Марченко Геннадий

Мой адрес - Советский Союз!

Пролог

На Урале осень 2022 года выдалась на редкость дождливой. Мелкие капли октябрьского дождя разбивались снаружи об оконное стекло, стекая тонкими, изломанными нитями вниз, и фонарь, скудно освещавший двор, виднелся сквозь мокрое стекло тусклым жёлтым пятном. На кухне, где я полюбил сидеть в одиночестве в последнее время, царил полусумрак. Свет давал только старый, маленький телевизор, что-то тихо бормотавший про очередные санкции по итогам победоносной для России силовой операции на Украине. Никак они там не угомонятся…

Дно пепельницы было выстлано окурками, пальцами обеих рук я обхватил бокал, в котором ещё оставалось немного коньяка. Немного поколебавшись, я решительно влил в себя остатки спиртного. Взгляд сконцентрировался на лежавшем передо мной «Макарове». Полная обойма внутри, восемь патронов калибра 9 мм. Купил неделю назад. Решить вопрос с приобретением удалось через знакомого, когда-то работавшего начальником охраны одного из банков. Он и свёл меня с продавцом.

Процесс купли-продажи проходил за городом, недалеко от трассы, куда я подъехал на стареньком «Фольксвагене-Поло». Продавец — мужичонка с постоянно бегающими глазами — заверил, что машинка безотказная, хоть и эксплуатировалась не один год. Но криминала за стволом не числится, в этом он может поклясться хоть на Библии, хоть на Коране.

Тут же и проверили работоспособность оружия, целую обойму я потратил, стреляя по выставленной на пеньке найденной тут же консервной банке. С десяти шагов попал четыре раза, то есть показав точность 50 %, вызвав у продавца сдержанное одобрение. Когда я отдавал ему семьдесят тысяч — почти все накопления — тот не выдержал, спросил:

— Если не секрет, зачем вам пистолет в вашем…

— Возрасте? — подсказал я с грустной усмешкой. — Застрелиться хочу.

— Да ладно, — недоверчиво хмыкнул мужик. — Выглядите ещё бодрячком.

На самом деле я был уже далеко не тем «бодрячком», каким считал себя год назад. О своём диагнозе — рак лёгких — я узнал этой весной, в апреле, когда вдруг стала наваливаться усталость, пропал аппетит, начал покашливать. Сходил в поликлинику, дальше отправили на дообследование, которое и выявило онкологию.

Онколог советовал немедленно бросить курить, мол, так хотя бы появится возможность подольше протянуть. Но я не стал разменивать месяц-другой жизни на удовольствие лишний раз наполнить свои рассыпающиеся лёгкие ароматным дымом сгорающего табака.

Просто удивительно, что я сумел протянуть целых полгода. Но месяц назад понял, что стал совсем плох, да и мой лечащий врач подтвердил, что Новый год я встречу уже в деревянном ящике на глубине двух метров под землёй. И до своего 74-го дня рождения, которое должно было случиться в следующем марте, точно не доживу. То есть сказал-то он другими словами, но я, чай, не дурак, всё понял. Мне было предложено лечь в онкодиспансер, хотя я знаю, что там предпочитают не портить статистику и отправляют домой.

Поделиться своей бедой я мог только с Макарычем — таким же пожилым соседом, который иногда захаживал ко мне на партию-другую в шахматы. Дочь уже пятнадцать лет жила в Канаде, мы с ней только по сети переписывались. Бывшая жена после развода первой в Канаду съехала, познакомившись с каким-то богатым стариком (правда, и сама была давно не девочка), а через пару лет и дочку в Торонто перетащила. Ну хоть той удалось выйти за почти ровесника, уже родила ему двоих детей, которых я видел только на фото и видео на страничке дочери. С бывшей мы вообще никаких отношений не поддерживали, но она периодически так же попадала в кадр, и я не мог не заметить, что в свои 70, став шесть лет как богатой вдовой, выглядит Ирина едва ли не лучше, чем когда уезжала в Канаду. Ведь каждую фотку не отфотошопишь, тем более, когда ещё и парочка видео с ней имеются.

Так что последние пятнадцать лет я куковал в двухкомнатной квартире в одиночестве. Гулять с окончательно разболевшейся к старости ногой можно было только с палочкой, и то с трудом. Сил хватало дойти только до магазина и аптеки, благо что и то, и другое находилось под боком. Тем более на ходу мой «Волчок», как я называл своё детище немецкого автопрома, он-то как раз и пригодился, когда нужно было ехать на встречу за город.

На пенсии совсем пропасть от скуки не давал компьютер, хоть какое-никакое окно в мир. Да и в танки иногда поигрывал, затянула меня эта игра. Компьютер у меня в городе вообще появился одним из первых, всё-таки по образованию я имел почти прямое к ним отношение, неплохо разбирался, недаром в своё время стал директором компьютерного центра, у истоков которого я и стоял. Был одним из соучредителей, потом, правда, второй соучредитель выкупил мои акции. Но за хорошие деньги, я остался не внакладе, к тому же остался на должности директора. На пенсию я ушёл семь лет назад, когда понял, что хождение с палочкой не способствует директорскому статусу, да и оставшийся единственным владельцем акции Федя Сумароков стал делать намёки, мол, не пора ли уже, Женя, того… Сам же он планировал передать дело сыну, который пока ходил в моих замах, но к 40 годам вроде как созрел для директорского кресла. Ну и ладно, я и сам что-то начал уставать от работы, понял, что пора и честь знать.

А тут вот ещё это… Уйти я решил, не дожидаясь, когда от боли полезу на стенку. И так уже сидел на обезболивающих, метастазы, как щупальца осьминога, расползались по моим внутренностям. Что вы там бормочете? Ах, насчёт самоубийства, типа грех? Я как родился атеистом, так им и помру. Даже Макарыча предупредил, чтобы на моей могиле никаких крестов не было, а просто вертикальная гранитная плита с выбитыми на ней моим портретом. Деньги я ему оставил в достаточном количестве, а в честности партнёра по шахматам не сомневался. Остальные деньги из заначки порядка пяти тысяч долларов лежали в банке и, как и эта квартира были завещаны дочери. Вот приедет продавать квартиру, заодно, может, и на могилку мою заглянет, Макарыч ей расскажет, где я упокоился.

Покинуть этот мир добровольно можно разными путями. Передозировка таблеток, выход с балкона моего 12-го этажа, вскрытие вен, повешение в гараже, или даже угореть там же, завести мотор и угореть при помощи тянущегося в салон от выхлопной трубы шланга…

Но я решил уйти красиво, застрелившись, хоть и не был боевым офицером — моё армейское прошлое ограничивалось двумя годами службы в пограничных войсках. Могло быть и три, но в начале 1967-го вступил в силу закон, который установил, что призывать теперь нужно на 2 года, а на флот на 3 года. Кстати, «дедушкам» не очень понравилось, что они дослуживали третий год, а «духам» предстояло служить всего два года. По всей Советской армии такое творилось. Новобранцам сразу пришлось испытать на себе пресловутую «дедовщину», собственно, тогда и зародившуюся.

Мне, призвавшему весной 67-го, поначалу тоже пришлось несладко, но недаром же у меня к тому времени имелся I юношеский разряд по боксу. Когда я отказался стирать «дедушкам» портянки и двое оскорблённых в лучших чувствах решили применить ко мне «воспитательные меры», то одного с сотрясением мозга я отправил в госпиталь, а второй просто проблевался, когда я зарядил ему в солнечное сплетение. К их чести, они меня командирам не сдали, в противном случае «губа» стала бы ещё лёгким наказанием, можно было бы загреметь и в дисциплинарный батальон.

И вот сейчас, поглаживая кончиками пальцев холодный ствол, я думал, куда его лучше направить. В висок? Хм… Может получиться не совсем эстетичное зрелище, если вдруг череп разнесёт на куски. Меня больше привлекал «маяковский» вариант, с выстрелом в сердце. Именно туда пустил себе пулю Владимир Владимирович, хотя любители заговоров и утверждают, что это не было самоубийство, а Полонская[1] просто озвучила версию, подкинутую ей с Лубянки[2].

Историю я любил, но ещё больше любил технику. В тех же компьютерах шарил не хуже, чем опытный хирург во внутренних органах пациента. Недаром после службы в армии отучился на радиотехническом факультете Уральского политехнического института имени Кирова, закончив его с красным дипломом. Того самого УПИ, который в 1955 закончил Ельцин с квалификацией «инженер-строитель». Потом два десятка лет работал на «Заводе радиоаппаратуры», поднялся до начальника цеха. В «святые 90-е», когда месяцами не платили и без того нищенскую зарплату, пришлось заняться коммерцией. Да и жена в своём КБ получала копейки, и те с задержкой, а дочь была ещё студенткой. В итоге, заняв у одного авторитета на паях с Федей была создана сначала небольшая фирма по продаже и ремонту компьютеров, а затем появился и компьютерный центр.

Ладно, сидеть и вспоминать свою жизнь можно бесконечно. В итоге я всё же решил потревожить свинцом главную мышцу своего организма, исправно перекачивающую кровь по артериям, венам и капиллярам. Сжал пальцами рукоять «Макарова», ткнул дуло в грудь, примерно туда, где должно находиться сердце, и решительно надавил спусковой крючок…

Чёрт, забыл снять с предохранителя! Даже застрелиться толком не могу. Снимаю с предохранителя, снова направляю ствол в грудь. В мозгу уже поселился червячок сомнений, нашёптывающий: «А может, не стоит?». Мысленно посылаю его туда, куда Макар телят не гонял, и снова жму спусковой крючок.

На этот раз получилось. Выстрел в замкнутом пространстве получился оглушительным, а в грудную клетку словно сжала невидимая рука, не дающая сделать вдох. Одновременно экран телевизора в доли секунды превратился в огромный сгусток света, который захлестнул меня полностью, вобрал и впитал в себя, как губка впитывает воду. Ещё мгновение спустя я летел то ли вверх, то ли, наоборот, проваливался в светящийся колодец. Причём закрыть глаза не получалось, моё тело мне уже никоим образом не подчинялось, и свет этот стал таким ослепительным, что мне показалось, будто я ослеп. А ещё миг спустя меня накрыла тьма.

[1] Вероника Полонская была любовницей Маяковского и стала последней, кто не только видел его живым, но и первым, кто видел его умирающим — звук выстрела застал её у парадной двери. Было обнаружено и заготовленное двумя днями ранее предсмертное письмо.

[2] Любопытно, что поэт свёл счёты с жизнью по адресу: Лубянский проезд, д. 3/6 стр. 4.

Глава 1

«Рассчитайся по порядку

Снова солнце, снова солнце улыбнись

На зарядку, на зарядку

На зарядку, на зарядку становись!»

Что за бред… Почему я слышу этот звонкий детский голос времён моей юности? Как материалист, я был уверен, что смерть — это абсолютное ничто. Или я всё ещё медленно умираю, а этот голос не более чем галлюцинации агонизирующего мозга?

«Доброе утро! — ворвался в моё сознание теперь уже приятный мужской баритон. — Начинаем занятия с потягивания. Поставьте ноги на ширину плеч. Руки опустите. Мышцы расслабьте…»

А тут ещё сквозь веки пробивается свет, такое ощущение, что солнечный. Ну, это уже чересчур! Я решительно открыл глаза и тут же снова зажмурился: ударивший по зрачкам свет из окна с отдёрнутыми в стороны и показавшими знакомыми шторками едва меня не ослепил.

— Эй, Жека, хорош дрыхнуть! Завтрак проспишь!

Та-а-ак… Это уже интереснее. Слегка гнусавый голос Вадима Верховских я бы не спутал ни с каким другим. Даже несмотря на то, что последний раз виделись на гулянке, обмывая дипломы. Сразу после института Вадим уехал в Ленинград. Меня в город на Неве судьба как-то не приводила, а он в Свердловск, вернувшим себе позже дореволюционное название, тоже не спешил. Да и зачем? Как и я, Вадим приехал поступать на радиофак из провинции: я из Асбеста, а он из Нижнего Тагила. Только я так и завис в Свердловске, а у него в Ленинграде жила невеста, с которой на четвёртом курсе, увлёкшись вдруг горными лыжами, он познакомился на склонах горы Белой. Папа девушки занимал в Питере хорошую должность, был каким-то строительным начальником, так что Вадик, думаю, не пожалел о своём выборе.

Я всё же открыл глаза. Да, это был Верховских, под бодрый голос диктора в семейных трусах и майке-алкоголичке с 3-килограммовыми гантелями в руках выполнявший комплекс физических упражнений. Господи… Нет, как атеист, обычно я использовал имя Его всего лишь как междометие, впрочем, как и подавляющее большинство людей. А вот сейчас я действительно подумал о Нём, как о какой-то всемогущей субстанции, видимо, решившей устроить мне «весёлые похороны». Являясь всю свою сознательную законченным реалистом, в данный момент, перешагнув порог бытия, я готов был признать, что и за дверью, ведущей в никуда, скрывается что-то необычное.

В том, что я мёртв — не было никаких сомнений: я прекрасно помнил звук выстрела, лёгкую отдачу и боль в груди, после которой весь мир на какое-то время превратился в ослепительную, яркую вспышку, сменившуюся непроницаемой тьмой. Так что же теперь получается? Загробный мир существует? Правда, не в виде сковороды с шипящим маслом, на которой уготовано сидеть вечность грешнику-самоубийце, и не в виде на худой конец райских кущ, а почему-то в форме весьма реалистичных воспоминаний.

Вот так же когда-то Вадик меня будил, потому как в первой половине своей жизни я был большим любителем поспать, а он вскакивал ни свет, ни заря. То есть в 6 утра уже начинал гигиенические процедуры, готовил завтрак на нас двоих и делал гимнастику. Ну нравилось ему готовить, в этом он действительно был дока. Обычно утром шёл на общую кухню нашего этажа, оборудованную тремя газовыми плитами, и там готовил завтрак. Если кашу — то даже с минимумом продуктов она получалась вполне съедобной. Если жарил яичницу-глазунью, то обязательно добавлял в неё либо кусочки сала, либо колбасы, ну и помидоры, если сезон, плюс всякую зелень. Вот и сейчас мои ноздри уловили аппетитный запах яичницы, а взгляд выцепил стоявшую на столе, на деревянной дощечке для нарезания хлеба небольшую чугунную сковородку. Ага, с завтраком Вадим, похоже, подсуетился заранее.

С годами я тоже научился получать удовольствие от стряпни. Особенно мне удавались блюда восточной кухни, так как пару лет довелось прожить в Самарканде, где и приноровился готовить так, что домашние с нетерпением ждали воскресенья. Именно по воскресеньям я их баловал поочерёдно пловом, лагманом, басмой или казан-кебабом,

Кроме того, мог под настроение на десерт замутить пахлаву или бадам-пури. Но всё это осталось в прошлом… Или в будущем?

— Вадик, — слабо позвал я призрак соседа по комнате.

— Ты чего? — глянул тот на меня. — Вот не пойму я тебя… Вроде боксом занимаешься, а утреннюю гимнастику игнорируешь.

Это точно, у меня никогда не было склонности к утренним физическим упражнениям. В армии, чтобы прийти в тонус, мне требовался чуть ли не час, только к концу утренней зарядки, которую уж точно не проигнорируешь, особенно в первый год службы, я начинал чувствовать себя относительно нормально. Мне всегда хватало трёхниточного процесса, а тренировки обычно бывали три дня в неделю. Естественно, вечерами, после учёбы. А в остальные дни я сам вечерами занимался, и Вадим это знал, но в его понимании каждый человек, особенно спортсмен, должен по утрам делать гимнастику.

— Слушай, а ты, часом, не заболел? Ты смотри, нам болеть нельзя, через полчаса автобус, у нас сегодня праздничная демонстрация.

— Праздничная? — переспросил я.

Вадик только хмыкнул, мотнув головой, мол, приколист, и продолжил свои занятия с гантелями.

Я обвёл взглядом комнату. Да-а, всё то же самое, что было когда-то в моей прежней жизни, включая чёрно-белую фотографию Ларисы Мондрус на стене. Вадик в то… вернее, в это время, что называется, фанател почему-то от этой певицы, а не от какой-нибудь Аиды Ведищевой. Следом мой взгляд упал на настенный календарь, демонстрировавший красную в буквальном смысле дату — 1 мая 1970 года.

— Сегодня что, 1 мая? — спросил я Вадика таким же тихим голосом.

— О-о, брат, да ты и впрямь не в себе. Ну-ка, дай потрогаю.

Аккуратно положив гантели на пол, он подошёл к моей постели, наклонился и прижал ладонь к моему лбу, при этом нахмурившись, как обычно делала моя мама, когда вот так же пыталась определить, есть у меня температура или нет. Подержав так с полминуты ладонь, Вадим убрал её, пожав плечами:

— Вроде нет… Может, за градусником сходить?

— Не надо! Нет у меня температуры!

Я решительно откинул в сторону тонкое, вполне пригодное как раз для такой, уже достаточно тёплой погоды, одеяло, и принял сидячее положение. Голова слегка закружилась, но это чувство тут же прошло. Автоматически сунул ступни в тапочки, словно только вчера вечером снял их перед сном, а не было за моей спиной пятидесяти лет постстуденческой жизни. Посмотрел вниз…

Бёдра, колени, икры — всё было будто не моим. А если точнее, эти ноги могли принадлежать мне молодому, каковым я был полвека назад. И, судя по родинке в виде маленького серпа над правой коленкой, эти ноги всё же принадлежали мне. Посмотрел на свои руки… Крепкие, без выступающих старческих вен, вон даже бицепсы выделяются, какие у меня были в молодости. Волоски, как и на ногах, тёмные, а не седые.

Какой-то затянувшийся бред с попаданием в собственное 21-летнее тело, первокурсника кафедры «Электронные приборы» Евгения Покровского. И, между прочим, этот день я хорошо помнил, потому что именно сегодня, 1 мая 1970 года, получил перелом большой берцовой кости, она неудачно срослась, после чего на всю оставшуюся жизнь со мной осталась лёгкая хромота. И о выступлении на осеннем первенстве студенческого добровольного спортивного общества «Буревестник», победа в котором открывала дорогу на зимний чемпионат СССР, тоже пришлось забыть. В армии я не прекращал занятия боксом, становился чемпионом Вооружённых Сил, а вернувшись на «гражданку» и поступив на радиофак, стал выступать за «Буревестник». В финале прошлого первенства мне не повезло, получил рассечение в первом раунде. Несмотря на мои протесты и протесты моего секунданта — тренера отделения единоборств факультета физического воспитания Уральского политеха Семёна Лукича Казакова — врач турнира запретил продолжение боя. А ведь соперник был вполне по зубам, парень из Краснодара отнюдь не числился фаворитом того поединка. Но ему повезло, и как победитель первенства СДСО он отправился представлять общество на чемпионате СССР. Правда, ожидаемо дальше четвертьфинала не прошёл.

Так что этот день, 1 мая 1970 года, возможно, круто изменил мою биографию. И тот роковой эпизод я помнил в мельчайших подробностях. А вспомнив снова, даже вздрогнул, показалось, будто явственно услышал звук хрустнувшей кости.

Вадик тем временем прикрутил ручку громкости висевшего на стене радиоприёмника, который начал передавать какую-то передачу, посвящённую сегодняшнему празднику, и сел к столу.

— Завтракать-то будешь?

— Наверное, — сказал я после некоторой заминки.

На продукты мы скидывались в общий котёл, их покупкой также заведовал более хозяйственный Верховских. Правда, скоропортящиеся старались не брать или съедать до того момента, как они испортятся.

Я осторожно принял вертикальное положение. Непривычное и давно забытое чувство, когда твой организм молод и ты буквально ощущаешь наполняющую его энергию. У меня даже от переизбытка чувств глаза увлажнились, что тоже не укрылось от Вадима.

— Эй, Жека, да что с тобой такое? Ты сегодня явно не в своей тарелке.

Рассказать бы ему всё, так ведь не поверит, ещё и бригаду из психбольницы вызовет. Она у нас находится на Сибирском тракте. Больница, в смысле, ну и бригада соответственно, наверное, там же. В прошлой жизни бывать там не довелось, а теперь, если начну рассказывать правду, есть реальный шанс оказаться в стенах этого учреждения. Так что лучше промолчу.

В дверку стенного шкафа было встроено вертикально прямоугольное зеркало, в котором я увидел своё отражение. В первый миг даже испугался, но тут же вспомнил, что это я в молодости. Стройное, подтянутое тело. Да, эта физиономия принадлежала мне, 21-летнему Евгению Покровскому. Волевой, как принято говорить, подбородок, с тонким белёсым шрамом — память об одной из уличных драк. Упрямо сжатые губы, слегка вздёрнутый нос с широкими крыльями ноздрей и чуть заметной складкой над переносицей, которая с годами станет резче. Глядящие на мир с лёгким прищуром серые глаза, которые, как шутила годы спустя жена, у меня позаимствовал Том Круз. Брови… Пожалуй что обычные, ничем не выделяющиеся. К пенсии начнут густеть и седеть, что, опять же по словам супруги, только придаст мне брутальности. Ну-ну… Лоб высокий, чуть скошенный, надбровные дуги немного выдаются вперёд, челюсть слегка тяжеловатая, боксёрская. В целом лицо привлекательное, а ещё один тонкий шрам на краю левого века — память о рассечении в том самом финале СДСО «Буревестник».

— Ты чего себя разглядываешь? — вывел меня из задумчивости голос Вадима.

— Любуюсь, — отшутился я.

— А-а-а, ну, дело хорошее. — хмыкнул тот. — Садись ешь, а то ничего не останется.

Небольшой стол располагался возле окна, в распахнутую форточку влетали звуки улицы и запахи весны. Ещё не черёмухой, у нас она зацветает в конце мая, но и других запахов хватало, которые хотелось вдыхать полной грудью. В носу снова защипало, в горле встал ком.

— Нет, с тобой точно что-то не то, — покачал головой внимательно следивший за мной Вадик. — Может, вместо демонстрации в студенческую поликлинику сходишь? Там сегодня дежурный терапевт должен принимать. А я уж покомандую ребятами, комсорг группы всё-таки.

Это точно, Верховских был у нас комсоргом курса, в задачи которого входило следить, чтобы студенты вовремя платит членские взносы, а тот, кто ещё не комсомолец — им стал. Ну и за успеваемостью поглядывать.

Со своими обязанностями Вадик справлялся неплохо, за что не раз отмечен почётной грамотой от институтского комитета комсомола. Во всяком случае к последнему курсу «пионеров» на курсе не осталось. При этом был он вполне компанейским парнем, ни разу не стукачом, впрочем, как и я, делал по утрам зарядку и выступал в студенческих соревнованиях по лёгкой атлетике.

А отдельный респект (как будет говорить молодёжь будущего) ему будет от студентов радиофака за то, что пробьёт этой осенью создание вокально-инструментального ансамбля. Называться ансамбль будет незатейливо — «Радиотехник». Умение музыкантов из числа студентов возиться с радиоаппаратурой очень сильно пригодится, так как достать приличные усилители, микшерные пульты и колонки было делом непростым, и постоянно приходилось что-то паять и собирать чуть ли не с нуля.

Ну а я был старостой группы Р-218. Мы с Вадимом оказались единственными из поступающих на первый курс, кто успел отслужить, так что меня назначили «командиром» группы, а его «политруком» целого курса. Мол, приглядывайте за мелюзгой, и чтобы в группе царил идеальный порядок.

Наша с Верховских комната располагалась на 3 этаже 11-го корпуса, построенного восемь лет назад студенческим отрядом радиофака. Командиром отряда был Борис Путинцев, ставший впоследствии одним из создателей телецентра УПИ, начавшим вещание три года назад. А комиссаром отряда был Ардалион Мальцев. Сейчас Ардалион Павлович является преподавателем кафедры ТОР, то есть Теоретических Основ Радиотехники, где и нам преподаёт эту дисциплину.

— Не, нормально всё, — улыбнулся я через силу. — Щас заправимся — и на демонстрацию.

Взял в одну руку вилку, в другую кусок хлеба. «Бородинский», машинально отметил я, откусывая, тот самый вкус, который так и не удалось воспроизвести хлебопёкам будущего. А может, это мне просто казалось, что в моей юности хлеб был другим, как обычно спустя годы кажется, что в прошлом и трава была зеленее, и деревья выше, и девушки красивее…

Вадим всё же ждал меня, не спеша приступать к трапезе, и начал одновременно со мной. В сковороде я насчитал восемь обрамлённых поджаренными белками желтков, посыпанных зелёным луком и укропом, а также парочку лопнувших от жары, сероватого цвета сосисок. Сероватого — это хорошо, значит, продукт без красителя. Впрочем, в это время производители до такого ещё не додумались, а если бы и додумались — то быстро получили бы по шапке.

Аппетит пробудился по мере употребления яичницы, я бы, кажется, сметелил всю сковородку в одно лицо, но мы съели каждый свою половину. В пожилом возрасте таким аппетитом я похвастаться не мог. Дожёвывая последний кусочек хлеба, я думал, что посмертный бред выходит каким-то уж очень правдоподобным, как будто Господь решил подшутить и отправить сознание самоубийцы в его же прошлое, заселив в молодое тело. Может быть такое? А почему нет? Недаром старина Шекспир как-то высказался: «Есть многое на свете, друг Горацио, что и не снилось нашим мудрецам». Не исключено, что в пространственно-временном континууме произошёл какой-то сбой, и моё сознание (или душу) забросило на пятьдесят два года в прошлое. И если всё и на самом деле так, как я предполагаю…

Хм, но сразу же возникает вопрос: как долго продлится это состояние? Вдруг это промежуточная станция и через минуту моя душа полетит дальше, в условный ад? Ну или спать вечером лягу, а утром уже не проснусь? То есть проснётся тот, настоящий Евгений Покровский, не сном ни духом, что минувшие сутки был всего лишь вместилищем для его же собственной, но изрядно постаревшей души. И, скорее всего, с отсутствующими воспоминаниями о прожитом дне. И с целой ногой — уж я постараюсь сделать всё возможное, чтобы не случилось того злосчастного перелома. Может, меня с этой целью и закинули в собственное тело неведомые силы, спасти от травмы, после которой о боксе пришлось забыть? Может, мне суждено было стать олимпийским чемпионом, и что-то в истории не только моей, но и страны изменилось бы? Надеюсь, в лучшую сторону, иначе это будет провокация не Всевышнего, а каких-то тёмных сил.

А что если, согласно православной религии, моя душа на девять дней зависнет между землёй и небом? Что ж, тогда через девять дней и узнаем, а этот день постараюсь прожить в своё удовольствие, заодно избежав перелома ноги, раз уж знаю будущее наперёд. Впрочем, не исключено, что высшими силами мне отмеряно побольше. Например, тря дня. Именно на третий день, как утверждают православные каноны, человеческая душа отправляется на небеса, где может увидеть райские кущи. На девятый день душа предстает перед Богом и может узнать, что такое — ад, вечная жизнь без Господа. Если так и есть, то меня ждёт геенна огненная и вечные муки. Ещё я помнил, что на сороковой день определятся дальнейшая участь человека до Страшного Суда, душа почившего будет пребывать в раю или в аду до того момента, как Господь придёт «судить живых и мертвых», и наступит новый мир. Во время Страшного Суда, где окончательно решится участь всех людей, они воскреснут. Бр-р-р…

Вадик тем временем прошёлся по своей половине сковороды кусочком хлеба, собирая на него остатки яичницы, и с аппетитом его сжевал, а затем занялся чаем. Исчез на несколько минут и вскоре вернулся с чайником, из носика которого поднимался пар. Насыпал в свою эмалированную кружку немного заварки из пачки с зелёной неклейкой, на которой красовалась надпись: «Сорт первый «№ 36», и залил кипятком.

У меня была точно такая же полулитровая кружка с небольшими сколами эмали, только у Вадима снаружи зелёная, а у меня светло-жёлтая. Следуя примеру соседа по комнате, я тоже отсыпал в неё щепотку чая и залил кипятком. Когда заварка немного осядет, можно будет кинуть в кружку пару кусков рафинада.

— Может, пока заваривается, умоешься? — посоветовал Вадик, нарезая тонкими ломтиками колбасу для бутербродов. — Или и так сойдёт? А я пока побреюсь, как раз на пять минут.

Я провёл пальцами по щекам и подбородку… М-да, и мне побриться не мешало бы. Память подсказала, что мы с Вадимом оба пользовались электробритвами «Харьков-6» — новинкой харьковского производственного объединения «ЭХО». По 19 рублей отдали. Мои гигиенические принадлежности должны находиться в тумбочке, на которой сейчас лежали часы «Командирские». Точно, мне их родители в «Военторге» к моему дембелю купили за 45 рублей! Ещё пару лет назад они были исключительно наградными, под что и выпускались, но сейчас их уже можно было купить в специализированных магазинах.

Открыв фанерную, с облупленной краской дверцу, и в самом деле обнаружил мыльницу, мятный порошок, зубную щётку в пластмассовом футляре и ещё один футляр, из коричневого кожзама. В нём должна находиться электробритва «Харьков-6». Открыл — да, лежит, родная, ещё и щёточка, чтобы ножи от волосков чистить. Ладно, побреемся попозже. Махровое полотенце с бледно-красными полосками по бокам висит на спинке кровати, его тоже берём.

И снова память услужливо подсказывает, куда идти. Открываю дверь, поворачиваю налево, где коридор заканчивается тупиком с оконным проёмом. Крайняя дверь налево ведёт на кухню. Здесь мы готовили завтраки и ужины, а обедали в основном перед последней парой в студенческой столовой в нашем корпусе, а в выходные ходили в главную столовую, обслуживавшую общежития всех факультетов. На выходные кто-то уезжал домой, а оставшиеся варили себе супы и каши с макаронами на общаговской кухне. Я к родне в Новоуральск наведывался, но не каждые выходные, а от силы раз в месяц. Ехать на рейсовом автобусе час с небольшим, но ходил он два раза в сутки, и каждый раз набивался так, что мама не горюй. Зато привозил из дома целый рюкзак продуктов и бабушкиной выпечки — самой вкусной на свете. Деньги брать я наотрез отказывался.

Конечно, я подрабатывал, потому как выжить на стипендию в 40 рублей здоровому парню было проблематично. И не я один, почти все подрабатывали. Я с Вадимом и ещё несколько парней ходил на станцию «Свердловск-Товарный», где за пару часов работы можно было заработать половину месячной стипендии. Жаль, что после перелома мне придётся забыть об этом приработке… Хотя, напомнило я себе снова, этот перелом ведь теперь может и не случиться.

Дверь справа — туалет. Учитывая, что девчонок на нашем факультете можно пересчитать по пальцам чуть ли не одной руки, а на нашем этаже вообще две живут, Инга и Светка, обе бой-бабы, то устраивать им отдельный сортир никто не собирался. Он был общим, тем более что писсуаров не было, а имелись отдельные кабинки числом пять, с унитазами. Студенты, можно сказать, для себя строили, на совесть.

Умывались мы в туалете, и из крана вытекала исключительно холодная вода. Горячая имелась только в душевой на первом этаже, и то помыться можно было в строго определённое время, с семи до девяти вечера, когда дежурным по общежитию запускался бойлер. Дежурили поочерёдно, по суткам, Маргарита Петровна и баба Валя. Обе пожилые, а баба Валя ещё и с сухой рукой. Вроде как на войне ранило осколком, но это по слухам, сама она никогда про войну не рассказывала, но на 9 мая всегда приходила на работу, надевая сверху пиджак, левый лацкан которого украшали несколько медалей и даже «Орден Отечественной войны II степени». Баба Валя была строгой, но, как бы сказать, душевной. Некоторым бедным студентам даже взаймы давала, и не было такого, чтобы кто-то долг не вернул. Во всяком случае я о подобном не слышал. Перезанимали, но возвращали.

Один из трёх умывальников сейчас был оккупирован рыжим парнем, брившим безопасной бритвой свою веснушчатую физиономию. Причём очень знакомую. Точно, Сева Горшков! Учился… Вернее, учится на втором курсе.

— Здорово, Сева! — приветствовал я его.

— Привет! — ответил Сева, кивнув моему отражению в небольшом, принесённом с собой зеркальце.

Не представляю, как я смог бы после «Gillette Fusion» бриться столь архаичной бритвой. Но в это время все, не имеющие электрических бритв, бреются такими. Хотя есть оригиналы, предпочитающие опасные бритвы, ведь многие привезли с фронта трофейные, золингеновские. Кто-то вообще усы и бороду носит, обходятся ножницами. А Сева даже чайник с собой приволок, размешивает в стаканчике мыло до пенообразного состояния.

Я пристроился у соседнего умывальника, и пару следующих минут посвятил омовению и чистке зубов. Когда закончил, Сева тоже расправился с бритьём и в данный момент втирал в кожу лица «Тройной», распространявший характерный запах.

— Давай, не опаздывай, — кивнул я ему.

Хоть и не моя группа, и курс старше, но вроде как показал свою значимость, тем более что Сева не имел ничего против.

Когда вернулся, чай уже заварился до кондиционного состояния, и Вадик успел ополовинить свою кружку, доедая бутерброд. Чай был ещё горячий, но мы с соседом любили такой, а кружки наши хоть и нагревалась, но ручки мы с Верховских обматывали изолентами, так что пальцы не обжигало.

Попив чайку, я принялся бриться, а Вадик под жужжание моего «Харькова» — одеваться. Верховских натянул тёмно-серые, отутюженные (ну да, у нас же был утюг один на двоих, а гладили мы прямо на столе) брюки, в которую заправил… Оранжевую рубашку! Да ещё с огромным отложным воротником. И такие цвета позволяли себе в это время некоторые комсорги, благо что руководство института и наш деканат в частности славились своим либерализмом. Следом он накинул нацепил заранее завязанный голубой галстук, что в сочетании с оранжевой рубашкой мне показалось удивительно забавным, и я не сдержал улыбки.

— Ты чего?

Вадик с подозрением глянул на меня, затем скосил глаза вниз, видимо, отыскивая в своей одежде какой-то насмешивший меня казус. Проверил, застёгнута ли ширинка, снова с подозрением посмотрел на меня.

— Да нет, всё нормально, — отмахнулся я.

Дальше он надел такого же цвета, как и брюки, пиджак. Ансамбль завершал модный болоньевый плащ зеленоватого оттенка, свидетельствовавшего о том, что при его пошиве использовалась настоящая болонья. В моду такие плащи вошли после выхода на советские экраны фильма «Рокко и его братья», где герой Алена Делона щеголял в аналогичном дождевике.

А плащ как раз в тему, на улице хоть и солнечно, но в форточку задувает прохладный ветерок. Это вам не Сочи, на Урале в мае и снег, случается, выпадает. Не забыть её закрыть, кстати, форточку, вроде бы и третий этаж, вряд ли какой вор залезет, разве что по водосточной трубе, да и то от неё до нашего окна метра три… Однако привычка!

Меня же дожидались тёмно-коричневые брюки и такого же цвета пиджак. Костюм фабрики «Большевичка», купленный по пути домой проездом через столицу, обошёлся мне в 40 рублей. Точно такую же стипендию я получал в институте.

Рубашка с так же, как и у Вадима, отложным воротником, только… Да-да, не смейтесь, зелёного цвета! То есть именно она первой попалась мне на глаза, когда я открыл стенной шкаф и пробежался взглядом по скромному гардеробу на вешалках, определяя, что из этого моё, а что Вадика, и тут же, увидев это чудо текстильной промышленности, вспомнил — это моё. Немного поразмышляв, я выбрал всё же бежевого цвета рубашку с более скромным воротником. 73-летний старик не был готов к столь радикальным переменам.

В шкафу, кстати, обнаружил и свою спортивную форму. Трикотажный костюм, синие трусы и две майки — синего и красного цвета — были аккуратно сложены невысокой стопочкой. Провёл кончиками пальцев по гладкой ткани, на несколько мгновений выпав из реальной жизни. Неужели мне больше не доведётся это примерить? Или я готов изменить свою судьбу?

Плаща у меня не имелось, зато имелась куртка, тоже вроде как из болоньи, но коричневая, длиной до середины бедра. Не забыть нацепить «Командирские», которые мне должны прослужить верой и правдой ещё семь лет. Вплоть до того несчастного случая, когда, утихомиривая пьяного соседа, гонявшегося за женой с молотком, я заслонился рукой от удара этим самым молотком в голову, и приняли его на себя как раз «Командирские». Как ведь попал… Вернее, как я «удачно» циферблат подставил. Но уж лучше, чем голову.

Вадик тем временем натянул на ноги начищенные до блеска ботинки с чуть побитыми носами, да и мои не сильно отличались. На стельке едва проглядывали серебристые буквы, складывавшиеся в слово «Уралобувь». В это время почтив всё мужское население области носило обувь этого производственного объединения. В принципе, хорошего качества, натуральная кожа, вот только практически все ходили в обуви одинакового фасона. Один фасон — демисезонные, и второй — зимние, с искусственным мехом ботинки. Женщины — понятно дело, гонялись за более приличной, то есть красивой обувью, и за теми же финскими сапогами выстраивались такие же огромные очереди, как в какой-нибудь Пензе, или даже Москве.

— Ну, вроде готов! — глядя на себя в зеркало, сказал я.

— Тогда вперёд!

Ключ Вадим сдал дежурившей сегодня Маргарите Петровне, поздравив её с праздником и услышав в ответ такое же поздравление.

Нас уже поджидали четыре автобуса «ЛиАЗ», в один из которых я загрузился следом за Вадимом. Глядя на лица студентов, постепенно вспоминал имена, а иногда и фамилии. Витя, Савелий, Толя Рыбчинский, Костя Парамонов, Гарик Оганян, Махмуд Гасанов… Да-да, здесь, в общежитии, армянин и азербайджанец живут дружно, а не пройдёт и двадцати лет, как начнутся межнациональные разборки, и не исключено, что Гарик с Махмудом будут стрелять друг в друга в Нагорном Карабахе. Чтоб этому Меченому пусто было!

А я здоровался за руку с каждым, даже с нашими девушками — Ингой и Светой, а с моего лица не сходила какая-то, как мне казалось, глупая улыбка до ушей, вызывавшая у присутствующих ответные улыбки. Нет, чёрт возьми, как же всё-таки хорошо чувствовать себя молодым, здоровым, полным сил и энергии! Спасибо тебе, неведомый Хоттабыч, за то, что дал мне возможность таким вот транзитом побывать в своём прошлом. Даже если всё ограничится одним днём, всё равно спасибо!

Процессом посадки руководит замдекана Юрий Борисович Борисов. Высокий и какой-то нескладный, в костюме, который ему явно был коротковат, и висел, как на киношном Шурике, плюс почти такие же очки — всё это делало его фигуру немного комичной. За ним и закрепилось прозвище «Шурик» — «Операция Ы» и «Кавказская пленница» вышли один за другим не так давно с перерывом в пару лет. Кстати, актер Александр Демьяненко как раз родом из Свердловска.

— Ребята, все собрались? Никого не забыли? — вытягивая длинную, гусиную шею, фальцетом спрашивает Борисов. — Ну если все, то можно ехать.

И, заняв место впереди, даёт команду водителю трогаться. Автобус едет неспешно, в пределах 40 км/ч, давая возможность рассмотреть окружающий нас пейзаж. Движение мы начали с улицы Коминтерна, а конечная точка маршрута — окрестности площади «1905 года», которую горожане называют просто «площадь пятого года». Изначально она была меньше и называлась Церковной, потом стала Кафедральной, рядом находилась еще Торговая площадь. В 1930 году Богоявленский собор снесли, и общее пространство двух площадей стало единым. 9 мая на этой же площади проводится традиционный парад войск Уральского гарнизона. Но было время, когда военный парад проводился и 1 мая. И даже известен казус, когда во время парада 1 мая 1951 лошадь по кличке Мальчик сбросила наземь маршала Жукова, в те годы командующего Уральским военным округом.

С Коминтерна поворачиваем на улицу Мира, а вскоре и на проспект Ленина — главную транспортную артерию города. Старых, деревянных домов давно нет и в помине, в основном преобладает сталинская, массивная застройка.

Автобусы останавливаются недалеко от площади, в одном из примыкающих к проспекту переулков. Здесь, в заранее обговорённом месте, нас ждёт бортовой «ЗиЛ», из которого студенты всех пяти курсов достают транспаранты. Кому-то достался портрет Брежнева, кому-то Косыгина, кому-то Громыко… Конечно же, Ленин, чей вековой юбилей отмечался совсем недавно.

Гарику и Махмуду выпало вдвоём нести растяжку с лозунгом «Да здравствует 1 Мая». Интернационал, однако! Косте Парамонову достаётся плакат, на котором изображён рабочий, сжимающий в своей руки капиталистическую гидру. Эх, знали бы вы, товарищи, что пройдёт всего-то двадцать лет, и капитализм расцветёт буйным цветом на 1/6 части суши. Вот только это будет дикий капитализм, десятилетие, оставившее за собой горы трупов и искалеченных судеб. Нужна ли нашей стране такая «шоковая терапия»? Или по-другому было никак? Я не политик, не экономист, но как по мне, то если уж нашему обществу и требовалась перезагрузка, та самая пресловутая PERESTROYKA, то она должна была проходить по нашему сценарию, а не по сценарию, заготовленному для нас заокеанскими кукловодами.

Строимся в колонну, первый ряд — руководящий состав вуза во главе с ректором Фёдором Петровичем Заостровским. За ним сборная пятого курса, и так далее. Наш первый курс замыкает колонну института. В наши с Вадимом обязанности входит поддержание порядка среди первокурсников. Под разносящийся из динамиков «Марш энтузиастов» мы наконец выстроились и стоим, ждём, когда впередистоящие начнут шествие. До самой площади метров двести, но я уже вижу и помпезное здание горкома КПСС и горсовета, и стоящего напротив Вождя мирового пролетариата. Ленин изображён в позе, которая больше подошла бы какому-нибудь поэту, во всяком случае, правая рука словно бы застыла в полёте во время декламации. Где-то у подножия памятника толпятся на огранённой камнем трибуне руководители города и области, но за головами

В небо взлетают цветные воздушные шарики.

Из динамиков несётся следующая песня:

Не река в половодье волнуется

И сметает растаявший лёд -

На весенних, на солнечных улицах

Майский праздник встречает народ…

Я бросаю взгляд на часы — семь минут десятого. И тут в колонне впереди начинается движение. Всё, пошли!

— Держим равнение! — зычно командую я. — Плакаты выше, руки устали — передали соседу.

Вадим незаметно подмигивает, едва сдерживая улыбку. Я тоже улыбаюсь. Вот сейчас, в эту секунду, мне чертовски хорошо! Как же хочется, чтобы этот миг длился вечность!

— Мимо трибуны шествуют студенты и руководящий состав Уральского политехнического института имени Сергея Мироновича Кирова! — торжественно объявляет диктор, и музыка, не прерываясь, слышится приглушённым фоном.

Дальше следует краткое изложение истории института и достижений его выпускников. Всё это нужно успеть сказать за те секунды, что мы минуем трибуну, с которой демонстрантам приветливо машут руками партийные боссы, все, как один, с приколотыми к лацканам плащей красными бантиками. По центру — член ЦК КПСС, первый секретарь Свердловского обкома партии Константин Кузьмич Николаев. На этой должности шесть лет, а в следующем январе уйдёт на пенсию. Будучи пенсионером персонального значения, станет преподавать на кафедре технологии воды и водного хозяйства нашего политеха. А в конце мая 1972 года скончается в одной из московских клиник после хирургической операции по поводу онкологического заболевания. Похоронят его на нашем Широкореченском кладбище. Сейчас же Николаев, импонировавший мне тем, что поддерживал «косыгинские» реформы и был настоящим, крепким хозяйственником, выглядел вполне бодрым, широко улыбался, и вряд ли предполагал, что жить ему осталось всего два года. Эх, если бы я задержался в этом времени подольше, уж нашёл бы способ подобраться к Николаеву и заранее предупредить его о будущих проблемах со здоровьем. Сейчас даже не подойдёшь, а если и получится дорваться до тела, то после моего предсказания меня либо на 15 суток посадят, либо опять же на Сибирский тракт отвезут.

О, а это что за знакомая рожа с краешка пристроилась?! Ну точно, Борис Николаевич собственной персоной! В прошлой жизни я даже не обратил на него внимания, это была невысокого полёта птица в толпе чиновников, а сейчас увидел эту морду с выпяченной нижней губой — и сразу признал. В данный момент Ельцин, если ничего не путаю, возглавляет в обкоме КПСС отдел строительства.

— Эй, Жека, что опять с тобой? У тебя такой вид, будто ты Гитлера увидел.

Встревоженный голос Вадима, который ещё и дёрнул меня за рукав, помог мне выйти из ступора. Я только сейчас заметил, что так крепко стиснул зубы, что они того и гляди начнут крошиться. И всё это на ходу, не сбивая шаг.

— Не обращай внимания, вспомнил кое-что, — сказал я, с трудом отводя взгляд от уплывавшей назад трибуны.

— Новыми трудовыми свершениями встретим юбилей Вождя мирового пролетариата Владимира Ильича Ленина!

Ага, уже встретили… И весь год будем встречать.

Тут из динамиков грянуло:

Восходит солнце ясное.

Блестит в траве роса.

Цветут вокруг прекрасные

Мои поля, мои леса.

Страна моя любимая

На всей земле одна

Стоит никем непобедимая

Моя Советская страна!

Наша колонна миновала площадь, продолжая движение по проспекту Ленина, и тут меня словно током ударило. Вот сейчас это должно случиться. Из подворотни, до которой оставалось идти метров десять, верхом на «Урале» с коляской выскочит пьяный мужик и врежется в толпу наших студентов. Пострадают пятеро, но все отделаются ссадинами и ушибами, а вот мне коляской прилетит по полной — перелом большой берцовой и последствия, о которых я уже упоминал.

— Стоять! — завопил я, протискиваясь между деканом нашего факультета и ректором УПИ.

Встал перед ними, раскидывая в стороны руки.

— Стойте!

Передние ряды замерли как вкопанные, задние ещё какое-то время по инерции напирали, а мне показалось, что я уже слышу низкий рык «ураловского» мотора. Да нет, не показалось, так оно и есть. И вот уже мгновение спустя из подворотни вылетает зелёный мотоцикл с коляской, за рулём сидел, низко пригнувшись, мужик совершенно ошалелого вида, вперившись перед собой остекленевшим взглядом. И если бы я экстренно не притормозил нашу колонну, то этот придурок точно влетел бы в наши ряды, идущие следом за руководством института. А так он с рёвом пронёсся мимо и… Перескочив через газон, мотоцикл на бордюре высоко подпрыгнул, кренясь в воздухе набок, и рухнул на пустынный в тот момент, к счастью, тротуар.

Раздался чей-то тонкий крик, кажется, Светки, тут же народ загомонил, кинулся к мотоциклисту, вылетевшему из седла и распластавшемуся на асфальте тротуара. Шлема на нём не было, это и сыграло роковую роль — из-под головы лихача растекалась тёмная лужица.

Снова кто-то взвизгнул, кажется, уже не Светка. Да, не повезло мужику. Но кто ж в этом виноват?! Кто просил его садиться пьяным на мотоцикл и нестись куда-то сломя голову? Да ещё и без шлема… Печально, конечно, но, с другой стороны, из наших никто не пострадал, а самое главное — цела моя нога. Вот такой вот получился чейндж, как говорят янки.

Врачи «скорой» на такого рода праздничных мероприятиях обязаны дежурить, и они появились уже несколько минут спустя. Но помочь они этому бедолаге уже ничем не могли.

— Товарищи, не толпимся, продолжаем движение! — крикнул в мегафон какой-то милицейский начальник в погонах.

Милиционеры рангом пониже тут же начали выталкивать нас обратно на проезжую часть проспекта, хотя до точки, где движение заканчивалось, оставалось от силы метров сто, после чего народ разбредался кто куда. Мужики — обычный пролетарий — с оглядкой по сторонам тихонько во дворах разливали по стаканчикам горячительное, закусывая плавлеными сырками. Было бы, как говорится, что выпить, а повод всегда найдётся. Тем более 1 мая, самый что ни на есть пролетарский праздник.

Мы и сами с мужиками нашими, с «Завода радиоаппаратуры», после таких демонстраций согревались во двориках. Особенно это было актуально после ноябрьской демонстрации, когда погода подчас не жаловала марширующих в общем строю, и без «сугреву» было не обойтись.

Мы продолжили движение до «финишной прямой», хотя в толпе только и было разговоров, что о несколько минут назад случившемся инциденте. Моё имя тоже звучало, со всех сторон сыпалось, какой я молодец, что вовремя заметил опасность. Закинули в грузовик транспаранты и портреты членов Политбюро, и тут я услышал голос Заостровского.

— Покровский.

— Да, Фёдор Петрович!

— Иди-ка сюда.

Ректор отвёл меня в сторонку от продолжавшей движение колонны.

— Что это сейчас такое было?

— Вы о чём, Фёдор Петрович? — с совершенно искренним видом удивился я.

— Ты дурачком-то не прикидывайся. Как ты понял, что сейчас из проулка вылетит мотоцикл?

— Так услышал звук мотора, и будто мне кто-то в ухо закричал: «Покровский, опасность!». Мистика какая-то!

— Действительно, мистика.

Заостровский ещё раз внимательно посмотрел мне в глаза, после чего мотнул головой:

— Ладно, ступай… Спасибо тебе, если бы не твоя реакция, то среди студентов могли быть жертвы, а так только сам лихач пострадал. Вот что значит заниматься боксом… Кстати, ты ещё не бросил?

— Как можно, Фёдор Петрович!

— Смотри, не бросай, тебе ещё осенью на первенстве «Буревестника» выступать. Если я ничего не путаю, а там, глядишь, на чемпионат СССР отберёшься. У нас в политехническом пока чемпионы ещё не учились. А за твоё поступок мы тебе, Покровский, хм, благодарность объявим, прилюдно, в актовом зале.

Надо же, благодарность… Так-то неплохо, лишние баллы в карму не помешают. А самое главное — спас ногу. И значит — могу продолжить спортивную карьеру.

Мужика, правда, всё же жалко. Я в какой-то мере чувствовал себя перед ним виноватым. Может, свечку в церкви за упокой души поставить? Так я даже имени его не знаю. Раб божий не знамо кто, упокой Господи его душу… Так, кажется, я в молитвах не особенно был силён даже на склоне лет.

А ежели меня кто срисует, как я в храм вхожу или тем паче свечку ставлю и осеняю себя крестным знамением, а потом доложит в деканат? Ни фига себе атеист-комсомолец! Вот тогда я мигом из института вылечу. И что, обратно в Асбест возвращаться? Устраиваться на карьер по добыче асбеста или на асбестообогатительную фабрику и гробить свои лёгкие, как отец, который к пятидесяти годам то и дело заходился в приступах кашля, едва не выхаркивая лёгкие? Я помню, как асбестовая пыль круглосуточно висела над городом, забивая носоглотку.

Нет, не хочу я туда. Так-то, конечно было бы неплохо увидеть родителей, друзей детства, кто ещё оттуда не разъехался. Но, в принципе, я и так на выходные могу смотаться на рейсовом автобусе. Полтора часа — и дома. Это сейчас, когда я знаю, что мне 73 года, и родители мои давно умерли, как и многие друзья, думаю о них со щемящей болью в сердце. А на самом деле, может, я неделю назад только к ним ездил.

Ладно, потом разберёмся в своих чувствах, а то вон Вадим зовёт, руками машет. А с ним и ребята наши, и Света с Ингой. Не успел подойти, как на меня посыпались вопросы, всех интересовало, о чём со мной разговаривал ректор.

— Обещал благодарность вынести за спасение ваших жизней, — доложил я. — Наверное, грамоту дадут, хотя я бы не отказался и от материального поощрения.

— У тебя губа не дура, — заржал Толик Рыбчинский. — Чё, может, дёрнем за праздник?

С этими словами он сунул руку за пазуху, и оттуда показалось бутылочное горлышко.

— «Портвейн»? — спросил я, вспоминая пристрастия Толика.

— Он самый, — довольно осклабился тот. — А у Саввы ещё одна бутылка и «граник», будем употреблять по кругу. А у девчонок пирожков целый пакет, есть чем закусить.

Отказываться как-то не по-компанейски, да и Вадик, гляжу, не против, хоть мы с ним как бы и обязаны следить за дисциплиной, а тут, напротив, присоединяемся и, выходит, поощряем пьянство. Но, в конце концов, это не пьянка, а так, чисто символически, повод как-никак — 1 мая.

А завтра, 2 мая, тоже праздничный день, законный выходной. Мало того, и 3 мая выходной, потому что этот день выпадает на воскресенье. Так что чем не повод завтра с утра махнуть в Асбест? Причём с ночёвкой, утром или днём в воскресенье можно двинуть в обратный путь.

— Так ты вроде так и собирался сделать, — удивился Вадик, когда я озвучил ему своё решение. — И я завтра домой еду с ночевой. У нас автобусы с разницей в полчаса отходят, вместе же с утра на автовокзал собирались… Слушай, Жека, я бы на твоём месте всё же показался бы врачу.

— Может и покажусь, — сказал я, только чтобы успокоить друга.

Никому я, конечно же, показываться не собирался. Поставить себе диагноз я мог лучше любого врача, но озвучить его никому не мог, иначе… Ну, про психбольницу на Сибирском тракте я, кажется, уже упоминал. Хотя даже не знаю, можно ли то. Что со мной произошло, считать диагнозом. Так как в медицинской практике, уверен, ничего подобного ранее не происходило. Психиатр просто написал бы «шизоидное расстройство личности» или что-то в этом духе, после чего я на долгие месяцы, а то и годы (если буду упорствовать в своих «заблуждениях») оказался заперт в стенах душелечебного учреждения.

«Портвейн» на вкус показался… Хм, не очень. Наверное, за годы жизни я отвык от этого вкуса, поэтому ограничился одним половиной стакана, сославшись на то, что нужно соблюдать спортивный режим.

Занятия в боксёрской секции института у нас проходили по вторникам, четвергам и субботам. То есть, получается, ближайшая тренировка в следующий вторник, 5 мая. Давненько я с Олегом Коноваловым не спарринговал. Он по весу, насколько я помнил, всегда был потяжелее меня на 4–5 килограммов, в то время как оба мы выступали в весовой категории до 91 кг. При росте 183 см я весил 83 кг, причём жировая прослойка на моём теле в эти годы хоть и имелась, но была не слишком заметна. Это потом, оставшись хромым, на волне депрессии я как-то перестал уделять время поддержанию физической формы, после института вообще весил за центнер, потом уже одумался, и мой «боевой вес» закрепился где-то на 90 с небольшим кг. К моменту своего ухода так вообще схуднул до 80… К моменту ухода из жизни, которая, как оказалось, с выпущенной в сердце пулей не заканчивается, во всяком случае сознательнее существеннее. И сколько времени мне отпущено — одного богу известно. Или чёрту, до сих пор не могу сообразить, чьи это могут быть проделки. Либо вообще какой-то вселенский глюк. Лучше вообще голову над этим лишний раз не ломать, а жить на полную, используя момент. При этом стараясь не навредить телу и вообще будущему настоящего хозяина, который, надеюсь, после моего окончательного ухода вернётся в эту оболочку из кожи, мяса и костей.

— Ребята, а давайте в кино сходим, — услышал я предложение Инги. — Нет, правда, чего в общежитии сидеть весь день? А в «Космосе» сегодня «Белое солнце пустыни» показывают, кто ходил — все хвалят.

Народ идею с культпоходом в кинотеатр поддержал, я тоже не был против. И правда, лучше уж с ребятами в кино прогуляться, чем чахнуть в общаговской комнатушке. И ничего страшного, что этот фильм я видел раз сто. С удовольствием посмотрю в сто первый, это ж классика советского кинематографа!

Пройти нужно было всего два квартала. Кинотеатр «Космос» на улице Дзержинского впоследствии, конечно, претерпел некоторые изменения в плане архитектуры, но главное, что из него не сделали торговый центр, а изображённая на фасаде женщина, летящая куда-то в пространство с дирижёрской палочкой в руке, и годы спустя радовала глаз преходящих мимо людей, хоть и несколько видоизменённая. Насчёт палочки в её руке ходило много предположений, но большинство склонялось к тому, что ничем другим этот предмет по определению быть не мог.

Билеты на дневной сеанс стоили 20 копеек. За наших девушек великодушно заплатили я и Вадик: я за Светку, а мой сосед по комнате за Ингу. Я помнил, что Светка на меня весь первый курс заглядывалась, но, не найдя отклика, в итоге переключилась на Гарика Оганяна. В итоге она сыграли свадьбу сразу же после окончания института, а потом у них один за другим родились мальчик и девочка, причем мальчик — вылитая мама, а девочка — вылитый папа, такие вот казусы бывают.

Светка не сказать, что была красавицей, но и страхолюдиной назвать её язык не поворачивался. Девчонка как девчонка¸ но… Не было в ней какой-то изюминки. Как, например, в той, что стала моей женой, а потом укатила в Канаду. Её изюминкой было скрытое блядство. Да-да, подобная черта характера привлекает многих мужчин. То есть жена вроде не изменяет, но подсознательно ты чувствуешь, что она может сделать это в любой момент, тем более с внешностью Ирины и её раскосыми татарскими глазами, в черноте которых можно было утонуть, желающих затащить эту женщину в постель было хоть отбавляй. Ну и, само собой, ревность, все дела… Нервов она мне пожгла — это что-то с чем-то. Особенно когда заявила, что дочь выросла и стала самостоятельной, а вона сама хочет более интересной жизни, и нашла человека, который ей эту интересную жизнь обеспечит. Попросила только пока из квартиры её не выписывать.

Чего мне стоило в тот момент сохранить хладнокровие… Только когда она уехала на такси с парой объёмных чемоданов, куда покидала свои шмотки, я позволил дать волю чувствам. Орал так, что соседи вызвали милицию, тогда ещё не переименованную по приказу одного высокопоставленного дурачка в полицию. Короче говоря, выжигал я её из своего сердца калёным железом, в том числе с помощью нескольких краткосрочных романов, один из которых чуть было не закончился бракосочетанием. Но я, наученный уже горьким опытом, остерегался столь далекоидущих отношений, и предпочитал по-настоящему не влюбляться, используя женщин как средство для сброса сексуального напряжения. Да, такой вот я бездушный эгоист, жизнь научила.

Но вот сейчас, попивая лимонад с пирожными в буфете кинотеатра в преддверии начала сеанса, я себя чувствовал не то что заново родившимся, но словно бы скинувшим с себя если не всю, то как минимум бо́льшую часть шелухи, облепившей мою душу на протяжении предыдущей жизни. Я снова молод, здоров, верю в светлое будущее, и готов драться на ринге!

Единственное, что омрачало мой безудержный оптимизм — это мысль о том, что завтра я могу не проснуться. Может быть, мне отведён всего один день, в течение которого я должен был спасти сам себя от перелома, а теперь, после того как миссия выполнена, я уже и не нужен. Ладно, утро вечера мудренее, если оно, конечно, для меня наступит.

Глава 2

Утро наступило, и этот факт меня очень порадовал. Я даже зарядку сделал, чему Вадим был безмерно удивлён. После чего позавтракали, оделись в наши вчерашние костюмы и погнали на автовокзал. Мой автобус уходил раньше, пожали с Вадиком друг другу руки, после чего я сел в видавший лучшие времена «ЛАЗ». При входе протянул тридцать копеек тётке-кондуктору, которая оторвала мне от рулончика билет, и уселся в задней части автобуса, тут же развернув купленный в киоске «Союзпечати» свежий номер «Советского спорта». Наверное, свердловская типография получала из Москвы полосы по какому-нибудь телетайпу в ночь и тут же пускала их в печать… А, ну точно, вон внизу мелким шрифтом написано, что газета отпечатала в издательстве «Уральский рабочий» по адресу ул. Ленина-49Б. Большая часть материалов посвящена чемпионату СССР по футболу, в котором после 8 туров лидировал ЦСКА, однако отстающее на очко московское «Динамо» имело игру в запасе, и как раз сегодня оно играет с «Торпедо». Помнится, в этом чемпионате по итогам сезона армейцы и динамовцы набрали равное количество очков, а «золото» досталось ЦСКА после дополнительных матчей, сыгранных в Ташкенте уже в декабре.

А когда покинули городскую черту, я свернул газету и убрал в портфель. Пейзаж за окном пусть и не такой ещё зелёный, но всё равно было интересно окунуться в собственное прошлое. Кто знает, сколько мне осталось на этой земле…

Асбест — городок небольшой, из одного конца в другой можно пройти всего за час. По городу ходило всего два маршрута, но оба тянулись за городскую черту: один от автовокзала до плотины, второй — также от автовокзала до 101 квартала. Однако с остановки, гордо именуемой автовокзалом, домой я отправился пешком. Идти до двухэтажного кирпичного барака было минут двадцать, и преодолевать это расстояние на транспорте я считал верхом глупости, хотя пяти копеек за билет мне было не жалко. Хотелось прогуляться, полюбоваться родными сердцу местами. В прежней жизни я последний раз бывал в Асбесте, когда хоронил маму, в одну могилу с отцом, а это было в конце 90-х. Хоть и не сильно мне нравился городок, чисто промышленный, с вечной асбестовой взвесью в воздухе, и соответственно, многочисленными болеющими асбестозом. Но всё же родина, ничего не попишешь.

За городом послышался звук взрыва. Кажется, со стороны карьера. 1 ноября 1990 года многие тоже подумают, что это там взрыв произошел, а на самом деле рвануло в опытно-промышленном цеху на химзаводе в 12 километрах от города, где проводились работы с взрывоопасными веществами. Погибнут 15 человек, не считая около сотни пострадавших.

А ещё до этого будет чудовищный взрыв в Свердловске осенью 1988 года, который разрушил десятки домов. Из-за железнодорожной аварии сдетонирует опасный груз — 47 тонн тротила и 40 тонн гексогена. Там, правда. будет всего четверо погибших, но ведь каждая человеческая жизнь бесценна! И это не считая огромных разрушений. В общем-то, в моих силах эти трагедии предотвратить, раз я знаю, когда это произойдёт. И не только эти две трагедии, но и многие другие. Другое дело, сколько я протяну, когда меня боженька к себе приберёт? Может, стоит подстраховаться и всё записать в тетрадочку, которую обнаружит вернувшийся после в своё тело молодой Женька Покровский? Но тогда для него придётся ещё и описать то, что со мной произошло, каким образом я оказался в его теле. Поверит? Хрен его знает, я в молодости был довольно скептически настроен ко всякого рода чудесам, и не факт, что настоящий владелец этого тела поверит написанному.

Но попытаться всё же стоит, иначе потом себе не прощу… Если, конечно, буду в состоянии этот факт осознать, кто знает, что там, за кромкой. И не обязательно зацикливаться на самом себе, можно копии таких записей разослать по ведомствам, в первую очередь на Лубянку, а там пусть сами решают, что с этим делать. Но тогда, конечно, в этих записях по понятным причинам нельзя указывать свои имя и фамилию. В общем, есть над чем подумать, и по возвращении в Свердловск засяду за дневник.

Вот и мой дом, обнесённый палисадником, в котором трудолюбивая соседка тётя Глаша каждую весну высаживала цветы. Она и сейчас этим занималась, стоя худым задом кверху.

— Здравствуйте, тёть Глаш!

— О, Женька, привет!

Она выпрямилась, её покрытое преждевременными морщинами лицо расплылось в улыбке.

— На праздники приехал?

— Ага. Как там мои?

— Да как же, ждали тебя, ты ж обещался вроде приехать. С сумкой вон какой…

— Подарки своим везу. Праздник как-никак.

Перед отъездом я и впрямь, пересчитав наличные, решился на небольшие траты, негоже как-то было здоровому лбу ехать к родителям с пустыми руками. Отправился на блошиный рынок. Маме, которая всю жизнь, сколько её помню, зябла, купил практически новую шаль, а отцу за трёшку взял портсигар из латуни, на крышке которого Пересвет бился с Челубеем. Продававшая портсигар пожилая женщина сказала, что портсигар вручили её мужу ещё в войну за проявленную отвагу, но муж умер, а с деньгами что-то совсем худо, вот и понесла на базар. Мне было жаль женщину, я и торговаться не стал, отдал три рубля, как она просила. Тем более состояние портсигара было приличным, видно, что мало им пользовались, может, её муж вообще был некурящим.

Поднялся на второй этаж, замер перед фанерной, с облупившейся зелёной краской дверью коммунальной квартиры. Сердце гулко бухало в груди, словно я не два лестничных пролёта одолел, а осилил 192 ступеньки Потёмкинской лестницы — был у меня такой опыт в конце 80-х, когда ездил в Одессу в рабочую командировку.

Справа от двери кнопка электрического звонка. В 7-ю квартиру — один звонок, в 8-ю — два звонка, в 9-ю — три. Моя квартира девятая, и я, в отличие от почтальона, который звонит дважды, нажал кнопку звонка три раза. Надеюсь, родители дома, куда им на праздники шастать? На дачу ещё рано, в наших краях картошку сажать начинают в середине мая, иначе посадки могут побить заморозки.

С полминуты спустя послышались тяжёлые шаги, щёлкнула задвижка, дверь открылась… А ещё секунду спустя я оказался в крепких, поистине медвежьих объятиях отца. Я-то в него пошёл, такой же здоровый. Батя любил обниматься, даже если мы не виделись всего месяц, такой вот широкой души был человек. Умрёт в 57 лет, причём не от какого-нибудь рака, чему могла способствовать экологическая обстановка и выкуриваемые в день пачка-полторы папирос (а впоследствии сигарет), а от оторвавшегося тромба. Можно ли предотвратить этот ранний уход из жизни? Не знаю, тромб — такая штука, что оторваться может в любой момент даже у вроде бы здорового человека. Хотя здоровых людей, я точно знал, не бывает, есть недообследованные. Да и отец был не большой любитель ходить по врачам, как вот его загнать на медобследование? Хотя бы за год до его ухода нужно будет настоять, чтобы отец проверил свертываемость крови, после чего посоветовать ему пить по полтаблетки аспирина два раза в день.

Но пока об этом думать рано. Отвечаю отцу такими же крепкими объятиями, какое-то время кряхтим, будто два медведя борются, потом слышу голос мамы:

— Платоша, кто там?

Платон — это мой батя, Платон Васильевич, а я, выходит, Евгений Платонович. А маму звать Мария Фёдоровна, в девичестве Ножкина, ну это так, для справки. И вот она выходит в коридор, худенькая фигурка в застиранном халатике, мы встречаемся взглядами… В сорок пять, как известно, баба ягодка опять. Мама выглядела старше своих сорока пяти, но для меня всё равно она была молодой, потому что в моих последних воспоминаниях она была совсем уже пожилой женщиной.

Когда в воображении прокручивал эту встречу, думал, что ком подкатит к горлу, слёзы выступят на глазах, но ничего такого я, к своему удивлению и, быть может, некоторому облечению, не испытал. Превалировало чувство, будто я всё это наблюдаю как бы со стороны, как на экране телевизора. Только когда чмокнул маму в подставленную щёку, внутри меня что-то на мгновение всколыхнулось. Может быть, позже накатит?

В целом мой приезд воспринят вполне обыденно, всё-таки это тело с подевавшимся куда-то хозяином регулярно навещало родных.

Всё-таки скромно живут мои родители, думаю я, разглядывая довольно убогую обстановку. Чувствуется, что особого достатка в семье нет, хотя я знал, что кое-какая заначка у матери имеется, так сказать, на «чёрный день». Да и я с ними так же жил, пока в армию не ушёл, а потом не поступил в институт. Коммуналка — бич советского общества, мои маленькую однушку получат в «брежневке», только когда этот барак попадёт под снос в 1979 году. Я-то к тому времени давно выписался отсюда, жил и работал в Свердловске, имел семью и был в общем-то по-своему счастлив.

Даже телевизора нет, только радио. Хотя, насколько я помнил, в нашем доме в это время телевизоры были только в двух квартирах, и обе на первом этаже, только в разных крыльях дома. Отец вроде неплохо зарабатывает, однако мои позволят себе телеприёмник только через два года.

Несколько минут спустя я уже сижу за столом, а передо мной стоит тарелка разогретого супа с клёцками.

— Ну как учёба? — спрашивает мама, когда я откусываю от ломтя ноздреватого хлеба.

— Нормально, — отвечаю я, отправляя в рот ложку супа с захваченной аппетитной клёцкой. — Готовлюсь к сессии, по-прежнему староста группы… Блин! Один момент!

Надо же, про подарки забыл. Родители довольны, мама сразу накидывает на себя шаль, отец тут же перекладывает папиросы из пачки «Беломора» в портсигар. А я возвращаюсь за стол, доедать остывший суп. На второе гречневая каша с куриной котлетой. Потом все сидим, пьём чай с баранками и смородиновым вареньем — мама сама крутит дачные припасы, под кроватью и в шкафу по осени всё забито банками с соленьями и вареньями, запасы которых к весне, впрочем, изрядно редеют.

По ходу дела мама рассказывает, что её отец, то бишь мой дед, который живёт где-то под Житомиром, пишет, что левая нога совсем плохая стала, почти не гнётся. Эхо войны, так сказать, его осенью 44-го, когда Украину освобождали, какой-то бандеровец из засады ранил. Живёт бобылём, жену, то есть мою бабушку, схоронил два года назад. Но я помнил, что деда не станет только в 89-м. Хорошо, что не дожил до развала Союза, для него это стало бы серьёзным ударом.

А вот у бати его отец погиб на войне, а мама жила в Куйбышеве. Так замуж и не вышла. Она должна уйти из жизни в 93-м.

— Завтра обратно в Свердловск, значит? — спрашивает батя, с важным видом постукивая беломориной о крышку портсигара.

— Ну да, занятия никто не отменял, — киваю я с мыслью, съесть ли ещё одну ложечку варенья.

— И мою работу тоже, — вздохнул отец.

Точно, как-то я позабыл, что батя в две смены работал на своём «Уральском заводе авто-текстильных изделий». Шестидневку в первую, шестидневку во вторую… Вчера, значит, выходной был в честь праздника, а сегодня снова на работу. Зато завтра, в воскресенье, законный выходной. Обратный рейс в Свердловск в 4 часа дня, последний автобус, с утра надо сбегать на автовокзал, взять билет, жаль, что за сутки не продают, а то бы как приехал — так и взял.

Мои размышления прервал стук в дверь, которая тут же распахнулась, и в проёме показалась небритая физиономия Кузьмича — соседа из 8-й квартиры. Он работает вместе с отцом, только на соседнем участке,

— А я слышу голос знакомый, Женька, думаю, чё ли, приехал… Ну что студент, здорово! — жму узкую, сухую ладонь. — Чё, может, отметим это дело? У меня есть, щас принесу…

— Я тебе принесу! — хмурит брови мама. — Будешь мне ещё ребёнка спаивать.

— Тю, это Женька-то ребёнок?! Маша, да ты посмотри, какой лось вымахал, выше меня на голову!

— Иди-иди, — спроваживает его мама. — Наговоритесь потом, у меня сын с дороги некормленый.

— А как Лёшка Винников, Ванька Косов, Серёга Зинченко поживают? — вспоминаю между делом имена своих друзей детства.

— Так ничего с твоего последнего приезда и не изменилось, — жмёт плечами мать. — Лёшка всё так же водителем на комбинате работает, Ваня учится в Москве, уже четвёртый курс, Серёжа в ресторане играет.

Точно, Серёга у нас музыкантом типа стал, недаром в ДМШ ходил на фортепиано. Хотя сколько раз прогуливал занятия, гоняя с нами мячик на пустыре. В армию его не взяли по причине плохого зрения, так он пристроился в единственный ресторан Асбеста, играет в составе ресторанного ансамбля для жующей публики.

— Серёга в «Ландыше», кажется, работает? — спрашиваю у мамы.

— Да вроде там.

— Вечерком тогда навещу его, да и сам культурно отдохну.

— А деньги-то есть на культурный отдых? — поинтересовался отец.

— На скромно посидеть есть.

— Смотри, а то мы с матерью подкинем…

— Чего ты там подкидывать собрался? — возмутилась мама. — По мне так вообще нечего по ресторанам рассиживать, с Сергеем можно и утром встретиться, ты всё равно в Свердловск последним рейсом завтра едешь… А кстати, Ленка Кравец в прошлую субботу замуж вышла. В Свердловске свадьбу играли, у ейного жениха там своя квартира, между прочим. Однокомнатная вроде, ну так на первых порах им и однушки хватит.

Сказала и так со значением посмотрела на меня, поджав губы. А я вспомнил, что Лена Кравец, которая жила в этом же доме, но в другом подъезде, всё детство строила мне глазки, но я к её намёкам оставался равнодушен. Не знаю почему. Девчонка вроде симпатичная, но… Ну не цепляла она меня.

— Всё равно схожу, сто лет в ресторане не был. А пока пойду прогуляюсь, в свой клуб загляну. Не знаю, сегодня он работает или нет, но так-то по субботам там тренировки должны проходить.

— Дело хорошее, зайди, — одобряет отец. — И от меня привет Янычу передавай.

— Обязательно, — невольно улыбаюсь я, вспоминая маленького, подвижного тренера, который и дал мне путёвку в мир бокса.

Борис Янович Лихтер происходил из поволжских немцев. Когда началась война, его отца упекли в лагерь, хотя тот сразу же хотел записаться добровольцем. Понятно, что виной тому была национальность — в те годы советских немцев не жаловали, считая, что они могут стать пособниками фашистов. Впоследствии, конечно же, отца оправдали, но уже посмертно.

Мать же с 12-летним сыном отправили в Асбест, где женщине предстояло трудиться на тяжёлой и вредной работе. Но тогда выбирать не приходилось. Борис Янович с детства любил спорт, поэтому неудивительно, что после школы поступил на факультет физического воспитания в Свердловске, а по ходу дела увлёкся боксом, ушёл из большого спорта в звании КМС. Вернулся в Асбест, какое-то время трудился преподавателем физкультуры в школе, пока однажды его в городском управлении образования не попросили организовать секцию для ребятишек, чтобы не на улице кулаки чесали, а занимались дракой по правилам под присмотром настоящего тренера. При этом днём он так и продолжал бы преподавать физкультуру в школе, так как тренировки планировалось проводить вечером. Разве что в выходные дни они шли с 11 часов. Лихтер подумал и согласился, хоть ему и выделили всего полставки, посчитав, что учителем он и так, видимо, неплохо зарабатывает.

Я же как раз был из таких, кто любил «почесать кулаки» на улице. Не то чтобы я постоянно искал, кому бы расквасить нос, просто наш городок рабочий, молодежь предоставлена самой себе, собирается в стаи, нередки были драки улица на улицу. А уж если сдуру оказался один в чужом районе (да даже если с парой друзей — роли это уже не играло), то можно было быть уверенным, что домой вернёшься с разбитым носом и синяками. И это в лучшем случае! В уличных драках процветала жестокость. Ножами не резали, на то был негласный закон, в крайнем случае могли огреть штакетиной из забора, но пинали так, что некоторые «счастливчики» оказывались в больнице с переломами.

Вот и меня однажды в 14 лет угораздило оказаться там, где лучше было бы не появляться. Решил, что самый умный, срежу-ка я путь до школы, потому что элементарно проспал и опаздывал на занятия. Вот и срезал… Один против троих, при том, что двое — Федька Грузинов и Олег Листвянский — старше меня на год, а Колька Булавинцев хоть и был моим ровесником, однако габаритами превосходил даже меня, в котором уже тогда чувствовалась отцовская порода. Все трое учились в другой школе, восьмилетке, считавшейся не слишком благополучной.

Убегать я не стал, я никогда ни от кого не бегал, хоть и понимал, что в этой драке у меня шансов ноль. Прежде чем меня повалили в жидкую весеннюю грязь, я всё же успел разбить губу Федьке и больно пнуть носком ботинка по правой ноге Кольку, отчего тот прыгал на одной левой. Закрыв голову руками, я свернулся в позу зародыша в надежде, что попинают-попинают, да и уйдут, решив, что с меня достаточно. И так успели мне юшку пустить — это я пропустил точный удар Грузинова.

В этот момент и послышался шлепок, который сопровождал вскрик: «Ой!». Затем вдруг моё избиение прекратилось, и я услышал частый-частый звук удаляющихся шагов, словно кто-то убегал. Открыв глаза, я увидел, что убегают мои палачи, а рядом со мной стоит невысокий мужичок лет тридцати с небольшим, разглядывая меня своими голубыми глазами.

— Ты как? — спросил он, помогая мне подняться.

— Нормально, — пробурчал я, зажимая двумя пальцами расквашенный нос.

Осмотрел себя, насколько мог… М-да, в таком виде в школе лучше не появляться. Подобрал валявшийся в грязи портфель.

— Спасибо, — прогундел я, чувствуя, как под левым глазом набухает фингал.

— За что они тебя?

— Ни за что… Это их улица, а я срезать путь до школы хотел.

Незнакомец чуть улыбнулся:

— Понятно. А если бы они пришли на вашу улицу, ты с ребятами их тоже отмутузил бы?

Я пожал плечами, по-моему, и так всё было очевидно. В подростковой среде действовали свои законы, и никакому взрослому их изменить не удалось бы, хоть ты всех поставь на учёт в детскую комнату милиции.

— Тебя как звать?

— Женя… Евгений. — поправился я, чтобы выглядеть более взрослым.

— А меня Борис Янович. Борис Янович Лихтер. Слушай, Евгений, не хочешь боксом заняться? — последовал вдруг неожиданный вопрос.

Я искоса поглядел на мужика.

— А вы чё, тренер?

— Ну вроде того, — хмыкнул он.

Так-то я уже ходил в кружок радиолюбителей, организованный при нашей школе, и идея заняться боксом меня в тот момент не воодушевила. Пока Борис Янович не сказал:

— Есть в тебе что-то, я издали наблюдал за дракой, и решил вмешаться, когда тебя уже лежачего пинать начали. Вообще-то лежачего не бьют, но, видимо, на вашу среду это не распространяется. Так вот, есть в тебе кое-какие задатки, только шлифовать их нужно. Короче говоря, если надумаешь, то приходи к горному техникуму, на улицу Челюскинцев. Там пристрой есть, в нём я веду секцию бокса.

В секции я появился через неделю, когда синяки почти совсем сошли. Увидев меня, Борис Янович кивнул с таким видом, будто знал, что я приду.

— Ну привет, Евгений! Спортивную форму захватил? Трико и кеды? Тогда пойдём покажу закуток, который у нас раздевалкой зовётся.

И вот сейчас я стоял перед этим самым пристроем, глядя на мелькающие за окнами тени, и все эти воспоминания проносились в моей голове. Да, Лихтер, как я помню, был настоящим фанатом своего дела, мог пахать без выходных, у него даже в воскресенье проходили тренировки. А потом я решительно потянул дверь на себя и переступил порог.

В нос сразу ударил запах пота и кожи. Той кожи, которой обтянуты мешки и боксёрские перчатки. И странно, не встреча с родителями, а именно этот запах вдруг всколыхнул во мне что-то, и вот именно сейчас к горлу подкатил ком, а картинка стала мутной от выступивших слёз.

Борис Янович, которого я в прежней жизни не видел больше полувека, а в этой сразу после армии, то есть год назад, когда также навещал спортзал, работал на «лапах» с одним из парней, на вид лет двадцати, ростом и габаритами примерно моих. Остальным было примерно от 13 до 17 лет. У моего ровесника лицо незнакомое, наверное, с какого-то другого района, а так я бы его узнал. У меня память всю жизнь хорошая была. Заметив меня, Лихтер что-то сказал подопечному и, на ходу стаскивая с рук «лапы», направился ко мне.

— Здорово, Евгений!

Он так и называл меня по-взрослому, как я когда-то ему представился.

— На праздники своих навестить приехал?

— Здравствуйте, Борис Янович! Так и есть, святое дело — отец с матерью.

— Это верно, — он вдруг помрачнел. — А я вот свою на той неделе схоронил. Рак желудка.

— Соболезную, Борис Янович…

— Ладно, сам-то как?

— Да нормально, скоро сессия начинается, но я в своих силах уверен.

Ещё бы не уверен, я и дипломную работу могу хоть сейчас изобразить! Конечно, много лет прошло, но я на память никогда не жаловался, даже в старости.

— Раз так уверен — молодец! А с боксом как? Продолжаешь заниматься? У вас же Казаков в институте тренирует?

— Он самый.

— Хороший тренер, я его знаю, пересекались не раз на первенстве области. Ты его держись, он из тебя чемпиона сделает… Я слышал, ты на прошлом первенстве «Буревестника» до финала дошёл?

— Дошёл, — вздохнул я. — Проиграл из-за рассечения.

— Не расстраивайся, какие твои годы! Ты как, боксировать намерен серьёзно ещё долго, или для тебя это своего рода хобби?

— Пока тянет на ринг.

— Если тянет, может, поспаррингуешь с Серёгой? — он кивнул на парня, с которым перед этим работал на «лапах». — А то он у меня один такой лось, в пару к нему даже поставить некого. Кеды и трико я тебе дам. У тебя какой размер? 43-й? Подберём.

Я повнимательнее присмотрелся к потенциальному спарринг-партнёру. Тот, не теряя времени, лупил по свободному мешку. Сила чувствуется, а вот техника хромает, больше не акцентированный удар, а толчок, чем в своё время отличался бывший метатель диска Коля Валуев… То есть будет отличаться, если в этой реальности он решит попробовать себя в боксе.

— Давно занимается?

— С полгода, после армии сразу решил заняться. Думаю, может, его на чемпионате области ближайшем попробовать… Ты в каком весе?

— До 91.

— Во, и Серёга в том же. Ну что, поработаете пару раундов? Или ты не в форме?

— Да я пообедал недавно…

— Жаль, — вздохнул тренер. — Думал, в кои-то веки у парня появится спарринг-партнёр, хотя бы на один тренировку.

— Хм, ну, так-то я пешком шёл, вроде более-менее в животе утряслось… Давайте разомнусь, посмотрю, в каком состоянии мой организм. Если что, то пару раундов можно.

— Это само собой… Пойдём, выдам форму.

Разминка показала, что мой молодой организм уже успел, кажется, переварить съеденное за обедом, с метаболизмом у меня вообще никогда проблем не было.

— Вроде как нормально себя чувствую, — сообщил я Лихтеру.

— Ну и отлично, — обрадовался тот и, понизив голос, добавил. — Евгений, ты только не сильно его бей. А то разочаруется парень в боксе, а у меня на него есть некоторые виды.

— Договорились, — улыбаюсь я.

Сейчас я чувствовал себя заряженным энергией по самые уши. Эх, как же хорошо быть молодым! Господи или кто там, дайте мне хотя бы ещё пару дней, а потом делайте со мной что хотите. Хоть на сковородку сажайте голой задницей.

Мы с моим соперником пошли в дальний конец вытянутого помещения, где располагался ринг. Потёртый канвас находился на уровне пола, канаты слегка обвисшие, кожзам на угловых подушках местами облез. Но всё-таки это был ринг, на который я последний раз выходил более полувека назад. И снова невидимые пальцы что-то сжали в моей груди. Но времени на переживания нет, мой соперник уже в ринге, пританцовывает, похлопывая перчатками одна о другую.

О капах пока провинциальные боксёры могут только мечтать. В принципе, у меня уже есть, перед первенством СДСО договорился с одним свердловским протезистом, которого мне Казаков посоветовал, тот сделал слепок моих зубов, и на следующий день каучуковая капа была готова. Обошлась, правда в пятёрку, но за качество создатель ручался. Насколько помню, служила она мне верой и правдой не один год.

— Боксёры готовы?

Лихтер встал возле канатов с массивным, в металлическом корпусе механическим секундомером в руках. Позади него столпились его юные воспитанники, им интересно посмотреть на настоящий взрослый спарринг.

— Готов, — киваю я из своего угла.

— Угу, — тоже кивает Сергей из своего.

Лихтер давит кнопку секундомера и командует:

— Бокс!

Сходимся в центре ринга. Соперник осторожничает, предпочитает фронтальную стойку, руки высоко подняты, защищая лицо. Выбрасывает левую руку, но слишком медленно, я спокойно делаю уклон под руку и пробиваю в корпус. Не в полную силу, скорее, намечаю удар, но оппонент тут же отскакивает к канатам. И тут же, видимо, устыдившись и злясь на самого себя, пошёл на меня, выбрасываю удар за ударом. Все они летят в голову, но я сохраняю дистанцию, уклоняюсь, позволяя перчаткам соперника максимум взъерошить мои волосы.

Выгадывая момент, снова пробиваю в корпус, теперь немного чувствительнее, что заставляет соперника сбавить обороты. И дыхание, кажется, я ему сбил.

Сергей отступает, ему нужно немного прийти в себя, а я не собираюсь его добивать. В конце концов. Это всего лишь обычный спарринг, а не финальный бой за «золото» Олимпийских Игр.

— Стоп! — командует Лихтер, останавливая секундомер. — Минута на отдых.

Секундантов нет, мы просто расходимся по углам, и на своих двоих проводим эту минуту. Мой соперник стоит, привалившись спиной к угловой подушке, я приплясываю, чтобы оставаться в тонусе, выбрасываю в воздух лёгкие удары. Совсем не чувствую усталости, даже странно. Такая моя боеготовность действует на Сергея угнетающе, по нему видно, что он с радостью закончил бы этот «цирк с конями», но сам просить об этом точно не будет. Гордость не позволит.

Одновременно анализирую то, что происходило со мной в первом раунде. Странно, в прежней жизни я за собой такого предвосхищения событий не замечал. Не иначе что-то действительно такое произошло во время телепортации сознания в прошлое. Ничем другим я пока это объяснить не мог. Примем это пока за аксиому, и не будем лишний раз заморачивать себе голову.

— Так, закончили отдыхать… Боксёры готовы? Бокс!

Второй и он же заключительный раунд прошли по аналогичному сценарию, разве что Сергей уже не делал попыток раздавить меня массой. Взвинчиваю темп, провожу затяжную серию, загоняя соперника в угол, где он просто стоит, сгорбившись и закрывая голову перчатками, даже не пытаясь отмахиваться. Не добиваю, разрываю дистанцию, чтобы дать Сергею возможность вернуться в бой. По его лицу видно, что желание драться почти на нуле, но сдаваться раньше времени не будет, чтобы не позориться на глазах тренера и других воспитанников.

Я же по-прежнему свеж, дыхалка в норме, в ногах никакой тяжести, которая бывает, когда мышцы забиваются молочной кислотой. Разве что пот течёт, но вот это как раз нормальное явление. Хм, может быть, вернувшись в собственное молодое тело, я получил ещё дополнительный дар, ну, такой вот бонус, как в какой-нибудь компьютерной игре? Своего рода перк, новый навык для члена экипажа, выражаясь языком любителей «World of Tanks», в которую я одно время загонялся.

Стоило мне задуматься об этом, как пропускаю удар в голову. Хорошо, что не акцентированный. Блин, расслабился… А соперник-то, оказывается, ещё сохранил остатки боевого духа, молодец.

В самой концовке, когда тренер проинформировал, что остаётся десять секунд, провожу красивую серию голова-корпус-голова, снова вполсилы, что не укрылось от Бориса Яновича.

— Я гляжу, ты даже не запыхался, — сказал он, когда я отдал ему перчатки. — Признавайся, работал не в полную силу?

— А зачем? — ответил я, покосившись на недавнего соперника, не слышит ли. — Серёга и так на ногах едва стоял, когда понял, кто вышел против него.

— Эк ты его, — усмехнулся Лихтер, тоже покосившись на грустного Сергея. — Завтра домой едешь, говоришь? А то бы походил, позанимался, Серёге сейчас очень не хватает спарринг-партнёра… Ну иди, принимай душ… Погоди, полотенце дам, не трусами же своими тебе вытираться, — беззлобно улыбнулся Борис Янович.

На прощание Лихтер попросил передать привет Казакову, что я клятвенно пообещал выполнить. Домой я шёл в приподнятом настроении, после тренировки и особенно спарринга я пребывал в состоянии приятного расслабона. Ну и по-прежнему в голове бродили мысли относительно проявившегося в недавнем спарринге дара небес или уж не знаю кого. Одноразовый он или теперь со мной будет идти по жизни, что называется, рука об руку? Если навсегда, то… Бляха муха, это ж какие преференции я теперь получаю на ринге! Аж дух захватывает. Капитан Выносливость! Только тут ещё неизвестно, пригодится ли мне этот перк, так как пока непонятки с тем, сколько мне опушено в этом моём прошлом?

Из раздумий меня выводит чей-то окрик:

— Бля, это ж Женька Покровский!

Я обернулся и увидел сидящими на лавочке у штакетника двух парней, в которых признал своих давних обидчиков — Федьку Грузинова и Олега Листвянского. Собственно, в какой-то мере благодаря им я и занялся боксом, а где-то через полгода занятий, осенью того же года, судьба снова свела меня с ними. В тот раз их было двое, Олег и Колька, вот они и решили мне припомнить эпизод с тренером.

— Чё, козёл, сёдня некому за тебя заступиться?

Но к тому времени я уже кое-чему научился, в том числе умению бить первым, и бить при этом точно и акцентированно в намеченную цель. Пусть Борис Янович и говорил нам, что применять на улице навыки бокса против не владеющего теми же навыками человека сродни преступлению. Но в то же время добавлял, что исключения возможны, если тебе противостоят превосходящие силы врага. А Олега с Колькой я вполне мог считать превосходящими силами. И потому раздумывал недолго, можно сказать, совсем не раздумывал, отправляя крепко сжатый кулак в кончик Колькиного подбородка. Булавинцев ойкнул, осоловело выпучил глаза и попятился назад. А я выразительно посмотрел на Олега, который замер в нерешительности, переводя взгляд с Коляна на меня и обратно.

— И пусть только кто из вас попробует рыпнуться на меня или моих друзей, — выразительно заявил я, поднял с земли портфель и как ни в чём не бывало отправился дальше.

После этого я эпизодически встречал кого-то из этой троицы, но каждый раз хватало одного многообещающего взгляда из-под нахмуренных бровей, чтобы решительности у потенциальных соперников поубавилось. И вот сейчас, годы спустя, судьба уготовила мне встречу с Федькой и Олегом.

Честно сказать, в прошлой жизни я с ними тоже как-то пересекался, знал, что у обоих, в отличие от Кольки, закончившего, как ни удивительно, военное училище и ставшего офицером, жизнь не удалась. Один спился и помер к 40 годам, второй до старости был не пришей к одному месту рукав, отсидел вроде как за воровство, потом подрабатывал где придётся и так же имел склонность к употреблению горячительных напитков.

Выглядели оба сейчас не то что как бомжи какие-то, но взгляд всё же замечал детали, характеризующие эту парочку не самым лучшим образом. В частности, по початой бутылке «Жигулёвского» в руках у каждого.

Я подошёл и пожал парням руки.

— Здорово!

— Здоров, как сам?

— Да ничё, учусь, первый курс Уральского политеха заканчиваю, — сказал я, присаживаясь рядом. — Приехал вот на выходные своих повидать. А у вас что нового в жизни?

Никакой обиды или ненависти я к ним сейчас не испытывал. Скорее даже чувство лёгкого сострадания, зная о грустном будущем, которое их ожидало.

— Да так, я отслужил в Казахстане, Олегыч вон по здоровью непригоден…

— А Колян в Омске, в общевойсковом училище, будущий офицер, ёпта, — хмыкнул Олег с таким видом, будто и сам не верил в этот факт. — Пиво будешь?

Я посмотрел на протянутую бутылку, представив, как к этому горлышку только что прикладывался своим слюнявыми губами, и меня едва не вывернуло.

— Не, спасибо, у меня режим.

— Ну, как знаешь, — сказал, как мне показалось, с некоторым облечением Олег и присосался к бутылке.

— А ты чё, всё ещё боксом занимаешься? — спросил Федька.

— Ага, в институте секция есть, там и занимаюсь. За институт на первенстве СДСО «Буревестник» выступаю.

— О-о-о, — протянул он наигранно, — это с тобой опасно связываться.

— Я думал, вы это уже давно поняли, — усмехнулся я. — Ладно, пойду, вечер уже, и есть охота — в животе оркестр играет.

На часах было четыре часа, но после тренировки и впрямь жрать хотелось неимоверно. Да и в ресторан я планировал заявиться не совсем, скажем так, голодным, о чём и сообщил матери, а та на скорую руку сварганила макароны с сосисками. К чаю мама успела испечь на общей кухне пирог с чёрной смородиной, к счастью, в это время единственная духовка никому не понадобилась.

— Эх, сюда бы телевизор, хотя бы чёрно-белый, — мечтательно сказал я, падая на диванчик.

— Да на кой ляд он нужен, — отмахнулась мама, убирая со стола. — Ты как отец, тот тоже ноет, что ни футбол, ни хоккей не посмотреть. Мне и радио хватает, там вон и песни передают по заявкам радиослушателей. А ежели что интересное, фильм там какой про войну или комедия — так это мы к Тимохиным спускаемся. Они нас сами зовут.

Ну да, ну да… Только через два года всё равно телевизор купите. И будешь ты, мамуля, просиживать возле него вечера напролёт, с отцом или одна, если тот работает во вторую смену.

В восьмом часу я уже шлёпал в направлении ресторана «Ландыш». Единственный мой костюм сейчас находился на мне, перед выходом мама настояла на том, что его нужно отутюжить, и сама же этим и занялась. А перед моим уходом прыснула на меня отцовским «Шипром», я в последний момент почти успел увернуться от струи ядрёного аромата, но на одежду всё же немного попало. Так что в заведение общепита я шёл при полном параде, только шляпы и гвоздички в петлице не хватало.

По моим расчётам, оркестранты к этому времени уже должны объявиться в ресторане, самый прайм-тайм. Мои предположения оправдались, когда я возле двери ресторана услышал приглушённые звуки песни «Эти глаза напротив». Вот только внутрь попасть так просто мне не удалось. «Мест нет!» — гласила табличка на двери. А за дверью немолодой швейцар в тёмном, на размер больше костюме сидел за столиком с газетой в руках, не обращая внимания на десяток толпящихся у входа людей.

— Да есть там места, — возмущённо доказывал своей спутнице какой-то мужчина лет тридцати. — Просто швейцару на лапу сунуть надо.

— Ну давай подождём, ведь люди не до закрытия же там будут сидеть, освободятся места… Молодой человек, — это уже мне. — Вы за нами будете.

— Слушай, может, в «Лиру» пойдём? — предложил мужчина. — Там точно должны быть места.

— Что-то я не сильно в этом уверена, — возразила его спутница.

А я уже и забыл, что это такое — советский ресторан, в который так просто было не попасть. Пусть для большинства населения СССР поход в ресторан считался событием, но, по большому счёту, многих привлекали вполне демократические, регулируемые государством цены. Один человек мог провести вечер в своё удовольствие, оставив в ресторане сумму от трёх до пяти рублей, даже включая чаевые официанту. По себе помню, хотя в этот ресторан я до армии ни разу не заглядывал, а после армии был один раз, девушку выгуливал, с которой познакомился на танцах в городском парке. Лена — она была из другого района Асбеста, и к ней лип какой-то доходяга, с которым мы вышли разобраться, а тут вдруг нарисовались его дружки в количестве аж четырёх человек. К счастью, никто из них к боксу или даже к борьбе отношения не имел, да и габаритами я они мне по большей части уступали. Когда двое упали после двух ударов, остальные просто разбежались, а я вернулся к своей новой знакомой, и мы продолжили танцевать. Через неделю был ресторан, после которого, как я надеялся, у нас что-то случится. Но не случилось, хотя тот же Серёга, который жил отдельно от родичей, предлагал на ночь свою комнатушку. После этого ждать я больше не мог, начинался учебный год в УПИ. Я ей из Свердловска написал письмо, через неделю пришло ответное, в котором она просила, чтобы я больше ей не писал. Обиделся я тогда и одновременно разозлился страшно. Могла бы хоть объяснить, с чего вдруг… Потом плюнул, справедливо рассудив, что женщины не стоят наших мужских нервов. У меня с ней даже ничего не было, может, она бревно бревном?

Так что в ресторан мог позволить сходить практически каждый, но смущало малое их количество. Это в моём будущем на каждом углу пиццерии, антикафе, пабы и прочая лабуда для посиделок, а в годы моей молодости заведений общепита, чтобы культурно отдохнуть и хорошо поесть, было не так уж и много.

Так, это что же получается, мне в ресторан сегодня не попасть? И с Серёгой не свидеться? Обидно, но… Хотя почему «но»?

Я постучал в стекло двери, фигура с той стороны шевельнулась, отложив очки, встала из-за столика, и с недовольной миной на лице приоткрыла дверь.

— Мест нет, читать не умеешь?

— Добрый вечер! Не могли бы вы пригласить Сергея Зинченко? Он в ансамбле вашем играет.

— А зачем?

— Скажите ему, что Евгений Покровский пришёл, он поймёт. Это очень важно.

— Во, блатной пришёл, — пробурчал за моей спиной недовольный мужик.

На лице швейцара появилась задумчивая гримаса. Видно было, что ему не хочется покидать насиженное место за столиком с газетой, в которой он, судя по всему, отгадывал кроссворд. Но всё же, недовольно крякнув, снова закрыл дверь, прошёл мимо неработающего по причине тёплой погоды гардероба и исчез за прикрывавшей вход в зал тёмно-зелёной ширмой. Вернулся спустя минуту и, как ни в чём ни бывало, уселся снова за столик, вооружившись газетой и шариковой ручкой. Если не ошибаюсь, в Свердловской области в свободной продаже шариковые ручки появились не так давно, несколько лет назад, в самом Свердловске чуть раньше. А в школе, помнится, я ещё перьевой писал. До чего дошёл прогресс!

Так, а где же Серёга? Ага, как раз песня очередная закончилась, и вскоре из-за той же зелёной ширмы показался и друг детства. Очки на его носу сидели модные, не в пример тем, что он носил в детстве, с примотанными изолентой дужками. Увидев меня через стекло, с улыбкой махнул рукой, то ли приветственно, то ли как бы говоря: «Один момент», наклонился к уху швейцара, что-то шепнул, тот, покосившись в мою сторону, кивнул, после чего Зинченко открыл дверь и под невольный гул стоявших у входа в ожидании, пока в ресторане освободится столик.

— Привет! Идём, пока толпа тут всё не разнесла. — сказал он, пропуская меня в вестибюль и мгновенно закрывая за мной дверь. — Ты как, отдохнуть зашёл?

— Тебя повидать, а по возможности и отдохнуть, если получится. Правда, судя по табличке, с местами у вас тут напряг…

— А что ты хотел, единственный ресторан на весь город. Но для тебя я найду, куда упасть.

Проходя мимо швейцара, не мог не заметить недовольной мины на его лице. Чуть было не сунулся в карман за рублём, но Серёга, будто прочитав мои мысли, схватил меня за локоть и потащил в зал. Десятка полтора квадратных столиков, практически за каждым двое, а то и трое-четверо. Только один столик у дальнего конца сцены был пуст, на столешнице стояла табличка «Стол заказан».

— Постой пока тут, я с администратором переговорю.

Я остался на входе в зал, поймав на себе несколько мимолётных взглядов жующей и пьющей публики, а Серёга тем временем уже шептался о чём-то с представительным мужчиной в костюме-тройке. Понятно. О чём, недаром начал разговор кивком в мою сторону. Вот, мол, друг детства, надо бы пристроить товарища.

Администратор, как и швейцар, особой радости не выказывал, однако всё же подошёл ко мне.

— Добрый вечер, молодой человек! Сергей сказал, вы его давний приятель. Надолго планируете у нас сегодня задержаться?

— Да в общем-то нет, час от силы. Тем более я почти не пью, режим.

— Спортсмэн? — спросил администратор, выделив по-старорежимному букву «э».

— Да, боксом занимаюсь.

— Понятно. А почти — это значит немного может себе позволить?

— Ну, рюмку-другую водки разве что…

— Угу… Что ж, проходите вон за тот столик. Его к девяти часам бронировали, так что постарайтесь уложиться. Сейчас к вам подойдёт официант.

Я сел за столик, тут же рядом приземлился Серёга.

— Пока у нас небольшой перерывчик, я с тобой кофейку выпью. Или ты чего покрепче закажешь?

— Спиртное в одиночку пьют обычно алкоголики, но у меня сейчас настроение хлопнуть рюмку-другую.

Тут как раз и официант нарисовался, вернее, официантка, женщина в самом соку, с аппетитными бугорками грудей, выпирающими из-под застёгнутой розовой в полосочку кофточки, в белоснежном передничке и таком же белоснежном чепчике на голове.

— Что будете заказывать? — спросила она, глядя на меня, но успев при этом улыбнуться моему другу.

— Э-э-э… Я ещё не успел ознакомиться с меню, — проблеял я, нервно хватаясь за тёмно-коричневую папку с ободранными золотистыми буквами, складывавшимися в слово «МЕНЮ». — М-м-м… Серёг, ты-то что будешь?

— Викуль, мне только кофе, без сахара и молока. Сейчас организуешь, пока перерывчик?

— Хорошо, Серёжа, — улыбнулась та.

— Скромняга, — пробормотал я себе под нос. — Ладно, один кофе без сахара и молока, а мне давайте салат «Столичный», жаркое в горшочке, эскалоп из телятины с гарниром и блинчики с вареньем. Ну и — надеюсь, Лукич не узнает — графинчик на двести пятьдесят. Меньше, я смотрю, у вас всё равно нет.

И улыбнулся официантке самой обворожительной своей улыбкой, получив в ответ

такую же.

— На самом-то деле она не Виктория, а Маша, — глядя ей вслед, негромко сказал Серёга и повернулся ко мне. — А кто такой Лукич?

— Тренер мой в секции бокса в институте, Семён Лукич Казаков.

— Всё дерёшься? Не страшно, что однажды по голове так дадут, что потом дураком станешь?

Я невольно вспомнил, как Мохаммед Али на закате лет страдал болезнью Паркинсона.

— Надеюсь, мне такая участь не грозит, всё-таки я не профи, от которых публика требует мордобоя, а любитель, и отработке навыков защиты уделяю немало внимания.

— Ну смотри, голова твоя — тебе решать… С учёбой как?

— С учёбой всё нормально, скоро экзамены, а затем практика, скорее всего на «полтиннике»…

— Где?

— На «Уральском заводе транспортного машиностроения имени Свердлова». А в народе его называют «полтинником» за то, что в 1943 году он был выделен из состава завода «Уралмаша», где числился под номером 37, и получил номер 50.

— А-а, ясно… А на отдых никуда потом не планируешь?

Хм, в прошлой жизни с моей искалеченной ногой после больницы было не отдыха, сплошная реабилитация, а на второй курс я пришёл уже хромым. А ведь мы с Вадимом мечтали, что на пару недель вместе рванём дикарями на юг, к Чёрному морю, а перед этим как следует заработаем на разгрузке вагонов, чтобы не ехать с пустыми руками. Получается, наши планы вполне могут сбыться. А по возвращении сразу же можно приступать к тренировкам, чтобы как следует подготовиться к осеннему первенству СДСО «Буревестник».

— Пока не знаю, если получится подзаработать на разгрузке вагонов — рванём с сокурсником дикарями на море.

— На Чёрное? — спросил Серёга, пригубляя кофе из только что поставленной перед ним чашки.

— Ну да, юг, солнце…

— А я слышал, в Паланге можно хорошо отдохнуть, — мечтательно вздохнул он. — И в Юрмале тоже. Прибалтика — это ж почти Европа.

— Ну так и смотайся туда, или у тебя отпуска не предвидится?

— Почему, мы же все официально проведены, и согласно трудовому законодательству имеем право на законный отпуск. Если кто-то хочет отдохнуть — мы отпускаем, а на его место либо находим замену, либо сами как-то справляемся…

— Выходит хоть нормально?

— На жизнь хватает, — неопределённо махнул рукой товарищ. — В Свердловске, конечно, зарабатывают не в пример больше. У меня знакомый в «Большом Урале» играет на саксе, рассказывал, в иной вечер по сорок, а то и пятьдесят рублей на каждого выходит благодаря «парносу»…

— Чему?

— Ну, это на нашем сленге так называется, когда посетитель заказывает песню, и соответственно башляет музыканту. А самое крутое место — ресторан «Сатурн» в Москве. Там Геллер главный, у него все музыканты на «Волгах» ездят. И музыку они играт — не в пример нашей. Эх… Ладно, пора мне работать. Это вот за кофе.

— Не надо, забери, — сказал я, сгребая со стола мелочь и возвращая её Серёге. — Кофе 8 копеек стоит, что я, не могу себе позволить угостить друга детства?

— Так я 20 положил, там ещё Викуле на чай.

— И на чай я ей дам, и на кофе, не переживай.

— Уговорил, чёрт языкастый, — расплылся в улыбке тот, ссыпая мелочь обратно в карман.

Через пару минут снова звучала музыка. Зинченко сидел за пианино, а я удивлялся про себя отсутствию синтезатора, даже самого простенького типа «Юность-70», пришедшей на смену гэдээровской «Ионике». Хотя, конечно, пианино всегда актуально, в фильме «Вокзал для двоих» в начале 80-х герой Ширвиндта как раз на пианино в вокзальном ресторанчике лабал.

В темно-синем лесу,

Где трепещут осины,

Где с дубов колдунов

Облетает листва…

М-да, ну и репертуар у них тут. Уж лучше бы что-нибудь из «битлов» пели, я уж не говорю про ресторанный джаз — есть такое ответвление от классического джаза, ставящее перед собой целью музыкой способствовать пищеварению.

Народ между тем стал подтягиваться парочками на небольшой танцпол, а на моём столе наконец появились сначала рюмка, вилка и нож, а следом салат, плетёная тарелка с нарезанным хлебом — тёмным и белым, и графинчик с водкой. Не откладывая дело в долгий ящик, я наполнил рюмку на две трети, влил в себя одним глотком… Не знаю, что за водка, ярлыка на графине нет, и в меню наименование не указано, но пошла хорошо.

А теперь можно и к салатику. Вроде не так давно дома перекусил, а опять при виде еды в животе заурчало. Но ел не спеша, стараясь откусывать хлеб небольшими кусочками и подцепляя салат кончиком вилки. Всё-таки будущая интеллигенция, хоть и техническая, и вообще культурный во всех смыслах человек. Таким макаром и салат доесть не успел, как Виктория-Маша поставила передо мной тарелку и керамический горшочек, на котором вместо крышечки покоилась румяная лепёшка. Сняв её, я едва не подавился собственной слюной. Хорошо, что я не еврей и не мусульманин, а значит, употребление свинины мне не грозит карами небесными. Да ещё и с исходящим соком сальцем! А тут ещё грибочки, картошечка, лучок, морковка, укропчик… Надеюсь, запах и внешний вид жаркого соответствуют содержимому горшочку, и вкус блюда меня не разочарует. М-м-м, и впрямь вкуснотища!

А вот и эскалоп с гарниром в виде запечённого в сметане картофеля. Снова картошка… Как-то я не подумал, заказывая. Ну и что, там тушёная была, а тут запечённая, а картошку я всегда любил во всех видах. Жареную, конечно, больше, но и в таком виде, что мне подали здесь, очень даже ничего.

Ну и кофе с блинчиками ждать себя не заставили. К тому времени ансамбль снова взялся за «Эти глаза напротив». Кажется, заказал кто-то из гостей, и вот уже на танцполе медленно топтались несколько пар. Какой-то ограниченный у них репертуар.

— Женя…

Я обернулся на голос… Ну ничего себе — Лена! Узнал её полвека спустя сразу, это чуть вздёрнутый нос и неизменные веснушки. Вот так встреча!

— Привет! Какими судьбами?

— Да вот с мужем его день рождения отмечаем.

Она обернулась назад и с улыбкой помахала кому-то рукой. Молодой человек за одним из столиков зеркально помахал в ответ. Внутри меня невольно шевельнулась ревность, но я тут же её усмирил.

— Замужем, значит? Поздравляю.

— Жень, да ты не обижайся, ну просто так получилось…

— А я и не обижаюсь, — покривил я растревоженной душой, пусть со времени нашей последней встречи с Леной на самом деле прошло полвека. — И рад за вас обоих… Как, кстати, супруга зовут?

— Митя… То есть Дмитрий. Он начальник цеха на комбинате.

— Молодой какой, а уже начальник, — качнул я головой. — Ты присядешь или за свой столик пойдёшь?

— Пойду, наверное, а то неудобно как-то…

— Ну давай, рад был тебя увидеть.

Однако после этого разговора настроение как-то резко испортилось. Ну вот на кой ляд она подошла? Я бы, если первый её увидел, ни за что не подошёл, а может, и вовсе постарался бы улизнуть из ресторана. Но душа женщины — сплошные потёмки, а многие их поступки следуют вопреки логике. Они чаще действуют на инстинктах, и даже если понимают, что делают глупость — в подавляющем большинстве случаев уже не могут остановиться.

Ну да бог с ними, с женщинами, хотя, как пелось в одной песенке: «Без женщин жить нельзя на свете, нет…» Будут и у меня ещё женщины, а то немного обидно — как потерял девственностью перед армией с одной девицей (хорошо, что ничего не подцепил), так больше у меня по сей день плотской любви не случалось. В той жизни по этому поводу у меня даже развился некий комплекс, в котором я боялся признаться сам себе, думал, что как же так, все сослуживцы вокруг хвалятся своим сексуальном подвигами на гражданке (причём в буквальном смысле слова «гражданке»), а мне и сказать нечего. Теперь, с высоты прожитых лет, мне эти страхи казались смешными. Теперь я знал, что 90 % процентов этих подвигов — придуманные прыщавыми мальчишками истории, но тогда я искренне завидовал пацанам. В этом варианте истории, если судьба отпустит мне побольше прожитых дней, месяцев, а то и лет, возможно, свою следующую любовь я найду раньше, чем в прошлой жизни.

Я поймал на себе взгляд Серёги, тот мне с улыбкой подмигнул, кивнул, при этом не переставая ударять по клавишам. Я заметил, что он простую вроде бы мелодию всё же пытается разнообразить какими-то неожиданными, красочными ходами. Да, его место явно не в этом заведении, в Свердловске Серёга пришёлся бы весьма кстати. А может, и в московском «Сатурне», у какого-то там Геллера.

Я снова налил рюмашку, после которой моё настроение немного улучшилось. Бросил взгляд на циферблат «Командирских». Минут тридцать могу ещё посидеть с чистой совестью.

Поспели вишни в саду у дяди Вани

У дяди Вани поспели вишни

А дядя Ваня с тётей Груней нынче в бане

А мы под вечер погулять как будто вышли…

Тьфу, блин! Нет, я понимаю, что публике в целом нравится, но на мой личный вкус это уже перебор. Дождавшись, когда песня закончился, я поднялся и твёрдой походкой направился к сцене.

— Ты чего? — негромко спросил Серёга, наклоняясь ко мне.

— Спеть хочу.

— Ого, кажется, ты дошёл до кондиции, — усмехнулся он. — А что петь-то собрался?

— Ты эту песню точно не знаешь.

— Да ладно! Я тут за два года выучил уже репертуар всех советских ресторанов. Или у тебя что-то из эстрады? Или вообще на английском?

— На русском, не бойся, — усмехнулся я.

— У нас такие любители за своё выступление башляют, — вклинилось в разговор немолодой гитарист, исполнявший, как я понял, роль не только ещё и солиста, но и руководителя коллектива.

— Сколько?

— Так мы же не знаем, что вы петь собрались. Разве что по ходу дела, когда уловил ритм и мелодию, сможем включиться.

— Включайтесь, — снисходительно согласился я. — Рупь с меня. Нормальная цена?

— Сойдёт, — отмахнулся тот. — Только чтобы песня без мата, а то были… хм… прецеденты.

Взбираясь под любопытными взглядами посетителей ресторана на сцену, подумал: «Вы ещё за мной бегать будете, просить слова продиктовать». Между делом незаметно сунул рублёвую купюру руководителю ансамбля.

— Вас как звать?

— Это Женька, друг мой детства, Андрей Ильич, — опередил меня Серёга.

— Ясно… Вот что, Евгений, сначала я вас объявлю.

— Бога ради.

Андрей Ильич подошёл к микрофону, натянув на лицо дежурную улыбку.

— Дорогие друзья! А сейчас наш гость Евгений исполнит песню под названием… Какая песня? — спросил он у меня, прикрывая микрофон ладонью.

— «Ах, какая женщина».

— Евгений исполнит песню «Ах, какая женщина». Я так понимаю, что хоть сегодня и не 8 марта, но Евгений хочет сделать присутствующим здесь женщинам подарок. Давайте поддержим нашего смелого исполнителя!

И сам же первым стал аплодировать, подавая пример другим. Кто-то в зале даже залихватски свистнул. В общем, когда стало потише, я откашлялся и запел пусть и не хрипловатым, но, как мне казалось, вполне приличным голосом:

В шумном зале ресторана

Средь веселья и обмана

Пристань загулявшего поэта

Возле столика напротив

Ты сидишь вполоборота

Вся в луче ночного света

Так само случилось вдруг

Что слова сорвались с губ

Закружили голову хмельную

И после крошечной паузы:

Ах какая женщина, какая женщина.

Мне б такую,

Ах какая женщина, какая женщина.

Мне б такую…

Подыгрывать мне стали уже на третьей строчке. Сначала включился Серёга со своим фортепиано, потом подтянулась ритм-секция — барабанщик и басист, а затем и гитара. Припев я исполнял а-капелла, так как музыканты не хотели играть в угадайку, а решили услышать его мелодию.

Начиная со второго куплета музыкальное сопровождение хита группы «Фристайл» вступило по полной. А я смотрел на Лену, и наши взгляды сцепились, примагнитились, называйте это, как хотите. Она, кажется, понимала, что эту песню я пою для неё, и её муж, похоже, это понимал, я краем глаза видел, как он ёрзает. Но это всего лишь песня, пусть во мне и всколыхнулось давно забытое чувство.

Ты уйдёшь с другим я знаю

Он тебя давно ласкает

И тебя домой не провожу я…

Да, дорогая моя, ты всё понимаешь, и пунцовые щёки тому свидетельством. А я заканчиваю петь и, почему-то совершенно обессилевший, чувствуя, как насквозь промокла рубашка на спине, спускаюсь в зал.

— Браво! — слышу чей-то крик.

— Бис! — требует ещё кто-то.

Но я молча усаживаясь на своё место, и с ходу опрокидываю в себя третью рюмку. Заедаю уже остывшим блинчиком, после чего бросаю на стол пятёрку, встаю и направляюсь к выходу.

— Женька, постой!

Уже в маленьком фойе, возле пустого гардероба и под настороженным взглядом швейцара чувствую, что кто-то хватает меня за руку, и на инстинктах едва не бью с разворота. Хорошо, что реакция ещё в норме, успел кулак остановить на полпути, иначе лицо Серёги пострадало бы вместе с очками.

— Блин, убьёшь на фиг! Что с тобой?

— Извини, похоже, спиртное в голову ударило, — сокрушённо пожимаю плечами.

— Понятно, значит, тебе даже в таких дозах алкоголь противопоказан. А куда рванул как ошпаренный?

— А что мне тут делать? Выпил, закусил, пять рублей оставил вон на столе, там вашей Викуле-Маше на чай хватит.

— Слушай, ты после этой песни какой-то другой стал. На кого злишься-то?

И правда, на кого я злюсь? На Лену? Нет. На себя? Может быть, но не уверен. Наверное, на сложившиеся обстоятельства. Если бы Лена не подошла, я бы спокойно досидел на месте, и ни на какую бы сцену не полез.

— И правда, что это на меня нашло… Да, надо было тоже кофе заказывать. Ладно, пойду домой отсыпаться.

— Погоди… На вот, Андрей Ильич сказал, чтобы я тебе вернул.

И рублёвая купюра из его кармана перекочевала в мой. Я не стал возражать.

— Слушай, а чья это песня, ну, что ты пел?

— Не помню, услышал где-то и засело в голове.

— Вот же, как бы узнать, кто автор… Может, хоть слова напишешь?

Ну вот, как я и думал. Ну в этом случае ситуация просчитывалась на раз-два.

— Утром напишу, до отъезда успею, — согласился я после небольшой заминки.

— Может, забежишь ко мне часиков в 10? А то раньше просто не встану… Живу я недалеко от твоего дома, на Советской-4, квартира 5. От бабушки осталась комнатушка, так она меня ещё перед смертью прописала, как чувствовала. Теперь живу отдельно от родичей, спокойно посидим, никто не помешает.

— Хорошо, забегу.

— Ну всё, до завтра, аревидерчи.

Глава 3

К Серёге я заявился ровно в 10 утра. Пунктуальность всегда была одной из черт моего характера. Точность, как известно, вежливость королей, а я хоть и не голубых кровей, но этого правила старался всегда придерживаться.

Сам я проснулся ненамного раньше, и первым делом выдул литра полтора холодной воды из крана на кухне. Голова совсем не болела, не так уж и много я, честно говоря, накануне выпил, а вот пить хотелось зверски. Лёгкое брюзжание маменьки выслушал ещё накануне вечером, перед тем, как рухнуть в постель,

Товарищ жил в такой же коммуналке, дом был близнецом нашего, только на первом этаже.

— Принёс? — спросил Серёга, открывая дверь после двух длинных и одного короткого звонков.

— Ага. Вот, держи.

— А ты меня, если честно, разбудил своим звонком.

— Это заметно, — согласился я, глядя на его всклокоченные лохмы.

— Кофе будешь?

— А что, у тебя и кофе есть?

— «Наша марка». Такой же у нас в ресторане подают. Только молока у меня нет. Холодильника нет, и хранить негде.

— Можно и без молока. Но с сахаром.

— Всё-таки странно, что ни я, ни мои более старшие товарищи не слышали этой песни, — задумчиво бормотал спустя несколько минут Зинченко, прихлёбывая горячий кофе, вернее, кофейный напиток. — Так и не вспомнил, где мог её слышать?

— Блин, хоть убей — не вспомню.

— Странно… Где слышал — не помнишь, а текст знаешь наизусть.

Вот ведь пристал, как банный лист к одному месту. Сижу тут, как на допросе у следователя. Может, сказать, что я эту песню сам сочинил? Ведь как ни крути, а песня теперь пойдёт по рукам, станет, так сказать, народной. И если когда-нибудь и появится группа «Фристайл», то эту песню они уже ни при каких обстоятельствах не сочинят, потому что кто-то сочинил её задолго до них. Почему бы этим кем-то не стать мне?

— Ладно, видимо, придётся признаться, — вздохнул я, сделав небольшой глоток кофейного напитка.

— В чём?

— В том, что я песню сочинил.

Зинченко удивлённо вытаращился на меня.

— То есть как?

— Да вот так, — снова и ещё протяжнее вздохнул я. — Сидел как-то с гитарой, бренчал что-то, а тут вдруг само собой получилось. Сначала мелодия, потом текст дня три сочинял, вылизывал. Правда, припев родился сразу.

Я почувствовал, как у меня предательски краснеют уши, но отступать было поздно.

— Однако… Я и не знал, что в тебе дремал композитор. И давно сочинил?

— Эм-м-м, где-то с месяц назад.

— Так слушай, тогда тебе надо, наверное, нужно это песню где-то опубликовать.

— Это ещё зачем?

— Ну как же, после этого все будут знать, кто автор песни. Женька, да ты только представь! Если в каждом советском ресторан её начнут исполнять, тебе автоматом будет отчисляться какой-то процент.

— А это, как его, агентство по авторским правам какое-нибудь?

— Какое ещё агентство? У нас не США, у нас достаточно просто опубликовать где-то произведение, чтобы оно автоматически оказывалась защищённым авторским правом. Этим занимается Всесоюзное управление по охране авторских прав. Оно через своих уполномоченных взимает на местах авторский гонорар за публичное исполнение всех видов драматических, музыкальных и других произведений, а также занимается выдачей взимаемых сумм писателям и композиторам. Так, кажется, говорится в Постановлении какого-то там правительственного органа.

— Ну хорошо, предположим, я даже опубликую где-то тест песни, может быть, даже и ноты, которых я, кстати, вообще не знаю… Откуда в этом управлении… как его…

— В ВУОАП.

— Откуда в этом ВУОАП узнают про то, что моя песня где-то опубликована? И любой ансамбль сможет исполнять её без всякой контрибуции.

— Слова-то какие умные знаешь, — усмехнулся Серёга. — К твоему сведению, каждый не только ресторанный, вообще любой творческий коллектив должен представить репертуар, который будет им исполняться на одном концерте или постоянно. Этот репертуар утверждается специальной комиссией, после чего список песен передаётся человеку от ВУОАП. В Свердловске тоже такой есть. Конечно, он не ходит каждый вечер по кабакам с ручкой и блокнотом, чтобы проверять, что именно и как часто исполняется. Берётся средняя величина, скажем, такая-то песня исполнится один раз за вечер, и на этом основании происходит ежемесячный расчёт с заведением, в котором работает ансамбль. Соответственно, ты как автор каждый месяц получаешь на свою сберкнижку отчисления за сочинённое тобой произведение. И, повторюсь, эту песню с удовольствием будут исполнять все рестораны страны. А это… В общем, это хорошая сумма, очень хорошая. Ну что, понятно я объяснил?

— Молодец, всё по полочкам разложил, — похвалил я друга. — Теперь остаётся придумать, где разметить это стихотворение. А может, и ноты заодно.

— Хм, а вот ту, боюсь, может получиться закавыка. Вполне вероятно, что ни один журнал не рискнёт напечатать на своих страницах текст такого содержания. Конечно, в нём нет никакой антисоветчины, но текст местами, как бы сказать, сомнительный. Нет, я не утверждаю, что его обязательно забракуют, но в то же время… Не обижайся только, ты не Есенин, чьи ещё более сомнительные стихи всё-таки чудом публиковали и даже продолжают публиковать, пусть даже мало и редко. Художественная ценность текста твоей песни на уровне… ну, не дворового творчества, и не блатняк, но, согласись, шедевром не назовёшь.

— Да я и не претендую. Сам знаю, что не шедевр. Может, хотя бы в газету отнести? В какой-нибудь да повезёт, а после этого можно считать дело сделанным.

— Как вариант — может быть. А что, попробуй отнести в «Асбестовский рабочий». Я почитываю его время от времени, так они периодически публикуют стихи читателей. Какой-нибудь экскаваторщик Иван Петров не только ударник труда, но и народный поэт. Сочиняет стихи типа: «В карьере добываем мы асбе́ст, нам добывать его ни в жизнь не надоест…» Ну а ты студент, спортсмен, может даже и с нотами дадут публикацию. Или на крайний случай с аккордами. Сегодня воскресенье, там точно закрыто, но можешь прямо сейчас написать им письмо и опустить в любой почтовый ящик. Ну или уже из Свердловска, на день позже дойдёт. Вон, — сказал он, подсовывая мне номер «Асбестовского рабочего», — спиши оттуда контактные данные. Но на всякий случай отправь письма сразу в несколько газет, в том же Свердловске две точно есть.

— Так и сделаю, — заверил я товарища. — А ноты где мне взять?

— Уже, — подмигнул мне Серёга. — Ещё вчера в ресторане накидал. Без аранжировки, правда, но, думаю, для какого-нибудь «Асбестовского рабочего» и так сгодится. Сейчас я тебе перепишу и ноты, и текст.

— Да текст я и сам могу…

— так ноты идут сверху текста, ты так не сможешь совместить, если нот не знаешь.

Двадцать минут спустя перед мной лежал тетрадный лист с нотами и текстом.

— На досуге размножь, если решишь в другие газеты отправлять, да и для себя экземплярчик оставь. Постарайся, когда будешь копировать, ничего не напутать, одна неправильная нота — и вся работа насмарку. И это… Ты не будешь против, если мы в «Ландыше» будем песню исполнять?

— Я-то нет, а как же авторское право? А утверждённый репертуар? Вас не штрафанут?

— Бог не выдаст — свинья не съест. Можешь написать разрешение от руки?

— Да легко.

— Отлично! А как в следующий раз приедешь — мы тебе вручим сумму, накапавшую с процентов.

— Слушай, Серый, а вам какая разница, будете вы исполнять мою песню или нет? У вас же всё равно ставка.

Товарищ хитро усмехнулся:

— Так ведь её народ станет заказывать. А каждый заказ — это минимум рубль, а если заказчик щедрый, то трёшка или даже пятёрка.

— А, ну да, как-то я не подумал.

— Сейчас…

Он встал, порылся в выдвижном ящике комода, видимо, как и вся мебель, оставшимся от покойной бабушки, и протянул

— Вот тебе от меня подарок, в нашу газету прямо по дороге и оправишь.

И он протянул мне конверт с уже наклеенной маркой. Рисунок на ней изображал профиль Ленина. Под ним цифры: 1870–1970. Ну это мы и так знаем, что Вождю мирового пролетариата сто лет стукнуло.

Конверт по пути домой кинул в первый же попавшийся почтовый ящик красного цвета с белым гербом СССР и надписью на табличке: «Для писем внутри города». Более мелким шрифтом указывалось время выемки корреспонденции. Ну да, красный — для внутригородских отправлений, а синий — для междугородных. В детстве, помнится, мы с пацанами отдирали эти гербы, которые в большинстве были пластмассовыми, а найти и умыкнуть металлический считалось особым шиком. На один металлический можно было обменять до десяти пластмассовых гербов.

Да-а, как же давно оно закончилось, моё детство. В 21 год так ещё не казалось, а вот в 70 с хвостиком… Эх, как же мне повезло в том плане, что я стал ниспровергателем тезиса Анри Этьена[1], и являюсь симбиозом тела молодого человека и знаний немало повидавшего на своём веку старца. Может, и не такого уж старца, но по мне человек за семьдесят — как следует поживший, уход из жизни в таком возрасте никого не удивит. Никто не запричитает: «Ой, какой молодой, ещё бы жить да жить!» До пенсии дожил — уже молодец, не зря отчислял всю жизнь в Пенсионный фонд.

— Сына, когда теперь приедешь? — спросила меня мама, когда я проверял, всё ли положил в портфель, не забыл ли паспорт и деньги.

— Может, через месячишко, но точно сказать не могу. Как получится. Может, после сессии, может, после практики.

— А на юг ты вроде с кем-то ехать собирался?

— Будет видно, — неопределённо дёрнул я плечом.

— Съезди, чего ж не съездить, ни разу в жизни моря не видел.

Так-то она права, дожив до 21 года, на море мне доселе побывать не удалось. В той жизни я добрался до Пицунды только после окончания института, в 27 лет, кажется. С искалеченной ногой вагоны я уже разгружать не мог, а подработка при помощи паяльника, когда я занялся мелким ремонтом радиоаппаратуры прямо в нашей общаговской комнатушке, больших денег не приносила. Вадим из солидарности со мной тоже ни на какое море не поехал, ни после первого курса, ни вообще до окончания института. Так что все эти институтские годы я чувствовал себя перед ним в какой-то степени виноватым.

На прощание мама пыталась сунуть мне десять рублей, причём почему-то незаметно от отца, но я так же незаметно убрал руку с купюрой, процедив, что спасибо, конечно, но я сам зарабатываю достаточно, мне хватит и сумки с припасами от родителей.

Дорога в Свердловск не обошлась без приключений. Где-то на середине пути автобус встал. Оказалось, полетел ремень вентилятора и закипел радиатор. Запасного ремня у водилы не оказалось, и он стоял перед автобусом, задумчиво почёсывая лоб под сдвинутой на затылок кепкой.

— Шеф, есть старая камера? — спросил я.

— Была вроде, а зачем?

Обалдеть? Ну да, водила не старый, не такой опытный, но на вид уже за тридцать, по идее, должен знать, как можно заменить порванный ремень вентилятора. Тут даже капроновые чулки подойдут. Правда, на ногах наших пассажирок я их что-то не замечал, да и не отдал бы никто из них такой дефицит. Через двадцать минут я уже натягивал на шкив привода вентилятора вырезанный из камеры ремень.

— До города хватит, — успокоил я водителя. — Поехали.

Остаток пути прошёл без приключений, и в половине седьмого вечера я ввалился в наше общежитие. Не я один, как оказалось, на праздники-выходные съездил проведать родных, одновременно со мной к общаге подгребли ещё двое с сумками, в которых, надо думать, как и в моей, лежали съестные припасы. Мама с утра специально сбегала на местный рынок, и в дорогу снабдила меня большим шматком завёрнутого по старинке в тряпицу сала, домашней колбасы с чесноком, десятком варёных яиц, кругом «Краковской», парой 2-литровых банок с маринованными огурчиками и помидорами, и литровой банкой смородинового варенья. А батя под шумок сунул мне в сумку поллитры самогона, шепнул, что у Марьи Васильевны брал, а это была известная на весь район самогонщица, которую милиция не трогала. Что логично — её племянник был местным участковым.

Вадик приехал раньше меня. Я обнаружил его лежащим на кровати с книгой Стругацких «Хищные вещи века».

— А я уже в душ успел сходить, — отрапортовал Вадим, принимая сидячее положение. — О, чувствую запах чесночной колбасы!

— Есть такое дело. На ужин распробуем.

— Я тоже приехал не с пустыми руками. Сегодня попируем.

— Может, ребят позовём с нашей группы?

— Я не против, — согласился комсорг. — У нас соберёмся?

— Только пусть несколько табуреток и стульев с собой захватят, а то на кроватях все не уместятся. Думаю, можно народ понемногу собирать.

Вадим, несмотря на должность комсорга, был парнем компанейским. Через полчаса все студенты нашей группы, обитавшие в общежитии, включая Ингу со Светкой, собрались в нашей комнате. Костя Парамонов прихватил свою порядком раздолбанную гитару от неизвестного производителя, так как на ней отсутствовали какие-либо опознавательные знаки, включая наклейку внутри деки. Я помнил, что через пару лет дека этой гитары снаружи украсится наклейками из ГДР с изображениями красивых женщин. В СССР их стали завозить, кажется, в 1971-м, в основном демобилизованные из ГСВГ, возвращавшиеся как с обклеенными красотками чемоданчиками, так и с пачками наклеек внутри. Что уж греха таить, вот на этом шкафу на последнем курсе института я лично пришлёпнул какую-то блондинку арийской наружности.

— А кто за пивом побежит? — спросила Света.

Я скромно умолчал о бутылке самогона от бати. Пусть лучше полежит до лучших времён.

Согласился сбегать Витя Садовый, поинтересовавшись, сколько нужно взять.

— По бутылке на каждого хватит? — спросил Вадик, снова оглядывая собравшихся, и вновь не последовало возражений.

— Тогда с каждого по 35 копеек, — заявил Витя.

— За девчонок я заплачу, — сказал я, роясь в кошельке.

Витька вернулся через двадцать минут, притащив целую авоську «Жигулёвского». В 10 вечера, когда практически всё, выставленное на стол, было съедено, а пиво выпито, Вадим решительно отправил всех по комнатам. Завтра снова учиться, а значит, нужно как следует выспаться.

А ведь это первый учебный день для меня за полвека с лишним, думал я, подходя утром вместе с Вадимом к величественному фасаду УПИ. По пути закинул в почтовый ящик два письма с текстом и нотами «Ах, какая женщина!». Одно письмо я отправил в «Уральский рабочий», а второе — в редакцию молодёжной газеты «На смену!». На положительный результат я особо не наделся, хорошо если вообще пришлют ответное письмо с извинениями, в советские годы редакции ещё практиковали такую обратную связь.

Третье письмо я решил лично занести в редакцию литературно-художественного журнала «Урал», но не сегодня. Там кое-над чем нужно было поработать. К стихотворению «Ах, какая женщина!» в я собирался добавить произведение Виктора Бокова «Не руби берёзы!» и текст Николая Добронравова к песне «И вновь продолжается бой!». Бокова я мало читал, но строки «Не руби берёзы белой, не губи души лесной…» почему-то врезались в память на всю жизнь. Стихотворение было из сборника начала 80-х, а вот дату под ним я тоже запомнил — 1977-й. Так что в плагиате меня вряд ли обвинят. Что касается текста будущей песни Пахмутовой на стихи её супруга, то ни он, ни музыка ещё тоже не написаны. Я ради интереса с утра напел её как бы под нос себе при Вадике, так тот тут же навострил уши. Мол, что за песня? Мотив какой-то незнакомый. Ну я и сказал, что балуюсь на досуге стихосложением, а заодно иногда и мелодия получается. Так он возьми и предложи отнести стихотворение в «Урал». Ну или по почте отправить. Я же подумал, что и впрямь текст могут опубликовать на страницах журнала, тем более в этом году отмечается 100-летний юбилей Ленина. Естественно, тогда уж с нотами, в тексте как-никак имеется припев. А прицепом можно попробовать сунуть «Женщину». А поскольку Бог, как известно, любит троицу, то можно ещё что-нибудь лирическое подкинуть. Так и родился вариант с «Берёзами».

Правда, скорее всего, из этих трёх произведений захотят выбрать одно, и понятно какое. Но тут я пойду на принцип: либо всё — либо ничего! Согласен, по стилистике совершенно разные произведения, Добронравов стоял явно особняком. Как сочетать несочетаемое? Хрен его знает, отправлю письмо, а там будет видно. Где бы ещё второго Серёгу Зинченко найти, чтобы ноты написал… Знакомых музыкантов в Ебурге… то есть в Свердловске у меня на данный момент не имелось. Значит, надо поискать. Например, в какой-нибудь музыкальной школе. А лучше в музучилище, оно вроде на Первомайской находится. Наверняка там занятия допоздна идут, это ж не обычное ПТУ. Уральскую консерваторию я отмёл сразу, там такие деятели, что к ним на хромой кобыле небось не подкатишь, а в музучилище народ должен быть попроще.

В общем, решил вечером зайти. А пока на первом месте учёба!

Здание сталинской монументальности напоминало какой-нибудь греческий храм, чему способствовали колонны ионического типа, венчавшиеся двумя завитками. Перед фасадом располагался скверик с клумбами и фонтанами, а также гипсовый памятник Кирову, имя которого и носил институт. В 1982-м его памятник по причине плохого состояния заменят на бронзовый.

К главному входу стекаются ручейки студентов, что самое интересное, некоторые лица кажутся знакомыми. А некоторых даже вспоминаю по именам. Вон, к примеру, Антон. Этот со второго курса, он будет солистом в ансамбле, для которого Вадим выбьет аппаратуру. Идёт, обсуждая что-то с парнем, который в том же ансамбле будет играть на барабанах.

— Привет! — слышу сзади.

Оборачиваюсь, вижу невысокого и улыбчивого Лёшку Мордасова. Жмёт нам с Вадимом руки. Из моей группы парнишка, сам свердловский, поэтому живёт, естественно, с родителями. На позавчерашней демонстрации нёс портрет Косыгина.

— Гляди-ка, к первой паре пришёл, — весело удивляется Вадим. — Ты ж вроде любитель поспать.

— Ага, поспишь тут… Первая пара — полупроводники, — тяжко вздыхает одногруппник.

— Точно, с Ляхом лучше не шутить, — вспоминаю я прозвище препода завкафедрой Оптики полупроводников и радиоспектроскопии Бронислава Брониславовича Вишневского.

Он перед войной закончил Варшавский университет, дипломированный физик, был интернирован в СССР, сидел в лагере, но вскоре был освобождён, когда дал согласие воевать в составе Армии Андерса[2]. Прошёл всю войну, был награждён каким-то польским крестом и советскими медалями. Это я уже позже узнал, на последнем курсе, когда Вишневский умер от последствий полученного на фронте тяжёлого ранения, и мы, пятикурсники, провожали его в последний путь. Там-то, на Восточном кладбище, во время прощания и были озвучены биографические данные.

Так-то мы уже на первом курсе знали, что Вишневский вроде как воевал, но без подробностей. Зато Бронислав Брониславович славился своим вредным характером. Получить у него зачёт стоило немалых трудов, студенты толпами ходили к нему пересдавать экзамены, и костерили преподавателя на чём свет стоит. Мне тоже на первом и втором курсах довелось походить на пересдачу, на третьем и четвёртом я умудрился сдать с первого раза.

Мы не доходим до главного входа, сворачиваем налево — в прошлом году РТФ переехал в новый учебный корпус № 6 на углу улиц Малышева и Мира. Этакая кирпичная «хрущёвка» в пять этажей, только с большими окнами. Как же давно я тут не был…

Всё-таки рано я пел самому себе дифирамбы. Мол, хоть сейчас готов сдать зачёты не то что за первый, а и за пятый курс. Ко второй половине дня, покидая аудиторию, я чувствовал, как гудит голова, и мне больше всего хотелось прогуляться по свежему воздуху, сходить в кино или театр, в общем, полностью очистить мозг от всех этих закладываемых в него знаний.

Но на вторую половину дня было запланировано сразу несколько дел. И первоочередное — зайти к Казакову, уточнить график тренировок. Так-то я помнил, что вроде как занимались по вторникам, четвергам и субботам, но кто его знает, может, в этой реальности что-то поменялось на уровне тех же тренировок.

Кафедра физического воспитания УПИ располагалась в отдельном здании, при ней действовало несколько отделений, в том числе отделение спортивных видов единоборств. Семён Лукич помимо бокса ещё и самбо преподавал, в прошлом он занимался и тем, и другим, а потом умудрился стать дипломированным тренером по этим видам единоборств. То есть в УПИ на соответствующей кафедре имелись и свои боксёры, Лукич и меня переманивал, но я для себя решил, что уж лучше выбрать нормальную, как говорили родители, профессию, а бокс они считали баловством, которое с годами сойдёт на нет.

— Станешь тренером потом, — говорил мне Лукич, когда я предъявлял ему эти аргументы.

— А если у меня нет способности других тренировать? — возражал я. — Это ж нужны педагогические наклонности. А я в себе их не чувствую.

Вот, кстати, сейчас-то я мог бы сказать, что во мне эти самые наклонности, пожалуй, что и имеются, так как за свою долгую жизнь, в которой пришлось также не один год руководить персоналом компьютерной фирмы, волей-неволей приходилось включать педагога. Но всё равно диплом выпускника факультета радиотехнического факультета УПИ мне был дороже диплома физвоса. Если с благоволения высших сил задержусь в этой жизни подольше, то, конечно же, свяжу её с радиоэлектроникой и компьютерами. Зная многое наперёд, можно избежать целого вороха ошибок, совершённых в прошлой жизни. Только вот почему-то сразу вспоминается пресловутый «эффект бабочки». А вдруг получится ещё хуже?

Ну, если такими мыслями забивать себе голову, то лучше вообще спрятать её в песок и не дёргаться. В конце концов, я же не собираюсь изобретать оружие массового поражения такой мощности, что оно за несколько минут уничтожит Землю. Его и так изобрели до меня всякие оппенгеймеры и курчатовы. Может, я просто пешка в игре каких-нибудь вселенских гроссмейстеров? Может, они экспериментируют с вариантами развития горизонта событий или как это правильно называется? А то вспомнилось почему-то выражение из «Интерстеллара»…

В общем, как говорили римляне, «Audaces fortuna juvat», то бишь «Счастье сопутствует смелым». Без оглядки на прошлое и с верой в светлое будущее. Одну жизнь я уже прожил, и если мне будет в этой отпущено достаточно времени, то я постараюсь использовать его с максимальной эффективностью. Вопрос в том, для себя или для кого-то ещё? Или вообще для целого государства под названием СССР?

Что ни говори, а мне при всех недостатках советского строя нравилась эта страна. Понятно, что время, в котором прошли наше детство и юность, в общем, лучшие годы жизни, мы всегда считаем самым прекрасным. Но, объективно глядя на то, что происходило после развала Советского Союза, начиная, как говаривала Наина Ельцина, со «святых 90-х», и заканчивая открытым боестолкновением с Украиной и валом западных санкций, я могу сам себе признаться, что жалею о развале такой могучей страны, которая могла на равных разговаривать с теми же Соединёнными Штатами. Но которые нашу политическую верхушку вчистую переиграли. Устроили нам такую гонку вооружений, что наша экономика этого просто не выдержала. Лично моё мнение — надо было дать ход косыгинским реформам, и тогда можно было бы на что-то надеяться. Я, конечно, не экономист, но, начитавшись в своём будущем умных статей от умных людей, пришёл в кое-каким выводам. Есть немало причин, приведших к развалу СССР, но хаотичные перестроченные реформы только ускорили процесс распада. Реформаторы знали, что нужно что-то делать, но как именно — не до конца понимали. Примером метаний из стороны в сторону стала объявленная в мае 1986 года масштабная кампания по борьбе с «нетрудовыми доходами». По всей стране кинулись отлавливать «бомбил», в свободное время за плату подвозивших людей на личных авто. За это полагалось пять лет лишения свободы с конфискацией имущества. А ровно через полгода, в ноябре 1986 года, репрессии обернулись полной легализацией. В соответствии с законом «Об индивидуальной трудовой деятельности» многие виды бытовых услуг, ранее считавшиеся нелегальными, стали не только законными, но и поощрялись. Я уж молчу про антиалкогольную кампанию. А самое, может быть, главное — СССР де-факто проспал состоявшуюся в западных странах научно-техническую революцию, обеспечившую мощный рост производительности труда.

— Здорово, Женька! — встретил меня своей широкой улыбкой Казаков, став тут же чем-то похожим на актёра Евгения Леонова. — Ты чего это заявился? У тебя по расписанию тренировка завтра.

— Да я уточнить расписание…

— Чего его уточнять? У нас как были занятия по вторникам, четвергам и субботам, так и остались. Так что завтра к 7 вечера я тебя жду. Кстати, мне тут дали на время почитать один журнальчик, американский, «Ринг» называется. Но там всё не по-русски. Ты случайно не шаришь в английском?

21-летний Евгений Покровский если и шарил, то самую малость, а вот пенсионер Евгений Платонович Покровский английским владел вполне сносно. В том числе и техническим, так как приходилось иметь дело с документацией на поставляемые из-за рубежа компьютеры. Изучать помогала и языковая практика, в тех же Штатах я как-то жил почти месяц, приезжал по делам фирмы, да и по миру поколесил, а везде же английский — язык международного общения.

— Ну так, более-менее. — уклончиво сказал я.

— Это… Может, переведёшь хотя бы статью про бой Фрезера и Эллиса? — немного заискивающе попросил он.

— Можно.

— Вот выручил! А за сколько управишься?

— Ну, одну статью к завтрашней тренировке могу перевести, — пообещал я, хотя мог бы перевести её в пределах часа. — Кстати, вам привет от Бориса Яновича Лихтера. Вчера вернулся из Асбеста, по старой памяти заходил к своему первому тренеру.

— Знаю его, неплохой специалист. Ну и от меня ему при случае привет передавай.

Минуту спустя я держал в руках мартовский «The Ring». Сунув его в портфель, рванул на Первомайскую. От УПИ до музучилища идти пешком три с половиной квартала, так что на дорогу ушло меньше пятнадцати минут.

— Вы к кому, молодой человек? — увидев, как я застыл, озираясь, поинтересовалась сидевшая сбоку от входа за обшарпанным столом немолодая женщина, строго сдвинув брови.

— Добрый вечер! А кто у вас из преподавателей сейчас более-менее свободен?

— В смысле более-менее? Они у нас все заняты, у всех уроки. Вот перемена будет — тогда и подойдёте, к ому нужно. А к кому вам нужно?

— Тут такое дело, — вполне натурально засмущался я. — Я текст сочинил и мелодию, а вот нот не знаю, чтобы её записать. Мне посоветовали зайти в музыкальное училище и попросить какого-нибудь педагога набросать ноты.

Вообще-то никто меня не просил, но вахтёрше об этом знать необязательно.

— Ох ты, композитор, что ли? — с плохо скрываемой насмешкой спросила она. — Ладно, так уж и быть, подскажу… Ступайте в 115-ю аудиторию, это на третьем этаже, там преподаёт Натан Ефремович Козырев. Натан Ефремович мужчина хороший, обходительный, безотказный… В общем, попробуйте с ним договориться.

— Спасибо большое!

— Сразу-то не ломитесь, постойте у двери, у него последнее занятие не закончилось, — добавила она, бросив взгляд на циферблат висевших напротив входа часов.

Натан Ефремович Козырев оказался мужчиной лет сорока, невысоким, узкоплечим и с блестящей залысиной и венчиком тёмных волос. На увесистом таком носу сидели очки в круглой оправе. Выслушав меня внимательно, особого удивления не выказал, лишь чуть заметно приподняв густые брови.

— Так вот прямо и сочинили? — спросил он без всякого намёка на какую-то язвительность.

— Так вот взял и сочинил, — подтвердил я.

В этот раз на щеках снова появился румянец, но зато уши уже не полыхали багрянцем. Наверное, привыкаю понемногу врать.

— Натан Ефремович, я готов возместить вам потраченное время.

— Молодой человек! — он аж засопел от возмущения. — Вы что, предлагаете мне деньги?!

— Да я не то что…

— Чтобы я подобного больше не слышал!

Надо же, обычно люди этой национальности куда сговорчивее в таких вопросах, и своего никогда не упустят. Хотя, конечно, встречались в моей жизни исключения, и вот, кажется, передо мной сейчас одно из них.

— Вы меня не так поняли, — пробормотал я, не зная, что ещё сказать в своё оправдание.

— Ладно, ладно, — примирительно махнул рукой Натан Ефремович. — Время действительно для меня дорого, так как не позднее 8 часов я обещал быть на дне рождения у товарища. Итак… Вы владеете какими-нибудь инструментами? Мне нужно услышать мелодию, прежде чем мы начнём подбирать ноты.

— Разве что акустической гитарой, но вообще-то я эту песню ещё не подбирал, только про себя напевал.

— Ещё лучше, — устало вздохнул Натан Ефремович. — Ну напойте, что ли, тогда.

Я и напел. Как мог, стараясь как можно более точно попадать в ноты, которых не знал. Пел вполголоса, так как не слишком надеялся, что смогу вытянуть в некоторых местах, как Кобзон или Лещенко.

— Та-да-дам, дам, дам, та-да-дам, дам-дам, — изображал я переход от куплета к припеву.

И в финале:

И Лен-и-ин такой молодой

И юный Октябрь впереди!

Та-да-дам, та-да-дам, та-да-дам!

Натан Ефремович стоически выслушал песню до конца, после чего сел за видавший виды рояль «Эстония».

— Текст на бумаге есть?

— Да, конечно!

Он расправил сложенный вчетверо листок и поставил его перед собой на пюпитр.

— Попробуем такое вступление, — пробормотал он себе под нос и наиграл довольно бодрую мелодию.

Честно сказать, оригинал я не помнил, хотя наверняка Пахмутова какое-то intro сочинила. Просто давно не слышал саму песню, в последнее время всё больше в исполнении струнного трио сексапильных девушек «Silenzium». Но в целом то, что предложил сейчас глядящий на меня с вопросом в глазах Козырев, меня вполне устраивало. О чём я ему и сообщил.

— Прекрасно! — констатировал педагог. — Теперь идём по куплету.

Минут через десять вчерне при моём непосредственном участии набросок мелодии был готов. В целом, как мне показалось, эта версия почти ничем не отличалась от оригинала Пахмутовой. Но Натан Ефремович не был столь уверен в окончательной победе.

— Над аранжировкой ещё нужно поработать, — сказал он, опуская крышку рояля и бросая взгляд на часы. — Дайте мне пару дней, и я вам сделаю конфетку. Вы же никуда не спешите?

— Да в общем-то нет…

— Кстати, произведение получается весьма задорным, да и текст в тему, страна как раз празднует 100-летний юбилей Владимира Ильича Ленина. Я бы даже сказал, что эту песню не стыдно исполнить и на правительственном концерте. Ну а что, к 53-й годовщине революции в Кремле по традиции должен состояться концерт. Если быстренько предложить песню кому-то из более-менее известных исполнителей, да протащить её на радио…

— Лещенко.

— Что Лещенко? — заморгал Козырев, вырванный из своих грёз.

— Ну, есть такой молодой, но уже достаточно известный исполнитель, Лев Лещенко. Вот я и говорю, может, ему подсунуть песню?

— Лещенко, Лещенко… Нет, не слышал. Может, поищем среди свердловских баритонов? Тех, кто уже становился лауреатом всесоюзных фестивалей? Пару-тройку можно найти…

— Мне всё же хотелось бы поработать с Лещенко, — стоял на своём я.

— Экий вы упрямый! Лещенко какой-то… Где вы вообще о нём слышали?

— Да вот слышал как-то, как раз по радио. Не помню, что пел, но пел хорошо.

Опять вру, но почему-то мне казалось, что к 1970 году певец и впрямь уже должен был где-то прозвучать.

— Ну хорошо, пусть будет Лещенко… Где вы собираетесь его искать?

— В Москве, где же ещё.

— А конкретнее?

— Да разве это такая большая проблема? Пара звонков — и считай, Лещенко у нас в кармане. Вы только мне подскажите, кому в Москве можно позвонить?

Натан Ефремович малость охренел от моей наглости. Снова заморгал, потом откашлялся и заявил:

— Однако… Вам, молодой человек, палец в рот не клади — откусите по локоть. Но так уж и быть… Есть у меня в Москве один знакомый конферансье, знаком со многими из певческой среды. Позвоню, спрошу, слыхал ли он о Лещенко. Если не поможет, то ищите тогда дальше сами. Домашнего телефона у меня, к сожалению, нет, всё обещают провести, да никак, так что позвоните мне послезавтра днём завучу, она меня пригласит. Есть ручка и листок бумаги? Записывайте… Звоните только не раньше десяти утра. А мне, извините, уже пора бежать, опаздываю.

Вернувшись в общежитие, я рассказал Вадиму, как сходили в музучилище, и то тоже ко мне пристал, кто такой Лещенко и почему я хочу, чтобы именно он исполнил эту песню? Пришлось повторять то, что я не так давно говорил музыкальному педагогу, в итоге Вадим махнул рукой и улёгся с учебником в руках, включив приспособленный над кроватью светильник. А я уселся переводить статью из журнала «The Ring», посвящённую бою Джо Фрейзера против чемпиона мира в тяжёлом весе по версии WBA Джимми Эллиса.

— Это что у тебя? — оторвался от чтения сосед.

— Тренер журнал дал про бокс, американский, попросил перевести один статью.

— А ты что, английский знаешь?

— Да так, через пень колоду, школьный курс.

В школе я на самом деле изучал немецкий, но Вадим этого вроде бы не знал, не помню, чтобы он об этом меня когда-либо спрашивал, поэтому я и приврал без особого опасения, что могу быть раскрыт.

— Хм, думаешь, получится? Может, у кого из соседей словарь есть…

— У меня по английскому была твёрдая «четвёрка», — выдал я свой последний аргумент. Ну всё, не отвлекай, а то до утра переводить буду.

Управился я ещё до того, как Вадим заявил, что у него слипаются глаза и он отправляется на боковую. Причём перевёл не только эту статью, но и ещё одну, в которой знаменитый американский тренер Константино Д’Амато рассказывал о своих наработках в боксе и в частности о стиле защиты «peek-a-boo», основанной на резких маятникообразных движениях корпусом и нырках. Я читал когда-то об этой технике защиты, которую, кстати, впоследствии будет удачно применять Майк Тайсон и, возвращая следующим вечером журнал Казакову, предложил попробовать реализовать на практике наработки американца. К тому же в журнале приводились рисунки, где движения боксёров отмечались стрелками, всё было понятно и доходчиво, и неудивительно, что уже в этот же вечер мы с Семёном Лукичом трудились по индивидуальной программе, воплощая в жизнь заветы Д’Амато.

Тренировка для меня, казалось, тянется бесконечно, а я всё впахивал как ни в чём ни бывало. Казаков и тот взял тайм-аут после второго захода работы на «лапах», обозвав меня «роботом», не ведающим усталости. Да, так и есть, моя выносливость после возвращения в молодое тело заметно повысилась. Пусть прошло немало лет, но я прекрасно помнил, что даже в лучшей форме не мог вот так, почти даже не запыхавшись, отработать полноценную тренировку, в финале переходящую в трёхраундовый спарринг. Спарринговал, кстати, с Олегом Коноваловым, студентом-пятикурсником физвоса, его квадратную физиономию я сразу узнал, едва переступив порог зала. Он единственный, пожалуй, мог работать со мной более-менее на равных. Конечно же, парень, хоть и не показывал этого, но, думаю, расстроился, что не он, а я отобрался на последнее по времени первенство СДСО «Буревестник». А соответственно, имел ко мне некоторой счёт, и каждый раз в спарринге старался доказать, что ничуть мне не уступает.

Справедливости ради, Олег действительно был неплохим боксёром, но я всё же по некоторым параметрам его превосходил. Вот и сегодня Коновалов работал со мной в полную силу, причём до этого его разминка и тренировка проходили в более щадящем режиме, чем у меня. Но даже на этом фоне после трёх раундов спарринга я выглядел на порядок свежее, и грудь моя часто вздымалась лишь потому, что вторую половину заключительного раунда я провёл в полную силу, пытаясь заставить себя выложиться полностью. Но даже с учащённым пульсом и мокрой от пота спиной я был уверен, что могу отработать в таком же темпе ещё как минимум пару раундов. Блин, да мне с такой выносливостью впору в профессионалы подаваться!

Впрочем, бил я не в полную силу, это всё-таки тренировка, а не официальный бой. Может, тогда устал бы побольше. Но, как бы там ни было, от Казакова, как и от Лихтера несколькими днями раньше, не укрылось, насколько свежо я выгляжу.

— Гляжу, в хорошей ты форме, — довольно улыбнулся Семён Лукич. — Думаю, к турниру к Дню Победы ты готов на все сто. Не забудь — завтра в диспансере медобследование.

Блин, а я и забыл, что в пятницу стартует Республиканский турнир по боксу, приуроченный к Дню Победы. В прежней жизни из-за травмы после 1 мая мне уже ни до каких турниров стало, а теперь да, не отвертишься. Да и не больно-то хотелось, я уже не первый день горел желанием выйти на ринг, испытать давно забытое чувство реального боя, с которым не сравнится никакой тренировочный спарринг. От этой мысли я невольно улыбнулся, и эту улыбку Лукич истолковал по-своему:

— Что, жаждешь реванша?

Я сначала не понял, о чём он, затем до меня дошло. На турнире ожидался тот самый мой обидчик из Краснодара, которому я проиграл рассечением на прошлом первенстве СДСО «Буревестник». Максим Будько, студент, если память не изменяет, Кубанского сельхозинститута.

— Это да, поквитаться я не против.

— Надеюсь, он не сменил весовую категорию, — нахмурился Козырев. — Вполне мог, чтобы с тобой не встречаться, наверняка знает, что ты его сделаешь.

— Не говорите «гоп», Семён Лукич, — покачал я головой.

— Ладно, ладно… Но, если говорить объективно, то ты сильнее, — остался при своём наставник. — Но самое главное для нас на очереди — первенство СДСО. Надеюсь, к осени ты форму не растеряешь.

Ну да, если я до осени вообще доживу. Каждое утро просыпаешься и, ещё не открывая глаз, мысленно благодаришь того, кто дал тебе пожить ещё один день. Невольно вспоминаешь восточных мудрецов, призывавших радоваться каждому дню, каждой прожитой минуте, каждой травинке и пению птиц… В общем, бери от жизни всё, пока есть что брать.

Правда, учитывая, что вот уже несколько дней со мной ничего не происходит, будто какая-то неведомая сила зашвырнула меня в моё прошлое и забыла обо мне, я всё смелее начинал думать о том, что, быть может, так и проживу всю оставшуюся жизнь в этом теле? А что, мне такой вариант нравится.

Причём, что интересно, выносливость моя была какой-то выборочной. Даже если я не тренировался и никаким особо физическим трудом не занимался, то часам к десяти-одиннадцати вечера всё равно начинал клевать носом. Наверное, моя выносливость проявляется только на ринге. И возможно, проявится на разгрузке вагонов, мы как раз в следующее воскресенье, по словам Вадика, идём на станцию, зарабатывать свои десять-пятнадцать рублей.

Там, правда, сумма заработка зависела от количества членов такой вот самодеятельной бригады. Обычно нас собиралось пять, максимум семь человек, я даже сейчас, спустя полвека, помнил кого-то по именам и в лицо. Если вагон забит под завязку, то бригаде обычно платили сотку, которую бригадир Игорь Петрович Бердников, или просто Петрович, делил поровну. Именно через Петровича, основным местом работы которого, как ни странно, был какой-то НИИ, где он трудился инженером, мы узнавали, когда можно подойти на станцию «Свердловск-Товарный», и с помощью физического труда заработать себе на мороженое и не только.

В этот вечер перед сном я решился наконец засесть за воспоминания о будущем. Дождался, когда Вадим отправится на боковую, включил настольную лампу, взял чистый блокнот с надписью на обложке, так незамысловато и гласившей — «Блокнот», и начал писать. Наверху первой страницы написал: «Катастрофы». В моей памяти их осело немало, и начать я решил по датам.

Этим летом в Астрахани начнется эпидемия холеры. В ноябре страшный циклон вызовет цунами, в результате чего в Восточном Пакистане и Западной Бенгалии погибнут около полумиллиона человек. Июль 1971 года — авиакатастрофа в аэропорту Иркутска. Февраль 1977 года — пожар в московской гостинице «Россия». Два года спустя в Свердловске — эпидемия сибирской язвы. Вроде как возбудитель попал в мясо из одной из секретных лабораторий, что, впрочем, власти до последнего отрицали.

5 июня 1983 года — теплоход «Александр Суворов» на полном хорду врезался в несудоходный пролёт Ульяновского моста. Погибло около 200 человек.

Трагедия на заводе пестицидов в Бхопале, унесшая жизни более 3 тысяч человек. Пожар на Чернобыльской АЭС, землетрясение в Армении, «Адмирал Нахимов»… Упомянул взрывы под Асбестом и в Свердловске. Ладно, дошли до развала СССР, на этом пока остановимся. Ещё не факт, что все эти ЧП произойдут в этой реальности, особенно если моё присутствие в ней повлияет на будущее.

Следующий раздел назывался «Террористические акты». Октябрь 1971 года. Взрыв на борту пассажирского самолета, выполнявшего рейс Москва-Симферополь, сразу же после валета из «Внуково». Заряд тротила был спрятан между стойкой сидения и стенкой на уровне 43 шпангоута.

1972 год. Олимпиада в Мюнхене, где члены террористической организации «Черный сентябрь» захватили в заложники израильских спортсменов. 8 января 1977 года — серия взрывов в Москве, устроенная армянскими радикалами. Помнил только имя и фамилию организатора — Степан Затикян. Но, думаю, и это уже зацепка. 20 ноября 1979 года — теракт в Мекке, погибло около 500 человек. 2 августа 1980 года произошел теракт в Болонье. В результате взрыва на железнодорожном вокзале погибло более 80 человек. Конечно же, семья Овечкиных, 8 марта 1988 года неудачно пытавшаяся захватить самолет, выполнявшего рейс по маршруту Иркутск — Курган — Ленинград.

Третий раздел — «Серийные убийцы». На память первым делом пришёл, естественно, Чикатило, убивавший с 1978 по 1990 годы, хотя первое убийство 2-классницы Елены Закотновой в городе Шахты осталось недоказанным. Там еще какого-то Кравченко расстреляли, заставив сознаться в якобы совершённом им убийстве. Конечно же, наш, свердловский маньяк Николай Фефилов. В 80-е будет убивать и насиловать девочек и женщин. Вместо него какого-то невиновного мужика даже расстреляли. Москвич Сергей Головкин в своем гараже изнасилует и убьёт 11 мальчиков. Начнёт в 1986 году, закончил в 1992-м, расстрелян в 1996-м. «Таганский маньяк» Евсеев, каннибал Джумангалиев, «Павлоградский маньяк» Ткач, гроза гомосексуалистов и бабушек Ряховский, педофил Сливко, «Витебский душитель» Михасевич… Всё, больше никого, как ни пыжился, вспомнить не мог. Разве что парочку из постсоветского периода, но до этого времени ещё дожить надо. Тем более вдруг СССР при моём непосредственном вмешательстве не развалится? Думать об этом было как-тог немного даже… Не то что страшно, но дух слегка захватывало, когда я представлял себя этаким вершителем судеб целого человечества. Ну ладно, 1/6 части суши, что тоже само по себе немало.

Четвёртый раздел — «Политические события». Конечно же, Афганистан, как одна из крупнейших ошибок внешней политики СССР. Польская «Солидарность» — у этой змеи надо заранее вырывать ядовитые зубы. Перестройка, мать её дери… Развал СССР, вечно пьяный Ельцин, давший надежду на возрождение ставленник силовиков Путин, переворот на Украине, Крым, Донбасс, санкции, спецоперация 2022 года…

Ну и пятый раздел — «Экономика». Зевнув в очередной раз от души, бросил взгляд на часы — ого, без двадцати два. То-то у меня глаза слипаются и зеваю то и дело. Ладно, не горит, завтра вечером допишу. И так, чувствую, завтра весь день на лекциях буду носом клевать, хорошо хоть тренировки нет, а то даже при своей чудо-выносливости выглядел бы варёной курицей. Надо только тетрадочку получше спрятать, чтобы Вадик, любивший проводить неожиданные уборки, на неё не наткнулся.

Выспался я на первой же паре, забравшись в аудитории на «Камчатку», причём без последствий. А после уроков помчался во врачебно-физкультурный диспансер по адресу: Каменская-8. Честно говоря, немного волновался, пусть даже осмотр проводился достаточно поверхностный. Терапевт, невропатолог, окулист, хирург и кардиолог. Все поставили подписи, заверяющие, что я здоров, как бык, и отпустили восвояси.

А на следующий день после занятий я первым делом зашёл в телефонную будку на углу Первомайской и Проспекта Ленина, откуда набрал номер завуча музучилища. Пришлось ещё дважды совать в прорезь двухкопеечные монеты, прежде чем трубку взял приглашённый с урока Натан Ефремович.

— Евгений? Хорошо, что позвонили. У меня для вас всё готово, можете заезжать. Я сегодня в училище до пяти часов, так что два часа, думаю, вам хватит, чтобы добраться.

Два не два, а через полчаса я переступал порог музыкального училища имени Чайковского, где меня как старого знакомого встретила та же самая вахтёрша.

— А-а, композитор, — прищурилась она, пряча улыбку. — Не иначе к Козыреву?

— К нему, — кивнул я и с немного подобострастной улыбкой положил на стол плитку шоколада «Сказки Пушкина» с котом на этикетке производства Свердловской кондитерской фабрики. — А это чайку попьёте со сладким

— Ох ты, гляди-ка… Ну спасибо!

Шоколадка тут же исчезла в ящике стола. А я был отправлен в уже знакомую аудиторию с просьбой опять же дождаться окончания занятий, а не лезть напролом. Мол, Натан Ефремович человек хоть и интеллигентный, но, если попасть ему под горячую руку — можно и услышать в свой адрес пару ласковых.

Я «пару ласковых» слышать не хотел, а потому постоял в коридоре до окончания занятий, и лишь только когда из аудитории выпорхнули несколько девушек, переступил порог.

— А, здравствуйте, молодой человек! Ну что, партитура готова, послушаете?

— С удовольствием!

— Только я сам напою, а то мне под вас придётся подстраиваться, а у меня через пятнадцать минут последний урок.

Он сел всё к той же «Эстонии», поставив перед собой на пюпитр в ряд три листа с партитурой. Видимо, не доверял мне переворачивать листы, хотя если не по нотам, то уж по тексту я бы, пожалуй, сориентировался. Затем наиграл заход, а следом запел, и запел, нужно признать, довольно неплохо. Не как Лещенко, конечно, тенорком, но очень мелодично. И, я бы сказал, достаточно ритмично, аккордно, как того требовала песня.

— Ну как? — обернулся он ко мне, сыграв последний аккорд.

— Здорово! — не покривив душой, ответил я.

— Что ж, забирайте партитуру — и вперёд, к Льву Лещенко! Если, конечно, не передумали.

— А вы что, узнали, как его найти? — спросил я, принимая тонкую папку с завязанными тесёмками.

— Узнал, — кивнул тот. — Лев Лещенко с 13 февраля работает солистом-вокалистом Гостелерадио СССР. Но так вот, с кондачка, он не споёт. Нужно разрешение, аккомпанемент, площадка…

— А что же делать? — растерянного спросил я.

— Лучше сначала подойти к Силантьеву, он руководит эстрадно-симфоническим оркестром при Гостелерадио. Покажи ему партитуру, если понравится — намекни на кандидатуру Лещенко. Не уверен, что получится сделать всё одним-двумя днями, наскоком. Вам придётся всё на месте решать, и ещё не факт, что тот же Силантьев или Лещенко окажутся в Москве. У вас когда каникулы в институте?

— Весь июнь сессия и потом две недели практика, так что на отдых остаются полтора месяца.

— Хм, понятно… А вы сильно торопитесь? В смысле, насколько быстро хотите пристроить эту вещь?

— Да в общем-то не горит… Но сами говорили, что в год 100-летия Ленина такая песня прозвучала бы весьма кстати.

— Да-да, и я снова готов под своими словами подписаться. Потому и рекомендую не тянуть до сессии. Давайте я снова своему товарищу позвоню, может быть, у него получится узнать, где и когда выступают Лещенко с эстрадно-симфоническим оркестром…

— А может, просто отправить вашему знакомому письмо?

— Зачем?

— Ну, он же в Москве живёт, ему проще будет отдать партитуру Силантьеву… Или нет? — напрягся я, увидев выражение лица собеседника.

— Молодой человек, мой бывший сокурсник, конечно, готов и рад помочь, но отдать письмо у него вряд ли получится. Он уже семь лет прикован к инвалидной коляске, у него парализована нижняя часть тела после аварии, где он пострадал, кстати, не по своей вине. Лихач выехал на встречную полосу, и у Романа не было шансов уйти от столкновения. В этой аварии погибла его жена, а он сам на всю жизнь остался калекой. А за рулём встречной, новенькой «Волги» сидел сынок крупного военачальника, генерала, который отделался только лёгким испугом. Правда, Роману предлагали деньги, хорошие деньги, но он напрочь отказался брать, посчитав их, как он выразился, кровавыми. По выходным его дочка навещает, у неё своя семья, она давно живёт отдельно, а так он сам научился справляться с хозяйством, даже полы моет, представляете? Ну а главная отдушина для него — фортепиано… Так, что-то я с вами заболтался, а то вон уже ученики в дверную щелочку заглядывают. Так что позвоните через недельку… Нет, давайте я вам позвоню, потому что к моменту вашего звонка информация может устареть. У вас же в институте должен быть на деканате или кафедре какой-то номер?

— На кафедре есть, — сказал я и продиктовал номер, который действительно помнил со студенческих лет благодаря своей если и не феноменальной, то очень даже неплохо развитой памяти.

— И всё-таки, как я могу вас отблагодарить? — задал я вопрос, прежде чем распрощаться.

— Опять вы со своей благодарностью…

— Во всяком случае, я хотел бы вписать вас в соавторы музыки.

— Вот как?

— Ну а что, вы же сделали аранжировку, вступление — разве этого мало?

— Нет, ну если с такой точки зрения рассматривать…

Козырев выглядел явно смущённым, видно, нечасто ему делают подобные предложения.

— В общем, договорились, — улыбнулся я, избавляя собеседника от моральных страданий. — Тем более для вас это и материально выгодно.

— С чего вы взяли? — спросил выглядевший всё ещё растерянным Натан Ефремович.

— Так ведь будете иметь с каждого исполнения песни свой процент авторских, — пожал я плечами, по-прежнему улыбаясь.

— Действительно, — пробормотал тот, задумчиво скребя ногтями залысину. — Но, право, не хочется выглядеть паразитом, присосавшимся к чужому произведению…

— Натан Ефремович, дорогой вы мой человек! Без вашего участия никакого музыкального сопровождения не было бы. Так что смиритесь и примите это как должное. А насчёт вашего московского приятеля я буду ждать звонка. И знаете что… Вдруг у вас не получится дозвониться, давай я вам сам буду сюда позванивать каждый два дня. Устроит такой вариант? Ну и отлично! А теперь позвольте откланяться, а то вон ученики и впрямь того и гляди дверь в кабинет выломают.

На ночь глядя я снова принялся за свои записи. Нужно было заполнить раздел «Политические события». Достал из-под матраса тетрадку и, глядя на отвернувшегося к стенке Вадима, начал вспоминать. В этом году в Италии появятся печально знаменитые «Красные бригады», на счету которых будет немало террористических актов. Самая известная акция в истории организации — похищение и убийство председателя Христианско-демократической партии, бывшего премьер-министра Италии Альдо Моро весной 1978 года. Основателями «Красных бюригад» станут студентом Университета Тренто Ренато Курчо, его подруга Маргерита Каголь и некто Альберто Франческини.

Декабрьские акции протеста в Польше, связанные с повышением цен. Тогда же впервые заявит о себе Лех Валенса.

1972 год — Договор по ПРО. Кровавое воскресенье 30 января 1972 года, когда британские солдаты устроили бойню произошедшие в североирландском городе Лондондерри. Военный переворот в Чили 1973 года. Турецкое вторжение на Кипр в июле 1974 года. Устроенный Пол Потом геноцид в Камбодже, длившийся с 1975 по 1979 годы.

Смерть Брежнева, череда генсеков, и наконец Перестройка. Метания Горбачёва, 1991 год, восхождение Ельцина и преклонение перед Западом… В общем, спать лёг почти как вчера, хотя и заполнял всего один раздел.

В пятницу меня освободили от занятий по причине участия в турнире, который продлится по воскресенье включительно. Стартует он для кого-то с 1/8 финала, а для кого-то с ¼. Те, кому придётся вступать в турнир с 1/8, сегодня, в пятницу, проведут сразу два боя — в первой половине дня и во второй. В субботу полуфиналы, в воскресенье, соответственно, финалы.

С утра взвешивание в легкоатлетическом манеже УПИ, где и будет проходить турнир. На стене огромный плакат, поздравляющий с праздником Победы 9 Мая. Ну да, уже завтра 25-я годовщина. В Москве будет парад, а в Свердловске первый Парад Победы на площади 1905 года пройдёт только в 1975 году. Да и во многих других городах он ещё не проходит. Так что этот день в стране пока лишь просто праздничный выходной.

Я накануне у Козырева взвешивался, вес был 83,7, то есть в свою весовую категорию до 91 кг я вполне укладывался, ещё и с большим запасом. Это подтвердило и утреннее взвешивание, на которое заявился и Лукич.

От Свердловска помимо меня выступал ещё и Владимир Нифонтов, 25-летний спортсмен, официально числившийся спортинструктором на «Уралмаше». Ему в его первом полусреднем весе придётся сегодня как раз дважды выходить на ринг. Если, конечно, он одержит победу в первом, потому что соперник у него, по слухам, серьёзный, хоть и молодой — 21-летний Сергей Червов из Красноярска.

А вон и Будько. Увидев меня, подошёл, протянул руку.

— Привет! Надеюсь, не затаил на меня обиду за прошлый бой?

— Да ладно, это бокс, всякое бывает, — улыбнулся я, стараясь, чтобы улыбка выглядела как можно более натурально. — В моём весе?

— Если до 91-го, то в твоём, наверное, — тоже улыбнулся он.

— Отлично, тогда у меня есть шанс на реванш.

— Ну, это мы ещё посмотрим, кто кого, — подмигнул мне Максим. — Там вон списки вывесили, мы с тобой можем в полуфинале сойтись, если сегодняшние бои выиграем.

Парень, в общем-то, нормальный, думал я, направляясь к вывешенным на стене спискам пар, и в самом деле не виноват, что так случилось.

Здесь я обнаружил и Лукича.

— Сегодня у тебя в вечерней части седьмая пара, бьёшься с каким-то Репейниковым из Белгорода, — сообщил он. — Честно говоря, не знаю такого боксёра, у него, как и у тебя, I взрослый. Думаю, ты должен его одолеть.

Легко сказать… А вдруг этот Репейников — серьёзный соперник? Даже с моей выносливостью не факт, что я за три раунда смогу уделать любого. Либо с первого раунда брать такой темп, чтобы в третьем соперник буквально валился с ног. С другой стороны, постоянно атакуя, можно нарваться на хороший встречный удар. В общем, нужно уметь сочетать осторожность с напором.

Среди участников оказался и представляющий Московскую область и Вооружённые Силы Николай Новиков Действующий чемпион страны во втором наилегчайшем весе, участник Олимпийских Игр в Мексике, естественно, к нему было повышенное внимание, вон уже вроде интервью берут и заодно фотографируют. Глядишь, и ко мне когда-нибудь выстроится очередь из репортёров.

Напротив каждой фамилии в списке пар были приписаны спортивные звания. Перворазрядники составляли мизерную часть участников, остальные КМС и Мастера спорта СССР. Ну и один Мастер спорта международного класса — тот самый Новиков. Как его вообще занесло в Свердловск? Турнир хоть и республиканский, собравший боксёров со всего РСФСР, но, если говорить серьёзно, проходной, и увидеть на нём представителя сборной СССР было большой редкостью.

До вечера делать было нечего, и я со скуки заглянул в кинотеатр «Салют». Взял билет на «Трембиту». Вот ведь, на Свердловской киностудии тоже иногда могли снимать что-то стоящее. Даже с такими звёздами, как Евгений Весник, Ольга Аросева и Иван Переверзев. Вон и молодой, но уже «засветившийся» на большом экране Крамаров мелькнул в небольшой роли. Правда, сам этот опереточный фильм мне особо никогда не нравился, дешёвкой попахивал, но для приятного времяпрепровождения, когда нужно просто расслабиться, вполне сойдёт.

Не сказать, что я особо волновался, но лёгкий мандраж перед боем — явление вполне обыденное для любого, даже самого крутого боксёра. И чем ближе бой — тем больше волнение нарастает. Только вот не знаю, как для кого, а у меня, насколько я помнил, в момент выхода на ринг оно улетучивалось, оставались только собранность и решимость во что бы то ни стало добиться победы. Посмотрим, как оно будет в этот раз.

— На ринг приглашаются Евгений Покровский — Свердловская область, и Валентин Репейников — Белгородская область, — объявил без четверти восемь вечера судья-информатор.

Репейников был выше меня почти на голову, худющий, с длинными руками и ногами-жердинами. Нос вздёрнутый, голубые глаза смотрят на мир с каким-то удивлением, словно птенец только что вылупился из яйца. Ещё и причёска соответствующая — короткие светлые волосы торчат во все стороны. Ну чисто цыплёнок!

— Боксёр в красном углу представляет Свердловскую область и СДСО «Буревестник», — снова разнёсся под крышей манежа голос судьи-информатора. — Боксом Евгений занимается семь лет. Провёл двадцать два боя, в девятнадцати из них одержал победу. Является обладателем I взрослого разряда. Тренируется у Семёна Казакова.

Ну давай уже, заканчивай языком-то молоть, а то кулаки реально чешутся. С командой рефери «Бокс!» волнение как рукой сняло. Да и было бы из-за чего волноваться. Соперник оказался вполне по зубам, технически не очень хорошо подкован, да и слишком осторожен. Выставил вперёд длиннющую левую руку, думает, это сильно ему поможет держать меня на дистанции. Я уже в середине первого раунда, сообразив, что соперник не слишком активен, стал гонять его по углам и прижимать к канатам, входя в ближний бой. Моей выносливости хватило и на следующий раунд, в конце которого я сумел пробить оппонента в печень. Тот согнулся пополам и сел на одно колено. На счёт «семь» встал, но лицом был бледноват. Тут и гонг ударил.

«Стоп! Боксёры, по углам»

Лукич вытащил у меня изо рта капу, дав возможность прополоскать рот водой, которую я выплюнул в услужливо подставленное ведро, затем принялся обмахивать меня влажным полотенцем.

— Не соперник он тебе, не соперник, — говорил он, вытирая моё потное лицо. — Не тяни резину, заканчивай досрочно.

Я и сам не собирался затягивать, а потому всё закончилось в первой же моей атаке. Репейников зажался в углу, скукожившись, как только мог, а я молотил и молотил его, с удовлетворением отмечая, что могу работать в таком темпе, наверное, весь раунд. В итоге рефери просто остановил бой ввиду явного преимущества одного из боксёров.

— Молодец, Женька! — услышал я с трибун.

Там как раз в секторе напротив расположились ребята с моего курса во главе с Вадимом. С улыбкой помахал им рукой, потом направился в свой угол, где Лукич принялся расшнуровывать мне перчатки. Потом в центр ринга, где рефери поднял мою руку, а я приобнял понурого Репейникову, отвесив дежурную фразу, что он держался достойно и главные его победы ещё впереди.

А следом за мной на ринг поднялись Будько и Червов. Оба хорошо сложены, практически одного роста — то есть чуть ниже меня — только разве что цвет волос разный. Будько темноволосый, курчавый, а его соперник огненно-рыжий. Кто-то с трибун даже крикнул:

— Рыжий, давай!

Я задержался, прежде чем уйти в раздевалку. Всё-таки интересно, что покажут бойцы, одному из которых завтра предстояло противостоять мне в полуфинале. Тут поединок получился более равным, честно говоря, по итогам боя я бы затруднился отдать кому-то из них двоих предпочтение. У судей, кажется, возникла та же проблема, но в итоге победу с минимальным преимуществом по очкам 10:9 одержал представитель Краснодарского края Максим Будько. Ну что ж, реваншу быть!

В общагу я вернулся вместе с Вадимом и ещё несколькими нашими ребятами, кто не уехал на выходные к родне в область, включая Свету с Ингой. Толя Рыбчинский предложил обмыть мою победу хотя бы пивом, но ему тут же сделали выговор. Мол, Женька, которому завтра снова на ринг выходить, будет смотреть, как ты пиво хлещешь, а сам слюни глотать? Ну, предположим, слюни я бы не глотал, не такой уж я и большой любитель пенного, разве что в охотку, но в целом парни были правы. И Инга, которая, в отличие от Светки, согласившейся с идеей Толика посидеть-пошуметь, проявила благоразумие.

В общем, в субботу я как следует выспался, продрав глаза только в 10 утра. Да и то разбудил меня радиоприёмник, по которому шла трансляция в реальном времени Парада Победы на Красной площади. Потянулся, зевнул, порадовавшись про себя, что всё ещё живой, всё ещё молодой и с хорошими перспективами на будущее, после чего, согласившись на предложенную Вадимом яичницу, отправился на гигиенические процедуры.

— У тебя во сколько сегодня бой? — спросил Вадик, пока я расправлялся с завтраком.

— Пока не знаю, надо будет в манеж сходить, там должны были сегодня с утра списки полуфинальных пар вывесить, — сказал я, размешивая в стакане ложечкой сахар. — Потом вернусь, скажу, ко скольким приходить за меня болеть

Болеть за меня, как выяснилось, нужно было с шести до семи вечера. Именно в таком промежутке должен был пройти наш бой с Максимом Будько, учитывая, что субботняя программа начиналась в 15.00.

На улице висели флаги, натянутый напротив общаги транспарант поздравлял жителей города с Днём Победы, из динамиков гремела бравурная музыка. В целом ощущение праздника присутствовало. Даже вон из-за крыши одного из домов в воздух поднялась связка разноцветных шариков.

Пообедал я влёгкую в студенческой столовой недалеко от нашего общежития. Ну как влёгкую… Тарелочка борща со сметаной, картофельное пюре со шницелем и стакан компота с булочкой с изюмом. Для моего организма с хорошим метаболизмом невесть какая еда, учитывая, что порции в столовой подавались достаточно скромные. Зато дёшево, всего-то в рупь пятнадцать копеек обошлось. Да и не нужно мне было наедаться, учитывая предстоящий бой.

— Что-то ты какой-то слишком уж самоуверенный, — попенял мне два часа спустя Лукич, помогая зашнуровывать перчатки. — Вид такой, будто уже Олимпиаду выиграл.

— И Олимпиаду выиграю, дайте только срок, — улыбнулся я во все тридцать два.

Оказалось, рано я радовался. Первый раунд отработал так, что соперник, кажется, готов был на почётную капитуляцию. Свеженьким вышел и на второй, атаковал непрестанно, но как-то подсознательно я Будько жалел, что ли, не бил акцентированно в голову, разве что по корпусу, но печень Максим каждый раз удачно прятал за локтем правой руки. Я особо и не переживал, был уверен, что если не во втором, то в третьем раунде дожму южанина, тем более что в середине раунда краснодарец всё же оказался в нокдауне — моя перчатка прилетела ему в висок.

И тут в концовке раунда я понял, что моя выносливость, оказывается, тоже имеет предел. Дыхание затруднилось, а конечности стали тяжелеть, хоть пока и не критично. Молотить без остановки я мог, получается, чуть меньше двух раундов? Хорошо хоть усталость не навалилась сразу, а лишь начала проявляться. Ну хотя бы теперь знаю, на что способен мой организм, и в будущем придётся раскладывать свои силы на весь бой. Во всяком случае, лучше приберечь свою выносливость на заключительный раунд, который всегда является решающим. Главное, чтобы в этом бою хватило силёнок довести дело до победы.

В перерыве Лукич настоятельно посоветовал снова, как и в прошлом бою, завершать поединок досрочно. Он-то, получается, как и Будько, тоже не заметил, наверное, со стороны мою накопившуюся усталость. Вот только от себя не скроешь, и я понимал, нутром чуял, что если проведу в начале заключительной трёхминутки затяжную атаку, то она для меня самого может оказаться последней. Конечно, могу и нокаутировать оппонента, и рефери может остановить бой за явным преимуществом, моим, естественно… Но если не получится всё решить в этой атаке?

Чёрт его знает, риск, как известно, благородное дело, и тот не пьёт шампанского, кто не рискует, но как по мне, то риск должен быть оправдан. А в данном случае рисковать не имело никакого смысла.

— По-кров-ский! По-кров-ский! — неслось из уже знакомого сектора.

Молодцы ребята, активно поддерживают, думал я, возвращаясь в свой угол, где меня уже поджидал тренер.

— Давайте поиграю с ним, — предложил я Лукичу. — Хочу проверить, насколько могу быть вариативен по ходу боя.

Тренер аж рот на пару секунд приоткрыл от удивления. Видно, не ожидал от своего подопечного таких умных слов, хотя я за дурака себя никогда не считал. Потом, вернув челюсть на место, задумчиво произнёс:

— Нет, ну если с этой стороны посмотреть… Тогда да, конечно, что ж не поиграть, по очкам ты явно ведёшь… Ты только это, не заигрывайся, а то мало ли…

Не заигрывайся… Понятно, что я не собирался все три минуты бегать от соперника, который, сообразив, что можно работать и посмелее, может попереть на меня буром, рассчитывая вернуть всё проигранное в первых двух раундах. И в начале заключительного отрезка боя я провёл пусть и не затяжную, но неплохую атаку с переводом голова-корпус-голова. Будько выстоял, хотя второй удар в голову его слегка потряс и едва не привёл ко второму нокдауну.

«Надо добить», — промелькнула мысль. Но я вовремя себя притормозил. Нет-нет, рано, Женька! И без того после этой атаки мне требовалась передышка, сейчас я был обычным боксёром Евгением Покровским, таким, каковым и являлся до того, как стал инвалидом. И из этого и нужно было исходить, строя тактику ведения боя.

Будько, подзуживаемый криками тренера из своего угла, в середине раунда всё же попытался обозначить некоторый натиск, но я поработал на контратаках, а ноги ещё вполне хорошо меня слушались, чтобы двигаться по рингу, не позволяя загнать себя в угол или прижать к канатам. А когда Лукич крикнул мне: «Женька, пятнадцать секунд!», я сам пошёл в атаку, и тут у нас с Максом случилась хорошая такая заруба. И он, и я хотели доказать и судьям, и орущим зрителям, и в первую очередь самим себе, что чего-то стоим. Но я был более настойчив, и последний удар остался за мной. Да такой, что Будько реально поплыл, и только гонг спас его от более тяжёлых последствий.

Бой я, понятное дело, выиграл, хоть и по очкам, хотя до этого мечтал, что уложу соперника на настил ринга. И мог ведь это сделать в первом же раунде или начале второго. Жалел… Не хватило спортивной злости. Надо было, как герой Пороховщикова в ещё не снятом фильме «Ринг», сидеть в раздевалке, набираться злости. Правда, тот злости, как мне показалось, так и не набрался, но у него задача состояла немного в другом.

— Нормально, но самый главный наш бой завтра, — просветил меня Лукич, когда мы шли в раздевалку. — Минеев — парень крепкий, да ещё и левша, и с левой бьёт так, что только выноси. Да ты сам видел.

Это да, Минеев неплох. Первый полуфинал в моём весе состоялся чуть раньше, там Виктор Минеев из Якутска красиво разобрался с курганцем Василием Яворским. Отправил соперника в нокаут в конце второго раунда, к тому времени мы с Лукичем уже были в зале, и видели всё своими глазами.

— Нам нужна эта победа, — продолжал настраивать меня тренер уже в раздевалке. — Нужно уже заявлять о себе в полный голос.

Понятное дело, что нужно, всё-таки хочется остаться в летописи турнира его победителем. И я не собирался давать сопернику спуску, пусть он даже Мастер спорта и левша с поставленным ударом.

Воскресенье началось с неожиданной проблемы по имени насморк. Скорее всего, виной тому открытая на ночь форточка. Вроде и сквозняка не было, но всё равно, получается, продуло.

Насморк лечится за 7 дней, а если не лечить — то проходит за неделю. Эту аксиому я усвоил с детства, и потому мог лишь смиренно чихать и шмыгать текущими ручьём соплями, считая часы до выхода на ринг. Хорошо хоть температуры не было, хотя, не исключено, позже и она появится. Но что будет потом — меня, если честно, волновало мало, все мысли лишь о предстоящем бое.

— Ты что, заболел?

Казаков нахмурился, когда заметил, что я чихнул два раза подряд.

— Ну точно, и глаза вон красные. Ты где умудрился-то простыть, друг мой ситный?

— Да ночью спал с открытой форточкой…

— Вот же балда! А-а-а, — махнул он рукой, — вот и коту под хвост все мои надежды на нашу победу.

— Семён Лукич, да бросьте вы, в самом деле, так-то я нормально себя чувствую.

— Уверен? — с надёжей посмотрел он мне в глаза.

— Сто процентов!

— Смотри у меня, — погрозил пальцем Лукич. — Не подведи, тем более сегодня победителей награждает сам Попенченко.

Точно, в той жизни, пока лежал в больнице, вычитал в принесённой газете, что на финалы прибыл специально приглашённый олимпийский чемпион Токио Валерий Попенченко. А ведь жить ему осталось всего 5 лет. 15 февраля 1975 года в результате загадочного несчастного случая упадёт в пролёт лестницы главного корпуса МВТУ, где был завкафедрой физического воспитания. Пролетев три этажа, разобьётся насмерть. Причём причина этого падения так и останется нераскрытой.

Блин, как бы сделать так, чтобы Попенченко не ушёл из жизни таким молодым, всего в 37 летнем возрасте? В принципе, в запасе у меня почти 5 лет, главное, не забыть про эту историю, и вовремя подсуетиться ближе к той дате. Что-нибудь да придумаю.

Уже на разминке из носа течь перестало, а вместо этого появилась небольшая заложенность. А когда я подвигался на ринге с минуту, то понял, что и заложенность чудесным образом прошла. Может быть, увеличение пульса, температуры тела или ещё какие-то факторы, связанные с движением, снимают симптомы простуды? Ну или как минимум насморка. Не знаю, я не медик, главное, что я почувствовал себя более-менее нормально, и это добавило мне заряд оптимизма.

Минеев был мужиком крепким, коренастым, опытным, двадцати девяти лет, как объявил судья-информатор. Правда, звёзд с неба не хватал, на чемпионате страны его лучшее достижение — выход в полуфинал в прошлом году. Самое большое неудобство доставляла его правосторонняя стойка и левая рука, которая несла в себе приличный заряд. Но я не собирался становиться лёгкой мишенью, поскольку ноги — лучший друг боксёра.

Зрителям в большинстве своём отнюдь не нравилось, что я скачу чуть ли не зайцем и не так часто выбрасываю удары в сторону наседавшего соперника, и они начинали посвистывать. Земляки, называется… Или это представители иногородних делегаций?

Привыкли уже, что я веду бой, к моим ураганным атакам, а тут вот такое. Но я ни под кого подстраиваться не собирался, у меня имелся свой план на поединок, которого я и собирался придерживаться. Кроме всего прочего я использовал нашу с Лукичом наработку — маятниковые движения «peek-a-boo» от американского тренера Константино Д’Амато. И использовал неплохо, сопернику попасть в меня было весьма затруднительно. В конце раунда, правда, Минеев хорошенько меня встряхнул, причём его перчатка влетела в мою, а моя уже самортизировала мне в нос. Думал, кровь пойдёт, но обошлось.

— Женя, ты что, весь бой собираешься от него бегать? — с недовольным видом поинтересовался Лукич в перерыве.

— Почему весь, раунд ещё побегаю, а там начну работать, — успокоил я наставника.

Мужик сказал — мужик сделал! К середине раунда Минеев нормально так вымотался, пытаясь загнать меня в капкан. Я упорно придерживался тактики Мохаммеда Али, он же Кассиус Клей: «Float like a butterfly, sting like a bee. Ohhhh. Rumble, young man, rumble!» Что примерно переводится как: «Порхай как бабочка, жаль, как пчела, и рубись, парень, рубись!» Весь раунд я порхал и жалил, набирая очки джебами левой, и думаю, что как минимум не проиграл его, учитывая, как соперник, хоть и напирал, но по-настоящему достать меня смог от силы пару раз. Да и то я даже не поплыл, так, встряхнулся, не более того.

А в третьем раунде я резко взвинтил темп, безостановочно обстреливая соперника сериями на средней дистанции. Ближний бой с таким приземистым и короткоруким бойцом был противопоказан, не хватало ещё нарваться на шальной апперкот или хук левой — тут же ещё и его стойка левши доставляла мне некоторое неудобство.

Так и отработал последние три минуты — серии со средней и постоянные джебы, которые я неустанно выбрасывал в сторону покрасневшего то ли от злости, то ли от принятых в лицо ударов соперника. До зрителей, наконец, дошло, что я хотел от этого боя, и на трибунах снова начали меня поддерживать. Тем более подавляющее большинство болельщиков свои, свердловские, а я на турнире представлял не только СДСО «Буревестник», но и Свердловскую область.

В концовке боя Минеев так выдохся, что то и дело после моих атак откидывался на канаты, а руки уже почти не поднимал, чем я без зазрения совести пользовался, раз за разом отправляя перчатки в это словно вытесанное из куска камня, но уже порядком помятое лицо.

Когда прозвучал финальный гонг, в голову пришла мысль, что в таком темпе мог бы, пожалуй, отработать ещё раунд. В целом, кажется, я получил представление о своей выносливости. Возможно, находись я в менее хорошей физической форме, будь я растренированным — и выносливость упала бы на порядок. Но пока у меня не было желания этого проверять. Есть здоровье, есть возможность — тренируйся и выступай!

Но не забывай про учёбу, специальность в будущем тоже пригодится. Может, я ещё раньше Возняка спроектирую персональный компьютер! Всего-то и нужно, что найти где-то микропроцессор MOS Technology 6502, ПЗУ, добавить RAM, клавиатуру и монитор, то есть то, чем пользовался при сборке своего персонального компьютера Стив Возняк. Правда, тот же MOS Technology 6502 будет выпущен только в 1975 году, как и его конкуренты от компаний «Motorola» и «Intel». Вот если бы я жил в Штатах или Японии — у меня была бы возможность сориентироваться на рынке микросхем, процессоров и прочей лабуды, необходимой для создания «персоналки». А в СССР, где на данный момент верхом научной мысли считается ЭВМ БЭСМ-6, созданная три года назад — огромные шкафы в ряд с бобинами магнитных лент — о подобном ещё можно только мечтать.

Из задумчивого состояния меня вывел голос судьи-информатора:

— А в этом бою победу по очкам одержал представитель Свердловской области Евгений Покровский!

Под восторженные крики заполнивших трибуны зрителей рефери поднимает вверх мою руку. Вижу, как Попенченко аплодирует стоя. Приятно, чёрт возьми! Физиономия Казакова излучает счастье. Как-никак первая большая победа под его руководством.

И да, пока я всё ещё перворазрядник, но если выиграю на осеннем первенстве ДСО «Буревестник», то заслужу наконец звание КМС. Я просто обязан это сделать, другой результат я буду считать для себя провалом.

[1] Считается, что фраза: «Если бы молодость знала, если бы старость могла» принадлежит перу французского писателя и гуманиста Анри Этьену Второму (1528 или 1531 — 18 марта 1598).

[2]

«Армия Андерса» — условное название формирований вооружённых сил Польской Республики, созданных в 1941 году на территории СССР по соглашению между советским правительством и польским правительством в изгнании, из польских граждан, находившихся на территории СССР. 6 августа 1941 года командующим польской армией был назначен генерал Владислав Андерс, в тот же день освобожденный из Лубянской тюрьмы.

Глава 4

— В прошлую пятницу Лещенко и оркестр Силантьева выступали в Кремлёвском Дворце съездов на концерте к Дню Победы. Сейчас они все в Москве репетируют новую программу перед гастролями в Венгрию, Румынию и Чехословакию, в которые отправятся в конце мая. Гастроли продлятся почти месяц, так что если поторопитесь — то успеете показать Силантьеву с Лещенко песню до их отъезда. В первую очередь Силантьеву.

Наш разговор с Козыревым проходил в понедельник, на следующий день после моей победы в турнире, где Кубок мне вручил лично Валерий Попенченко. «Мистер нокаут», так, кстати, назывался посвящённый ему фильм, вышедший на экраны в начале 2022 года. Но в данный момент меня больше интересовало моё потенциальное сотрудничество с Лещенко, чья звезда вспыхнет в 1975-м вместе с песней «День Победы».

Кстати… Нет, пожалуй, не буду наглеть, ещё и Тухманова с Харитоновым лишать заслуженной славы. Хватит мне Пахмутовой с Добронравовым.

— Так, ясно, — задумчиво произнёс я, скребя тщательно выбритый утром подбородок. — Выходит, в запасе у меня примерно неделя. Ладно, что-нибудь придумаем.

Учитывая, что занятия длились шесть дней в неделю с единственным выходным — воскресеньем, особых вариантов у меня не было. В принципе, пропусти я день-другой — думаю, ничего страшного не случилось бы. Разве что Лях, требующий присутствия на своих лекциях всех студентов, заметив моё отсутствие, может нажаловаться в деканат. А там выяснят, что я свалил в Москву, и дело может закончиться выговором или чем похуже. Мол, староста группы называется.

А что может считаться уважительной причиной для не появления в институте? Первым делом на ум приходит какая-нибудь болезнь. Да хотя бы элементарная простуда. Получение в студенческой поликлинике справки может освободить меня от занятий на целую неделю. И я даже знаю, что для этого нужно сделать. В школе когда-то такой трюк, которому нас научил одноклассник, с пацанами проворачивали.

На следующий день я с утра заявился в поликлинику. Отсидев небольшую очередь к терапевту, я зашёл в кабинет, прижимая левую руку к торсу. Вернувшийся после турнира насморк, перешедший в заложенность и придающий моему голосу лёгкую гнусавость, был как раз в тему.

— Что у вас, молодой человек? — спросила врач, неторопливо листая мою медицинскую карточку.

— Вроде как простыл, — прогнусавил я. — Кажется, даже температура небольшая есть.

— Понятно… Держите градусник.

В успехе предприятия я почти не сомневался, учитывая, что медицинская промышленность СССР выпускала абсолютно идентичные градусники. Один из них сейчас находился под моей левой подмышкой, с уже набитой температурой, так что градусник, который мне дала терапевт, к тому же ещё и вернувшаяся к изучению моей медицинской книжки, я незаметно сунул во внутренний карман пиджака. А через пять минут вернул ей свой градусник, кинув взгляд на который, врач бесстрастно констатировала:

— Тридцать восемь и две.

Дальше последовала выписка студенческой справки об освобождении от занятий и инструкции по применению таблеток вкупе с советами соблюдать постельный режим и пить больше тёплых жидкостей. По возможности добавляя малинового или смородинового варенья.

В тот же день я сделал ещё одно важное дело — посетил редакцию журнала «Урал», куда отнёс копию партитуры песни «И вновь продолжается бой!». Другие два стихотворения решил не носить, посчитав, что незачем валить всё в одну кучу. Пока сделаем ставку на вещь, которая в моей прошлой жизни стала классикой патриотической песни.

Партитуру у меня приняла полная женщина с пергидрольными волосами — Любовь Васильевна. Она заявила, что обычно тексты с нотами журнал не публикует, но, быть может, у редактора будет своё мнение. Пообещала в любом случае прислать письмо о дальнейшей судьбе моей рукописи, как она назвала то, что уместилось на двух листочках в папке с завязками.

А на следующее утро, в среду, 13 мая я прибыл в аэропорт «Кольцово», где ещё через сорок минут садился в салон ИЛ-18В на рейс в столицу нашей Родины. Время полёта — чуть больше двух часов. А учитывая разницу во времени минус 2 часа, получалось, что, вылетев в 8.50, в Москве я окажусь практически в это же время.

В прежней жизни побывать в Москве мне довелось только на 3-м курсе института, и то как пациенту ЦИТО, где мне попытались привести ногу в порядок. После этого я избавился от трости, но хромать не перестал. В этот раз, к моему большому удовлетворению, я летел в Москву по более приятному поводу.

Остановиться Натан Ефремович мне посоветовал у своего товарища Романа, для меня Романа Михайловича. Фамилия его была смешная — Утюгов. За всю прошлую жизнь никогда не встречал человека с такой фамилией. Наверное, его дочка была рада, что, выйдя замуж, смогла сменить фамилию. Наверняка на менее смешную, хотя всякое случается, бывает, что и Утюгов за счастье. А то знавал я одну даму по фамилии… хм, Ва́гина. С ударением на первый слог. Но кого это особо интересовало, все норовили то ли от незнания, то ли специально произносить её фамилию с ударением на слог второй. Я бы на её месте, честное слово, пошёл в паспортный стол и настоял на смене фамилии.

Утюгов заранее согласился принять меня на жительство, пока я буду утрясать дела с Лещенко и Силантьевым. Заодно и успею, может, чем-то помочь по хозяйству. Роман Михайлович при всей своей якобы самостоятельности вряд ли откажется от здорового человека, которого можно и в магазин попросить сбегать, а не надеяться на пожилую соседку и тем более на дочь, появляющуюся раз в неделю.

Товарищ Козырева жил в Хамовниках, недалеко от станции метро «Фрунзенская», на третьем этаже четырёхэтажного дома довоенной постройки. Ему бы на первый переселиться, разменяться с кем-нибудь, тем более что третий этаж всегда дороже при одинаковой планировке и метраже жилой площади. Недаром третий этаж в народе зовётся еврейским.

Где-то через полминуты после того, как я надавил кнопку электрического звонка, дверь открылась, и я увидел ровесника Натана Ефремовича, только обладающего более густой шевелюрой, и к тому же ещё и бородкой. Не чеховской, клинышком, а скорее присущей каким-нибудь геологам или туристам, но аккуратно постриженной.

— Так вы и есть тот самый Евгений, о котором мне Натан говорил? — прищурившись, посмотрел на меня Роман Михайлович. — Проходите, вон тапочки, как раз ваш размер.

В двухкомнатной квартире, вопреки моим ожиданиям, не пахло никакими лекарствами. Впрочем, наверное, хозяин был просто «безногим» инвалидом, а больше ничем и не болел.

— Чаю с дороги или лучше сразу душ?

— Наверное, душ, — выбрал я, вспомнив, что в салоне самолёта было достаточно душно.

— Свежее полотенце для вас я уже приготовил, с тёмными полосочками по бокам, увидите, — напутствовал меня Роман Михайлович. — А я пока чай приготовлю. У меня хороший чай, зять из Индии привёз. В прошлом году в командировку на полгода ездил какой-то объект там возводил для народного хозяйства. Серёжа хоть и молодой, но талантливый специалист.

Чай и впрямь оказался знатным, как говорится, давно забытый вкус. Я тоже прилетел не с пустыми руками, выложил на стол кое-что из ещё домашних запасов, от родителей, и ещё купленное перед вылетом.

Денег в кошельке, правда, оставалось в обрез, аккурат на обратный билет. Надеюсь, до стипендии доживу, если что — соседи по общаге не дадут с голоду умереть. Билет на самолёт в Москву стоил почти половину месячной стипендии — 17 рублей, но для студентов действовала 30-процентная скидка, так что перелёт в один конец обошёлся мне всего в 12 рублей. На всякий случай занял десятку у Вадима с обещанием вернуть по возвращении или в крайнем случае со следующей стипендии. Опять же придётся поработать грузчиком. Обычно мы подрабатывали по воскресеньям, но в принципе можно было хоть каждый вечер ходить на станцию — работа для крепкого молодого человека всегда найдётся.

— Я тут между делом успел выяснить кое-что, — говорил Роман Михайлович, пока я прихлёбывал чай с печеньем. — Завтра на три часа дня у Силантьева с оркестром назначена репетиция в студии телецентра на улице академика Королёва-12. Я вам расскажу, как удобнее добраться…

— А внутрь меня пустят?

— У меня жена раньше на телевидении работала, ещё на Шаболовке. А её бывший коллега теперь как раз в новом здании трудится, его в 1967 году в строй ввели. Он там то ли техником, то ли инженером… В общем, звать его Виктор Викторович, такой длинный и худой, усы у него казацкие, до подбородка свешиваются, так что не ошибётесь. Я с ним уже созванивался, сказал, что проведёт вас. Только паспорт не забудьте. Подойдёте к главному входу к половине третьего, смотрите не опоздайте… Кстати, а что вы там такого сочинили, что Натан так за вас хлопотал? Можно глянуть? А то, быть может, мы вообще всё это зря затеяли…

Ну уж, надеюсь, не зря, думал я, отдавая Утюгову папку с надписью химическим карандашом: «И вновь продолжится бой!» Текст Е. Покровского. Музыка Е. Покровского и Н. Козырева». Хозяин квартиры пробежал взглядом по партитуре, сначала быстро, затем ещё раз, более внимательно.

— Хм, в этом что-то есть, — пробормотал он. — Не возражаете, если я попробую это сыграть?

— Да бога ради!

Роман Михайлович на своём колёсном кресле переместился в комнату, откуда вскоре послышались звуки фортепиано. Он ещё и подпевал, как Козырев когда-то. Я скромно стоял в дверном проёме, ведущем в комнату.

— А что, вполне, вполне, — пробормотал Утюгов, закончив музицировать. — Для какого-нибудь правительственного концерта и впрямь подошло бы, как мне и рассказывал Натан. Я так понимаю, он занимался аранжировкой? Чувствуется его рука.

Спать мне предстояло в комнате, где, по словам Романа Михайловича, раньше обитала его дочка Марина. Кое-какие вещи после неё тут остались, включая одноглазую пластмассовую куклу с поредевшими и выцветшими волосами некогда золотистого цвета. Но остаток вечера я провёл на диване в комнате у чёрно-белого телевизора «Волхов», в компании Романа Михайловича. Правда, мне больше приходилось слушать Утюгова, чем досматривать 2-ю серию фильма «Щит и меч», после которой в 20.45 началась программа «Время» с ещё вполне молодым Игорем Кириллововым.

Утюгов говорил неторопливо, но, как бы это выразиться, настойчиво. Наверное, в его положении особо не выговоришься, разве что с самим собой перед зеркалом, что в итоге может привести в психушку. А тут под боком благодарный слушатель, свежие, так сказать, уши. Во всяком случае, я делал вид, что мне очень интересно, о чём рассказывает приютивший меня сокурсник Козырева.

— Помню, как мы познакомились с Екатериной, — говорил он, не сводя взгляда с фотографии красивой темноволосой женщины, заключённой в рамочку на полке между книг. — Я тогда только начал преподавать в музыкальной школе, а она уже работала на зарождавшемся в те годы телевидении. У меня её младшая сестра занималась, но обычно мама её забирала или бабушка. А тут Катя сама пришла. Хоть и говорят, что любви с первого взгляда не бывает, но в моём случае это было именно то. На следующий день вечером мы уже сидели с ней в кафе, а потом я проводил её домой… Она к тому времени как раз рассталась с прежним ухажёром, так что я, можно сказать, удачно вклинился между прошлым женихом и возможным будущим, который, думаю, обязательно рано или поздно появился бы. Так что я и стал этим будущим, и ухажёром, и женихом. Не хочу хвалиться, но ухаживал я за Катенькой романтично, на каждое свидание дарил ей цветы…

— …в австрийском Капфенберге проходит четвёртый командный чемпионат Европы по шахматам. Советская команда, возглавляемая экс-чемпионом мира Тиграном Петросяном, уверенно обыграла венгерскую команду со счётом 6,5 на 3,5 очка.

Как-то невольно переключился на новости спорта, которые озвучивал легендарный уже в эти годы Николай Озеров. Были же личности! В моём будущем из тех же спортивных обозревателей я только Юрия Розанова уважал, и того преждевременно забрала смерть. А кто ещё? Нарциссический Черданцев или не менее нарциссический, да ещё и клоун Губерниев? Не смешите мои ботинки!

После программы «Время» началась «Кинопанорама» с Алексеем Каплером, тут уже и Утюгов переключился на телевизор, где показывали обзоры новых советских фильмов, которые для меня давно стали классикой. Ну или как минимум историей.

Первая половина следующего дня у меня была свободна, и я решил провести её, как и подобает приезжему, разглядывая достопримечательности столицы. Получив от Романа Михайловича инструкции, как добраться до телецентра, я отправился в центр Москвы. В моём будущем уже после развала СССР, бывая в этом мегаполисе, было не до любований красотами. Приехал, сделал дело — и обратно. Бизнес на первом месте! А сейчас я вполне мог себе позволить провести несколько часов, наслаждаясь видами столицы нашей Родины.

Естественно, экскурсию начал с Красной площади. Мавзолей был закрыт на реконструкцию. Мне и в прежней жизни не довелось увидеть мумию Ленина, и в этой что-то не везёт. Ну да какие мои годы! Зато посетил собор Василия Блаженного. Показал паспорт милиционеру, почему-то заинтересовавшемуся моей личностью, словно я на несколько минут вернулся в конец 90-х с её терактами. Рассказал ему, по каким делам прилетел из Свердловска, даже показал папку с партитурой, после чего был отпущен восвояси.

Зашёл в ГУМ с его неизменным фонтаном и мороженым, за которым выстраивались очереди. Мороженое за 20 копеек и впрямь оказалось действительно, неплохое. Учитывая практическое отсутствие денег, ни в какие очереди я не вставал. Да и не особо мне было что-то нужно. Конечно, я бы, например, приоделся, а то у меня в наличии всего один костюм, да и на повседневку можно было бы что-нибудь присмотреть. Жаль, что с джинсами в СССР пока напряг, их у нас только в следующем году, кажется, начнут массово производить на фабрике «Верея». Помню, даже ремни с фирменной бляшкой выпускались. Но даже это недоразумение, по ошибке названное джинсами, будет дефицитом. А сейчас если такие штанишки из заграничного, привезённого дальнобойщиками или моряками денима и производят — то на дому какие-нибудь умельцы или умелицы, в лучшем случае «цеховики», шлёпая на них известные лейблы. Тоже, кстати, закупленные в западных странах нашими моряками и дальнобойщиками. И такие джинсы стоили не в пример дороже той же «Вереи», но и их отрывали чуть ли не с руками.

Ладно, бог с ними, с джинсами, есть вещи более важные. На данный момент, например, это желание перекусить. Ходить по ресторанам денег нет, а вот в пельменную на улице 25-летия Октября рядом с ГУМом я заглянул с удовольствием. Даже в рабочее время тут было не протолкнуться, но я умудрился найти местечко. За рупь сорок схомячил двойную порцию пельменей со сметаной, выпил стакан чая и в качестве десерта уничтожил пирожок с капустой и яйцом.

К телецентру я подъехал заранее, в два часа дня, и с лёгким мандражом, стоя чуть в сторонке, чтобы не привлекать внимания, принялся ждать у входа появления Виктора Викторовича. Мимо проходили мужчины и женщины, по одиночке, парочками и небольшими группами. Опаньки, мимо меня в здание нее кто иной, как Игорь Кириллов, которого я только вчера наблюдал по телевизору. А вот в обратном направлении проследовал представительный, упитанный мужчина с портфелем, уселся на заднее сиденье поджидавшей его «Волги». Уже новой, 24-й модели, постепенно вытесняющей легендарную 21-ю.

— Молодой человек, вы не Евгений случайно?

Незнакомый, чуть сипловатый голос заставил меня обернуться. Передо мной стоял высокий, худой мужик с вислыми усами.

— Да, я Евгений. А вы, наверное, Виктор Викторович?

— Он самый, — подтвердил тот без намёка на улыбку. — Паспорт взяли?

— Всё здесь, — похлопал я ладонью по портфелю.

— Замечательно, идёмте.

Сразу за дверь располагалась «вертушка», а справа застеклённая будка с окошком, в которой располагался дежурный милиционер.

— Дима, это ко мне, — сказал Виктор Викторович и сделал мне знак отдать паспорт.

Милиционер молча переписал данные, вернул мне документ и буркнул: «Проходите».

— Я вас подведу к Юрию Васильевичу, пока репетиция не началась, — инструктировал меня Виктор Викторович, пока мы шли по веренице коридоров.

Силантьева я помнил только по телевизионным кадрам разного рода правительственных концертов, где он дирижировал своим оркестром, аккомпанирующего звёздным исполнителям. А вот теперь появилась возможность увидеть легендарного дирижёра вживую.

Пухленький, щекастый, с очочками на мясистом носу, ему, мне кажется, больше подошла бы фамилия Шнипперсон. Ну или что-то в этом роде. Может быть, и был кто-то в роду, сменивший имя и фамилию на более подходящие к месту жительства. Силантьев сидел в первом ряду небольшого зрительного зала-студии, откинувшись на спинку кресла и постукивая дирижёрской палочкой себя по коленке.

А по бокам от него сидели, видимо, в ожидании своей очереди, звёзды советской эстрады, как уже состоявшиеся, так и те, кому ещё предстояло стать заслуженными и народными. Муслим Магомаев, Иосиф Кобзон, Лев Лещенко, Эдита Пьеха и ещё трое, смутно знакомых персонажей. Кто-то сидел молча, кто-то, как Кобзон с Магомаевым, о чём-то негромко переговаривались.

Виктор Викторович, попросив меня постоять в сторонке, подошёл к Силантьеву, наклонился, что-то сказал ему чуть ли не на ухо, по ходу дела ткнув пальцем в мою сторону. Юрий Васильевич сверкнул очками в мою сторону, что-то ему ответил, мой протеже кивнул и вернулся ко мне.

— Сказал, что пообщается с вами после репетиции. А это часа три минимум. Предложил подождать в зале. Вы как, располагаете временем?

— В общем-то да, — подал я плечами, представляя, каково мне будет высиживать столько времени.

С другой стороны, когда ещё представится возможность лицезреть репетицию эстрадно-симфонического оркестра ЦТ и Всесоюзного радио! Попрощавшись с Виктором Викторовичем, выразившего надежду, что я потом не заблужусь и сам найду выход, скромно уселся в третьем ряду с краю. Музыканты на сцене настраивались ещё минуты три, после чего Силантьев наконец поднялся и занял место на авансцене, лицом к своим музыкантам. Постучал палочкой по пюпитру.

— Так, друзья, готовы? Муслим?

— Да-да! Я здесь!

Магомаев по-молодецки взлетел на сцену высотой около полуметра, заняв место у микрофона.

— «Падает снег»? — спросил он.

— Да, а затем сразу «Синяя вечность».

Так вот три часа с лишним я и просидел, слушая звёзд советской эстрады и получая от этого ни с чем не сравнимое удовольствие. Конечно, это был не полноценный концерт, а всего лишь генеральная репетиция перед отъездом на зарубежные гастроли, но мне это казалось даже интереснее, когда ты видишь внутреннюю кухню, да ещё с фразочками Силантьева, которых я от него, честно говоря, не ожидал. «Ну что вы сюда пришли — в носу ковырять?» «Нет-нет, Жора, это плохая, это лабушская игра». «С вами одно дело только кушать». «Лёня, тебе не на барабанах играть, а на шумовке»…

Наконец прозвучала команда: «Всем спасибо! Все свободен!», и отдувавшийся Силантьев, вытирая огромным носовым платком потные лицо и шею (хотя какая там шея, голова казалась сразу же насаженной на плечи) обратил своё внимание на меня.

— Ну что у вас там, молодой человек?

— Песня. Вот.

Я протянул ему папку с заранее развязанными тесёмками. Юрий Васильевич уселся на прежнее место в первом ряду, внимательно вглядываясь в содержимое партитуры. Затем он начал что-то бубнить себе под нос. И вскоре я понял, что это он таким образом напевает мелодию песни «И вновь продолжается бой!». Дальше Силантьев начал в такт себе не сильно размашисто дирижировать своей палочкой. Всё это продолжалось минуты три.

— Я так понимаю, Е. Покровский — это вы? — спросил он, закрывая папку, но не спеша её мне возвращать.

— Да, Евгений Покровский, — кивнул я. — А Натан Ефремович Козырев — соавтор музыкального сопровождения. Он преподает в свердловском музучилище. Я ему подкинул тему, а он сделал аранжировку.

— Так вы с Урала?

— Сам из Асбеста, а учусь на первом курсе Уральского политеха в Свердловске.

— Только на первом? Выглядите вы на пятый.

— Так я же после армии поступил…

— А-а, вон оно что!.. А музыкальное образование имеется?

— Увы! Разве что песни под гитару во дворе.

— Понятно… Стихи давно сочиняете?

— Да так, лет с четырнадцати-пятнадцати, — уклончиво ответил я.

В общем-то, не соврал, я действительно где-то в этом возрасте начал сочинять стихи. И мне казалось, что неплохие. Хотя, обнаружив в зрелом возрасте тетрадку с подростковыми стихами, подивился собственной наивности.

— Ага… Угу… Кстати, вещица довольно бодрая, так и просится на большую сцену. Смею предположить, что эта композиция ещё нигде не исполнялась?

— Пока нет, вам первому предлагаю.

— Что ж, я возьму её, возможно, что-то с этим получится сделать.

— Только одна просьба…

— Что за просьба?

— Если всё-таки она войдёт в ваш репертуар, можно, её будет исполнять Лев Лещенко?

— Лещенко? Лёва? Почему он? Прочему, к примеру, не Магомаев?

— Сам не знаю, но мне почему-то кажется, что у этого исполнителя большое будущее, и эта песня могла бы стать для него ступенькой к новым высотам. Тот же Магомаев уже и так достиг практически всего.

— Хм, так уж и всего, — крякнул Силантьев, зажмурив свои маленькие глазки, тут же превратившиеся в узкие щёлочки. — В общем-то, Лев уже на подъёме. Не так давно с Большим симфоническим оркестром под управлением Геннадия Рождественского с успехом исполнил ораторию Родиона Щедрина «Ленин в сердце народном». Да и с моим оркестром поёт «Вдоль по улице метелица метёт» и «Русское поле», публике нравится. Я уж не говорю о том, что в марте Лев стал лауреатом IV Всесоюзного конкурса артистов эстрады… Ладно, подумаем. А это ваше первое произведение?

— Если брать песни, то второе. Но первая… Как бы сказать… В общем, она скорее для ресторанного репертуара.

— Любопытно, — приподнял брови Силантьев. — Опца-хопца, дрим-ца-ца? Такого плана?

— Ну не совсем уж такого, Юрий Васильевич, — почему-то начал я краснеть, радуясь про себя, что в полусумраке этого не должно быть заметно. — Такая вполне себе лирическая песня о любви с уклоном в шансон… Ну то есть типа городского романса. В общем, не для правительственных концертов.

— Хорошо, я вас понял… Что ж, папочку я тогда, с вашего позволения, оставлю себе.

— Бога ради! А когда вы за неё всерьёз возьмётесь? В смысле, за песню?

— Ну, сейчас у нас ответственные гастроли на носу, по возвращении, думаю, и возьмёмся… Кстати, а вы филателией, случайно, не увлекаетесь?

— Нет, а что?

— Да я марки коллекционирую, хобби у меня такое. Так-то со всеми более-менее видными филателистами страны нахожусь в переписке, но вдруг встретится новичок, у которого имеются редкие марки. Как-то с одним таким познакомился, причём представляете где? В Магадане! И выменял у него редчайшую марку «Рука с мечом, разрубающая цепь». Всего за шесть банок тушёнки.

Наверное, это круто — выменять редкую марку всего за шесть банок тушёнки, думал я, покидая репетиционный зал. Интересно, в каком это году было? Наверное, не сильно давно после войны, если в ходу ещё была тушёнка.

— Ну как, удачно? — было первым, что спросил Роман Михайлович, впуская меня в квартиру с авоськой, в которой лежали продукты и кое-что из бытовой химии, купленные согласно выданному мне утром списку.

Я вкратце рассказал, как прошла встреча с Силантьевым, на что Утюгов удовлетворённо заметил:

— Будем надеяться, ваше с Натаном произведение его действительно заинтересует. В Свердловск завтра?

— Да, на площади Дзержинского заглянул в кассы «Аэрофлота», взял билет на утренний рейс, на 9.35. Придётся сегодня ночевать в зале ожидания, иначе с утра не успею на рейс в «Домодедово».

— Да, добираться туда — не ближний свет… Но давайте я вас хотя бы ужином накормлю.

Вы пока в ванную ступайте, а я макароны с сардельками вариться поставлю. Через полчасика сядем ужинать.

Прозвучало слегка двусмысленно, учитывая, что хозяин квартиры и так постоянно пребывал если не в лежачем, то в сидячем положении. Но минут через тридцать действительно мы вовсю уплетали с ним нехитрый, но питательный ужин.

— Спасибо, что приютили и помогли пристроить песню, — благодарил я вскоре Романа Михайловича, стоя в коридоре уже с портфелем в руках.

— Да бросьте, Евгений, было бы за что благодарить. В кои-то веки есть хоть с кем пообщаться, во всяком случае выговориться. А то сидишь тут один, как медведь в берлоге… Как снова в Москву соберётесь — буду рад вновь вас приютить.

Ночёвка на аэровокзале прошла без происшествий, хотя спать на деревянном кресле — то ещё удовольствие. А в обед я уже переступал порог общежития УПИ. Вадим ещё не вернулся с учёбы, и на столе я обнаружил запечатанный конверт. Хм, от матери. Интересно, чего это вдруг она сподобилась?

Открыв конверт, я обнаружил там листок с почерком мамы. Мол, пришло письмо из редакции «Асбестовского рабочего», а она пересылает его мне.

«Про какое-то стихотворение пишут, а ты нам с отцом ничего не говорил», — пеняла мне мама.

Сердце моё учащённо забилось, когда я взял в руки второй листок, на котором машинописным текстом было отпечатано: «Уважаемый Евгений Платонович! На редакционной коллегии рассмотрели мы присланное вами стихотворение «Ах, какая женщина» и пришли к решению опубликовать его в одном из ближайших номеров нашей газеты. Просьба зайти в редакцию с паспортом или другим документом, удостоверяющим личность, для получения гонорара в размере 2 руб. 30 коп. С уважением, заведующий отделом писем А. С. Рябыкин».

Вон оно чё, Михалыч! Что ж, если даже с оркестром Силантьева не выгорит, в случае чего я совершенно честно могу сказать, что мои произведения уже публиковались в печати. И не важно, что тираж у «Асбестовского рабочего» всего 15 тысяч экземпляров. Автор, «засветившийся» в печатном издании — это совсем другой статус!

Тут же написал маме ответное письмо, после чего решил прогуляться до студенческой столовой, пообедать нормально, а заодно и письмо в ящик кину.

В столовой я встретил студента с нашего курса, Колю Чернова. Видно, как раз перерыв перед последней парой. Тот уселся со своим подносом, на котором стояли тарелки и стакан компота, со мной за один столик.

— Привет! Вадим сказал, ты вроде как болеешь?

— Вроде как да. Сегодня получше себя чувствую, решил выползти на свежий воздух. Да и перекусить нормально не помешает, а то от нашей с Вадимом стряпни скоро язву заработаю.

Насчёт язвы я, конечно, преувеличил, готовил Вадим вполне нормально, просто пришлось, можно сказать, к слову.

— А классно ты в финале бился, — не унимался Коля. — Я так орал, когда за тебя болел, даже глотку сорвал. Вон, слышишь, до сих пор сип не проходит…

— Вы все молодцы, здорово болели, — похвалил я его. — Без вашей поддержки я бы ни в жизнь не победил.

Сокурсник смущённо шмыгнул носом, тем не менее на его губах заиграла довольная улыбка.

— Ладно, питайся, сказал я, — допивая компот, — не буду тебе мешать.

Вот и в минувшее воскресенье мы с Вадимом ходили на станцию «Свердловск-Товарный». С утра и до обеда с бригадой, в которой, помимо нас двоих, насчитывалось восемь человек, причём почти сплошь студенты, разгрузили вагон с ящиками молдавского вина. Я мог бы пахать за двоих со своей повышенной выносливостью, но решил, что выделяться не стоит. Делал столько же, сколько и все остальные. Помимо 12 рублей, выданных каждому, в качестве премии от бригадира Петра Григорьича получили по бутылке «Алиготе» и «Фетяски».

Посиделок по возвращении в общежитие решили не устраивать. Тем более что в этот же вечер, о чём мне Вадим сообщил ещё накануне, мы следим за порядком на танцах в актовом зале УПИ, который студенты между собой называют ещё ДК. Да, было такое, периодически нам с Вадимом и ещё паре ребят приходилось нести дежурство на танцульках своего факультета, которые в будущем станут называться дискотеками и будут проходить не под живую музыку, а под магнитофонные и виниловые записи. Что ж, всё равно особо заняться нечем, хоть культурно отдохнём. Вернее, культурно поработаем.

Первым делом мы приняли душ, попросив вахтёршу включить бойлер. Так как мыться мы попёрлись не по расписанию, бойлер включался только вечером, то пришлось в качестве взятки вручить плитку шоколада. Помывшись, перекусили, а тут уже и на танцы собираться пора.

В фойе главного корпуса напротив входа — «Наша гордость». Висят портреты выпускников, кто чего-то добился в жизни. Невольно взгляд задерживается на фотографии молодого Ельцина. То ли ещё будет! В моей истории УПИ, ставшему университетом, вообще присвоили имя первого Президента России. Уральский государственный университет имени первого Президента России Бориса Николаевича Ельцина. Тьфу, гадство!

— Ты чего? — дёрнул меня за рукав Вадим.

— Да так, — пробормотал я, с трудом отводя взгляд от фотографии.

Актовый зал в правом крыле главного корпуса, где также размещалась библиотека, был приличных размеров, человек на пятьсот. У входа уже толпа парней и девушек. Парни все с нашей кафедры, а большинство девушек я вижу впервые. Политех — институт в основном мужской, особенно радиофак, так что с девушками у нас серьёзная напряжёнка. Поэтому с разрешения ректора студентам дозволялось приводить на танцульки своих дам.

Этот раз не стал исключением. Незнакомых девиц я наблюдал десятка два — всё равно парней было больше. Надеюсь, не передерутся из-за того, кому с красотками танцевать.

Иначе придётся применять физическую силу, выводя бузотёров из актового зала. На моей памяти случалось и такое, когда устное внушение не помогало. Но вроде всегда обходилось без мордобития. Тем более подвыпившие — и такие пытались пройти на танцы — сразу получали от ворот поворот.

Сейчас эта масса в количестве где-то ста с лишним человек бурлила в ожидании, когда наконец начнут запускать. А запускать должны начать через пятнадцать минут, в половине седьмого вечера. У двери уже стоят на страже двое габаритных парней с кафедры физического воспитания, с отделения единоборств — самбисты Коля Боровиков и Дима Корниенко. Помню их, помню… На рукавах у ребят красные повязки с белыми буквами «ДНД».

Мы обменялись рукопожатиями. Добровольная народная дружина… Хе, в общем-то функции примерно те же, так что мы не выпендривались, повязывали то, что давали. Что касается студентов физвоса, то они практически на постоянной основе приглашались помогать обеспечивать порядок на таких вот мероприятиях. Обычно с отделений единоборств, как и сейчас, где я знал практически всех, включая борцов.

— Здравствуйте, ребята! — приветствовал нас появившийся откуда-то из толпы замдекана Борисов. — Держите.

И протянул нам такие же красные повязки, которые мы с Вадимом повязали друг другу на левое плечо.

Я приоткрыл дверь в зал, заглядывая в щёлочку. По случаю танцев ряды кресел были убраны, понятно, силами самих студентов, а на сцене «чекился» ВИА со строительного, если не путаю, факультета. Вокально-инструментальному ансамблю «Радиотехник» ещё только предстоит появиться на свет этой осенью. Эти же четверо косят явно под битлов — с волосами до плеч и в одинаковых костюмчиках. Да и наигрывают что-то из репертуара ливерпульской четвёрки.

Ровно в половине седьмого стали запускать народ. Мы с Вадимом и парнями с физвоса следили за порядком, чтобы не было давки. Тут ещё Юрий Борисович занимался обыском студентов мужского пола, похлопывая по бокам и груди в поисках бутылок или ещё каких-то предметов типа перочинных ножей.

Запрещённые предметы изымались и складировалось на столе, а затем выливалось Борисовым в раковину умывальника в мужском туалете. Ну а попавшийся отправлялся восвояси. К чести Юрий Борисовича, на первый раз такие горе-студенты получали устное предупреждение, а вот если попадались снова — дело рассматривалось деканатом, и «виновник торжества», случалось, исключался из института.

Мимо меня прошли в зал пятикурсник Алексей Язовский под ручку с весьма симпатичной барышней в лакированных туфлях на высоком, но устойчивом каблуке по современной моде. Держалась девушка слегка застенчиво. Язовский считался не только на факультете, но и вообще во всём институте представителем «золотой молодёжи», хотя такого понятия в это время ещё, кажется, не существовало. Понятия не было, а «золотая молодёжь» была. Папа Язовского работал не кем-нибудь, а секретарём по идеологии Свердловского горкома партии. Да и мама на хорошей должности сидела, что-то связанное с торговлей.

В общем, семейка явно не бедствовала, если учесть, что младший Язовский, лицом немного смахивающий на бурята, уже имел в личном владении 21-ю «Волгу». Купленную, ясное дело, не на стипендию. На лекциях появлялся чуть ли не раз в неделю, чаще зависал в ресторанах с девицами, иногда влипая в неприятные истории, но благодаря папе ему всё сходило с рук. Зачем он поступил на радиофак, ничего не соображая в технике — загадка. В любом случае, после вуза, насколько я помнил, попротирав штаны в каком-то КБ, усилиями папочки пойдёт по карьерной лестнице, сначала пополнив ряды комсомольской, а затем партийной номенклатуры Свердловской области. А уже в начале 90-х Язовский вдруг окажется банкиром, обоснуется в Москве, а потом уже ближе к нулевым что-то с кем-то не поделит, и сбежит в Лондон, окончательно исчезнув с радаров.

Что с ним будет в этой реальности — пока сложно сказать. Не знаю, как моё присутствие повлияет на ход исторических событий. Но сейчас это был всё тот же высокомерный, наглый тип, каким я его запомнил по институтским годам. Впрочем, видеть мне его самодовольную физиономию ещё недолго, скоро пятикурсникам сдавать диплом, после чего они будут распределены по предприятиям Свердловска и области.

— Так, а это что?

Мой внимание привлёк голос Борисова, который тряс зажатой в руке бутылкой пива, только что конфискованной у веснушчатого студента. Кажется, с третьего курса.

— Венедиктов, моли бога, что ты первый раз мне попался. Ещё раз найду у тебя спиртное — вылетишь из института. Шагом марш отсюда!

Я невольно хмыкнул, глядя в сутулую спину однофамильца будущего главреда радиостанции «Эхо Москвы». А может, это он и есть? Да нет, вряд ли. Того Венедиктова я хоть и помнил всегда с бородой, но мне кажется, наш Венедиктов постарше. Да и вряд ли он с Урала, и уж тем более вряд ли имел склонность к техническим специальностям. И вообще можно узнать, как нашего конопатого звать, сомневаюсь, что Алексей.

Наконец вроде всех запустили, после чего Корниенко остался снаружи, а мы вчетвером передислоцировались в зал. Тут уже вовсю отплясывали под битловскую «Can’t Buy Me Love», которую музыканты воспроизводили довольно уверенно. На какую-то долю секунды я даже позавидовал танцующим. Они расслабляются, а я вот, понимаешь, должен следить, чтобы не случилось каких эксцессов. Вон с той бы тёмненькой я, пожалуй, сплясал. Интересно, почему она без партнёра?.. А нет, подошёл с четвёртого, кажется, курса, повёл на танцпол.

Так, а это что ещё такое?! На моих глазах между Язовским и его девушкой явно затевалась ссора. Вернее, он что-то выговаривал ей, прижав девушку к стене, а та смотрела на него снизу вверх испуганными и большими, как у лани, глазами, что-то лепеча будто в своё оправдание. Тот продолжал наседать, уже буквально крича, брызжа в лицо ей слюной, но из-за громкой музыки я не мог со своего места от двери расслышать, что именно Язовский пытается донести до своей девушки. Наконец та не выдержала, сделал вид, что уходит, хотя, наверное, и впрямь хотела уйти, но Язовский схватил её за руку, грубо дёргая назад, отчего на лице девушки появилось страдальческое выражение. Я даже по её губам смог прочесть, как она крикнула: «Отпусти, больно!» И… отвесила ухажёру оплеуху.

Тот несколько секунд стоял, словно громом поражённый, а затем нанёс ответный удар открытой ладонью, да такой, что голова девушки откинулась назад, и она затылком ударилась о колонну. Мало того, этот ублюдок снова занёс руку, но на этот раз я помешал ему реализовать задуманное при помощи короткого, но чувствительного удара в область почки.

Язовский скособочился, он не ожидал удара сзади, да и если бы ожидал — вряд ли успел бы увернуться. А я бесцеремонно схватил его шкирку, как нашкодившего котёнка, и потащил к выходу, уловив ощутимый запах спиртного. Вот когда он успел? Или уже пришёл в таком состоянии?

Музыканты играли уже «Help!», большинство как ни в чём ни бывало продолжали отплясывать, но многие оборачивались, с любопытством наблюдая, как я тащу к двери спотыкающегося представителя «золотой молодёжи».

— Что случилось? — подскочил к нам Вадим.

— Девушку ударил, — коротко пояснил я, выталкивая уже начинавшего сопротивляться Язовского в коридор.

Дежуривший снаружи Дима Корниенко недоумённо выпучил на нас глаза.

— Как ударил?!

Это уже Борисов вдруг очутился рядом.

— Так, взял и ударил, — пояснил я, отпуская наконец воротник Язовского.

— Она меня первая ударила! — взвизгнул тот.

— Так, — нахмурился Юрий Борисович. — Сейчас, Язовский, ты идёшь домой, а завтра после первой пары жду тебя в деканате. Тебя тоже касается, Покровский. В смысле, сейчас продолжаешь следить за порядком, а завтра жду в деканате.

Язовский окинул всю нашу команду каким-то диковатым взглядом во главе с замдекана, шмыгнул носом, набрал в лёгкие воздуха, словно собираясь что-то изречь, но, так ничего и не сказав, отправился прочь.

— А что там с девушкой? — поинтересовался Борисов.

— Один момент!

Действительно, как-то я про неё забыл. Открыл дверь в зал и буквально нос к носу столкнулся с жертвой Язовского. Она шла к выходу, крепко прижимая к себе сумку, словно кто-то мог её отнять. От потёкшей и размазанной туши вокруг глаз появились чёрные круги, а на щеке багровело пятно от оплеухи. М-да, так ведь может и синяк остаться. А всё равно красивая, даже в таком «разобранном» виде!

— Спасибо вам, — скорее прочитал по губам, чем услышал я, что она произнесла.

— Да не за что, на моём месте так поступил бы каждый… Каждый порядочный мужчина, — сказал я громко. — Давайте выйдем, я вам покажу, где женский туалет, вам нужно привести себя в порядок.

Мы вышли и тут же последовал вопрос от Борисова:

— Это та самая девушка? Он вас сильно ударил?

Это уже к пострадавшей. Но та вместо ответа лишь разрыдалась, спрятав лицо в ладони.

— Юрий Борисович, я её в туалет отведу, пусть хоть умоется.

— Конечно, конечно…

Так, под локоток, и довёл несчастную до девчачьей уборной, где оставил её наедине с умывальником, а сам скромно принялся ждать девушку снаружи. Та появилось минут через пять, умытая, но всё ещё с красными глазами и уже принимающим лиловый оттенок пятном на щеке. Но при этом, судя по запаху, успела побрызгаться духами. Или помазаться, скорее всего, пальчиком за ушками да на запястьях. Пахло от неё сиренью и ещё чем-то почти неуловимым.

— Как вы?

—Да ничего.

Своими длинными, тонкими пальцами она осторожно прикоснулась к щеке и невольно поморщилась.

— Болит?

— Угу.

— Как домой придёте, попробуйте сделать примочку с бадягой.

— Угу, — снова кивнула она. — Только до дома ещё добраться надо.

— Далеко живёте?

— На Шейнкмана. Снимаем с подругой комнату в частном доме.

В принципе, не так уж и далеко, знал я этот район. Сейчас частный сектор, а через десять лет сплошь будет застроен многоквартирными домами.

— Не местные?

— Я из Каменск-Уральского, а она из Камышловского района.

— Студентки?

— Да, учимся на третьем, выпускном курсе культпросветучилища, на хоровом отделении…

— Это, выходит, будущие хормейстеры? Ясно… Вас как звать?

— Полина.

— Полина… Красивое и редкое имя.

— Мне оно никогда не нравилась, — наморщила носил девушка. — В детстве мальчишки обзывали меня поленом.

— Ну и дураки. Полина — имя французского происхождения, от имени Поль, то есть малыш. А второе значение — греческое, от Апполлинарии, в свою очередь происходящей от Аполлона, и значит солнечная, — прочитал я небольшую лекцию. — Так, вы постойте минуточку, я сейчас.

Борисов отпустил меня без проблем, когда я сказал, что хочу проводить девушку до дома. Мол, мало ли, вдруг этот ублюдок поблизости ошивается.

— Конечно, проводи, — благословил меня замдекана. — Думаю, мы и без тебя справимся. Повязку только сдай, подотчётное имущество… Но завтра, напоминаю, жду тебя в деканате.

— Я-то приду, а вот придёт ли Язовский, учитывая его сегодняшнее состояние…

— Если не придёт — пуст ь пеняет на себя. И так долгое время ему многое сходило с рук.

Ну-ну, посмотрю я, как вы его на место поставите.

— А может и мне с ними? — попытался навязаться Вадим.

— Не стоит, в случае чего с Язовским я сам справлюсь, — отмахнулся я. — Тем более он наверняка уже смотался.

Полина новость о том, что я готов проводить её до дома, восприняла с энтузиазмом. Даже улыбнулась, отчего глаза её засияли, как два маленьких солнышка. Несколько минут спустя мы уже неторопясь шли по проспекту Ленина, вдоль которого уже зажигались фонари.

— Что у вас с вашим ухажёром за размолвка вышла, если не секрет? — спросил я, незаметно вдыхая аромат её духов.

Она вздохнула, по её лицу пробежала тень.

— Нет, если не хотите — не говорите, я не настаиваю…

— Да чего уж… Он мне сказал, что эту ночь я проведу с ним. А я была против. Вот он и начал на меня кричать, мол, всё равно я сегодня тебя… Ну, в общем, я не выдержала и врезала ему. А потом он мне.

— Вот же подонок, — не сдержался я. — Как вы вообще с ним познакомились?

— Случайно вышло. Мы с Настей в прошлые выходные вечером из кино шли, а он мимо на своей машине ехал. Остановился, предложил подвезти. Мы согласились. По дороге разговорились, он сказал, что в УПИ учится, а мы ему про себя рассказала. А вчера днём в училище нас с Настей после занятий на выходе поймал, отвёл меня в сторону и пригласил на танцы.

Надо же, клюнул на девушку не из своего круга. С чего бы это? Мне казалось, что у Язовского в подружках должны быть такие же дочки каких-нибудь партийных работников, директоров баз и магазинов.

— А у тебя… Ой, прости, случайно «тыкнул»…

— Да ладно, давай на «ты», а то когда мне «выкают», я чувствую себя не в своей тарелке.

— Отлично! Что я хотел спросить-то… А, вспомнил! У тебя кто родители?

— Папы нет… То есть он есть, но бросил нас, когда мне было полтора годика. Мама показывала мне единственную сохранившуюся фотографию отца и говорила, что он военный, выполняет специальное задание в какой-то далёкой стране. И я верила. А когда мне было 6 лет, соседка сказала, что папа нас бросил и уехал в другой город, и у него теперь другая семья. И что мама запрещает ему со мной видеться. Я в слезах прибежала к маме, сказала ей про слова соседки, ну и… Она тоже со мной побалакала, но созналась, что папа нас действительно бросил.

— Печальная история, — вздохнул я. — А где твоя мама работает?

— Сборщицей на приборостроительном заводе, в цехе, где радиолы выпускают.

— О, выходит, мы в каком-то роде с ней коллеги!

— Ага, и Лёша тоже так говорил.

— Давай про этого урода лучше не будем вспоминать.

— Давай, — легко согласилась Полина. — А ты сам свердловский?

— Из Асбеста. Родители — заводчане, я — будущий радиотехник. Могу приёмник собрать, если что.

— Да у нас дома есть приёмник, мама у себя на работе с хорошей скидкой может брать. Она и мне с собой в Свердловск дала, чтобы скучно не было. Правда, хозяйка не разрешает громко включать, а по радио иногда такие хорошие песни передают.

— Хозяйка пожилая?

— Да, Клавдии Михайловне уже лет семьдесят. Вдовая она, муж на войне погиб. Дочка замуж за военного вышла, с семьёй в Германии сейчас, а Клавдия Михайловна вот одна, сдаёт комнату. Мы у неё с первого курса живём, по десять рублей в месяц берёт, ну ещё и готовит нам из наших же продуктов.

Не доходя до здания горисполкома, где с утра до вечера, видимо, проливал пот на идеологическом фронте Язовский-старший, мы свернули на улицу 8 Марта, минуя консерваторию — первый каменный дом в городе, построенный, если память не изменяет, ещё в середине 18 века. Дальше располагалась поликлиника и отдельный вход вёл в травмпункт, откуда как раз выходили женщина и парнишка с загипсованной рукой.

Тут меня и озарила мысль, которую, по идее, я должен был сразу подкинуть Полине.

— Поля… Ничего, что я так тебя называю?

— Да я уже привыкла, — отмахнулась девушка.

— Ну и отлично! Поля, давай зайдём в травмпункт?

— Зачем? — искренне удивилась она. — Это всего лишь синяк.

— Мало ли, вдруг этот негодяй задел лицевой нерв? — начал сочинять я. — В любом случае посоветуют что-нибудь, а заодно зафиксируют телесное повреждение.

— Думаешь, стоит? — с сомнением спросила она.

— Ты же ничего не теряешь, да и времени это займёт не так много.

Она вздохнула и пожала плечами:

— Если ты настаиваешь…

Минут через тридцать мы выходили из травмпункта, имея на руках справку от травматолога, в которой указывались гематома в области левой височной и скуловой кости, а также затылочной части головы (затылком она ударилась о колонну), и симптомы сотрясения головного мозга — головокружение и головная боль. Когда врач спросил про головокружение и головную боль, Полина сначала явно собиралась сказать, что ничего подобного не испытывает, но я её опередил, заявив, что по пути девушка жаловалась как раз на эти самые симптомы. Полине не оставалось ничего другого, как подтвердить мои слова. Заодно травматолог посоветовал обратиться в милицию. Тут уж Полина заявила мне, что никуда на ночь глядя не пойдёт. Я согласился, в конце концов справка есть, написать заявление в случае чего можно и завтра. Посмотрим, чем закончится разбирательство в деканате.

— А ты, значит, в певицы решила податься? — продолжил я наш прерванный разговор.

— Так я с детства пою, сколько себя помню. Мама всё удивлялась, в кого я такая певунья? Как по радио услышу какую песню — тут же запоминаю и хожу пою.

— Русские народные?

— Ну уж! Мне больше эстрадные нравятся, только вот на эстрадных певиц в области нигде не учат. Мне и педагоги говорят, что у меня эстрадный вокал, но для хора тоже подходит. Тем более я часто выступаю как солистка. Вот у Насти — у той да, чисто хоровое пение, ей только русские народные петь.

— А на кого ты больше похожа? В смысле вокально, голосом?

— Кто-то говорит, что я пою как Миансарова, кто-то — как Мондрус. А мне кажется, у меня голос как у Аиды Ведищевой. Вот послушай.

Где-то на белом свете

Там, где всегда мороз

Трутся спиной медведи

О земную ось…

В общем, несмотря на озиравшихся прохожих, исполнила куплет и припев, и я оценил, что действительно похоже. А затем она аналогичным образом (куплет-припев) спела вещь из ещё одного фильма Гайдая — знаменитую «Помоги мне». И так страстно… И в голосе себя не сдерживала, вот тут уж действительно народ стал останавливаться и даже аплодировать, а кто-то крикнул «Браво!».

— Однако, — покачал я головой, когда мы продолжили наш путь. — Тебя и впрямь можно хоть сейчас выпускать на сцену.

— А я не против, — весело заявила Полина.

И показала мне язык, вернее, кончик языка, что получилось очень… Хм, ну, можно сказать и сексапильно, не погрешу против истины.

— Замёрзла? — спросил я, заметив, как она приобняла себя за плечо свободной от сумки рукой.

И, не дожидаясь ответа, накинул ей на плечи свой пиджак.

— Спасибо!

— Не за что, — улыбнулся я в ответ на благодарный взгляд серо-голубых глаз.

Какое-то время мы шли молча. Затем, чтобы хоть что-то сказать, спросил:

— Стипендию хоть платят?

— А как же? Тридцать пять рублей! Ну и мама помогает. Насте тоже родители помогают. Так что не шикуем, но и не бедствуем.

— А на тебе сейчас, наверное, твои лучшие платье и туфли?

Девушка немного смутилась, но быстро взяла себя в руки.

— Да, лучшие, — с каким-то вызовом ответила она. — А что?

— Да ничего, просто… Красивая ты в них. И без них, думаю, не хуже… Ой, извини!

Блин, вот ведь, язык мой — враг мой. Хотя… Кажется, моя спутница не поняла смысла оговорки.

— За что извинить-то?

— Да это я чуть на ногу тебе не наступил.

— Не наступил же, — улыбнулась она.

Её глаза заискрились лучиками. Я не смог удержаться от ответной улыбки. Вот действительно солнечная, оправдывает своё имя.

Тем временем мы свернули на Радищева, стали появляться частные дома, из-за заборов то и дело слышался лай собак. Практически центр миллионного города, а люди тут даже огороды разводят, выращивают картошку, огурцы и помидоры. Это я уж не говорю про торчащие повсюду яблони в белом дыму. Как там у Есенина… «Всё пройдёт, как с белых яблонь дым». Хорошо, что под ногами асфальт. Дождя хоть и не было, но всё равно

— А у тебя есть девушка?

От неожиданного вопроса я даже сбился с шага.

— Девушка? Э-м-м… На данный момент нет. А с чего это ты поинтересовалась?

— Да так, — пожала она плечиками, отчего пиджак едва не свалился. — Мне казалось, что у такого парня обязательно должно быть девушка.

— Ну вот как-то пока не сложилось. Два года в армии, потом институт, всё время уходит на учёбу и спорт…

— Ты ещё и спортсмен?

— Ага, боксом занимаюсь. Недавно выиграл всесоюзный турнир, приуроченный к Дню Победы, — не удержался я, чтобы не похвалиться.

— То-то ты так ловко Лёше врезал.

— Ну, врезал-то я не по правилам бокса, если честно, боксёры на ринге по почкам сзади не бьют. Но в этой ситуации было не до игр в благородство. Да и ударил я его не в полную силу… Кстати, улица Шейнкмана, — сказал я, бросив взгляд на табличку на стене углового дома.

— Клавдия Михайловна живёт вон в том доме, с красной крышей, — показала рукой вдоль улицы Полина.

Ну, в рассеянном свете стоявшего рядом фонаря не такая уж и красная, скорее, какого-то бордового оттенка, да ещё и с проплешинами облезлой краски, но в целом да, из наиболее близких к красному это была единственная крыша в округе. Последние метры мы еле плелись, словно стараясь оттянуть момент прощания.

— Ладно, спасибо, что проводил.

Она сняла пиджак с плеч, возвращая его мне.

— Да не за что. А на будущее более тщательно выбирай себе молодых людей, — наставительно произнёс я. — Не всегда наличие личного автотранспорта гарантирует, что это приличный человек.

— Да я и не из-за машины с ним, — покраснела Полина.

— Верю, — улыбнулся я. — А примочку всё-таки сделай. А то как завтра с таким синяком на занятия пойдёшь?

Обратно я шёл в приподнятом настроении, засунув руки в карманы и напевая себе под нос «7 тысяч над землёй» из репертуара Валерия Сюткина. Кстати, так если прикинуть, то песни «Браво» и иже с ними, включая того же Сюткина, вполне прокатили бы и в это время. Никакой политики, наезда на партию и правительство, только любовь и романтика в чистом виде. Даже непонятно, за что именно в 1984-м году группа «Браво» попала в список запрещённых. Наверное, из-за скандального имиджа Агузаровой. После неё в группе пели уже вполне адекватные мужчины, как тот же Сюткин.

Так, а куда мне сейчас всё-таки податься? Вернуться на танцы или сразу в общагу? Ладно, на танцульках обещали и без меня справиться, а я лучше пока ужин приготовлю на нас с Вадиком, если он ещё не пришёл. Что бы такое на скорую руку сделать… Точно, гречку сварю с сардельками.

Как и предполагал, в общаге я оказался раньше Вадима. Тут же занялся готовкой, и к приходу соседа ужин как раз был готов. Укутанная в полотенце кастрюля с горячей, с добавлением сливочного масла кашей стояла посреди стола на фанерной дощечке. Четыре сардельки в тарелке рядом, прикрытые сверху ещё одной тарелкой. И ложки. Каши мы с Вадиком предпочитали черпать ложкой, это намного удобнее, чем производить подобные действия при помощи вилки.

— Без происшествий? — спросил я, снимая полотенце с кастрюли.

— В общем-то да, разве что поймали двух студентов, втихаря разливающих портвейн. Как они пронесли бутылку… А ты как проводил девушку? На чём добирались?

— Да она живёт недалеко, двадцать минут пешком. Снимают с подругой комнату в частном доме. Обе учатся в культпросветучилище на третьем курсе, хоровое отделение. По пути зашли в травмпункт, справку взяли.

— Это правильно! А как же она с Язовским познакомилась?

Я повторил рассказ Полины, и Вадим так же, как и я недавно, задался вопросом, что наш «золотой мальчик» нашёл в этой провинциалке? Ну кроме того, что она действительно довольно симпатичная.

— Скорее всего никаких серьёзных отношений он с ней не заимел бы, — констатировал сосед, откусывая от сардельки. — Поматросил бы да и бросил. Правильно она ему дала по морде. А его поступок — это что-то из ряда вон. Я бы на твоём месте тоже ему врезал. Как так вообще можно — поднять руку на женщину?! Любого после такого моментально отчислили бы из института.

— Учитывая, кто его папа, с Язовским это может не прокатить.

— Ты думаешь?

— Скорее всего, — вздохнул я, соскребая с тарелки остатки каши. — Как бы я ещё крайним не оказался… Ладно, пойду чайник поставлю, а ты пока режь бутерброды.

Глава 5

Утро выдалось хмурым. Дождик начал накрапывать ещё ночью, и с моим пробуждением продолжал своё мокрое дело, настукивая по жестяному откосу окна свою нервную дробь. Настроение если и не подстать погоде, то безоблачным его точно нельзя было назвать. Разве что при воспоминании о Полине на душе стало немного светлее. Может, как выражалась молодёжь в моём будущем, замутить с ней? Ну а что, девчонка симпатичная, характер вроде неплохой, певунья, опять же… Кто знает, вдруг она станет знаменитой певицей? Хотя в своём прошлом-будущем знаменитостей с именем Полина я что-то не особо припоминаю… Если только Полина Гагарина, так та ещё и на свет не появилась. Надо было хоть фамилию у вчерашней знакомой спросить.

А вдруг в этой реальности именно эта Полина возьмёт, да и станет суперзвездой отечественной эстрады? Конечно, маловероятно, один шанс из тысячи. Тут ведь многое должно сложиться. Хорошая песня, возможность исполнить её перед соответствующей публикой, ротация на радио, а в идеале на ТВ, в каком-нибудь «Голубом огоньке»… Ну и там уже пластинка, само собой, пусть даже сначала на сборнике, пусть даже миньон, а в будущем уже полноценный альбом.

После первой пары, как и было велено, я заглянул в деканат. И в приёмной буквально нос к носу столкнулся с Борисовым.

— А, Покровский!

Замдекана выглядел каким-то смущённым, зачем-то достал из кармана платок и принялся протирать стёкла очков.

— Пойдём-ка, Евгений, выйдем в коридор, — подтолкнул он меня к двери, видимо, не желая общаться при стучавшей на машинке моложавой секретарше.

Здесь мы дошли до закутка, где стояли кадки с финиковыми пальмами, юккой и прочими комнатными растениями, создававшими иллюзию маленького зимнего сада. Вот только от пыли листья никто не протирал, похоже, уже давненько. Но подвядшей зелени нет, выходит, хотя бы поливать не забывают.

— Тут такое дело, — доверительно понизив голос, начал Юрий Борисович. — Язовский сегодня на занятия не пришёл. Позвонил его отец и сказал, что сын вчера после того, как ты его… хм, ударил, мочился с кровью, а с утра поехали к какому-то местному медицинскому светилу ставить диагноз. Язовский-старший обещает устроить нам всем головомойку, а тебе грозит чуть ли не тюрьмой. Такие вот дела, Евгений.

Нормально… Вот же гадство! И ведь я предполагал, что дело может закончиться если и не чем-то подобным, то Язовский как минимум избежит наказания. Наивный, верил в то, что на свете существует справедливость.

— Я лично на твоей стороне, но, учитывая возможности Язовского-старшего…

Борисов снова протёр стёкла очков, словно бы стараясь не встречаться со мной взглядом. А я подумал, что настало время использовать козырь, подсказанный травматологом.

— В общем, посмотрим, что решит декан, но, скорее всего, дело будет решаться на уровне ректора.

— Юрий Борисович, можно я оставшиеся лекции пропущу?

— Понимаю, после того, что я сказал, тебе не до занятий. Конечно, иди, отдохни, приведи мысли в порядок… Слушай, Покровский, может, тебе попробовать договориться с Язовским?

— В каком смысле? — опешил я.

— Ну-у, — Борисов упорно отводил взгляд, — подойди, скажи, что действовал на эмоциях, позволил себе лишнего…

Поймав мой взгляд, он осёкся и, как-то сразу сник.

— Да, это я какую-то ерунду несу, забудь.

Из УПИ я первым делом направился в культпросветучилище. Это юго-запад Свердловска, район новостроек. Через час с небольшим я стоял в пустынном по случаю занятий фойе училища. Мимо не спеша протрусила рыжая кошка с лоснящейся шерстью и наглой мордой. Или кот, что, в общем-то, для меня не имело разницы. Из представителей homo sapiens присутствовала лишь гардеробщица, по виду бабушка-одуванчик, занимавшаяся в данный момент вязанием.

Откуда-то доносился напоминавший чем-то строевую подготовку на плацу грохот десятков ног, видимо, это занимались учащиеся хореографического отделения. Также мой слух услаждали приглушённые дверьми и расстоянием звуки музыкальных инструментов от русских народных до саксофона. Совсем глухо слышалось, как поёт хор. Ага, вероятно, там и надо искать Полину.

— Вам чего надобно, молодой человек? — с подозрением в голосе спросила гардеробщица, оторвавшись от недовязанного то ли шарфика, то ли свитера.

— Я знакомую ищу, она на хоровом учится.

— На хоровом? А курс какой? Фамилия?

— Третий курс, фамилию, к сожалению, не знаю. А звать Полина. Не думаю, что в вашем училище много девушек с таким редким именем.

— Это точно, Полина у нас одна, знаю, про кого ты говоришь. Пришла сегодня с синяком во всю щёку, даже через пудру просвечивает. Уж не твоих ли рук дело, мил человек?

И с таким прищуром посмотрела на меня, что мне стало не по себе. Так же, наверное, чувствовали себя обвиняемые по 58-й статье на допросах у следователя в годы "Большого террора".

— Да вы что?!

Я едва не задохнулся от возмущения.

— Ну, по тебе видно, что парень вроде порядочный, — снизошла бабуля. — А ты сам-то кто, откуда будешь?

— А я учусь в Уральском политехническом институте. Вот мой студенческий билет.

После демонстрации удостоверения личности бабуля слегка подобрела.

— У них сейчас занятия на третьем этаже, 46-я аудитория. Дождись перемены, так-то не лезь.

Ну прямо как когда-то в музыкальном училище инструктируют. Я пообещал не нарушать гармонию урока своим появлением, и направился вверх по лестнице, зачем-то перепрыгивая через ступеньку. Нашёл нужную аудиторию и принялся ждать окончания занятий, в нетерпении взад-вперёд прохаживаясь по коридору. Из-за двери донеслось:

Уж ты верба, вербушка,

Золотая вербушка!

Не рости, верба, во ржи,

Рости к полю на межи.

Хорошо поют, душевно. Я аж остановился, прекратив свои хождения. И в следующее мгновение вздрогнул от задребезжавшего на всё училище звонка. Ничего себе, вот это громкость! Не иначе сделано так специально, чтобы учащиеся сквозь звуки своих инструментов и голосовых связок услышали, что пора сделать передышку.

Дверь распахнулась, и из аудитории потянулись студентки. А вот и Полина, идёт, о чём-то болтает с коренастой, плотной девушкой, у которой всё лицо было в веснушках. А у самой щека и впрямь припудрена, н синяк действительно просвечивает. Увидев меня, резко остановилась, отчего ей в спину тут же врезалась шедшая сзади крупная девица с двумя тугими, уложенными на здоровенных грудях косами, и Полина от толчка подалась вперёд.

— Привет! — растерянно произнесла она. — А ты чего тут?

— Привет! Да вот, понадобилась ты мне срочно, — виновато развёл я руками. — От тебя зависит моё будущее. Можем отойти в сторонку?

Она повернулась к веснушчатой подруге.

— Насть, ступай без меня, я тебя догоню.

Оставшись вдвоём, мы отошли к стене.

— Тут такое дело, — начал я, почему-то краснея. — Короче говоря, Язовский по вчерашнему происшествию вместе со мной должен был с утра явиться в деканат, но вместо этого позвонил его отец и заявил, что я якобы вчера его сына чуть ли не инвалидом сделал, и вообще меня ждёт тюрьма. Ну, насчёт тюрьмы он, думаю, замучается пыль глотать, а вот сделать всё, чтобы меня выкинули из института, он вполне способен.

— Какой негодяй! — воскликнула Полина так громко, что проходившая мимо девушка с домрой в руках обернулась в нашу сторону. — Неужели так можно?!

— Увы, можно, — грустно улыбнулся я.

— Но тогда нужно куда-то идти, доказывать, что это он первый начал распускать руки, а ты всего лишь заступился за меня!

— Так вот к тебе за помощью я и пришёл. Можешь сходить в отделение милиции и написать заявление?

— Заявление?

Полина вдруг как-то сразу сникла, опустив взгляд и закусив нижнюю губу.

— Боишься, что он тебе захочет отомстить? — спросил я, истолковав её замешательство по-своему.

— Вот ещё! — вскинула она подбородок, и глаза её сверкнули. — Идём!

— Куда?

— Как куда? В милицию!

Она схватила меня за руку и потащила по коридору. Правда, тут же она вспомнила, что ей сначала нужно отпроситься, и только после этого мы наконец двинулись в сторону РОВД № 1.

— А что ты завучу сказала? — спросил я, когда мы вышли на улицу.

— Да правду в двух словах и сказала, — вскинула подбородка Полина. — Наталья Витальевна — женщина с понятием, всегда войдёт в положение.

М-да, всем бы таких завучей. А то помню своего завуча в школе, вот мымра, прости господи, была…

Заявление отдавать положено по месту жительства, а так как Полина и Настя были прописаны, хоть и временно, у Клавдии Михайловны, то мы и направились на улицу Толмачёва, в райотдел милиции, который в будущем будет носить название «Кировский».

— Что у вас?

Из окошка дежурного на нас смотрело конопатое лицо молоденького старлея.

— Заявление хочу подать, — твёрдым голосом произнесла Полина.

— Держите. Образец подачи заявления на стене.

Он протянул ей лист бумаги и ручку. Под образцами разного рода бланков находились небольшой столик и стул, на который Полина и села, а дальше не без моих подсказок написала заявление на имя начальника РОВД, не забыв приписать свой адрес и номер телефона учебной части культпросветучилища. Дежурный прочитал заявление, со вздохом качнул головой, затем быстро пробежался взглядом по доступным для обзора с его места частям тела заявительницы. Да уж, из текста заявления можно подумать, будто Полина — девушка лёгкого поведения, знакомится с кем ни попадя, падка на внешний лоск ухажёра и так далее и тому подобное. Что говорить, и я то же самое в первый момент нашего с ней знакомства подумал.

— И справочка от врача имеется? — поинтересовался старлей.

— Да, вот.

Полина вынула из сумки справку и протянула её в окошко.

— Ну так допишите, что были у травматолога в таком-то травмпункте, по такому-то адресу, и врач зафиксировал такие-то и такие-то повреждения, — буркнул старлей, возвращая справку и заявление. — Там как раз места ещё хватит на пару строчек.

Наконец заявление было принято, а дежурный пообещал, что в течение семи дней Полина Владимировна Круглова (наконец-то узнал её фамилию) будет извещена о результатах рассмотрения заявления.

Меня всё ещё слегка потряхивало после утренних откровений Борисова, больше от злости, чем от страха быть изгнанным из института. Уж я-то со своими познаниями в области ремонта радиоаппаратуры точно не пропаду. На часах было уже три часа, тучи разошлись, и теперь солнце пекло так, что испарения от луж создавали невыносимую духоту.

— Может, кваску? — предложил я, кивая в сторону жёлтой бочки с красной надписью «КВАС» на пузатом боку.

К бочке выстроилась небольшая очередь, кто-то с бидоном, а один даже с полиэтиленовым пакетом. Да, была такая практика — наливать пиво и квас в пакеты за неимением другой тары. Мы встали в конец очереди, и минут через пять я получил наполненную квасом с лёгкой шапочкой пены полулитровую кружку за 6 копеек, а Полина предпочла гранёный стакан. Три копейки, понятно, я за неё заплатил. М-м, кайф! Может и правда в советское время квас был вкуснее или я просто себя так заранее запрограммировал? Полкружки я выдул одним глотком, остальное допивал не спеша. Моя спутница тоже не спешила. Тем более у продавщицы ещё был небольшой запас кружек и стаканов.

Вот ведь, ополоснёт под фонтанчиком — и снова в дело. И никто не брезговал, не заморачивался насчёт того, что можно подхватить какую-нибудь заразу. Так и со стаканами в аппаратах с газированной водой.

Пока допивал, взгляд уткнулся в вывеску кафе «Русская кухня». И что-то сразу захотелось есть, даже в животе заурчало. Или это квас в желудке уже бродит? Хорошо, что негромко.

— Ты сегодня по моей вине без обеда осталась, да и я не обедал. Как ты смотришь на идею посетить вон то заведение?

— Со всех сторон положительно, — улыбнулась Полина.

А в следующее мгновение нахмурилась.

— Ты чего?

Теперь её щёки, включая пострадавшую в «рукопашной» с Язовским, покрылись румянцем.

— Да боюсь, у меня не хватит денег за себя заплатить, — чуть слышно произнесла она.

— Полин, ну ты даёшь! Рядом с тобой джентльмен, который никогда не допустит, чтобы приглашённая им девушка платила за себя сама. Идём!

На наше счастье в кафе нашёлся свободный столик. Ассортимент хоть и не особо впечатлял, но позволял поесть сытно и относительно дёшево. Пообедали мы в общей сложности на 3.80, при этом я вставал из-за стола не так легко, как садился.

— Ну что, обратно в училище или домой?

— Да занятия уже закончились, тем более меня сегодня совсем отпустили, — призналась Полина. — Проводишь?

— Конечно, — легко согласился я, радуясь про себя, что предложение прозвучало их уст девушки.

Потому что, если бы предложил я — она могла бы подумать, что я набиваюсь в ухажёры. А так вроде как сама проявила инициативу.

Мы снова пошли пешком, а возле её дома даже посидели на скамеечке у забора. Болтали о всякой ерунде. А когда она случайно либо намеренно коснулась своим бедром моего, по моему телу словно промчался разряд электрического тока, и я вынужден был свести ноги вместе, дабы зажать между них свой моментально окрепший детородный орган, грозивший выдать меня с головой. До поцелуев, правда, дело не дошло, хотя я был бы совсем не против.

По возращению в общежитие увидел на своей застеленной кровати конверт.

— Письмо тебе из «Уральского рабочего», — проинформировал меня Вадим. — Что хоть пишут?

— Сейчас узнаем.

Я разорвал конверт, начал читать вслух. Суть письма сводилась к тому, что моё стихотворение у них не прокатит. Ну и не очень-то хотелось, у меня уже есть пятничный номер «Асбестовского рабочего», в котором опубликован текст песни «Ах, какая женщина». Вернее, вырезка из газеты, присланная опять же мамой. Она и гонорар мой забрала, как ближайшая родственница, так я ей посоветовал тогда в ответном письме. Копеечный, конечно, но всё-таки…

Я снова уселся писать. На этот раз не только домой, но и Серёге Зинченко. Мол, если ты не в курсе, то песня вышла, можете исполнять её на законных основаниях, не забывая отчислять авторские. И на всякий случай приложил номер сберегательной книжки, которую сам же Серёга советовал мне завести. Ну а что, должны же куда-то падать отчисления от ВУОАП! Вот пусть в книжку и падают. А я буду раз в месяц ходить и проверять, сколько накапало.

В СССР каждая исполняемая песня должна быть задекларирована, и мимо ВУОАП, как объяснял друг детства, пройти она просто физически не может. То есть когда коллектив или исполнитель вносят в свой репертуар песню, то должны указать, кому принадлежит авторство. А уже представитель ВУОАП выясняет, кто этот автор, где живёт и на какой счёт должны перечисляться авторские отчисления.

Правда, зарубежные хиты у нас почему-то исполняются пиратским способом, несмотря на, как я узнал уже в более зрелом возрасте, протесты авторов. Да и «Ах, какая женщина» тоже зачастую будет звучать без всяких отчислений, как говорится, на свой страх и риск. Но подавляющее большинство ресторанных и кафешных ансамблей, как уверял меня Серёга, эту вещь внесут в свой репертуар официально, а значит, как минимум одно исполнение за вечер с такого ресторана будет приносить мне определённую мзду. Сначала это будет ручеёк, но со временем он превратится в бурный поток. Во всяком случае, мне хотелось в это верить.

Не то что я мне так были нужны деньги и слава… Хотя, конечно, не помешали бы. Доучившись, я бы перебрался в Москву, купил кооперативную квартиру, домик в Подмосковье, «ГАЗ-24» в виде средства передвижения… Хотя, если честно, и без всего этого можно прожить. Пока прежде всего я мечтал реализовать себя на ринге, что мне в прошлой жизни помешала сделать травма. К тому же это не заимствование чужих произведений, заставлявшее в какой-то мере чувствовать себя вором, а полноценная реализация собственных физических ресурсов. К победам через пот и кровь! Пусть даже у меня и появилась какая-то чудесная выносливость, но, как оказалось, она тоже имеет свои пределы.

Чего я хочу достичь на ринге? Например, стать олимпийским чемпионом! Почему бы и нет?! Понятно, что путь предстоит долгий, турнир за турниром, звание за званием, прежде чем я попаду в олимпийскую сборную. Правда, вон Владимир Сафронов в олимпийскую команду умудрился попасть с I разрядом, а затем полетел на Олимпиаду в Мельбурн, а вернулся с золотой медалью и званием Заслуженный мастер спорта. Но это скорее исключение, подтверждающее правило.

А вообще было бы здорово выиграть и Олимпиаду, и стать чемпионом мира по профессионалам, как сделает тот же Слава Поветкин. Но ему было проще, тогда СССР развалился со всей его запрещающей идеологией, а меня кто пустит на профессиональный ринг? Вы что, советский спортсмен — это любитель, спорт для него не более чем увлечение, играет и выступает в свободное от работы время, а так он слесарь, инженер, учёный… Ага, как же! Числились слесарями на заводах, а сами не знали, грубо говоря, с какой стороны гаечный ключ держать, со сборов не вылезали. Появлялись на предприятиях, только чтобы расписаться в зарплатной ведомости. Ну и получали, соответственно, от своих спортивных ведомств всякие денежные надбавки, не считая машин и квартир. Но это если ты хороший спортсмен, средненький атлет, наверное, и впрямь вынужден где-то трудиться, выступав на чемпионатах области и только мечтая о попадании в сборную страны. Вот как я сейчас. Только я не работаю, а учусь за стипендию. И за такую, что приходится подрабатывать на разгрузке вагонов.

Но я не жаловался. Мне и в прежней жизни хватало на более-менее приличное существование, и в этой, надеюсь, я не буду чувствовать себя сильно ущемлённым в плане финансов.

— Ты расскажи, чего тебя Борисов вызывал?

Я вкратце пересказал суть беседы, и Вадим буквально подскочил с постели:

— Вот сука!

Ого, таких выражений я от него ещё не слышал ни в этой, ни в прошлой жизни. Подонок, негодяй — это ещё куда ни шло, но сука…

— Я завтра же пойду к ректору!

— Не спеши, посмотрим, как всё повернётся. Кстати, ты видел, как Язовский бил Полину?

— М-м-м… Честно говоря, нет, но у меня нет никаких оснований не доверять твоим словам. Так что, если понадобятся мои показания — я всегда готов подтвердить, что ты защищал девушку от побоев.

— Спасибо, Вадик, ты настоящий френд!

На всякий случай я в деталях рассказал, как Язовский бил Полину. Водим с сосредоточенным видом кивал, запоминая подробности инцидента.

На следующий день меня с первой же пары вызвали к Заостровскому. В груди неприятно похолодело. Я догадывался, зачем понадобился ректору, и по пути мысленно прокручивал варианты беседы.

— Проходите, вас ждут, — кивнула в сторону двери ректора секретарша.

Я коротко стукнул в дверь и, не дожидаясь приглашения, шагнул в кабинет.

Фёдор Петрович сидел не за своим столом, а в кресле возле маленького столика, на котором стояли небольшой фарфоровый чайничек и две чашки на блюдцах. Ещё на одной тарелке высилась горка разносортных конфет и печенья. А напротив него сидел мужчина лет пятидесяти, подтянутый, в идеально подогнанном костюме цвета «мокрый асфальт» с отливом. Глазки маленькие, скуластый, и я сразу догадался, кого он мне напоминает.

— А, Покровский! Заходи, — махнул рукой Заостровский, когда я после короткого стука приоткрыл дверь и замер на пороге. — Садись.

Третьего кресла не было, и я уселся на стул, правда, с мягкой обивкой. Получилось, что я невольно как бы над ними возвышался, отчего чувствовал себя немного неуютно.

— Знакомься, — сделал он жест в сторону сидевшего напротив партнёра по чаепитию. — Заведующий отделом пропаганды и агитации горкома партии Виктор Николаевич Язовский, отец Алексея Язовского. Виктор Николаевич настаивает, чтобы мы тебя исключили из института за недостойное комсомольца и советского учащегося поведение.

Мне показалось или в голосе ректора прозвучал лёгкий сарказм? Насколько я знал Заостровского, в прошлом фронтовика, дошедшего до Берлина. Человек он был порядочный, и хотелось верить, что не отдаст меня на растерзание этому чинуше.

— За что же меня исключать? — с самым невинным видом поинтересовался я. — Пусть мне объяснят, что я такого сделал.

— Ах, вы не понимаете, — негромко, но чётко произнёс Виктор Николаевич, глядя на меня сквозь линзы очков в золотой оправе. — То есть это не вы избили моего сына? Да ещё ударили подло, исподтишка, со спины! И теперь ещё неизвестно, какой тяжести повреждение вы нанесли Алексею, окончательный диагноз будет поставлен после полного обследования.

В кабинете повисло гнетущее молчание. Язовский-старший смотрел на меня, Заостровский куда-то в сторону окна за моей спиной, а я подумал: надо же — в этом помещений собрались трое с фамилиями, у которых одинаковое окончание.

— Скажите, а как вы воспитываете своего сына? — спросил я, глядя прямо в глаза собеседнику.

— Что значит, как я воспитываю сына? — с недоумением в голосе произнёс тот. — Не знаю, кто и как вас воспитывал, но своего Алексея я воспитываю в духе патриотизма, любви к Родине…

— А заодно, как бить слабых и беззащитных женщин, — подытожил я.

— Алексей никого не бил, это поклёп, — дёрнулся он.

— Да? Однако имеются свидетели. А травматолог зафиксировал у потерпевшей гематому во всю щёку и сотрясение мозга.

Я посмотрел, как меняется лицо Язовского, и вытащил из рукава последний козырь:

— Вчера пострадавшая подала заявление в милицию. Учитывая, что наши правоохранительные органы всегда на стороне правых, ещё неизвестно, чем всё закончится.

Заостровский, вскинув брови и, поджав нижнюю губу, покосился на гостя. Мол, не ожидал? Тот же при всей своей внешней невозмутимости, чувствовалось, всерьёз озадачен только что услышанным и сейчас соображает, что сказать в ответ.

— Что ж, я смотрю, вы из молодых, да ранних, — процедил он. — Ведь это вы надоумили эту девушку взять справку и пойти написать заявление?

— Какая разница, кто кого надоумил, — довольно бесцеремонно ответил я. — Следствие разберётся.

— Покровский, — одёрнул меня ректор, — ты бы вёл себя поскромнее. Перед тобой всё-таки секретарь отдела городского комитета партии.

— Вы извините меня, Фёдор Петрович, но эта должность не только не даёт право товарищу Язовскому творить всё, что заблагорассудится, но, напротив, накладывает на него дополнительную ответственность. Человек должен служить ярким примером того, как должен себя вести ответственный партийный работник, на деле мы видим совершенно противоположную картину. Пользуясь служебным положением, Виктор Николаевич попросту покрывает своего сына, посмевшего поднять руку на женщину.

Вот тут Язовского прорвало. Ноздри затрепетали, щёки налились румянцем, он выскочил из кресла, словно подброшенный пружиной, и оказалось, что росточку в нём всего ничего. Так что нависнуть надо мной у Виктора Николаевича не особенно получилось.

— Да как ты смеешь?! Как ты смеешь так со мной разговаривать, сопляк?! Да я тебя…

Вот тут и я встал, и, глядя на чиновника сверху вниз, медленно и негромко начал говорить:

— Не стоит горячиться, Виктор Николаевич, а то мало ли — вдруг апоплексический удар хватит… Давайте без эмоций. Суду будут предоставлены все факты, и он, я уверен, разберётся, кто прав, а кто виноват. И экспертиза насчёт побоев вашего сына будет проведена независимая, а то ведь вы могли подговорить врача написать нужное вам предварительное заключение. Я бы на вашем месте, Виктор Николаевич, постарался бы дело до суда не доводить, решить дело миром. Правда, я не знаю, что вы такого можете предложить пострадавшей, чтобы она забрала своё заявление. Но это уже вам решать… Фёдор Петрович, может, я пойду? А то учиться охота — сил никаких нет.

Заостровский, тоже успевший принять вертикальное положение, крякнул от неожиданности, ослабил узел галстука и выдавил из себя:

— Конечно, Покровский, ступай, учись. Стране нужны квалифицированные кадры.

Стараясь сохранять на лице невозмутимое выражение, я неторопясь покинул кабинет, и только в приёмной позволил себе расплыться в улыбке. Надо же, сам от себя не ожидал такой эскапады. Хотя не рано ли радуюсь? То, что я осадил Язовского-старшего, ещё ничего не значит. На самом деле я не далеко не был уверен, что если и случится суд, то кто будет истцом, а кто ответчиком? Виктор Николаевич ведь вполне может и на меня в суд подать. Вернее, его сын (он-то уже половозрелый, как и Полина, чтобы подавать заявления в милицию), но понятно, что за всем этим будет стоять Язовский-старший. Я представил картину, как в один день в одном и том же суде сначала судят меня, а на следующем заседании — Язовского-младшего. Сюрреализм какой-то!

Вадим между делом поинтересовался, чего это меня ректор вызывал? Я вкратце, не вдаваясь в подробности, пересказал суть произошедшего, на что товарищ отреагировал вполне предсказуемо:

— Вот же гнида! Женька, помни, я с тобой! И вообще я инициирую рассмотрение персонального дела Язовского на бюро комсомола института.

Похвальная самоотверженность, невзирая на его должность комсорга и мечты стать для начала кандидатом в члены партии, а затем и, собственно, членом КПСС. Ведь в случае чего тот же Язовский-старший палок ему в колёса навставляет — будь здоров! Если, конечно, его сынка не исключат из института, что может сказаться самым негативным образом на перспективах самого Виктора Николаевича.

Понятно, что на лекциях я думал вовсе не о полупроводниках и оптико-электронных системах, а о том, что может ждать меня в ближайшей перспективе. Без сомнений, мой сегодняшний оппонент так просто это не оставит. Эта брошенная в лицо перчатка не может остаться без ответа, уж я-то такой тип людей за свои семьдесят с лишним лет изучил как следует. Причём они нередко действуют согласно поговорке, гласящей, что месть — это блюдо, которое подаётся холодным. Как Самохвалов из ещё неснятого фильма «Служебный роман», который не сразу ответил на оплеуху Новосельцева. Там-то справедливость в итоге восторжествовала, но то кино, а жизнь порой намного более сложна и непредсказуема.

Немного расслабился на вечерней тренировке. То есть морально расслабился, а физически я себя довёл до полного изнеможения. Даже при своей супервыносливости я пахал, как папа Карло. Казаков даже испугался, что я порву либо перчатки, либо мешок, либо и то, и другое. А я лупил и лупил, представляя, что это не набитый ветошью или опилками (или ещё бог знает чем) боксёрский мешок, а Виктор Николаевич Язовский. Хорошо ещё обошлось без спарринга, иначе моему сопернику могло бы крупно не поздоровиться.

В среду ректор снова вызвал меня к себе. На этот раз состоялся разговор без посторонних.

— Покровский, тебя какая муха вчера укусила?

— А что, Фёдор Петрович, разве я был неправ? Кто дал право этому Виктору Николаевичу так со мной разговаривать? То, что он заведует каким-то там отделом пропаганды и агитации?

— Что значит каким-то? — нахмурился ректор. — Ты, Покровский, говори да не заговаривайся. Каким-то… Привыкли, что мы тут с вами либеральничаем.

Он сделал глоток из стакана в подстаканнике. Чай по виду был крепкий, тёмно-коричневый с чуть золотистым оттенком. Мне чаю предложено не было, но я и не особо из-за этого расстроился.

— По идее я мог бы поднять вопрос о твоём исключении из института, но мне тут Борисов в красках живописал сцену, случившуюся на танцах между Язовским и какой-то девушкой… Кстати, кто она, откуда?

— Звать её Полина, учится в культпросветучилище.

— А как она познакомилась с Язовским?

Пришлось пересказывать историю, рассказанную мне когда-то самой Полиной.

— М-да, как оно всё у них просто и быстро, — пробормотал словно себе под нос Заостровский. — В наше время девушки были скромнее.

Хм, так-то, на мой взгляд, Полина ничего предосудительного и не сделала. Ну сели они с подругой в машину, ну согласилась сходить на танцы, а там на предложение провести ночь вместе уже ответила однозначным отказом, из-за чего и возник весь сыр-бор. О чём я Фёдору Петровичу и напомнил. Тот, дёрнув бровями и поджав губу, вынужден был со мной согласиться. Но на всякий случай спросил:

— А ты уверен, что кто-то видел, как Язовский избивает девушку?

— Вадим Верховских в тот вечер вместе со мной наблюдал за порядком, он видел. Кто-то из танцующих в зале тоже наверняка видел, можно опросить и выяснить.

— Ну, это задача следователя, если до этого дойдёт, — поморщился Заостровский. — Вообще история неприятная, накладывающая тень на наш институт. Я вчера после твоего демарша поговорил с Виктором Николаевичем, попытался его успокоить и донести, что огласка этого неприятного случая не лучшим образом аукнется не только учебному заведению, но и его сыну. Да и у него на работе если узнают — могут появиться неприятные вопросы. Ну и намекнул, что в идеале для него будет решить этот вопрос полюбовно, без лишнего шума. Не знаю, что он решит, но покинул Виктор Николаевич меня вчера в задумчивом состоянии. Ты вот что, Покровский… Поговори-ка ты с этой девочкой, с Полиной?

— На предмет? — внутренне напрягся я.

— На предмет, может, она согласится пойти на мировую?

— Не факт, — возразил я, мотнув головой. — Девушка, как мне показалось, настроена решительно.

— Даже так? Хм, девица, похоже, с характером…

— Есть такое, — с улыбкой согласился я. — Хотя, конечно, я намекну на такой вариант решения дела, но давить на неё не стану.

В этот момент мне и самому захотелось, чтобы этот подонок Язовский-младший получил по заслугам. С каким бы удовольствием я встретился с ним пусть даже не в подворотне, а на ринге, и чтобы без рефери, чтобы избивать до тех пор, пока его лицо не превратится в кровавое месиво.

— Всё хотел спросить, Фёдор Петрович…

— Спрашивай, пока есть возможность.

— А вот вы, на чьей стороне? Нет, не так… Как бы повели себя в такой ситуации, когда на ваших глазах бьют девушку?

— Ну ты и провокатор, Покровский, — мотнул головой ректор. — Как бы я повёл… Может, и врезал бы, не сдержался. Тем более в молодости не раз случалось кулаки почесать.

И он улыбнулся, видимо, вспоминая как раз те самые моменты из своей молодости. Но тут же натянул на лицо былую серьёзность.

— Ты вот что, Покровский, всё же поговори, от тебя не убудет. Пойми, что институту такого рода скандалы совершенно ни к чему. Да и этот Язовский-старший… Человек, скажем так, который никогда не забывает тех, кто его когда-то обидел. Я бы на твоём месте с ним не связывался.

Вот зря он сейчас это сказал. Вот не стоило ему меня пугать, честное слово. Понятно, что хотел сделать как лучше, а получилось, как всегда. То есть всколыхнул в моей юной душе чувство протеста. Так-то, конечно, не такой уж и юной. Но мне казалось, что чем дальше — тем больше моё сознание приходит в гармонию с телесной оболочкой.

В общем, я сделал над собой определённое усилие, чтобы скрыть охватившие меня чувства, кривовато улыбнувшись Заостровскому:

— Вы знаете, Фёдор Петрович, сила в правде. Я Язовского-старшего не боюсь, и тем более его отпрыска, но ради института попробую что-нибудь сделать. Но если Полина будет против — тут уж…

Я развёл руки в стороны, мол, не обессудьте.

— Ладно, ступай, Покровский, — отмахнулся ректор. — Но над моими словами хорошо подумай. Тебе как-никак ещё четыре года учиться. К сессии, кстати, готовишься?

— Готовлюсь, Фёдор Петрович.

На самом деле я лишь для вида пролистывал учебники, чтобы освежить знания, так как при своей врождённой и до кучи натренированной памяти мог не беспокоиться об итогах сессии. Стартует она уже скоро, 1 июня, а закончится 25 июня. Всего пять экзаменов, и если уж я той жизни их сдал, то в этой должен справиться и подавно. Недаром ведь всю свою биографию занимался радиоэлектроникой.

Мы с Полиной договаривались держать друг друга в курсе, если что-то случится. Я дал ей номер телефона приёмной декана и вахты в общежитии, а она мне номер телефона приёмной своего училища. Вечером, лёжа в нашей комнате на кровати с книгой в руках, думал о ней. Вроде бы только вчера виделись, а я уже успел соскучиться по её серо-голубым глазам, по её улыбке и ямочкам на щеках… Да и вообще я себя чувствовал с ней легко, словно мы были знакомы сто лет.

— Ты чего там вздыхаешь? — спросил Вадим, гоняющий за столом чаи с баранками. — Не боись, прорвёмся. Я ж говорю, если что — я свидетель, как этот козёл бил девушку.

Друг и сосед в одном лице воспринял мои вздохи по-своему. Ну и ладно, не буду же я ему признаваться, что… А интересно, влюбился или это так, животный инстинкт? Или то и другое в одном флаконе? В конце концов, я половозрелый самец в самом, так сказать, расцвете, и моё влечение к красивой девушке вполне естественно. А может, это моя судьба? Ведь вряд ли я второй раз допущу одну и ту же ошибку, снова женившись на Ирине. Прожитых вместе лет хватило, чтобы понять, что это за человек. Конечно, не факт, что и в этой жизни я не ошибусь, но в одну и ту же воронку снаряд упасть не должен.

В пятницу вечером Полина позвонила. Позвонила на вахту, куда меня пригласил посланный с поручением от вахтёрши Марии Петровны второкурсник.

— Женя, — после дежурного обмена приветствиями начала взволнованным голосом Полина, — мне только что предлагали деньги!

— Кто? Какие деньги? — не понял я в первый момент.

— Алексей предлагал. Подловил нас с Настей на выходе из училища, попросил меня сесть в его машину, заверив, что и пальцем меня не тронет. Ну я села… А он спросил, правда ли я подала заявление, а когда я подтвердила, стал мне предлагать деньги. Сто рублей двадцатипятирублёвками. И говорит, вот, возьми, а за это забери своё заявление из милиции, после этого получу ещё столько же. Добавил, что этих денег мне хватит на кучу платьев и нормальной обуви, а то мне и одеть-то нечего.

— А ты что? — выдавил я из себя каким-то глухим, чужим голосом.

— А я сказала, чтобы он катился колбаской по Малой Спасской. И хотела выйти из машины.

— А он?

— А он схватил меня за руку, крепко так, на коже даже следы от пальцев остались, и шипит: «Бери деньги, дура, тебе никто столько в жизни не предложит. Соглашайся, иначе пеняй на себя». Я сказала, чтобы он отпустил меня, или я закричу, и что свои деньги пусть себе в одно место засунет. Ну он и отпустил.

Ну хоть не ударил, а то я уж по ходу рассказа начал переживать. Гляди ты, в целых двести рублей Полину оценил. Богатенький Буратино. Интересно, сам догадался или папаша надоумил?

— Молодец, — похвалил я девушку, — не поддалась на уговоры этой скотины. А платьев у тебя будет столько, что каждый день будешь новое одевать.

Или надевать? Наверное, всё-таки одевать. И вообще, не поторопился ли я с обещаниями? Могло послышаться так, словно это я собираюсь Полине покупать платья. Как будто мы с ней муж и жена или как минимум любовники в серьёзных отношениях. Надеюсь, Полина не поняла меня превратно. Чтобы побыстрее уйти от этой скользкой темы, я тут же спросил:

— А ты в воскресенье что делаешь?

Боялся услышать, что поедет домой, навестить родных, но Полина сказала, что почти весь день она свободна, а в семь вечера у их курса отчётный концерт в ДК завода «Уралэлектротяжмаш». Вход бесплатный, так что я тоже могу прийти и посмотреть на их выступление.

— А что, и приду? А до этого предлагаю куда-нибудь прогуляться.

— Ой, здорово! Конечно, согласна!.. Слушай, Жень, а Настю возьмём? А то ведь она расстроится.

— Настю?

Вот ведь, блин, засада. Как в том фильме: «А зачем нам кузнец?» Но, видно, без «кузнеца» в этот раз не обойтись.

— Да конечно, пусть присоединяется. Втроём — оно даже веселее. Кстати, она знает про деньги?

— Конечно, я ей сразу рассказала… Ой, а что, не надо было?

— Ну, рассказала и рассказала. А ещё кому-то говорила? Нет? Ну пока и не говори. И Настю попроси никому ничего не рассказывать. В случае чего всё равно не докажешь, что он тебе деньги предлагал. Но мы-то этого не забудем, — пообещал я, добавив в голос суровости.

Договорились, что я подойду к их дому в 10 утра в воскресенье, после чего направимся в парк Маяковского — центральный парк города. Лишь бы погода не подвела.

Небесная канцелярия решила не подбрасывать неприятные сюрпризы, уже с утра вовсю сияло солнце, а день обещал быть жарким. Я переминался с ноги на ногу возле калитки, то и дело поглядывая на часы и прислушиваясь, не донесётся ли знакомый голос или девичий смех.

Они появились без одной минут полдень. На Полине было цветастое платье, а на ногах белые балетки. Густая грива волос собрана на затылке, только два локона немного закрывают уши, в которых поблёскивают явно искусственного происхождения камешки — откуда брюлики у скромной студентки? Синяк на лице Полины почти полностью сошёл, теперь на щёчках играет лёгкий румянец.

На Насте тоже платье, только синее, однотонное, на ногах туфельки на невысоком каблучке. Обе чуть-чуть подкрасили ресницы, и, собственно, на этом всё вмешательство декоративной косметики и закончилось.

До парка можно было дойти минут за тридцать, но мы предпочли общественный транспорт в виде троллейбуса. И вскоре об этом пожалели. Нам и так достались только стоячие места, а вскоре народу столько набилось, да ещё и с орущими детьми, что стало буквально яблоку негде упасть. Хорошо хоть форточки были открыты на полную, порой и до наших разгорячённых лиц добирались порывы свежего ветра. А ещё эта дикая, наполнившая собой воздух в салоне смесь запахов пота и парфюма, причем преобладали ядрёные нотки. Сам я надушился одеколоном «Карпаты» Львовской парфюмерной фабрики, который мне на 23 февраля подарила мама. Купила где-то по случаю. Редкий парфюм, обладавший сильным, благородно-совдеповским, если можно так выразиться, запахом. А вот Полина и Настя, такое ощущение, надушились одним одеколоном или духами, отдававшим цветущей сиренью. Не удивлюсь, если парфюм так и называется.

Хотя, конечно, в этой толкучке был и свою «изюм», так как нам троим пришлось стоять, буквально прижавшись друг к другу, и я сквозь нейлоновую, совсем не пропускавшую воздух рубашку прекрасно чувствовал все неровности как Полины, так и её подруги. И это, надо сказать, меня, хм, бодрило.

У парка вышел почти весь троллейбус, и мы дружно сошлись во мнении, что уж лучше бы пошли пешком. Про такси я не заикался, и так предстояло выгуливать девчонок на свои кровные. Которых, между прочим, оставалось не так уж и много.

Надо было уже прикидывать, как заработать на поездку к морю, в которую мы с Вадимом собирались «дикарями». К примеру, я во время сессии могу хоть каждый день ходить на разгрузку, это вон Вадиму надо корпеть над учебниками, он-то реальный первокурсник в отличие от меня. Хотя бы по сотке на брата — и в принципе можно ехать. Или лететь. Но ехать дешевле, хотя и дольше.

Мелькнула мысль, что, может, за ресторанную песню что-то капнет, но в это я, честно говоря, верил слабо. Может, и капнет когда-нибудь в отдалённом будущем. Если вообще капнет. Хрен его знает, что в нынешнем СССР на самом деле с авторским правом. Может, нужно быть членом Союза писателей или Союза композиторов, чтобы получать деньги за свои произведения. Надо было зайти в офис этой самой ВУОАП, да заранее выяснить там, что к чему. Эх, не догадался!

— Жень, на какие аттракционы пойдём? — вырвал меня из финансовых раздумий голос Полины.

— Вроде с «Колеса обозрения» хотели начать? — напомнил я наш разговор в троллейбусе.

Помню, помню это колесо. Несколько раз на нём студентами катались. Меня ещё в детстве родители возили в Свердловск на выходной, как раз в парке и катались все втроём на колесе обозрения — в народе называемым «чёртовым». В качестве городской легенды ходила история, будто однажды на нём отключилось электричество, и из одной из застрявших наверху кабин молодой человек решил спуститься самостоятельно, демонстрируя ловкость перед своей девушкой. В общем, на полпути сорвался и разбился насмерть. Правда это или нет — можно было только гадать, документального подтверждения я не видел, даже в интернете годы спустя эта история встретилась мне в категории «по слухам». Но если правда — то этому бедолаге впору вручать посмертно премию Дарвина[1].

По пути к кассам прошли мимо фонтана на центральной площади парка и памятника Маяковскому. Поэт хмуро взирал из-под нахмуренных бровей на праздную публику, и казалось, вот-вот начнёт декламировать:

Вот вы, мужчина, у вас в усах капуста

Где-то недокушанных, недоеденных щей;

вот вы, женщина, на вас белила густо,

вы смотрите устрицей из раковин вещей.[2]

Наконец с билетами подошли к «Колесу обозрения» и, отстояв небольшую очередь из желающих увидеть город с высоты птичьего полёта, сели в кабинку. Я тут же принялся рассказывать историю про неудачливого «альпиниста», божась, что так оно и было на самом деле. Девчонки слушали меня, округлив от ужаса глаза и синхронно прикрыв рты ладошками.

— А теперь попрошу обратить внимание на расстилающиеся перед нами виды Свердловска, — перевёл я тему, когда наша кабинка почти достигла апогея.

— Ой, это же наше училище! — радостно взвизгнула Настя, показывая пальцем куда-то направо.

— И точно, — подхватила Полина. — А вон твой институт.

— Ага, он, — подтвердил я.

В очередной раз посетила мысль, как не хватает смартфона. И сами бы нафотографировались, и город с верхотуры — какие планы открываются. Насколько же с этим проще в будущем, когда каждый смартфон — не только средство связи и миникомпьютер, но и вполне приличный фотоаппарат.

Снова вернулись к кассам, теперь уже решили взять билеты сразу на несколько аттракционов, чтобы каждый не вставать в очередь.

— Предлагаю «Лодочки», «Ромашку», «Цепочную карусель» и «Автодром», а там дальше видно будет, — сказал я, доставая из кошелька пару рублёвых бумажек.

— Нет, нет, я на каруселях не буду, и на «Лодочках» тоже, — замотала головой Настя. — Я на «чёртовом колесе» вон чуть со страху не умерла.

— Ну уж на машинках с нами покатаешься?

— На машинках покатаюсь, — кивнула Настя с улыбкой.

К трём часам дня накатались, навеселились, вот только от мороженого девчонки наотрез отказались, хотя я и видел, как им хочется пломбира в вафельных стаканчиках. Сегодня им выступать, боялись простудить горло. Ну хотя бы газированной воды с сиропом выпили и съели по пирожному.

А ещё частично сбылась моя мечта насчёт фотоаппарата: возле фонтана нам встретился фотограф, видно, работавший при парке, который на установленный на треногу фотоаппарат типа того, что можно встретить в фотоателье, фотографировал на цветную либо чёрно-белую фотопластину всех желающих. Я выбрал цветную, и нас троих, счастливо улыбавшихся, фотохудожник — именно так он просил всех к нему обращаться — запечатлел на фоне переливавшегося струями воды фонтана. Я заказал снимок в трёх экземплярах, забрать уже оплаченные мною готовые фотографии надлежало в фотоателье по указанному адресу не раньше вторника.

За всё время мы ни словом не обмолвились о недавнем происшествии с несостоявшейся взяткой. Я спросил девчонок, куда они собираются после получения диплома, на что обе признались, что планируют продолжить учёбу в музыкальном училище. А потом хотелось бы найти работу по профилю в Свердловске, с песней, так сказать, по жизни.

К четырём часам я вернул довольных девушек домой, на улицу Шейнкмана. Заодно познакомился с Клавдией Михайловной. Скромно одетая женщина как раз выходила из калитки с авоськой в руке, увидев нас, смерила строгим взглядом, а только что задорно хохотавшие Полина с Настей сразу присмирели.

— Нагулялись? — поинтересовалась хозяйка дома и с прищуром посмотрела на меня. — А это никак жених ваш?

— Хм, здравствуйте! — поздоровался я, сделав движение подбородком вниз, обозначая как бы кивок.

— Что вы, Клавдия Михайловна, почему сразу жених? — вмешалась Полина. — Женя, он… Он просто товарищ. Хороший товарищ.

— Товарищ, — передразнила она. — Ну-ну… Ты моих девочек не обижай… товарищ. А вы голодные небось? Я там вам поесть приготовила. Щи на плите стоят, картошка на столе под полотенцем. На концерт не опоздайте.

Дав последние наставления, она направилась вдоль улицы по своим делам, а мы ещё пару минут поболтали, и мы распрощались до вечера. Меньше чем через два часа девчонкам уже предстояло быть в ДК завода «Уралэлектротяжмаш», а я планировал подойти туда аккурат к началу концерта в уже цивильном костюме. То есть в единственном, который у меня имелся.

Зал примерно на пятьсот мест в этот вечер оказался заполнен чуть больше, чем наполовину. В основном почему-то женщинами бальзаковского и более преклонного возраста. Мужчины, впрочем, тоже имелись. Понятно, что добрую часть зрителей составляли родители артистов.

Почти весь концерт состоял из выступлений русских народных инструментов, исполнительниц и исполнителей опять же народных песен, ну и, конечно, хора. Полина пела и как солистка в одной из песен, и неплохо в целом пела, но я нутром чувствовал, что ей стоит попробовать себя на эстраде.

А почему бы не подкинуть ей какую-нибудь эстрадную вещицу? Например, что-то из ещё не придуманного отечественными композиторами и поэтами-песенниками. Ну или автором в одном лице, есть же такие уникумы, что и музыку, и текст сочиняют. Вон «битлов» хоть взять! У нас тоже такие появятся, навалом их уже будет лет через пятнадцать-двадцать. А сейчас всё больше приветствуется разделение труда.

С простенькой, весёлой песенкой попасть в ротацию даже на радио молодой провинциальной исполнительнице будет нелегко, не говоря уже о телевидении. А вот если песня с каким-нибудь политическим подтекстом… Только, конечно, без перехлёстов, чтобы народ не отпугивать. Что бы такого сделать плохого… Хм, а если Ротару? В смысле, её песню «Аист на крыше»: композитор Тухманов, автор слов… Блин, не помню. Зато помню текст и, само собой, мелодию. И дебютировать песня должна только в 80-х, так что точно никто не обвинит в том, что я её у кого-то стащил. Нет, ну а что, нормальный вариант!

Опять же, у Ротару есть (вернее будет) песня похожего плана «Я, ты, он, она…» Или Рымбаеву взять с её «Цвети, земля моя». Ну и лирических можно до кучи, типа апиновской «Электрички» или «Карусели» Успенской, благо что вроде бы их тексты, не говоря уже о мелодии, я помнил.

В общем, остаток концерта, который завершился около девяти вечера, я больше думал о том, как заставить Полину исполнить «Аист на крыше» и где сделать магнитофонную запись. Наверняка в Свердловске должны быть более-менее приличные студии, хотя бы одна. Только туда ведь ещё и оркестр придётся тащить, его-то ведь тоже нужно записывать. Насколько я помню, музыкальное сопровождение у песни серьёзное, не какой-нибудь ВИА с тремя гитарами и барабанами.

Справится ли? Это уже надо будет смотреть. Песня требует напора, а каковы вокальные возможности Полины

И снова я провожал девчонок домой. Большую часть пути проделали на трамвае, на милом, дребезжащем всеми своими железными костями старичке МТВ-82. Вышли на остановке за пару кварталов от дома, где снимали комнату девушки, неторопясь троицей двинулись в сторону улицы Шейнкмана. Болтали о всякой ерунде, всё больше о только что прошедшем концерте, и я, естественно, выдал небольшую оду в адрес моих спутниц, заставив их благодарно улыбнуться.

Мы уже двигались по частному сектору, не так часто, как хотелось бы, освещаемому уличными фонарями, и. Погода шептала, воздух был наполнен благоуханием сирени (живой в том числе, а не только парфюмом моих спутниц) и ещё какой-то смесью весенних ароматов. В моей душе царила неимоверная благость, я чувствовал себя если не самым счастливым человеком на свете, то где-то рядом. Я молод, здоров, ив роде как никто там наверху не собирается забирать меня к себе. И вниз никто не тащит, хотя я надеялся, что своими поступками в прошлой жизни ад не заслужил. Почему только рай и ад? Почему третьего не дано? Чистилище — это понятно, своего рода КПЗ, потом-то п религиозным толкованиям всё равно либо в Эдемский сад, либо в котёл с кипящим маслом. На земле тоже кто-то живёт как в раю, а для кого-то жизнь натуральный ад. Не исключено, что после смерти они меняются местами. Но большинство живут себе ровно, иногда радуясь, иногда огорчаясь, не замахиваясь ни на виллы на берегу озера Комо, ни на жизнь в картонной коробке. По идее и на том свете должно быть место, где такие ровно жившие могут продолжить своё загробное существование в том же ключе. Если не в технократическом мире с автомобилями и микроволновками, то хотя бы с пасторальным деревенским домиком и небольшим огородиком возле него. Понятно, что душе питаться ни к чему, но пускай она чем-то занимается, а не сидит сутки напролёт на лавочке у плетня, с тоской вглядываясь в вечный полдень. Ну или с радостью.

Мои размышления были прерваны появлением на нашем пути крепкой, высокой фигуры, где-то на полголовы выше меня, которой почти не касался рассеянный свет уличного фонаря, в то же время освещавшего нашу троицу. Тут-то у меня и засосало неприятно под ложечкой. Ещё и прохожих, как назло, нет.

Мы остановились, стоял и он. И тут я буквально затылком почувствовал, что и сзади народу прибавилось. Обернулся — так и есть, ещё двое. Не такие высокие и не такие крепкие, однако вполне нормальной мужской комплекции. Этих я успел рассмотреть более детально. Один примерно мой ровесник, ничем не примечательная физиономия, второй лет за тридцать, сухощав, в лице что-то волчье, и именно от него, как мне подсказало моё шестое чувство, исходила наибольшая опасность.

Вряд ли эти трое окружили нас, чтобы попросить закурить. Я с показным спокойствием стянул с запястья часы и протянул интуитивно почему-то не Полине, а Насте. Та поняла всё без слов, тут же спрятала часы в сумочку. Придётся ещё и пиджак снимать, запоздало подумал я.

— Слышь, мужик, ты бы отошёл в сторонку, — выходя на свет, сказал стоявший перед нами. — Нам надо вон с той переговорить, провести политинформацию.

И со смешком кивнул в сторону стоявшей от меня по правую руку Полины. Та непроизвольно подалась назад, испуганно схватившись всеми десятью пальцами за моё плечо чуть выше локтя. Я же, напротив, сделал полшага вперёд, как бы закрывая собой девушку.

— А больше вам ничего не надо? — поинтересовался я как можно более равнодушным тоном. — Шли бы вы, ребята, своей дорогой.

— Я ведь пока по-хорошему прошу, — сменив тон на чуть более угрожающий, сказал незнакомец.

В тот же момент мой чуткий слух уловил сзади движение, и я чуть повернул голову, старясь, чтобы в поле моего периферийного зрения находились одновременно и стоявший спереди, и парочка сзади. А там, как раз сзади, тот самый «волчара» стоял уже в паре шагов от нас, и лишь поворот моей головы заставил его замереть на месте.

Далее мне пришлось встать вполоборота, чтобы случае чего успеть среагировать как на атаку спереди, так и сзади. Но атаки не последовало. Вместо этого высокий сквозь зубы процедил:

— Ладно, пересекутся ещё нашит дорожки… боксёр. И с тобой, Полина Круглова, мы ещё встретимся, поговорим… за жизнь. Пошли.

Это уже была команда его подельникам. «Волчара», как мне показалось, воспринял её с неудовольствием, но ничего не сказал. Они обошли нас стороной, по дуге, и растворились в каком-то проулке, где фонарей не было от слова совсем. Только сейчас я почувствовал, как бешено бьётся моё сердце и что противный пот струйками стекает по спине. А Полину, намертво вцепившуюся в моё плечо, колотит мелкая дрожь.

— Вроде обошлось, — старясь, чтобы мой голос звучал как можно более уверенно, сказал я, мягко расцепляя её пальцы.

— Жень, кто это? Что они хотели? — чуть слышно спросила она.

— Не знаю, но догадываюсь. Возможно… Даже скорее всего — это дружки Язовского.

Полина ахнула:

— Так они что…

— Ну да, думаю, это связано с заявлением. После того, как ты отказалась взять деньги, он решил прибегнуть к другому способу. Скорее всего, они просто хотели тебя запугать. А если бы запугать не получилось, то… Хм, в общем, надеюсь, до этого бы не дошло, — смущённо добавил я.

— Надо в милицию идти, — встряла Настя, не забыв вернуть мне часы.

— Можно, конечно, только чем мы докажем, что эта троица подослана Язовским? — сказал я, затягивая ремешок. — А самое хре… плохое, знаете что?

— Что? — в один голос спросили девушки.

— Что они не успокоятся, Полина, и продолжат попытки тебя подловить. Выберут момент, когда ты будешь одна…

— Мы всегда с Настей ходим, — не очень уверенно возразила она.

— Ну, это совсем другое дело, — с иронией заметил я. — А если серьёзно, то с этим нужно что-то делать. Я не смогу каждый раз сопровождать тебя… вас из училища домой, да и мало ли куда тебе… или вам понадобится сбегать, в тот же магазин.

— Так у нас практика и летние каникулы, — возразила Настя.

— Тогда чуть легче, — улыбнулся я. — Но тем не менее… Даже если я набью этим парням морды, это ещё ничего не будет значить — Язовский пришлёт других. Рыба гниёт с головы, вот и надо с этой головой что-то решать.

— Ты хочешь разобраться с Алексеем? — спросила Полина.

— Можно и так сказать. Не в том смысле, — быстро поправился я, — бить не буду, не хватало мне ещё под статью угодить. Буду искать другие способы образумить этого мажора.

— Мажора? — переспросила Полина.

— Это… Как тебе объяснить… В общем, человек, родившийся с серебряной ложкой во рту.

Увидев в глазах девушек ещё большее непонимание, я добавил:

— «Золотая молодёжь», которая живёт в своё удовольствие за счёт родителей.

— Понятно, — кивнула Полина. — так бы сразу и сказал, а то какие-то мажоры… Ой, а мы пришли.

Действительно, мы стояли возле калитки дома Клавдии Михайловны. Настала пора прощаться. Не будь рядом Насти, я бы, быть может, и отважился чмокнуть Полину в щёку, но при подружке делать этого ни за что бы не стал. Мы стояли, молчали, и мне ужасно не хотелось произносить слова типа: «Ну давай, как-нибудь ещё свидимся».

Настя оказалась понятливой.

— Ладно, вы тут поболтайте, а я пошла. Ещё раз спасибо, Женя, за приятно проведённый день!

Мы с Полиной остались вдвоём. Странно, тут я что-то совсем растерялся и, чтобы не выглядеть полным идиотом, сказал:

— А меня тут между делом идея посетила. Почему бы тебе не записать на студии мою песню?

— Твою песню? А ты что, песни сочиняешь?

— Ну как сочиняю…

Хорошо, что было темно, и Полина не видела, как покраснели мои щёки и уши.

— Ты понимаешь, иногда в голове возникает мелодия и сами собой рождаются стихи. Нот я не знаю, поэтому прошу своих знакомых, кто в этом разбирается, их записывать.

— Ого, вот это да! А кто поёт твои песни?

— Да я недавно их сочинять начал. Одна песня называется «Ах, какая женщина», написана пару недель назад, её пока исполняет ансамбль в ресторане Асбеста, но думаю, вскоре будут петь во всех ресторанах СССР. А вторая называется «И вновь продолжается бой». Отвёз её на прошлой неделе в Москву, отдал Силантьеву — это который руководитель оркестра Всесоюзного радио и Центрального телевидения. Обещал после заграничных гастролей ею заняться вплотную, но вроде как она ему пришлась по душе.

— Обалдеть! — всплеснула руками Полина. — Вот бы их послушать!

— Кстати, да, надо попросить друга детства, который в том самом ресторанном ансамбле играет, попросить сделать магнитофонную запись. Пусть даже не идеального качества, просто чтобы было. Ну а уж оркестр Силантьева, думаю, студийную запись сделает без проблем. Если до этого всё же дело дойдёт, а я надеюсь, что дойдёт.

— Вот здорово! — не уставала восхищаться девушка. — А почему раньше молчал?

— Так пока нечем особо хвалиться. Вот когда мои песни начнёт петь вся страна… Хм, в общем, со временем услышишь. А для тебя у меня тоже есть песня, буквально сегодня родилась, пока в парке гуляли. Назову её, пожалуй, «Аист на крыше».

— А напеть сможешь? Ну пожалуйста! — взмолилась Полина, сложив молитвенно ладошки.

— Из меня тот ещё певец… Ну ладно, как получится, только не смейся.

В общем, спел вполголоса и, надо сказать, Полина была в полнейшем восторге.

— Стой здесь, я быстро.

Она метнулась в дом, а через минуту выскочила обратно с блокнотом и карандашом.

— Вот, записывай слова. Мелодию вроде запомнила, так что потом ноты допишу — нас нотной грамоте с первого курса учили. Хотя, конечно, без аранжировки не обойтись. Но у нас в училище есть ребята толковые помогут.

Мы отошли к фонарю, и под его рассеянным светом я набросал слова песни.

— Она такая, малость пафосная, — сказал я, возвращая блокнот и карандаш. — Экспрессивная манера исполнения, с ударением на сильные доли.

— Это я уже заметила, — улыбнулась Полина. — Боишься, что не потяну?

— Да почему сразу боюсь…

— Вижу, что сомневаешься. А я в себе не сомневаюсь.

— Ну и молодец, — тоже улыбнулся я. — Кстати, на припеве желательно, чтобы какой-нибудь детский хор подпевал. Ну или минимум трио бэк-вокалисток.

— Каких вокалисток?

— Э-э-э… Это на Западе так говорят, «бэк» в переводе означает «зад», то есть стоящие сзади на подпевке.

— Теперь понятно. Ладно, поздно уже, пойду. А ты на всякий случай иди прямо, до улицы Большакова, и потом свернёшь на 8 марта. Вдруг эти придурки всё ещё там, тебя караулят.

И, привстав на цыпочки, поцеловала меня в щёку, а мгновение спустя хлопнула калитка, и я остался один. Вот ведь, думал я, проведя пальцами по щеке, которой только что касались нежные девичьи губы, думал, как её поцеловать, а она сама меня поцеловала. Надеюсь, это не благодарность за песню. Вернее, не только за песню, а и за мои человеческие качества. Эка как я себя — человеческие качества!

Идти я и правда решил по пути, указанному Полиной. Сделаю небольшой крюк, десять минут ничего не решают. Бросил взгляд на часы… Надо же, уже одиннадцатый час. То-то всё вокруг вымерло.

Я не успел дойти до поворота на Большакова, как сначала спиной почуял опасность, а затем уже услышал торопливые шаги. Обернувшись, увидел три фигуры — одну высокую, и две поменьше. Твою ж мать, выходит, они из темноты «пасли» меня всё это время. М-да, события разворачиваются, как в дешёвом боевике категории «Б», как если бы его снимали в Голливуде.

Я мог бы убежать, и более чем уверен, что моей выносливости хватило бы от них удрать, но не стал этого делать. Вместо этого снова стянул с запястья часы, сунул их в карман пиджака, а сам пиджак снял и повесил на штакетину.

— А вы неугомонные ребята, — сказал я, когда они приблизились и замерли на расстоянии нескольких шагов. — Всей шоблой налетите, или один на один для начала?

— Мы не боксёры, — сказал высокий, — так что шанса тебе не дадим. А проучить тебя придётся. Так, чисто для профилактики, надаём лещей.

Лещей… Как-то это по-детски прозвучало, не «пиз…лей», а именно «лещей», и я невольно ухмыльнулся.

— Чего лыбишься? — даже с какой-то обидой спросил высокий.

— Представляю, как вы мне лещей даёте. Ну, кто первый на рыбалку?

Я стоял, демонстративно засунув руки в карманы брюк, и ждал, что они предпримут. А они синхронно начали меня обступать с трёх сторон. Первым сделал выпад высокий, а с опозданием в секунду на меня накинулись и его подельники. Но я уже успел с нырком уйти в сторону, по пути въехав длинному в солнечное сплетение, и тот сейчас стоял, согнувшись и беззвучно разевая рот, словно выброшенная на берег рыба. Тем временем «волчара» с третьим нападавшим попробовали обрушить на меня град ударов, причём руками и ногами одновременно. Но это ведь нужно было ко мне ещё приблизиться на расстояние этого самого удара, а я им такой возможности не дал. Зато сам, улучив момент, засадил носком ботинка чуть выше щиколотки нападавшему, и тот запрыгал на одной ноге, от боли матерясь сквозь стон.

Остались я и «волчара». И когда тот вытащил из кармана нож с недлинным, но широким лезвием, я этому факту даже не удивился. Мне казалось, что именно от этого мужичка, немного смахивающего повадками на уголовника, можно ожидать чего-то подобного.

— Ну всё, падла, тебе хана, — констатировал он и с шагом вперёд махнул перед собой лезвием.

Понятно, я не собирался стоять и ждать, когда меня прирежут. Я пятился назад, а он наступал, делая резкие взмахи рукой с зажатым в нём ножом. Попробовать выбить нож ногой? В прежней и в этой жизни мне ничего подобного делать не доводилось, и я не был уверен, что сейчас, с первого раза, у меня всё получится. Но и отступать до бесконечности тоже нельзя. Тем более пиджачок-то вон, висит на штакетине, не бросать же его. Ладно, применим военную хитрость.

— Менты! — завопил я, глядя за спину «волчаре».

Мгновения, что он потратил на то, чтобы быстро обернуться и вернуть голову в исходное положение, мне хватило для реализации моей задумки. За несколько секунд до этого моя нога наступила на лежавший у обочины асфальтовой дороги булыжник, и теперь он, оказавшись в моей руке, был запущен… Нет, не в голову, не хочу, чтобы мне припаяли превышение самообороны, кто его знает, что за судьи могу попасться. Булыжник прилетел точно в середину груди нападавшего. Тот не упал, но заметно качнулся назад, хватаясь рукой за ушибленное место и страдальчески и зло одновременно кривя физиономию, а мне этого хватило, чтобы повторить удар, который я чуть раннее нанёс его подельнику — носком ботинка по берцовой кости. Дальше отправить в нокаут не помнившего себя от боли «волчару» было делом техники.

Не удержался, пнул его по рёбрам, с удовлетворением отметив, что в грудной клетке поверженного что-то хрустнуло. Очень уж зол я был. Ладно физию начистить, это одно, но нож… Тут, ребята, уголовкой попахивает, и ещё скажите спасибо, что легко отделались. Нож я пинком ноги отправил в темноту, пусть теперь ищут.

Высокий уже пришёл в себя, но, судя по всему, у него отпало всякое желание устраивать мне «профилактику», и он опасливо поглядывал на меня со стороны. Второй сидел на асфальте, всё ещё постанывая и массируя ушибленную ногу. Я молча прошёл мимо, снял со штакетины пиджак и, надев его, негромко, но чётко произнёс:

— Ребята, по-хорошему прошу, не подходите к Полине. Увижу рядом — и то, что я с вами сделал сейчас, покажется вам цветочками. И тому, кто вас послал, передайте, что я и до него доберусь.

Сказав это, не спеша двинулся дальше, зная, что они уже не рискнут напасть на меня ни сейчас, ни, возможно, в обозримом будущем.

[1] Премия Дарвина — виртуальная антипремия, ежегодно присуждаемая лицам, которые наиболее глупым способом умерли или потеряли способность иметь детей и в результате лишили себя возможности внести вклад в генофонд человечества, тем самым потенциально улучшив его.

[2] Маяковский — «Нате!»

Глава 6

Я сразу решил, что о драке Полине не буду говорить. Рассказал о ней только Вадиму, зная, что он умеет держать язык за зубами. Наш комсорг после этого рассказа долго себе места не находил: обещал набить морду Язовскому, уговаривал меня идти в милицию, в общем, сыпал идеями, ни одна из которых в ближайшем будущем, надеюсь, не будет реализована. Избить мажора — это самому подставиться под карающий меч правосудия, а в милиции ещё поди докажи, что ты с кем-то дрался, и что эти люди были подосланы твоим недругом. К тому же я этой троице не сказать, что сильно, но всё же накостылял, и в ближайшем будущем, надеюсь, они не станут устраивать на меня сафари.

С проводами Полины и Насти из училища домой я немного поторопился, так как занятия в институте и училище заканчивались практически в одно время, и я физически не успевал бы добраться до «кулька». Если только на такси, но такой роскоши я не мог себе позволить.

Опять же, хотелось верить, что до этих обалдуев дойдёт моё вчерашнее внушение, да и вряд ли они рискнут приставать к девчонкам средь бела дня. Но первым делом, естественно, надо бы провести политинформацию с самим Язовским, чтобы в его тупой голове больше не возникало мыслей угрожать Полине.

Его ещё поймать надо, он же типа на больничном. Стоп! А может, действеннее будет, если я пообщаюсь с его папашей? Ведь сто процентов, что сынок и пытался купить Полину, и подговаривал этих дуболомов запугать её, не посвящая в это своего родителя. А тот, если я его просвещу, возможно, задаст своему нерадивому отпрыску люлей. Либо пошлёт меня куда подальше, заявив, что я всё выдумал, дабы опорочить его честного и благородного сына.

Нет, пожалуй, я этот вариант оставлю на крайний случай. Нужно всё же поговорить с Язовским-младшим. Только как его подловить? Понятно, что он не сидит целыми днями дома на своём больничном, более чем уверен, что парень чувствует себя вполне нормально, на машине раскатывает, Полина не даст соврать. Возможно, об этом даже папаша его не знает, так как, если мне не изменяет память, чуть ли не с первого курса Алексей жил в доставшейся вроде как от бабушки однушке то ли в центре города, то ли недалеко от него. Не исключено, что в связи с мнимой болезнью студент обитал сейчас у родителей. Хотя где-то в глубине души я допускал мысль, что парень был, например, хроником с почечной патологией, и удар дал обострение, но это один шанс из тысячи. Скорее всего отдыхает от учёбы в своей квартире, и не исключено, что вечерами тусит с друзьями в каком-нибудь кабаке, коих даже в современном Свердловске было с избытком.

Вот бы узнать адресок, я бы наведался, поговорил с Лёшей по душам. Адрес может быть в деканате — наверняка Язовский прописан в этой однушке. Можно заявиться к секретарше декана со словами: «Дайте мне адрес Алексея Язовского, я хочу его навестить, фруктов передать, варенья от мамы», но такой вариант казался не слишком реальным. Нина — так звали моложавую и совсем не привлекательную секретаршу — по-любому в курсе той истории с рукоприкладством, секретарши — они всё про всех знают.

Хотя чего я огород горожу? Есть же адресно-справочные бюро, в каждом крупном городе они имеются. Вот только где оно находится в Свердловске… Помог постовой милиционер, подсказал, мол, прямо по 8 марта, потом направо и через квартал на перекрёстке. Нашёл. И адресок мне выдали, после чего я мысленно начал прокручивать в голове, как наведаюсь к Язовскому и прочитаю ему лекцию, что такое хорошо, и что такое плохо.

Правда, как это будет выглядеть на самом деле, я не очень ясно представлял. Подловить его утром или вечером у подъезда? А если бабки, соседи увидят? Вдруг шум поднимет? Или по стучаться к нему в дверь… А он в глазок — раз! Или, если даже глазка нет, спросит, кого это там принесло, а я что? Представляюсь почтальоном с телеграммой, изменив голос? Детский сад какой-то.

Но всё разрешилось само собой. После первой пары Вадим пол своим комсомольским делам отправился в деканат, а я остался ждать его в аудитории, где должна была пройти следующая лекция. Когда Вадим появился, то выглядел каким-то взволнованным.

— Он там! — чуть ли не в ухо громко прошептал мне дружбан.

— Кто? — не понял я. — И где?

На лице Вадима отобразилась досада, словно я должен был сразу же сообразить, что он имел ввиду.

— Язовский в деканате! В приёмной какую-то бумажку оформляет.

— Та-ак, — протянул я. — Вадик, пригляди за портфелем.

— Ты куда? — встревоженно спросил он.

— Я быстро.

Через полминуты, подскочив к двери приёмной, замер. Осторожно, без стука, приоткрыл её, и в образовавшуюся щёлку увидел спину Язовского. Фух, успел!

Теперь оставалось только дождаться, когда он выйдет из приёмной. В этот момент раздался звонок на занятия, и коридор весьма кстати опустел. Я к тому времени успел переместиться в дальний конец коридора, готовый в случае чего спрятаться за угол лестничной площадки. А ещё минуту спустя дверь приёмной открылась, и показался Язовский с чёрной папкой на молнии в руке. Лицо его выглядело озабоченным, он бросил взгляд на часы, и скорым шагом направился в мою сторону. Я стоял, прислушиваясь к его шагам, а про себя молился, чтобы никто не помешал нашему разговору.

Едва он показался из-за угла, как я тут же схватил его за грудки и прижал спиной к стене. Обычно узенькие глаза Язовского от удивления и испуга, казалось, сейчас выскочат из орбит, а рот приоткрылся, обнажая здоровые, крепкие зубы.

— Слушай сюда, мразь! — прошипел я ему в лицо. — Ещё раз попробуешь кого-нибудь из своих тупых дружков подослать к Полине, или сам приблизишься к ней ближе, чем на три метра — пеняй на себя. Я найду способ тебя уничтожить! Понял? Понял, я спрашиваю?

— П-п-понял, — промямлил Язовский, после чего сглотнул слюну, отчего его кадык вздёрнулся вверх и снова опал.

— Ну раз понял — молодец.

Я покровительственно похлопал его по щеке, хотя изначально не собирался этого делать. Но спонтанно мелькнуло в голове, что пара таких унизительных для этого мажорчика шлепков поможет окончательно деморализовать его психику.

— А теперь чеши отсюда, чтобы духа твоего здесь не было… болезный.

Глядя Язовскому в спину, я подумал, что могу и впрямь больше его не увидеть, учитывая, что сегодня — последний учебный день. Для кого-то летняя сессия, а для кого-то выпускные экзамены и дипломы. А вообще интересно, как себя поведёт этот оболтус после моего наезда… Нажалуется папочке и всё закончится заявлением в милицию? Так пусть ещё докажут, что я вообще приближался к Язовскому-младшему, свидетелей-то не было. Натравит на меня своих дружков? Хм, пусть в следующий раз сразу человек десять присылает. Или будет тише воды, ниже травы, ни словом никому не обмолвившись о произошедшем? Что толку гадать, недаром говорится: чужая душа — потёмки.

Это было первым происшествием, так удачно изменившем мои планы. Второе началось с того, что после первой пары меня поймал Борисов.

— Покровский, у тебя какие планы на вечер?

— Тренировка вообще-то… А что, Юрий Борисович, случилось?

— Пока не случилось, — хмыкнул тот. — Можешь разочек пропустить свою тренировку? Хочу познакомить тебя с одним человеком, чтобы ты из первых уст рассказал ему про свои проблемы с семейством Язовских. Во всяком случае, он может что-то сделать, попытаться чем-то помочь.

— Хм, и кто же это, если не секрет?

— Секрет, — загадочно улыбнулся Борисов. — Ты волейбол любишь?

— Да так, — пождал я плечами.

— Подтягивайся к семи часам к спортзалу «Ласточка» на Фурманова. Спортзал небольшой, не потеряемся. Посмотрим волейбол, а потом поговоришь с человеком.

Спортзал действительно был небольшой, и со стороны больше походил на кирпичный барак или склад с большими, зарешечёнными изнутри окнами. Решётки, как я логично предположил, защищали не от воров, а от мячей, которые могли разбить стёкла.

В прежней жизни здесь бывать не довелось, но внутри спортзал ничем не отличался от тысяч таких же, раскиданных по необъятному СССР. Сначала я услышал стук мячей, затем увидел разминавшихся участников предстоящего волейбольного матча. М-да, это всё были дядьки лет от тридцати и, пожалуй, даже до пятидесяти.

— Евгений!

Я обернулся на окрик. Трибуна тут была скромная, с одной стороны в пять рядов, и заполнена от силы на треть. На ближнем краю пятого ряда сидел и призывно махал мне рукой Борисов. Я сел рядом.

— Это сборная Свердловского обкома КПСС играет сегодня с командой «Горводоканала». А нас интересует вон тот высокий товарищ, который как раз что-то наставительно выговаривает партнёрам. Мы с ним когда-то в институтской волейбольной команде играли, сейчас редко видимся, но не забываем друг друга. Звать его Борис Николаевич.

А я уже и сам понял, что это не кто иной, как первый Президент России. Будущий Президент. И не факт, что он им станет, зло подумал я, глядя, как Ельцин, держа в правой руке мяч, машет левой, на которой не хватает двух пальцев и фаланги третьего. Уж я-то сделаю всё, что в моих силах, чтобы этого не произошло.

Все час с небольшим, пока продолжался матч, в котором обкомовцы уверенно обыгрывали своих горводоканальных соперников, я думал о том, как так могло случиться, что именно эта беспалая сволочь может стать моим соратником в борьбе с зарвавшимся чинушей из горкома партии? Ирония судьбы!

Наконец игра завершилась, с сухим счётом — 3:0 по партиям. Довольный Ельцин вытирал вспотевшее лицо полотенцем. Помахал рукой Борисову, тот, сцепив пальцы в замок, потряс ими в воздухе, мол, салют, поздравляю! Потом Ельцин что-то сказал партнёрам, и направился к нам.

— Поздравляю!

Юрий Борисович потряс руку своему давнему товарищу, от которого пахло кисловатым потом и чем-то звериным, затем представил меня:

— А это вот тот самый Евгений Покровский, о котором я тебе говорил.

Мы обменялись рукопожатием. Ладонь у меня не маленькая, но у Ельцина оказалась ещё больше. И крепкая, в чём я почти и не сомневался.

— Спортом занимаешься? — спросил Ельцин.

Впервые я услышал вживую его голос, а не по телевизору. Сделав над собой усилие, я выдавил из себя слабую улыбку.

— Да, боксом.

— И как успехи?

— Недавно победил на всесоюзном турнире у нас, в Свердловске, приуроченном к Дню Победы.

— А, да, слышал что-то про этот турнир… Молодец! Давай-ка присядем, и расскажешь мне, что у тебя с этим Язовским произошло.

— Со старшим или младшим?

— С обоими.

На рассказ ушло не больше десяти минут. Я старался обходиться без лишних подробностей, но не удержался, упомянул и про тех троих, что пытались разобраться со мной вечером прошлого воскресенья, о чём не рассказывал даже Полине. Вкратце, мол, хотели проучить, а я им сам накостылял.

— Так вот прямо в одиночку троих уложил? — вскинул брови Ельцин и бесцеремонно поинтересовался. — Не врёшь?

Юрий Борисович, также внимательно меня слушавший, сидел с другого боку, и я не мог видеть его реакцию, однако услышал, как тот аж прямо заёрзал.

— Зачем же мне врать? — пожал я плечами. — Один вообще с ножом пошёл, пришлось его булыжником в грудь приголубить, а потом в нокаут отправить.

— Силён, — протянул Ельцин, выпятив нижнюю губу.

Он слегка отстранился, словно бы желая разглядеть меня получше, а я почувствовал, как у меня начинают краснеть уши. Твою ж мать, как не вовремя. И почему-то злость на него пропала… С другой стороны, пока и злиться нет причины, этот вот Ельцин, что передо мной сейчас, ещё ничего такого не сделал, чтобы его ненавидеть. Просто я знал, на что он способен. И смогу ли я что-то изменить в этой истории, дабы не допустить этого человека к власти?

— А сам-то ты откуда, не свердловский? — вывел меня из тяжких раздумий голос Ельцина.

— Из Асбеста.

— Бывал, по работе приходится по всей области колесить, понимаешь, — сказал он своё знаменитое в моём будущем словечко. — Ладно, пойду душ приму, да домой. Наина обещала сегодня пирог с земляникой испечь. А то ведь дочки всё съедят, ничего папке не оставят. А с этим Язовским мы разберёмся. Если что — комитет партийного контроля подключим.

В общагу я вернулся в разобранных чувствах. Конечно, приятно, что за меня хочет заступиться серьёзный чиновник из обкома партии, а с другой — этого человека я ненавидел всеми фибрами своей души. Никогда не прощу ему Беловежскую пущу и заискивания перед западными хозяевами.

Память продолжала безжалостно давить прыщи моих воспоминаний, выдавливая из них гной вперемешку с сукровицей. Если верить жене человека, с которым мы только что жали друг другу руки, нас ждут «святые 90-е». Да, я сумел создать свой небольшой бизнес, но кто бы знал, чего мне это стоило и чего стоило удержать этот бизнес на плаву, когда крышевать меня приходили то «центровые», то «уралмашевские», то «синие»… В итоге два года платил дань «уралмашевским», пока наконец ими вплотную не занялся УБОП. А с нормальной «крышей» помог тот самый начальник охраны банка, с чей помощью впоследствии я приобрёл «Макаров», из которого и произвёл роковой выстрел.

Помню, как в мой магазин пришёл приглядеть ноутбук молодой парень на костылях, с обрубком ноги и белеющим шрамом у виска. Разговорились, оказалось, ногу потерял в Чечне (впоследствии я проверил, это оказалось правдой), а сейчас, после того как его комиссовали с копеечной пенсией по инвалидности, осваивает компьютер, учится на дизайнера. Вот только денег на хороший ноут не хватает, а слабенький брать не хочется. Я тогда просто подарил ему самый крутой ноутбук, хотя он и отказывался до последнего. А потом он бесплатно сделал мне сайт для моего бизнеса.

Вспомнил и своих соседей по лестничной площадке Чупраковых. Их единственный сын-контрактник погиб во время спецоперации, выполняя воинский долг. Мать ходила с выплаканными глазами, а отец, Санька, как я его называл, так как был старше его лет на двадцать с лишним, который был большой любитель побалагурить, моментально поседел и превратился в какого-то зомби. Мне реально страшно было смотреть ему в глаза, я видел в них только какую-то могильную пустоту и такую безысходность, что моё сердце будто сжимал кто-то невидимыми тисками.

Хочу ли я такого будущего своей стране? Нет, не хочу, меня вполне устраивает развитой социализм, который с этой грёбаной Перестройкой свернул куда-то не туда. Хотя, читая в Сети публикации, посвящённые развалу страны, во многом соглашался с теми, кто утверждал, что падение СССР началось ещё при Брежневе, и в первую очередь это было связано со стагнацией экономики. Реформы, которые предлагал Косыгин, заморозили, а они могли бы помочь стране удержаться на плаву. Ведь недаром восьмая пятилетка 1966–1970 годов в СССР получила название «золотой пятилетки»: это был период наиболее стабильного экономического развития страны за всё послевоенное время. Вот только по какой-то причине начинания Косыгина не получили необходимой политической поддержки. Советское руководство свернуло реформы, вновь взяло экономику под жесткий контроль, и после «золотой пятилетки» страна погрузилась в эпоху застоя, закончившейся глубоким кризисом и падением советского строя.

— Ну что, с кем тебя свёл наш замдекана? — спросил первым делом Вадим, которому я заранее рассказал о предстоящей встрече.

— С Ельциным, — буркнул я.

— Ого, он вроде отдел строительства в обкоме партии возглавляет?

— Вроде…

— А чего такой недовольный? Пообещал помочь?

Я через силу улыбнулся, только улыбка получилась какой-то вымученной:

— Пообещал. Может, и правда что-то получится.

— Ну и радуйся! — хлопнул меня по плечу Вадим. — Кстати, голодный? Я картошку сегодня варил, на тебя оставил, вон в кастрюле. И две сосиски там. Остыла уж поди картошка…

— Ничего, нам не привыкать, — махнул я рукой.

— Тогда ешь, а я пока чайку соображу. И с тобой попью за компанию.

Всё-таки Вадим порой мне напоминал этакую заботливую мамочку, и не скажу, что эта его черта его характера мне чем-то претила. Вскоре я уже наворачивал сдобренную постным маслом картошку, которая ещё хранила в себе тепло, вприкуску с разваренными сосисками и «бородинским» с его неповторимым ароматом. А затем мы пили чай с баранками и домашним вареньем, слушали по приёмнику радио «Маяк», обсуждали начинавшуюся завтра сессию, гадали, чем может разрешиться проблема с Язовскими… Как-то представилось, что мог бы так же вот чаёвничать с Полиной, болтать обо всём подряд, а потом… Хм, тут я усилием воли заставил себя вынырнуть из своих мечт и вернуться в реальность, в которой Вадим уже перешёл к грядущей практике на «Уральском заводе транспортного машиностроения имени Свердлова».

— И знаешь что, Женька, надо нам почаще на станции появляться. Если мы собираемся ехать на юг, то нужно заработать хотя бы по сотке на брата. Согласен?

— Да уж, без денег на юге даже «дикарями» делать нечего, — покивал я.

Первый экзамен через три дня. Время на подготовку есть, но мне-то вполне хватило просто полистать с утра учебник и конспект, чтобы освежить знания. Так же полистаю его перед экзаменом — и мне достаточно. В отличие от Вадима, которому предстоит корпеть над учебниками и конспектами все три дня.

Безвылазно торчать в общаге эти дни я не собирался, хотя особо и не представлял, чем заняться. В итоге к концу второго дня решил навестить Полину в культпросветучилище. У них там тоже в эти дни выпускные экзамены, дипломная работа в виде хоровых и сольных песнопений. Тем более повод имелся — нужно было ей и Насте отдать фотографии из парка, которые я на днях забрал в фотоателье.

Правда, оказалось, что в этот день у них экзаменов не было, и я, немного подумав, решил прогуляться на Шейнкмана. Вполне могло оказаться, что их и здесь нет, но мне повезло. То есть Насти не было, ушла в магазин, а вот Полина

— Ой, красивые какие, — сказала Полина, разглядывая фото. — Тут ты прямо как султан, а мы с Настей как будто твой гарем… А я твою песню уже репетировала.

Переход был таким резким, что я сначала даже не понял о чём речь. Секунду спустя дошло.

— А, песню Рота… То есть «Аист на крыше», — вспомнил я.

— Ага, всем так понравилось, кто там был. Правда, из инструментов был только баян, но Рома очень хороший баянист, — добавила она с нажимом, как будто я собирался обвинять этого незнакомого Рому в непрофессионализме.

— Верю! Жаль, что мне послушать не удалось.

— Ой, наслушаешься ещё, — беспечно махнула она рукой. — Слушай, Жень, а мне тут повестка из милиции пришла, к следователю.

— Надо идти, — с самым серьёзным видом сказал я. — А на какое число?

— На завтра, к 10 утра.

— У нас первый экзамен послезавтра, могу с тобой сходить, хотя бы в коридоре посижу в качестве моральной поддержки.

Полина была не против, договорились встретиться завтра в 9 утра на этом же месте. А пока просто прогулялись по центру. Болтали о всяком-разном, предложил купить мороженого, но Полина удручённо заявила, что холодное может повредиться связкам накануне экзамена. Я тоже не стал брать, из солидарности.

— Жень, ты где ходишь-то? — встретила меня вахтёрша на первом этаже общежития. — К тебе человек пришёл из… Тьфу, забыла, как организация называется. В общем, сказал, что придёт завтра в двенадцать нуль-нуль, просил тебя быть в общежитии.

В груди тревожно ёкнуло. Что это за такая организация что бабуля не смогла запомнить её название? Уж не в связи ли с последними событиями? А мне ещё завтра с утра Полину провожать в милицию, да ещё обещал её там дождаться. Успею ли вернуться к полудню?

Поделился своими сомнениями с Вадимом, тот посоветовал не паниковать раньше времени, хотя я и не собирался, а подождать, что за товарищ мечтает со мной повидаться.

Спал я тревожно, утром глаза были красные от недосыпа, чтобы разогнать кровь — сделал такую редкую для себя утреннюю гимнастику. Побрился, прыснул на себя одеколоном, нацепил костюм и в четверть девятого двинулся на Шейнкмана. А без пяти минут десять мы с Полиной входили в здание уже знакомого нам РОВД.

Удивительно, но в окошке дежурного располагался тот же самый старший лейтенант, который принимал у нас заявление. Но нас он, кажется, не узнал. Полина показала повестку, паспорт, ей сказали, как пройти в указанный в повестке кабинет к некоему Сидорчуку А. В. Я остался ждать внизу, на прощание чмокнув Полину в щёку, как бы напутствуя. Сам от себя не ожидал. Но ей, похоже, понравилось, если судить по загоревшимся глазам и появившейся улыбке.

Вернулась она минут через тридцать.

— Ну как? — первым делом спросил я, едва мы вышли на крыльцо РОВД.

— Расспросил, как всё было, запротоколировал, дал расписаться, сказал, будут проверять изложенные в заявлении факты.

— Хорошо, если окажется нормальным следаком, — добавил я, бросая взгляд на часы. — Даже успею тебя до дома проводить, а потом помчусь в общагу.

— Что-то срочное?

— Вчера какой-то мужик по мою душу приходил, не застал, обещался сегодня к полудню снова появиться.

— А что за мужик?

— Да шут его знает, вахтёрша даже не смогла вспомнить название организации. Заодно и выясним.

В общежитии я появился без семи минут двенадцать, и этот самый мужик уже меня ждал. Был он в костюме с галстуком однотонного тёмно-синего цвета и шляпе, на носу очки, а на сгибе локтя висел серого цвета плащ. По виду он явно не относился к каким-то силовым ведомствам, что меня заметно успокоило.

— Нечипоренко, Илья Сергеевич, — представился он, протягивая мне узкую ладонь. — Может, поднимемся к вам в комнату?

— Бога ради, — пожал я плечами, ломая голову, откуда этот тип. — Идёмте.

Вадик зубрил материал, и при нашем появлении тут же сполз с кровати, смущённо подтягивая спортивные штаны.

— Илья Сергеевич Нечипоренко, — представил я ему гостя. — Какую организацию он представляет — понятия пока не имею, надеюсь, сейчас узнаем. А это мой сокурсник Вадим Верховских.

— Очень приятно, — снова протянул свою узкую ладонь Нечипоренко. — Может быть, присядем?

Он кивнул на стул.

— Конечно, присаживайтесь.

Я сел напротив, Вадиму стульев уже не досталось, и он плюхнулся обратно на кровать, не сводя любопытного взгляда с гостя. А тот достал из внутреннего кармана удостоверение — тёмно-коричневые корочки, на которых серебряной краской было вытеснено не самым крупным шрифтом «Всесоюзное управление по охране авторских прав».

— Я представляю областное отделение, — пояснил он.

Затем щёлкнул замками портфеля, и извлёк из него номер «Асбестовского рабочего», развернул на странице, где было опубликовано моё стихотворение (вернее, текст песни) и ткнул в него аккуратно остриженным ногтем:

— Это ваше творчество?

— Моё, — не стал увиливать я, хоть в голосе Нечипоренко и послышалась лёгкая ирония.

— Замечательно, — почему-то вздохнул он. — Вообще-то я заместитель ответственного секретаря свердловского отделения Союза писателей РСФСР, но приходится совмещать функции. Я даже скажу — именно на ВУОАП приходится тратить большую часть времени. Хорошо ещё, если автор живёт в Свердловске, а иной раз приходится и в районы ездить. Но я не жалуюсь, должен же кто-то выполнять эту работу. И всё ногами, ногами…

— Так пригласили бы к себе в правление, я бы дошёл…

Ничепоренко отчего-то смутился.

— Да у меня и своего кабинета нет. На всё правление одна комнатушка при журнале «Урал», её-то и занимает ответственный секретарь СП Лев Леонидович Сорокин. Так что приходится каждый раз набиваться в гости… Так вот, работать в основном приходится с авторами текстов к музыкальным произведениям. Сверху спустят директиву, а ты бегай, как ищейка, разыскивая автора того или иного произведения. Иногда сам себе напоминаю какого-нибудь комиссара Мегрэ или на худой конец инспектора Лосева… Надеюсь, у вас имеется сберегательная книжка? — спросил он без всякого перехода. — Позвольте, я запишу номер. На эту книжку вам будут перечисляться авторские с каждого исполнения песни «Ах, какая женщина». С профессиональных исполнителей, само собой. Конечно, за всеми не уследишь, но уж лучше указать, чьи произведения исполняешь, иначе просто дороже выйдет. Кстати, а кто автор музыки? Вы? Хм, оказывается, вы ещё и композитор?

— А почему нет? — вклинился в разговор до этого тихо сидевший на кровати Вадим. — Женя ещё песню сочинил, даже в Москву летал, отдал её Лещенко. Это такой певец, если слышали.

— Если быть точным, то я отдал песню руководителю эстрадному оркестру Всесоюзного радио и Центрального телевидения Юрию Силантьеву. Но с пожеланием, чтобы её исполнял Лещенко.

— Ага, вот оно что, — приподнял брови Нечипоренко. — В общем, распишитесь вот здесь.

Он сунул мне «вечную ручку», которой я поставил росчерк внизу официального бланка и ещё один внизу второго экземпляра, который, похоже, останется мне. Нечипоренко тут же поставил на них маленький прямоугольный оттиск штампика. Один экземпляр спрятал в портфель, второй придвинул ко мне.

— Я ваши данные передам в Москву, с припиской, что и музыка за вашим авторством. Если когда-то ваши произведения ещё где-то прозвучат, то там, — он показал указательным пальцем в потолок, — уже будут об этом знать. Ну и авторские станут соответственно перечислять на счёт вашей сберкнижки.

— Я так понимаю, «Ах, какая женщина» уже вовсю исполняется? — спросил я с каким-то внутренним трепетом.

— А чего бы тогда я вас искал? Конечно, исполняются, можете через недельку зайти в сберкассу, проверить, сколько там вам накапало. А впоследствии захаживайте раз в месяц. И на будущее, если что — вот мой домашний телефон.

Он нацарапал на клочке бумаги номер телефона, убрал в портфель газету, попрощался и, попросив его не провожать, ушёл.

— Так ты теперь богачом станешь? — заявил Вадик, расплываясь в улыбке.

— Не знаю, как попрёт, — тоже улыбнулся я. — Глядишь — и нужды нам с тобой не будет вагоны разгружать, чтобы скопить на поездку к морю

С лица товарища сползла улыбка, он нахмурился:

— Ты что же, думаешь, я собираюсь шиковать за твой счёт?

— Да ничего я не думаю! Просто…

Я не знал, как сформулировать свою мысль.

— Слушай, Вадик, ну хватит уже, в самом деле. Ты ж мне как брат, я что, не могу своего брата на юг свозить?

— Брат-то оно, конечно, брат, — хмыкнул тот. — Но всё равно платим, как договаривались, каждый сам за себя. А если случится что-то экстраординарное и срочно понадобятся деньги — тогда, так уж и быть, от помощи не откажусь. И то взаймы, с отдачей.

Я пожал плечами, мол, ладно, договорились. Такой вот он, Вадим Верховских, принципиальный.

А вообще, конечно, интересно, что там мне накапает, как выразился представитель ВУОАП, за неделю. Сто, пятьсот или даже тысяч рублей? Но вслух я эту тему развивать не стал, пусть мои мечты останутся при мне.

В своё время читал про советских композиторов-миллионеров, причём реально миллионеров. Как, например, Юрий Антонов, у того в месяц выходило до 15 тысяч, сам признавался, что денег было столько, что он прятал их под кроватью. Причём большую часть заработка составляли авторские отчисления. 15 тысяч я, конечно, не заработаю, да и насчёт тысячи не уверен (на первых порах, во всяком случае), но, чёрт возьми, всё равно перспективы открываются более чем соблазнительные. Хотя, конечно, злоупотреблять не стоит. Вполне можно напороться с музыкой или текстом. Думаешь, что этого никто ещё не сочинил, потому что произведение никто не слышал, а окажется, что у автора стихи или ноты уже лежат в столе, просто ждут своего часа.

Как говорится, можно — но осторожно. Куда проще с боксом… В смысле, в моральном плане. Ты и соперник только в настоящем времени, никаких чёрных кошек в тёмной комнате, всё ясно и прозрачно, как ясный майский день. Хотя, соглашусь, моя странная выносливость меня самого удивляет, со стороны может показаться, будто я играю «краплёными картами». Но тут я ничего не могу поделать, разве что забросить тренировки в надежде, что, набрав вес, стану уставать, как любой обычный боксёр. Однако зачем мне самому с собой играть в поддавки? То, что мне дано свыше (если действительно свыше) — наверное, дано не просто так. Может быть, мне предназначено и в самом деле стать олимпийским чемпионом! А может, в какой-то другой ситуации эта выносливость должна прийтись кстати. Даром провидения меня высшие силы при перемещении во времени не наградили, а то я бы вообще стал каким-то суперменом. Так что придётся обходиться тем, что есть.

В общем, о визите сотрудника ВУОАП я попросил Вадима особо не распространяться. Ни к чему, чтобы по институту поползли слухи обо мне не столько, как об авторе песни, сколько как о барыге от музыки. Полине я тоже ничего говорить не стал, скажу — когда посчитаю нужным.

За следующую неделю… Вернее, восемь дней, произошли два важных события. Первое — мы с Вадиком успешно сдали два экзамена. А второе — дело с Язовскими покатилось по рельсам правосудия. Младшего вызывали на допрос, чем он закончился — пока неясно, Полину в известность не ставили. Самое же главное, что, как мне по секрету сообщил Борисов, у Язовского-старшего на работе возникли некоторые проблемы. Им заинтересовался не только Комитет партийного контроля, но и ОБХСС. Оказывается, до борцов с хищениями соцсобственности уже давно доходили сигналы о некоторых коррупционных схемах, позволявших Виктору Николаевичу увеличивать собственное благосостояние даже на ниве идеологии — для кое-кого комиссия для получения визы или разрешение на ту же туристическую или иную поездку в капстрану становилась формальностью. Но вот команда «фас» поступила, и ребята взялись за дело с полной самоотдачей. Даже вроде Комитет госбезопасности подключился.

Мне даже на какой-то миг стало жалко семейку Язовских, но я быстро справился с приступом сочувствия. Нет уж, давить до конца, чтобы впредь другим неповадно было.

Пришло между делом письмо от Серёги Зинченко. Тот писал, что «Ах, какая женщина» — самая популярная песня в их ресторане, её за вечер раз по пять заказывают, а то и больше. И что они официально отчисляют проценты за её исполнение, так что скоро я стану миллионером. Это он, конечно, в шутку написал, но в каждой шутке, как известно…

И вот настал день, когда я заявился в сберегательную кассу, сунул в окошечко сберкнижку и паспорт, а в ответ от сотрудницы услышал:

— Евгений Платонович, на ваш счёт поступило в общей сумме семьсот сорок три рубля тридцать восемь копеек. Снимать будете?

— Э-э-эм…

В моём мозгу почему-то всплыли цены на хлеб, водку и колбасу. Усилием воли я отогнал эти мысли прочь.

— Да, немного сниму, рублей пятьдесят.

Через минуту, покидая 37-е отделение Сбербанка СССР, я шёл в общагу и думал, что всё-таки неплохо быть в СССР композитором и поэтом.

— Вот!

Я выложил на стол пять перед Вадимом пять червонцев. Тот вопросительно посмотерл на меня.

— Честно заработанные на ниве музыкально-поэтического творчества, — пояснил я. — Снял на карманные расходы. А всего за одну песню семьсот с чем-то набежало. Я же говорил, что теперь нам не придётся потеть на разгрузке вагонов, и теперь южный вояж у нас в кармане!

Я сказал это и широко улыбнулся. А вот Вадим, напротив, нахмурился.

— Жень, это твои деньги, мы же уже говорили об этом….

— Вадик, послушай меня, пожалуйста! Я знаю, что это мои деньги. Но также знаю, что могу ими распоряжаться по своему усмотрению. И если я захочу, например, купить для нас с тобой пачку пельменей — я это сделаю, и есть мы их будем вместе. Может быть, в другой раз ты купишь, и мы тоже будем есть эти пельмени вместе. Сегодня мне повезло, завтра повезёт тебе…

— Это не везение, — качнул головой наш комсорг. — Ты сочинил песню, за каждое исполнение которой тебе отчисляется определённый процент. И я уверен, ты одной песней не ограничишься. Я же помню, как ты ещё одну в Москву возил… Да ты понимаешь, что теперь можешь до конца дней своих вообще не думать о том, как заработать на кусок хлеба?!

— Погоди, это ты мне сейчас как бы в упрёк ставишь?

— Да почему сразу в упрёк, — смутился Вадик. — Я просто имел в виду, что… Чёрт, ты меня совсем запутал!

— Ага, я тебя, — криво ухмыльнулся я.

Вадим обхватил голову руками.

— Слушай, не знаю, что на меня нашло. Извини.

— Ладно, кто старое помянет… В общем, на первый гонорар — вернее, на часть его — я организую посиделки. Сейчас зашлём кого-нибудь в магазин.

— А может, не надо афишировать эти самые гонорары? Это ж ведь и завидовать начнут, и взаймы постоянно просить.

— Тогда скажу, что это гонорар за стихи в газете. Я о них всё равно ещё никому, кроме тебя, не говорил. А сейчас достану газету, покажу, вот, мол, моё стихотворение, а это вот гонорар за него, как раз на выпить-закусить хватит. Не всё же мы пропьём! И про песню никому говорить не будем. Хотя рано или поздно, наверное, и так узнают, кто автор… Но что сейчас загадывать. В общем, празднуем мой стих в газете! А остальные деньги, если что, будут храниться в тумбочке.

— Вот так вот, в тумбочке? — опешил Вадим.

— У нас же в общежитии воров нет, да и дверь запирается. А если тебе на что-то понадобятся деньги — можешь брать прямо отсюда.

— Да ты что!

— Это наш общак, — невольно выразился я на блатном жаргоне. — Появилась лишняя денежка — кладём сюда.

Вадим только со вздохом покачал головой. А потом напомнил, что я как комсомолец со своей зарплаты должен платить 5-процентный налог. И что он это дело как комсорг обязан держать на контроле. Ну да мне 37 рубликов для родного комсомола не жалко.

Хорошо посидели с одногруппниками, хотя я старался на спиртное не налегать, учитывая, что завтра тренировка. Несмотря на сессию и то, что ближайшие соревнования — а именно всесоюзное первенство ДСО «Буревестник» — пройдут осенью, я продолжал посещать занятия. Дашь разочек слабину — потом замучаешься приводить себя в форму.

А в ближайшую субботу сбегал в магазин «Телевизоры» на улице Вайнера, где присмотрел новую модель чёрно-белого телевизора — «Весну-5» за 220 рублей. Метнулся в сберкассу, снял нужную сумму, а уже в воскресенье с 26-килограммовым телевизором, замотанным в покрывало, чтобы не оцарапать кинескоп, махнул в Асбест.

Конечно же, объясняя такую покупку дома, пришлось признаться, что за песню начал получать солидные отчисления, и что это, скорее всего, только начало, но огромная просьба об этом никому. Не хватало ещё сплетен и завистников. По ходу дела на крышу протянули провод, подсоединили к соседской антенне. С обычной комнатной приём был бы очень плохой, так как в Асбесте своей телевышки ждать ещё лет тридцать с гаком.

Заскочил и в ресторан, повидаться с Серёгой. Убедился, что и впрямь «Ах, какая женщина» пользуется повышенным спросом. При мне два раза заказали помимо первого «бесплатного» исполнения. В первый раз я не видел, сколько тот, кто заказывал, давал денег руководителю ансамбля, а вот во второй раз заметил зеленоватый цвет купюры. Значит, трёшка. Это за вечер если раз десять закажут не только эту, но и другие песни, то музыканты, выходит, нехило так зарабатывают.

От спиртного, как ни уговаривал друг выпить за встречу, отказался, ограничился кофе. Рассказал про визит представителя ВУОАП.

— Ого, это серьёзно, теперь всё встало на денежные рельсы. Уже попёрло бабло? — спросил Зинченко с таким видом, как будто этот ему попрёт, а не мне.

— Есть маленько, — не стал отпираться я. — Несколько сотен на сберкнижку уже набежало. Только ты, Серёг, особо не распространяйся, лады?

— Могила!.. Кстати, ничего нового не сочинил?

— Да вы ещё с этой песни сливки не сняли, — хмыкнул я.

— Это да, — ухмыльнулся в ответ Серёга. — Да и не мы только. Эту песню уже по всему Союзу распевают.

— В ресторанах? — уточнил я.

— Ну это само собой. Я уже, например, сам видел, как парень девушке под гитару её пел на завалинке. Того и гляди, кто-нибудь запишет, и начнут по радио гонять.

— Да пусть гоняют, — отмахнулся я.

— Лишь бы не забывали автора указать и бабосики отстёгивать, — подмигнул мне дружбан. — Женёк, так что насчёт новых песен? Может, завалялось что, а?

— Ох и прилипчивый ты, Серый… Ладно, пороюсь сейчас в закромах своей памяти.

— Вот-вот, поройся, а мне снова на сцену пора бежать.

Что ж этому пройдохе предложить… Я начал перебирать в памяти песни, подходящие для исполнения в кабаках, но не слишком пошлые. Ну даже если предложу что-нибудь, это же надо… как… литовать, ну то есть напечатать сначала где-нибудь. А то ведь им же и влетит за партизанщину. Штрафы там, ещё что-нибудь…

Так, ладно, это проблемы Серёги и его коллег, а я обещал покопаться в закромах памяти. А потом достал из внутреннего кармана пиджака блокнот, ручку и стал записывать:

Я тебя еще не знаю, но приду.

Когда встречу, одно знаю — украду!

Я во снах с тобой летаю — тебя жду,

Наяву еще и знаю — украду…

Не помню, как фамилия певца, исполнявшего песню «Украду», какая-то восточная, а звали его, кажется, Алим. Вернее, будут звать, так как он, может, ещё и не родился. Мотивчик простой, сразу в памяти заиграл. Попса ресторанная, одним словом, а текст до безобразия простой. «Иволгу» хорошо бы приплести, но она уже исполнялась в 70-е во дворах и даже какими-то ВИА, не исключено, что уже кем-то написана. Нет, риск здесь не нужен. А вот точно с чем не прогадаешь, так это с песней «Так вот какая ты». Точно помню, что Дербенёв и Добрынин её написали в год московской Олимпиады для ВИА «Синяя птица».

Мог ли я подумать,

Что вот так всё выйдет,

Что в одну минуту

Все рассеется, как дым!

Ошибки быть не может -

Я сам сегодня видел…

Ты шла с другим,

Ты шла с другим

Так вот какая ты

А я дарил цветы

А я с ума сходил от этой красоты

Так вот какая ты

Надежды и мечты

Ты подарила

И разбила ты!

Я дописал до конца, вроде слова не напутал. Хватит пока Серёге. Ещё объяснять придётся, как звучит мелодия обеих песен. Чувствую, завтра с утра придётся сидеть у него с гитарой.

Как в воду глядел! В 10 часов был у Зинченко как штык, и тренькал на его старой акустической гитаре, а он сидел за фортепиано, повторял за мной и тут же записывал ноты.

— Нет, ну ты в самом деле талантище! Даже музыку сочиняешь, и это не имея музыкального образования… Дай мне ещё два-три дня, я тебе с аранжировкой всё сделаю, и пришлю письмо, как в прошлый раз, на адрес твоей общаги, — пообещал он на прощанье.

Не обманул, прислал. А я набрался наглости и снова отправил в редакцию «Асбестовского рабочего» тексты под видом стихов. Учитывая их слабость, особенно «Украду», на то, что напечатают, не рассчитывал. Но, видно, сработало то, что я уже у них публиковался, и теперь песню на эти стихи распевает вся страна. А им, как первооткрывателям «таланта», должно было быть приятно. В общем, не знаю, чем там руководствовались, но оба стихотворения напечатали, хоть и в разных номерах. Я созвонился с Нечипоренко, мы встретились, я отдал ему оба экземпляра (ещё по одному у меня имелось, как и у родителей), плюс ноты, и пообещал, что вскоре эти песни зазвучат из каждого утюга.

— Вы очень самоуверены, молодой человек, — попенял мне Нечипоренко.

— Всего лишь интуиция. — улыбнулся я как можно добродушнее.

Так уж получилось, что окончание сессии совпало с отстранением Язовского-младшего от защиты диплома, который вроде как был у него уже в кармане. А Язовского-старшего на время следствия временно отстранили от выполнения служебных обязанностей. Информацию я получал непосредственно от Борисова, на все лады расхваливавшего Ельцина, который, невзирая на свой не самый высокий пост в обкоме, умудрился поднять такую волну, что даже завотделом агитации и пропаганды горкома партии пришлось несладко. Я же делился этой информацией с Полиной. Наши отношения с ней перешли, можно сказать, на новую ступень. Мы начали целоваться! И уже не в щёчку, хотя и это присутствовало, когда мы встречались перед тем, как сходить в парк или кино, уже без Насти, видимо, допетрившей, что мы с Полиной теперь чуть больше, чем просто друзья. А уж когда я провожал свою девушку, на прощание мы всегда целовались в губы. И каждый раз меня это так возбуждало, что, возвращаясь в общагу на ночь глядя, я долго не мог уснуть, ворочаясь с боку на бок и фантазируя на сексуальные темы. Что поделать, молодой организм требовал выплеска энергии, и я в глубине души надеялся, что рано или поздно мы с Полиной окажемся в одной постели.

Об авторских отчислениях я не стал ей ничего говорить. Ни к чему пока девушке туманить сознание тем, что её возлюбленный — коим я считал себя во влажных мечтах — имеет перспективу стать богатым и знаменитым. Пусть думает, что я простой асбестовский парень. Чистые, незамутнённые чувства… А потом уж можно будет и открыться.

Кстати, по ходу дела она умудрилась договориться с Александром Дорнбушем — руководителем и создателем «ЭВИА-66». «Эстрадный вокально-инструментальный ансамбль», как явствует из названия, был основан в 1966 году, и базировался в ДК строителей им. Горького. Самый известный ансамбль города, он выступал на городских праздниках, был непременным участником конкурсов типа «Алло, мы ищем таланты» и много разъезжал по области. Их показывали по местному телевидению, и его участник, пожалуй, могли считать себя звездами уральского пошиба.

А ещё у них имелась вполне добротная аппаратура, в том числе звукозаписывающая. Вот с ними-то она и записала на плёнку песню «Аист на крыше». Мне удалось послушать эту запись на бобинном магнитофоне в институте, и я был приятно удивлён как качеством записи, так и качеством исполнения. Понятно, что демо-версия, но всё же… Даже без детского хора получилось вполне прилично, хоть сейчас отправляй на радио. Хотя бы на свердловское.

Но тут тоже не всё так просто, потому что вроде бы каждую песню для массового слушателя должен принимать худсовет. В принципе, эту песню должны принять без вопросов, вот только где мне искать этот худсовет?

Но напрягаться в этом плане не пришлось. Оказалось, «ЭВИА-66» в лице Дорнбуша уже захотел видеть эту песню в своём репертуаре. Неважно, в исполнении моей девушки или своей солистки, которая, по словам Полины, у них имеется. Но мне уже услышанный вариант понравился, и я хотел бы, чтобы песню исполняла именно Полина. О чём ей и сообщил. Мол, я автор, я так вижу, передай дальше.

Несколько дней спустя Полина сказал, что со мной хотел бы пообщаться сам Александр Дорнбуш. Завтра вечером они будут репетировать у себя в ДК им. Горького. Либо послезавтра. Днём все участники коллектива работают или учатся, а каждый вечер собираются на базе или на концертах, в том числе по выходным играют на танцах в парке. Тренировки завтра не было, и я сказал, что приду.

ДК им. Горького располагался в старом двухэтажном особняке, а репетиционная «ЭВИА-66» находилась в подвальной части. Не очень просторное, но уютное помещение, где хватило места для приличного размера колонок, усилков, микшерского пульта, ударной установки, фортепиано «Чайка», компактной «Ионике», не считая нескольких гитар, включая акустическую, кажется, «ленинградку». Ну и ещё всякой радиоэлектронной ерунды.

Я пришёл вместе с Полиной до начала репетиции, чтобы потом не отвлекать ребят от процесса и самому не париться в ожидании, пока этот Дорнбуш освободится.

— Александр, — представился молодой человек лет около тридцати, протягивая руку.

Следом поздоровались его музыканты в количестве пяти экземпляров, включая девушку, представившуюся Галей Максимовских. Что меня поразило — наличие в ансамбле подростка. Звали его Женя Писак, было ему, как я позже выяснил, 15 лет, и он в прошлом году пришёл на место выбывшего гитариста.

— Так это вы автор песни, которую нам принесла Полина? — начал сыпать вопросами Дорнбуш. — Вы студент, да? Радиофак? После армии? И ни в каких музыкальных школах не учились? А когда стали сочинять стихи и музыку? Угу-угу… И много успели сочинить?

В общем, признался, что песня «Ах, какая женщина», которую сейчас поют уже, наверное, по всем кабакам СССР, принадлежит моему перу. И что ездил в Москву, отдал Силантьеву песню «И вновь продолжается бой». Тот обещал ею заняться по возвращении из европейских гастролей, которые вроде бы должны как раз закончиться.

— Так-так, — буравя меня взглядом, пробормотал Дорнбуш. — «Ах, какая женщина» я уже слышал, в ресторане «Большого Урала» её точно исполняют. Ну она как раз для ресторана и подходит… А что за «И вновь продолжается бой»? Судя по названию, она явно не лёгкого жанра.

— Не лёгкого, — согласился я. — Она больше подходит для правительственных концертов, приуроченных к какой-нибудь красной дате.

— Гляди ты, — изогнул левую бровь Дорнбуш. — Интересно было бы послушать.

— Со временем услышите, — с улыбкой пообещал я. — Вас-то, наверное, интересуют больше эстрадные песни?

— Логично, — тоже улыбнулся собеседник. — Собственно, по этому поводу я и захотел с вами встретиться. Ничего у вас не завалялось в загашнике такого, что могло бы подойти к нашему репертуару?

Перед моим мысленным взором тут же промелькнули лица легенд свердловского рока Бутусова, Шахрина, братьев Самойловых… Затем Гребенщикова, Шевчука, Цоя, Кинчева… Нет-нет, с такими песнями «ЭВИА-66» никогда на сцену не выйдет, собственно, ни один худсовет не примет у них «Предчувствие Гражданской войны», «Пачка сигарет» или «Этот поезд в огне». Даже вроде бы невинные «17 лет» группы «Чайф» и то не пройдут цензуру из-за строк «я с тобой опять сегодня этой ночью…»

Нужно что-то такое, к чему ни одна комиссия, ни один худсовет не придерётся.

О, а ведь группа «Браво» с подавляющим большинством своих песен — это ж самое то! Ну к примеру, «Этот город». В конце 80-х мне услышал её на магнитофоне, потом сам подобрал на гитаре. Слова я вроде помнил.

— Можно инструмент?

Я кивнул на «ленинградку» и, получив одобрение, взял гитару в руки. Проверил строй — вроде бы настроена.

— Песня называется «Этот город», из самого свежего, — нагло заявил я. — Просто наиграю-напою, чтобы у вас появилось о ней представление.

Я даже сыграл нечто типа инструментального вступления, прежде чем запеть:

Этот город — самый лучший город на Земле

Он как будто нарисован мелом на стене.

Нарисованы бульвары реки и мосты,

Разноцветные веснушки, белые банты…

Ну что сказать… Композиция Дорнбушу и его музыкантам явно пришлась по вкусу, и они загорелись желанием тут же её сыграть уже в «электричестве». По словам руководителя коллектива, песня универсальная, может относиться к любому городу страны, где имеются трамваи, а они в тексте упоминаются. Вот только в Свердловске они не ярко-жёлтые, как в песне, а красные, в нижней их части, и не буду же я против, если в их варианте будет звучать «ярко-красные трамваи»? Я махнул рукой, в принципе, для меня это не столь принципиально.

Текст я им, не отходя от кассы, накидал на тетрадном листе, аккорды тоже, так что при мне ребята минут двадцать спустя уже играли что-то, приближенное к оригиналу. После чего я заявил, что у нас с Полиной ещё планы на сегодняшний вечер, и мы откланялись.

В планах у нас было кино, мы пошли на последний сеанс в «Салюте», шла французская приключенческая лента «Чёрный тюльпан» с Аленом Делоном, снятая ещё в 1964 году, но только сейчас попавшая в советский прокат. Вот там, на последнем ряду, где, кроме нас, никого не оказалось, мы нацеловались вдосталь. Окажись мы в этот момент или чуть позже в каком-нибудь уединённом месте, думаю, дело дошло бы и до постели, но податься нам было некуда. Она с подругой на съёмной комнате, я с товарищем в общежитии… Хоть номер в гостинице снимай. Да и то вместе хрен поселят, не положено по советским законам селить в одном номере мужчину и женщину, не являющихся мужем и женой. Аморально!

Потом я провожал её домой, и снова мы целовались под фонарём, к общежитию вернулся без четверти полночь, двери уже были заперты, и в комнату пришлось влезать по пожарной лестнице, благо она проходила рядом с нашим окном. В прошлой жизни тоже приходилось проделывать подобное, иногда даже будить Вадима стуком в окно, если он уже спал, как и сейчас.

— Нагулялся, котяра? — позёвывая, спросил он, открывая половинку окна.

— Да так, — уклончиво ответил я.

— Ну-ну, — хмыкнул Вадим. — Есть хочешь?

— Не, мы с Полиной перед кино в кафе заскочили.

— Смотри, а то мне с оказией из дома сало передали…

— То самое? — спросил я.

— Ага, с мясными прожилками.

Я почувствовал, как мой рот моментально наполнился слюной.

— Чёрт с тобой! Хлеб у нас вроде был? Бутербродик себе сделаю, если ты не против.

— Да хоть два! — снова хмыкнул Вадим, доставая завёрнутое в промасленную бумагу сало из тумбочки. — На, режь, сколько душа желает. А я опять на боковую, если ты не против. Очень уж приятный сон снился.

Через неделю Дорнбуш пригласил меня на премьеру песни. Оказывается, её буквально за пару дней до концерта в этом же ДК, где базировался «ЭВИА-66», принял худсовет. Концерт был посвящён в честь открытия после реконструкции парфюмерно-косметической фабрики «Уральские самоцветы». Я сидел в третьем ряду — первые два занимали руководство фабрики, городские и областные чиновники. Я грешным делом подумал, что увижу среди них и Ельцина, и что мне делать, если и он меня увидит — кинуться к нему с благодарностями? Мол, спасибо, Борис Николаевич, за то, что помогли разобраться с этими нехорошими Язовскими… Но нет, не было его, у меня буквально камень с души упал.

«ЭВИА-66» исполнил три песни. Первую — про комсомольскую юность, а вот второй была моя «Этот город». То бишь группы «Браво», но в данном случае со сцены автором был объявлен я, пришлось даже вставать и кланяться, отчего мои щёки и уши тут же запылали огнём.

Исполнили неплохо, во всяком случае лучше, чем я ожидал, хоть до оригинала Хавтана&Со и не дотянули. Ну а третьей стала «Аист на крыше», и снова мне пришлось вставать и кланяться. Солировала Полина, подпевала же ей Галя Максимовских. Даже без детского хора здорово получилось! В общем-то, с этими ребятами можно работать, подкидывая им время от времени какой-нибудь шлягер их моего прошлого-будущего. И опять же, песни, как объяснил Саша Дорнбуш, автоматом при принятии худсоветом становятся моей интеллектуальной собственности. А значит — очередные авторские отчисления капают на мой расчётный счёт в Сбербанке СССР. Так что необходимости звонить Нечипоренко я пока не видел.

На тот момент, кстати, вся наша группа благополучно сдала летнюю сессию, и на двухнедельную практику была распределена по предприятиям Свердловска. Большую часть отправили, как мы и предполагали, на «полтинник», он же «Уральский завод транспортного машиностроения имени Свердлова». В прошлой жизни в это время я проходил реабилитацию, не до практики было, а вот после второго курса попал-таки сюда. Работа по большому счёту — не бей лежачего, начальство нам доверяло выполнять простейшую работу, связанную, правда, с радиотехникой, а не уборкой помещений. И на том спасибо!

Ну и, конечно, я не забывал о моей тетради с «предсказаниями». Хранил я её сначала под матрасом, но затем решил найти более надёжное место. Сочинитель детективов Фридрих Дюрренматт любил повторять: «Если хочешь спрятать дерево — прячь его в лесу». Я послушался его совета и просто стал таскать тетрадь с собой среди других тетрадей, никогда не вынимая из портфеля. С одной стороны, она всегда при мне, не нужно беспокоиться, что её кто-то найдёт в твоё отсутствие, а с другой — никто же не устроит обыск моего портфеля. Это если я только совершу какое-то преступлении, вот тогда да. Мои вещички перетряхнут как следует, особенно если органам нужно будет что-то найти, какое-нибудь вещественное доказательство.

Но не будем о дурном… Я вот тут намедни задумался, а какого, собственно, хрена мои «Хроники будущего» лежат мёртвым грузом?! Я для чего их писал? Разве не для того, чтобы они помогли избежать ошибок и катастроф? А значит, они должны попасть в руки людей, в силах которых использовать эти предупреждения на благо общества. И не одного человека, а нескольких, чтобы как можно больше увеличить вероятность того, что мои записи начнут действовать.

Брежнев отпадает сразу, этот даже к 70-му году успел закостенеть в своих мировоззрениях, став податливой игрушкой в руках своего окружения. Жаль только, в это окружение просочились люди, отличающиеся политической и экономической близорукостью. Либо специально делающие вещи, идущие во вред СССР, хотя мне в это и не хотелось верить. Хотя кое-кого уже сейчас можно было бы авансом поставить к стенке. Того же Яковлева, например — идеолога чудовищного социального эксперимента под названием «Перестройка» и идейного вдохновителя оппозиции. Сейчас он вроде бы трудится в аппарате ЦК КПСС. Шеварднадзе из той же когорты. Творец международных «инициатив», подорвавших международные позиции и авторитет СССР в мире. А Суслов! Серый кардинал, «человек в галошах», застывший в своей идеологической неповоротливости, как мошка в янтаре.

Да и с Андроповым не до конца ясно, то ли «засланный казачок», то ли жертва собственных заблуждений. Он видел, что брежневский СССР идёт к катастрофе, и выдвинул программу сближения советского и западного миров. Одно только продвижение во власть Горбачёва чего стоит!

Нет, нужно задействовать тех, в ком я стопроцентно уверен. Одним из первых в этом списке у меня стоял Косыгин — автор реформ, которые могли спасти экономику СССР. Его бы точно заинтересовал раздел моего дневника под названием «Экономика».

Председатель ВЦСПС Шелепин ещё в силе, хоть и задвинут на незначительную должность. Ему всего 52 года, самый расцвет для политика. Сюда же и со сланный на Украину Семичастный, который, если исторические документы не врали, был другом и соратником Шелепина.

Кто ещё… Кстати, почему бы и не Черненко? Сейчас он руководит общим отделом КПСС. Помню, что предлагал Брежневу прислушаться к мнениям Косыгина и Шелепина и начать исправлять «перекосы» Хрущёва не выборочно, а системно. По поручению Черненко готовилась комплексная программа экономических реформ, причём с упором на планы последней сталинской пятилетки. Жаль, что страну он возглавил тогда, когда уже ничего нельзя было изменить, да и сам был к тому времени ветхой развалиной.

Ну и первый секретарь ЦК КП Белоруссии Пётр Машеров. Достойный был… Хотя почему был? Достойный человек есть и будет ещё 10 лет, пока не угодит в аварию, то ли подстроенную, то ли случайную.

Пока ограничусь этим списком людей, которым можно подкинуть факты, сдобренные некоторыми «размышлизмами» в разделах «Политика» и «Экономика». Подкидываю — и умываю руки, дальше уж пусть власть имущие решают, что со всем этим делать, от меня уж ничего не зависит.

Другой вопрос — как подкинуть, чтобы ещё при этом самому не «засветиться». Естественно, для начала рукопись нужно размножить, и желательно посредством пишущей машинки. Машинки у меня нет, в принципе, можно снять денег со сберкнижки и купить. Но, во-первых, глупо покупать такую дорогую и массивную вещь только ради того, чтобы напечатать на ней несколько экземпляров своих воспоминаний. Во-вторых, как я это буду делать при Вадике? Соврать, что сочиняю какую-нибудь антиутопию? Если он заглянет через плечо (даже случайно), то вряд ли поверит моим объяснениям.

Гораздо логичнее арендовать где-нибудь машинку, и без посторонних спокойно набить текст. Причём лучше потратить побольше сил и времени, но обойтись без снижающей качество текста копировальной бумаги. Думаю, за день перепечатать несколько экземпляров труда не составит.

И желательно это сделать до отъезда на море, куда мы поедем… вчетвером. Ну а как бы я выглядел в глазах Полины, отправься на отдых без неё? Да, пока дальше поцелуев дело не заходило, но я-то считал уже её своей девушкой, а она меня (сама об этом говорила) своим парнем. Тем более что Вадим был не против, если с нами поедут Полина и Настя. Да-да, взять Полину и при этом проигнорировать её лучшую подругу в этом городе я посчитал плохой идеей. А Вадим со мной согласился, заодно поинте6ерсовавшись, симпатичная ли эта самая Настя?

— Сам увидишь, — сказал я, — когда на вокзале встретимся. Знаешь, она чем-то напоминает актрису Людмилу Целиковскую, только в веснушках.

— О, Целиковская мне нравится! — оживился друг. — Особенно в фильме «Сердца четырёх».

— Вот-вот, как раз молоденькая Целиковская… Ну, мне так показалось, во всяком случае, — на всякий пожарный подстраховался я.

Так что мой сосед по комнате с нетерпением ещё и потому ждал отъезда в Крым (именно там мы решили всё-таки отдохнуть), что ему не терпелось увидеть Настю. А по ходу дела он с упорством, невзирая на мои уговоры, достойным лучшего применения, продолжал ходить вечерами и в выходные на станцию. И к моменту отъезда успел накопить аж семьдесят пять рублей, которые отдал мне со словами:

— Это мой взнос. Не так много, как хотелось бы…

На что я предложил ему не париться, заявив, что моих доходов хватит на всю компанию. Тем более, посетив сберкассу, я выяснил, что на мой расчётный счёт набежало ещё тысяча сто сорок рублей и двадцать восемь копеек. Я снял три сотни, решив, что такой суммы на четверых «дикарей» будет достаточно. А если не хватит — в Крыму тоже есть сберкассы.

Так вот, с пишущей машинкой у меня всё сладилось. Мимо этого «Проката» я проходил каждый день, он располагался недалеко от проходной нашего завода, где мы проходили практику. В очередной раз шествуя с Вадимом к остановке общественного транспорта, я снова зацепился взглядом на вывеску «Прокат» и подумал, что, по идее, там может найтись не только телевизор или велосипед, но и пишущая машинка. Предложил Вадиму зайти на предмет взять в прокат телик — сейчас я мог себе позволить не только арендовать, но и купить новый.

— Зачем он нам сейчас? — не понял наш комсорг. — Мы же через неделю уезжаем на юг.

— Действительно, как-то я об этом не подумал… Ну давай всё равно зайдём, приценимся на будущее.

Вадим пожал плечами, но согласился. Пункт проката встретил нас прохладой — два открытых окна создавали небольшой сквозняк. Заведовала прокатом пухленькая дама бальзаковского возраста с пережжёнными перекисью водорода волосами. Она скучала, облокотившись на полированную столешницу, отгадывая кроссворд в журнале «Огонёк».

Я сразу же пробежал взглядом по помещению. Пианино, пара чёрно-белых телевизоров, холодильник «Север», стиральная машинка «Вятка», баян, швейная машинка, детские трёхколёсные, подростковые и взрослые велосипеды… И вот она — пишущая машинка «Эрика М-10»!

— Что вас интересует, молодые люди? — прощебетала разом оживившаяся заведующая. — Холодильник в прокат стоит 5 рублей в месяц, телевизор — 7 рублей. Может, велосипеды? Можно и не на месяц, на неделю взять интересующую вещь, выйдет, соответственно, дешевле.

— Нет, велосипеды нам не нужны, а вот телевизор мы и зашли посмотреть. Оба работают?

— Конечно! Проверяйте, только тут сигнал не очень, антенна комнатная…

— Да мы сейчас не будем, на юг собираемся, а пока прикидываем, что к чему, чтобы взять уже после возвращения.

— А, ну как хотите, — пожала она плечами. — Телевизоры у нас практически всегда имеются в наличии.

А в субботу утром я зашёл в прокат и взял на неделю пишущую машинку, к которой прилагалась уже заправленная красящая лента. Но всё-таки в магазине «Школьник» купил новую, а до кучи упаковку бумаги 11 формата, корректор и пять обычных картонных папок с завязками. После чего сел на автобус и доехал до конечной остановки, а оттуда полчаса пешком — и вот я на просёлочной дороге, а по сторонам виднеются крыши какого-то дачного посёлка. Не задерживаясь, я миновал его и вышел на берег Исети. Прошёл мимо небольшого пляжа, где в воде бултыхалась малышня, преодолел ещё с километр, и наконец нашёл подходящее местечко. То есть пенёк, на который можно было установить машинку. Ещё одну чурочку под зад вместо стула я нашёл неподалёку. В портфеле у меня были завёрнутые в бумагу бутерброды с сыром и колбасой, и полулитровая, стеклянная бутылка «Дюшеса», так что время за работой я надеялся провести с комфортом. Поржал про себя: прямо как «Ленин в Разливе», только шалаша не хватает.

Управился я за пять с половиной часов, успев напоследок ещё и искупаться. Теперь предстояло самое главное — придумать, как доставить эти папки адресатам.

Над этой проблемой я ломал голову до самого нашего отъезда на юг, но так ничего и не придумал. Если бы знать адреса людей, которым я собирался отправить эти папки, то можно было бы бандеролью, что ли… Да и то рискованно, скорее всего, почта на имя таких «шишек» и их близких перлюстрируется сотрудниками соответствующих органов. Идеальный вариант — из рук в руки. Но не стоять же столбом с этими папками у кремлёвских ворот, тем более что они не пешком ходят, мимо проезжают на своих лимузинах с тонированными стёклами. Или с тонированными — это я загнул? В любом случае у стен Кремля делать нечего, заметут как пить дать. Почитают мои записи, проведут допрос с пристрастием — и психушка обеспечена. И это ещё в лучшем случае. Или, наоборот, в худшем… В общем, ничего хорошего.

Опять же, Машеров вон вообще у себя в Белоруссии обитает. Правда, бывает в Москве по-любому наездами, на каких-нибудь пленумах, можно теоретически его поймать. А остальных как вылавливать?

В принципе, спешить некуда, время есть, может, на югах что-нибудь в голову придёт. И я решил отложить решение этого вопроса до возвращения с отдыха. Надеюсь, нам действительно удастся отдохнуть. А у нас с Полиной наконец-то получится перейти от поцелуев к более взрослым формам общения. А то я уже, честно говоря, измаялся. Не рукоблудием же заниматься, в самом деле, чай, не мальчик. Да и Полина уже явно созрела для перехода на следующую ступень отношений, хоть и не говорила этого вслух. Но взгляд её, вздымающаяся грудь, пылающие жаром щёчки — всё это было красноречивее любых слов.

Глава 7

Я сумел купить четыре билета в купейный вагон. Чего мне это стоило в разгар сезона отпусков, когда на поезд к югу даже в обычный вагон было иногда проблематично приобрести билеты… Ну, это отдельная песня, и не сиди в теле молодого человека умудрённый жизнью пенсионер — вряд ли бы эта авантюру удалось провернуть. Конечно, пришлось немного потратиться сверх самих билетов, но в ситуации, когда, можно сказать, моя сберкнижка пополнялась на халяву за счёт сочинённых другими песен… Ладно, оставим душевные терзания другим, композиторы и поэты-песенники, надеюсь, сочинят что-то взамен позаимствованного из ещё ими ненаписанного, и возможно, ничуть не хуже.

Кстати, портфель с копиями «воспоминаний о будущем» я оставил в автоматической камере хранения вокзала, оплатив её на две недели вперёд. Почти три дня туда, столько же обратно, плюс неделя на отдых. Если не случится чего-то непредвиденного, то забрать портфель успеваю.

А девчонки как раз успели сдать вступительные экзамены в музучилище — обе были зачислены на 1 курс отделения «Сольное и хоровое народное пение». Так что спешить, в общем-то, до 1 сентября было некуда.

19 июля, в воскресенье утром, мы все встретились на перроне вокзала за полчаса до отбытия поезда «Свердловск — Симферополь». И надо сказать, Настя моему другу понравилась. Я видел, как он исподволь разглядывает её, как румянец играет на его щеках… Кто знает, может быть, теперь судьба нашего комсорга изменится, и женится он не на ленинградке с крутыми «предками», а на этой вот скромной провинциалке. Хм, не получится ли тогда, что я слегка подгадил своему другу? С другой стороны, он об этом всё равно не узнает, да и вдруг у них всё в жизни сложится замечательно, и Верховских добьётся большего, чем добился в прежней реальности.

Перед отъездом я купил в комиссионке за полтинник шестиструнку «Кремона». Только не чехословацкую, а болгарскую. Состояние было отличное, и к ней даже прилагался футляр. В Асбесте была у меня гитара, и я, помнится, всё мечтал перевезти её в Свердловск, но отец противился. Мол, это семейная реликвия, неча её с места на место таскать. Покупать новую или даже с рук — душила жаба. Теперь же я мог себе позволить такую роскошь.

Хотелось нормальную гитару, можно даже б/у, но в хорошем состоянии. Заглянул в пару музыкальных — ассортимент не впечатлил. Подумал, хорошо бы попасть в «Берёзку», что находилась на улице Азина, 46. Но соваться туда без «чеков» смысла не было, поэтому наудачу зашёл в комиссионный. И вот там мне реально повезло. Оказывается, только накануне сдали практически новую «Кремону» с комплектом запасных импортных струн, да ещё и с футляром. И всё за 50 рублей! Нет, определённо, я везунчик.

Вадим, правда, на моё приобретение поглядел с сомнением.

— И ты эту бандуру собираешься тащить в Крым?

— А почему бы и нет? Так-то по рюкзаку у каждого, а он за спиной, сверху по два спальных мешка, руки-то свободные. А в поезде для разнообразия буду вам песенки петь под гитару.

— Да мне-то в общем без разницы, тебе таскать свой инструмент, — пожал он плечами.

От идеи с палаткой я Вадима отговорил. Сказал, что там, куда мы собираемся, полно гротов и пещер, в которых можно с комфортом расположиться. Он поверил мне на слово.

А спать мы собирались в спальных мешках. Позаимствовали мы их у руководителя туристической секции института Коли Рыжова — аспиранта физико-технического факультета.

Были они ватными, и не на молнии, как у Натальи Варлей в «Кавказской пленнице», а на деревянных пуговицах. И в рюкзак их было не втиснуть, пришлось приторочить сверху, так что мы с Верховских со стороны походили на одногорбых верблюдов.

Девушки на вокзал приехали, как и мы, заранее, иначе пришлось бы добираться пешком — поймать такси за полночь просто нереально. Так что почти два часа в ожидании посадки пришлось сидеть в зале ожидания. Они заявились с объёмистыми сумками, в которых, по их словам, находились купальники, сменная одежда, спортивная обувь и пляжные шлёпанцы, предметы личной гигиены, полотенца, косметика, включая крем от загара, кое-что из еды, ну и так, по мелочи. А Полина держала в руках приёмник. Тот самый, наверное, что подарила ей мама, работавшая на сборке радиоаппаратуры.

— Батарейки взяла, десять штук, — предупредила Полина.

— Если закончатся раньше, то там на месте можно будет прикупить, — уверенно заявил я.

У нас же помимо спальных мешков в одном из рюкзаков лежал топорик, к рюкзаку Вадима был приторочен чайник, а к моему котелок. А в самих рюкзаках лёгкие спортивные штаны и майка, плавки, крупы и консервы — рыбные и мясные в виде тушёнки. И банка сгущённого молока. Ну и посуда — алюминиевые кружки, ложки и глубокие тарелки из того же сплава. Много не брали, я сказал, что в случае чего будем докупаться в местном магазине.

Лежала ещё в моём рюкзаке увесистая фотокамера «Смена». Купил новую в отделе фото в центральном универмаге, выбрал за простоту и надёжность. И там же, в ЦУМе, удачно попал на распродажу чехословацких кроссовок «Botas». Хотел взять две пары — себе и Вадиму, чей размер я вроде бы помнил, но продавали только по одной в руки. Эх, с какой же завистью друг смотрел на мои кроссовки… У меня даже на какой-то миг мелькнула мысль отдать их ему, но тут я вспомнил, что у меня нога на размер больше, и отказался от этой идеи. Да и всё равно он бы не взял, из принципа.

Отъезжали в два ночи, но в вагоне было душновато. Едва расположившись в купе, сразу открыли фрамугу в надежде, что в дороге наш «пенал» будет продувать ветерок. Так оно и было, правда, ветерок не всегда приносил с собой свежий воздух, зачастую он был наполнен запахами мазута, гари и прочего «парфюма», свойственного железным дорогам.

Тут же решили, что парни спят на верхних полках, а девушки на нижних. Уснул практически сразу, успев подумать, что вот наконец-то я сплю вместе с Полиной, и по классике я сверху, правда, расстояние между нами где-то полтора метра.

Общий подъём состоялся в девять утра, когда в дверь купе несколько раз стукнули. Я оказался самым расторопным. Быстро натянул трико, майка на мне уже была, спрыгнул вниз, сдвигая дверь в сторону.

— Молодые люди, чай не желаете?

На пороге нарисовалась пухлощёкая проводница с подносом, уставленным стаканами золотисто-коричневого чая в подстаканниках. Ну вот, так и не дали поспать. Чай, пусть даже поездной — это отдельная история. Так что мы вскоре уже вчетвером чаёвничали, заедая чай извлечёнными из сумок бутербродами. Правда, до этого я успел немного размять своё тело, и даже провёл перед встроенным в дверь купе зеркалом бой с тенью.

Первое знакомство Насти с Вадимом, как я уже упоминал, состоялось на перроне, а вот узнать друг о друге побольше они смогли уже с утра. Настя была если и не болтушкой, то довольно разговорчивой девушкой, я это уже давно выяснил, ещё после похода в парк. Теперь и Верховских убедился в этом на собственном опыте. Однако с удовольствием поддерживал разговор, признаться, я ещё никогда не видел своего друга и соседа по комнате таким болтливым и, если можно так выразиться, безмятежным. В какой-то момент мы встретились с Полиной взглядами, и она, чуть качнув головой в сторону сидевших напротив друг друга Насти и Вадима, слегка улыбнулась.

Ну а потом Полина предложила, раз уж я захватил гитару, что-нибудь сыграть или спеть, и я не стал ломаться. Наш вагон, по идее, уже должен был проснуться, да и не собирался я устраивать тут представление в стиле хэви-металл. Для начала мы все хором спели подходящую для путешественников — пусть и не морем, а на поезде — «Бригантину». Потом Настя спросила, знаю ли я ноты песни Старый клён» из фильма девчата. А ведь играл когда-то давно, в прошлой жизни. Напряг память, которая меня редко подводила, и за пару минут подобрал аккорды. Ну а дальше Настя с Полиной дуэтом затянули:

Старый клен, старый клен,

Старый клен стучит в стекло,

Приглашая нас с друзьями на прогулку.

Отчего, отчего, отчего мне так светло?

Оттого, что ты идешь по переулку.

Отчего, отчего, отчего мне так светло?

Оттого, что ты идешь по переулку…

А я следом спел «Жену французского посла». Оказалось, никто из моих компаньонов эту песню раньше не слышал. Почему-то я был уверен, что она уже написана Городницким. В итоге сослался на то, что песня свежая, сам только недавно услышал где-то и сразу же запомнил[1]. М-да, на будущее нужно быть осторожнее.

Потом по просьбам трудящихся «Ваше благородие» Окуджавы из фильма «Белое солнце пустыни». Ну и не мог обойти своим вниманием Высоцкого, исполнил сначала его «Романс при свечах», звучавшую в фильме «Опасные гастроли», а затем «Песню о друге» — уже из кинофильма «Вертикаль».

В какой-то момент мы решили, что все проголодались, и пора бы уже пообедать. Я успел выяснить, что в вагоне-ресторане не протолкнуться, но можно было заказать еду в судках, что мы и сделали. И всё нам принесли на удивление оперативно, хоть с доставкой и вышло чуть дороже.

А вечером на стол были водружены наши «домашние припасы»: жареная курица, огурцы, помидоры, варёные картофелины и яйца, заранее нарезанный хлеб… В дело пошла и купленная перед отъездом бутылка красного вина, чтобы, так сказать, поднять тосты за удачную поездку, за новые знакомства и так далее.

До Симферополя ехать было почти трое суток, так что помимо прочего мы запаслись свежими газетами и журналами — болтать без передыху или бесконечно распевать песни тоже утомляет. Разве что карты ещё могут спасти положение — я захватил новенькую колоду. Ближе к вечеру можно будет в подкидного или переводного сыграть на четверых, а может и в более солидные покер и преферанс. Правила в них несложные, если девчонки играть не умеют, то научатся быстро.

В какой-то момент я даже пожалел, что не курю. Ведь почти в каждом фильме, где люди путешествуют поездом, они выходят в коридор или тамбур, где живописно выдыхают в приоткрытую фрамугу табачный дым. Просто сидеть надоедает, молодое тело требует движения, а где его взять в ограниченном пространстве?

Вечером и впрямь сели играть в карты. Играли в дурака двое на двое: я с Полиной, а Вадик с Настей. Я предложил играть на мелочь, чтобы добавить азарта, народ согласился. Учитывая, что в своей прежней жизни у меня был солидный опыт карточных игр, и не только на компе против ИИ, часа через полтора на нашей стороне стола уже высилась горка мелочи, рубля этак на три. Потом Вадим разменял их бумажные купюры, и мелочь снова пошла в ход. Закончили играть чуть ли не в двенадцатом часу ночи.

— Пойдёт в общий котёл, — безапелляционно заявил я, делая из листа газеты кулёк и ссыпая в него выигранные деньги.

Перед сном все потянулись в туалет, заодно почистить зубы. То есть чистить вроде никто не собирался, до тех пор, пока я не сказал как бы про себя, первым отправляясь в туалет, мол, щас зубки почищу — и на боковую. Тут же выяснилось, что все собирались сделать то же самое, вооружившись зубной пастой и щётками. Причём успели в самый раз. Когда Вадим, кто последним посещал «комнату отдыха», возвращался в купе, проводница объявила ему, что подъезжаем к станции «Красный Узел», и туалет запирается.

Ворочаясь на своей верхней полке, я про себя вздыхал. Надо же, за весь день так ни разу и не поцеловались. Обидно, да!

Вечером 21 июля мы наконец-то покинули ставший таким родным и таким ненавистным купейный вагон, ступив на перрон симферопольского вокзала. Жарко так же, как и в Свердловске в день нашего отъезда, словно города располагались на одной широте. Но вроде бы не так душно, и мне даже показалось, что мои обонятельные рецепторы уловили запах моря, хотя отсюда до побережья было километров 30–40 что в одну сторону, например, к Евпатории, что в другую — к Алуште. Это я и без карты помнил, довелось в своё время отдохнуть и в советском Крыму, и в украинском, и даже однажды уже в российском. Была пандемия, Турция с Египтом оказались на тот момент недоступны, вот и пришлось ехать в Ялту.

На этот раз мы планировали ехать в район мыса Фиолент. Когда-то довелось ещё в конце 70-х отдохнуть в тех местах с друзьями как раз дикарём, воспоминания остались самые приятные. Виды изумительные, море просто удивительное по красоте, как для ныряния, так и просто посидеть, посмотреть на него с высоты. Туда легко добраться и при этом можно не тащить с собой запас воды и вина на неделю. Чтобы попасть в ближайший магазин, нужно просто подняться по тропинке вверх, к жилым домам.

Всё это я описал Верховских ещё до поездки, а на резонный вопрос Вадима, откуда я это знаю, заявил, что слышал рассказ от одного знакомого, который там отдыхал. То же самое объяснение прокатило и для девчонок, которые понадеялись, что «знакомый» рассказал правду и отдых у мыса Фиолент действительно запомнится на всю жизнь.

Кстати, Полина с Настей попытались было заикнуться о финансовом соучастии в нашей экспедиции, но мы с Вадимом заявили, что их денежные запасы (надо думать, весьма скромные) пригодятся лишь в том случае, если мы с ним совсем уж поиздержимся. Но в это мне лично верилось с трудом, учитывая, что я начал уверенное восхождение к почётному званию «Миллионер Советского Союза», и в случае чего могу снять деньги со сберкнижки. Я твёрдо верил, что только одна песня «Ах, какая женщина» способна по идее обеспечить мне как минимум безбедное существование, а тут уже, глядишь, и песни для «ЭВИА-66» разойдутся по стране, да и с «И вновь продолжается бой», надеюсь, всё сложится. По идее оркестр Силантьева уже должен был вернуться из своей заграничной командировки, но пока от них не было никаких вестей, хотя я и оставил Юрию Васильевичу свои координаты.

Так как на симферопольский вокзал мы прибыли вечером, рейсовый автобус в сторону Фиолента уже не ходил. В ожидании утреннего рейса пришлось ночевать на вокзале, и выспаться нам, честно говоря, не удалось, как мы ни пытались устроиться поудобнее. То есть нам с Верховских вообще пришлось спать сидя, а девушки вместо подушек использовали наши бёдра. Была мысль расстелить спальники, но слишком уж это выглядело бы вызывающе. Полина, соответственно, пристроилась со мной, а Настя с Вадимом. У них дела явно пошли на лад ещё в первый день поездки, а сейчас, глядя на умильную физиономию друга, который, казалось, хотел, но не решался погладить пальцами шевелюру спящей Насти, я был уверен, что не ошибся, когда решил захватить на юг не только Полину, но и её закадычную подругу.

Утром в порядок привели себя в вокзальном туалете, после чего позавтракали в местном буфете и отправились на автостанцию, по пути в каком-то ларьке купив всем по солнцезащитным очкам. Вот ведь, как у нас из головы вылетело, можно было в Свердловске взять, думаю, обошлось бы на порядок дешевле. Заодно и бейсболки купили с прозрачными козырьками. На наших с Вадимом спереди красовался синий якорь, а у девчонок дельфин.

А ещё час спустя вышли на конечной станции в Севастополе. Отсюда до Фиолента, считавшегося отдалённым, но всё же микрорайоном Севастополя, добрались тоже на автобусе. Наконец вместе с парой десятков пассажиров выгрузились на остановке. Тут же стали объектом внимания нескольких тёток, наперебой ставших предлагать нам «недорогое жильё. Ага, знаем мы это «недорогое». И вообще, романтики хочется.

— Красотища-то какая! — выдохнули одновременно Полина с Настей, когда мы приблизились к береговой черте.

Перед нами открывался изумительный вид на мыс Фиолент и мерцающую в лучах солнца водную гладь, над которой с криками носились вечно голодные чайки. На море мои спутники были впервые в жизни, да и я в этой жизни тоже.

— Да-а, впечатляет, — выдохнул Верховских, перед этим набравший полную грудь воздуха. — Ну что, Сусанин, веди нас в то самое укромное место, где нам предстоит жить целую неделю.

Заветное место располагалось примерно неподалёку от Свято-Георгиевского монастыря, в который я бы сводил на экскурсию нашу компанию в 90-е и позже, а сейчас там располагалась воинская часть Черноморского флота. Нас туда никто не пустит ни за какие коврижки.

Память меня не подвела, через сорок минут, спустившись по извилистой горной тропе, мы были на месте. Место достаточно уединённое, хотя те, кто в теме, разбивают в этих краях палатки каждое лето. Да, вот он, этот самый грот, в котором мы с друзьями прожили десять дней летом 1977 года. Был риск, что он окажется уже занят, но нет, повезло. Хотя следы костра у входа указывали, что не мы одни такие умные. В пяти минутах ходьбы отсюда вверх по противоположной тропе должен находиться родник. Так что проблем с водой у нас возникнуть не должно. А внизу узкой песчаной полоской раскинулся пляж.

— Хочу немедленно искупаться! — заявила Полина.

Однако я решил взять бразды правления в свои руки.

— Всему своё время. Сначала обустраиваемся, а потом можно будет и искупаться-позагорать.

— Ой, а там вон ещё кто-то.

Настя указала пальчиком куда-то вниз и вправо. На площадке, к которой вёл съезд, где могла проехать машина, я разглядел стоявшую в тени высокого кустарника «Волгу» 21-й модели, а рядом палатку, возле которой, присев на корточки, копошились двое — мужчина в плавках и женщина в купальнице, с повязанным на бёдрах полотенцем. Мне показалось, что оба были немолоды, но с такого расстояния я мог и ошибаться.

— Надо будет сходить к ним, познакомиться, — услышал я над ухом голос Вадима.

— Надо, — согласился я. — Только сначала, как я говорил, обустроимся, а потом пойдём за хворостом, заодно и познакомимся с этой парочкой.

— Мальчишки, — услышал я голос Полины. — Пока не заходите, я переоденусь.

Пришлось подождать, пока Полина сменит платье на более удобные шорты и майку. Честно говоря, смело по нынешним временам. Нет, для пляжного отдыха нормально, но вот если она вдруг в таком виде заявится в город, ну или более-менее крупный населённый пункт… Где-то в своё время читал, что во время съёмок фильма «Три плюс два», когда актеры ходили в шортах по городу, к ним постоянно цеплялась милиция. Так что даже режиссер им справку выдал, что якобы так для фильма надо. Мы же с Вадимом просто разделись до плавок, и я тут же поймал на себе взгляд Полины, который она тут же смущённо отвела в сторону, сделав вид, что разбирает вещи. М-да, мне бы бронзового загара добавить — получился бы тот ещё мачо.

Потом Настя попросила нарвать или нарезать прутиков для веника, чтобы она могла подмести там, где мы будем спать. Логично, спать даже на мелких камешках — занятие малоприятное. Полина сразу же включила приёмник, поелозив по коротким волнам, поймали, кажется, турецкую радиостанцию. За время отдыха в Турции в прошлой жизни я запомнил кое-какие слова, и сейчас некоторые из них вспомнил, когда между песнями как местными, так и в исполнении известных групп говорил ведущий.

— Точно турецкое радио? — переспросил меня Вадим. — Турецкий язык, что ли, знаешь?

— А какие могут быть варианты? Что радиостанция не советская — ежу понятно. А какие страны поблизости? Правильно, Турция. Ну разве что ещё Румыния и чуть дальше Болгария, но этот язык, согласись, мало напоминает румынский или болгарский. Так, давай уже делом заниматься, а то вон девчонки без нас сейчас тут порядок наведут.

Когда вещи наконец были разложены, мы отправились за хворостом. Запасти его нужны было в нормальном количестве, чтобы хватило и на дневную готовку, и на вечерние посиделки у костра. А завтра ещё сходим — сухого кустарника здесь хоть отбавляй.

Парочка из палатки у берега оказалась из Киева. Обладатель бородки клинышком и очков в круглой оправе Василий Александрович Гнедыш, которому до пенсии по его виду оставалось не так много, действительно оказался профессором, работал главным врачом одной из больниц Киева, а его супруга Изольда Карловна служила завтруппой Академического драматического театра имени Ивана Франко.

— Значит, из самого Свердловска сюда прибыли? — повторил за мной Гнедыш после того, как мы с Вадимом представились, заодно представив наших оставшихся на хозяйстве спутниц. — Надолго, если не секрет?

— Планируем на недельку, — сказал я и сразу же успокоил его. — Мы хоть и молодые, но спокойные, обещаю, что радиоприёмник громко включать не станем, и под гитару будем петь негромко.

— Да бросьте, — отмахнулся Василий Александрович, широко улыбнувшись. — Мы с Изольдой специально приёмник не брали, решили побыть в первозданной тишине. А на третий день она уже пилила меня за то, что даже радио послушать толком нельзя. Оно в машине есть, но работает от аккумулятора, а заряжать его здесь, в смысле аккумулятор, негде. Так что включаем радио на десять-пятнадцать минут в день.

— Вася!

Супруга с укором посмотрела на него, но чувствовалось, что на самом деле она не обижается. К тому же главврач тут же её приобнял и чмокнул в щёку.

— Пойте от души, включайте радио на полную катушку, а то мы тут уже совсем одичали, — сказал он. — Да и осталось нам всего ничего, послезавтра сворачиваем лагерь — и обратно в Киев.

После того, как наша стоянка оказалась обеспечена хворостом, оставив Настю на хозяйстве, я повёл Вадима и Полину к роднику. Тот журчал там, где ему и полагалось журчать. Первым делом я испил водицы, а то уже жажда успела подкрасться, наслаждаясь её вкусом, несмотря на заломившие от холода зубы. Следом за мной отведали местной воды и Вадим с Полиной, а потом мы набрали полные чайник и котелок. Обратно Вадим нёс чайник, а я котелок, старясь не расплескать его содержимое.

— Сначала обедаем или купаемся? — спросила Настя, которая добровольно взвалила на себя обязанности поварихи.

— Купаемся! — безапелляционно заявил Вадим.

Мы с Полиной поддержали идею, и вскоре уже неслись вниз по тропке к пляжу, по дороге помахав улыбавшимся Гнедышу и его жене. Купальники у Полины с Настей были разные, и не только по цвету. На Полине был раздельный купальник какого-то леопардового окраса, а на Насте — сплошной, однотонно-синий. Мы с Вадимом с разбегу влетели в воду. Я нырнул и проплыл под водой метров десять-пятнадцать. Ка-а-айф! Конечно, с жары не рекомендуется сигать в прохладную — а она сначала вообще показалась мне холодной — воду, чревато даже остановкой сердца, но я понадеялся на свой молодой, цветущий организм, который меня и в этот раз не подвёл. Вынырнув, провёл ладонью по лицу, смахивая с глаз солоноватые капли воды. Вадим стоял по грудь в воде, жестами заманивая к себе девушек, те, обнимая каждая себя руками, пробовали Чёрное море на температуру пальцами ног. Потом всё же по очереди осторожно вошли сначала по колено, затем по пояс, и вот наконец, подбадриваемые Верховских, поплыли неторопливым брассом. Полина в мою сторону, отдаляясь от берега, а Настя вдоль берега, и Вадим так же не спеша плыл рядом с ней, о чём-то разговаривая.

— Как водичка? — поинтересовался я, когда Полина подплыла ко мне.

— Класс! А в морской воде, оказывается, и правда плыть легче.

— В Чёрном море она не такая солёная, как, например, в Красном. Содержание соли здесь практически равно содержанию хлорида натрия в человеческом организме.

— А ты что, и на Красном море был?

— Читал, — веско заявил я.

Не признаваться же, что был, причём неоднократно, и в Хургаде, и в Шарм-эль-Шейхе. И ещё много где, включая Таиланд, благо что до всех этих санкций цены на отдых были мне, владельцу небольшого бизнеса, по карману.

— Ой, меня медуза ужалила! — услышал я крик Насти.

Та бегом выскочила из воды, принявшись разглядывать бедро, Вадим стоял рядом, растерянно почёсывая макушку.

— Да, обстрекотала она тебя, но не смертельно, — констатировал я, разглядывая слабый ожог. — За день-другой пройдёт — следа не останется. Вот если бы мы купались у берегов Австралии и тебя ужалила бы так называемая «Морская оса» — тогда да, было бы о чём волноваться. Количество яда, которое она содержит, может убить более 45 взрослых человек… Нет-нет, растирать не надо, лучше просто промоем водой.

— Что, медуза ужалила?

Это подошли Василий Александрович с Изольдой Карловной. Тот мигом развил бурную деятельность, вылившуюся в смазывание места ожога… соком огурца. По словам профессора, он обладает щелочной реакцией и нейтрализует яд медузы.

— Сегодня уж не купайтесь, — предупредил он Настю, — а завтра, если покраснение сойдёт, можете снова входить в море.

Вадим остался утешать Настю на берегу, а я, нацепив прихваченную из Свердловска маску, стал исследовать прибрежное дно. Удалось выловить с десяток мелких крабов. Готовить их так же легко, как и раков — достаточно просто бросить в кипящую солёную воду. Что мы и проделали. Девушки, конечно, делали брезгливо-страдальческие лица, но, распробовав крабовое мясо, так вошли во вкус, что нам с Вадимом почти ничего не осталось. Ничего, завтра с утра устрою новую охоту, в этот раз я обследовал лишь малую часть прибрежной полосы.

После купания, кстати, намазали друг другу спину кремом от загара. Хотя мы с Вадимом делали это уже второй раз — первый раз нам девчонки намазали, ещё когда мы с одних плавках потащились за хворостом. Но всё равно спины у нас всех быстро покраснели, чувствую, ночью нам придётся несладко.

На берегу и пофотографировались на мой фотоаппарат. Пора уже было начинать вести фотолетопись нашего отпуска. Снимал я (и меня, и всех нас тоже фотографировал профессор) на цветную плёнку. Дорого, дефицит, но достал пред самым отъездом.

Крабами мы не наелись, поэтому полноценный обед состоял из макарон по-флотски с тушёнкой. Пригодился захваченный консервный нож, про который Вадим перед отъездом вспомнил в последний момент. Когда отправил в рот первую ложку, то показалось, что ничего вкуснее в этой жизни — да и в прошлой — я не пробовал. Ну а пока наслаждались макаронами — над огнём уже грелся чайник, в который, как только закипела вода, я сыпанул заварки из пачки со слоном. Со сгущёнкой и слегка зачерствевшими, но всё равно вкусными пряниками вприкуску получилось самое то!

Посуду мыли у родника. Пошли я и Полина.

— Ну как, пока всё нравится? — спросил я, делая вид, что всецело поглощён отдраиванием тарелки песком, которым была наполнена чаша родника.

— Ещё бы! Спасибо тебе огромное за эту поездку, Женя! И всё равно как-то неудобно, всё за ваш с Вадимом счёт…

— Вот только не начинай старую песню, мы же ещё в Свердловске решили не говорить о деньгах.

Я сделал вид, что надулся, а сам покосился на Полину.

— Всё-всё, извини… Ну не дуйся, Женька!

Она, не вставая с колен, придвинулась ко мне и чмокнула меня в правую щёку.

— А в другую?

Я подставил левую щёку, и Полине пришлось целовать и в неё.

— А посередине?

— В нос, что ли? — негромко рассмеялась она.

— Неа, чуть ниже.

Её губы прикоснулись к моим губам, я приобнял Полину, прижимая к себе. Так мы и стояли на коленях, целуясь, а потом мои пальцы нежно прошлись по её груди, и Полина слабо вздрогнула, когда один из пальцев коснулся соска…

В общем, всё случилось прямо здесь, у родника, и наше счастье, что никто в эти минуты не пришёл сюда за водой. В общем-то, местным из пригорода сюда мотаться далековато, ближайшие дома почти в километре отсюда, да у них свои колодцы, небось, имеются, а то и вообще централизованный водопровод. А вот «диким» отдыхающим этот родник весьма к месту. Но знают о нём далеко не все, в очень уж укромном местечке он находится, можно в трёх метрах пройти — и не заметить. Тем более из-под земли он бьёт тихо, и течёт промеж травы в сторону моря под уклон тоже, как партизан на задании.

Если бы не опасение, что нас кто-нибудь застукает, то мы выложились бы по полной. И не пришлось бы Полине, в частности, сдерживать свои стоны, закусив нижнюю губу. А ещё я возблагодарил Всевышнего, что современные девушки предпочитают короткие ногти, иначе она мне всю мою покрасневшую от загара спину расцарапала бы. Объясняй потом Вадику с Настей, где это я так. Да и в воду, пусть слабосолёную, с царапинами лезть потом приятного мало.

Но в целом и общем каждый из нас получил то, чего хотел. Уж я-то точно, а Полина, судя по блуждающей на её лице блаженной улыбке, тоже не осталась внакладе.

И похоже, думал я, вернувшись в нашу пещеру, Настя поняла, что мы не только посуду мыли. Вон как зыркает, то на Полинку, то на меня, и видно, что-то в уме сопоставляет. А сопоставив, поселила на своём лице загадочную ухмылочку, мол, я-то знаю, как вы там на пару посуду мыли.

Ну-ну, завидуй, думал я, тоже усмехаясь про себя. Не исключено, что до отъезда и у вас в Вадиком что-то будет, хоть он и комсорг, в чьи обязанности входит блюсти «Моральный кодекс строителя коммунизма». А это по идее до свадьбы — ни-ни. Я даже помнил наизусть все его 12 постулатов, которые стопроцентно претворить в жизнь не удалось, наверное, ни одному советскому гражданину.

— Ребята, а давайте вечером запечём картошку в золе, — предложила вдруг Настя. — Мы так в пионерском лагере делали.

Идея нашла поддержку, вот только картошки у нас не было, и не факт, что найдётся в магазине, нужно было идти на колхозный рынок. Я помнил, что размерами он был совсем небольшой, этакий мини-рынок. А находился он неподалёку от магазинчика, в котором можно было купить как продовольственные, так и хозяйственные товары.

Отправились я и Полина, которая захотела прогуляться. Она так и пошла в шортах, розовой маечке и пляжных шлёпанцах, я же выбрал лёгкую, продуваемую рубашку и льняные, не требующие глажки кремового цвета штаны, в кармане которых лежала скомканная сетка-авоська. На ногах универсальная обувь — кроссовки.

Сначала магазинчик, а затем и рынок нашли без труда. Даже если бы память меня подвела, то люди подсказали бы. М-да, такое ощущение, что туристов здесь больше, чем местных. И цены, соответственно, у частников на порядок выше, чем в магазинах. Правда, и качество на уровне… Во всяком случае, у большинства продавцов.

Нас первым делом интересовала картошка, и мы её нашли. Купили пару килограммов молодой — по сравнению с прошлогодней картошкой у неё тоньше кожура и запекается она легче. Это я тоже помнил со своего пионерского лагеря, не одна Настя в юности пекла картошку в золе.

Но ходу дела мы вошли во вкус, с моей подачи взяли также пару кило яблок скороспелого сорта «Белый налив». Не удержался, сразу же вгрызся зубами в сочную мякоть плода. Глядя на меня, и Полина выпросила яблочко, надкусила и аж зажмурившись от удовольствия.

Зелёный лук перьями, огурцы, помидоры, сочная редиска — всё это я закупил как довесок к будущей печёнйо картошке. Зашли в магазин, взяли две буханки чёрного хлеба — тот, что брали с собой, съели ещё в дороге. До кучи я накупил печенюшек и две шоколадки — одну Полине, вторую Насте. На что Полина заявила, мол, вечером за чаем они с Настюхой поделятся с нами. Тогда я вошёл во вкус и взял полкило карамелек, известных в народе как «Дунькина радость» — шоколадных конфет в магазине не нашлось.

— Женька, ты уже столько денег потратил! — журила меня Полина, когда мы шли назад. — Неужели столько можно на разгрузке вагонов заработать?

— Так мы уж сколько копили с Вадимом на поездку! Раз в год можно позволить отдохнуть на море.

— Но на нас-то с Настей вы всё равно не рассчитывали…

— Копили про запас. И вообще, Полинка, мы же договаривались вроде, что на эту тему разговоров не ведём.

— Ну прости, просто всё равно как-то неудобно… Слушай, а ты сегодня у костра вечером что-нибудь споёшь под гитару?

— Ну если ты просишь, то что-нибудь спою.

Я улыбнулся и сделал движение, будто собираюсь чмокнуть Полину в щёку, но она со смехом увернулась. Ладно, я до тебя ещё доберусь.

— Я тут на базарчике ещё мясо приглядел, — говорил я Полине, шагая по троке вниз. — Можно будет сходить завтра, свиной вырезки взять, уксус, перец, лук и сахар. Замариновать — и на прутики над огнём.

— Да-да-да, — обрадовалась Полина, — я обожаю шашлык. Один раз в жизни пробовала, правда, но вку-у-усный…

Но воспоминаниями о шашлыке у неё не получилось, так как навстречу нам снизу вылетела раскрасневшаяся Настя. Платье её было разодрано по шву от левой подмышки и вниз, она придерживала свисающий лоскут правой рукой. Глаза расширены, словно от ужаса, а лицо пылало огнём.

— Ой, ребята, — всхлипнула она, тяжело дыша. — Там такое…

— Что случилось? — воскликнули мы хором с Полиной.

— Там Вадима бьют.

— Кто? — выдохнул я.

— Не знаю, парни какие-то пришли, трое, стали нас с Вадимом задирать, потом один попытался меня облапать, я ему по морде дала, а он мне. Вадим кинулся на него, а его повалили и стали избивать… Ой, ребята, нужно в милицию, срочно! Его же там убьют!

Только этого не хватало! Думал, спокойно отдохнём, расслабимся, а тут какая-то гопота нарисовалась. И опять трое, как когда-то в тёмном переулке. Первый раз трагедия, а второй — фарс. Посмотрим, кто сегодня будет смеяться последним.

— Так, девчонки, присмотрите за продуктами, и никуда отсюда, ни шагу.

— Женя, их там трое!

— Ничего разберёмся, — отмахнулся я, продолжая бег вниз по тропе.

Вадима, сжавшегося на пыльном пятачке у входа в грот в позе зародыша, действительно били, но уже так, лениво пинали. Делали это двое, а третий, довольно улыбаясь, появился из грота с радиоприёмником Полины. Все трое примерно нашего с Вадимом возраста.

Ну гопота и есть, хоть и смахивающая расклешёнными штанами и цветастыми рубахами на каких-нибудь хиппи. У двоих волосы до плеч, а тот, помельче, что приёмник нёс, был коротко подстрижен и выглядел помоложе, лет на семнадцать-восемнадцать. Да ещё и лопоухий. Он-то меня первым и увидел, что-то крикнул своим, показывая в мою сторону.

Те тут же перестали пинать Вадима, глядя на меня. А я, не снижая скорости, нёсся вниз, и так же с разбегу, подлетев к этой парочке, увернулся от удара в лицо и зарядил пытавшемуся меня ударить боковым в висок. Хоть и существует риск, что височная кость может быть проломлена, но на практике в боксе такое случается крайне редко. Понятно, что перчатка амортизирует удар и его площадь несколько больше, чем при ударе голым кулаком, но тем не менее… А нокаутов после таких ударов хоть отбавляй.

И этот случай не стал исключением — парень кулём свалился рядом с пытавшимся приподняться на локтях Вадимом. Второй «волосатик», похоже, имел кое-какие представление о боксе, попытавшись провести классическую «двойку». Вот только попасть в меня, сделавшего шаг назад, ему было затруднительно. А мне провести контратаку оказалось легко, так как соперник после своей атаки не успел уйти ни назад, ни в сторону. Я провёл «тройку»: голова-корпус-голова. Причём комбинация состояла из джеба правой в нос, хука левой в печень и апперкота опять же правой в «бороду». Всё, аут!

Я повернулся к тому, что всё ещё стоял с радиоприёмником подмышкой, хлопая глазами и разинув рот. В общем-то, на то, чтобы разобраться с этим двумя, у меня ушло не больше десяти секунд. Стриженый, похоже, не ожидал, что я так лихо расправлюсь с его дружками.

— Поставь приёмник, — спокойно сказал я гопнику.

— У-угу.

Он мотнул он головой и, не сводя с меня испуганного взгляда, выполнил команду. Мог, в общем-то, теперь, налегке и убежать, но, видно, я действовал на него так же гипнотически, как удав на кролика.

— Вы откуда такие борзые нарисовались? — спросил я его.

— С Комбината.

— С какого ещё комбината?

— Район так называется, Комбинат, это где улица Шмидта, Большая Октябрьская…

— А здесь что делали?

— Так мы это… Гуляли. Искупаться хотели.

Я покосился на его подельников. Один, получавший в висок, пытался подняться, но не очень успешно. Вадим в этом плане его уже опередил, стоял на своих двоих, хоть и не очень уверенно, вытирая тыльной стороной ладони кровь с губы. Второй гопник всё ещё находился в отключке.

— А чего ж не купались, горемыки, а начали приставать к отдыхающим? Да ещё к девушке грязно приставали.

Тот потупил взгляд.

— К девушке это Вовка приставал, я вообще тут н при чём.

— Это какой Вовка?

— Вон.

Он мотнул головой в сторону того, кто получил в висок и сейчас, держась одной рукой за голову, пытался принять вертикальное положение. Я подошёл к нему, и коротким тычком засадил кулак в солнечное сплетение. Эффект был такой же, как с одним из дедов в армии — он согнулся пополам и блеванул себе под ноги.

— Это за Настёну.

— Дай я ему добавлю, — хрипло произнёс Вадим, подходя к нам.

Видок у него был, конечно, ещё тот.

— С него и так хватит. Ты-то сам как?

— А-а…

Он махнул рукой и поморщился. Да уж ссадин на его лице хватало. Ещё неизвестно, что там с рёбрами, по которым его пинали.

— Но кому-то из них я хорошо попал, прежде чем меня повалили, — не преминул добавить комсорг.

Я похлопал его по плечу, оборачиваясь к лопоухому.

— Леща, что ли, тебе отвесить… Ладно, живи, оболтус. В общем, забирай своих архаровцев, и чтобы в ближайшие десять дней как минимум духу вашего поблизости не было. Увижу кого-нибудь из вашей стаи — прибью. Усёк?

— Усёк.

Я ему помог привести в чувство «боксёра», полив тому голову водой из фляжки. Тот, застонав, открыл глаза, увидев меня, вздрогнул, наверное, решил, что его снова будут бить. И возможно, ногами. Я же просто отошёл в сторону, давая лопоухому возможность помочь товарищу подняться. Они уходили по другой тропе, ведущей вправо, и я, немного выждав, пошёл наверх, за нашими девушками.

Те двигались мне навстречу, решив, как они заявили, прийти мне на помощь. Эх, помощницы… Но вслух я их похвалил, сказал, какие они молодцы, не испугались.

За помощью Вадиму мы обратились к Василию Александровичу. Пожилая чета и не догадывалась, какие разборки проходят в паре сотен метров левее (если смотреть со стороны моря) и выше по склону.

— Ох, где же это вы так? — нахмурился он, глядя на покрытого ссадинами Верховских.

— Да со склона он упал, хорошо ещё, что живой остался, — выдал я заранее обговорённую легенду.

Не хотелось лишний раз напрягать Гнедышей, тем более эти отморозки вряд ли ещё здесь появятся.

— Как же это вы так неаккуратно, юноша… В горах нужно быть осторожным.

— Камень под ногой оказался ненадёжным, не туда наступил, — продолжал я отмазывать друга. — У нас есть аптечка, если что, вот, я захватил.

— Да и у нас имеется… Рёбра болят?

— Есть немного, — поморщился Вадим, когда Василий Александрович начал пальпировать ему бока, грудь и живот.

— Может быть трещина, — нахмурился тот. — Знаете что, молодые люди… Давайте-ка я вашего товарища заберу на вечерок, свожу его в Севастополь. У меня там есть знакомые, помогут сделать рентген. А свою супругу я оставлю пока на ваше попечение. Договорились? Ну вот и ладненько. Изольда, солнце, до заката мы должны обернуться, так что через часок-другой начинай заниматься ужином.

Они вернулись почти через три часа, когда мы уже начали волноваться, не нашли ли у Вадима что-то серьёзное. К счастью, обследование показало, что даже трещины в рёбрах нет, только ушибы и ссадины. Профессор заявил, что если соблюдать покой, то через пару дней наш товарищ будет как новенький, хотя, конечно, синяки и кровоподтёки будут сходить ещё с недельку.

Обрадованные новостью, мы тут же развели костёр и, когда хворост прогорел до углей, положили в него десятка полтора картофелин. Обжигая пальцы, счищали кожуру, посыпали крупицами соли, отправляя в рот, закусывали хлебом и овощами … А потом пили чай, сопровождая чаепитие историями их жизни. Казалось, в поезде наговорились, ан нет, осталось ещё немало про запас.

Затем Полина напомнила про обещание спеть что-нибудь под гитару. Пришлось выуживать из глубин памяти бардовские песни, опять Высоцкого, стараясь, чтобы случайно не исполнить то, что ещё не написано. Пел я, пели девчонки, пели хором — это когда даже безголосый Вадим подпевал.

В самый разгар посиделок в свете костра появились две фигуры. Один оказался

невысоким мужичком в наглухо застёгнутой, невзирая на погоду, тёмной рубашке с длинными рукавами, в широких штанах, коротко стриженую, почти лысую голову венчала кепка с пимпочкой. В детстве я всё думал, на фига нужна эта пимпочка, даже батя разъяснить не смог. А потом уже, в эпоху интернета. Прочитал, что она прикрывает место соединения швов, неся в себе всего-навсего декоративный элемент. Лицо незнакомца рассекали две глубокие, вертикальные борозды, да и морщин помельче хватало, но почему-то казалось, что он не так стар, каким его могли бы сделать все эти морщины. Может быть, такое чувство возникало из-за живых, поблескивающих любопытством глаз, которым он осматривал нашу четвёрку, по большей части фокусируясь на моей персоне. Руки он засунул в карманы штанов. А вообще было в нём какое-то сходство с героем Шукшина из киноленты «Калина красная».

Его сопровождал здоровяк лет тридцати, физиономия которого могла бы внушить ужас, встреть такого в тёмном переулке. Я сразу же подумал, что эта парочка напоминает какого-нибудь киношного босса и его телохранителя, только с поправкой на местные реалии.

— Душевно поёте, — с лёгкой хрипотцой в голосе сказал обладатель кепки. — Можно, и мы с товарищем присядем на брёвнышко, послушаем?

Так-так, не иначе, какой-то местный авторитет нарисовался, и терзают меня смутные сомнения, что его появление связано с той троицей, которой я сегодня днём накостылял. Вернее, двоим накостылял, третий отделался испугом.

— Конечно, присаживайтесь, места хватит, — сказал я нарочито спокойно и даже с доброжелательностью в голосе. — Может, чайку? У нас хороший, индийский. Ещё полчайника осталось.

— Гриша, не откажемся от чайку? — повернулся тот к напарнику.

— А чё ж, не откажемся, — прогудел тот.

— Это Гриша, — представил его мужичок, хотя после предыдущей фразы это и так было понятно. — А меня Абрамом звать.

Мы вчетвером тоже представились, после чего принялись чаёвничать. Абрам (вряд ли имя, скорее погоняло) нахваливал чай, он и впрямь получился сегодня густым и крепким. А я заметил на тыльной стороне его правой ладони татуировку, изображающую встающее над горизонтом солнце о семи лучах. Выходит, человек семь лет чалился где-то на севере? Кстати, сколько раз я смотрел «Бриллиантовую руку», всё не мог взять в толк, с какой стати капитан милиции таскается с такой же наколкой? Он что, в прошлом сидел? Почему тогда его взяли работать в органы? Такое в принципе было невозможно. И даже если каким-то чудом он пролез в милицию, почему не свёл татуировку? Бычком тлеющим хотя бы, как мой одноклассник когда-то выжигал до волдырей сделанную по глупости на пальце наколку.

— Из Свердловска, говорите? Бывал как-то проездом, и кореш там у меня есть… Может, ещё что-нибудь споёшь?

Снова пришлось брать в руки гитару. Я спел «Когда весна придёт, не знаю» из кинофильма «Весна на Заречной улице», после чего Абрам с какой-то нарочитостью вздохнул:

— Эх, паря, хорошо поёшь, жаль только, что правильных песен не знаешь.

Я сразу понял, что он имел ввиду.

— Правильных? Почему не знаю? Знаю!

Знал я не только творчество Высоцкого, но и кое-что из Круга, который ещё пешком под стол бегает. И вот парочку его песен и решил исполнить для наших гостей, а именно «У каких ворот» и «Золотые купола». На слушателей это произвело эффект, даже на Полину с Настей и Вадима, не говоря уже о паре урок, в прошлом которых уже не приходилось сомневаться.

— Ладные песни, — одобрительно покивал Абрам, глядя в пламя костра, и глаза его как-то подозрительно блестели, а голос почему-то стал сипловатым. — Уважил так уважил… А чьи? Что-то я раньше их не слышал.

Ну, извините, Михаил Владимирович.

— Да так, сочинилось как-то… Вообще-то я такой тематикой не увлекаюсь, но просто решил попробовать, смогу ли? Раз такой авторитетный человек, как вы, одобряет, значит — смог.

Видно, комплимент насчёт авторитета Абраму пришёлся по душе. Тот даже не удержался от кривоватой ухмылки, но тут же сменил тему:

— Женёк, разговор у меня к тебе есть, с глазу на глаз. Отойдём на пару минут?

Хм, от этих ребят можно ожидать всего, чего угодно, включая «перо» в печень. А не отойти — показать себя трусоватым. Я поднялся, демонстрируя окружающим свою беззаботную улыбку:

— Можно и отойти. Только с тропы сходить нежелательно, а то можно ноги переломать. Южные ночи — они ведь такие тёмные.

— Жень, — услышал я встревоженный голос Вадима.

Переживают за меня, вон и девчонки на низком старте. Готовы, невзирая ни на что, прийти на помощь, глаза этой парочке выцарапать. Говорю со спокойно уверенностью в голосе:

— Всё нормально, я скоро буду.

Отходим по тропке метров на двадцать. Мы с Абрамом лицом к лицу, Гриша стоит позади него, значит, нападения сзади можно не опасаться. Если только здесь в кустах у тропы не спрятался ещё и третий. Абрам чиркнул спичкой, закурил, выпустил вбок струю дыма.

— А ты хорошо махаешься, — негромко сказал он. — Один двоих нехилых парней отметелил, Сохатому вон даже челюсть сломал, он теперь месяц через трубочку кашу всасывать будет. Спасибо, что Тимоху не тронул, его соплёй перешибёшь — и не заметишь.

Усмехнулся, а я ждал продолжения. Компенсацию потребует, денег? Или крови?

— С их слов выходит, ты на них сзади напал, нечестно, — хмыкнул Абрам. — Правда, после разговора по душам Тимоха рассказал, как всё было на самом деле. Правда, что ли, они твою тёлку лапали?

— Ну, не мою, а моего друга, но в целом так и было.

— М-да, — протянул Абрам, — это они по беспределу пошли.

Он щелчком отправил бычок в темноту, тот пролетел дугой, оставляя в ночном воздухе оранжевые искорки.

— Но и спускать такие вещи фраеру залётному, сам пойми, тоже нельзя. Народ не поймёт. Там уже толпа собиралась сюда идти, чуть ли не мочить вас, насилу утихомирил молодёжь. Короче, порешали мы так… Есть у нас там один парнишка, боксом серьёзно занимался, первый боец на районе. Будешь с ним махаться? Уложишь его — никто вас не тронет, уложит он тебя… Тоже вас никто не тронет. Как видишь, всё по-честному. От тебя только нужно выйти против нашего бойца.

Вон оно чё, Михалыч! Решили устроить подпольный матч-реванш. И отказаться — не откажешься. Если заявится толпа человек в двадцать с дрекольем наперевес — даже я ничего сделать не смогу. Не сматываться же манатки нам и срочно бежать с уже обжитого места… Получается, другого выхода, кроме как принять вызов, у меня нет.

— Стольник.

— Чего стольник? — не понял Абрам.

— Победившему стольник.

Тот ничем не выдал своего удивления.

— Хм, а не круто?

— Нормально, люди здоровьем рискуют на потеху публике. Можно устроить тотализатор со ставками.

— Как на ипподроме, что ли?

— Ну типа того.

По рукам?

Тот ещё несколько секунд подумал, затем решительно протянул мне свою узкую сухощавую ладонь с татуированным солнцем:

— По рукам.

Дальше мы обговорили детали. В частности, правила боя. Абрам сказал, что драться мы должны будем с Клопом (ну и погоняло) голыми кулаками, ногами и ниже пояса не бить. Драться до тех пор, пока кто-то из соперников не одержит чистую победу. Я предложил хотя бы обмотать кулаки плотным бинтом, чтобы не содрать кожу и не выбить пальцы.

— Это уж вы там на месте договоритесь, — отмахнулся Абрам.

Да, в это время в мире бокса эластичные бинты ещё неизвестны, их в 90-е начнут использовать сначала мексиканские боксёры, а потом и все остальные. Может, мне первому привнести в бокс это ноу-хау? А что, идея!

Про капы я заикаться не стал. Знал бы, что так повернётся — захватил бы из Свердловска, но кто ж мог предполагать, что даже на отдыхе мне придётся боксировать!

В общем, завтра к трём часам дня мне надлежало явиться к скале, известной под названием Кадет. Она располагалась со стороны мыса Фиолент, ближней к центру Севастополя. У подножия Кадета меня будет ждать Тимоха — тот самый лопоухий парнишка, он меня проведёт к месту поединка.

К нашему гроту я вернулся один, увидев на лицах ребят облегчение. Представляю, как они за меня переживали. А ещё в их глазах явно читалось любопытство. Пришлось пересказывать наш диалог.

— Женя, зачем это тебе надо? — строго спросила Полина. — Тебя там могут искалечить… Я предлагаю обратиться в милицию.

— Полина верно говорит, — поддержал её Вадим. — Из-за каких-то ста рублей…

— Вадик, деньги здесь ни при чём, это всего лишь… Ну как бы тебе сказать, всего лишь способ подогреть интерес к мероприятию. Хотя сто рублей стали бы неплохим бонусом к моей победе.

— К победе? А если проиграешь? А если после этого боя… Да какого боя, драки! Если ты после этой драки, как верно заметила Полина, останешься инвалидом?

— Ладно, ладно, не утрируйте, всё будет хорошо. А теперь давайте я вам ещё немного попою — и на боковую.

С утра, искупавшись в море, я наловил почти три десятка крабов, а потом у скал (это место отложилось в памяти ещё по прошлой жизни) ещё и целую авоську мидий. Жаль, рапаны здесь селятся глубже, с одной маской

По возвращении попросил Вадима заготовить с десяток «шампуров» из ивовых прутьев, ободрав с них кору и заострив перочинным ножом один из концов. Сказал, что перед приготовлением шашлыка нужно не забыть их смочить, чтобы не прогорели. А затем в одиночестве прогулялся в город. На базаре закупился мясом, уксусом, перцем и луком — сахар в виде рафинада у нас и самих имелся, там понадобится всего кусочек.

Во время визита в пригород Севастополя я заглянул и в аптеку, где купил две упаковки самого плотного бинта. Планировал предложить и сопернику обмотать руки, тем более если он занимался боксом, то знает, что эти части тела нужно беречь. И раз уж махаловка предстоит без перчаток, то хотя бы до минимума ограничить трампоопасность.

Крабов сварили, мидий пожарили… Наш обед сегодня состоял из этих морепродуктов. Пища не только вкусная, но также лёгкая и питательная, что перед боем самое то. У моих товарищей, правда, аппетита особого не было, они из солидарности со мной тоже отобедали крабовым мясом и мидиями.

А когда котёл освободился — я замариновал в нём мясо. Планировал, что к вечеру оно дойдёт до нужной кондиции. Главное, чтобы меня до этой самой кондиции не довели. Все рвались идти со мной в качестве поддержки, но я волевым решением велел девушкам оставаться на хозяйстве, разрешив сопровождать меня только Вадиму. Мы выдвинулись в два часа дня, а через сорок минут стояли у основания небольшой скалы, известной под названием Кадет. Почему её так назвали — не знаю, может, с неё какой-нибудь кадет в море кинулся от несчастной любви.

Без пяти три заявился лопоухий Тимоха, один, со старательно изображаемым независимым видом.

— Пришли? А этот зачем?

— В разговоре с Абрамом ничего не было сказано про то, что со мной никому нельзя приходить. Болеть будет за меня. Должна же у меня быть хоть минимальная поддержка!

— А, ну если так… Ладно, идёмте за мной.

Притопленная, но при этом не скособочившаяся, а ровно стоявшая баржа обнаружилась в укромной бухточке с зеленоватой, удивительно прозрачной и манящей водой. Захотелось раздеться и с борта баржи сигануть в воду, охладить разгорячённое ходьбой и солнцем тело. Но это потом, если я вообще буду в состоянии нырять и плавать. Потому что когда я увидел своего соперника, то мне как-то резко поплохело. Ни хрена себе Клоп! Это была слегка уменьшенная копия Николая Валуева о двух с лишним метрах роста, грудной клеткой, как у гориллы, и кулаками — каждый из которых был с голову младенца. И возрастом лет на пять постарше, хотя не знаю, играло ли это здесь какую-нибудь роль.

— Молодец, что не сдрейфил, — усмехаясь уголком рта, сказал Абрам. — Знакомься, это и есть Клоп. А так звать его Игорёк Клопов. Добрейшей души человек. Да, Игорёк?

— А то! — заржал тот, обнажая лошадиные зубы.

— Да не, правда, он и мухи не обидит… Если я не попрошу.

Во взгляде авторитета мелькнуло хищное выражение, и от его улыбки у меня мурашки табуном проскакали по спине. Тем временем на берегу у баржи собралось около сотни человек, причём в этой толпе встречалась не только молодёжь гоповатого вида, но и вполне на вид приличные граждане, в том числе несколько человек в костюмах. И даже парочку девиц узрел при этих товарищах. А учитывая, что на площадке перед спуском к бухте стояли с десяток разнокалиберных легковушек, можно было предположить, что среди этой публики были и вполне состоятельные по нынешним временам люди.

— Как видишь, народ собрался уважаемый, — подтвердил мои наблюдения Абрам. — Многие согласились сделать ставки. Большинство почему-то ставят на Клопа.

В его взгляде я прочитал плохо скрытую насмешку. Ну-ну, посмотрим, кто из нас будет смеяться последним.

— Победитель боя получает, как и договаривались, стольник. А лечение в СССР, если что, бесплатное.

Стоявший рядом Клоп снова было захохотал, но под брошенным в его сторону взглядом Абрама тут же как-то сник. А я достал прихваченные с собой бинты. Один моток с уже порезанным пополам бинтом кинул сопернику.

— В курсе, что я предлагал кисти обмотать? Согласен? Ну вот и обматывай.

Бинтовались мы уже на барже, предварительно разоблачившись до пояса. На сопернике были широкие трико, на мне — мои летние брюки. Кто-то предложил разуться, чтобы мы активнее прыгали по раскалённой палубе, но эта идея поддержки не нашла. Да я бы просто послал этого умника, просто не успел найти взглядом «юмориста». Так что я был в своих чехословацких кроссовках, а мой соперник — в кедах «два мяча».

Честно говоря, я не был уверен, что на его кулачищи хватит двух отрезков, но тот туго обмотал сначала одну кисть, затем вторую. Я тоже обматывал, не спеша, прикидывая про себя, какой тактики мне придерживаться в предстоящем поединке. Ясно, что работать на ближней дистанции с этим мастодонтом нельзя ни в коем случае, иначе есть опасность попасть под шальной удар, после которого я уже могу и не встать. Только дистанция, с которой нужно «покусывать» соперника при каждом удобном случае. А учитывая габариты Клопа, вряд ли по такой жаре он сможет долго бегать за мной. Тем более что для боя нам выделена вся палуба, а это размерами, пожалуй, парочка боксёрских рингов.

Кроме нас с Клопом и рефери, на барже никого не будет, все зрители остались на берегу. Оттуда отличный обзор, палуба как на ладони. Для самых крутых вон даже полукресла плетёные притащили и парочку больших зонтов от солнца. Мафия местного пошиба, и куда только милиция смотрит…

Вадим стоит чуть в сторонке, кусает губы. Я поймал его отчаянный взгляд. Да уж, глядя на моего соперника, легко представить, как он сделает из меня отбивную.

Рефери мне представили как бывшего призёра чемпионата СССР по боксу, тренера подросткового клуба Дениса Макаровича. Фамилию не сказали, но вряд ли это мне что-то дало: я и чемпионов не всех помнил, не то что призёров, которых уже к 1970 году были сотни. Одет в обычные брюки и рубашку, на ногах сандалии. Всё-таки не официальный турнир, можно и так.

Интересно, и часто он такие вот подпольные поединки судит? А может, это единственный и уникальный случай? В противном случае тотализатор тут процветал бы буйным цветом, уж кто-нибудь да догадался бы его организовать. Вообще, конечно, тут статьёй попахивает как для участников, так и для организаторов. Не знаю, есть ил такая в УК РСФСР (или Украинской ССР, ведь Крым-то сейчас украинский), но

Ладно, это меня мало должно волновать, сейчас нужно сконцентрироваться на предстоящем поединке. Клоп уже закончил бинтоваться и сейчас выбрасывал удары в воздух, выдыхая с каждым ударом через нос. Похоже, и впрямь имеет представление о боксе. Хотя удары не настолько быстрые. Чем-то он снова напомнил Валуева, тот толком и не бил, а больше толкал, правда, его «толчок» зачастую отправлял соперника на настил ринга.

Я тоже стал разминаться, имитирую бой с тенью. Разбивки на раунды не будет, дерёмся — пока кто-то из нас двоих не упадёт и нес может продолжать бой. На этот случай и рефери, чтобы предотвратить добивание попавшего в нокаут бойца.

— Боксёры готовы?

— Готов, — кивнул я.

— Готовы, — за нас двоих ответил Клоп.

— В центр… Бокс!

Клоп не бросился вперёд сломя голову, просто под вопли зрителей стал медленно теснить меня к невысокому, в метр высотой фальшборту. Это ты, братишка, не на того напал. Ноги у меня в норме, дыхалка — тут уж и говорить не о чем. А вот насколько у тебя хватит силёнок бегать за мной по «рингу»… И плевать, что я слышу в свой адрес крики из серии: «Ссыкло приезжее!» Это не шоу типа «Король ринга», и важно, не как ты красиво бой проведёшь, а сможешь ли в нём выжить. А я себе ещё дорог, чтобы подставляться под эти пусть и не такие резкие, но мощные удары.

Я пока отмахивался больше для виду, не рискуя сделать это с шагом вперёд и нанести акцентированный удар. Рано ещё, рано, хоть кожа соперника уже и блестит от пота, но дышит он ещё ровно, без свистов и хрипов. Наконец я не выдерживаю, ухожу вперёд и влево, под его правую, на уровне груди руку (привык небось, что по лицу не бьют), и кладу увесистый хук левой.

Ха, для него это всё равно что слону дробинка! Только тряхнул головой, отчего с его короткого ёжика волос во все стороны порскнули капли пота. И вдобавок рыкнул:

— Ну всё, ты меня разозлил!

Публика заходится в восторге, а я ускоряюсь, избегая несущихся в мою голову обмотанных бинтами кулаков. Такое ощущение, что лететь они стали быстрее. Обман зрения или злость придала сопернику сил? В любом случае пока мне удаётся избегать попаданий, но и самому не получается контратаковать.

— Стоп!

Что такое? Мы останавливаемся. Клоп тяжело дышит, его грудная клетка ходит ходуном, я же чувствую себя вполне нормально.

— Боец, выношу вам предупреждение за уклонение от боя, — обращается ко мне рефери, но так громко, чтобы слышали находящиеся на берегу, и уже тише добавляет. — Хватит уже праздновать труса, люди пришли смотреть не на то, как ты тут зайцем скачешь.

Ага, конечно, предлагаешь на потеху публике устроить сечу? И долго я в ней продержусь? До первого серьёзного удара?

Но и игнорировать предупреждение рефери нельзя, пусть даже устное, без снятия очков, которых тут никто не считает. Придётся поработать если не первым номером, то немного прибавить в активности.

И я закружился приставным шагом вокруг Клопа по часовой стрелке. Тот секунд через тридцать начал терять ориентацию в пространстве, и я резко сменил движение, двинувшись против часовой. В этот миг он оказался ко мне открытым левым боком, так как по инерции продолжал вращение по предыдущей траектории, и я не преминул влепить «двоечку» в голову.

На этот раз я попал удачнее. Клопа слегка качнуло, и я, решив, что настало моё время, принялся кидать в его голову удар за ударом. Сил у меня было ещё хоть отбавляй, единственное, чего я опасался — так этого того, что могу поверить кисти рук. А они мне ещё нужны, в сентябре первенство СДСО «Буревестник», и не хотелось бы пропускать его из-за травмированных конечностей.

Я бил, а он стоял и не падал, даже не удосуживаясь поднять руки, чтобы прикрыть голову. Блин, хоть бы пригнулся, а то приходится постоянно лупить вверх, неудобно как-то… А потом Клоп совершенно неожиданно для меня резко, откуда-то снизу, бросил в мою сторону правую, и мне в грудь словно ударил кузнечный молот. В глазах потемнело, а в следующую секунду я осознал, что сижу задницей на раскалённой палубе. Горячо же, блин! Солнце вроде как давно не в зените, но железо обжигает, мне живо представилась скворчащая на сковороде яичница. Причём из моих, хм… Ну вы поняли.

Я вскочил на ноги, с трудом делая вдох. Уклонился от нового удара, шагнул в сторону, пропуская летевшего вперёд Клопа, возникло желание треснуть по подставленному затылку, но боксёрская привычка не дала этого сделать. Как и отвесить сопернику пенделя — это вообще уж неспортивно.

Он остановился у самого фальшборта, развернулся ко мне. Тяжело дыша, вытер ладонью потное лицо.

— Убью!

И буквально побежал на меня, отводя с замахом правую руку. И где его боксёрская школа? Я успел сделать шаг в сторону, кулак соперника пролетел в сантиметрах от моего носа, а я, в свою очередь, заехал ему по уху, правда, получилось вскользь.

И тут он умудрился как-то резко притормозить и, не оборачиваясь, ткнуть меня в бок локтем. Ого! Пусть и не в печень, а в район селезёнки — всё равно чувствительно! А вообще такое разрешено правилами? Или локоть типа того тоже часть руки?

Я невольно скособочился, прижимая к травмированному боку руку. Временно я оказался небоеспособен, пережидая болевой шок, а вот мой противник явно горел желанием добавить ещё. Пришлось побегать какое-то время. До тех пор, пока я не понял, что Клоп почти выдохся. Он уже еле волочил ноги, широко открытый рот с шумом втягивал воздух, лицо было красным и мокрым от пота. Похоже, пора заканчивать этот балаган, тем более что я после того тычка в бок уже практически пришёл в себя.

Ух как мне хотелось засадить ему с ноги… Но нельзя, какие-никакие — а правила. Пришлось работать кулаками, невзирая на сбивающиеся на глазах костяшки пальцев. Улучив момент, когда Клоп после очередного побега за мной стоял, опустив руки вдоль туловища и со свистом втягивая воздух (наверное0 всё же, покуривает), я резко шагнул ему навстречу и для начала засадил левой в печень. Тут же правой провёл апперкот, потрясший, казалось бы, железобетонную челюсть громилы, и снова левой — опять в печень, чтобы уж наверняка.

Ну ни хрена себе! Он всё ещё стоит на ногах, хоть и видно, как ему хреново, вон позеленел как. Что ж, придётся добивать. Хватило одного прямого в уже когда-то сломанный нос. Это я больше для зрителей, а то что за драка без крови?! Да и перелом носовой перегородки — разом больше, разом меньше…

В общем, когда он упал передо мной на колени, прижимая к лицу ладони, из-под которых сочилась, капая на палубу, кровь, я победно вскинул руки вверх и как какой-нибудь Рокки Бальбоа, заорал во всю глотку:

— Да-а-а!

Опять же, всё ради внешнего эффекта. Народ был доволен, даже «папики» и их «эскортницы» мне аплодировали стоя. Хлопал и Абрам, кивая с довольным видом. Шоу удалось.

Четверть часа спустя, когда я побывал в объятиях счастливого донельзя Вадика, когда привёл себя в порядок, таки окунувшись в прозрачную воду бухточки, а Клопу была оказана первая помощь — оказывается, тут даже врач со «скорой» имелся — мне в сторонке без свидетелей были вручены мои призовые в количестве двенадцати червонцев и синенькой пятирублёвой. Как оказалось, четвертной сверху — мой процент от тотализатора. В ответ я отсчитал 12 рублей 50 копеек и протянул Абраму.

— Это что?

— Моя доля в общак — десять процентов с выигрыша.

— А ты что, вор, в общак отстёгиваешь?

— А ты уверен, что нет?

— Неужто срок тянул? Большой? И за что?

— Ты, Абрам, не заморачивайся, — нагнал я туману. — Ибо, как говорил Екклесиаст, «во многой мудрости много печали; и кто умножает познания, умножает скорбь».

— Ой, непростой ты парнишка, непростой, — задумчиво протянул авторитет. — Ладно, вижу, человек ты правильный, даже на общак отстегнул. А правильному пацану негоже без кликухи ходить. Будешь Артистом.

— Артистом? А почему, например, не Боксёром?

— Потому что артиста в тебе больше, чем боксёра, хоть ты и разделался с Клопом так, как его никто прежде даже на ринге не отделывал.

— Ну, Артист так Артист, — пожал я плечами.

— А на будущее… Есть у меня в Свердловске кореш, как я уже вчера говорил, погоняло Прокурор. Его вся уральская братва знает. Я ему маляву про тебя отправлю. Если какие проблемы — смело обращайся к нему, скажешь, от Абрама. В Свердловске он уважаемый человек.

— Почему Прокурор? Он что, раньше в органах работал?

— Тю, я уж подумал, ты и правда с ворами водишься, ан нет, ошибся, — усмехнулся Абрам. — Ну да ничего, жизнь длинная… А Прокурор потому, как-то на допросе у прокурора умудрился стащить у того из внутреннего кармана кителя удостоверение, и потом всем его показывал. Был раньше просто щипач Гога, а после этого случая стал Прокурором.

Я далеко не был уверен, что в будущем мне может понадобиться помощь какого-то Прокурора, но на всякий случай спросил:

— И где искать этого Прокурора, если вдруг возникнет необходимость?

— А не надо его искать. Он как маляву от меня получит — сам тебя найдёт. Ты где учишься?

— В институте, закончил первый курс радиофака.

— А фамилия?

— Покровский.

— Ну вот он сам или его человечек тебя и найдёт, а там уже договоритесь, как его искать в случае чего. А теперь бывай… Артист. Можете отдыхать спокойно, больше вас никто не потревожит.

[1] Песня «Жена французского посла» к тому времени действительно уже была написана Александром Городницким. Он сочинил её 18 мая 1970 года на борту научно-исследовательского судна «Дмитрий Менделеев».

Глава 8

Абрам сдержал своё слово, нас действительно за оставшиеся дни никто не потревожил. Мы в своё удовольствие купались, загорали, по очереди с Вадимом ныряли за крабами и мидиями, которые, казалось, здесь никогда не кончались… Даже до рапанов донырнули, хотя в этих местах они обосновались на глубине где-то от семи метров. Гуляли по окрестностям, выбрались в сам Севастополь, где хватало достопримечательностей, на фоне которых можно было сделать удачные снимки.

Причём выбирались в два захода в течение двух дней, так как одному из нас приходилось оставаться приглядывать за вещами, а хотелось, чтобы все получили на память фото на фоне раскопок Херсонеса Таврического, восстановленного в 1951 году Херсонесского маяка, у Туманного колокола, у памятника затопленным кораблям, возле Малахова кургана, на Графской пристани… Как было не посетить панораму «Оборона Севастополя 1854–1855 годов» или площадь Нахимова, с которой начинался Севастополь?! Я уж не говорю про визит на «Массандру», где мы закупились разными сортами вин. Главное — не разбить бутылки в дороге домой.

А ещё Абрам присылал лопоухого Тимоху, тот видно, был у него мальчиком на побегушках. Просил через него написать для себя слова песен Круга. Я не только слова, но и аккорды накидал. Для хорошего… вернее, правильного человека не жалко.

Так что заняться нам было чем и помимо простого лежания на песочке. Но всё — и хорошее, и плохое — рано или поздно заканчивается. Вот и наш «отпуск» подошёл к концу. Загорелые до бронзового отлива, 3-го августа мы сошли с поезда «Симферополь — Свердловск», и с вокзала поехали на такси: сначала завезли девчонок, потом добрались до общежития.

— Покровский, а тебе тут на прошлой неделе из Москвы звонили, — встретила меня новостью вахтёрша Мария Петровна. — Я сказала, что ты на юг с товарищем отдыхать уехал, вернёшься в начале августа. Вот я и телефон ихний записала, домашний, и как звать человека — тоже записала. Сказал, что будет ждать звонка.

Она протянула мне вырванный из тетради листочек с номером телефона. Хм, а звонил-то не кто иной, как сам Силантьев. Недаром я ему все свои координаты тогда оставил.

И если позвонил, значит, песня для Лещенко его заинтересовала. Жаль, с нашей вахты нельзя позвонить в другой город, а время уже семь вечера. В принципе, переговорный пункт работает круглосуточно, а Юрий Васильевич ночевать-то, думаю, в любом случае домой придёт, даже если на очередной репетиции задержится. Потому на переговорный можно сильно не торопиться.

— Как отдохнули-то? — спросила Мария Петровна. — Вижу, загорелые оба, как индусы какие-нибудь.

— Хорошо отдохнули, Мария Петровна, и даже сувенир вам привезли, — сказал я, доставая из рюкзака раковину рапана размером с ладонь. — Если приложить её к уху, то можно услышать, как морские волны накатывают на берег.

Она тут же приложила ракушку к уху.

— Ой, а и правда, как будто море шумит.

Таких ракушек мы с Вадимом привезли штук по десять каждый, не считая наших девчонок. Всё это раздарится по знакомым-родственникам. Кстати, на днях и Вадик, и я махнём на свою малую родину. Я своим в письме написал перед отъездом, что мы отправляемся на юга, и когда вернёмся — тоже написал. И подарков им в Крыму набрал разных, а не только рапановские ракушки.

А пока, разобрав рюкзаки, первым делом рванули в душ, а то ведь мылись последний раз в Чёрном море перед отъездом. Да и то, не мылись, а просто купались.

В половине девятого вечера я наконец добрался до Главпочтамта, возле которого располагался переговорный пункт. Заказал разговор с Москвой сразу на 5 минут, и уже вскоре был приглашён в кабинку.

— Евгений? Как вы удачно позвонили, я буквально только вернулся с репетиции, — услышал я в трубке голос Силантьева. — Как отдохнули?

— Хорошо отдохнули, Юрий Васильевич. А вы как на гастроли съездили?

— Хорошо съездили, — хохотнул он в трубку. — Я вам, собственно говоря, звонил насчёт вашей песни. Мы решили подготовить её к правительственному концерту к очередной годовщине Октября. И исполнять её будет Лещенко, у него действительно неплохо получается. Хотя, скажу по секрету, Муслим тоже хотел её петь, но… Желание автора — закон.

— Спасибо, Юрий Васильевич…

— Пока не за что. Скорее это я должен вас благодарить. Однако тут есть одна небольшая закавыка…

Он сделал паузу, а я напрягся. Не люблю разного рода закавыки, сиречь проблемы.

— Вы ведь не член Союза композиторов?

— Н-нет…

— Ну так вот, наш коллектив имеет право исполнять песни, написанные только членами Союза композиторов и членами Союза писателей. Да-да, такое вот негласное правило, нигде не прописанное, однако мы вынуждены его придерживаться. Как-никак ведущий эстрадный коллектив страны, — с плохо скрытой гордостью в голосе пояснил он.

— И что же теперь делать?

— До конца октября, когда будет записываться концерт, ещё есть время. Я могу посодействовать в процессе получения вами членского билета Союза композиторов, у меня имеются кое-какие связи, но для этого у вас уже должна иметься вещь, которую уже исполняют. И бога ради, не говорите мне о той вашей ресторанной песне, которую я не слышал и слышать не хочу!.. Что-нибудь более приличное у вас имеется?

— Э-э-э… Да! Наш ведущий свердловский ВИА исполняет две моих песни. В июне на концерте они звучали.

— А, ну это уже кое-что. То есть они приняты худсоветом, верно?

— Так и есть, и одна из них, думаю, вам бы точно понравилась. Возможно, вы даже захотели бы взять её в свой репертуар.

— Даже так… Хм… А вы не могли бы мне выслать в письме партитуру?

— Почему же, могу. И даже аудиозапись, мы её на магнитофон делали.

— Это было бы вообще замечательно! Ручка и клочок бумажки есть под рукой? Записывайте адрес, на который отошлёте бандероль. Присылайте наложенным платежом, я оплачу.

Я сам оплатил бандероль, чай не бедствуем. К тому же Силантьев вон как обо мне печётся, хотя, конечно, и себя не забывает. Партитуру накидал Дорнбуш, которого я срочно запряг, оторвав от всех других дел. Причём и второй песни — «Этот город» — тоже. Пусть будет, может, она приглянется Силантьеву. Жаль только, аудиозапись её сделать не успели.

Разобравшись с бандеролью, я отправился навестить родных. В Асбесте появился на три дня. Родители вообще предлагали пожить дома до начала учёбы, но я отказался. Скучновато здесь, несмотря даже на работающий без нареканий телевизор, а в Свердловске какой-никакой, а движ, как говорила молодёжь в моём будущем. Опять же, через неделю тренировки у Казакова возобновятся. Он себе тоже отпуск брал, собирался на даче с женой и внуком время провести. Рыбалка у него там, опять же, сколько раз хвалился уловом.

Естественно, о проблемах с местными я не обмолвился ни словом, по моей версии мы отдыхали 10 дней в своё удовольствие, о чём свидетельствовали фотографии, которые тут же перекочевали в семейный фотоальбом. В фотоателье я заявился сразу после возвращения из Крыма, а то так будешь каждый раз откладывать на потом — в итоге совсем не захочется этим заниматься.

Вина две бутылки привёз в подарок, массандровского. Ракушек, само собой, несколько штук. Одну бутылку красного презентовал Серёге, на этот раз не в ресторан пошёл его ловить, а в обед завалился к нему домой — в ресторане понедельник был санитарным днём. Тот предложил сразу распить на двоих, но я сказал, пусть для девушки своей прибережёт — они любят красное полусладкое. Да, Серёга наконец-то обзавёлся девушкой. Причём я её знал, она училась в моей школе двумя классами младше. Звали Лида, обычная с виду девица, и родители работяги. В прошлой жизни друг детства, насколько я помнил, так всю жизнь холостяком и проходил, может быть, в этой какой-нибудь девице, да хоть той же Лиде, удастся его окольцевать.

Мои песня в их ресторане шли «на ура». Как и самая первая «Ах, какая женщина», так и последующие — «Украду» и «Так вот какая ты». Да и в свердловских ресторанах, по словам Серёги, её уже включили в репертуар, так что моя «кубышка» должна постоянно пополняться. Кстати, надо бы проверить, сколько там набежало за время моего отсутствия. Почему-то не догадался это сделать сразу после возвращения с югов. Снять деньги или как минимум узнать, сколько на сберкнижке, можно и в асбестовском отделении Сбербанка СССР, но, боюсь, слухи о моих доходах мигом разлетятся по городку. Сотрудники сберегательной кассы вряд ли ставят подпись о неразглашении.

— Между прочим, меня в ресторан ОДО приглашают, — с довольной физиономией заявил Серёга и пояснил. — Окружной Дом офицеров. Как думаешь, соглашаться?

— А чего тут думать-то? — искренне удивился я. — Здесь у тебя какие перспективы для роста? Всё замыкается на единственном в Асбесте ресторане. А там… Ну не знаю, город-миллионник всё-таки. Там и «парнос», наверное, посолиднее будет.

— Это да, — согласился друг. — А с другой стороны, здесь у меня своя, хоть и однокомнатная, квартира, в Свердловске придётся мыкаться по съёмным углам. Да и кто я там буду — один из многих? А тут меня знает весь город. Я тут, можно сказать, своего рода звезда. Но, как ты верно заметил, Свердловск — это перспектива. Если удастся хорошо себя зарекомендовать в ОДО, то, глядишь, и в «Большой Урал» могут пригласить. Вот уже неделю, как руководитель ансамбля ОДО позвонил и предложил у них работать, постоянно об этом думаю.

— Так пока думаешь — они себе другого клавишника найдут. А первое время можно и по съёмным углам помыкаться, ты всё равно холостой…

— Это я пока холостой. Кто знает, чем закончится наш роман с Лидой. Вдруг свадьбу сыграем. Тут хоть у нас будет своя, отдельная квартира.

— Короче, Серый, решать тебе, — сказал я. — Либо синица в руках, либо журавль в небе.

На том и расстались. А я по возвращении в Свердловск я всё же заглянул в ближайшее к общежитию отделение Сбербанка СССР. На моём счету «висели» три тысячи двести восемнадцать рублей, тринадцать копеек… Живём, братцы! И это меньше чем за месяц только на трёх ресторанных песенках, из которых две ещё только начинают раскручиваться. Наверное, что-то накапало и за «Этот город» и «Аист на крыше», но не думаю, что «ЭВИА-66» так уж часто концертирует, в отличие от ресторанных коллективов, выступающих каждый вечер во всех уголках нашей необъятной Родине.

По совету сотрудницы сберкассы бо́льшую часть суммы я перевёл на срочный счёт, а полтысячи оставил на текущем — на разного рода текущие (прошу прощения за тавтологию) расходы. Деньги не должны лежать мёртвым грузом, они должны работать на благо Родины, инвестироваться в социально значимые проекты, будь то строительство ГЭС или детского садика.

Да-а, советские композиторы и поэты-песенники — народ явно не бедный. Особенно если твои песни (оратории, оперы) исполняются по всей стране. Спрашивается, и чего я в своей прошлой жизни не сочинял песенки? То есть я, конечно, сочинял, как и всякий, кто научился нескольким аккордам и умеет более-менее складно сочинять рифмы, а не только «кровь-любовь». Но я был человеком довольно самокритичным, и понимал, что даже в ресторан мои песни вряд ли возьмут. О том, чтобы на этом заработать, я вообще не думал. Да и не догадывался, если честно. Почему-то в молодости мне казалось, что все эти поэты-композиторы-писатели за свою работу получают что-то на уровне в лучшем случае квалифицированного рабочего. Ну и от государства всякие там дачи в Переделкино. Но это лучшие, а таких единицы на сотни и тысячи рядовых авторов. Только когда в уже развалившейся стране стал доступен интернет, народ стал узнавать о доходах любимых исполнителей, композиторов и поэтов. А уж если ты в одном лице и исполнитель, и композитор, и поэт, и твоя песня крутится и по радио, и по ТВ… В общем, снимаешь все сливки, и даже за учётом всякого рода налоговых отчислений остаёшься в хорошем прибытке.

Что ж, судьба дала мне, кажется, шанс прожить ещё одну жизнь, почему бы не сделать её чуточку беззаботнее? Во всяком случае, обеспечить себе надёжное финансовое подспорье, чтобы бедному студенту не думать о том, на что купить хлеба, молока и картошки, а спокойно заниматься учёбой, спортом и техническим прогрессом.

А мне очень хотелось, чтобы советские компьютеры находились на лидирующих позициях в мире. Если бы Виктор Глушков, под чьим руководством в 1966 году была разработана первая в СССР персональная ЭВМ «Мир-1», не прекратил разработку серии «Мир», то весь мир был бы на грани краха. Лучший персональный компьютер был бы создан в СССР.

Сейчас Глушков возглавляет Институт кибернетики АН УССР в Киеве. Сам он, кажется, ростовчанин, работал в Москве, но именно в Киеве ему были созданы все условия для творчества. С соратником Глушкова, директором Главного вычислительного центра Министерства радиопромышленности СССР Анатолием Ивановичем Китовым тоже хорошо бы завязать знакомство. Светлая голова, пионер отечественной кибернетики и информатики. Я, конечно не академик, но с моими познаниями в области компьютерной техники будущего мы могли бы создать неплохое трио в области создания новейших вычислительных машин, для которых сами и писали бы программы.

Другое дело, что в 1969 году советское руководство приняло решение прекратить разработки Глушкова и Китова, и начать создавать компьютеры на основе платформы IBM/360. Это привело к отставанию советской компьютерной индустрии. К тому времени, когда СССР запустил свой первый компьютер ES EVM (в СССР писали кириллицей ЕС ЭВМ) в 1971 году, США уже перешли на следующее поколение IBM/370.

Как убедить советских руководителей, что отечественная кибернетика может дать если не сто очков вперёд западной, но как минимум развиваться с ней на равных — та ещё задачка. Тем более кто меня, рядового студента, будет слушать? А начнёшь стучаться в двери — быстро рога обломают. Я вот и свои «Хроники будущего» до сих пор не могу пристроить адресатам. Ну нет у меня выходов на больших дядек, которые могут что-то решить.

А может вообще не париться, запустить «Хроники» в самиздат? Только оформить как какую-нибудь антиутопию. Роман-антиутопию таинственного писателя N под названием, скажем, «1999». Например, от лица жителя 1999 года описывается как его настоящее, так и прошлое. То прошлое, которое я пережил, с фактами, имевшими место быть в реальности. И пусть комитетчики ищут автора, флаг им в руки.

А что, идея, чёрт возьми, заманчивая. В юности помимо стихов даже рассказы пробовал писать, давал читать учительнице литературы Надежде Степановне, с которой у меня в школе сложились хорошие отношения, она меня даже хвалила, говорила, что, если не заброшу, буду работать над собой, то из меня может получиться толк. Впрочем, к сочинению прозы я быстро охладел, а может, и стоило прислушаться к словам Надежды Степановны.

Придётся снова брать в прокат машинку. Уложусь ли в месяц? Вряд ли. Вон некоторые писатели свои романы годами пишут. А я дилетант в этом деле. С другой стороны, тут важна не столько художественная ценность произведения (хотя тут любой уважающий себя автор со мной бы поспорил), а изложенные в нём факты. И когда описанное в романе начнёт сбываться, одно событие за другим, люди невольно задумаются: а может, стоит что-то предпринять, дабы не случилось то, что описано дальше и может случиться в нашей реальности? В том числе люди, которые находятся и будут находиться во власти.

Причём писать без экивоков, а как есть. Брежнев — значит Брежнев, Горбачёв — значит Горбачёв, Андропов — значит Андропов. События должны быть изложены также точно, хоть и в художественной форме.

Но тут же одна мысль охладила мой пыл… Когда-то читал в своём будущем, что у каждой печатной машинки свой неповторимый шрифт, образцы которых хранятся в КГБ. Вроде как для того, чтобы вычислять как раз тех, кто занимается самиздатом. И в магазине записывались паспортные данные покупателя. Но может и брехня. Машинок выпускалось тысячи, а шрифты если и снимались, то снимались с новых, заводских, перед тем, как они уйдут в народ. А впоследствии могли быть не раз перепроданы или вообще подарены.

Однако по здравому размышлению лучше не рисковать. Несколько лет в запасе есть, крайним сроком себе назначу, предположим, 1979 год, когда началась заварушка в Афганистане. А до того времени, может быть, мне удастся пробиться либо во власть (что маловероятно — ну какой из меня функционер), либо подняться в спорте или музыкальном творчестве так, что я буду иметь доступ к телам высшего партийного руководства. Например, на вручении государственных наград. Блин, ну тут нужно постараться. Либо олимпийское «золото» выиграть, либо ораторию или оперу написать типа «Малая земля». И то не факт, что пригласят к высшему руководству страны. Это в моём будущем Путин лично вручал награды отличившимся «олимпийцам» на торжественном приёме в Кремле, шампанское с ними пил, а в этом времени, возможно, дела обстоят по-другому. Космонавтов Брежнев точно принимал, в памяти даже отложился снимок, где он с целой группой советских космонавтов после полёта двух «Союзов под номерами 4 и 5. Ну, космонавтом стать мне точно не светит, придётся пробиваться там, где могу.

Приняв для себя такое решение, я сразу же успокоился, как-никак тема моего «дневника» исподволь терзала меня с момента его написания. И занялся насущными делами. В частности, тренировками. Первенство СДСО «Буревестник» не за горами, стартует 10 сентября в Кутаиси. А с 14 по 24 ноября в Каунасе будет проходить чемпионат СССР, и мне очень хочется стать его участником. Причём, что характерно, на обоих турнирах среди заявленных весовых категорий самыми тяжелыми являются свыше 81 кг. Представляю, как против бойца весом, скажем, 82 кг выходит 110-килограммовый слон. Примерно то же самое, кстати, имело место быть в Крыму, когда я бился с Клопом. А в нём навскидку было килограмм 130.

В спортзале физвоса я появился 21 августа, к тому моменту мой загар уже слегка побледнел, но Казаков всё же не удержался, заметил:

— Вон как загорел! Ну чисто индус.

Я едва сдержался, чтобы не расхохотаться. Надо же, насколько у них с нашей вахтёршей одинаковое мышление. Но когда включился в работу — сразу стало не до смеха. После Крыма я слегка поправился, и Лукич решил сгонять с меня лишние килограммы в ускоренном темпе. Даже с моей чудесной выносливостью мне пришлось несладко. Думаю, Казаков просто хотел, чтобы я умер, но я не дал ему возможности порадоваться.

— Ну ты и лось, Покровский, — отдуваясь, заявил он, стягивая с рук «лапы». — Но учти, эту неделю буду гонять тебя как сидорову козу. До первенства СДСО меньше трёх недель, нужно быть готовыми на все сто.

А в тот же вечер, в половине десятого, когда я только поужинал после тренировки, дверь в комнату распахнулась и в проёме показалась лохматая физиономия одногруппника Кости Парамонова.

— Женька, дуй на вахту, там на проводе Москва.

Я уже догадывался, кто мог звонить по мою душу, и не ошибся.

— Евгений, я получил вашу бандероль… Думал, наложенным платежом пришлёте, но думаю, не на последние оплатили, — хмыкнул Силантьев. — А теперь к делу. Вы мне прислали партитуры сразу двух композиций. Могу смело сказать, что талантом вы не обделены, и если продолжите в том же духе — вас ждёт большое будущее. Обе песни я готов включить в наш репертуар, если вы, конечно, не против. Но я думаю, что не против, раз прислали мне партитуры… Кто их, кстати, писал? Вы же вроде как не владели нотной грамотой, а там ещё и аранжировки довольно неплохие.

— Это как раз руководитель «ЭВИА-66» постарался, Александр Дорнбуш. Ну помните, я вам говорил, что это ведущий свердловский ВИА…

— Ах, да, да, помню. Передавайте от меня этому, как его… Дронбушу?

— Дорнбуш.

— Да, передавайте Дорнбушу мой поклон. Но и вам, пожалуй, следует уже выучить ноты, это на самом деле не так сложно, если захотеть. Не искать же каждый раз человека, который вам их будет писать… Так вот, Евгений, я у вас беру обе песни, и та, что про аиста, её можно ведь тоже подготовить к праздничному концерту, тема мира в СССР всегда актуальна. Вы согласны?

— Насчёт песни или насчёт мира?

— Хм, и того, и другого. Но первое меня интересует в данный момент больше.

— Да конечно, я буду только рад, если она прозвучит на праздничном концерте. Только я ведь ещё не член Союза композиторов.

— Скоро им станете, это я вам обещаю. До концерта в Колонном Зале Дома Союзов получите членский билет.

— Верю, Юрий Васильевич, — сказал я серьёзно. — Тогда у меня ещё один вопрос… Кто будет исполнять песню «Аист на крыше»?

— Пока я не думал над этим, у меня есть несколько вариантов…

— А как вам то, что вы слышали на плёнке? В смысле, вокал?

— Учитывая качество записи… В целом, девочка неплохо поёт, у неё чувствуются задатки. Она ваша, свердловская?

— Да, закончила культпросветучилище, поступила в этом году в музыкальное училище. Полина Круглова. Что, если она и споёт на концерте?

— Как? — опешил Силантьев. — Но её же никто не знает! У нас есть исполнительницы, чьё имя на слуху, которых знают и любят в Советском Союзе. В том числе и молодые. Слышали, как поёт Ротару? А Толкунова? У Валечки прекрасный голос, правда, она у Саульского сейчас работает, ну так мы попросим, одолжит… А Нина Бродская!

— Юрий Васильевич, я ведь когда писал песню — то писал её именно под Полину. Я обещал ей. Что петь её будет только она.

Тут я, конечно, приврал, никаких таких обещаний я Полине не давал, но сейчас подумал, что, согласись на предложение прославленного дирижёра — это станет своего рода предательством по отношению к Полине.

— Если вам понравилось, как поёт наша вокалистка, почему бы ей спеть и на концерте для первых лиц страны? — продолжал я давить. — В конце концов, где ещё зажигаться новым звёздам, как не на таких ответственных мероприятиях? А вас, Юрий Васильевич, если всё пройдёт удачно — а я уверен, что успех обеспечен — станут называть маэстро, зажигающим звёздочки на небосклоне отечественной эстрады.

Ну, старина, давай же, поддавайся на уговоры!

— Ах вы льстец… Так я ведь совсем вашу девочку не знаю, только заочно, и то по одной, записанной в так себе качестве песне.

— А она готова к вам приехать, пока занятия в училище не начались, послушаете её и уж тогда, если дело совсем плохо, будем решать с другой исполнительницей из вашего списка.

На том конце провода задумались, потом я услышал вздох и произнесённое на выдохе:

— Ладно, пусть приезжает. Дайте ей мой телефон, созвонимся и договоримся более конкретно.

— Спасибо, Юрий Васильевич…

— Пока не за что, мы ещё не знаем, чего ждать от вашей протеже… А что касается песни «Этот город», то я предлагаю отдать её Магомаеву. Мы уже вчера пробовали, она буквально создана для него.

— Ну если так… Тут я возражений не имею.

Засим мы и распрощались. Чуть позже я лежал на своей кровати с закрытыми глазами и думал. Вот ведь, придумали же все эти Союзы… На загнивающем Западе званий не дают, а звёзд Голливуда и музыкантов типа Синатры знает весь мир. А Чайковский и Мусоргский? Они ни в каком Союзе композиторов не состояли, но их музыка вот уже почти сто лет является достоянием мировой общественности. Равно как и Пушкин с Гоголем нигде не состояли и взносы не платили в отличие от какого-нибудь Задрищенского-Мухосранского, с гордостью демонстрирующего направо и налево свою членскую книжку. А что сделаешь? Таковы реалии советского образа жизни. Чтобы куда-то пробиться — нужно где-то состоять. Хоть в партии, хоть в Союзе композиторов.

На следующий же день я вручил Полине телефон Силантьева, и она аж запрыгала от восторга.

— Я буду петь на правительственном концерте! Женька, скажи, что ты не пошутил!

— Да разве такими вещами шутят? Другое дело, что ничего ещё не решено. Всё будет зависеть от того, как ты себя покажешь Силантьеву. Так что пока особо не радуйся, а лучше репетируй с «ЭВИА-66» песню до отъезда. Или дома простой пой, если хозяйка тебя не выгонит, — усмехнулся я. — Но не переборщи, связки перед прослушиванием у Силантьева должны отдохнуть. А так сама знаешь: никакого мороженого, семечек и прочих вещей, противопоказанных In cantu Homo.

— Чего?

— In cantu Homo, в переводе с латыни «Человек поющий».

—А-а-а… Понятно.

После возвращения с юга нам с Полиной удалось нормально уединиться лишь однажды. Случилось это, как и в первый раз когда-то у родника, на природе, только на этот раз на берегу озера Шарташ под Свердловском, куда мы выбрались вчетвером вскоре после моего возвращения из Асбеста, поесть шашлыков, попить пива и… Ну, вы сами догадались. В общем, погода шептала, и мы с Полиной, отойдя где-то на полкилометра, прилегли на травку. Подозреваю, что Вадим с Настей тоже время зря не теряли, так как, когда мы вернулись, то у места стоянки их не обнаружили. Они появились минут через десять, отчего-то покрасневшие и смущённые.

— А мы смотрим — вас нет, хотели уже искать вас идти, — заявила с наигранным простодушием Полина.

— Да мы это, грибы ходили искать, думали, может что найдём, а там одни поганки, — сказал, как мне показалось, первое, что пришло в голову, Вадим.

В Москву она поехала в последнюю неделю августа, а вернулась 31 августа, аккурат накануне первого учебного дня. Ну как учебного… Не только политехники, но и музыканты сентябрь должны были отработать на уборке картофеля. Меня, к счастью, это не коснулось, у меня была железная отмазка — предстоящее первенство «Буревестника». А вот Вадиму и Полине с Настей пришлось отправляться в колхоз, правда. в разные. Наш политех шествовал над колхозом «Путь к коммунизму» Кособродского сельсовета, а музучилище из года в год отправляло своих студентов в колхоз «Победа» Арамильского района. Ничего, физический труд полезен. Да ещё если он на благо Родины.

А мы с Казаковым 7 сентября в 14.20 вылетели из аэропорта Кольцово в Тбилиси. В столице Грузинской ССР приземлились через три с половиной часа.

Отсюда сразу отправились на автовокзал Ортачала — до Кутаиси нам предстояло добираться на рейсовом автобусе. Расстояние между городами по трассе 230 км, не на самолёте же лететь.

Кстати, нам выдали по пять рублей суточных, не считая денег на билеты на воздушный и наземный транспорт. По возвращении Казакову предстояло предъявить их в бухгалтерию института. Ну и я с собой захватил сотенку на всякий случай, деньги лишними никогда не бывают. Опять же, сувениры там всякие…

Как нам объяснили, автовокзал располагается практически в самом центре, в районе Старого города. Лукич настаивал на автобусе, однако, когда я сказал, что готов оплатить поездку на такси, он сильно возражать не стал. Однако не преминул поинтересоваться, с чего это я такой щедрый?

— В асбестовской газете мои стихи публикуют, вот кое-какой гонорар и перепадает, — отбоярился я.

На что Казаков заметил, может, ему тоже стихи начать сочинять…

— Гамарджоба! — приветствовал нас таксист, похожий чем-то на Кикабидзе эпохи «Мимино». Куда едем?

— На автовокзал.

— Уезжаете?

— Да, в Тбилиси, можно сказать, проездом. Только прилетели и сразу рейсовым автобусом в Кутаиси…

Таксист аж подпрыгнул в своём водительском кресле.

— Вах! Я же сам из Кутаиси родом! Жил на улице Табидзе, пока не женился и не переехал в Тбилиси. У меня жена из Тбилиси, — с гордостью в голосе заметил он и представился. — Гоча.

Мы тоже представились, после чего Гоча принялся расписывать, какой красивый город Кутаиси. А потом всё же спросил, по какой надобности нам туда надо. Узнав, что его родной город принимает всесоюзное первенство СДСО «Буревестник» по боксу, и что я участник, а Лукич тренер — так и вовсе заявил, что не возьмёт с нас ни копейки. Несмотря на наши (в основном мои) возражения, так и не согласился взять с нас денег. Чёрт, и подарить нечего, не взял с собой никаких уральских сувениров.

Хотя, справедливости ради, в это время область сувенирной продукции в СССР не сильно развита. Даже до элементарных магнитиков на холодильник не додумались, хотя на Западе, уверен, они давно уже в ходу.

Автовокзал работал до 9 вечера, а открывался в 6 утра. И на Кутаиси рейс был один — завтра в 8 утра. Мы взяли билеты, но где ночевать, учитывая, что здание автовокзала на ночь закрывалось? Не на лавочке же в парке!

Вышли на улицу. Наше такси всё ещё стояло там, где мы его покинули. Видно, Гоча надеялся найти тут клиентов, пуская сигаретный дым в окошко. Увидев нас, оживился:

— А я забыл сказать, что на Кутаиси рейс только утром. Вы где ночевать собираетесь?

— Да вот думаем, — со вздохом развёл руками Лукич. — Может, знаете какую-нибудь недорогую гостиницу?

— Послушай, батоно, зачем гостиница?! Поедем ко мне! У меня свой дом, а моя Манана такие хинкали готовит — пальчики оближешь! Накормим и спать уложим. Садитесь!

Против такого напора трудно было устоять. У меня, например, когда я представил парящие на тарелке хинкали, тут же стала обильно выделяться слюна.

— Мадлоба, генацвале! — выдал я из своего скудного грузинского лексикона. — Только на этот раз я плачу за проезд. И давай по пути куда-нибудь заедем, купим вина там, ещё каких-нибудь продуктов.

— Обижаешь, дорогой! Какой магазин?! Хочешь сказать, что у Гочи Киласония нет вина и еды?!

В общем, нам с Лукичом до конца предстояло испить чашу паразитов и нахлебников. Дом у Гочи находился ближе к окраине Тбилиси, двухэтажный, метрах в ста от несшей вниз свои воды Куры, на улочке, по обочинам которой росла шелковица. Его семье принадлежала половина дома, со своим маленьким садиком, в котором тесно росли плодовые деревья. Яблони, абрикосовые деревья, черешня, айва и, кажется, мушмула. А ещё во дворике стояла небольшая и уютная беседка со столиком, за который нас и посадили.

Манана оказалась довольно миловидной женщиной, но, на мой взгляд, со слишком уж густыми бровями, практически сходящимися на переносице. И хинкали, которые были сварены специально для нас, действительно были обалденными. А ещё мы ели чахохбили, жареные баклажаны с гранатом и зеленью, сациви из индейки и хачапури. Гоча долго извинялся, что они утренние, а не только из духовки. Если бы он знал, что у них будут гости, то сразу же позвонил бы Манане.

Вино тоже было, и не из бутылок. Гоча признался, что покупает разливное, литрами, у одного человека, который работает на Шато Мухрани. На стол были выставлены три стеклянных кувшина на выбор — с красными «Саперави» и «Шавкапито», и с белым «Горули Мцване». Я больше дегустировал, чем пил, ссылаясь на то, что послезавтра мне выходить на ринг. А вот Лукич не удержался, отведал по полному стакану каждого сорта, хоть и заявил, что читал где-то, будто вина при употреблении нельзя смешивать.

— Э, батоно, эти вина можно! — уверенно заявил Гоча. — Утром голова будет светлая, как будто ты не вино пил, а «Боржоми».

Несколько раз во двор выбегали дети — мальчик лет двенадцати и девочка лет восьми. Они смеялись и тут же убегали назад в дом под грозные выражения на грузинском нашего хозяина. Спать нас уложили в комнате на втором этаже, откуда из полукруглого окна открывался изумительный вид на Куру, освещаемую с обеих берегов уличными фонарями.

Вот ведь, думал я, засыпая, какие прекрасные люди грузины! Во всяком случае Гоча и его жена. Чего им не хватало, почему они вдруг так резко захотели независимости и возненавидели русских «угнетателей»? Не один же Шеварднадзе в этом виноват, хотя и он изрядно замутил воду. Причём в составе СССР Грузия неофициально считалась самой богатой республикой, в которую вкладывались огромные деньги. Неофициально в Грузии был де-факто разрешён мелкий бизнес и частное сельскохозяйственное производство.

Вспомнился анекдот, в котором благосостояние грузин описывалось следующим образом: грузин заходит в ресторан, кладёт на столик чемодан, а на вопрос: «Что это», отвечает: «Это кашелёк». А ведь этот, как выразится когда-то Шеварднадзе, «оазис в составе СССР» построила для грузин советская власть. Она же их и развратила.

Поднял нас Гоча, как и договаривались накануне вечером, в 6 утра, хотя я проснулся ещё в половине шестого. Завтрак был не менее вкусным, чем ужин, на этот раз с горячими, из духовки, хачапури. Нет, всё-таки если грузины и считают русских ниже себя, то уж точно не наш гостеприимный хозяин. Он даже на автовокзал нас отвёз бесплатно, дав адрес своих родителей, у которых мы можем остановиться. Но мы с Лукичом в автобусе, посоветовавшись, решили, что не стоит злоупотреблять грузинским гостеприимством, тем более что поселить нас вроде как должны где-то за городом, вместе с остальными участниками турнира.

Кутаиси встретил нас таким же ярким солнцем, которым провожал Тбилиси. Оно словно путешествовало вместе с нами. Сразу же направились в городской спорткомитет, где проходила регистрация участников. Тот находился в здании мэрии, тот бишь исполкома Совета народных депутатов. Десятка полтора студентов-боксёров и их наставники, уже успевшие зарегистрироваться, топтались у входа, под широким и длинным навесом.

Увидел несколько знакомых лиц. Так-то предыдущее первенство СДСО проходило год назад, но для меня, пенсионера, с тех пор прошла целая вечность. Кто-то мне кивнул, я в ответ тоже кивнул. Будько не приметил, хотя, насколько я знал, он в этом году хоть и закончил последний курс сельхозинститута, но собирался по осени в аспирантуру, так что по идее ещё мог выступать как студент.

Ну если и не приехал — ничего страшного, он мне не соперник. Конечно, не пристало разбрасываться такими, пусть и про себя сказанными, заявлениями, но, даже судя по последней нашей встрече в Свердловске, я был сильнее его на голову.

У Лукича тоже тут оказались парочка знакомых тренеров. Постояли, поболтали. До нашего сведения довели, что спортсменов и тренеров селят в санатории «Иверия» в Цхалтубо. Отсюда в санаторий, до которого ехать было буквально двадцать минут, курсировал специально приданный автобус.

На регистрации мы показали свои паспорта, данные были внесены в специальный журнал, и мы тоже душноватому фойе предпочли тенёк на улице под навесом. Через полчаса и автобус, на шасси «ГАЗ-51». Но водитель запускать нас не спешил, объяснил, что постоит ещё минут сорок, не хочется ему полупустым каждый раз мотаться.

Народ тем временем подтягивался к горкому, и снова я видел знакомые лица, но имён вспомнить так и не мог. В отличие от Лукича — тот здоровался-обнимался то с один, то с другим тренером.

А вот и Макс Будько! Тащит на себе аж две сумки, правда, вторая поменьше, наискось через плечо. Рядом тренер, тот же, что и в Свердловск с ним приезжал. Увидев меня, Будько тяжко вздохнул, но затем всё же выдавил из себя улыбку.

— Тоже свыше 81-го боксируешь? — спросил он.

— Ага. Никуда нам с тобой друг от друга не деться.

Как же тут красиво, думал я полчаса спустя, глядя из окна автобуса на горы и поросшие соснами и ещё какими-то хвойными деревьями окрестности. Небольшой курортный городок расположился в окружённой зелёными холмами долине, и санаториев тут было, наверное, с десяток. Как-никак радоновые источники, строилось тут всё с благословления самого Иосифа Виссарионовича, когда-то лечившего в местных источниках свои больные ноги. В том числе и Цхалтубо, где сначала на месте радоновых источников возвели парк, а вокруг него стали возводиться санатории и дома отдыха.

Санаторий «Иверия», как я выяснил в тот же день, когда мы с Казаковым заселились в небольшой номер на двоих, был построен относительно недавно, в 1961 году. Но с присущим сталинским временам размахом, с соответствующей архитектурой. Гости турнира занимали часть правого крыла, всё остальное было занято простыми отдыхающими. Ну как простыми… Несколько позже, кое с кем пообщавшись, я понял, что здесь отдыхают как передовики производства, так и номенклатура — уровнем от инструкторов горкомов и обкомов до первых секретарей. Но попадались и простые граждане, которые, как и вышеперечисленные категории, имели на руках профсоюзные путёвки на лечебные воды в связи с профезаболеваниями.

Каждый номер второго этажа, где и нас поселили, был оборудован небольшим балкончиком, а третьего и четвёртого — настоящими террасками со сводчатыми арками. Перед санаторием — круглый фонтан, выпускающий в небо струи воды, во все стороны расходились мощёные и асфальтированные дорожки, по которым прогуливались отдыхающие, и повсюду радующая глаз зелень.

Мы попали как раз к обеду, талоны на питание нам выдали в спорткомитете Кутаиси. Каждый день — по три талона: на завтрак, обед и ужин. Ужин с 7 до 9 вечера. Для тех, кто с турнира возвращается поздно, до 10 вечера. Полдники предусматривались только для тех, кто прибыл сюда по профсоюзным путёвкам. А почему не на все дни сразу давали талоны — так оно понятно, не все же тут задержатся до конца турнира, каждый день кто-то будет выбывать и отправляться домой. Надеюсь, мы с Лукичом талоны используем по полной, иначе зачем было вообще сюда тащиться.

И вот утро 10 сентября, первый день первенства СДСО «Буревестник». Снова на автобус, теперь уже в Кутаиси. Турнир принимает Дворец спорта «Имеретия» — так называется и край, столицей которого является город. До 11 часов взвешивание, и я на пару с коучем позавтракал хорошо, не обижая свой желудок. Моя категория — свыше 81, могу хоть за центнер набрать.

Мой первый бой в 1/8 финала вечером, 9-я пара. Успеваем вернуться в санаторий, пообедать и ставшим уже родным автобусом снова приехать к Дворцу спорта. Первый соперник — Иван Красиков из Хабаровска. Вот ведь, сколько же ему с тренером добираться пришлось сюда… И всё для того, чтобы вылететь после первого боя. Скорее всего, потому что в спорте случается всякое, и моя чудесная выносливость далеко не гарантирует, что я не напорюсь на роковой удар в первом же раунде. Хочется верить, что обойдётся без сюрпризов.

Красикова я увидел во время торжественной церемонии открытия, на которой речь толкал председатель «Буревестника» Гриневский-Осадчий. Прежде Александр Николаевич был работником аппарата ЦК ВЛКСМ, в прошлом году заменил Юрия Парфёнова, ставшего вице-президентом Международной федерации университетского спорта.

Что касается Красикова, то он был моего роста, плечистый, но при этом какой-то рыхловатый. Подумалось, если бы он держал себя в форме, то весил бы килограммов на 10 меньше, и выступал бы, соответственно, в более лёгкой весовой категории.

Судья-информатор представил каждого из боксёров, после чего мы сошлись в центре ринга. Половину первого раунда я посвятил разведке, затем начал накидывать со средней и дальней, а во втором раунде, решив, что не фиг тянуть кота за яйца (Казаков в этом плане оказался со мной солидарен), провёл мощную, многоударную атаку в корпус и голову, заставившую тренера явно поплывшего соперника огорчённо выбросить полотенце раньше, нежели рефери дал команду: «Стоп!».

Будько свой бой тоже выиграл¸ по очкам одолев представителя Таджикской ССР. По сетке мы с ним можем встретиться в полуфинале, если оба выиграем свои четвертьфиналы. У меня латыш Берзиньш. Он боксировал в заключительной паре вечера с представителем Грузии, который, несмотря на бешеную поддержку трибун, уступил по очкам. Я оценил уровень будущего соперника. Техничен, хорошо сложён, руки не сказать, что длинные, но предпочитает работать на дистанции. Удары резкие, хлёсткие и, самое главное, акцентированные. Я сам люблю работать в такой манере. Чувствую, придётся мне с этим парнем повозиться.

Бой с латышом послезавтра, 12-го сентября, а 11-го (хм, а ведь роковая дата в будущей истории США) у нас выходной день. Мы с Казаковым решили провести его как обычные отдыхающие. То есть сочетая неспешные прогулки по аллеям санатория с радоновыми ваннами. Честно говоря, мне понравилось. Радоновые ванны я принимал впервые в жизни, и покидал их, такое чувство, словно заново родившимся.

А еще при санатории я обнаружил приличную библиотеку, где, пометавшись взглядом по потрёпанным фолиантам фантастики и приключений, неожиданно для себя взял почитать книгу из серии «Жизнь замечательных людей». Автор — какой-то Оганесьян — довольно интересно живописал историю жизни Абд-аль-Кадира — национального героя Алжира, богослова и оратора. Тот вёл непримиримую борьбу с французами, но при этом был справедлив, заботился о пленных, и впоследствии, уже став просто философом и поэтом, защитил от друзов христиан-маронитов Дамаска, а заодно и русского вице-консула. Почитал перед сном, вполне себе умиротворяющее чтение.

На следующий день после обеда отправились в Кутаиси. У меня бой ранний, третья пара, а четвертьфиналы начинаются в 16.00. До поединка съеденное на обед должно перевариться и в идеале покинуть организм, так сказать, естественным путём. На ринг я должен подняться полным сил и с пустым желудком, чтобы никакая неожиданность не отвлекла от хода боя.

Разминка проходила в баскетбольном зале. Скакалка, бой с тенью, немного на лапах, благо организаторы выдали для тренировочного процесса видавшие виды, но всё же нормальные боксёрские перчатки. Мой будущий соперник разминался в другом конце зала, действуя практически по той же методе. Ну а чего выдумывать, разминка боксёра в это время, да и в будущем, одинакова по всему земному шару.

Закончив разминку, отправились в раздевалку, но по пути были перехвачены каким-то невысоким, буквально мне по грудь, усатым грузином, в неизменной кепке и ярко-красной рубашке с большим отложным воротником. И ещё золотая цепь на дубе том… То есть на грузине. Ну чисто цыган!

— Рэбята, экипировка импортная нужна? — негромко спросил он, озираясь.

— Не надо, — хмуро буркнул Лукич, — у вас там небось всё втридорога.

Однако я заинтересовался.

— А что есть?

— Всё есть, дарагой! Идём покажу…

— Я схожу?

Казаков махнул рукой:

— Дело твоё. Только смотри, это «импортное» может оказаться каким-нибудь самопалом.

— Э, брат, зачем обижаешь?! — выпятил грудь грузин. — Я все лейблы покажу, всё натуральное!

Мы вышли на улицу, свернули за угол и подошли к белому «Москвичу-407». Грузин снова осмотрелся, затем открыл багажник.

— Гляди.

Я заглянул. Спортивные костюмы «Adidas», боксёрские перчатки «Everlast» — чёрные и красные, в том числе тренировочные «шингарты», «ракушки» на пах, кроссовки «Adidas» и «Puma», и… боксёрки всё той же немецкой фирмы, основанной ещё до войны Ади Дасслером. Особенно мне приглянулись синие с тремя косыми, салатовыми цвета полосками.

Словно перехватив мой взгляд, торгаш тут же их схватил и сунул мне в руки:

— На щупай, натуральная кожа! Какой у тебя размер? Сорок третий? Это сорок два с половинкой — сорок три. Примерь. Вот, сюда можешь встать.

Он вытащил из того же багажника сложенный вдвое кусок картона, расправил и постелил мне под ноги. Я вздохнул и, стащив сначала с правой ноги кроссовку «Botas», начал натягивать на неё боксёрку. Подошла, села как влитая.

— Нормально сидит, не жмёт?

— Вроде нормально… Давай вторую.

Вторая тоже села хорошо. Я зашнуровал боксёрки, попрыгал. Облегают стопы, будто вторая кожа, не такие тяжёлые, как чехословацкие кроссовки, в которых я боксирую.

— И сколько стоит это удовольствие? — интересуюсь я с напускным равнодушием.

— Для тебя отдам за сто!

Однако… Это почти все мои деньги, что я брал с собой в поездку.

— Генацвале, побойся Бога! Им красная цена рублей семьдесят. Брал рублей по сорок-пятьдесят максимум, хочешь две цены наварить?

Дальше последовал эмоциальный диалог, в котором никто не хотел уступать. Грузин уверял, что за такие деньги я нигде не куплю столь качественные, настоящие западногерманские боксёрки, и он ещё мне по доброте душевной сказал такую цену. Я же не оставался в долгу, напирая на то, что пусть ищет дураков в другом месте. Цена снизилась до девяноста рублей, но я стоял на своём — семьдесят, и ни копейкой больше. Мы спорили минут пять, затем я демонстративно взглянул на часы и заявил, что мне скоро выходить на ринг, и меня вполне устраивают мои чехословацкие кроссовки.

— А, чёрт с тобой! Только потому, что ты мне нравишься, отдам за восемьдесят!

Тоже дороговато, но где я ещё такие боксёрки фирменные уцеплю? В Свердловске даже у фарцы не факт, что найдутся, если она вообще, фарца эта, в городе имеется. Ехать в Москву? Да и там не факт, что найдутся фирменные боксёрки. В конце концов, не последние отдаю, я же помнил, что на мою сберкнижку ежедневно что-то капает.

Лукич, конечно, офонарел слегка, когда услышал, сколько я отдал за обувь. Выдал небольшой монолог на тему, что за такие деньги можно было купить четыре пары хороших кроссовок или десять пар кед. Потом успокоился и махнул рукой:

— Теперь ты в них должен по-любому выиграть все оставшиеся поединки. Иначе покупка себя не оправдает.

Неудивительно, что, когда я шёл к рингу и поднимался на него, то и дело ловил взгляды, направленные на мои ноги. Не, ну так-то они не кривые, достаточно стройные, хоть и небритые, хе-хе, но, думаю, внимание любителей бокса, тренеров и спортсменов привлекали боксёрки «Adidas». Такие же, только другого цвета, я видел лишь у одного из участников, представляющего Грузию. Остальные, как и я до этого, выступали в обычных советских боксёрках, которые можно было назвать и борцовками. Чёрные, невысокие, доходящие только до лодыжки, некоторые с белой полоской посередине и сверху. Кожа натуральная, но подошва жёсткая. В общем, не очень удобные и совсем не радующие взгляд.

То ли дело «адидасовки»… Чёрт, ну вот почему у них умеют делать ту же обувь, а у нас всё какое-то кондовое?! Оттого и очереди за финскими сапогами, французскими духами и итальянскими синтетическими плащами.

Я поднялся на ринг, мой соперник уже переминался в своём синем углу, исподволь косясь на мои боксёрки. Встречают по одёжке… Посмотрим, кто кого проводит по уму.

Рефери сегодня из Узбекистана по фамилии Шомуродов, в общем, полный интернационал.

Нас с Берзиньшем приглашают в центр ринга, рефери проверяет перчатки, на месте ли «ракушки», капы, после чего мы снова отправляемся по углам. Наконец раздаётся гонг, и мы снова сходимся в центре. В зале тишина, пока слышно только шарканье подошв о канвас. Зрители по большей части местные, болеть за русского или латыша им неинтересно, и трибуны полупустые. В вечерней части боксируют сразу два грузина, вот тогда будет аншлаг.

С минуту обмениваемся одиночными джебами, что вызывает у зрителей зевоту и желание посвистеть. К середине раунда соперник выбрасывает «двойку», я блокирую и в ответ кидаю правой прямой. Берзиньш не успевает ни перчатки поднять, ни сделать шаг назад, ни уклониться, и удар достигает цели. Левая щека соперника сразу принимает багровый оттенок, но непохоже, чтобы я его сильно потряс.

В ответ тот с несвойственной прибалту горячностью пытается отыграться при помощи серии прямых и боковых. Я спокойно блокирую, отхожу, уклоняюсь, а потом провожу чёткую «двойку» в голову зарвавшегося соперника. На этот раз для него всё не так радужно, но рефери почему-то решает не отсчитывать нокдаун. Берзиньш пританцовывает, показывая, что в порядке, но взгляд у него мутноватый.

Ладно, нет так нет, попробуем добить. Успеваю выбросить только один удар, и то смазанный, как раздаётся гонг. Эх, жаль, не получилось… Ничего, впереди ещё два раунда. А может, и меньше, это смотря как парню повезёт. В то, что я могу проиграть, мне самому верилось с трудом. Я уже почувствовал запах крови, и соперник для меня перестал быть загадкой. Что в прошлом бою, что в первом раунде этого его действия можно было просчитать.

Едва ударил гонг, возвещавший о начале второго раунда, как я кинулся вперёд, даже не дав Берзиньшу дойти до центра ринга, и стал теснить его к канатам. Удары наносил исключительно по корпусу, пытаясь сбить сопернику дыхание, а если повезёт — пробить печень. Тот плотно прикрылся, согнувшись чуть ли не пополам, пытаясь закрыть и корпус и, в первую очередь, голову. Если с головой у него всё было в порядке — я по ней пока не бил — то ниже пробивал регулярно, короткими боковыми тревожа рёбра и всё, что пряталось под ними в виде селезёнки, печени и даже почек. Благо, что рефери был не против, я же не в спину ему луплю, и не по затылку, просто вот так умудряюсь в ближнем бою заводить перчатки сопернику чуть ли не за спину.

Народ в зале оживился, ещё бы, рубилово всем нравится, пусть пока бой больше и напоминает улицу с односторонним движением.

Берзиньшу всё же удалось меня заклинчевать, зажал подмышками мои руки, хрен выдернешь. С испугу, что ли, сила такая появилась… Рефери пришлось «брейковать», разводя нас в стороны. В этот момент тренер моего оппонента что-то крикнул тому на латышском, что-то резкое, отчего Берзиньш недовольно поморщился. Вряд ли он услышал в свой адрес похвалу.

И он пошёл на меня. Пошёл, выбрасывая удар за ударом. Похоже, нежное латышское самолюбие оказалось сильно задето. Я пятился — он наступал. Я ускорился задним ходом — он не отставал. И один удар оказался чувствительным. Хорошо, что в лоб: попади такой в челюсть — я мог бы оказаться на канвасе.

Я встряхнул головой. Так, ну хватит играть в кошки-мышки, пора и честь знать. Я резко остановился, и он налетел на меня, сразу лишившись простора для хлёсткого удара. Попытался ткнуть снизу, но как-то вяло, а я толкнул левой рукой его в грудь, и вдогонку послал прямой правой.

Достал! И достал хорошо. Латыша ощутимо качнуло, а я решил заканчивать этот цирк. Теперь исключительно в голову, которую соперник прикрывал не лучшим образом. Старался бить часто, но акцентированно, вкладываясь в каждый удар. И результат не заставил себя ждать.

— Стоп!

Рефери отправил меня в угол, а сам начал отсчитывать нокдаун опустившемуся на одно колено латышу. Тот смотрел в канвас, на который с его мокрой шевелюры и лба срывались капли пота. Берзиньш принял вертикальное положение на счёте «восемь».

— Готовы продолжать бой?

Тот кивнул, но Шомуродов на всякий случай кинул взгляд в сторону его тренера. Тот мрачно смотрел на подопечного, ничего не говоря. Пожав плечами, рефери дал команду к продолжению боя.

На этот раз гонг мне не помешал доделать начатое, потому что до конца раунда дело не дошло. Не дав сопернику окончательно прийти в себя, я повторил многоударную комбинацию, и он теперь уже приземлился на задницу, а растянуться во весь рост окончательно ему не позволил послуживший опорой канат ринга.

Рефери снова начал было отсчёт, но, увидев, что поверженный совсем плох, замахал руками — бой окончен. Ха, а я даже вспотеть не успел! Ну разве что самую малость.

— Молодец, — сдержанно похвалил меня Казаков. — Не иначе адидасовские боксёрки помогли… Шучу! Предлагаю посмотреть бой Будько с Пархоменко, с кем-то из них тебе придётся встретиться в полуфинале. Будько мы уже знаем, а Пархоменко не очень. Хотелось бы иметь представление о возможном сопернике.

Тут он был прав, бокс — это не только махаловка, но ещё и мозги. Хороший боксёр просчитывает ходы наперёд, как шахматист. И в это понятие входит и собранная информация о твоём будущем сопернике. Если того же Будько я успел изучить, то представлявший Тернополь Иван Пархоменко для меня оставался загадкой, хоть он и принимал участие в прошлогоднем первенстве. Его поединки я видел краем глаза, и потому не сильно запомнил манеру боя украинца. Тогда он проиграл в полуфинале по очкам как раз Будько, и им же выпало здесь биться в четвертьфинале. Тоже своего рода реванш.

Пархоменко взять реванш у теперь уже экс-чемпиона СДСО «Буревестник» удалось. Победа по очкам в близком, как говорят боксёры, бою. Самое главное, что мы с Казаковым определили для себя, чего можно ждать от украинца (про себя я назвал его «западенцем»), и лично в полуфинале особых проблем я для себя не ждал.

В санаторий вернулись в разгар ужина. Всё-таки санаторная еда, пусть мы и питаемся по специальному, усиленному меню. Хорошо, что в санатории ещё имеется кафетерий, где можно подкрепиться бутербродами и прочей выпечкой, включая национальную. Не слишком здоровая пища, но вкусная, и ощущение голода позволяет притупить. К тому же восполняет потраченные в бою калории.

Когда покидали столовую, навстречу нам вошли Пархоменко со своим наставником — здоровым малым, на голову выше своего вроде бы нехилого подопечного. Обменялись многозначительными взглядами, и пошли дальше каждый по своим делам. Мне хотелось верить, что мой взор был твёрд, как алмаз, и не сулил будущему сопернику ничего хорошего.

Перед сном под светом неплохо светившего ночника (очень удобное приспособление) дочитал книгу о жизни Абд-аль-Кадира. Надо будет завтра с утра снова в библиотеку заглянуть, она, кажется, с 9 часов работает. С этими мыслями я и уснул. А ночью мне приснилась моя бывшая. Ирина шла по какому-то едва освещённому коридору, вернее, не шла, а кралась, и видок у неё был ещё тот — в гроб краше кладут. Ночнушка разодранная, на щеках красные полосы, словно она сама себя драла ногтями, рот раскрыт в немом крике, взгляд безумный, волосы торчком во все стороны… Ноги у неё заплетается, она буквально идёт по стенке и то и дело оглядывается назад. И коридор какой-то бесконечный, вроде гостиничного.

А дальше я увидел её престарелого муженька. Тот так же неверной, но более быстрой походкой двигался следом за Ириной, а в его руках был красный топор, какие обычно находятся на пожарных стендах. И я словно оператор с камерой на киносъёмочных рельсах, двигаюсь перед Ириной, наблюдая всю эту картину во всех подробностях.

Расстояние между моей бывшей и её преследователем неуклонно сокращалась. Я видел её раскрытый рот, она что-то говорила, то и дело оглядываясь назад, но по-прежнему не слышал ни звука, в ушах стоял какой-то монотонный гул, словно я находился в трансформаторной будке. И вот наконец он настиг её! Взмах топора, и лезвие обрушивается на голову несчастной жертве. Кровь, осколки черепа, кусочки мозгов… Ужас обуял меня! И тут я проснулся. Сердце моё бешено колотилось, а подушка была мокрой от пота. Простыня, которой я укрывался в виду весьма тёплой погоды, скомкалась у меня в ногах. За окном уже начинало светать. Я посмотрел на Казакова… Дрыхнет, чуть похрапывая. В этом плане мне ещё повезло, а то как-то ещё в той жизни ехал в поезде, так там сосед по купе такие рулады выделывал…

Интересно, что значил этот сон? Может, привет из параллельной реальности? Может, в той жизни, которую я покинул, с Ириной и впрямь случилось что-то ужасное? Возможно ли, чтобы информация — в данном случае визуальная — могла передаваться из будущего в прошлое? В общем-то, в истории случались всякие Нострадамусы и прочего рода Ванги, может, и я теперь из их числа?

Либо это, скорее всего, плод воспалённого воображения или больной фантазии, трансформировавшийся в такую вот сюрреалистическую картину, напомнившую чем-то сцену из фильма «Сияние», снятого Кубриком по роману Стивена Кинга… Хотя, казалось бы, с чего это воспалиться моему воображению или заболеть фантазии. Психика у меня всегда была в порядке, что стало окончательно ясно в «лихие 90-е».

А вдруг и впрямь всё, что я сейчас увидел, случилось с Ириной? Вдруг её престарелый муженёк рехнулся? Я же ведь совсем его не знал, не исключено, что он-то как раз тот ещё псих… Они там у себя в Америке (ну и Канаде до кучи) те ещё извращенцы.

Но я уже никак не смогу ей помочь. Разве что найти Ирину сейчас и предупредить, чтобы не вздумала в будущем выходить за канадца? Ну теперь-то она уже вряд ли и так выйдет в этой реальности. Для этого ей придётся повторить весь путь, пройденный до отъезда в Канаду, а это главным образом связано со мной. Свадьба, рождение дочери… Теперь же я не собирался иметь с ней дел, хотя в первое время, как попал в прошлое, мелькала мыслишка найти Ирину, хотя бы посмотреть, вспомнить, какой она была в молодости. Но со временем я как-то к этой идее охладел. Ни к чему бередить старые раны.

Я протянул руку к тумбочке, взял часы, бросил взгляд на циферблат. Только четыре утра доходит, самое сладкое время. Я повернулся на другой бок и до восьми часов проспал уже без всяких сновидений.

День, как и позавчерашний, вновь прошёл в безмятежной неге. С утра заглянул в библиотеку, где мне на глаза попалась книга… «Малая земля». Правда, принадлежащая перу не «дорогого Леонида Ильича» (вернее, журналисту Сахнову), и которая должна выйти в «Новом мире» только через 8 лет, а некоему Георгию Соколову. Участник десанта на Малую землю, он реально воевал, а не посещал захваченный плацдарм пару раз, как это делал начальник политотдела 18-й армии Брежнев.

До обеда в тихой беседке, затаившейся позади санатория, читал о Малой земле. И как-то непроизвольно начла напевать:

Малая земля. Кровавая заря…

Яростный десант. Сердец литая твердь…

Опять Пахмутова с Добронравовым. Кстати, песня-то ещё не написана, прозвучит она в том же 1975-м году, когда на всю страну станет известной другая песня — «День Победы» в исполнении Лещенко. Замахиваться на «День Победы», на святое — не буду, совесть всё-таки не позволяет, а вот «Малая земля»… Не такой уж и хит, но Брежневу точно зайдёт. Надо будет обдумать эту мысль по возвращении.

За пару часов до ужина, прежде чем понежиться в радоновых ваннах, мы с Лукичом решили всё-таки немного потренироваться. Нашли местечко поспокойнее, рядом с той же беседкой, где я с утра читал жизнеописание Боткина, и там провели небольшую разминку: скакалка, бой с тенью, работа на «лапах», которые Казаков прихватил с собой, а я, соответственно, прихватил «шингарки»… Нормально так размялись, а потом оба степенно прошествовали в «баню», как мы называли расположенные в виде ромашки купели, питающиеся от одного радонового источника.

Согласно медицинским показаниям нахождение в ванной регламентировалось находившейся здесь же медсестрой. Обычно пациенты санатория нежились в радоновой воде не более получаса, таков был и предел для моего тренера, а вот мне разрешалось как абсолютно здоровому (тьфу-тьфу) находиться в ванной целый час. Правда, на деле всё ограничилось сорока с небольшим минутами — нужно было освобождать и готовить ванну для следующего курортника.

Перед боем с Пархоменко у меня вроде бы получилось набраться в раздевалке хорошей, спортивной злости. Почему-то этому способствовали воспоминания о будущем с его «Москаляку — на гиляку». Представил, что сын моего соперника станет бойцом какого-нибудь «Азова» или «Правого сектора», вытатуирует на плече нацистскую символику и с благословения родителя станет убивать жителей Донбасса. А потом, после начала спецоперации, издеваться над российскими военнопленными. Такая вот у меня буйная фантазия. И не исключено, что так оно и будет. Жители Западной Украины после 2014 года с удовольствием будут отправляться на восток, убивать «колорадов» и «ватников», и вполне может быть, что и сам Иван Пархоменко вдруг всеми фибрами души возненавидит русских, и его дети, и внуки… Уже внуки у него точно будут учиться по украинским учебникам, выпущенным после развала СССР. Если, конечно, в этой реальности дойдёт до этого. И в то же время нельзя исключать вероятности, что ни мой соперник, ни его потомки и не подумают сказать что-то обидное в адрес русских или жителей Донбасса. Может, и подумают, но не скажут. А может, и в мыслях подобное держать не посмеют, особенно если Советский Союз и не подумает распадаться.

— Бокс!

Сегодня я в синем углу, на мне синяя майка и синие трусы. На сопернике майка красная, а трусы белые. И боксёрки простенькие, отечественные. А у меня уже сегодня несколько раз спрашивали, где я их достал, приходилось уклончиво отвечать, мол, у одного знакомого тренера с рук купил. Почти новые, потому и выглядят так, будто муха не… В общем, не оплодотворялась.

Кстати, того грузина после нашей сделки я больше не видел. Может, ещё объявится, не сегодня, так на финалах.

Пархоменко начал резво, без разведки, чем меня немного огорошил. Да и Лукича¸ думаю, тоже. Даже в бою с Будько, с которым ему уже приходилось боксировать год назад, Пархоменко поначалу осторожничал. И то верно, мало ли что нового могло появиться за год в арсенале соперника. А тут вот попёр буром, не иначе, решил меня удивить и застать врасплох.

Удивить-то удивил, но врасплох… Пробачте, как говорят у вас в Тернополе. Руководствуясь принципом: «Движение — это жизнь!», я включил ноги, принявшись наматывать круги по рингу и отстреливаясь одиночными с дистанции. Посмотрим, насколько у соперника хватит выносливости бегать за мной, вспарывая воздух перчатками.

Где-то через минуту, сообразив, что загнать меня в угол не получается, Пархоменко сбавил обороты. Тоже начал работать с дальней дистанции, изредка сближаясь на среднюю. Пока, по моим прикидкам, особо очков ни он, ни я не набрали, примерный паритет. А потому концовочку раунда я решил провести поактивнее. Но и соперник думал так, в итоге у нас получилась небольшая заруба секунд на двадцать, в которой и я точно попал хорошо, но и мне разочек прилетело. Разошлись, так сказать, при своих.

С началом второго раунда я взвинтил темп. В угол загнать не пытался, так как Пархоменко не собирался уступать центр ринга, но работал активно, выбрасывая удар за ударом по разным «этажам». Боксёр думающий никогда не станет выцеливать только голову соперника, в частности его подбородок, чтобы решить всё одним точным попаданием. В теле человека под грудной клеткой и ниже располагаются немало органов, удары по которым могут так же удачно отправить соперника в нокаут (попадание в печень), либо как минимум сбить ему дыхание.

Оппонент пытался поначалу поддерживать темп, но хватило его от силы до середины раунда, частота выбрасываемых им ударов снизилась, и я чем дальше — тем больше я видел в них непонимание, почему я продолжаю работать в прежнем темпе, и по мне даже незаметно, что я устал.

А в концовке у меня-таки прошла двоечка в голову — это когда уже он стоял в углу и практически перестал отвечать, пытаясь хоть как-то дотянуть до гонга. Я не позволил, обрушил серию ударов по корпусу, а когда Пархоменко опустил руки, защищая несчастные внутренние органы, да ещё и повернулся боком, я тут же влепил парочку сочных полукрюков в левую щёку. Видно, попал в челюсть, потому как Пархоменко резко обмяк, взгляд его затуманился, и с безмятежным видом сполз он на канвас.

По идее можно было отсчитать нокдаун, может быть, соперник и поднялся бы, а там уже и гонг, передышка между раундами. Но рефери решил, видимо, что не стоит рисковать здоровьем спортсмена, и замахал руками, показывая, что бой окончен. Ну и ладно, окончен так окочен, хотя я только вошёл во вкус.

Блин, откуда привкус крови во рту? Оказалось, разбита верхняя губа. И когда он меня задел? Может, шнуровкой попал? Вроде как лопнула, сильного рассечения нет, надеюсь, до послезавтра заживёт.

В углу проигравшего особо не возмущались фактом досрочного прекращения боя. Тренер Пархоменко выглядел, конечно, не самым весёлым человеком на свете, но и обвинениями в адрес рефери не кидался. Его подопечный всё ещё приходил в себя, пока с его рук стягивали перчатки. Я тоже избавился от перчаток, затем подошёл, как того требует этикет, пожал руки тренеру соперника, его самого приобнял перед тем, как был объявлен результат и рефери поднял вверх мою руку, и ещё разочек приобнял сразу же после этого.

Чтобы не слишком сильно расстраивался. Да ещё и бронзовую медальку вручили — всё как-никак не с пустыми руками в Тернополь возвращаться.

Ну а мы с Лукичом задержались посмотреть второй полуфинал, в котором сошлись студент 3 курса Гомельского института инженеров железнодорожного транспорта Дьяченко и студент 4 курса физвоса Ферганского пединститута Керимов. В прошлом году этих ребят я на первенстве СДСО не видел ни в нашем весе, ни весом ниже. Как следовало из объявления судьи-информатора, из своих двадцати одного года Ильшат Керимов занимался боксом девять лет, тогда как его 20-летний соперник — всего пять. Тренировался узбек у заслуженного тренера Узбекской ССР Анатолия Кима, который и секундировал его в этом бою, впрочем, как и в предыдущих.

Керимов оказался левшой, хотя иногда не гнушался менять стойку. Разница в технической подготовке двух боксёров ощущалась, и была она в пользу узбека. А хорош, действительно хорош… И похоже, это мой будущий соперник по финалу.

Я в своих предположениях не ошибся. Бой закончился досрочно, за явным преимуществом боксёра из Ферганы. Да-а, послезавтра мне придётся нелегко, и рассчитывать исключительно на свою выносливость отнюдь не стоит. За разработкой плана на бой у нас с Казаковым прошли остаток вечера и следующее утро. Пришли к выводу, что в начале поединка спешить и нагнетать не стоит, но желательно дать понять сопернику, чтобы лёгкой прогулки не ждал. Несколько хороших, акцентированных ударов не помешают, опять же, не стоит пренебрегать ударами по корпусу.

До обеда снова немного размялись в уже ставшем почти родном закутке парка позади санатория, а после обеда от нечего делать решили присоединиться к пешей экскурсии по окрестностям Цхалтубо. Посетили природный заповедник Сатаплия. Увидели подлинные, как заверил экскурсовод, отпечатки следов травоядных и хищных динозавров, которым примерно 165 миллионов лет. Сфотографировались с Лукичом рядом с одним таким отпечатком. Из множества карстовых пещер заповедника посмотреть разрешалось лишь одну. Благодаря захваченной вспышке и здесь поснимали друг друга на фоне сталактитов и сталагмитов. Будет что родным и друзьям показать.

Единственное, что омрачило экскурсию — подвёрнутая нога. Неудачно на булыжник наступил. Больно было, даже показалось, что хрустнули связки левого голеностопа. Пока дохромал с помощью Лукича до санатория — появилась небольшая припухлость. При санатории имелась только дежурная медсестра, а нам вообще нужен был травматолог. На наше счастье, в Цхалтубо имелась небольшая поликлиника, а при ней круглосуточный травмпункт. Мне даже рентген сделали. По итогам обследования выяснилось, что обошлось без разрыва связок, всего лишь небольшое растяжение. Мою лодыжку туго забинтовали и велели неделю на неё ступать с осторожностью, желательно пользуясь тростью, а в идеале костылём. А по возвращении в Свердловск сразу показаться в местную поликлинику.

— Твою ж мать! — выругался в сердцах Казаков, когда мы вышли под уже сверкающее звёздами небо Цхалтубо. — И на хрена мы вообще в этот турпоход попёрлись… Всё, всё — теперь о финале можно забыть.

— Да я вроде так-то могу на ногу ступать…

— Женька, блин, да тебя просто врач на ринг не выпустит, когда увидит забинтованную ногу и как ты хромаешь!

— Так у меня боксёрка высокая, бинт не видно будет. А на ринг выйду не спеша, как-нибудь замаскирую хромоту.

— Замаскирую, — передразнил меня Лукич. — Ладно, посмотрим, как утром себя будешь чувствовать. Ох, и за что мне это?!

Утром припухлость осталась, а на ногу к глубочайшему разочарованию наставника я едва встал. Однако до завтрака более-менее расходился, и шёл в столовую, чуть заметно прихрамывая. Казаков же не переставал стонать, что меня не допустят к бою, а если даже никто ничего и не заметит, то как я буду боксировать такой ногой? На месте стоять?

Я и сам не представлял, как буду передвигаться в ринге, но предпочитал об этом пока не думать. Решил наперекор всему выйти и драться. Не мог я себе позволить второй год подряд оступиться в решающем бою из-за обидной случайности. Тем более что звание КМС на полу не валяется.

Обошлись без серьёзной разминки перед боем. Не хватало ещё, чтобы соперник заметил мою хромоту. Так, в раздевалке поработал немного на лапах, чтобы просто разогреть мышцы плечевого пояса.

— Всё, пора!

Казаков, выходивший в зал, вернулся и хлопнул меня по спине. Я поднялся и, собрав волю в кулак, чтобы спокойно наступать на левую ногу и при этом не морщиться от боли, двинулся на выход. Подтрибунный коридор, ещё одна дверь, и вот мы в зале. Сегодня он полон, тем более что в предыдущем бою дрался грузин и, судя по его счастливому лицу и восторженным крикам на трибунах, сумел стать победителем турнира. Тут ещё вон телевидение подсуетилось, из Тбилиси снимать финалы приехали. В Кутаиси стоит телебашня высотой 188 метров, так что сигнал сразу поступает в Тбилиси. Но, думаю, всё же показывать будут в записи, мало ли какие накладки могут случиться. Да и паузы между боями как заполнять? Не рекламой же, которой на отечественном ТВ пока практически нет. Ох, как же не хочется выглядеть сегодня на ринге посмешищем… На всю Грузию ославлюсь!

— В красном углу ринга…

Я сегодня в синем, поэтому меня объявляют вторым. Судя по реакции зала, народ больше поддерживает моего соперника. Чем это вызвано? Ну, наверное, тем, что одна маленькая республика солидарна с другой, а сюзеренов, пусть даже кормятся у них с руки, никто не любит. Мне, впрочем, на эти расклады сейчас плевать, передо мной сверхзадача — дать бой Керимову.

На этот раз я изменяю боксёрской традиции, после команды «Бокс!» не иду в центр, а жду соперника, чуть выйдя из своего угла. Если Керимов этим фактом и обескуражен, то не подаёт виду. Приближается, пританцовывая, а я стою на месте, словно вкопанный, во фронтальной стойке, да ещё и опустив руки, что вызывает у расположившегося сзади на ступеньках короткой лестницы Казакова с полотенцем через плечо ожидаемую реакцию:

— Женька, бл… руки-то подними!

Всё-таки забеспокоился. Это я про соперника, тот явно не понимал, отчего я стою в такой позе, будто вовсе и не собираюсь с ним драться. Выкинул джеб правой, от которого я в последний момент уклонился вбок и чуть назад. Забылся, ждал джеба левой, а соперник-то левша. Ещё один джеб… Я использую домашнюю наработку, защиту «peek-a-boo», основанную на резких маятникообразных движениях корпусом и нырках. То, что когда-то вычитал в журнале «The Ring».

Со стороны, уверен, выглядит завораживающе. Но Керимов не унимается, помимо джебов начинает использовать апперкоты и хуки. Приходится подставлять перчатки. Прилетает серия — два подряд прямых правой и акцентированный левой. Словно предчувствуя этот самый финальный удар, я в последний момент делаю шаг влево, на больную ногу, и перчатка свистит возле моего плеча.

Оказавшись сбоку, в ответ успеваю зарядить хук справа, оказавшийся для Керимова коротким прямым. Удар в нос получился не такой сильный, как хотелось бы, но всё равно чувствительный. Соперник отпрыгнул, уже поглядывая на меня с опаской и шумно втягивая воздухом нос, словно проверяя, идёт кровь или нет. Чуть погодя снова начал выбрасывать джебы, иногда «двоечки», я вроде бы вяло, но на самом деле грамотно защищался, при этом умудряясь иногда отвечать, и даже изредка, хоть и не так сильно, попадая в незащищённые точки.

Так до перерыва и добрались. Казаков, вытирая мою почти не вспотевшую морду (с чего потеть, коль на месте стоял), говорил, что всё нормально, ещё бы и следующий раунд так отстоять, а в третьем можно, если нога позволит, и подвигаться. Я в целом был с ним солидарен. Плохо только то, что с травмой ноги улетучилось и моё вероятное преимущество в выносливости. Движение практически нулевое. Разве что интенсивность ударов могу увеличить и не задохнуться через минуту такой «рукопашки».

Что я и сделал вскоре после начала второго раунда. Особо не двигаясь, так, маленькими шажками, начал сближаться и обстреливать соперника со средней и ближней дистанций. Тот лишний раз старался не подставляться, но кое-что долетало. Но и сам при этом отстреливался. И в концовке раунда попёр на меня, так что парочку раз мне хорошо так попало, даже в голове слегка загудело, но рефери решил счёт не открывать. Может, и не заметил, я всем своим видом старался продемонстрировать, что ощутимого ущерба удары узбекского боксёра мне не нанесли.

— Давай, дыши, — говорил Лукич в перерыве, давя мою грудную клетку, хотя я даже толком и не запыхался. — По очкам он точно ведёт, попробуй выцеливать лучше, наносить более акцентированные удары…

И вдруг замер, глядя мне в глаза.

— Слушай, может, снимемся, а? Сообщу врачу, что у тебя нога травмированная, ведь это так и есть. Никто тебе и слова не скажет.

Я несколько секунд обдумывал услышанное, затем отрицательно мотнул головой:

— Нет, Семён Лукич, не пойдёт. Остались у меня ещё силёнки, попробуем что-нибудь придумать.

Тот вздохнул:

— Ну, моё дело предложить… Давай!

Он хлопнул меня по спине, отправляя на третий, решающий раунд. А у меня нога-то разошлась вроде, боли почти не чувствую. По идее заморозить бы её, как это делают футболистам (или будут делать), но где мы сами заморозку возьмём? А обращаться к врачу турнира — это раскрыть наш небольшой секрет, и правда мог бы на бой не выпустить. Так и пришлось через не могу работать.

Но сейчас боль затихла, и я даже попробовал подвигаться в обычной для себя манере. Ух ты! Больно, блин… Нет, лучше не рисковать, а то вообще одноногим останусь.

А вот Керимов, кажется, что-то прочитал на моём лице, о чём-то догадался, и явно ускорился, устроив вокруг меня настоящий хоровод. Да, крутиться вокруг своей оси практически на одной ноге — то ещё удовольствие. Какой вариант? Вжаться в угол и там попробовать отмахиваться? Но это значит капитуляция, пусть и почётная. А мне нужна была только победа! Иначе незачем было вообще приезжать сюда.

Я с такой силой стиснул зубы, что, казалось, сейчас прокушу капу. Наверное, видок у меня был ещё тот, когда я с перекошенным от боли и ярости лицом рванулся вперёд, нанося удар за ударом в это широкое лицо с немного раскосыми глазами. Керимов точно не ожидал от меня такой прыти, попятился, вскинув руки, а я бил и бил, бил и бил… Выносливости в запасе-то у меня осталось ого-го, я чувствовал, что готов если не горы свернуть, то махать вот так же ещё один раунд, четвёртый, если вдруг организаторы решил изменить правила. Но такого в принципе не могло случиться, это же любительский бокс, а потому экономить силы я не собирался. И чёрт с ней, с больной ногой, я шёл вперёд, давя соперника к канатам, к угловой подушке, не давая ему вздохнуть, и ничего не видя, кроме красной майки и чёрных перчаток перед собой, за которыми пытался спрятать своё лицо человек, стоящий у меня на пути к званию КМС и чемпионату СССР.

Корпус! Он же совершенно открыт! И я впечатал в синее пятно один за другим два удара, отчего Керимов хекнул, словно подавившись, и скрючился пополам. Левая перчатка опустилась, открывая левую же половину лица, и я с наслаждением засадил в челюсть правым боком.

Боковой — он же хук — самое грозное оружие в арсенале боксёра. Я ударил «кружкой». В советской школе бокса такой удар ещё долгое время будет считаться неприемлемым, потому что для его правильного исполнения необходим замах, а замахнуться — значит открыть зону подбородка, то есть пренебречь защитой. Поэтому советский боковой наносится горизонтальным кулаком, когда поднимался локоть и кулак по кратчайшей траектории знакомится с лицом соперника. Сильные стороны этого удара в том, что он требует меньших физических затрат, он более маневренный, ибо его можно нанести во время сокращения дистанции, на отходе, либо на средней дистанции, но он не обладает сокрушающей мощью.

В американской школе бокса боковой удар наносится «кружкой». Это чревато ослаблением защиты, но если попадёшь… Учитывая то, что голова соперника находилась почти на уровне моего живота, я пробил «hookercut», когда рука занимает среднее положение между классическим боковым и классическим апперкотом. Шансов у Керимова не было. Он тут же растянулся на канвасе, лицом вниз, подгребая под себя ногой, словно пытаясь плыть по-лягушачьи.

— В угол! Один, два, три…

Можешь не считать, думал я, своя в нейтральном углу и наблюдая за бесплодными попытками Ильшата Керимова встать хотя бы на четвереньки.

— Аут!

Дальше всё прошло словно в каком-то тумане. Радостные вопли Казакова, вскинутая рефери вверх моя рука, подиум, где мне вешают на грудь медаль высшего достоинства, вручают Кубок с фигуркой боксёра и грамоту. Потом короткое интервью местному телевидению… Окончательно пришёл в себя под душем, куда отправился сразу после награждения. Стоял под прохладными струями и думал, что в запасе у меня два месяца, и что придётся пока и правда походить с палочкой, если я хочу, чтобы к чемпионату СССР моя лодыжка оказалась в порядке. И что по возвращении в Свердловск мне должны вручить корочки КМС. И что ждёт меня там Полина, ждёт Вадим, сокурсники, а в Асбесте, куда я обязательно заеду, ждут меня родители… И вообще будущее виделось светлым и безоблачным, как у каких-нибудь киногероев, которые в концовке фильма после всяких передряг собираются жить долго и счастливо. Вот только жизнь — не кино, и в любой момент тебе может прилететь кирпичом по голове. Или обрезком трубы. Или… Впрочем, в такой момент думать о плохом не хотелось. Задача-максимум на текущий момент выполнена, а дальше будем решать проблемы по мере их появления.

Глава 9

В институте меня встречали как героя. Ректор лично пожал руку и пообещал мне повышенную стипендию. Я хотел уже было скромно ответить, что, конечно, весьма признателен, но моё финансовое состояние позволяет мне отказаться от повышенной стипендии в пользу более достойного кандидата, но вовремя сдержался.

О том, что я неплохо зарабатываю на ресторанных песнях, Фёдор Петрович узнал ещё до моего отъезда в Кутаиси. То есть до него довели информацию, что студент Покровский платит нехилые комсомольские взносы со своих гонораров за песни, которые исполняются ресторанами всего СССР. Мы даже поговорили с ним на эту тему. Заостровский опасался, что за эти песенки могу получить по голове не только я, но и он. Правда, я его успокоил, когда сказал, что тексты были опубликованы в газете, не несут в себе какой-то похабщины, и гонорар за исполнение этих вещей я получаю официально.

Я согласился. Но с условием, что стипендия — все 50 рублей — будут ежемесячно перечислять на счёт моей родной школы в Асбесте. И что они будут расходоваться на нужды пионерской организации. А им есть ан что потратить деньги. Барабан, например, новый купят для школьного ансамбля, или книги для внеклассного чтения. Или вообще пусть каждый месяц ездят в Свердловск н спектакли областного драмтеатра.

Фёдор Петрович обещал подумать. А я озадачился мыслью, как и в самом деле повысить благосостояние моего товарища. Даже если ему назначат повышенную стипендию в размере 50 рублей — это не сильно серьёзно. Эх, вот если бы Вадик клад нашёл…

Читал когда-то про найденный в деревне Юшково Тугулымского района клад. Хозяин копал огород и наткнулся на полость в земле, заполненную монетами. 12 000 монет номиналом в пять копеек и общим весом в 37 пудов. Общая сумма находки вытянула на 600 царских рублей. Клад был передан в музей, а тот, кто его нашёл, получил свои премиальные. Наверное, неплохие. Но хотя бы знать фамилию счастливчика… Да даже если и узнаем, как объяснить, что мы решили покопаться на его огороде? И Вадим вряд ли подпишется на такую авантюру. Опять же, достанет расспросами, откуда я узнал про клад… И предложит сообщить куда надо, а не тащиться к чёрту на кулички.

Ладно, пока эту тему отложим на дальнюю полку.

Полина мне тоже устроила прекрасный приём. То есть сначала она испугалась, увидев, как я опираюсь на трость, а потом успокоилась, когда я объяснил, что ничего страшного. Тем более я чемпион! Тем же вечером в день приезда я сводил её в ресторацию, а ночь мы провели в её съёмном домике. Клавдия Михайловна уехала как раз на неделю навестить подругу детства в Челябинск, а Настя сама предложила переночевать у одногруппницы. Та жила с бабушкой, которая была не против, благо что лишняя кровать у них имелась.

А мы провели ночь на хозяйском диване — не на пружинной же кровати, на которых спали девушки, заниматься тем, чего в СССР нет. К счастью, не сломали, хотя, такое ощущение, были близки к этому.

За Полину я тоже искренне порадовался, когда в первые же минуты нашей встречи был проинформирован, что, пока я гостил в Грузии, она уже успела съездить в столицу и порепетировать с оркестром Силантьева. И самое главное, что он одобрил её кандидатуру. Теперь ей нужно будет появиться в Москве уже на генеральную репетицию 29 октября и задержаться на сам концерт, который состоится через день после генеральной, 31 октября, в субботу.

— А я же ведь ещё не член Союза композиторов и даже не член Союза писателей…

— Юрий Васильевич обещало всё уладить, сказал, что у него всё на мази.

— Дай-то Бог, — пробормотал я.

Про меня написали даже небольшую заметку в молодёжной газете «На смену!», правда, без фотографии. А могли бы и интервью взять, я человек не гордый, пошёл бы навстречу. Но хоть не забыли упомянуть, что я теперь КМС — корочки мне вручил в институте в кабинете у ректора председатель областного СДСО «Буревестник».

На ближайшие выходные метнулся в Асбест. А по возвращении меня пригласили в областной спорткомитет. В кабинете «главного спортсмена области» Петра Александровича Репьёва, которого я раньше видел только один раз на телекартинке, присутствовал ещё один человек — моложавый, на вид чуть за тридцать, в хорошо сидящем на нём костюме, но с военной выправкой. Как позже оказалось, с милицейской. Он сразу же ощупал меня цепким взглядом, продолжая сидеть за столом Репьёва. А тот резво поднялся и двинулся мне навстречу.

— Поздравляю с победой на первенстве «Буревестника»! — протянул руку Пётр Александрович. — А что у тебя с ногой?

Я хотел было отшутиться фразой из «Бриллиантовой руки»: «Шёл, поскользнулся. упал, очнулся — гипс», но не рискнул. Взгляд незнакомца как-то не располагал к шуткам. В общем, сказал правду, что, мол, перед боем на экскурсии потянул связки, и потому выступал в финале практически на одной ноге.

— Однако… Но ведь впереди чемпионат СССР!

— Он в ноябре, а я если ногу сильно напрягать не буду, то через пару недель уже смогу понемногу включаться в тренировочный процесс. А к Каунасу должен быть в полном порядке.

— Ну если так, — протянул Репьёв. — Кстати, знакомься, это Виктор Степанович Хомяков, представляет областное спортобщество «Динамо».

Да уж, это как раз тот случай, когда фамилия совсем не соответствует внешности. Но жизнь — штука сложная и многогранная, в неё ещё и не такие казусы случаются.

— Здравствуйте! — тоже протянул руку вставший Хомяков. — В данном случае не только спортобщество, но и его председателя, начальника УКГБ по Свердловской области Алексея Александровича Хлесткова. Алексей Александрович — большой поклонник бокса. Он прочитал заметку в местном издании о вашем удачном выступлении в Кутаиси, попросил выяснить о вас побольше. И вот я имею честь предложить вам отныне представлять спортобщество «Динамо».

Я почему-то посмотрел на Репьёва, словно тот мог помочь с выбором ответа, но Пётр Александрович моментально сделал вид, будто он тут совершенно постороннее лицо и к происходящему не имеет ни малейшего отношения.

— Я вижу, вы колеблетесь, — между тем продолжил Хомяков. — Но поверьте, от перехода в «Динамо» вы только выиграете. Знаете, сколько получает чемпион СССР, представляющий «Буревестник»? Триста рублей. А «Динамо» выплачивает тысячу. За второе место — пятьсот, а за третье — как раз триста рублей. А также своим лучшим спортсменам общество ежемесячно платит стипендию. Хорошую стипендию! Не говоря уже о том, что они имеют возможность, например, получать квартиры и автомобили без очереди.

— Заманчиво, — вздохнул я. — А тренироваться где я буду?

— Можете у нас, в «Динамо» есть неплохие тренеры, можете у своего прежнего наставника. Для нас это непринципиально, лишь бы был результат.

— И ещё слышал, что все динамовцы вроде как должны служить в органах…

— Ну это глупости, — наконец-то выдавил из себя улыбку Хомяков. — Далеко не все динамовцы числятся в МВД или КГБ. Пока достаточно будет платить членские взносы. Хотя в дальнейшем, если наше сотрудничество продолжится,

— Подумать можно?

— Думайте, но в течение месяца желательно определиться. Нам бы хотелось, чтобы на чемпионате страны вы уже выступали с литерой «Д» на груди. Но о деталях нашего с вами разговора попрошу не распространяться. А вот мой рабочий телефон. Как надумаете — звоните.

Он извлёк из внутреннего кармана пиджака картонный прямоугольничек сероватого оттенка, на котором не было ничего, кроме отпечатанного машинописным способом номер телефона, и протянул мне.

О том, что органы интересовались моей персоной в институте, я узнал от нашего декана. К Борисову заявился мужчина, похожий на Хомякова и, не объясняя причин визита, попросил написать характеристику на студента II курса Евгения Покровского. Что тот и сделал, а теперь осторожно интересуется у меня, что я мог натворить. Я успокоил декана, объяснив, что всего-навсего мне предлагают поменять одно спортивнее общество на другое. Как просил Хомяков, без подробностей.

Казакову тоже рассказал о предложении со стороны силового ведомства.

— И что ты думаешь? — спросил тот.

— Да вот думаю, — отшутился я. — Нет, в самом деле думаю, мне на размышления дали месяц.

— Понятно… Так-то «Динамо» — организация серьёзная, сам понимаешь. К тому же в «Буревестнике» ты только до тех пор, пока являешься студентом, а там, наверное, перешёл бы в «Трудовые резервы». Или в то же «Динамо», если бы работал в каком-нибудь «почтовом ящике». Смотри сам. Но всё равно приятно, что хочешь тренироваться у меня… К врачу ходишь?

— Вчера только ортопед смотрел в диспансере. Опухоль спала, наступать на ногу почти не больно. Говорит, можно уже и без тросточки ходить, разрабатывать связки. Так что на следующей неделе, если всё пойдёт по плану, ждите на тренировку.

На размышления мне хватило пары недель. Я позвонил по напечатанному на «визитке» номеру телефона, и три гудка спустя на том конец провода раздался чуть искажённый, но знакомый голос:

— Хомяков слушает!

— Добрый день, Виктор Степанович! Это Покровский. Мы с вами общались в кабинете…

— Как же, как же, — прервал меня Хомяков, — я прекрасно помню нашу встречу. Смею надеяться, вы определились с выбором и приняли верное решение?

— Не знаю, верное или нет, но я согласен стать динамовцем.

— Что ж, отлично! Когда сможете появиться у меня и забрать свой членский билет?

— А у вас — это где?

— Ах да, я же не говорил… Областное управление КГБ знаете где находится?

— В общем-то да.

— Зайдёте, скажете дежурному, что к майору Хомякову. Пропуск на вас уже будет готов.

— Так могу хоть сейчас подойти, я сейчас в общежитии, только с занятий вернулся.

— Прекрасно! Я у себя ещё часа два точно буду, так что приезжайте.

От общаги до здания КГБ на улице Вайнера я добрался за четверть часа. Ещё пять минут спустя открывал дверь кабинета Хомякова. Он и на этот раз был в гражданском, но уже в другом костюме, так же ладно сидевшем не его стройной фигуре. Интересно, сколько у него этих костюмов? Вот у меня один, в котором и пришёл. Озаботиться, что ли, покупкой ещё одного… Ну а что, деньги-то имеются, смотреть на них, что ли?

Хомяков после обоюдно крепкого рукопожатия предложил присесть, поинтересовался, точно ли я решил стать динамовцем, и что сыграло в этом главную роль?

— История спортивного общества «Динамо» — это летопись славных побед…

— Понятно, — уголками губ улыбнулся собеседник. — Молодец, что выучили методичку. А если своими словами?

— Да что тут юлить… «Динамо» — это сила! И быть составляющей этой силы почётно. К тому же я с детства болею за футбольное «Динамо», а Лев Яшин — мой любимый футболист. Ну и, как вы говорили, я всегда смогу рассчитывать на помощь… хм, разного рода.

— Принимается, — снова улыбнулся Хомяков.

Он выдвинул ящик стола и вынул из него синие корочки с серебристой литерой «Д» в таком же серебристом ромбике.

— Что ж, поздравляю с принятием в ряды Всесоюзного физкультурно-спортивного общества «Динамо»! Уверен, вы с честью будете нести знамя динамовского спорта. Держите! А заодно и распишитесь.

Надо же, уже и фотокарточка моя вклеена, и печать на месте, и подпись председателя совета стоит. И пустые прямоугольники для вклеивания 10-копеечных марок для вступительного взноса и последующих, ежеквартальных, имеются, причём марка со вступительным взносом уже была наклеена. И тут же получил зачётную классификационную книжку спортсмена в мягком переплёте, в которую уже были вписаны мои данные об участиях в соревнованиях с результатами, а также моё новое звание КМС указано, включая все доселе выполненные ступени ГТО. Получается, были уверены в том, что я приму предложение. Ну на то они и Комитет, чтобы просчитывать на несколько ходов вперёд.

— Спасибо! Постараюсь оправдать оказанное доверие.

— Да уж постарайтесь. Надеемся, на чемпионате страны вы выступите достойно. В «Буревестник» я сейчас позвоню, скажу, чтобы вычеркнули вас из своих списков… А с ресторанными песнями, Евгений Платонович, лучше завязать, — неожиданно сменил тему Хомяков.

Увидев, что я пребываю в лёгком замешательстве, объяснил:

— Вы теперь член общества «Динамо», ни к чему, чтобы ваши песни распевали в разного рода злачных заведениях.

— Так они же не пошлые, тем более прошли цензуру, да и деньги я за них официально получаю.

— Всё равно, лучше не надо, — чуть поморщился майор. — А вот патриотические песни, вроде той, что вы Силантьеву отдали — такие можно.

— Всё-то вы знаете — не сдержавшись, мотнул я головой.

— На то мы и органы, — на этот раз без улыбки подтвердил мой недавний вывод Хомяков.

Я уж хотел было принять это указание как должное. Но тут во мне что-то взыграло.

— Виктор Степанович, но всё же почему рестораны, где отдыхают трудящиеся — злачные места? Люди там могут отмечать юбилеи, справлять свадьбы, встречаться с друзьями, да и просто прийти поесть. В чем крамола, если народ отдыхает под хорошую музыку?

Вот вы, товарищ майор, когда в ресторане бываете, допустим, с женой, вы же, наверное, танцуете? И под какую музыку? Не под «Партия — наш рулевой», верно? Если вы слышали мои песни, которые исполняют в ресторанах, то объясните мне, в чем там неправильность? И какое это все же имеет отношение к тому, что я буду выступать за «Динамо»?

Впервые вижу Хомякова немного смущённым и, даже не побоюсь этого слова растерянным. Однако он быстро берёт себя в руки.

— Евгений Платонович, я понимаю ход ваших мыслей, но «Динамо» — серьезная организация и, если один из её членов сочиняет песни для ресторанов — это может вызвать вопросы не только у меня. Зачем нам с вами лишние проблемы?

Понятно, классический служака, шаг влево, шаг вправо — расстрел. Придётся идти ва-банк.

— В таком случае, Виктор Степанович, я вправе выдвинуть встречное условие… Либо я продолжаю жить так, как жил до этого, либо наше сотрудничество заканчивается, не успев начаться. И чёрт с ним, с боксом, буду заниматься наукой.

И положил на стол членский билет и зачётную книжку спортсмена. Воздух словно моментально наэлектризовался, взгляд Хомякова стал таким ледяным, что я невольно поёжился. Но смотрел ему в глаза прямо и открыто. Но спустя несколько секунд взгляд чекиста принял как бы удивлённое выражение.

— Наукой? А что вы под этим имеете в виду?

— Какой смысл об этом говорить, если даже в таких простых вопросах мы не можем найти взаимопонимания…

— И всё же?

— Хочу всерьёз заняться компьютерами. У меня есть идеи, как продвинуть нашу отечественную электронику и информатику на очень высокий уровень. Лишь бы только палки в колёса не вставляли.

Снова пауза, на этот раз не столь тяжёлая.

— Что ж, вы показали себя человеком, твёрдо стоящим на собственных позициях. Это тоже неплохо в свете наших с вами будущих отношений, такие люди нам нужны. Но всё же — теперь уже чисто от меня пожелание — не увлекайтесь слишком ресторанным репертуаром. Хотя песни — и снова это моё мнение — достаточно хорошие. А документы возьмите, вы же теперь динамовец.

Не прошло и трёх дней, как я стал членом Союза композиторов РСФСР. Меня просто пригласили в региональное отделение и выдали удостоверение за номером 438. Правда, предварительно попросили прихватить фото на документы без уголка, тут же вклеили и поставили печать. Тем же вечером я в очередной раз метнулся на переговорный, заказал разговор с Москвой и поблагодарил Силантьева за помощь.

— Было бы о чём речь вести, — показалось, что дирижёр на том конце провода улыбнулся. — Самое главное, что обе ваши песни — «И вновь продолжается бой» и «Аист на крыше» — мы теперь исполним на праздничном концерте, я уже заранее практически решил этот вопрос с организаторами. Концерт пройдёт в субботу, 31 октября, а 7 ноября его покажут в записи.

— А Полина будет петь «Аист на крыше»? — на всякий случай уточнил я.

— Да, конечно, я думал, она вам уже сказала. Или нет?

— В общем-то сказала, но мало ли…

— Не волнуйтесь, если ничего экстраординарного не случится, ваша Полина споёт перед первыми лицами страны. И кстати, вы тоже могли бы поприсутствовать в зале, я могу достать для вас пригласительный.

— Спасибо, Юрий Васильевич, не откажусь!

— Тогда всё, пригласительный с меня.

Нет, ну а что, в самом деле, концерт 31 октября, а в Каунасе всё начнётся только 14 ноября. А уж на пятницу у Борисова можно будет отпроситься, чтобы утренним рейсом махнуть в Москву. Можно было бы, конечно, и в субботу утром метнуться, но не хотелось рисковать. А вдруг туман, дождь, нелётная погода, террористы… Тьфу-тьфу, в СССР официально не было террористов, не будем нагнетать. В любом случае, пошляться с Полиной по столице нашей Родины лишний день, заглянуть в музеи-театры — разве плохо? Правда, неизвестно ещё, как с переночевать получится, в Москве единственным легально возможным способом поселиться в гостинице было командировочное удостоверение и заранее заказанная бронь. А меня кто командирует, кто будет мне бронировать номер? Я, конечно, сказал Борисову, что еду в том числе и наш институт и, соответственно, факультет представлять на праздничном концерте, но еду-то как зритель, а не официальное лицо, по частному приглашению Силантьева. Была мысль напроситься в гости к Роману Михайловичу, но решил всё же лишний раз человека не стеснять. Ладно, как-нибудь на месте разберёмся. В крайнем случае можно на вокзале переночевать.

В первых числах октября я наконец-то переступил порог спортзала. Нога меня уже совершенно не беспокоила, хотя поначалу я всё же не рисковал слишком уж её нагружать, и на всякий случай заматывал эластичным бинтом. А ещё неделю спустя работал уже в полную силу. В преддверии чемпионата СССР тренировался ежедневно, и даже включил в свой «рацион» утреннюю пробежку, чем раньше никогда не грешил. Знал, что в Каунасе соберутся лучшие боксёры страны, а не лучшие боксёры-студенты, как это было в Кутаиси. То есть выгрызать медаль — если получится — придётся у матёрых мужиков, в том числе уже понюхавших пороху международных турниров.

Казаков даже успел где-то разузнать предварительный список участников в весе свыше 81 кг. Чемпион СССР по боксу в тяжелом весе 1968 и 1969 годов, чемпион Европы Александр Васюшкин, победитель молодёжного Кубка Европы Владимир Чернышёв… Ну и ещё несколько достаточно известных, по мнению моего наставника, боксёров. Так что впахивал я, не жалея ни себя, ни Казакова, ни своих спарринг-партнёров, которых с каждым разом всё труднее было зазвать на ринг против меня.

— Семён Лукич, да этот Покровский — зверь натуральный! У меня вон ещё фингал с прошлого раза не прошёл

— А с чего бы ему пройти? — возражал Казаков. — Он неделю сходить будет. Давай, не ной, а залезай в ринг. Женька ведь с тобой не в полную силу работает…

— Да как это не в полную?!

— Я сказал — оставить нытьё! Мужик ты или где? Тем более Покровский сегодня будет пассивную защиту отрабатывать, новый фингал тебе не поставит.

28 октября я проводил Полину на рейс «Кольцово — Быково». Для неё-то Силантьев расстарался, пробил номер в гостинице «Ярославская» на три дня и четыре ночи. Понятно, не «Москва» или «Метрополь», что-то второразрядное, но мне бы самому и это за счастье.

Мы ещё раз созвонились с Силантьевым, тот обрадовал известием, что достал пригласительный на одно лицо (я же ведь не собираюсь никого с собой везти?), и ждать он меня будет на служебном входе. Отдадут при предъявлении паспорта.

— Пятый ряд, семнадцатое место, — уточнил Юрий Васильевич. — Кстати, ноты учите?

Ноты мне помог выучить Дорнбуш, о чём я и уведомил Силантьева. Сначала была мысль обратиться к Натану Ефремовичу, но выяснилось, что Козырев уехал лечить в санаторий «Нижние Серги» свои суставы, и появится только в конце октября. Так что Александр выкроил на меня несколько вечеров в те дни, когда у меня не было тренировок и я не выгуливал Полину. Оказалось, выучиться азам нотной грамоты не так уж и сложно, так что вскоре я уже смог записать в нотную тетрадь мелодию битловской песни «Girl», и по нотам же потом сыграть на гитаре.

Билет на самолёт я купил заранее, а то мало ли… Вылетал в пятницу, 30-го, через день после Полины. В новом костюме — мне его оперативно сшили на заказ и без очереди в свердловском Доме моделей. Не одной Москве иметь свой Дом моделей! Шерсть с добавлением вискозы — материал я сам выбирал, невзирая на стоимость. Работа тоже обошлась недёшево, шили по итальянским лекалам, в итоге костюмчик обошёлся в 120 рэ. Нехило, но оно того стоило. Ещё в аэропорту, расстегнув купленный сразу после возвращения из Кутаиси бежевого цвета плащ, ловил на себе оценивающие взгляды представительных мужчин и не менее представительных женщин. Ловил и про себя посмеивался. Небось думают, что костюмчик импортный, а на самом деле пошит здесь, в Свердловске.

Обувь купил у спекулянтов. Модные румынские полуботинки из натуральной кожи, такие удобные, будто в кроссовках хожу. Пришлось отдать полтинник, но тоже пока не пожалел, хотя уже успел в них и под дождь попасть.

С собой на всякий случай захватил денег побольше, снял с текущего счёта 300 рублей. Мало ли, Москва — город такой, недешёвый. Да и может по магазинам пробегусь… Так-то я был не большой любитель шопингов, но Москва — дело другое, здесь можно найти то, чего не найдёшь в уральской столице. К тому же обратно мы с Полиной договорились лететь вместе, а так как ей проезд никто не спонсировал, только проживание за счёт принимающей стороны, то я как, хм, её мужчина обязан оплатить ей все транспортные расходы. Поэтому и билет в Москву ей купил, и на обратный рейс на обоих тоже возьму в Москве за свой счёт.

К концу октября мои доходы заметно выросли, я уже мог, пожалуй, и на «Жигули» замахнуться. Только всё равно в очереди стоять, да и не большой я автолюбитель. К тому же лучше сначала о своей квартире подумать. Тут меня вообще и в очередь бы никто не поставил, студента, только через четыре года, когда я уже буду работать на каком-нибудь предприятии. Да и то поселят в общежитии, а на квартиру в очередь поставят, когда отработаешь несколько лет. И жди потом ещё лет 15, пока твоя очередь дойдёт. Даже если ты к тому времени успел обзавестись женой и детьми. Есть комната в семейном общежитии — вот и радуйся.

Поэтому первым делом на повестке дня должно стоять собственное жильё. Наиболее привлекательный вариант — кооперативная квартира. Но и кооперативные дома возводились от предприятий, хотя хозяин такой квартиры мог её продать человеку со стороны. 1-комнатная в среднем стоила от 3 до 5 тысяч рублей, «двушка» — от 5 до 8 тысяч, ну а 3-комнатная обошлась бы от 8 до 10 тысяч.

На однокомнатную, предположим, я мог бы замахнуться уже сейчас, учитывая даже первоначальный взнос — для меня несколько сот рублей роли не играют. Но зачем мне однокомнатная, если я хочу создать семью? Дети пойдут, да ещё если разнополые — тут «двушка» как минимум.

Вот только в эти годы кооперативного жилья строится катастрофически мало, не то что в 80-е годы. Ладно, потом что-нибудь придумаем, пока же на повестке дня более насущные вопросы.

До Москвы долетели без происшествий, если не считать пары воздушных ям где-то над Горьковской областью. Из Быково до столицы можно было добраться автобусом, электричкой — правда, до станции было идти с километр — и на такси. Я мог бы потратиться и на такси, но, глядя на наглые физиономии таксистов, решил доехать электричкой до Казанского вокзала.

На перроне Казанского мне повезло… Или, может, тётке лет шестидесяти пяти повезло, которая нашла в моём лице постояльца на две ночи. Оказалось, тут по вокзалам ходят женщины, которые предлагают разного рода командировочным и прочим приезжим жильё на один или несколько дней. Совсем как на юге.

Мне предлагалось пожить два дня в заднице мира… Пардон, на окраине Москвы, в Бирюлёво. Стоимость удовольствия — 15 рублей в сутки, то есть тридцатник за два дня проживания. Но для меня, к счастью, такая сумма не была критичной, и я согласился. Тем более что в стоимость проживания включалось и трёхразовое питание. Не знаю уж, каким оно будет, в случае чего можно и в городе перекусить — сидеть до завтрашнего концерта безвылазно в доме я не собирался.

— Сначала мне нужно в «Авиакассы» на площадь Дзержинского, — предупредил я женщину.

— А поехали, и я с тобой, — легко согласилась она.

У входа в метро тётка в белом (или почти белом) халате с коробом продавали пирожки с повидлом по 5 копеек, с мясом по 10 и беляши по 15.

— Есть хотите? — спросил я провожатую. — Точно не хотите? А я вот что-то проголодался.

И купил пару беляшей по 15 копеек. Доедал уже перед самой посадкой в вагон. Последнюю же часть маршрута проделали на автобусе. М-да, двухэтажный деревянный барак по соседству с парочкой таких же «собратьев», а вокруг уже стоят новостройки и активно возводятся новые. Тётка, попросившая называть её бабой Шурой, сказала, что скоро получит квартиру «во-о-он в том доме», а эти дома снесут через пару месяцев.

— Дочка почти в центре живёт, — рассказала словоохотливая женщина ещё по пути с вокзала. — Вышла замуж за художника, у него в том же доме ещё и мастерская на последнем этаже. Уж как она радовалась, что из этого барака съезжает… Недавно навещала, с внуком приезжала, ему второй годик пошёл. Посмотрела и говорит, как я тут, мол, всю жизнь прожила, в этой халупе? А я что, я сорок с лишним лет живу в этой «халупе» и не жалуюсь

Двухкомнатная квартира оказалась ещё и коммунальной. Да и двух комнатной назвать её можно было с натяжкой, скорее уж полуторка, потому что вторая комната едва вмещала в себя кровать, маленький столик со стулом, древнюю, но крепкую тумбочку и пару книжных полок на стене, заставленных преимущественно сочинениями русских и советских классиков.

— А ваши соседи, они, хм, как относятся к тому, что вы постояльце селите? — спросил я, намекая на то, что такой вид частного бизнеса в СССР как бы законом запрещён.

— Тю, — махнула она рукой, — так мы тут друг другу сколько лет знаем! Почитай одна семья. И не у меня одной угол снимают, вон, в 9-й квартире студентка живёт, а 12-й студент. Так что в голову не бери.

Я, собственно, и не брал, мне-то что… Бельё баба Саша постелила свежее постельное бельё, а я тем временем достал из сумки спортивный костюм, кроссовки и переоделся. Так можно и просто гулять, и на пробежки выходить…. Нет с пробежками я поспешил. Асфальта в округе пока всего ничего, а бегать по осенней грязи мне не улыбалось. Разве что в магазин сходить — моя хозяйка по пути показала, где он находится.

Можно было бы, конечно, навестить в гостинице Полину, прогуляться по осенней столице, но она заранее предупредила, что накануне столько ответственного мероприятия она во избежание каких-нибудь неприятностей весь день проведёт в гостинице. И дальше гостиничного ресторана — ни ногой. Ей как участнице концерта выдали талоны на питание в ресторане, но я догадывался, какое питание может быть по талонам, и вручил Полине на всякие «непредвиденные расходы» пятьдесят рублей. Она отказывалась, но я умею быть настойчивым. Сказал, что когда-нибудь отдаст, если потратит. Полина ответила, что постарается ничего не потратить, а если что-то и потратит, то лишь в самом крайнем случае. В общем, нашла коса на камень.

У бабы Саши в её комнате стоял чёрно-белый телевизор «Спартак». Модель редкая, за обе моих жизни попалась впервые. Но изображение было приличным, возможно, ещё и потому, что кабель шёл к общей антенне на крыше. По словам бабы Саши, на ведь дом у них было три телевизора, а этот купил покойный муж в 61-м году, через неделю после полёта Гагарина в космос. И до сих пор замечательно показывает.

Интересно, почему нет телевизора «Динамо»? Или «Торпедо»? А то и ЦСКА, чего уж… С другой стороны, телевизоры «Спартак» выпускались небольшой партией, и о их существовании даже в это время знает далеко не каждый.

— И что, завтра вот прямо Брежнева увидишь? — спросила баба Саша, продолжая начатый ещё за ужином разговор.

Так-то она ещё сразу спросила, командировочный я или как? Сказал, что «или как», а затем, уступив намёкам любопытной бабули, объяснил, что буду зрителем правительственного концерта, на котором прозвучат две моих песни. В глазах бабы Саши я тут же поднялся на неимоверную высоту. А теперь, за ужином, она вытянула из меня ещё кое-какие подробности. В том числе, и что одну из песен будет петь моя, скажем так, девушка. Если честно, это я уж сам сказал, всё-таки приятно, когда градус твоей важности в глазах собеседника растёт на глазах.

Мало того, баба Саша успела, похоже, и соседям во время отлучек на кухню про меня растрезвонить. Удостоилась чести поселить у себя молодого и талантливого композитора, чьи песни будут исполняться на праздничном концерте. Пока я коротал вечер у телевизора, одна за другой две соседки заглянули к хозяйке: первая якобы одолжить соли, а вторая за сахаром, которые, видимо, никто на общей кухне не хранил во избежание… И так с интересом на меня поглядывали, буквально ощупали взглядами с головы до ног.

— Здравствуйте! — говорили они.

— Здравствуйте! — отвечал я.

— До свидания! — говорили они, получив соль или сахар.

— До свидания! — так же учтиво прощался я.

Утром, чтобы справить нужду и умыться, пришлось постоять со своими гигиеническими принадлежностями минут пять у двери в туалет, хоть я и вышел попозже в надежде, что в нужнике будет свободно. Из сортира в итоге появился небритый тип в такой же, как у меня, майке-алкоголичке, только грязно-серой, и трениках с растянутыми коленями. Встав в дверях, он шмыгнул носом и с подозрением поинтересовался, дыхнув перегаром:

— Ты, что ли, Сашкин постоялец?

— Если вы имеет ввиду бабу Сашу, то я.

— Слышь, братишка, одолжи трояк.

— Не имею привычки одалживать людям, которых вижу впервые в жизни.

— Да ты чё, в натуре? Колю Бирюкова тут все знают!

— Мало ли кто вас тут знает. Вы не внушаете мне доверия…

Задержав дыхание, чтобы не вдохнуть лишний раз исходящий от него перегар, я сделал попытку протиснуться в туалет, но он встал передо, аки спартанцы перед персами в Фермопильском ущелье.

— А ну как я заложу твою бабу Сашу участковому? — дыхнул он мне в лицо перегаром, нагло прищурившись.

— А ну как я твою голову разобью об унитаз? — сделал я встречное предложение совершенно спокойным тоном.

Кадык на тощей шее пропойцы дёрнулся.

— Так бы сразу и сказал.

Он отодвинулся, давая мне пройти.

Баба Саша по доброте душевной даже погладила мне костюм, который и впрямь за время моих путешествий немного помялся. Её квартиру я покинул сразу, как отобедал щами со сметаной и макаронами с котлеткой. Решил побродить по центру столицы с портфелем в руке, в котором лежали только деньги и паспорт. К счастью, погода способствовала прогулкам, хотя ещё под утро накрапывал нудный, осенний дождик. А потом тучи словно по мановению волшебной палочки разошлись, и засияло солнце. И если вчера, когда Москва встретила меня пронизывающим ветром, я ещё жалел, что приехал в плаще, то сегодня в пальто просто запарился бы.

Решил устроить себе культурный отдых. Днём — прогулка по музеям, вечером — концерт. Начал с посещения… Мавзолея. В прошлой жизни как ни приеду в Москву, как ни окажусь возле Красной площади — Мавзолей постоянно закрыт. То ремонт, то не время для посещений… А тут повезло. Сдал портфель в камеру хранения у Боровицкой башни — и вперёд. Впрочем, находящаяся в стеклянной усыпальнице мумия Ильича, мимо которой я прошёл в общем строю с советскими и иностранными туристами, особого впечатления не произвела. Кроме хорошо выдубленной кожи, наверное, от Вождя мирового пролетариата ничего не осталось.

Потом прошёлся вдоль кремлёвской стены, рассматривая урны с прахом видных деятелей партии. Увидел табличку с фамилией космонавта Комарова и вспомнил про одну из записей в своём дневнике. Она была посвящена полёту космического корабля «Союз-11», члены экипажа которого погибли при посадке из-за разгерметизации спускаемого аппарата. Добровольский. Волков, Пацаев… Здесь их и захоронят. Две урны с прахом и могила. Хорошо бы отдать мои «хроники» в надёжные руки ещё до полёта корабля «Союз-11».

Затем заглянул в Государственный музей изобразительных искусств имени Пушкина. М-да, здесь можно целый день ходить. Люблю живопись, скульптуру, в детстве даже ходил на ИЗО. Но когда понял, что второго Репина или Васнецова из меня не получится, и тем более первого Покровского, то решил это дело оставить более способным.

До начала концерта в Колонном зале Дома Союзов оставалось ещё почти два часа и я заглянул ещё и в ГУМ. Был там в прошлый приезд, но без денег, только мороженое себе позволил. И в этот раз не удержался — вкусное оно здесь. Как, впрочем, и вообще советское мороженое, а может, это мне так просто казалось.

Постоял у фонтана с мороженым в руке, поглядывая на мельтешивших, словно муравьи, туда и сюда граждан и гражданок. Одни ныряли в секцию с вывеской «Бельё», другие — в отдел «Радиолы», третьи — в «Спортивные швейные изделия»… Для любителей галстуков работала секция с непритязательным называнием «Галстуки», напротив «Кондитерские изделия», чуть дальше «Бакалея». И везде, везде люди, причём по виду многие из провинции, словно в какой-нибудь Пензе или Саратове невозможно купить приличный галстук или консервированных крабов. Хотя некоторые вещи и впрямь трудно достать в провинции, недаром, например, некоторые электрички пропахли запахом копчёной колбасы. «Колбасные десанты» стали такой жен неотъемлемой приметой этого времени, как очередное вручение Брежневу медали «Золотая звезда» и звания Героя Советского Союза.

Я побродил по отделам, в итоге зайдя в парфюмерный. 3 ноября у Полины день рождения, это я тайно у Насти вызнал, почему бы не подарить ей хороший парфюм? Благо что очередь была не очень длинной, всего человек двадцать. Помнится, нередко при наших встречах Полина пахла сиренью, наверное, это её любимый запах. Вот и взял духи «Белая сирень», упакованные в симпатичную коробочку. Надеюсь, в портфеле коробка не помнётся.

А ещё, пожалуй, подарю я Полине песню.

Интересно было бы заглянуть в знаменитую 200-ю секцию, она же «Стол заказов», вход в которую находился прямо на Красной площади, напротив Мавзолея. Но доступ в эту секцию, насколько я помнил, имели лишь высокопоставленные государственные лица, члены политбюро и их семьи. Ну и высокие заграничные гости. Проникнуть на заветную территорию можно было только по разовым спецпропускам, мне его взять было неоткуда. Впрочем, какие мои годы!

Мороженым я не наелся. Обед у бабы Саши вроде и не такой уж постный был, даже мясо в щах плавало, но молодой организм, да ещё после долгой пешей прогулки, требовал восполнения калорий. Опять же, время подбиралось к ужину, а мы с Полиной договорились куда-нибудь притулиться только после концерта, который закончится ориентировочно около 10 вечера. Поужинать и по домам — то бишь она в гостиницу, а я… А я где придётся. К счастью, мне есть где переночевать, только до Бирюлёво нужно будет на такси добираться. Потрачусь, если вообще что-то поймаю, хоть даже частника, но куда деваться… В конце концов, деньги есть.

Перекусить зашёл в уже знакомую по прошлому приезду пельменную на улице 25-летия Октября. Порция из 10 пельменей со сметаной стоила 37 копеек, я взял двойную — и то ещё подумал, не взять ли три порции. Плюс салат «Витаминный» за 10 копеек. На десерт стакан компота и сдобная булочка. В общем, в рубль легко уложился, а самое главное — меня наконец-то покинуло чувство голода. Жить можно!

Время ещё оставалось, и я неспешно прогуливался по центральным улицам столицы. По пути снова купил мороженое — что поделать, люблю я его — и в сквере у Большого театра примостился на лавочку с изогнутой спинкой рядом с пожилым мужчиной, возможно, уже достигшего пенсионного возраста. Одет он был скромно, но, как бы сказать, интеллигентно.

Как-то грустно улыбнувшись мне краешком губ, он вновь сосредоточил своё внимание на играющих детях, за которыми наблюдал прежде. Мальчик и девочка — лет по пять от силы каждому — под присмотром двух мамочек, расположившихся на соседней скамейке, увлечённо сгребали в кучки пластмассовыми лопатками листья.

Я уже осилил половину покрытого шоколадной глазурью мороженого, когда старик вдруг, не поворачивая головы, негромко произнёс:

— Я позавчера сына похоронил. Своего Коленьку. Ему было тридцать восемь, и он всегда обижался, когда я его называл Коленькой, стеснялся этого, поэтому на людях я всегда называл его Николаем. Он был у нас единственным ребёнком. Три года как жену схоронил, а теперь вот и сына. Я ей завидую, она ушла, уверенная, что сын проживёт долго и счастливо.

Он помолчал, продолжая глядеть на детей. Я тоже молчал, мне казалось, что, если я выражу соболезнования, это будет выглядеть слишком банально.

— Никого нет нам ближе, чем наши дети, — продолжил сосед по лавке, так и не поворачивая ко мне увенчанной шляпой головы. — Мы готовы за них, не раздумывая, жизнь отдать. Они наше всё, они — продолжение нас, наши надежды и чаяния. Даже если они взрослые — то всё равно остаются нашими детьми, и их печали печалят наше сердце, а их радости радуют нас. И когда мы теряем своего ребёнка, то мы теряем весь смысл своего существеннее в этом мире. Ради чего и кого дальше жить? Когда уходят наши родители, это воспринимается нами как само собой разумеющееся. Также, как осенний лист, срывающийся с ветки в октябре, потому что подошло его время. А вот дети…

Он вздохнул, и мне показалось, что глаза его увлажнились. Я невольно вспомнил дочь. Как-то она там, в своём канадском будущем… Наверное, ей уже сообщили, что отец умер, и как умер. Хоть бы на похороны прилетела.

— Это противоестественно, когда дети уходят раньше родителей. Это неправильно… Это больно. Потеряв ребёнка, тем более единственного, ты становишься словно пустой сосуд, который уже невозможно наполнить. Ты не живёшь, а доживаешь. Механически утром чистишь зубы, ставишь на конфорку чайник и, сидя на кухне, видишь чашку, из которой когда-то пил твой сын. Помнишь его только что принесённым из роддома, завёрнутым в одеяло, потому что на улице зима, и из свёртка там, где голова, только нос торчит, маленький, как пуговка. Спит, и ты осторожно берёшь это свёрток на руки, старясь его не разбудить. Помнишь, как повёл его за руку в первый класс, помнишь его счастливое лицо, когда он поступил в институт, и как сам пошёл после его окончания служить. И как привёл домой знакомить со своими родителями невесту.

И снова пауза, нарушаемая лишь криками бродящих по газонам галок и шарканьем пластмассовых лопаток об асфальт.

— А внуков у вас нет?

— Внуков? — переспросил он и посмотрел на меня с таким видом, словно бы даже не догадывался о моём здесь присутствии. — Ах, ну да… Есть внук, девять лет, Валера. Шалопай ещё тот. Внуков мы тоже любим, но вполовину от того, как любим детей. Тут такая нехитрая, жизненная математика. И правнуков мы любим, но меньше, чем внуков, если, конечно, удаётся столько прожить. А уж что касается наших далёких потомков… Вы простите, молодой человек, что я вот так вот, просто мне и поделиться не с кем. Со снохой у нас отношения не очень, а сейчас и вообще нас почти ничто не связывает. Простите ещё раз!

— Ничего-ничего, иногда полезно выслушать такие вот философские мысли. А то всё куда-то спешим, а остановиться и подумать, оглядеться вокруг — как всегда, времени нет. Потому и надо любить каждый прожитый миг, особенно если он прожит рядом с любимым человеком… Хм, что-то и меня на философию потянуло. Пойду, пожалуй.

Я бросил в урну смятую фольгу из-под мороженого и двинулся в сторону Колонного зала.

К служебному входу пришёл за сорок минут до начала мероприятия. В последний момент подумалось, вдруг Силантьев забыл передать пригласительный? Или он потерялся? Или кому-то другому отдали, по блату, а какой-то там Покровский перебьётся…

К счастью, мои опасения оказались напрасными. Я получил заветный бумажный прямоугольник со своей вписанной фамилией и инициалами и направился к центральному входу. Народ уже запускали, все по пригласительным, никаких билетов — они даже не поступали в продажу. Лучшие люди, так сказать, Советского Союза. Рабочие, шахтёры, учителя, отмеченные государственными наградами, ну и партийная элита, куда ж без неё. Лица некоторых даже показались знакомыми… Ну точно, Валентина Терешкова! А с ней не кто иной, как Алексей Леонов — космонавт с кисточкой в руке, как его уже называют. В самом деле, его космические пейзажи даже меня интересовали в той жизни — в этой я их ещё не видел.

Сегодня на концерте, как мне доложила разузнавшая кое-что ещё во время первой поездки Полина, должны присутствовать и сам Генеральный секретарь, и его ближайшее окружение. Эти вряд ли через парадные двери пойдут, даже если бы захотели — охрана такого не допустит.

Одежду следовало сдать в гардероб, находившийся на нулевом этаже, там же располагались и уборные, одну из которых с буквой «М» на двери я предусмотрительно посетил. Несмотря на то, что концерт будет идти с антрактом, всё же лучше подстраховаться.

Да уж, думал я, сливая излишки влаги из организма в писсуар, это вам не коммунальный сортир в доме бабы Саши. Кафельная плитка блестит, писсуары и унитазы поражают белизной — как в лучших домах Лондо́на! Даже туалетная бумага имеется — настоящее чудо и дефицит по нынешним временам, когда 99 % населения пользуется для, пардон, подтирания задницы обычной газетой.

Жаль, за кулисы не пустят, Силантьев сказал, что вход туда разрешён только участникам концерта, во всех коридорах за порядком и тем, чтобы не проникли посторонние, будут следить сотрудники милиции. Я в число участников не входил, так что с Полиной мы договорились встретиться после мероприятия у служебного и оттуда поехать (или пойти) куда-нибудь поужинать.

В Колонном зале мне довелось быть впервые, хотя трансляции из него видел не раз. Люстры заливают зал бывшего Дома благородного собрания ярким светом. Здесь, вспомнилось, прощались с Лениным, там вон, на сцене, стоял утопающий в цветах гроб с его телом. Как и почти тридцать лет спустя гроб с телом Сталина. А в будущем в вечность отсюда уйдут генсеки Леонид Брежнев, Юрий Андропов, Константин Черненко, главный идеолог партии Михаил Суслов, министр обороны Дмитрий Устинов. Даже с Жириновским здесь прощались. Матёрый был человечище… Вернее, будет. Если, конечно, в этой реальности у него будет возможность взобраться на политический Олимп.

А пока нам всем предстоит стать зрителями концерта, приуроченного к 53-й годовщине Великой Октябрьской социалистической революции. Я занял своё место в пятом ряду, моей соседкой справа оказалась женщина в деловом костюме и с высокой, завитой причёской. Я даже подумал, что сидевшему сзади неё мужчине за такой «Вавилонской башней» ни черта не будет видно. К счастью, передо мной сидел какой-то лысоватый тип совершенно невзрачного вида.

Слева от меня расположился кряжистый мужчина лет под пятьдесят с золотой звездой «Серп и молот» Героя Соцтруда на лацкане пиджака. Как только я занял своё место, он тут же протянул мне руку, представляясь:

— Резников, Вадим Федотович, председатель колхоза «Победа» Каневского района Краснодарского края.

— Очень приятно! Покровский, Евгений Платонович!

— В этом году очередной рекорд по привесу молока и мяса поставили… А вас за какие грехи сюда? Смотрю, молодой такой, а уже, видно, чем-то успел отметиться.

— Пока только выиграть всесоюзное первенство «Буревестника» по боксу.

И, видя в глазах собеседника зарождающеюся недоумение, добавил:

— Ну, и ещё пару песен сочинил, которые должны сегодня исполняться на концерте.

— Ишь ты, и боксёр, и песни сочиняешь… Вот такая у нас советская молодёжь, есть чем гордиться. Правильно я говорю? — обратился он к моей соседке справа, чуть наклонившись, чтобы лучше её видеть.

— Что? — повернула та голову.

— Я говорю, молодёжь у нас правильная растёт. И спортом занимаются, и песни сочиняют.

— Возможно.

Судя по её виду, она не собиралась поддерживать беседу.

— Я вот тоже в юности в секцию бокса ходил. К нам в Красный Луч бывший белый офицер из раскаявшихся приехал, немолодой уже, учительствовать. Филаретов фамилия его была. Физкультуру и русскую литературу преподавал, так вот, совмещал… И организовал кружок любителей бокса, в который все местные мальчишки потянулись. Я не стал исключением. Жаль только, всего год прозанимались, в 38-м Филаретова арестовали, и больше мы его уже не видели.

Он грустно вздохнул. Да уж, немало людских судеб было искалечено в мясорубке, устроенной товарищем Сталиным и его подручными. Конечно, кого-то по делу «приголубили», не без этого, но сколько народу пересажали и расстреляли по одним только доносам и ложным обвинениям.

Тут неожиданно народ в зале оживился и начал вставать. Кто-то зааплодировал, следом присоединились и все зрители. Я тоже встал, в первый момент не сообразив, что случилось, и только заметив, куда все смотрят, понял, что это аплодируют появившему в ложе для почётных Леониду Ильичу Брежневу и его спутникам, среди которых я узнал только Косыгина и Суслова.

Брежнев с улыбкой поднял руку, приветствуя собравшихся, после чего овации начали постепенно стихать. А ещё через пару минут люстры начали медленно гаснуть, затем занавес поднялся, и нашему взору предстала заполненная людьми сцена. Хор, человек сто, не меньше. Справа спереди женщины в белом, позади них ряд мужчин в чёрном. Слева уже в шесть рядом, хористки в первых двух рядах в каких-то сарафанах, позади них два ряда джентльменов в смокингах, за ними — ещё два ряда хористок. Впереди у микрофонов трое солистов. Лица их мне совершенно незнакомы.

Слышен голос ведущей:

— Песня «Партия — наш рулевой» композитора Мурадели.

Что-то как-то кратко. Даже автора слов не озвучили, не говоря уже о том, кто исполняет. Как-никак сам Сергей Михалков. Сергей Михайлович — известный придворный стихоплёт, всегда держал нос по ветру. И советский гимн сочинил, а затем, когда страна развалилась, переделал его в российский. А уж таких вот песен, типа той, что сейчас исполнили, у него уже, поди, с десяток.

Мощно исполнили, хотя в остальном песня вызвала бы у меня только зевоту. Дальше занавес опустился, и оркестровая яма стала заполняться оркестрантами. Голос невидимой ведущей произнёс:

— Шостакович, «Праздничная увертюра». Исполняет оркестр Государственного академического Большого театра Союза ССР. Дирижёр — народный артист Казахской ССР Фуат Мансуров.

Она говорила, а оркестровая ямы медленно поднималась, пока не достигла одного уровня со сценой. Затем зрители услышали ту самую увертюру. Я покосился на соседку справа. Та сидела прямая, словно кол проглотила, вперившись в сцену немигающим взглядом, её лицо не выражало абсолютно никаких эмоций. Покосился на председателя колхоза. Надо же, с каким благоговением слушает, глаза блестят, лицо раскраснелось, весь растворился в музыке. Кто бы мог подумать!

— Песню композитора Попатенко «Ты гори, костёр, гори» исполняет ансамбль песни и пляски имени Локтева Московского городского Дворца пионеров и школьников. Художественный руководитель и дирижёр — Алексей Ильин.

Снова занавес поднялся. Ух ты, человек двести пионеров, кабы не больше, и не только поющих, но и играющих на русских народных инструментах. Но и контрабас мною был замечен. Задорно исполнили, с огоньком, я азартно поаплодировал юным талантам. И подумал, что в их исполнении неплохо прозвучала бы и песня «Крейсер «Автора», та самая, из кукольного мультика 1973 года. Может, она уже и написана, пылится где-нибудь в столе в ожидании своего часа, но, скорее всего, её ещё только предстоит создать. Музыка точно Шаинского, а вот автора слов не помню.

Далее — русская народная песня «Четыре ветра» в исполнении солиста Ленинградского театра оперы и балета имени Кирова Евгения Нестеренко.

— Вивальди. Первая часть концерта Вивальди для двух скрипок с оркестром в исполнении лауреатов первых премий международных конкурсов Лианы Исакадзе и Татьяны Гринденко, в сопровождении камерного оркестра студентов Московской государственной консерватории, удостоенного золотой медали на международном конкурсе молодёжных оркестров. Дирижёр — народный артист Армянской ССР, профессор Михаил Тэриан.

Что-то меня в сон начало клонить. Я снова покосился на соседей — ничего не изменилось.

Вот не любитель я такого рода мероприятий. Рок-концерт — другое дело, особенно если выступает какая-то из моих любимых групп. Когда-то довелось побывать и на «Scorpions», и на «Aerosmith», и на «ZZ Top»… До Екатеринбурга добирались не все звёзды первой величины, приходилось в Москву или Питер летать, благо что мог себе такое позволить.

А вот в это время крутым считается попасть на такой вот концерт. Вон, в любого ткни — личность! Интересно, правда, что за личность моя соседка справа. Вряд ли она председатель колхоза. И на космонавтку не похожа.

Глазунов. Большое классическое па из балета «Раймонда». Майя Плисецкая и Николай Фадеичев. И артисты балета Большого театра. Надо же, Плисецкой, если ничего не путаю, 45 уже, а порхает бабочкой. Вот что значит профессионал!

— Песню Евгения Покровского «И вновь продолжается бой» в сопровождении эстрадно-симфонического оркестра Гостелерадио СССР исполняет солист-вокалист Лев Лещенко.

Краем глаза заметил, как Резников чуть повернул голову в мою сторону. Я непроизвольно выпрямился, как моя соседка справа, грудь, в которой сердце учащённо забухало, выпятил вперёд. Уши сразу заполыхали, на лбу выступили бисеринки пота, так что пришлось лезть в карман за носовым платком. Чёрт, ждал ведь, морально был вроде готов, а веду себя, как девица благородных кровей на своём первом балу.

Переживал ещё и за то, что исполнение может подкачать. Тот Лещенко возьмёт и даст петуха… К счастью, обошлось без «сюрпризов». Исполнили достойно, с таким же достоинством и удалились, уступив сцену фольклорному коллективу с русской пляской «Зимушка».

Я немного расслабился, кровь отлила от лица. Почувствовал толком локтем в локоть.

— Хорошая песня, — услышал я громкий шёпот чуть склонившегося ко мне председателя колхоза.

Больше он ничего не сказал, вернувшись к созерцанию происходившего на сцене, но мне и это было приятно. Я с трудом сдержал довольную улыбку.

Объявили антракт. Буфет в Колонном зале был неплохой, я взял пару бутербродов с икрой и сёмгой, стакан кофе, и зачем-то купил коробку шоколадных конфет. Резников в буфет не пошёл, сказал, что лучше посетит комнату для курящих.

Танцоров сменили артисты Московского государственного цирка Вернадские. Надо же, цирк на проспекте Вернадского ещё не построен, а артисты Вернадские уже вовсю трудятся на манеже, в данном случае на сцене. Наверное, просто однофамильцы.

На смену им вышла Тамара Синявская. А после неё послышался наконец-то мужской голос, объявивший:

— Выступает дважды Краснознамённый имени Александрова ансамбль песни и пляски Советской армии. Художественный руководитель и главный дирижёр — народный артист Советского Союза, лауреат Государственной премии Борис Александров. Песня «Единство». Музыка Бориса Александрова. Солист — заслуженный артист республики Олег Клёнов. Дирижёр — Борис Александров.

Вот ведь, сын руководит ансамблем, носящим имя его отца. Этакая преемственность поколений. Насколько сын талантливее отца и вообще насколько талантлив? Об этом мне, человеку, далёкому от этих сфер, судить было трудно. Но ансамбль гремит и ещё долго будет греметь по всему миру. Значит, человек находится на своём месте, а это самое главное.

— Композитор и автор слов Евгений Покровский. Песню «Аист на крыше» в сопровождении эстрадно-симфонического оркестра Гостелерадио СССР под управлением народного артиста РСФСР Юрия Силантьева исполняет Полина Круглова. Дирижёр — Юрий Силантьев.

На сцену ещё и детишки высыпали, видно, детская секция оркестра, если актовая имеется. Может, из какого-нибудь Дворца пионеров позаимствовали два десятка одетых одинаково (только у одних брючки, а других юбочки) мальчишек и девчонок. Полина вышла в платье без рукавов длиной до колен, никаких украшений, но косметика имеется. А куда ж без косметики, корь ты артист, и твоё лицо не должно казаться из зала бледным пятном.

Вижу, волнуется, хоть и пытается это скрыть с виду лёгкой улыбкой. А уж как я волнуюсь! Всё-таки Лещенко — уже относительно профессиональный певец, а для Полины это всё впервые. Такой зал, столько зрителей, среди которых первые лица страны. Господи, про себя взмолился я, хоть никогда верующим себя не считал, дай ей сил справиться с этим!

Молодец, справилась! Мало того, она пела и периодически бросала взгляды явно в мою сторону, отчего по моей спине почему-то бежали мурашки. И меня прямо-таки реально отпустило, когда она закончила петь и затихли последние звуки музыки. Полина чуть поклонилась, поклонились юные бэк-вокалисты, поклонился сверкнувший стёклами очков Силантьев, и занавес медленно опустился.

— Вообще отлично! — снова услышал я шёпот соседа. — У меня от этой песни даже мурашки бегали.

— Спасибо! — совершенно искренне поблагодарил я.

Надо же, не один я такой «мурашливый».

Ещё несколько участников — и концерт объявили закрытым. Публика вновь поднялась, похлопала находившимся в ложе членам ЦК и вместе с ними, после чего организованно потянулась на выход.

— Молодец, нет, вот честное слово — молодец! — не уставал нахваливать меня Вадим Федотович. — Как же богата наша страна талантами!

В гардеробе мы одевались тоже вместе. Я пропустил Резникова перед собой, ему подали пальто, мне плащ.

— Не легковато? — спросил он, кивая на плащ.

— Да мне нормально, — пожал я плечами.

— А я вот решил потеплее одеться, когда в Москву собирался. Это у нас на Кубани сейчас можно даже без плаща или куртки ходить, а тут всё-таки север. Хотя сегодня было тепло… Ты в какой гостинице остановился?

— Так я и не в гостинице, снял угол у одной бабули в Бирюлёво на пару ночей.

— Вот те раз! А чего так?

— Так свободных номеров в московских гостиницах не бывает. Заранее надо бронировать, да ещё и при наличии командировочного удостоверения. Меня же Силантьев пригласил в частном порядке.

— Да уж, это точно… Я вон сам себе командировочное выписал и чуть не за месяц номер в «Берлине» забронировал. Я в этой гостинице уже не первый раз останавливаюсь, нравится она мне, уютная. И меня там знают, встречают, как родного.

Да уж, я бы тоже не отказался в «Берлине» пожить, хоть раньше в ней и не был никогда. Но мнению собеседника доверял.

— Ладно, Вадим Федотович, рад был с вами познакомиться.

— И мне тоже приятно. Сейчас куда, в Бирюлёво?

— Попозже, пока решили с моей девушкой поискать какой-нибудь ресторан, чтобы культурно поужинать.

— Так вот запросто, не забронировав столик? Бесполезно, я ихние порядки успел немного выучить, чай не первый раз в Москве. Знаешь что… А давайте я вас с твоей девушкой в ресторан приглашу? В «Берлине» знаешь какой хороший ресторан? Там даже фонтан есть, а в нём живые карпы плавают. Захочешь — официант сачком выловит и для тебя тут же рыбу приготовят. Едем?

Я задумался. В принципе, и впрямь вряд ли вот так с наскока нам удастся посидеть в каком-нибудь приличном заведении. Другое дело, что общество председателя колхоза может показаться навязчивым…

— Мы вообще-то хотели побыть, так сказать, наедине…

— Да и побудете! Я с вами немного посижу, поем, выпью пару рюмок водки — и на боковую. По глазам вижу — созрел. Где твоя девушка?

— На служебном договорились встретиться.

— Тогда я сейчас на машине к служебному и подъеду.

Я проторчал у служебного входа минут десять, когда рядом остановилась 21-я «Волга», из которой с водительского места выбрался Резников.

— Из колхоза на ней приехал, тысяча триста километров, — гордо сообщил он, похлопав ладонью по капоту. — В 6 утра выехал — в 9 вечера уже в столице. Я с техникой на «ты» с самого детства… Я на ней в прошлом году в Сибирь ездил, в Омскую область, там у нас проходил выездной семинар по обмену опытом. Не подвела моя «ласточка». И в этот раз до Москвы без проблем добрался. Лучше, чем на поездах и самолётах. Люблю, когда сам себе хозяин, куда хочешь — туда и едешь.

— Так она у вас такая чистая, словно вы дальше ближайшего отсюда переулка на ней не выезжали…

— Ты бы видел её, когда я на ней вчера в Москву въезжал. Но у меня завгар при Министерстве сельского хозяйства — хороший знакомый, он мне машину так отдраил… Не сам, конечно, у них там автоматическая мойка, через неё я и прогнал свою «ласточку»… Так, ну где там твоя девушка? Она здесь работает, что ты её на служебном входе ждёшь?

— Можно и так сказать, — улыбнулся я.

И в этот момент дверь распахнулась, на крыльце показался сначала мужчина, следом за ним вышла женщина, примерно его ровесница, они о чём-то переговаривались, и когда дверь уже почти закрылась — её толкнули изнутри, и появилась наконец моя ненаглядная. Я двинулся навстречу, она же, увидев меня, улыбнулась, отчего на её щёчках появились обожаемые мною ямочки, и кинулась мне на шею.

— Женька!

Чмокнула меня в щёку, получив тут же ответный поцелуй.

— Привет! — я ещё раз чмокнул её, теперь уже ближе к губам, глядя в её отражающие свет фонаря глаза. — Ну ты просто сегодня звезда! Так здорово спела…

— А я пою и тебя взглядом ищу. Помню, что вроде в пятом ряду должен быть. Потом увидела и чуть голос не дрогнул. Сама смотрю на тебя, смотрю, а потом думаю, чего ж я только на тебя смотрю, меня же Юрий Васильевич предупреждал, что я должна в зал смотреть, как бы на всех одновременно, и ни на кого конкретно. Ну я и давай в зал смотреть, а сама нет-нет — да и на тебя взгляд переведу.

— А я с тебя и вовсе его не сводил. Проголодалась, наверное?

— Ой да, сейчас бы целого поросёнка съела, желательно жареного.

— Так за чем же дело стало? Пожалуйста, садитесь, домчу вас с ветерком!

Слышавший наш разговор Резников любезно распахнул заднюю дверь «Волги».

— Ты уже и такси успел вызвать? — удивилась Полина.

— Хм, — немного смутился я, так как Вадим Федотович и это должен был по идее услышать. — Это не совсем такси. Это, скажем так, один знакомый. Вадим Федотович, он тоже был на концерте, сидел рядом со мной, там и познакомились. А теперь предлагает отужинать в ресторане гостиницы, где остановился.

— Ой, извините, — тоже смутилась Полина. — Я ведь вроде видела, кто рядом с Женей сидит, но на улице вас почему-то не узнала.

— Наверное, из-за шляпы, — улыбнулся Резников. — А вы… Погодите, не вы ли пели про аиста?

— Я, — окончательно стушевалась Полина.

— А я гляжу — лицо-то знакомое! Вас Полина звать? Очень приятно! Резников, председатель колхоза «Победа» Каневского района Краснодарского края.

Из-под распахнутого пальто как по заказу блеснула серпасто-молоткастая звезда Героя Соцтруда, что, вероятно, не укрылось от взгляда Полины.

— Прекрасная песня, — продолжал между тем Резников. — Очень мне понравилась. Ваш Евгений — безусловный талант! Да ещё и боксёр, чемпион!

— Пока только первенства «Буревестника», — уточнил я.

— Ерунда, талантливый человек талантлив во всём, будешь ещё чемпионом мира. Так, ну, садитесь уже, а то вон, кажется, дождик начинается.

По почти пустым, вечерним улицам Москвы до гостиницы «Берлин» долетели меньше чем за десять минут. Резников нас высадил у ресторана, попросив подождать, пока он припаркует «Волгу». Через несколько минут вернулся, и повёл нас к большим, тяжёлым дверям. Ему к негодованию нескольких торчавших тут же парочек открыли, и наш провожатый на входе пожал руку швейцару, вложив ему в неё какую-то купюру, так быстро, что я разглядел только её зеленоватый цвет. Похоже на трёшку. Швейцар с учтивым, но полным достоинства поклоном предложил нам пройти. Мы оказались в зале, посреди которого и впрямь находился фонтан, в котором плавали самые натуральные карпы. Играла живая музыка — это на небольшой сцене расположился квартет музыкантов. И тут же появился одетый в чёрный смокинг с белоснежной рубашкой и чёрной же бабочкой на шее администратор.

— Вадим Федотович!

— Сергей Сергеич!

Очередной обмен рукопожатиями, теперь уже в руку администратора скользнула купюра кирпичного цвета.

— Дорогой, со мной двое моих хороших знакомых, найдётся для нас столик в каком-нибудь тихом уголке?

— Для вас и ваших друзей, Вадим Федотович — всегда! Пройдёмте.

Вскоре мы рассаживались за столиком в дальнем конце, покрытом скатертью с монограммами. И уже спешил к нам с учтивой улыбкой на тщательно выбритом лице официант.

— Добрый вечер! Что будем заказывать?

После некоторых мук выбора решили отведать немецкой кухни. Заказали салат «Берлин», Берлинскую солянку, бифштекс по-немецки, сельдь со странным названием роль-мопс, оказавшуюся маринованным филе, свёрнутым в рулетик, внутри начинка из корнишонов, лука и специй. Графинчик водки — для Резникова (это вам утром улетать, а я ещё на денёк задержусь, мне завтра в Министерство), нам с Полиной — бутылку красного вина. На десерт по совету Вадима Федотовича взяли немецкое печенье «Свиное ухо».

В этот момент со стороны фонтана раздался громкий всплеск воды, а следом смех и аплодисменты посетителей. Сразу два официанта кинулись к фонтану, помогая выбраться из воды матерящемуся и едва стоявшему на ногах мужчине.

— Тут такое при мне уже второй раз, — с улыбкой прокомментировал Резников. — Идут в туалет, а по пути в фонтан падают. Однако ж во всём надо знать меру. Я вот сейчас выпью своп две рюмки — и больше ни-ни… А вы, выходит, тоже из Свердловска? Или москвичка?

Следующие минут пять Полина рассказывала вкратце свою биографию. А затем вдруг спросила:

— А у вас молочное или мясное хозяйство?

От некоей двусмысленности её вопроса я едва не прыснул в кулак.

— И молочное, и мясное, — охотно отозвался Вадим Федотович. — Эту вот звезду Героя Соцтруда мне вручили ещё за успехи в руководстве колхоза «Россия», мы там уток разводили. Но к тому времени уже как два месяца я был председателем колхоза «Победа». Ответил, так сказать, на пример Валентины Гагановой[1], и решил поднять отстающий колхоз. А сейчас у нас 11 тысяч голов КРС, 8 тысяч свиней, больше 300 тракторов, больше 200 автомобилей, тридцать автобусов… Построили маслозавод, инкубатор, Дом культуры. И сколько всего в планах!

Он замолк, глядя на нас, как бы наслаждаясь произведённым эффектом. Наверное, на сегодняшний день эти показатели и впрямь считаются неплохими.

— Этак вы себе и на вторую звезду заработаете, — немного подольстился я.

— Всё может быть, — как-то легко, не ломаясь, согласился Вадим Федотович, опрокидывая в себя рюмку водки. — Но это будет не моя звезда, а звезда всего нашего коллектива. От которого я себя никогда не отделял.

Салат оказался вкусным, солянка хороша, бифштекс неплох… Сельдь себе заказывал пол водочку Резников, нам с Полиной и без сельди хорошо ужиналось. Обстановка уютная, неспешный разговор.

— А что, может, ко мне в колхоз махнёте? — вдруг предложил Резников. — Тебя, Женька, поставлю клубом заведовать, а то прежнего никак не выгоним, алкоголика, заменить некем, не едут что-то в нашу глушь молодые специалисты. И спортзал сделаем, я давно уже хочу его оборудовать, и боксом там можно будет заниматься. А ты, Полина, можешь при клубе хоровой секцией заведовать. У нас там на селе знаешь какие бабушки поющие? О, это надо слышать! Вот и организуешь хор.

По глазам видно, что шутит, но я включаюсь в игру, говорю, что как только чемпионом мира стану, а может и Олимпиаду выиграю — сразу в «Победу». Воспитывать будущих чемпионов.

Вскоре Резников откланялся, сославшись на то, что в 9 утра должен быть уже в Министерстве и выглядеть огурцом. А мы продолжили наслаждаться ужином. Единственное, что вносило диссонанс — весёлые крики со стороны столика, оккупированного лицами явно кавказской национальности. Все постарше меня, хотя южане всегда выглядят старше своих лет. Но и живут долго, этого не отнять, особенно жители горных аулов. Чистейший воздух, чистейшая горная вода, размеренный, устоявшийся веками образ жизни, физическая нагрузка — походи-ка по горам всю жизнь… Правда, современное поколение стремится в города, туда, где жизнь веселее и возможностей, впрочем, как и соблазнов, куда как больше. И чистым воздухом, равно как и водой из горных родников их уже не соблазнишь.

Что они там отмечали — непонятно, может быть, день рождения кого-то из своего квартета. Честно сказать, за свою прежнюю жизнь я не слишком научился отличать армян от грузин, азербайджанцев от дагестанцев, и уж тем более адыгейцев от абхазов, черкесов от осетин и так далее. Но это точно были не представители какого-то из народов Средней Азии.

К этим кричащим на непонятном мне с вкраплениями русского мата языке уже подходил администратор Сергей Сергеич. Кавказцы примолкли, однако вскоре снова общались на повышенных тонах.

— Что за некультурные люди, — заметил Полина, покосившись на веселящихся.

Её слова кавказцы никак не могли слышать, но почему-то стали поглядывать в нашу сторону. А затем один, довольно высокий и стройный, в ярко-синей рубашке с узорами и большим отложным воротником, встал и направился к нам. Остановившись у нашего столика, наклонился к Полине.

— Дэвушка, разрешите пригласить вас на танэц?

Музыка как раз заиграла соответствующая, такой полуджазовый медлячок. Полина растерянно посмотрела на меня.

— Товарищ, могли бы и у меня заодно поинтересоваться, не против ли я отпустить свою девушку с вами танцевать, — сказал я.

На лице кавказца отразилась досада, словно комар рядом зудит, он удостоил меня лишь мимолётного взгляда и снова обратился к Полине с предложением на «тур вальса». Та отрицательно мотнула головой:

— Извините, я не танцую.

Ну, в том, что Полина танцует, и довольно неплохо, я уже имел возможность убедиться, причём ещё в день нашего знакомства, когда заварилась вся эта каша с Язовскими. Младший, кстати, был лишён диплома и задним числом отчислен из института. И судя по всему, этой осенью отправится отдавать долг Родине. А старший получил семь лет «строгача» с конфискацией, и почему-то я ему не сочувствовал. Ни ему, ни его сыну, из которого вырос бы такой же наглый, самовлюблённый тип. Считающая себя пупом Вселенной, а остальных достойными только ему прислуживать.

— Пожалуйста, не мешайте нам ужинать, — между тем как ни в чём ни бывало выдала Полина.

— Э, почему так говоришь?!

Кавказец изобразил что-то вроде распальцовки, а его усы возмущённо встопорщились. Он даже было сделал движение, словно собираясь схватить Полину за плечо, но не реализовал задуманное. На своё счастье, иначе бы от меня тут же прилетело.

— Ты чего такая дерзкая, э?

— Товарищ, шли бы вы… за свой столик, — решил я наконец вставить свои пять копеек. — Девушка вроде бы ясно сказала, что не хочет с вами танцевать.

— Э-э, сопляк, тебя вообще не спрашивают…

В этот момент появился ещё один кавказский персонаж, приземистый, и вроде как немного косящий. Он приподнялся на цыпочках, что-то шепнул своему земляку на ухо, потом взял его за предплечье, и тот, немного поколебавшись и бросив на прощание в нашу сторону яростный взгляд, позволил себя увести к своему столику. Я расслабился. Адреналин, наполнивший было мою кровеносную систему, понемногу рассасывался. Мы продолжили наш ужин, но настроение было слегка подпорчено. Я и сам собирался Полину пригласить потанцевать, а теперь это желание было напрочь отбито. Да и она, хоть и старалась делать вид, что ей здорово, чувствовалась, находилась не в своей тарелке. Чуть погодя, когда мы распили остатки вина, Полина спросила, сколько времени. Часы показывали без четверти одиннадцать.

— Наверное, пора уже, — сказала она со вздохом. — А то самолёт в 10.30, не проспать бы.

Я жестом подозвал официанта, тот с улыбкой приблизился:

— Что-нибудь ещё хотите заказать?

— Нет, спасибо, мы уже уходим. Сколько с нас?

— Если ничего больше не заказываете, то нисколько.

— В смысле? — опешил я.

— За всё Вадим Федотович уже заплатил.

Вот те раз… И когда успел? Я-то после того, как Резников нас покинул, подумал, что мне и за него придётся расплачиваться, а оказалось, он за всё заплатил и нам при этом ничего не сказал. Видимо, чтобы не слышать наших возражений. Тем не менее дал пятёрку на чай.

По пути к выходу встретился Сергей Сергеич, которого я поблагодарил за гостеприимство.

— Друзья Вадима Федотовича — мои друзья! — с улыбкой ответил он.

Большого труда мне стоило не обернуться на столик кавказцев, я буквально спиной чувствовал их взгляды.

— Какой замечательный человек этот Вадим Федотович, — охарактеризовала председателя колхоза Полина, когда я помогал надеть ей её короткий бежевый плащ.

— Да, побольше бы таких людей, таких хозяйственников, — согласился я.

И про себя подумал, что, возможно, СССР и не развалился бы. Было бы в избытке и мяса, и молока, и всего прочего, если бы на ключевых позициях стояли вот такие люди. И сейчас они есть, но их наперечёт, и по-прежнему в магазине не укупишь хорошего мяса, только из-под прилавка.

Мы вышли на улицу, я с наслаждением вдохнул полной грудью прохладный, с лёгкой примесью прелой листвы воздух, которым исходил небольшой сквер напротив ресторана. Огляделся — ни одного такси вокруг, хотя я был уверен, что таксисты должны «пастись» возле таких заведений. Кстати, когда мы заходили — парочка извозчиков с зелёными огоньками над лобовым стеклом тут стояли. А до гостиницы «Ярославская», где остановилась Полина, не так уж близко — север Москвы.

— М-да, с такси напряжёнка, — пробормотал я себе под нос.

— Ничего страшного, метро до часу ночи работает, а тут рядом станция «Кузнецкий мост». Я и сама могу добраться, ничего со мной не случится.

— Нет уж, я тебя до вестибюля гостиницы провожу. Ладно, пошли на метро, а то простоим тут в ожидании такси неизвестно сколько.

Но не успели мы пройти и ста метров по пустынной Рождественке, как услышали сзади торопливые, нагоняющие нас шаги. Ещё до того, как я обернулся\, внутри меня всё сжалось от нехорошего предчувствия.

Это были они — давешние кавказцы. И я знал, что они специально сорвались за нами, потому что люди гор не привыкли, чтобы их так обламывали.

— Женя, давай побежим, тут недалеко осталось, — услышал я лихорадочный шёпот Полины. — А там наверняка нам попадётся наряд милиции.

До станции, если я не ошибался, оставался где-то квартал. Но снова забурливший во мне адреналин придал какой-то бесшабашной весёлости. Очередное уличное побоище? Ха, да легко! И плевать, что их четверо, и что помимо кулаков у них, не исключено, имеются и острозаточенные железки, которыми можно нанести человеку повреждения, несовместимые с жизнью.

— Покровские никогда от опасности не бегали, — самоуверенно заявил я. — Подержи, пожалуйста.

Я снял с себя плащ и протянул его Полине. Эх, костюм жалко, может запачкаться.

— Жень, может, не надо?

— Надо, Поля, надо…

Тем более что убегать было уже поздно, преследующие приблизились на расстояние в десяток шагов. Я ы стойку ещё не вставал, но, кажется, мой боевой вид уже несколько поколебал их уверенность в собственных силах.

— Слюшай, э, брат, ты почему такие слова говорить мой друг? — спросил один из этого квартета.

— Не брат я тебе, — ответил я спокойным, даже немного грустным голосом. — А за базаром твоему другу нужно следить. Особенно когда с девушками общается. И не позорить тем самым свой род, в котором наверняка из поколения в поколение к старикам и женщинам относятся с подобающим уважением.

Мои слова вызвали в стане противника явное замешательство. Тем более что трое знали о происшедшем только со слов четвёртого, а тот вполне мог выдать и свою версию событий. Они переглядывались, смотрели на меня, но словно так и не могли прийти к единому мнению, что им делать дальше. А я продолжил нагнетать.

— Народы Кавказа всегда отличались своим гостеприимство, широтой души и удивительной скромностью. Почему же сами в гостях ведёте себя по-хамски? Вам никогда не казалось, что тем самым вы порочите доброе имя Кавказа вместо того, чтобы прославлять свой родной край?

Я сделал многозначительную паузу. Сейчас моими устами говорил не студент радиофака, а умудрённый годами Евгений Платонович Покровский.

— Подумайте о том, что я вам сейчас сказал. О том, что сказали бы вам ваши отцы и матери, узнай они, как их дети ведут себя в Москве, столице нашей Родины. Стыдно, молодые люди.

Я взял у Полины плащ, не спеша надел, завязал пояс и взял девушку под руку.

— Идём, дорогая.

И мы пошли. Не спеша, чувствуя спинами растерянные взгляды, а навстречу нам шли трое дружинников — мужчина и две женщины. Немолодых, вряд ли от них была бы польза, случись заварушка, разве что трелью своих свистков (мне казалось, им должны были выдавать свистки) способные привлечь милицию или хотя бы спугнуть хулиганов. Скорее всего, они просто выходят погулять на ночь глядя

— Женя, а это что сейчас такое было? — спросила негромко Полина, когда дружинники остались позади.

— Что ты имеешь в виду?

— Ну, то, что ты сейчас сказал этим…

— Кавказцам, — подсказал я, чувствуя, что она затрудняется дать определение тем, с которыми мне только что удалось избежать боестолкновения.

— Да, кавказцам.

— А что я, собственно, сказал? Всего лишь объяснил этим олухам свою точку зрения на недостойное жителей Кавказа — да и вообще нормальных мужчин — поведение. И вообще, как говорил великий китайский полководец Сунь-цзы в своём трактате «Искусство войны»: «Одержать сто побед в ста битвах — это не вершина воинского искусства. Повергнуть врага без сражения — вот вершина». Правда, к боксу это не относится.

Мои слова произвели на Полину впечатление. Да уж, козырнул перед провинциальной девушкой своей начитанностью. Ну и пусть знает, что её молодой человек не только кулаками махать способен, но ещё и выдавать иногда умные мысли.

А вот и вход в метрополитен с огромной светящейся буквой «М» наверху. Через полчаса я поцеловал Полину на прощание у дверей гостиницы «Ярославская», получив в ответ такой же горячий поцелуй. А ещё через пару минут садился в удачно обнаруженное такси, подмигнувшее мне зелёным огоньком. Водитель, с его слов, собирался уже ехать в парк, а Бирюлёво не по пути, да и обратно пассажира уже не найдёшь, но, когда я предложил десятку, подумав, согласился. Я так вымотался за день, в том числе и от нервного напряжения что на концерте, что в ресторане и после, когда дело едва не дошло до драки, что не заметил, как задремал на заднем сиденье «Волги». И снилось мне, что стою я на высоком косогоре, ветер овевает мои волосы, внизу простирается широкая река, и плывёт по ней мимо меня белый пароход, колёсный, словно бы ещё довоенный или послевоенный. И борт его украшает большая красная надпись: «Евгений Покровский». Я улыбаюсь во весь рот и машу пароходу рукой, а в ответ раздаётся протяжный гудок.

— Приехали, товарищ! — говорит пароход голосом таксиста.

Я открываю глаза. Да, действительно приехали.

— Дороги у вас тут, конечно…

Таксист вздыхает, а протягиваю ему десятку, и выбираюсь под снова начавший моросить дождик. На часах без десяти полночь. Теперь — спать! Крепко и без глупых сновидений.

[1] Валентина Гаганова — бригадир прядильной фабрики Вышневолоцкого хлопчатобумажного комбината. Член ЦК КПСС (1961–1971). Герой Социалистического Труда (1959). В 1958 году, выполняя решения парткома, перешла в отстающую бригаду. Используя свой опыт, авторитет и умение работать с людьми, грамотно и по-новому организовала работу в бригаде и в короткие сроки вывела её в передовые.

Глава 10

Я стал членом нашего вузовского научного кружка, которым руководил Борисов. В кружке изучали развитие математической теории процессов управления, методов нелинейной механики и, самое главное — занимались разработкой и решением задач на ЭВМ. Если уж я решил осваивать компьютеры, то научный кружок — возможность развиваться в данном направлении. Не вдаваясь в подробности, обрисовал общую идею Борисову, который этим кружком и руководил, и тот тут же озадачил меня сделать литературный обзор по выбранной теме.

Что-то типа реферата-доклада на основе статей как в отечественной, так и в зарубежной научной литературе.

— Не знаю, где ты иностранные материалы достанешь, — задумчиво поправил очки Борисов. — В институтской библиотеке ты точно ничего не найдёшь, попробуй сходить в областную, в отдел научной литературы, может, там что-нибудь отыщется.

До отъезда (вернее, отлёта) в Каунас оставалось всего ничего, и я пообещал Борисову сделать обзор, но после возвращения с чемпионата страны. Тут же по его совету записался на абонемент в научный отдел областной библиотеки имени Белинского, которая располагалась… на улице Белинского. Неожиданно, хе-хе.

Ничего интересного по теме в естественной периодике я не обнаружил, равно как и книжных изданий. Единственное, что порадовало — наличие американского научно-популярного журнала «Popular Science» за сентябрь прошлого года. Правда, издаваемом на английском языке. Но тот, умерший осенью 2022 года Евгений Покровский, английский знал относительно неплохо, в том числе и технический, а в этом номере я обнаружил как раз статью, посвящённую молодой науке — информатике. Научно-популярную статью, написанную доступным языком. Всё-таки название журнала в переводе на русский — «Популярная наука», это не узконаправленное издание для кучки яйцеголовых очкариков.

До отбытия в Каунас я эту статью успел перевести, а в божеский вид доклад придётся приводить уже после возвращения. Отлёт из «Кольцово» у нас с Казаковым был намечен 12-го, и я ещё успел сходить с нашим институтом на праздничную демонстрацию. Снова видел Ельцина, махавшего рукой проходившим мимо трибуны колоннам учащихся и трудящихся, и даже, как мне показалось, улыбнувшемуся именно мне. А может, товарищу Суслову, чей портрет я нёс в этот раз.

В тот же вечер показали праздничный концерт, а на следующий день Полина проснулась знаменитой. В общем-то, в её училище знали, что она участвует в записи концерта, родня знала, близкие друзья… А теперь её узнала вся страна. Ну и Свердловск, соответственно. — Представляешь, — говорила она мне, сияя восторженными глазами, — сегодня в булочной меня узнали. Сразу вокруг меня целая толпа образовалась, кассирше даже пришлось повысить голос, призывая к порядку. А в училище парень со старшего курса пригласил меня на свидание. Но я отказалась.

— И правильно, — одобрил я. — А если не угомонится, передай ему, что я сам приглашу его на свидание. Только оно может ему не очень понравиться.

Моей известности тоже прибавилось, всё-таки объявляли автора песни, и многие из тех, кто меня знал, сразу же сообразили, о ком речь. Ректор лично меня поздравил, сказал, что гордится мною, и моя фотография вскоре украсит Доску почёта нашего вуза. Забегая вперёд, скажу, что Фёдор Петрович выполнил своё обещание. Но почему-то моё фото красовалось по соседству с фотографией Ельцина, что меня впоследствии немного смущало. Вроде как будущий алко-Президент и не сделал ещё ничего плохого, но я же знал, на что он способен, если получит власть в свои руки и обстановка в стране будет соответствующая, способствующая к выдвижению на политический Олимп таких персонажей.

Полине и мне пришлось дать интервью не только молодёжному изданию, но и главной газете области. Мало того, нас даже пригласили на телестудию, где мы стали гостями одной из программ свердловского телевидения. На прощание мне пожелали успехов на предстоящем чемпионате страны, куда я отбывал на следующий день вместе с Казаковым.

Добираться до Каунаса пришлось с двумя пересадками. Сначала самолётом в Москву, а оттуда рейс до Вильнюса, где нас встретил построенный в стиле сталинский ампир аэропорт. Из литовской столицы, которую нам удалось посмотреть лишь мельком, в Каунас курсировал автобус от республиканского спорткомитета. Два часа дороги — и вот мы во втором по величине городе Литвы, который до Великой Отечественной был временной столицей Литвы.

Всё-таки чувствуется какая-то западность. И в архитектуре, и во внешности людей, и в их поведении. Из туристического буклета, купленного ещё на аэровокзале Вильнюса, где рассказывалась история Каунаса, давались данные по образованию, промышленности, спорту, также узнал, что среди достопримечательностей города, в котором в прошлой жизни мне не доводилось бывать, присутствуют Старый город, открытый в 1966 году Музей народного быта Каунасский замок, Второй и Девятый форты, Каунасский ботанический сад, ратуша, Художественный музей имени Чюрлёниса. Музей чертей, костёл Святого Георгия, Собор Святых Петра и Павла, Пажайслисский монастырь, Церковь Витаутаса Великого… Этих соборов тут как грибов в лесу после дождя. В общем, время будет — обязательно устрою себе экскурсию. Да ещё и пофоткаюсь на фоне этих самых достопримечательностей. Надо создавать фотолетопись, чтобы было что детям и внукам показать. В том, что они у меня будут, я почему-то не испытывал сомнений.

Участников соревнований разместили в загородном Доме отдыха, над входом которого красовалась вывеска с надписью на литовском «Kregždė» и на русском «Ласточка». «Kregždė», как выяснил я чуть позже, и переводится с литовского как «Ласточка». Тут же было указано, что Дом отдыха относится к профсоюзам Литовской ССР. Похоже, раньше это было что-то вроде не очень большого замка красного кирпича, с башенкой сбоку, увенчанной шпилем и насаженным на него флюгером-петушком, а при советской власти обустроенного под трёхэтажный Дом отдыха. Вокруг здания был разбит парк с мощёными булыжником аллеями, а дальше и вокруг — живописный лес, в котором сосны перемежались с лиственницами, уже успевшими сбросить свои пожелтевшие иголки, и редкими берёзками. Я наполнял лёгкие воздухом, вобравшем в себя запахи прелой хвои и грибов, и не мог надышаться. А сама литовская осень ощущалась какой-то безвременной, словно бы застывшей в осознании собственного величия, неподвластное течению времени.

Здесь же, в Доме отдыха, полностью отданном для боксёров и сопровождающих их лиц — читай тренеров — проходила регистрация участников. Снова увидел несколько знакомых лиц из числа тех, кто стал чемпионом «Буревестника», они тоже получили путёвку на чемпионат. Поздоровались, перекинулись с каждым парой-тройкой слов, пожелали друг другу удачи. Только я теперь представляю «Динамо», мне даже тренировочный костюм выдали с литерой «Д» на груди. На майках — красной и синей — тоже присутствует эта ведомственная буква.

Прошли с Лукичом регистрацию, получили ключи от 2-местного номера на последнем, третьем этаже. Вытянутое пеналом помещение с высоким сводчатым потолком, и таким же сводчатым окном-полусферой. Телевизора нет, зато он имелся на каждом этаже в уголке отдыха, общий, так сказать. Зато есть радиоточка, вещавшая на русском, но, как позже выяснилось, с новостями и на литовском. Журнальный столик и два простеньких кресла. В целом всё скромно, но чисто и где-то даже уютно. Однако уют специфический, какой-то казарменный.

Распределили с тренером личные вещи по полкам в шкафу, примерились к кроватям. Не пружинные, это радовало, бельё свежее. Батареи, установленные явно не при царском (или какой он у них тут был) режиме, а намного позже, грели нормально, даже жарковато было, за окном градусов восемь тепла. Не встретив возражений Казакова, открыл форточку, впуская в комнату насыщенный запахом прелой листвы и хвойных иголок воздух.

Только обустроились — пора на ужин. Опять же, не так вкусно, как в столовой грузинского санатория, и порции кажутся поменьше, из-за стола лично я встал с чувством лёгкого голода.

М-да, это не Рио-де-Жанейро… То есть не Цхалтубо. Но в целом всё могло быть и хуже, мне в прежней жизни доводилось жить в таких трущобах, что лучше не вспоминать. Да и комната в общежитии не сказать, что лучше, просто я уже привык к ней, а привычка — великая вещь.

В 9 утра после завтрака нас организованно повезли в Каунасский спортивный зал, где проводил домашние игры местный баскетбольный клуб «Жальгирис». Взвешивание и жеребьёвка. Открытие турнира сегодня, потом первые бои, а наша весовая категории выходит на ринг завтра, 15 ноября. Я свой омлет на завтрак съел полностью, да ещё и чай с плюшкой схомячил. Мне вес держать особо не требуется, я в весовой категории свыше 81 кг, а перед поездкой в Каунас весил 83 килограмма, и за пару дней вряд ли что-то сильно изменилось. Весы и показали — 83 кг 700 гр.

Участников, кстати, много, больше двухсот. Первоначально планировалось, что в каждой категории будет по 16 человек, а их оказалось на 40 больше. «Труд» кроме 9 допущенных привез за свой счет еще 15, ну и «Спартак» семерых, и остальные по два-три «лишних».

Предварительные поединки должны были пройти в весовых категориях до 51 кг, до 54 кг, до 57 кг, до 60 кг, 63,5 кг, до 67 кг и до 71 кг. Только в категориях до 48 кг, до 75 кг, до 81 кг и свыше 81 кг.

Такая вот петрушка, вызвавшая у тренеров лёгкое возмущение. Получалось, что при слепой жеребьёвке предварительного раунда один фаворит мой сойтись с другим фаворитом.

На церемонии открытия с приветственным словом к участникам 36-го чемпионата СССР обратились президент всесоюзной Федерации бокса Георгий Иванович Свиридов и председатель комитета по физической культуры и спорту при Совете Министров Литовской ССР — немолодой товарищ с залысинами и труднопроизносимыми именем и фамилией. Они пожелали нам успехов и призвали нас к честной борьбе.

Далее была жеребьёвка. Мне выпало завтра биться в последней паре со спартаковцем Георгием Сидоренко. Мощный товарищ, весы под ним показали 99 кг. Ростом чуть выше меня, а в ширину в полтора раза больше. С таким рубиться — себе дороже. Только игровой стиль, или, выражаясь словами Мохаммеда Али: «порхать — как бабочка, и жалить — как пчела».

То же самое предлагает и Казаков:

— Думаю, не надо ввязываться с ним в драку. Побегай, пусть попробует тебя догнать, а как подустанет — начнёшь работать. Дистанционно работать, хотя руки у него такие же длинные, как и у тебя, но если он устанет, то не сможет так же резко выбрасывать удары, как ты. Главное — не напороться в начале боя на тяжёлый удар.

Хорошо, когда нет нужно ничего выдумывать. Вряд ли соперник при его габаритах станет скакать по рингу козликом, наверняка будет перемещаться неторопливо, как Коля Валуев, пытаться загнать в угол.

Вечером посмотрели несколько боёв, потом с остальными участниками на автобусе добрались до Дома отдыха. Поужинали — специально для нас повара не спешили уходить, после чего по совету Семёна Лукича, отправившегося в комнату отдыха смотреть программу «Время», устроил небольшой променад по тихим аллеям «Ласточки», подсвеченным фонарями в матовых сферах, венчавшими собой металлические, выкрашенные чёрной краской двухметровые столбики. Руки в карманах куртки, надетой поверх спортивного костюма, на ногах неизменные «Botas», которым, хочется верить, сносу не будет. Дождик чуть накрапывал, но не критично, тем не менее, кроме меня, желающих отправиться на прогулку в это время не нашлось, так что мне никто не мешал предаваться думам о своей судьбе и судьбе своей страны.

А вообще, нужна ли была революция? Что она дала русскому народу? Унизительный «Брестский мир»? Кровопролитную гражданскую войну? Сталинские лагеря? Ведь при всём моём уважении к Иосифу Виссарионовичу глупо отрицать наличие репрессий, под каток которых попали тысячи невинных, зачастую оговорённых людей. Или по-другому просто было нельзя?

Понятно, что революция не могла бы состояться без участия неких заинтересованных лиц в лице некоторых западных держав, для которых сильная Россия была как в кость в горле. Вот только рано они радовались. Советская Россия, оправившись от разрухи Гражданской войны, стала не менее сильной и опасной для них, нежели царская. И снова начали думать, как нам нагадить. Обрадовались было, что фашистская Германия нас уничтожит, правда, опасаясь, как бы и им не прилетело. А когда увидели, что мы фрицев назад погнали, быстро сориентировались и открыли Второй фронт. Иначе, чего доброго, вся Европа стала бы социалистической, а не только её восточная часть.

История не знает сослагательного наклонения — примерно так сказал когда-то гейдельбергский профессор Карл Хампе, и за ним уже повторил товарищ Сталин конкретно эту фразу. Но в жизни, оказывается, иногда такое возможно. В моём случае от точки моего попадания в 1970 год кое-что уже идёт немного по-другому. Мелочи, но тем не менее… Вон у Брэдбери хронопутешественник доисторическую бабочку раздавил, а как всё изменилось в его будущем!

И от меня зависит, станут ли изменения более серьёзными, и не окажется ли так, что, руководствуясь благими намерениями, я сделаю только хуже. Во всяком случае, я был уверен, что мои «хроники» помогут спасти тысячи жизней и избежать многих ошибок, которые будут допущены советским руководством.

Опять же, как передать сведения людям, от которых хоть что-то зависит? После праздничного концерта моей известности на порядок прибавилась. Того и гляди с первым секретарём обкома за руку здороваться буду. А года через три и с министром культуры СССР.

Дождь усилился, и я посмотрел на часы. Ого, почти час гуляю, пора и честь знать. Не хватало ещё и простудиться перед первым же боем. Да и Казаков небось переживает, куда я запропастился: пока гулял, забрёл в самый дальний конец парка, где за оградой чернел смешанный лес. На фоне тёмного, затянутого тучами неба даже не были видны верхушки сосен и лиственниц, и веяло из этой тьмы чем-то, я бы даже сказал, потусторонним. Настоящий Шварцвальд — Черный лес — куда за приключениями ходили герои братьев Гримм и Гауфа. И фонарей-то с этой стороны уже нет, видны лишь слабо светящиеся, занавешенные окна Дома отдыха. А чем больше всматривается в эту темноту, тем больше, кажется, она всматривается в тебя.

Бр-р-р… Даже на мгновение показалось, что с той стороны ограды на меня посмотрели два красных глаза, отчего спина тут же покрылась липким потом. Хорошо, что тут высокая ограда, и волк, если это был он, вряд ли сумеет протиснуться между прутьями. Хотя… Не такие уж и узкие между ними зазоры. От этого открытия внутри меня снова всё на мгновение похолодело. Да ладно, успокаивал я себя, какие тут на фиг волки? Да и глаза красным только у сказочных монстров горят, но никак не у обычного хищника. Примерещится же…

Блин! Снова два красных огонька! Причём сначала мелькнул один, потом другой, словно бы неведомое чудовище жмурилось то одним глазом, то другим. А мгновение спустя я услышал едва различимые на фоне дождя голоса и понял, что огоньки — не что иное, как тлеющие кончики сигарет. Или папирос, что в данном случае для меня не имело никакой разницы.

Я как-то сразу успокоился. Никакой мистики, всё весьма банально, два мужика на ночь глядя под дождём отправились в тёмный лес. Действительно, что тут необычного, съязвил я сам про себя. Можно подумать, я часто встречаю таких вот полуночных «грибников». Что можно делать в такую погоду в такое время в лесу? Не грибы же собирать с фонариком, ей-богу!

Говорившие находились всего в нескольких метрах от ограды с наружной стороны. Потом я расслышал сказанное одним из них на незнакомом языке, наверное, литовском, что-то такое, этаким решительным голосом, и огоньки исчезли. А почти тотчас увидел тень, протискивающуюся сквозь забор.

Я отступил за растущую рядом ель, чьи лапы спускались до самой земли, и затаил дыхание. Несколько секунд спустя мимо меня одна за другой, мелко семеня, прошли две фигуры, почему-то вжимая головы в плечи, словно опасаясь быть замеченными. Один держал в руке что-то вроде фомки. Это куда же они направляются? А направлялись они к … подвальной двери. Мелькнул прикрываемый ладонью луч фонарика, несколько секунд спустя послышался лязг металла, шиканье одного из «грибников» и словно бы оправдывающийся голос другого. Ещё несколько секунд спустя дверь с тихим скрежетом отворилась, и оба исчезли внутри, не забыв прикрыть вновь тихо проскрежетавшую дверь.

Та-ак, интересно девки пляшут. Это что же, воры, получается? Ну а с какой целью ещё можно крадучись залезть в подвал? Только что они там собрались тырить? Картошку или старую рухлядь, сваленную в подвале за ненадобностью?

Лезть за ними чёрт те куда, да ещё и без фонарика, я посчитал ненужным риском. Опять же, услышат скрип двери, поймут, что кто-то идёт по их следу, могу начать стрелять… Ну а кто знает, вдруг у них стволы при себе, вдруг это воры новой формации, не гнушающиеся «мокрухи»? В любом случае фомка в умелых руках — серьёзное оружие. Так что уж лучше я тут ещё постою, тем более что дождик вроде как стал потише, можно сказать, чуть моросит. Кроссовки к тому же качественно пошиты, ноги до сих пор сухие.

Но я могу простоять час, пусть два, а дальше — извините. Мне выспаться надо, у меня завтра бой. Так-то могу спать хоть до обеда, наша пара выйдет на ринг последней.

Надеюсь, эти двое в подвале не слишком долго задержатся. Иначе придётся споро двигаться на вахту к дежурному милиционеру и объяснять ситуацию, и дальше пусть сами разбираются.

Чу! Дверь медленно, с уже ставшим почти родным тихим скрежетом приоткрылась, и один за другим из подвала выбрались двое «грибников». Один что-то держал в правой руке, прижимая её к боку, второй шёл всё с той же фомкой. Также крадучись, они двигались в сторону забора, откуда пришли. Тут-то я и появился перед ними, заступив дорогу.

— А ну-ка, граждане, рассказывайте, что это вы ночью по подвалам шаритесь?

Тот, что прижимал к себе папку (вроде бы это была тёмная папка, хотя я мог и ошибаться), не поворачиваясь к напарнику, что-то негромко сказал на литовском, и тот вдруг резко рванул на меня, замахнувшись фомкой. В последний миг я успел отскочить назад, и железный крюк просвистел в сантиметрах от моей головы. В тот же миг успел заметить, как обладатель папки резко стартанул в сторону ограды. Врёшь, не уйдёшь!

В пару прыжков я догнал его, когда он уже протискивался между прутьев, в этом месте, как оказалось, отогнутых, так что в образовавшийся прогал вполне мог пролезь человек средней комплекции. Схватил пятернёй за шиворот плаща, так, что тот затрещал, и резко втянул обратно. Папка выпала из рук ворюги, и я тут же толкнул его на неугомонного обладателя фомки, которой тот уже вновь норовил огреть меня по черепушке. Толчок был такой силы, что свалил обоих, причём обладатель папки оказался сверху. Зазвенела упавшая на мокрую брусчатку фомка, которую я тут же подобрал и с угрожающим видом занёс над лежащими.

— Ну-ка хорош дурить, иначе ноги обоим переломаю. Лежим и не дёргаемся.

Я подобрал папку. Обычная, картонная, только очень старая папка, без каких-либо надписей, и что любопытно — с кожаными тесёмками. Что внутри — выясним потом. Сейчас моя задача — сдать задержанных в руки правосудия. Кстати, вот они пусть и выясняют, что там.

— А теперь медленно встаём и двигаемся к центральному входу. Учите, при попытке побега вот эта железяка догонит. А если промахнусь, то сам догоню, бегаю я хорошо… Так, а чего я, собственно, усложняю… Ну-ка, ты, — обратился я к неудавшемуся беглецу, — снимай поясной ремень. Снимай-снимай, штаны, если что, руками попридержишь. А теперь вяжи руки своему дружку. Хорошо вяжи, я проверю.

Через пару минут мы уже входили через центральный вход, где я столкнулся нос к носу с Лукичом.

— Женька, где тебя носит!.. А кто это?

— Потом объясню. Сначала отконвоирую их к дежурному милиционеру.

Редкое явление — сержант в таком возрасте. На вид ему было около тридцати. По идее мог бы быть уже лейтенантом, а то и капитаном. Однако дело своё он знал туго, выслушав моё краткое объяснение, тут же сковал руки недавнего обладателя фомки наручниками за спиной, так что теперь оба не могли причинить никому вреда, после чего позвонил вышестоящему начальству.

А у меня появилась возможность рассмотреть эту парочку получше. Тот, что пытался проломить мне череп, был небрит, тонкие губы сжаты, глазки маленькие, лоб под кепкой скошенный — вылитый уголовник. А вот второй выглядит не в пример интеллигентнее. Но такая ненависть во взгляде, что даже я невольно поёжился.

— Пока побудьте здесь, вам, наверное, придётся дать показания как свидетелю, — попросил меня сержант.

— Понял, подожду… А интересно всё-таки, что в этой папочке, ради которой они среди ночи потащились в подвал.

— Этим пусть следователь занимается, он скоро подъедет. Граждане задержанные, документы при себе имеются?

«Уголовник» отвёл взгляд в сторону, ничего не ответив, а вот «интеллигент» сквозь зубы процедил:

— Паспорт во внутреннем кармане пиджака. Можете сами достать.

Сержант так и поступил. Согласно документу, «интеллигента» звали Йонас Казлаускас. У его дружка документов не оказалось, то Казлаускас сказал, что его зовут Марюс Сепарс.

— Ага, понятно, — кивнул сержант. — А что в папке?

— Бумаги, — после некоторой заминки негромко ответил Казлаускас и опустил голову.

— Что за бумаги?

— Архивные, — после ещё более долгой паузы сказал задержанный.

Сержант с сомнением посмотрел на папку, но всё же развязал тесёмки. Открыл… Я заглянул через его плечо. На меня с маленькой чёрно-белой, порядком выцветшей фотографии смотрел мужчина средних лет в одежде, напоминавшей форму полицейского. Всего было два листа, заполненные ровным почерком на, подозреваю, литовском языке, так что для меня это виделось просто филькиной грамотой. И на каждом сверху красовалась чёрная свастика.

Следователь и сержант, оба с кобурами на поясах, из которых торчали рукоятки ПМ, а с ними ещё и криминалист, прибыли минут через пятнадцать. Следователь быстро пробежал взглядом по документам из папки, недовольно поджимая губы и качая головой, потом спросил меня, видел ли я, что в папке, на что я ответил, мол, видел, но ни черта не понял. Далее мне пришлось описать для протокола произошедшие в ночи события, ответить на несколько дополнительных вопросов, после чего меня и ещё двух понятых из числа обителей Дома отдыха попросили проследовать в подвал, где с задержанным Казлаускасом провели осмотр. Тот показал потайную нишу, до их визита с напарником заложенную кирпичами, где и хранилась папка. Сейчас кирпичи валялись на полу подвала. Криминалист всё это отснял со вспышкой на фотоплёнку, и мы вернулись в комнату дежурного.

— Товарищ Покровский, вы пока свободны, — сказал следователь. — Когда понадобитесь — вас вызовут. О том, что видели, попрошу не распространяться.

Казаков, конечно, поинтересовался, что там да как, но я, помня о просьбе следователя, ограничился словами, что двое воришек зачем-то залезли в подвал, а зачем — это они рассказывают сейчас следователю.

Когда моя голова коснулась подушки, на часах было без четверти час. И ничего мне не снилось. А ровно в восемь открыл глаза и посмотрел через оконные стёкла в хмурое ноябрьское утро. Сегодня у меня бой! Первый бой в моей жизни на чемпионате СССР. Знаменательная дата, и очень хочется, чтобы она осталась в моей памяти светлым пятном — символом моей Победы.

Изменив своей обычной привычке не делать утром зарядку, перед завтраком я успел пробежаться по парку и в его дальней стороне, где не так давно скрутил злоумышленников, попрыгать через скакалку и поработать бой с тенью. Не я один оказался таким умным, вместе со мной по парку бегали и скакали ещё с десяток боксёров. После обеда из дома отдыха в Каунас начал ездить автобус, в три захода перевезший участников турнира к месту соревнований. Мы с Казаковым поехали последним рейсом, нам спешить ни к чему. Над входом красовалась надпись: «Sveiki varžybų dalyviams!» Надо думать, что-то вроде «Привет участникам соревнований!» А сразу же по приезду ко мне подошёл невзрачный молодой человек в таком же невзрачном костюме и, отведя меня в сторону, представился сотрудником каунасского КГБ Витаутасом Станкявичусом, после чего попросил проехать с ним.

— А зачем я понадобился каунасскому Комитету госбезопасности? — задал я логичный вопрос, подозревая, что это может быть как-то связано с ночными событиями.

— Вам всё объяснят на месте.

— Ладно, съезжу… Только мне примерно через два — два с половиной часа выходить на ринг.

— К этому времени мы вас вернём обратно, не переживайте, — успокоил меня чекист. — Надеюсь, паспорт у вас с собой

Региональное Управление КГБ (на табличке было написано «Regioninis Valdymas KGB») располагалась в монументальном, серого цвета здании. Тяжёлые, высокие двери словно бы нехотя распахнулись, впуская нас в вестибюль. Мой провожатый показал удостоверение, хотя видно было, что они с дежурным старлеем знакомы, потом попросил у меня паспорт, и старлей сделал в журнале соответствующую запись. Мы поднялись на третий этаж, после короткого стука в дверь Станкявичус толкнул её и заглянул внутрь:

— Разрешите, товарищ майор?

— Привезли?

— Так точно!

— Пусть проходит, а вы подождите в коридоре.

Я вошёл, из-за стола поднялся мужчина лет сорока в тщательно выглаженном костюме. Но выходить не стал, подождал, пока я приближусь, после чего через стол, чуть подавшись вперёд, протянул руку:

— Лейтис, Вальдемар Антанасович. Садитесь, — он кивнул на стоявший рядом со мной стул.

Рукопожатие у него было крепким, и ладонь сухая, а то не люблю я пожимать потные ладони.

— Евгений Платонович, — с характерным лёгким акцентом начал Лейтис, — прежде всего хочу вас поблагодарить за проявленные при задержании злоумышленников смелость и находчивость. А теперь у меня к вам вопрос… Папку, что была у одного из задержанных, при вас открывали?

Ну точно, что-то важное, видать, находилось в той папочке.

— Открывали, — признал я очевидное.

— И что вы увидели?

— Фото какого-то полицая, если судить по его форме. Судя по свастике наверху каждого из двух листов, что-то связанное с фашистами. А из того, что там было написано, ничего не понял, так как литовским языком не владею. Или это был какой-то другой язык?

— Нет-нет, литовский. А что не поняли — это хорошо. Незачем вам знать, что там написано. Надеюсь, вы никому не рассказали про эту папку?

— Нет, никому.

— Прекрасно! Тогда подпишите, пожалуйста, вот эту бумагу. Это подписка о неразглашении.

Я взял предложенную ручку и поставил подпись. Вернул ручку и лист бумаги.

— И вы даже не спросите, почему такая секретность? — приподнял брови до того совершенно невозмутимый майор Лейтис.

— Не спрошу, зачем мне лишние проблемы? А мои мысли останутся при мне.

— Хм, — чуть качнул головой собеседник, — если бы вы были каунасцем, я бы, пожалуй, предложил вам сотрудничество. Что ж, приятно было познакомиться, и желаю успехов ан ринге!

В Каунасский спортивный зал меня подвезли на той же «Волге», на которой отсюда и увозили. Видно, я очень был нужен этому майору, раз меня возят на таком представительском автомобиле. И видно, очень важный документ. Всё-таки интересно, чьё это личное дело? И чья физиономия красуется на фотокарточке? Впрочем, судя по всему, узнать мне это вряд ли суждено. Ну и ладно, меньше знаешь — лучше спишь.

Казаков, понятно, пристал с расспросами, я сказал, что это было связано со вчерашними событиями, мол, эти двое выкрали какой-то важный документ, которым заинтересовалось КГБ. А большего сказать не могу, так как дал подписку. Лукич всё понял и больше не приставал.

Мы успели провести разминку, позволившую мне немного отвлечься от мыслей о чекистах и загадочной папке, и вот уже судья-информатор объявляет:

— На ринг приглашаются боксёры тяжёлого веса Георгий Сидоренко — общество «Спартак», и Евгений Покровский — общество «Динамо».

У меня синий угол, соответственно, синяя майка с динамовским логотипом. На ногах ставшие уже родными адидасовские боксёрки. Но я успел увидеть боксёрки той же фирмы, только другой расцветки на ногах ещё одного боксёра, кажется, Оганесяна, выступающего в весе до 67 кг.

Далее стандартное представление участников боя с перечислением регалий и числа проведённых (а также выигранных и проигранных) боёв. Послужной список моего соперника поувесистее, ну так он и старше меня на три года. Рефери проверяет перчатки, наличие «ракушек», после чего даёт команду: «Бокс!»

Соперник начал действовать так, как мы и предполагали, сообразуясь с его метрическими данными. Неторопливо пошёл вперёд во фронтальной стойке, периодически выбрасывая джебы левой и правой. Достигали они максимум моих перчаток, но чаще вообще летели по воздуху. Я двигался легко и, как любят говорить, непринуждённо, изредка и сам тревожа спартаковца одиночными выстрелами левой. Учитывая, что перчатки далеко не всегда прикрывали его лицо, мои попадания, пусть и не столь чувствительные, наверняка должны были засчитываться боковыми судьями, которые именно попадания в голову предпочитают попаданиям в корпус, разве что если после удара, к примеру, в печень боксёр оказывается в нокдауне или нокауте.

Не сказать, что Сидоренко сильно устал к перерыву, но я в любом случае чувствовал себя намного свежее. Лукич предложил во втором раунде увеличить активность, и я с ним в этом плане был полностью солидарен. А с ударом гонга принялся воплощать наши идеи в жизнь. Количество ударов с моей стороны резко выросло, работал уже и «двойками», в движении тоже прибавил.

До второго перерыва дело не дошло. К концу раунда Сидоренко оказался достаточно измотан, практически опустил руки во всех смыслах, и лицо его от принятых ударов стало пунцово-синим. В итоге тренер соперника попросту выбросил полотенце, что, уверен, избавило его подопечного от более серьёзных последствий.

Итак, первый уровень пройден, причём без излишних энергозатрат. И на лице ни одного синяка, что тоже радовало. И не только меня, но и моего наставника, радостно похлопавшего меня по спине по пути в раздевалку:

— Уже известно имя твоего будущего соперника. Тоже из «Динамо», Иняткин. Смотрел я его бой, пока ты по КГБ разъезжал, сильный боксёр, техничный. Комплекция побольше твоей, но поменьше, чем у Сидоренко, на взвешивания 92 кг показал. И руки длинные. Так легко, как сегодня, не будет.

Бои 1/8 финала в разных весовых категориях затянутся до 18 ноября.

Мой четвертьфинал 19 ноября, есть время для восстановления, и даже прогулок по городу. Тем более, что толком город толком посмотреть не удалось, и на следующий день, прихватив фотоаппарат, мы с Казаковым отправились смотреть Каунас. Используя купленный ещё в Вильнюсе буклет, первым делом прогулялись по историческому центру города, не забывая фотографировать друг друга на фоне старинных построек. Заодно и сувениров накупили. Одних только значков я прикупил с полсотни, буду раздавать их направо и налево. Ну и более серьёзные подарки. Маме бусы из янтаря, отцу мундштук, Полине и маме — латышский парфюм «Дзинтарс». Опять же маме — картину из янтаря с подсолнухами. Из шмоток выбрал неплохой трикотаж и изделия из льна.

Следующий день решили посвятить тренировке. Перед завтраком я бегал по лесным тропинкам, хвоя, устилавшая тропинку, пружинила под ногами, воздух был напитан ароматом сосновой смолы, и жизнь казалась прекрасной и удивительной. Потом неизменные прыгалки-скакалки, бой с тенью и работа с Казаковым на «лапах». Опять же, заметил, что среди деревьев время от времени мелькали фигурки и других боксёров, логично, что из числа сумевших преодолеть барьер 1/8 финала. Возможно, где-то среди них и мой будущий соперник.

Перед ужином снова лёгкая тренировка, благо погода пока располагает. Хоть и влажность в воздухе, и пасмурно, но осадков нет. Вечером, перед сном, снова прогулка вокруг Дома отдыха, теперь уже в компании Казакова, решившего, что мне с ним не будет грозить никакая опасность. Мне-то что, пусть рядом ходит, дышит свежим воздухом. В его возрасте полезно.

А кстати, сколько Лукичу? Помню, что в прошлой жизни на третьем курсе он отмечал вроде бы 60-летие. Значит, сейчас ему 58. Не 59, потому что юбилей он отмечал в начале года, в феврале, кажется, а февраль и третий курс сойдутся в 1972 году. Это, выходит, он 1912 года рождения, ещё царский режим застал.

На следующее утро выяснилось, что к услугам боксёров тренировочный зал каунасского клуба бокса. Странно, что об этом проинформировали только избранных, до нас информация дошла только через третьи руки. В Каунас так же, как и в любой другой день, из Дома отдыха можно было добраться дна специально приданном для участников турнира автобусе, чем мы и воспользовались. О чём и пожалели. Зал оказался небольшим, и к мешкам с грушами буквально выстроилась очередь. Наверное, поэтому всех и не проинформировали насчёт этого зала, знали, что будет столпотворение. Плюнули, развернулись и ушли. Побродили ещё по Каунасу и вернулись к «месту постоянной дислокации». В последующие дни мы больше не делали попыток проникнуть в боксёрский зал. Работа на «лапах» с тренером неплохо заменяет те же мешки и груши, и вообще от неё куда больше пользы.

И вот настал день моего четвертьфинала. Чувствовал я себя с утра великолепно, настроения не испортила даже выходка одного из тренеров, который во время завтрака решил устроить разборки с тренером соперника своего подопечного. Драться боксёры должны были завтра, узбек против армянина, а их тренеры решили подраться сегодня. Свару затеял узбекский наставник, ни с того ни с сего обвинивший сидевшего через столик от него армянского тренера в том, что его подопечный в предыдущем бою победил нечестно, используя грязные приёмы.

— Против моего это не пройдёт, — грозил он пальцем. — Я сразу предупрежу судей, чтобы внимательно следили за действиями твоего спортсмена.

Оппонент в долгу не остался, и так слово за слово они чуть было не сцепились в рукопашной, при том. Сами же их подопечные и растащили в стороны. Они оказались более выдержанными, чем их тренеры.

А ещё запомнилось, что, когда проезжали площадь у ратуши, увидели немолодую женщину с самодельным плакатом в руках. Причём надпись на нём была на русском, и гласила она: «Свободу советским евреям!» Ещё и синяя звезда Давида была пририсована. Лицо женщины изображало печальную решимость, она смотрела куда-то вдаль, поверх голов проходивших мимо и задерживавших шаг людей. Наверное, видела мысленным взором землю обетованную, куда советское правительство не отпускало потомков Моисея. Ну да, Большая алия[1] случится только в конце 80-х. Хотя уже вроде бы и сейчас понемногу выпускают. После Шестидневной войны и разрыва дипотношений с Израилем советские евреи массово захотели отправиться на историческую родину, но массово пока не получается. А я бы выпустил, пусть уезжают, куда хотят. Не выпускал бы только тех, кто владеет секретами, разглашение которых способно подорвать обороноспособность страны. Разболтают же!

Наш автобус уже заворачивал за угол, когда к женщине подошли двое милиционеров и один из них начал ей что-то говорить. Никакого заламывания рук или попытки вырвать и порвать плакат. М-да, литовские копы — они такие. Хотя, может, при посторонних просто изображают интеллигентность, а в отделении начнут таскать женщину за волосы по полу… Да уж, богатая у меня фантазия.

Валерий Иняткин был одесситом и, хоть золотых медалей на чемпионатах страны не выигрывал, являлся членом сборной СССР. Всё это я узнал из представления судьи-информатора. По сравнению с его достижениями мои казались довольно скромными. Зато я был в адидасовских боксёрках, хе-хе. И насмешливый взгляд соперника, скользнувший вниз по моим ногам, словно говорил: «Ну-ну, щёголь, посмотрим, что ты покажешь на ринге».

Да, это вам не малоподвижный Сидоренко с ограниченным набором технических приёмов. Иняткин своё дело знал, недаром входил в сборную Союза. Я сразу понял, что легко с ним не будет, и мой главный козырь — моя выносливость. А ещё мы с Козыревым решили немного обескуражить противника. Он и его тренер наверняка смотрели мой бой с Сидоренко, видели, какой осторожной тактики я придерживаюсь и, лишь измотав оппонента, стал его уничтожать. Видимо, думали, что и в этот раз я начну осторожничать, но мы с Лукичом решили преподнести небольшой сюрприз. Весь бой работать в высоком темпе я опасался, памятуя, что едва за это не поплатился на первенстве «Буревестника». Но измотать немного соперника в начале боя — почему бы и нет?

Секунд десять я изображал стандартный дебют, выражаясь шахматным языком, выбросив парочку джебов с дистанции, в ответ соперник проделал то же самое, а затем я резко сблизился и обрушил на одессита град ударов. Прежде чем Иняткин успел сгруппироваться, одновременно пряча лицо за перчатками и, немного придя в себя, организовал контратаку, один удар у меня точно хорошо попал сбоку в челюсть.

После этого я разорвал дистанцию и только в концовке раунда мы с ним сошлись в клинче, нанося друг другу короткие боковые и апперкоты. Вроде бы эта концовка явного победителя не выявила, но я чувствовал, что сил у меня ещё вагон, тогда как Иняткин в перерыве выглядел более утомлённым.

Но недостаточно утомлённым для того, чтобы я его загнал, как соперника по 1/8 финала. Весу-то в нём было поменьше, чем в Сидоренко, и руки подлиннее, что не позволяло мне в одну калитку работать с дистанции. Но во второй половине раунда я включил скорость, частота ударов с моей стороны выросла на порядок, и тут уже Иняткин не всегда успевал отвечать.

— Как самочувствие? — спросил Казаков, вытаскивая у меня изо рта капу.

— Нормально. Будем взвинчивать темп, как и договаривались.

— Только не нарвись на встречный удар, и головой поосторожнее, — сказал он, намекая на моё рассечение в прошлом финале «Буревестника».

Всё-таки я его измотал, этого Иняткина. Если бы не моя повышенная выносливость, то далеко не факт, что дело закончилось бы моей победой. Но он попросту не смог поддержать мой темп, и к концу боя едва стоял на ногах. Досрочной победы не получилось, но моё преимущество по очкам не вызывало сомнений.

Честно сказать, я и сам-то дышал натужно, и молочная кислота вместе с пировиноградной успела забить мышцы, но по сравнению с понурым Иняткиным выглядел на порядок свежее.

Что ж, впереди полуфинал, имя своего соперника я узнал час спустя, когда Чернышёв из «Трудовых резервов» ввиду явного преимущества одолел динамовца Илюка. Оппонент ещё более серьёзный. Победитель молодёжного Кубка Европы 1968 года, чемпион Спартакиады профсоюзов РСФСР прошлого года, в этом же, 1969 году, стал попадать в состав сборной страны. Тренировался под руководством Григория Васильева, у которого и начал в Оренбурге заниматься боксом.

Вторую пару полуфиналистов составили Камо Сароян и Александр Васюшкин — чемпион страны прошлого и позапрошлого годов. Наверное, Васюшкин и выиграет, его соперник был куда менее титулованным. Хотя… В спорте бывает всякое, и делать ставки в боксе в частности — вещь достаточно авантюрная. Всегда существует вероятность пропустить дурной удар после рабоче-крестьянского замаха или элементарное рассечение, ну или ещё какое-нибудь повреждение.

Полуфиналы в нашем весе 22 ноября. На отдых времени хватает сполна, и мы с Казаковым, купив продававшиеся в Доме отдыха билеты, выбрались в Каунасский драматический театр на спектакль по пьесе Михаила Шатрова «Большевики». Играли на русском языке. Это мы выяснили заранее, иначе какой смысл идти? Действие спектакля происходит 30 августа 1918 года во время заседания Совнаркома в день, когда было совершено покушение на жизнь Ленина. Большевики должны решить, является ли террор допустимым средством борьбы за революцию. Сидят 15 большевиков, рядом строчит морзянка с «френд-лентой» новостей молодого государства — убит Урицкий. Свердлов, больше похожий на Троцкого, Загорский, Енукидзе, Луначарский, латышские стрелки… Ждут Ленина на Совнарком. Но Ленина подстреливает Фанни Каплан, и здесь в Совнаркоме, на фоне врачебной суеты и удручающих диагнозов, решается судьба страны и коммунизма. Свердлов берет ситуацию в свои руки и пытается порассуждать на тему существования партии без Ленина, партии как единого органа в его кипучей многоликости. Большевики проявляют редкое единодушие и вырабатывают целый ряд общих позиций на будущее. Здесь из победившей партии закладывается государство — на фоне катастрофического положения, связанного с возможной потерей вождя. Значительность и святость этой тайной вечери подчеркивает периодически сменяющийся на авансцене Пост № 1 — караул из Кремлевской роты. Этот ритуал мерного вышагивания — существенная часть революционной эстетики спектакля.

В общем, Ленин так ни разу на сцене и не появился. Оно и понятно, он в больнице, врачи борются за его жизнь. А его соратники определяют политику страны на ближайшее будущее. Вот ведь, несчастная Каплан, думал я, аплодируя вместе со всеми на поклонах, и Ленина не убила, и всю страну подставила. Да и себя в первую очередь, вроде как её, бедолагу, расстреляли по приказу Свердлова, а труп сожгли в железной бочке. И из всего этого драматург Шатров сочинил пьесу, небось ещё и премию какую-нибудь получил.

Сароян и Васюшкин боксируют первыми. Казаков смотрит бой, на случай, если мне придётся боксировать с кем-то из них, я в это время наматываю бинты на кисти рук и морально настраиваю себя на свой полуфинал. Знаю, что Владимир Чернышёв левша, атлетично сложён, боксировать предпочитает на средней дистанции, не стесняется идти в ближний бой у канатов. И вынослив, это мы с Казаковым тоже заметили, просматривая четвертьфинал с участием Чернышёва. Каких-то минусов в его действиях замечено не было, разве что действовал несколько академично, без неожиданных решений, словно запрограммированная машина выполняла свою работу. То есть нам в свою очередь нужно было предложить какое-то неожиданное решение, способное соперника вывести из равновесия или хотя бы немного озадачить. В загашнике у нас были кое-какие неожиданные финты, попробую их реализовать на практике.

До середины первого раунда наш поединок не представлял особого интереса для публики. Соперник не спешил форсировать события, я тоже не рвался изображать из себя разъярённого Халка. Один, два удара, несколько раз работали в ближнем бою, но это больше напоминало толкотню, как обычно и бывает на такой дистанции. В общем, первый раунд прошёл ни шатко, ни валко. Второй Чернышёв начал активнее, шёл вперёд во фронтальной стойке, выбрасывая серии из нескольких ударов в голову, совсем игнорируя корпус. А я не игнорировал, пару раз хорошо впечатал перчатку в живот, и ещё разочек левым полукрюком догнал печень. Соперник поморщился, но не более того.

Ему тоже удалось меня разок достать, под правым глазом к концу раунда начал наливаться синяк. И я опасался, что для судей это попадание может стать решающим при определении победителя по итогам второго раунда.

— Женька, помнишь, что мы должны сделать в третьем раунде? — спросил Лукич, вытирая мою раскрасневшуюся физиономию влажным полотенцем.

— Помню.

— Вот и давай, претворяй… Погоди, лёд хоть к глазу приложу по-быстрому, а то может заплыть.

Ото льда осталось только название. Казаков перед боем упросил секретаршу спортзала, которая собиралась вместе с боссом сидеть допоздна, разрешить ему положить в морозильную камеру холодильника полиэтиленовый пакет с водой. Лёд в пакете к третьему раунду ещё плавал, но по большей части это уже была просто холодная вода. Впрочем, как гласит народная поговорка, на безрыбье и рак рыба, а на безптичье и жопа соловей.

— Бокс!

Рефери рубанул воздух ладонью, словно разбивая спор, и мы с моим соперником принялись кружить по рингу, обмениваясь одиночными и спаренными ударами, изредка переходящими в короткую серию с наскоком, и иногда завершавшуюся клинчем в углу или у канатов. Поняв, что соперник окончательно втянулся в «механический» бокс, я и применил финт под названием «челнок». Это когда боксируешь на средней дистанции, с которой противник ожидает жестких атакующих действий. Как правило, он реагирует защитой на ложное движение вперёд без удара. Чернышёв среагировал. Со вторым движением вперёд я атаковал по открытым местам в защите. Соперник чуть запоздало отреагировал отходом назад, и я продавил его ударами, заставив отступать по прямой. Этот финт требует развитых скоростных качеств и сопровождается повышенным риском при исполнении, но я рассчитал, что выгода всё же превалирует.

Чернышёв оказался в некоторой растерянности. Понятно, что он в итоге сгруппировался и прикрыл лицо перчатками, но два удара достигли цели — в «бороду» и печень. Причём в печень более болезненно: лицо соперника исказила гримаса боли, и рефери остановил бой Пока он отсчитывал оренбуржцу нокдаун, я в нейтральном углу не просто стоял, дожидаясь команды «Бокс!», я к вящей радости публики изображал бой с тенью, демонстрируя, как много у меня осталось сил.

Подозреваю, что этот спектакль произвёл на соперника деморализующий эффект, так как после того, как бой возобновился, в его глазах читалась какая-то обречённость. А у меня словно крылья выросли за спиной. Я понимал, что нахожусь в одном шаге от пока главного финала своей жизни, и этот шаг почти сделан. Осталось лишь опустить ступню на землю, зафиксировав тем самым очевидное.

Я провёл серию моих финтов, обозначая атаку то прямо в голову, то сбоку, то снизу, и когда раздёргал совсем своего оппонента, тот, не выдержав, пошёл вперёд. Пошёл из последних сил, это было заметно невооружённым взглядом. Я встретил его серией в голову, затем резко разорвал дистанцию. Подумалось, пусть за мной побегает, ещё немного вымотается, прежде чем я войду в режим уничтожения». А тут оказалось, что один из моих ударов на отходе ещё раз потряс Чернышёва. Я даже сам не понял, какой именно, но скорее всего один из тех, что были выброшены в голову, так соперник застыл ан месте, при этом колени его чуть подогнулись, а направленный вроде и на меня, но словно бы куда-то сквозь взгляд был каким-то остекленевшим.

В боксе это состояние называется грогги, когда боксёр вроде и не в нокдауне, но на пути к нему. А может, и на пути к нокауту. Достаточно лишь нанести сильный и точный удар, чтобы определить, промежуточная остановка это или конечная для твоего оппонента. Я этот удар нанёс. На мгновение в глубине сознания мелькнула мысль, не пожалеть ли оренбуржца, но только на мгновение. А в следующее я шагнул вперёд, сокращая дистанцию до минимума, чуть присел и засадил апперкот в нижнюю челюсть. Глаза Чернышёва закатились, и он, будто его тело вдруг моментально лишилось всех костей, просто стёк на канвас.

Рефери истерично замахал руками, одновременно оттесняя меня своим животиком в нейтральный угол. Оттеснив, кинулся к лежавшему неподвижно Чернышёву, склонился над ним, присев на одно колено, потом замахал кому-то за пределами ринга.

— Врача! — услышал я его голос словно сквозь туман.

Тут мне стало не по себе. А ну как я нанёс сопернику травму, несовместимую с жизнью? Или сделал его инвалидом? Небольшое облегчение испытал, когда тот ещё до появления на ринге врача зашевелился и даже сделал попытку приподняться на локте, но рефери мягко уложил его обратно, мол, лежи, дорогой, тебе может быть вредно двигаться, да ещё поддержал ему голову, сунув руку под затылок.

Короче говоря, победа нокаутом, восторженно воспринятая по большей части нейтральными зрителями, а я не очень-то и вспотел. Хотя и не скажу, что этот поединок получился лёгкой прогулкой. Да ещё гематома вздулась, и теперь правый глаз смотрел на окружающий мир через узкую щелочку. Ну ничего, за три оставшиеся до финала дня отёк по-любому спадёт.

С Чернышёвым вроде бы всё обошлось, обычный нокаут, без тяжёлых последствий. С другой стороны, Мохаммед Али за свою любительскую и впоследствии профессиональную боксёрскую карьеру ни разу не был нокаутирован, однако пропущенные за все эти годы удары впоследствии привели к болезни Паркинсона, и старость звезды бокса превратилась в тихий кошмар.

В финале меня ждёт Камо Сароян. Его тренер весь мой бой смотрел, Камо присоединился к нему во 2 раунде. Что ж, пусть делают для себя выводы. Мы тоже с Казаковым их бой смотрели, и тоже кое-какие выводы сделали.

Первым делом после душа я получил от Лукича тюбик «Бадяги», которой натирал фингал следующие два дня, пока отёк окончательно не сошёл, и только лиловый кровоподтёк и небольшая краснота на белке глаза указывали на недавнее повреждение. Подготовка к финалу проходила в штатном режиме, и в день решающего поединка я чувствовал себя готовым драться за золотую медаль. Дополнительным стимулом была не только обещанная тысяча от «Динамо», я вроде и так не бедствовал, но и тот факт, что по итогам чемпионата будет сформирована команда для поездки в США в январе следующего года. Матчевая встреча состоится 23 января в Лас-Вегасе, спустя три дня неофициальный матч сборных в Денвере, а на следующий день второй неофициальный матч уже в Луисвилле. Между прочим, Луисвилл — малая родина Мохаммеда Али, олимпийского чемпиона 1960 года и абсолютного чемпиона мира среди профессионалов. Правда, этот титул у него отняли через суд, когда Али отказался идти служить в американскую армию. Об этом я и сам прекрасно знал, и в «Советском спорте» читал заметку в поддержку бывшего чемпиона, несогласного проливать кровь во Вьетнаме за интересы капиталистов. И будущего, я-то знал, что Али вернёт себе титул в 1974 году.

Поэтому финал я собирался провести ярко, а то в том же «Советском спорте» по итогам полуфинальных боёв вышла небольшая статья, где упоминался и боксёр из Свердловска Евгений Покровский. Якобы манера боя молодого динамовца носит очень уж осторожный характер, лишь временами он готов принять встречный бокс. Тем не менее победитель ВДСО «Буревестник» в поединках с более опытными мастерами не тушуется, и даже такая манера боксирования имеет право на жизнь, если она приносит результат.

— Вот, главное — результат! — наставительно поднял вверх указательный палец Казаков, когда я прочитал статью в купленной им на первом этаже газете. — Так что не бери, Женька, в голову.

Я и не брал. Нет, конечно, было немного обидно, что меня косвенно упрекают в трусости, но тут действительно главное — результат. Как говорят в футболе: «Игра забудется — результат останется». А с другой стороны, одни боксёры становятся чемпионами мира и Олимпийских Игр, но их поединки скучны и вызывают зевоту. Например, Александр Поветкин и Владимир Кличко в моём будущем стоили друг друга. Оба олимпийские чемпионы, были чемпионами мира среди профи, но смотреть их бокс было занятием довольно грустным. Тот же Кличко всегда был крайне осторожным боксером, который работал в одной и той же манере, уничтожая своих соперников джебом, а в случае опасности — бросался в клинч. Хотя по сравнению с Валуевым (также имевшим в своей коллекции чемпионский пояс) Кличко просто безбашенный рубака.

А другие, так и не став чемпионами, навсегда остались в истории бокса благодаря своим запоминающимся поединкам. Эрни Шейверс, к примеру, который «убивал» с любой руки. Но его правый через руку был, возможно, сильнейшим в истории бокса. По крайней мере, так заявлял Мохаммед Али, который с ним дрался… Вернее, будет драться.

И хотя на кону стояло ни много ни мало звание чемпиона страны, я решил устроить шоу. Вернее, ШОУ! Если кто-то видел бои с участием Артуро Гатти, тот поймёт, о чём я говорю. Вот только Казакову я о своём решении ничего говорить не стал, он был уверен, что и финал я проведу по той же, приносящей мне успех схеме.

Риск? Безусловно. Но, держа в уме возможную поездку в Штаты, я предполагал, что повезут не просто чемпионов, а тех, кто может показать зрелищный бокс. Скучные чемпионы у избалованного американского зрителя вызовут лишь зевоту. Плюс негативные оценки местной прессы. Хотя, конечно, мы всегда и везде должны доказывать, что советская школа бокса самая техничная, и что наши боксёры никогда не станут устраивать мясорубку на потеху публике. Но, надеюсь, я уже доказал, что мой технический арсенал на достаточно приличном уровне, а теперь хочу всем доказать, что и в ближнем бою могу кое-что показать. Аутфайтер на один бой превратится в инфайтера[2].

Тем более что Камо Сароян ничем особо меня в своём полуфинале не удивил. Да, добротный боец, но не более того. И уж точно не любитель работать на встречных курсах.

Вечером накануне боя решил составить компанию Казакову в просмотре программы «Время». Сейчас, после отъезда проигравших на предыдущих стадиях и их тренеров в холле было не так людно, даже ещё оставались свободные кресла и стулья.

М-да, скучновато. Всё-таки новости из моего будущего были не в пример интереснее. Правда, и события в мире и стране происходили куда как более любопытные. Одна спецоперация в соседнем государстве чего стоила, которая и не думала заканчиваться на момент моего ухода. Зато как-то грело душу, что юг и восток незалежной очистили от бандеровской сволочи. Харьков, Луганск, Донецк, Запорожье, Херсон, Николаев, Одесса… Русские города, по случайно (а скорее, неслучайной) ошибке оказавшиеся вдруг украинскими, вернулись в «родную гавань». Правда, обстрелы с украинской стороны не прекращались ни на сутки, но тут уж ничего не поделаешь, разве что отвечать тем же, пытаясь накрыть артбатареи противника, зачастую скрывающиеся в жилых кварталах больших и малых населённых пунктов.

— В испанской Пальма-де-Майорка проходит межзональный турнир по шахматам, — услышал я голос диктора. — Напомним, что турнир является одним из этапов первенства мира, его победитель получает право на участие в матче претендентов. Пока лидирует американский гроссмейстер Роберт Фишер, на очко от него отстаёт представитель СССР Ефим Геллер, накануне в упорной борьбе взявший верх над югославским гроссмейстером Светозаром Глигоричем.

Да, сейчас же Фишер на коне. И на ладье, и на ферзе до кучи. Эпоха великого американского гения шахмат. Правда, чемпионом мира он станет только через два года, обыграв Спасского, но что-то мне подсказывало, что шахматная корона от Фишера никуда не денется. И вряд ли Карпову удалось бы её с Фишера снять, если бы не отказ того от участия в матче с молодым советским гроссмейстером.

Утро 24 ноября встретило моё пробуждение неожиданным солнцем. Я уже привык, что все эти дни стояла пасмурная погода, и небо редко освобождалось от пелены серых облаков, а тут вот такой подарок. Ещё и в открытую форточку доносился весёлый щебет какой-то птахи, решившей, видимо, перезимовать в этих местах.

Казаков ещё дрых, повернувшись лицом к стене. А ещё говорят, что старики мало спят. К Семёну Лукичу это точно не относится. Я выглянул в окно… Нет, снег не покрывал окрестности, он вообще, мне казалось, в Прибалтике большая редкость. Но и без снега красиво. На небе ни облачка, какая-то внеземная лазурь, на фоне которой переливаются изумрудом вершины сосен. Словно бы вдруг чудесным образом угодил в разгар лета. И хочется куда-то бежать, что-то делать… М-да, что это со мной, с человеком, презирающим утреннюю зарядку? Чудеса!

— Семён Лукич!

— А? Сколько времени? — не поворачиваясь, бормочет он.

— Семь доходит. Я перед завтраком пробегусь по лесу.

Тренер поворачивается, зевает.

— У тебя бой сегодня. Может, не стоит силы расходовать?

— Да я влёгкую.

— Ну смотри. А я пока в душ схожу, что-то уже и спать расхотелось.

К месту проведения турнира прибыли вторым рейсом, когда половина финальных боёв уже состоялась. В своих весовых категориях победителями стали Анатолий Семенов (Буревестник), Леонид Бугаевский «Динамо), Александр Мельников (Динамо) и Альгимантас Зурза (Жальгирис). Мы прибыли как раз по ходу боя между Камневым из «Локомотива» и Хромовым (Трудовые резервы).

К моменты нашего с Сарояном выхода на ринг стали известны все чемпионы, кроме весовой категории свыше 81 кг. Хромов одолел-таки Камнева со счётом 5:0 — все пятеро судей были единодушны в своём решении. Золотые медали так же выиграли Сурен Казарян (Трудовые резервы), Абдрашит Абрахманов (Динамо), Валерий Трегубов (Советская армия), Олег Коротаев (Буревестник).

— Ни пуха!

Казаков хлопает меня по спине, причём довольно чувствительно, и я невольно двигаю лопатками, что снизить болевой эффект. Лукич хоть и не габаритный, но каждая ладонь у него что лопата. Ну или лопатка, сапёрная.

У меня сегодня красный угол, цвет победы. Капа уверенно устраивается между зубов, делаю несколько резких выдохов через ноздри — нос должен быть чистым. Соперник наносит несколько ударов по воздуху, пружиняще подпрыгивает, снова бьёт… Кошусь на трибуны. Полные, все ждут вишенку на торте. Фотокорреспонденты, хорошо, что без вспышек, свет и так неплохой. А то в позапрошлом бою один такой вес бой пыхал, слепил меня и соперника. Я после финального гонга подошёл к нему и многозначительно попросил больше так не делать. И сегодня он тоже без вспышки.

Телеоператоры, аж три штуки, вроде как республиканское телевидение. В местной газете на русском языке, изучив телепрограмму, трансляций я не нашёл, получается, ограничатся новостным сюжетом. А может, покажут целый блок в рамках какой-нибудь посвящённой спорту программы. Но я его уже не вижу. Завтра отъезд последней группы участников, то бишь финалистов. Обладатели третьих мест свои бронзовые медали получили сразу после полуфиналов, и их ничего уже в Каунасе не держало. Остались только мы, лучшие из лучших.

Рефери сегодня местный, литовец, высокий, с благородной сединой на висках. Таким обладателям аристократической внешности бабочки идут, ну и смокинги, соответственно. Кстати, почему рефери смокинги не носят?

Команда «Бокс», и мы не спеша начинаем перестрелку с дистанции. Я хоть и авантюрист сегодня, но не до такой степени, чтобы с первых секунд ввязываться в неконтролируемый обмен ударами, а попросту драку.

Так и обмениваемся с дальней дистанции ударами, изредка сходясь на среднюю, а ещё реже в ближнем бою, копошась в клинче, из которого нас приходится растаскивать рефери. Гонг — и мы расходился по углам. Думаю, в судейских записках царит примерное равенство.

— Ничего, сейчас во втором раунде темп увеличишь, он подустанет, а в третьем можешь брать его тёпленьким. Система отработана.

Казаков хитро ухмыляется, словно победа уже в кармане. И не догадывается, что я готовлю сюрприз и ему, и своему сопернику.

Едва сходимся в центре ринга, как я начинаю молотить Сарояна. Тот от неожиданности пятится назад, но быстро приходит в себя и пытается отвечать, тем не менее продолжая двигаться назад, пока не упирается спиной в канаты. Оттолкнувшись от них, толкает и меня перчатками в грудь, я делаю шаг назад, и в следующий миг моё лицо обдаёт ветерком — это правый кулак Сарояна пролетает перед моим носом. А если бы попал?

Но ведь не попал, а значит, я продолжаю реализовывать свой план. Наношу серию из трёх ударов в голову со средней дистанции, затем снова сближаюсь и бью апперкоты, чередуя их с короткими боковыми в стиле Тайсона. Правда, не такими мощными, как у Майка. Но видно, что они всё равно потрясают армянского боксёра.

Зрители в экстазе, сквозь туман битвы слышу какой-то нечленораздельный гул. Бьёмся в углу, я выбрасываю в разы больше ударов, соперник почти всё время в глухой защите, но иногда огрызается. Впрочем, огрызается не акцентированно, и я на его редкие удары практически не обращаю внимания.

Чувствую, как мой организм подаёт сигналы, что надо бы сделать передышку. Нутром чую, что в таком темпе на третий раунд меня может не хватить. Глядя, как Сароян понемногу приходит в себя, думаю, может, стоило попытаться его добить? Но сделанного не вернёшь, вновь начинается перестрелка с дистанции. И только последние секунд тридцать раунда я снова взвинчиваю темп и повторяю тот же фокус, что и в начале раунда.

Фух, вторая треть боя точно за мной. Казаков что-то кричит про план, но я только улыбаюсь, с наслаждением подставляя лицо под влажный ветерок от полотенца, которым коуч меня обмахивает.

— Не рискуй, — слышу его голос, когда он засовывает мне в рот поблёскивающую мокрой резиной капу. — На кону золотая медаль, ты и так уже набрал очков во втором раунде с запасом. Поиграй с ним в своей манере.

Я киваю, но у меня свой план на бой. После команды «Бокс!» я секунд десять выжидаю, после чего взрываюсь длиной серией. Правой — в голову, левой — в печень. Правой — в голову, левой — в печень… И так, наверное, раз десять. Конечно, долетает не всё, соперник закрывается локтями, перчатками, затем делает шаг вперёд и обнимает меня, как старого друга. Не забывая обхватить мои руки, дабы обезопасить себя от ударов. Я пытаюсь вырваться, он меня не отпускает, дёргается следом за мной, и в этот момент с глухим стуком наши лбы встречаются друг с другом. А секунду спустя чувствую, как что-то тёплое заливает левый глаз. Догадываюсь, что это кровь, и что течёт она из рассечения. Вопрос только, где рассечение, на лбу или брови…

После остановки боя приглашённый рефери врач, с которым нас разделяют канаты, осматривает рану и констатирует сильное рассечение кожи лба над левым глазом.

— Надеюсь, это не помешает мне продолжить бой? — спрашиваю врача, буравя его взглядом.

— Хм, в принципе, я кровь остановил, — говорит тот, глядя на мой лоб и явно избегая смотреть мне в глаза. — До конца раунда, надеюсь, продержитесь.

И бой возобновляется. Окрылённый моей травмой соперник, получивший к тому же передышку, пока мне оказывали помощь, идёт вперёд и наносит несколько ударов в голову, явно метя в многострадальный лоб. Но я не убегаю, и даже не закрываю голову перчатками, руки мои опущены, я просто защищаюсь в стиле Лоче[3], и все удары Сарояна летят мимо. А потом я провожу ударную концовку раунда, теперь уже своими ударами осыпаю соперника, который серьёзно вымахался, пытаясь закончить поединок досрочно. На фоне частых ударов в какой-то момент бью акцентированный левой в печень, и тут же, после короткой паузы, снизу в «бороду». Голова Сарояна запрокидывается, капа взмывает в воздух, а сам он словно в замедленной съёмке падает спиной на канвас. Лежит, раскинув руки, и только левая нога медленно сгибается и разгибается, будто её обладатель хочет оттолкнуться от покрытия и отползти, но у него это не получается.

Холёный рефери даёт мне команду занять место в нейтральном углу, и только начинает отсчёт, как звучит гонг. Эх, не успел зафиксировать нокаут… Теперь судьям придётся считать очки, хотя, уверен, любому, даже самому несведущему в боксе ясно, кто в этом бою победил.

Ладно, пусть у меня на турнире только один нокаут останется, так уж и быть, думал я, когда рефери поднимал мою руку после объявления судьёй-информатором победителя. Сароян выглядел подавленным, ну а другого ожидать было смешно. Пожали руки, приобнялись, пожал руку его секундантам- их было аж двое, и тут же награждение. Пьедестал сбоку от ринга, я поднимаюсь на высшую ступеньку, мой соперник по финальному поединку — на вторую. Мой лоб теперь уже заклеен пластырем, чувствую, как под ним пульсирует тупая боль, которой я в ходе боя не замечал. На шею вешают медаль, в руки дают грамоту и значок, выпущенный специально к чемпионату страны. Чёрная перчатка на золотом фоне в круге. Ладно, пусть будет, на память, когда-нибудь, даст бог, буду детям и внука показывать.

После церемонии награждения подходит корреспондент «Советского спорта», задаёт пару банальных вопросов и, услышав мои же банальные ответы, тут же исчезает. Наверное, побеждал диктовать по телефону в Москву заметку в свежий номер.

— Покровский, ты меня огорчил, — вздыхает в раздевалке Казаков. — Договорились же придерживать плана на бой, какого хрена устроил самодеятельность? А если бы тебя из-за этого рассечения сняли? Я бы тебя вот этими руками задушил!

Ругается, но я вижу, что на самом деле Лукич счастлив, глаза выдают. Ещё бы, воспитал не кого-нибудь, а чемпиона страны! Который теперь ещё и Мастер спорта СССР. На вполне законных основаниях рассчитывает, что и ему что-нибудь перепадёт. Может быть, даже звание заслуженного тренера РСФСР. А если я и на международном уровне что-нибудь выиграю… Сам-то он об этом не говорит, но я-то знаю, что мечтает попасть, так сказать, в анналы истории отечественного бокса. Ну и пусть мечтает, а я постараюсь ему в этом помочь.

Ах да, мне же ещё тысячу обещали от спортобщества «Динамо». Надеюсь, Хомяков меня не обманывал. Ну и ежемесячную стипендию, про неё он тоже упоминал. Может, мне институт бросить к чертям? Нет, ну правда, на хрена мне это высшее образование, когда я знаю, что и без него не пропаду? Но тут же понимаю, что не смогу вот так взять и бросить институт. Опять же, Борисову доклад обещал сделать для научного кружка… По возвращении надо будет, кстати, вплотную им заняться.

А пока возвращаемся в «Ласточку». Последняя ночь в этом «замке», утром на рейсовом автобусе едем в Вильнюс, а оттуда самолётом в Москву, и снова самолётом, уже в аэропорт Свердловска «Кольцово». Наконец-то обниму Полинку, как же я скучаю по ней… И в Асбест махну на денёк-другой. Родителей повидаю и своего первого тренера. Надо будет сувениров накупить перед отъездом, раздарю, а Лихтеру куплю хорошего коньяка пару… Нет, три бутылки. Бог — он Троицу любит. Борис Янович коньяк уважает, хоть и практически непьющий.

В общем, планов громадьё, и скучать в обозримом будущем мне точно не придётся.

[1] Алия девяностых, Большая алия, Русская алия — массовая репатриация евреев в Израиль из СССР и стран СНГ, которая началась в 1989 г. с приходом к власти в СССР Горбачёва

[2] Аутфайтер (out-fighter — англ) — стиль боксирования, при котором боксёр предпочитает ведение боя на дальней дистанции.

Инфайтер (in-fighter — англ) — стиль боксирования, при котором боксёр предпочитает ведение боя на близкой дистанции, нанося подряд несколько комбинаций ударов, состоящих из хуков и апперкотов.

[3] Николино Лоче — знаменитый аргентинский боксёр 60-70-х годов. Славился совей непревзойдённой защитой, за которую получил прозвище «Неприкасаемый». Использовал уклоны и нырки с таким мастерством, что соперник просто не мог в него попасть.

Nota bene

Опубликовано Telegram-каналом «Цокольный этаж», на котором есть книги. Ищущий да обрящет!

Понравилась книга?

Не забудьте наградить автора донатом. Копейка рубль бережет:

https://author.today/work/177573

Content

Марченко Геннадий Мой адрес - Советский Союз!

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Nota bene