партнер Эрика в мире Луиса – умный и блистательный человек (6, 1, 13). Ответ: Мудрый и замечательный.

6. А на шестой день… (3, 6, 2, 4). Ответ: Бог создал их всех.

7. Любой небольшой водный поток в саду (6, 8). Ответ: Каждый цветочек.

8. Что нужно маленькой птичке (9, 8)? Ответ: Маленькие крылышки.

9. На исходе дня… (5). Ответ: Закат.

10. Глядя тебе в лицо (8, 1, 5)! Ответ: Смотреть в глаза.

11. Закрой рот, а то они тебя выдадут (4, 9). Ответ: Губы болтливые.

Письмо Сьюзан

Огромное спасибо за то, что решили прочесть роман «Ее звали Ева». Если книга вам понравилась и вы хотите знать, какие еще мои произведения выходили в последнее время, подпишитесь на рассылку на указанном ниже сайте. Адрес вашей электронной почты никому не будет сообщен, и вы можете в любой момент отказаться от рассылки.

www.bookouture.com/suzanne – goldring

Замысел создания этого романа возник у меня, когда две пожилые дамы, хихикая, будто школьницы, делились со мной потрясающими рассказами о своей жизни во время войны. Я сразу поняла, что эти истории представляют большой интерес, что их нужно поведать широкому читателю. Однако получить точную информацию о том, чем именно эти женщины занимались по заданиям «MI 5» и «MI 6», оказалось гораздо труднее, чем я могла себе представить. Эти и другие женщины, с которыми я беседовала, сразу же умолкали, когда я пыталась вызнать у них подробности. Все они были обучены не выдавать своих тайн. Тогда-то и стала формироваться идея романа.

Письма Эви к ее мужу Хью созданы на основе ветхих посланий военного времени, которые были обнаружены в старой коробке от обуви за шкафом. Это были письма моей двоюродной бабушки Норы ее молодому супругу Фреду, которого все называли Тайни (Малыш). В них отражались решимость и оптимизм, которые наполняли британцев в годы войны. Эти письма помогли мне обрести мою главную героиню Эви. Позже я узнала, что бабушка работала в Администрации ООН по вопросам помощи и восстановления (ЮННРА) в послевоенной Германии, после того как Малыш погиб при прохождении курса переподготовки в Королевских ВВС, и тогда мой роман наконец сложился.

Я поработала волонтером в местном доме престарелых, где к пожилым людям относятся с огромным терпением и уважением. Это позволило мне точнее понять, как Эвелин адаптировалась к новой обстановке. Там я беседовала с постояльцами, записывала их рассказы о жизни, вела клуб любителей чтения. Общение со стариками убедило меня в том, что и в дряхлом теле порой живет острый ум, а также помогло осознать, что пожилым людям очень важно сохранять свободу выбора и чувство собственного достоинства.

В поисках дополнительной информации об обучении агентов УСО я посетила «Выставку Секретной армии» – музей в Бьюли, на территории национального парка «Нью-Форест» в Гемпшире. Там я узнала о секретах шифрования, приемах бесшумного убийства, симпатических чернилах; подробные пояснения мне дала очень скромная женщина по имени Шейла.

В работе над романом большую помощь и поддержку мне оказали члены ассоциации писателей Элстеда, Мелани Уипман, писательская организация «Арк», а также мои друзья из издательства «Веста» Кэрол, Дениза и Гейл. Я в большом долгу перед Сэнди Бейкер и Роуз Картер. Они дали мне возможность поработать в местном доме престарелых, где я познакомилась со многими чудесными людьми из числа пациентов и работников. Там меня всегда угощали чаем и домашними пирогами. За консультации о процедурах работы полиции я очень благодарна мистеру Джолли. Я попросила его проверить правильность ведения полицейских допросов, а он прочитал весь роман и сказал, что не заметил никаких изъянов.

Благодарю всех, кто читал первый вариант романа и предоставлял замечания – Стеллу, Джэки, Ричарда, Джона, Криса, Сэлли, Кэти, Лена, Дженни и моего заботливого мужа Майка.

Наконец, огромное спасибо моему терпеливому редактору, Лидии Вассар-Смит; она внимательно выслушивала мое мнение.

При работе над романом в ходе сбора материала большую помощь мне оказали такие книги, как The Spy Who Loved («Влюбленный шпион») Клэр Малли, The Debs of Bletchley Park («Дебютантки особняка Блетчли-парк») Майкла Смита, Forgotten Voices of the Secret War («Забытые голоса тайной войны») Родерика Бэйли, Auschwitz («Аушвиц») Лоуренса Риза, The Wild Place («Дикое место») Кэтрин Халм, Alone in Berlin («Один в Берлине») Ганса Фаллады, Cruel Brittania («Жестокая Британия») Иэна Кобейна, Love and War in the WRNS («Любовь и война в Женской службе ВМС») Вики Анвин.

Надеюсь, вам понравился роман «Ее звали Ева». Если это так, напишите отзыв, я буду очень благодарна. Мне интересно узнать ваше мнение, и это очень поможет привлечь к моим книгам новых читателей.

Я очень рада, когда мне пишут мои читатели. Вы можете связаться со мной через «Фейсбук», «Твиттер», «Гудридз» или через мой сайт.

Заранее благодарю.

Сюзанна Голдринг

1

Гл. 1. Перевод В. Л. Ранцов.

2

Песнь 1, стих 124. Перевод П. Козлов.

3

Danke, liebling. Du bist sehr gut für mich (пер. с нем.: «Спасибо, дорогая. Ты очень любезна»).

4

We’ll Meet Again – песня, написанная в 1939 г. британцами Россом Паркером и Хью Чарльзом (впервые была исполнена Верой Линн (род. в 1917 г.), одна из самых известных мелодий времен Второй мировой войны).

5

Wren – разг. член Женской вспомогательной службы ВМС (Women’s Royal Naval Service), женского подразделения королевских Военно-морских сил Великобритании, существовавшего во время Первой и Второй мировых войн, а также функционировавшего после Второй мировой войны до полноценной интеграции в Королевские ВМС в 1993 г. (по первым буквам полного названия; игра слов: wren (анг.) – «вьюрок»). К Женской вспомогательной службе относились поварихи, клерки, шифровальщицы, операторы радиолокационных станций и дальномеров, женская обслуга орудий, женщины-электрики и авиамеханики.

6

Белое перо – традиционный символ трусости в странах бывшей Британской империи и особенно в британской армии. В августе 1914 г., когда началась Первая мировая война, британский адмирал Чарльз Фицджеральд выступил с инициативой награждать орденом Белого пера любого мужчину призывного возраста, который не носит военной формы. Это делали патриотически настроенные женщины и девушки. В начале Второй мировой войны эта общественная кампания в Великобритании тоже проводилась, но уже с гораздо меньшим размахом и была не столь эффективной.

7

MI 5 – секретная служба безопасности Великобритании (сокращенное название контрразведки, по первым буквам – Military Intelligence).

8

MI 6 – секретная разведывательная служба Великобритании.

9

Roll Out the Barrel – всемирно популярная песня времен Второй мировой войны. Мелодия написана в 1927 г. чешским композитором Яромиром Вейводой (1902–1988), первый текст песни написал в 1934 г. Вацлав Земан. Польку исполняли сестры Эндрюс (1939), оркестр Гленна Миллера, Бенни Гудман, Билли Холидей.

10

Working men’s club – рабочий клуб (обычно такие клубы организуют семейные вечера, танцы и т. п.).

11

Джордж Формби (1904–1961) – англ. комедийный актер, певец, автор песен. Широкой аудитории стал известен по фильмам 1930–1940-х гг. Исполняя шуточные куплеты, подыгрывал себе на гавайской гитаре – укулеле.

12

Gute Nacht, liebchen (нем.) – Спокойной ночи, родная.

13

Aufschnitt (нем.) – холодная закуска (мясное ассорти: колбасы, ветчина и пр.).

14

Эпоха Регентства – начало XIX в., когда Георг IV (1762–1830) был принцем-регентом.

15

Schlagsahne (нем.) – сбитые сливки.

16

Без практики (пер. с нем.).

17

Bitte, helfen Sie mir. (нем.) – Пожалуйста, помогите.

18

Ich habe nichts falsch gemacht. (нем.) – Я не сделал ничего плохого.

19

Jede nacht (нем.) – каждую ночь.

20

Ach, sehr gut. Ich habe Schlammbad sehr gern (нем.) – О, отлично. От грязевых ванн я бы не отказался.

21

Kaffe und Küchen, bitte (нем.) – Кофе и пирожное, пожалуйста.

22

Brylcreem – фирменное название бриллиантина для волос.

23

«Приключения лисички-плутовки» – опера чешского композитора Леоша Яначека (1854–1928). Написана в 1923 году.

24

Орден Британской империи – им награждаются за выдающиеся заслуги перед Британской империей; имеет пять степеней, в каждой два класса – военный и гражданский. Учрежден в 1917 г.

25

Имеется в виду англ. комик-группа «Монти Пайтон».

26

Женский институт – организация, объединяющая женщин, живущих в сельской местности; в ее рамках действуют различные кружки и т. п.

27

Brasso – средство по уходу за металлическими поверхностями.

28

Форт-Бридж (Forth Bridge) – железнодорожный мост через залив Ферт-оф-Форт (Шотландия), построен в конце XIX в. Длина – 2,5 км. На протяжении 120 лет, начиная с момента постройки моста, шотландцы непрерывно его красили. Не успевала высохнуть краска на одном конце моста, как на другом снова появлялась ржавчина. Отсюда выражение like painting the Forth Bridge – выполнять бесконечную работу (сизифов труд, носить воду в решете).

29

Midsomer Murders – британский детективный драматический телесериал об убийствах, совершенных в вымышленном англ. графстве Мидсомер. Основан на серии детективных романов из цикла «Старший инспектор Барнаби» (Chief Inspector Barnaby) известного британского драматурга и сценариста Кэролайн Грэм (род. в 1931 г.). В российском прокате телесериал известен под названием «Чисто английские убийства».

30

Cluedo – настольная игра для трех-шести человек, в ходе которой имитируется расследование убийства. Полковник Мастард и мисс Скарлет – персонажи, которые являются подозреваемыми в убийстве. Игру придумал в 1944 г. музыкант из Бирмингема Энтони Э. Пратт. Название составлено из слияния двух слов: clue (пер. с анг. «улика») и ludo (пер. с лат. «я играю»).

31

Auld Lang Syne («Доброе старое время») – шотл. песня на слова Р. Бернса. По традиции ее исполняют при встрече Нового года, на прощание в конце праздничного обеда, митинга и т. п.

32

Богнор-Риджиз (Bognor Regis) – приморский курорт в западной части Суссекса на южном побережье Англии, в 90 км к юго-западу от Лондона.

33

Аранское вязание – стиль вязания, при котором образуется узор из переплетения кос и скрещивания петель. Название дали ирландские острова Аран, где этот стиль был изобретен.

34

Бернар Палисси (1510–1589) – французский художник-керамист и ученый эпохи Возрождения.

35

Waitrose – фирменные продовольственные магазины самообслуживания и универсамы одноименной компании в Великобритании.

36

Sainsbury’s – фирменные универсамы одноименной компании в Великобритании.

37

Кролик Питер – персонаж сказок англ. писательницы Беатрис Потер (1866–1943).

38

Соответствует 37-му размеру.

39

«Женский институт» – организация, которая объединяет женщин, живущих в сельской местности; в ее рамках действуют различные кружки и т. п.

40

«Победные локоны» (victory rolls) – женская прическа с валиками или коками по обеим сторонам пробора, популярная в 1940-х гг.

41

Нэцкэ – миниатюрная скульптура, произведение японского декоративно-прикладного искусства, представляющее собой небольшой брелок.

42

Älskling (швед.) – дорогая, любовь моя.

43

«Детские» поезда – транспорт, которым еврейских детей-беженцев переправляли из Германии, Австрии, Чехословакии, Австрии и вольного города Данцига на территорию Великобритании в рамках спасательной операции «Киндертранспорт» (Kindertransport) накануне Второй мировой войны.

44

Lebkuchen (нем.) – пряник.

45

Peter, wo ist Peter? Ich habe mein Kind, mein Sohn, verloren. (нем.) – Петер, где Петер? Я потеряла ребенка, своего сына.

46

Военно-торговая служба ВМС, ВМФ и Сухопутных войск (Navy, Army and Air Force Institute, NAAFI) – снабжает войсковые лавки в Великобритании и в тех странах, где находятся британские войска.

47

Himbeerwasser (нем.) – малиновый морс.

48

Apfelküchen (нем.) – яблочный пирог.

49

Hier bitte – (пер. с нем.) «Вернись, пожалуйста».

50

«Изогнутый перед» – термин, применяющийся в описании мебели, например книжных шкафов или горок, центральная изогнутая часть которых выдается вперед по отношению к боковым.

51

Раундерс (rounders) – упрощенный вид бейсбола, напоминает русскую лапту; популярен среди ирландских и британских школьников.

52

Настольная игра для четырех игроков, суть которой заключается в том, что условная фигура жука делится на части, которые обозначают цифрами. Игрок бросает кубик и рисует на своей карточке часть, соответствующую выпавшей цифре. Выигрывает тот, кто первым закончит рисунок. При массовой игре участники рассаживаются по четыре человека за каждый стол и по ходу игры (при каждом завершенном раунде) меняют свое местоположение за столами: игрок, набравший наибольшее количество очков, переходит за соседний стол по часовой стрелке; игрок, набравший наименьшее количество очков, переходит за соседний стол против часовой стрелки.

53

«Кункен» – азартная карточная игра, возникшая в Мексике в XVII в. Имеет несколько разновидностей. В «Кункен» играют 2–6 игроков двумя полными колодами по 52 карты. Цель игры состоит в том, чтобы выкладывать свои карты на стол определенными комбинациями. Побеждает тот, кто первым выложил все свои карты.

54

Джеймс Гарольд Вильсон (1916–1995) – политик-лейборист, был премьер-министром Великобритании в 1964–1970 и в 1974–1976 гг.

Content

Сьюзан Голдринг
Ее звали Ева

Часть первая Тише! Что нужно для коктейля с джином? (3)

Глава 1 Миссис Т-К

Глава 2

Глава 3 Миссис Т-К

Глава 4

Глава 5 Миссис Т-К

Глава 6

Глава 7 Миссис Т-К

Глава 8

Глава 9 Миссис Т-К

Глава 10

Глава 11 Миссис Т-К

Часть вторая Умный и красивый (9, 1, 11)

Глава 12

Глава 13 Миссис Т-К

Глава 14

Глава 15 Миссис Т-К

Глава 16

Глава 17 Миссис Т-К

Часть третья У животных странные симпатичные ушки (8)

Глава 18

Глава 19 Ева

Глава 20 Ева

Глава 21 Ева

Глава 22 Ева

Глава 23 Ева

Глава 24 Ева

Глава 25

Часть четвертая Отменный чай из торгового центра. Разные порции (7, 1, 9)

Глава 26 Эвелин

Глава 27

Глава 28 Эвелин

Глава 29 Эвелин

Глава 30

Глава 31 Эвелин

Глава 32 Эвелин

Глава 33 Эвелин

Глава 34

Глава 35 Эвелин

Глава 36 Эвелин

Глава 37 Эвелин

Глава 38

Часть пятая Партнер Эрика в мире Луиса – умный и блистательный человек (6, 1, 13)

Глава 39 Миссис Т-К

Глава 40 Миссис Т-К

Глава 41 Миссис Т-К

Глава 42

Глава 43 Миссис Т-К

Глава 44 Миссис Т-К

Часть шестая А на шестой день… (3, 6, 2, 4)

Глава 45

Глава 46 Ева

Глава 47 Ева

Глава 48 Ева

Глава 49 Ева

Глава 50 Ева

Глава 51 Ева

Глава 52

Глава 53 Ева

Глава 54 Ева

Глава 55 Ева

Часть седьмая Любой небольшой водный поток в саду (6, 8)

Глава 56 Эвелин

Глава 57 Эвелин

Глава 58

Глава 59 Эвелин

Глава 60 Эвелин

Глава 61 Эвелин

Глава 62 Эвелин

Глава 63 Эвелин

Часть восьмая Что нужно маленькой птичке (9, 8)

Глава 64 Ева

Глава 65

Глава 66 Ева

Глава 67

Глава 68 Ева

Часть девятая На исходе дня… (5)

Глава 69

Глава 70 Ева

Глава 71 Ева

Глава 72 Ева

Глава 73

Часть десятая Глядя тебе в лицо! (8, 1, 5)

Глава 74 Миссис Т-К

Глава 75 Миссис Т-К

Часть одиннадцатая Закрой рот, а то они тебя выдадут (4, 9)

Глава 76

Глава 77 Миссис Т-К

Глава 78

Глава 79 Миссис Т-К

Глава 80

Глава 81 Миссис Т-К

Ответы на вопросы кроссворда

Письмо Сьюзан

1