Анна Делоне, Александр Куланов

Другой Зорге. История Исии Ханако

Предисловие

Эта книга о знаменитом разведчике Рихарде Зорге и японской женщине, которую звали Исии Ханако. Ее имя вряд ли что-то скажет читателям, далеким от истории разведки. Впрочем, даже имя самого Рихарда Зорге сегодня известно далеко не всем. А если и известно, то, в основном, по набору давнишних — до заплесневелости — штампов и стереотипов: кажется, так звали советского шпиона, работавшего в Японии… Вроде бы он был немцем. Или русским. В Азербайджане кто-то вспомнит, что он родом из Баку или откуда-то рядом. Был отчаянным мотоциклистом, бабником, алкоголиком и, говорят, еще двойным агентом. Или даже тройным. Правда, не совсем понятно, чьим именно. Но потом вдруг стал Героем Советского Союза — вроде как потому, что предупредил Сталина о точной дате и даже времени нападения Германии на СССР. При этом сам Сталин за что-то сильно не любил Зорге и никогда ему не верил — что-то там такое произошло между ними раньше…

Весь этот (отнюдь не полный, надо заметить) набор мифов и легенд о Рихарде Зорге был бы совершенно не оригинален и вполне сгодился бы для жизнеописания едва ли не любого суперагента середины ХХ века, если бы не присутствие в нем пикантной экзотической нотки: истории отношений Зорге и какой-то японской девушки-любовницы — то ли гейши, то ли официантки. Трогательный романтический сюжет любви шпиона и «девушки в кимоно» в обязательном порядке входит во все театральные, кино- и телеверсии рассказов о Зорге, никогда, впрочем, не занимая в них центрального места. Ханако изображается в них по-японски нежной, заботливой и покорной спутницей бесшабашного разведчика, которая потом так же по-японски незаметно исчезает со сцены, чтобы не привлекать к себе лишнего внимания чрезмерной экзотичностью и не вполне ясной ролью в жизни «Рамзая» — под этим оперативным псевдонимом Рихард Зорге работал на советскую разведку с 1930-го по май 1941 года. Странно даже, что до сих пор никто не снял фильм о них под названием «Чио-Чио-сан наших дней» («Гейша и шпион» или «Советский ниндзя и его гейша»).

Конечно же, реальная история взаимоотношений Исии Ханако с Рихардом Зорге, а затем с памятью о Рихарде Зорге намного сложнее, запутаннее и драматичнее, чем это принято показывать в кино. При этом о самой Ханако известно очень мало, в знаниях этих обычно опираются на небольшие фрагменты из ее первых двух книг, воспроизводимые то там, то сям, да на мнения и воспоминания тех немногих, кто о ней писал раньше и встречался с ней лично. И это несмотря на то, что первая книга Исии Ханако о Зорге вышла в 1949 году, а скончалась эта женщина и вовсе в наше время — в 2000 году. Многие из ныне здравствующих отечественных японоведов и работников СМИ имели бы возможность пообщаться с ней лично, если бы уже в то время интересовались этой потрясающей историей.

Общение советских журналистов с бывшей возлюбленной разведчика началось в 1964 году, когда имя Зорге стало известно не только во всем мире, но и в Советском Союзе. Тогда корреспонденты ведущих газет — «Правды», «Известий», «Комсомольской правды», некоторых других, наперебой бросились за интервью к Ханако, и она никому не отказывала в беседе, с разной степенью точности воспроизводя то, что она до этого уже написала в воспоминаниях, надеясь, что когда-нибудь эти непрочитанные еще советскими читателями книги станут доступны им в переводе. Кто-то из владевших японским языком и переводил. Но всегда не целиком, а отрывками, кусками, теми фрагментами, которыми можно было удачно проиллюстрировать сюжет с Зорге, подогнав под строго выверенный идеологический канон. И совершенно напрасно, ибо написанное Исии Ханако заслуживает полного перевода.

Три ее книги под одной обложкой объединили только в 1970-х годах. Первая часть рассказывает о знакомстве Ханако и Рихарда, их совместной жизни и заканчивается арестом Зорге 18 октября 1941 года и сообщением японской прессы об этом в мае 1942 года. Она содержит массу интересных исторических фактов, деталей, касающихся жизни Зорге в Японии — порой неизвестных даже очень узким специалистам, занимающимся этой темой. Это относится к упоминаниям о командировках «Рамзая» в Китай, к общению с агентами резидентуры, которых встречала Ханако в его доме, с сотрудниками германской дипломатической миссии и посланцами из Берлина и, как ни странно, даже отношениям советского резидента с полицией.

Часто совершенно невероятные, на наш сегодняшний взгляд, эти, почти бытовые, коллизии лучше любого исторического исследования отображают реальную обстановку, в которой работал «Рамзай». Его дом был расположен так, что из окон стоявшего напротив полицейского участка района Ториидзака было видно, по выражению инспектора, допрашивавшего Ханако, ее голый зад. Бесстрашная дерзость Зорге в общении с полицией доходила до избиения ее сотрудника, и это не препятствовало ужинам с начальником отдела политической полиции — токко. Может оказаться, что эти и многие другие реалии истории Зорге и Ханако будет трудно понять, если не учитывать априори двойственный характер поведения иностранца в Японии. Рихард Зорге был блестящим японоведом, знатоком японского менталитета и знал, что, как и когда допустимо совершать. Он никогда не рисковал просто так. Причем знание это появилось у него и было им развито еще в период работы в Шанхае, где японцы представляли собой одну из главных действующих сил в городе и в Китае вообще. Благодаря этому пониманию природы японской психологии он и сумел целых восемь лет водить за нос местную полицию, которая всегда хотела узнать об этом загадочном немце как можно больше и неизменно оказывалась обескуражена тем, что он не только ничего не скрывал, но и выставлял все напоказ — от своей личной жизни до неприязни к самой полиции. На то, чтобы понять, что все это была лишь игра — на грани фола, но тонкая, дерзкая, тщательно просчитанная, японцам понадобились годы. Свидетельницей всего этого была она — Исии (тогда еще Миякэ) Ханако, и каждое ее слово о том, как это было, сегодня имеет исторический вес.

Не менее интересна и, быть может, более трогательна вторая часть ее книги, посвященная тому, как происходили поиски праха Зорге, его эксгумация и перезахоронение. Весьма эмоциональный тон Ханако, и без того к концу первой книги достигший высокого уровня, во второй не только не снижается, но даже наоборот, становится еще более пронзительным. Нервами, обмакнутыми в тушь, возлюбленная нашего разведчика писала о событиях конца войны и о своем главном переживании: она наконец-то точно узнала о казни Зорге и теперь пыталась разыскать его тело, чтобы либо посетить могилу, либо, если такой могилы нет, создать ее. Ханако без стеснения описывает свое состояние тех лет, которое вряд ли можно охарактеризовать иначе как грань помешательства. Она разговаривала с Зорге, слышала его голос на кладбище, видела и слышала знаки, помогавшие ей найти силы для продолжения борьбы.

Рассказ об эксгумации — ключевой момент второй части. Нет смысла здесь повторять те слова, что написала сама Исии Ханако, вспоминая этот жуткий эпизод: мы воспроизвели их далее. Заметим другое: при всей ее эмоциональности она всегда оставалась японкой — человеком действия, быстро обретавшим силы после короткого срыва. Как только эксгумация была произведена, мысли Ханако оказались направлены на решение следующей задачи — кремации. Получив же, в буквальном смысле слова, на руки прах любимого человека с несгоревшими фрагментами костей, Ханако произносит фразу вряд ли сознательно, но почти дословно повторяя знаменитое восклицание Тиля Уленшпигеля: «Зорге живет в моем сердце!»

Особая история — почти совершенно неизвестный широкой публике исторический и психологический фон жизни японцев в Токио в условиях американской оккупации, когда каждый шаг любого человека делался с оглядкой на Америку. И это же время стало периодом небывалой активности профсоюзов и коммунистов в Японии, о чем тоже сегодня помнят только специалисты. Неудивительно, что, как и сам Рихард в потерпевшей поражение Германии после Первой мировой войны, Ханако пыталась разобраться в причинах глобального братоубийства в условиях капитулировавшей Японии после Второй. Увы, в отличие от доктора Зорге, абстрактные размышления и обобщения автора книги о нем вряд ли можно назвать ее сильной стороной. При чтении смысл переживаний становится не столько ясен из текста, сколько ощутим по его эмоциональной окраске. Но и не рассказать об этом нельзя — иначе станет непонятно, в каких условиях боролась Ханако за осуществление своей мечты.

Как и первая часть ее книги, вторая изобилует множеством деталей биографии Зорге, ранее неизвестных неяпонским исследователям. Возможно, их даже больше, чем в первой, по той простой причине, что здесь речь идет о событиях, случившихся уже после его гибели, а оттого до сих пор не привлекавших особого внимания историков. Между тем весьма важным выглядит упоминание о стремлении американской разведки получить от Исии Ханако хоть какие-то сведения по делу подруги и коллеги Зорге времен шанхайской командировки — Агнес Смедли. Как раз в это время ФБР на фоне нарастающей волны антисоветизма и антикоммунизма в США проводило в ее отношении новое расследование. Материалы из Токио могли оказаться очень к месту, но их так и не удалось добыть, а сама Смедли вскоре внезапно умерла.

Не вполне понятно, представители какой именно спецслужбы интересовались этой информацией, но вероятно, что это могли быть сотрудники отдела G-2 штаба Верховного командования оккупационных сил союзников в Японии, то есть американской военной разведки, действовавшие по просьбе своих коллег из ФБР (или вместе с ними). Именно офицеры G-2 и, прежде всего, начальник отдела генерал Чарлз Уиллоуби вели расследование в отношении самого Рихарда Зорге. В новых, послевоенных политических реалиях агент советской военной разведки, приговоренный в Японии к смертной казни как шпион Коминтерна, то есть международной сети сторонников коммунизма, стал идеальной мишенью для антикоммунистической пропаганды и поводом для сплочения сил — и американцев, и японцев — в борьбе вообще с движением левых. По версии американских разведчиков, «Рамзай» выступал в качестве одной из основных сил, подталкивавших Токио к войне против США, а истоки его шпионской карьеры находились в Китае. Зорге и члены его группы позиционировались как едва ли не национальные враги Соединенных Штатов. Фактически на них перекладывалась часть вины японского правительства за начало войны на Тихом океане, и те, кто читал постоянно появлявшиеся в американских, европейских, японских изданиях статьи о деле токийской резидентуры, не могли не знать и не чувствовать этого. В 1952 году вышла книга генерала Уиллоуби, которого, как говорили, командующий оккупационными силами США в Японии генерал Дуглас Макартур полушутя называл «мой маленький фашист». Книга была основана на материалах опубликованного еще в 1949 году расследования и называлась «Шанхайский заговор», подчеркивая тем самым долгую и интернациональную историю группы Зорге. Однако в Токио американцев, разумеется, прежде всего интересовали члены местной раскрытой советской резидентуры, и следы этого интереса тоже можно увидеть в книге Ханако.

Существует современная версия профессора Като Тэцуро, много лет занимающегося «Делом Зорге», о том, как американская разведка вообще вышла на Исии Ханако. Сама женщина рассказывала, что точные сведения о гибели Рихарда получила из купленной в 1948 году брошюры, посвященной расследованию (двумя годами позже издание было повторено по причине его высокой популярности среди читателей). Профессор Като считает, что выпуск этой брошюры был инициирован американской разведкой для того, чтобы выманить Миякэ Ханако после позорной потери контакта с бывшим радистом группы Максом Клаузеном. Связь с ним американцам удалось установить после войны, но она тут же оборвалась — Клаузен разыскал сотрудников советской разведки в Токио и вместе с женой был тайно эвакуирован в СССР. Представители Штаб-квартиры оккупационных сил, по мнению Като, не знали, где находится Ханако, и, организовав публикацию, ждали, когда она сама появится в издательстве. Гипотеза сколь любопытная, столь и маловероятная: Миякэ Ханако жила, ни от кого не скрываясь, была зарегистрирована в муниципалитете, и у американцев имелся полный набор совершенно легальных административных инструментов для установления ее адреса в Токио, даже несмотря на смену ее фамилии в тот момент с Миякэ на Исии. Но вот было ли известно американской разведке, помнит ли она Рихарда Зорге вообще и, если да, насколько серьезно настроена сохранить о нем память?

Еще один интересный эпизод связан с долгим и активным общением Ханако-сан с одним из бывших членов группы Зорге Каваи Тэйкити (1901–1981). Этот человек входил в состав резидентуры в качестве субагента — «Рамзай» не работал с ним напрямую. Каваи, действовавший под кличкой «Ронин», замыкался в своей деятельности на Одзаки Хоцуми (у которого к тому же был подчиненным в токийском офисе Южно-Маньчжурской железной дороги) и на другого члена основной пятерки резидентуры — Мияги Ётоку. Каких-либо серьезных, реальных результатов работы Каваи на советскую разведку до сих пор не обнаружено, несмотря на то что он был привлечен к сотрудничеству еще в Шанхае. Этот человек имел авантюристический склад характера, работал в основном по материальным соображениям и арестовывался японской полицией в Китае. У нас нет ни единого повода считать, что тогда «Ронин» мог выдать свои связи японцам (искренне преданный своему «патрону» — Одзаки, он навсегда сохранил ему верность), но в 2007 году были рассекречены документы, свидетельствующие о том, что много позже, уже после войны (как раз в период, описываемый Исии Ханако во второй части) он стал платным агентом американской разведки. Арестованный в 1941 году через четыре дня после Зорге, Каваи был приговорен к десяти годам заключения и освобожден американцами в октябре 1945 года. Через два года им заинтересовалась американская разведка, а с 1947-го Каваи допрашивался по делу все той же Агнес Смедли, с которой тоже был знаком в Шанхае, и назвал ее членом резидентуры «Рамзая» (что не соответствовало истине). В 1949 году Каваи начал сотрудничать с американской разведкой. После смерти Смедли в мае 1950-го смысл в помощи Каваи на этом направлении расследования исчез, но интерес к нему американских спецслужб остался: помимо всего прочего, Каваи сообщал и о раздражающей деятельности бывшей возлюбленной Рихарда Зорге, но сама Ханако об этом так никогда и не узнала. И это не единственный пример чрезвычайно разнообразного окружения этой женщины в послевоенный период. Там были не только скрытые, но и явные шпионы, агенты японской полиции и депутаты парламента от Коммунистической партии Японии (КПЯ), бывшие полицейские и судебные служащие, восхищавшиеся силой характера, глубиной мышления и гуманизмом доктора Зорге и Одзаки Хоцуми сразу же после того, как требовали для них смертные приговоры. Исии Ханако общалась с ними со всеми, но при этом оставалась как бы немного отстраненной от них (как и сегодня для японских зоргеведов она остается почти никак не связанной с этим делом). Возможно, потому, что, несмотря на периодические и несколько натужные попытки высказывать в книге идеи глобального характера, смыслом ее жизни оставалась любовь к Зорге, а потом, с конца 1940-х годов — верность его памяти.

Любовь в Японии, ее выражения и переживания не всегда соответствуют привычным нам представлениям. Четко сознавая свой статус любовницы холостого иностранного мужчины, Ханако, возможно, поначалу надеялась изменить его, но чем дальше, тем, очевидно, меньше верила в такую возможность. Со своеобразной японской стойкостью она переносила и многочисленные любовные приключения Зорге: в Японии ревность считается худшим из пороков, которые могут быть присущи женщине. Так никогда и не вышедшая замуж Ханако не позволяла, чтобы это чувство овладело ее душой. Она любила Зорге, любила по-японски: преданно, безревностно и, как ни странно, этому никак не противоречила материальная составляющая их отношений.

Это тоже непросто принять носителям европейской культуры, но в японском понимании, раз уж деньги вообще существуют, то они играют важную роль не только в коммерческих делах или общественных отношениях, но и в семейной жизни или в такой связи, как между Рихардом и Ханако. Она с легкостью принимала от него подарки, в том числе в виде оплаты ее учебы и существования, и совершенно не чувствовала дискомфорта, потому что в Японии это нормально. Она часто пишет в своих воспоминаниях о деньгах — на удивление часто, с нашей точки зрения. Но в силу разных обстоятельств Ханако не имела постоянной работы и была вынуждена непрерывно бороться за выживание, а значит, не только зарабатывать, но и просить денег. И даже принятие статуса возлюбленной Зорге имело для Ханако не только моральное, но и важное финансовое значение, как и для нас всех, кстати говоря, тоже. Ведь если бы она не написала первой части своей книги, ей не удалось бы должным образом захоронить прах нашего разведчика, который оставался не нужен своей родине долгих два десятилетия (!) после казни. Это тяжелейшее время, во многом более сложное, чем годы войны, ушло у Исии Ханако на то, чтобы не только выжить (главный источник ее существования до получения гонораров, да отчасти и после — половина зарплаты ее племянницы, которая содержала любимую тетушку), но и на то, чтобы выполнить свою основную миссию: найти прах Рихарда Зорге и организовать ему достойное погребение. Если бы этого не сделала она, то кто? Куда пришли бы люди с цветами в 1964 году, когда ему было присвоено звание Героя Советского Союза? Вопрос риторический.

Да, можно сказать, что она эксплуатировала свой статус любовницы Зорге для извлечения материальной выгоды — но для себя ли? Пепел Зорге стучал в сердце Ханако — урна стояла у изголовья ее постели, и она начала новый этап борьбы — за достойное захоронение героя и создание ему памятника. И, кто знает, не имей эта женщина сугубо японской нотки практицизма, возможно, эта борьба и не привела бы к победе. После посещения советского представительства в один из тяжелейших дней ее жизни, получив отказ в деньгах, Исии Ханако напишет: «Мне все равно, потому что я-то сама ничего не сделала. Но Зорге — он работал, рискуя своей жизнью. И ничего не сказав, достойно принял смерть. И весь мир об этом будет знать». Должен знать — она в это верила и выживала, зарабатывала, боролась с тяжелейшей болезнью — чтобы мир узнал правду о Зорге.

Все послевоенное время она жила далеко не в самых роскошных условиях: в одноэтажном домике на окраине Токио, недалеко от того кладбища, где похоронила любимого. После присвоения Рихарду Зорге звания Героя Советского Союза, признания «Рамзая» советским разведчиком у него на родине состоялось еще одно — тайное, рассекреченное лишь в 1990-х годах, признание Исии Ханако «японской женой» Зорге. После этого она начала получать пенсию от Советского государства, которую передавали ей сотрудники посольства СССР в Токио. Это были небольшие, но важные для одинокой старушки деньги, и она всегда была им рада. Ей было чем оплачивать жилье, тот небольшой дом, в котором она создала маленький, но абсолютно уникальный личный музей Рихарда Зорге, собрав коллекцию из его вещей, из его подарков ей, из подарков, полученных уже в качестве «жены» Зорге, — коллекцию, которая теперь, после ее смерти, по всей видимости, полностью и навсегда утрачена. Нами, а не ею.

Исии Ханако несколько раз приглашали на отдых в Советский Союз, и она до самого конца жизни взахлеб об этом рассказывала — этим событиям посвящена третья часть книги. Признание в СССР пришло, когда она его уже не ждала, и потому эмоции в начале путешествия, когда она ехала в страну, которую никак не отождествляла с родиной Зорге, разительно отличаются от финала. Но именно это признание позволило ей исполнить мечту, которую она лелеяла, когда Зорге был жив: почувствовать себя его женой.

И пусть какие-то ее заявления выглядят странно, какие-то вызывают споры, вспомним, что она сама написала по этому поводу: «Мелкие человеческие изъяны перед лицом смерти не имеют значения. Что человек совершил, какую роль его действия сыграли в том, чтобы принести счастье людям — вот что является действительно важным».

Положив в основу нашей книги воспоминания Исии Ханако о Рихарде Зорге, мы надеемся, что это даст нам возможность, наконец, понять, кем была Исии Ханако, и как случайная встреча в токийском баре 4 октября 1935 года изменила ее жизнь, всю ее судьбу и нашу с вами память о Рихарде Зорге — человеке, которого в 2000 году японская газета «Асахи» назвала в числе ста самых влиятельных людей ХХ века. Память о человеке, которым мы можем и должны гордиться, память о том Рихарде Зорге, которого пока мы почти что не знаем.

К сожалению, из-за позиции наследниц Исии Ханако, не желающих, чтобы их имена ассоциировались с историей советского шпионажа в Японии, мы не можем предложить российскому читателю полную версию воспоминаний их родственницы, так сказать, в чистом виде, но надеемся максимально полно передать не только фактическую сущность этих воспоминаний, но и их поистине драматический тон.

Общее название книги этих воспоминаний — «Нингэн Зорге», что в буквальном переводе означает «Человек Зорге», «Зорге как человек», «Человеческая сущность Зорге» — наверное, можно придумать и другие варианты перевода. Для благозвучия на русском языке мы предлагаем именовать ее «Человек по имени Зорге» и помнить, что автор книги имела в виду, прежде всего, человеческую сущность — характер, взгляды, образ жизни и мысли своего героя. Мы взяли на себя смелость самым широким образом дополнить эту работу для воспроизведения исторического фона, на котором происходили описанные Исии Ханако события, а также для уточнения некоторых деталей и пояснения нюансов истории Рихарда Зорге, с которой многие из читателей наверняка знакомы только в общих чертах. В то же время нам представляется важным постараться передать в нашей книге тот несколько рваный, местами чрезмерно лапидарный, телеграфный стиль книги Ханако, которого, может быть, не могут оценить русскоязычные читатели, но который кажется нам важным для понимания стиля мышления этой женщины.

Следует помнить, что наша книга не столько о разведчике Рихарде Зорге, сколько о том, каким видела его она, то есть о «другом Зорге». Кроме того, конечно же, это книга и о том, кем была сама Исии Ханако и как на самом деле выглядела ее долгая, растянувшаяся на два десятилетия борьба за восстановление памяти Зорге и дорогого ей имени. Мы постарались сохранить основную канву ее рассказа, а главное — максимально точно воспроизвести те мысли и эмоции, которые владели ею на этом долгом пути. И если мы где-то писали, что в определенной ситуации Исии Ханако охватывал страх или она испытала радость от чего-то, читатель может быть уверен, что видит перед собой не мнение авторов о том, что чувствовала эта женщина в определенный момент, а передачу воспоминаний об этом, ею же самой и зафиксированных.

В завершение этого затянувшегося предисловия мы сердечно благодарим за помощь, оказанную в создании этой книги, наших друзей и консультантов: Имамура Эцуко, Ёсида Синго, Като Тэцуро, Тамаки Ёити, Миямото Татиэ, Марию Николаевну Бересневу, Георгия Борисовича Брылевского, Андрея Викторовича Варламова, Надежду Михайловну Гутиеву, Оксану Александровну Наливайко, Петра Андреевича Павленко, Игоря Альбертовича Пермякова, Тамару Константиновну Сойкину и многих других людей, которые своими советами, замечаниями и поддержкой помогли нам справиться с поставленной задачей.

Все японские имена приводятся в тексте в соответствии с японскими правилами: сначала фамилия, затем имя. То есть Исии — фамилия, Ханако — имя. Они не склоняются.

В написании японских слов и названий авторы используют «поливановскую» систему транслитерации: Сибуя, а не Шибуя. Исключения составляют устоявшиеся написания названий: Токио, а не Токё, Йокогама, а не Ёкохама и т. д. Названия некоторых районов также склоняются в связи со сложившейся традицией, например «на Гиндзу», а не «на Гиндза».

Часть первая. Зорге

Апостол революции

Рихард Зорге появился на свет 4 октября 1895 года (по новому стилю) в небольшом городке Сабунчи недалеко от Баку — нынешней столицы Азербайджана, являвшейся тогда нефтяной столицей Российской империи. Он был младшим ребенком немецкого инженера Рихарда Зорге-старшего и русской женщины Нины Семеновны Кобелевой, происходившей из Рязанской губернии. В семье к тому времени уже имелось семь детей: Вильгельм, Маргарита, Герман, Наталия, Георгий, Мартин, Анна. Рихард оказался младшим из пяти братьев, но он никогда не говорил, что самым любимым — возможно, из-за того, что всегда отличался беспокойным, неуживчивым характером. По иронии судьбы это соответствовало его фамилии: согласно словарям, слово Sorge в зависимости от контекста переводится как «забота», «тревога», «беспокойство» и т. п. — и в значении «источник волнений», и в смысле «проявление внимания к кому-то». Рихард Зорге, по свидетельству всех, кто его знал, был одновременно и очень заботливым по отношению к близким людям и друзьям, и человеком, доставляющим массу беспокойства своим начальникам, коллегам, да и все тем же близким.

Кем он был по национальности? В Японии раньше таких детей от смешанных браков называли «хафу», то есть «половинка», имея в виду, что генов и национальных особенностей в них по половине от отца и от матери. Сейчас их все чаще принято именовать «даббуру», то есть «двойные», подчеркивая, что они взяли лучшее от обоих родителей. Но в случае с Зорге все несколько сложнее. Его семья покинула Баку и перебралась в Берлин в 1898 году, когда Рихарду было три года. Бо́льшую часть жизни он провел среди немцев. Было бы странно поэтому, если бы он в таких обстоятельствах считал себя русским. Тем более нет никаких документальных оснований считать, что Зорге мог говорить что-то особенное о своем азербайджанском или — шире — кавказском происхождении, хотя фантазии на эту тему популярны в определенных кругах интернет-пользователей и азербайджанских краеведов. Внутренне он ощущал себя немцем, и это было настолько очевидно, что и Исии Ханако, прожившая с ним шесть лет, а потом узнавшая, что он был советским разведчиком, никак не могла свыкнуться с мыслью, что настоящая родина ее возлюбленного — Россия.

С другой стороны, во всех его документах, от свидетельства о рождении Зорге и до свидетельства, подтверждающего получение им докторской степени, указано место рождения: Россия, Баку (или просто «Кавказ»). Скрыть это было невозможно. Да и незачем: после революции из России в Германию вернулись тысячи немецких семей. Отправившиеся когда-то на заработки на Восток уроженцы Баварии, Пруссии, Силезии и прочих германских земель собирались теперь обратно со всех концов развалившейся империи — из Прибалтики, Москвы, Баку, Петрограда… Особенного внимания на это никто не обращал, и подозрений ни у кого, включая полицейские органы Германии, такие репатрианты не вызывали. Главное, чтобы они сами приняли родину, которая приняла их. В этом смысле Рихарду Зорге было проще — он приехал в Германию совсем маленьким и был воспитан в приличной и обеспеченной (в Берлине его отец вошел в руководство одного из банков) немецкой семье, проникнутой духом любви, прежде всего, к родине его отца, давшей им достойное существование. От России остались воспоминания родителей и старших братьев и сестер, да медный самовар в качестве зримого свидетельства русского происхождения матери. По-русски в семье почти не говорили, и Рихард изъяснялся на нем крайне слабо даже во времена своей работы в Москве. Так что неудивительно, что когда в августе 1914 года началась война между двумя его родинами, молодой человек, не колеблясь, выбрал германскую сторону. Не успевший окончить школу доброволец отправился на сборный пункт изучать науку шапкозакидательства: «Пулю в лоб французу, штык — Ивану в пузо!», как учили тогда немецких новобранцев.

Рихард Зорге стал одним из тех молодых немцев, кто ушел на фронт сам, горя желанием защитить интересы Германии и не особенно задумываясь, чьи именно это интересы и от кого конкретно он их обороняет. Он был полон сил, ненависти к врагу и… недоумения по поводу организации военной службы. «До войны политической жизни не знал. Когда поступил в армию, действовал не политически, а лично выступал: бил фельдфебелей…» — признается Зорге спустя много лет, восстанавливая свою биографию в камере токийской тюрьмы. Тяжелейшая битва под Диксмёйде (на Изере) 29 октября 1914 года заставила только что отметившего свое девятнадцатилетие Рихарда задуматься о причинах происходящего: «Это кровопролитное, ожесточенное сражение впервые возбудило в сердцах — моем и моих товарищей-фронтовиков — первую, а потому особенно глубокую психологическую неуверенность. Наше горячее желание драться и искать приключений было быстро удовлетворено. Потом наступило несколько месяцев молчаливых раздумий и опустошения». Зорге начал размышлять о причинах войны, а следом — о том, что никому из воевавших с ним плечо к плечу солдат, ефрейторов, фельдфебелей это война была не нужна. Как явно не нужна она была и таким же рядовым бойцам по ту сторону фронта. Тогда кому же? «Ради чего это всё? Война, смерть, увечья, кровь и страдания — кому всё это нужно? Кто в этом виноват? Что надо сделать, чтобы это прекратить?» — Зорге силился найти ответы на возникавшие один за другим вопросы или людей, которые смогли бы ему в этом помочь.

В первой половине 1915 года Рихард был ранен. Он оказался в госпитале, где познакомился с более развитым в политическом смысле товарищем по оружию — Эрихом Корренсом. Теперь уже вместе они пытались разобраться в экономических и социальных причинах войны. Не хватало образования, и Зорге, заочно завершив обучение в школе, поступил на медицинский факультет Берлинского университета. Но война продолжалась, и он снова отправился на фронт. На этот раз — Восточный, сражаться против русских. В начале 1916 года он получил второе ранение и снова очутился на госпитальной койке. Его повысили в звании до унтер-офицера и наградили Железным крестом 2-го класса, но Зорге уже не интересовали воинские почести. Вопросы, которые он задавал себе, полностью овладели им: «Я убедился, что Германия не может предложить миру ни новых идей, ни новых каких-либо действий, но и Англия, и Франция, и другие страны мира также не имеют возможностей внести свой вклад в дело мира. Никакие дискуссии о духовности и высоких идеалах не могли поколебать моей убежденности. С тех пор я не воспринимал всерьез утверждения об идеях и духе, которыми якобы руководствуются ведущие войну народы, независимо от их расы».

Раздумья были прерваны окончанием лечения и очередным возвращением на фронт — в печально знаменитую «верденскую мясорубку»[1]. Там Зорге получил последнее и тяжелейшее ранение, наложившее отпечаток и на его внешний облик, и на его психику: была перебита кость ноги, он получил множественные осколочные ранения, потерял много крови и вообще чудом остался жив. Полумертвого его вынесли с поля боя и отправили в госпиталь в Кёнигсберге. Лечение шло тяжело, нога адски болела, страдало израненное тело, но в неменьшей степени — душа. На войну Рихард уходил пышущим здоровьем молодым атлетом, спортсменом — он входил в национальную сборную Германии по легкой атлетике, вполне профессионально бегал на средние дистанции, прыгал в высоту и метал диск. Вернуться с войны предстояло инвалидом. Много лет спустя первая жена Рихарда — Кристина вспоминала: «Рихард воевал; из-за простреленного колена он ходил, прихрамывая… Он никогда не мог медленно спускаться по лестнице — бежал вприпрыжку и при этом безжалостно подтрунивал над собой». А его токийская подруга Эта Харих-Шнайдер замечала, что «Зорге снова и снова начинал рассказывать о Вердене. Это было его душевной травмой». Но именно в кёнигсбергском госпитале Рихард «…впервые сумел подробно услышать о революционном движении в Германии, различных партиях и течениях, международном революционном движении».

Здесь же Зорге услыхал о Ленине, как об одном из лидеров современного ему социал-демократического движения, скрывающемся в Швейцарии. Зорге захватило изучение марксизма, в котором он, как ему казалось, находил ответы на все мучившие его вопросы. Личную ненависть к войне и страсть к новому учению подпитывает юношеское тщеславие: Рихард знал, что секретарем Фридриха Энгельса и одним из создателей Коммунистической партии США был его двоюродный дед Фридрих Адольф Зорге. Теперь младший Зорге в полной мере осознал правоту предка, понял логику его жизни и… взялся превзойти во всем. Рихард Зорге решил, как он сам потом говорил, стать «апостолом революции».

Следующие несколько лет прошли в учебе и подпольной работе. Зорге постоянно колесил по стране, что было вызвано его участием в деятельности Независимой социал-демократической партии Германии, членом которой он стал, и постоянной опасностью ареста (несколько раз он задерживался полицией, но без серьезных последствий). Приобретая таким образом навыки конспиративной работы, Рихард учился и во вполне традиционном смысле слова: вынужденный трижды сменить университеты и не успевший окончить ни один из них, он в сентябре 1919 года успешно защитил в Гамбурге диссертацию на тему «Имперские тарифы Центрального союза немецких потребительских обществ» — это допускалось действовавшими тогда законами. Зорге получил степень доктора социологии, что соответствовало степени Ph.D в англосаксонской системе образования или кандидата наук в нашей. Вскоре после этого ему полностью пришлось уйти в подполье: и в переносном, и в почти буквальном смысле — вступивший в Коммунистическую партию Германии (КПГ) Зорге работал на шахтах Рурского угольного района, и, вероятно, это был самый дипломированный шахтер того времени.

В марте 1921 года Рихард Зорге переехал в прославленный кузнечным делом Золинген, где сотрудничал с коммунистической прессой, читал лекции рабочим и впервые зажил семейной жизнью.

Кристина

Его первой супругой стала Кристина (Кристиана, Христиана) Герлах — тоже коммунистка и… жена преподавателя Зорге, у которого наш герой ее увел. Они познакомились еще осенью 1918 года во время восстания в портовом Киле. Членом Кильского совета рабочих и солдатских депутатов вместе с Зорге стал доцент, а впоследствии доктор философии и профессор Курт Альберт Герлах. Они были очень дружны: Курт, будучи на девять лет старше Рихарда, тоже пережил ужасы войны на фронте. Но, в отличие от Рихарда, на войну Герлах пошел по политическим мотивам, разорвав отношения с собственным отцом — директором фабрики, которого считал капиталистом. И если в боевом опыте Зорге превосходил Герлаха, то в исследовательском, преподавательском и опыте подпольщика явно уступал ему.

Их знакомство описала Кристина — тогда еще Герлах: «Много молодых людей собиралось в нашем уютном, утопавшем в глициниях, доме, где я, двадцатилетняя супруга профессора государственной экономики, разливала в чашки чай и без устали вслушивалась в жаркие споры. Мой муж несколько лет жил в Англии, был фабианцем и сочувствовал немецкой революции. Поздняя осень 1918-го, зима 1919 года! Художники говорили о новом искусстве, поэты ломали устаревшие традиции; среди наших гостей сидел молчаливый молодой человек, один из студентов моего мужа — Рихард Зорге… В аудиториях и на семинарах он, наверное, вел себя менее сдержанно, чем у нас в салоне, так как я вскоре стала замечать, что мой муж выделяет его из всех остальных. Между обоими завязалась дружба; мы называли его “Ика”».

Из Киля Герлахи переехали сначала в Ахен. Вскоре там же оказался Зорге. «Снаружи стоял Ика. Меня как будто пробило молнией. В единое мгновение во мне пробудилось что-то до сих пор спавшее, что-то опасное, темное, неизбежное…» — вспоминала Кристина. Курту Герлаху в 1920 году исполнилось всего 34, но он был тяжело болен — страдал от диабета, и как раз в это время его уволили из университета за социалистическую пропаганду. Его жена Кристина — «очень симпатичная платиновая блондинка с острым носиком», как описывал ее один из коллег, погрузилась в отчаяние. Они переехали в Золинген, куда следом перебрался и друг Ика. В начале 1921 года профессор Герлах был уже совсем плох, а его супруга перестала скрывать от мужа чувства к Зорге. Это было непростое для нее решение: «Мой муж с любовью и с большим вкусом обставил наш дом — теперь он вдруг заговорил о разводе… Ика никогда ни на чем не настаивал, люди сами тянулись к нему, и мужчины, и женщины… В разладе сама с собой, разрываясь от любви к обоим, я уехала к своей мачехе в Южную Германию… Он и мой муж продолжали оставаться друзьями даже после того, как муж узнал о наших отношениях».

Это был не только, а возможно, и не столько брачный союз, сколько характерный для того времени и для определенной группы молодых людей, настоящих революционеров абсолютно во всем, союз товарищей по взглядам, убеждениям, отношению к миру. Во всяком случае со стороны Зорге. В октябре 1919 года, когда началась его связь с Кристиной, он сделал шокирующее нас сегодня признание в письме своему старому другу Эриху Корренсу: «Никоим образом, даже внутренне, я не испытываю нужды в другом человеке, чтобы быть способным жить; я имею в виду действительно жить, а не произрастать. У меня более нет никаких привязанностей. Я настолько лишен корней, что чувствую себя по-настоящему дома лишь в пути».

Отказавшегося от «корней и привязанностей» Зорге с Кристиной теперь сближала диссертация, которую она решила написать. Тема была выбрана необычная, в чем-то даже провокационная: «Лев Толстой как социолог». «Дважды в неделю, — вспоминала Кристина, — я ездила в Кёльн на занятия семинара по социологии, а дома работала над диссертацией. Когда подошло время сдавать устный экзамен, Ика стал меня натаскивать. Просто удивительно, как его острый ум мгновенно схватывал самую суть. С его помощью летом 1922 года я выдержала кандидатский экзамен». Осенью Курт Герлах умер, а супруги Зорге переехали в Берлин.

В это время Рихард Зорге до предела активизировал свою деятельность в германской компартии. В 1923 году, после ее запрещения и перехода на нелегальное положение, он стал связным лидера КПГ Эрнста Тельмана, а год спустя обеспечивал размещение и безопасность высокопоставленных гостей из СССР, прибывших на IX съезд немецких коммунистов. У супругов Зорге был свой дом, и Кристина сохранила для нас его довольно поэтичное описание вкупе с любопытной характеристикой молодого Рихарда:

«В парке возле особняка какого-то франкфуртского патриция нам, несмотря на инфляцию и трудности с жильем, удалось отыскать пустующую конюшню с жилыми помещениями для конюхов. Мы переделали все это в оригинальный летний домик; один из друзей, художник, выкрасил в нем комнаты: одну в красный, другую в желтый, а третью в голубой цвет.

Марксизм Ики, к счастью, не исповедовал аскетизм и бедность, хотя у него никогда не было стремления ни к деньгам, ни к имуществу… Он любил глубокую русскую печаль, был отзывчивым, но без сентиментальности, помогал коллегам в трудные дни и с жаром писал о пролетариях. Разумеется, он приводил с собой гостей из числа коллег по работе в редакции: они выпивали, много курили… Он любил кошек и собак и играл с ними, как мальчишка… Не будучи особо разборчивым в еде, он, тем не менее, с удовольствием готовил. Его меню было не очень обширным, однако определенно больше моего… Если блин разваливался, он мрачнел, его не утешало даже, если я называла бесформенное произведение его кулинарного искусства королевским блюдом».

Весьма любопытны в связи с этим и воспоминания Хеде Массинг, австрийской актрисы и агента советской разведки, судя по всему, именно в это время или несколько раньше вхожей в дом Зорге: «В их квартире была сосредоточена жизнь их друзей и единомышленников. Я помню, что кругом была старинная, антикварная мебель, которая досталась Кристине от ее первого мужа, солидного ученого. Здесь была чудесная коллекция современных картин и редких гравюр. Меня потрясала легкость, с которой проходила жизнь в этом доме. Мне нравилось сочетание серьезных бесед и дружелюбной атмосферы». Хеде одной из первых обратила внимание на еще одно из главных качеств будущего разведчика, о котором потом будут писать многие введенные в заблуждение «некоммунистическим обликом» Зорге: «Ика предпочитал простую, неофициальную одежду, был гурманом и знатоком вин, любил рассказывать забавные истории о животных. Он, еще меньше, чем Кристина, был похож на типичного коммуниста. Из всего их круга у супругов Зорге были самые развитые такт и вкус. Они оба мне очень нравились».

Не слишком похожая на коммунистку платиновая блондинка Кристина Зорге успешно старалась быть под стать своему одновременно светскому и демократичному в манерах супругу, устроив в их доме нечто вроде салона:

«По вечерам у нас собирались художники, музыканты и литераторы, из которых иные были уже признанными мастерами или же стали таковыми впоследствии — Хиндемит, Георг Грос, Дрёммер…

В это же время у нас впервые появились русские. Вспоминаю себя сидящей на нашей лиловой софе и грызущей орехи, которые они принесли с собой… Скорлупу русские бросали прямо на ковер, что, вероятно, расценивалось как признак свободных взглядов на буржуазные предрассудки».

Разместив русских с орешками в своем доме и прогуливаясь по периметру с овчаркой, а потом оживленно участвуя в формальных и домашних диспутах, Рихард не мог не привлечь внимание, а затем и симпатии гостей из Москвы. По мнению лидеров Коминтерна, а это были именно они: секретарь Исполнительного комитета Коминтерна (ИККИ) Осип Аронович Пятницкий, члены Президиума ИККИ Дмитрий Захарович Мануильский, Отто Виле Куусинен и Соломон Абрамович Лозовский, такой человек, как Зорге, был нужен в Москве. И сам он был полностью с этим согласен.

15 декабря 1924 года Ика и Кристина прибыли в Москву, а с января 1925-го он начал работать в Коминтерне, перемещаясь там из отдела в отдел и страшно раздражая начальство своим желанием переделать все к лучшему (во всяком случае, в его понимании). Кристину устроили в библиотеку Института Маркса и Энгельса. Жили они в своеобразном общежитии Коминтерна и советских спецслужб в гостинице «Люкс» (бывшей «Франции») на Тверской, 36 (ныне — Тверская, 10), однокомнатном № 20 (по другим данным, № 19).

Кристине в Москве не понравилось. Ее даже нейтральные воспоминания о столичной жизни отдают некоторым холодком: «В однокомнатном гостиничном номере, где мы жили с Рихардом, появлялось все больше и больше гостей, они часто приходили за полночь, приносили с собой вино и водку, лососину и икру; мы ставили на стол чай или кофе». Холодок не случайный: до конца жизни фрау Зорге старательно делала вид, что рассталась с Зорге по причине непринятия советских реалий. Внешне всё так и выглядело. Очень скоро Кристина попросила германскую визу и в октябре 1926 года — спустя менее чем два года жизни в СССР — с легкостью получила ее. Рихард не препятствовал. Более того, к расставанию он сделал жене подарок, передав ей права на принадлежавший ему в Берлине участок земли, которым, по словам Кристины, «он очень тяготился». В ее описании отъезда из Москвы чувствуется смесь какой-то странной легкости с досадой, что все получилось именно так, а не иначе: «Должна ли я была ехать? Почему бы и нет? Ика не сказал мне по этому поводу ни слова: как всегда, он предоставлял мне полную свободу выбора. Поздно вечером он привез меня на вокзал, помог уладить все дела, связанные с отъездом; мы оба делали вид, что расстаемся ненадолго. Но когда поезд подошел к перрону, слезы хлынули у меня из глаз. Я знала, что это был конец нашей совместной жизни, знал это и он. Тем не менее мы переписывались, хотя и очень редко, вплоть до самой его гибели. Он ни разу даже не намекнул о своей настоящей работе, даже во время нашей короткой встречи в Берлине в 1932 году, когда мы официально расторгли наш брак, продолжавшийся пять лет, сохранив дружеские взаимоотношения».

Вполне логичный конец для союза бывшей коммунистки (а была ли она таковой?), а на самом деле «буржуйки», с пламенным борцом за мировую революцию — так можно подумать, глядя на историю любви Ики и Кристины со стороны. Но… так ли все это было на самом деле? Нет. В действительности Кристина Герлах-Зорге еще до отъезда из Москвы была завербована IV Управлением Штаба Красной армии, и их развод с Зорге был мерой вынужденной. Демонстративная холодность, претензии к качеству жизни в Москве, по отдельности проводимые отпуска — все это стало лишь прикрытием, созданием видимого повода для отъезда из СССР и легенды для женщины ничего якобы не знающей о работе своего мужа.

Покинув советскую столицу, Кристина отправилась не домой, во Франкфурт, а в Лондон — для выполнения задания советской военной разведки. Лишь в начале 1928 года она вернулась в Германию, где летом следующего года встретилась с тогда еще фактическим мужем. Рихард, служивший к тому времени уже в Отделе международных связей (ОМС) Коминтерна — международной коммунистической разведке, ехал из Лондона в Москву через Берлин. Там, в германской столице Кристина Зорге познакомила его с Константином Басовым — резидентом IV Управления в Берлине и шефом самой Кристины. 9 сентября Басов сообщил в Москву: «Телеграфировал относительно предложения Зорге. Он действительно очень серьезно намерен перейти на работу к нам. С теперешним его хозяином у него очень неопределенное положение, и уже почти целый месяц, как [он] не получал никаких указаний относительно своего будущего. Сидит также без денег. Он достаточно известный работник… и нет надобности останавливаться на его характеристике. <…> Владеет нем., англ., фр., русск. языками. По образов. — доктор эконом. Если его положение решится в пользу нас, т. е. теперешний хозяин не будет держать его, то он лучше всего подойдет для Китая. Туда он может уехать, получив от некот. здешних издательств поручения по научной работе…»

Москва согласилась. Рихард Зорге оставил работу в Коминтерне и стал агентом советской военной разведки — IV Управления Штаба РККА.

Так в первый раз в жизни Зорге женщина сыграла ключевую роль в его судьбе, оставшись в тени. Ее саму журналисты нашли лишь в середине 1960-х в Америке, в штате Массачусетс, где она жила со своей новой семьей, ничего не знавшей о прошлом бывшей фрау Зорге, и преподавала в местной школе немецкий и французский языки. Летом 1965 года она передала восточногерманскому журналисту Юлиусу Мадеру письмо, в котором рассказала о своем отношении к Рихарду. Это обращение было вызвано статьей в западногерманском журнале «Квик», в котором, в свою очередь, с искажениями цитировались ее воспоминания о бывшем муже, написанные для швейцарского издания «Вельтвохе» (основная часть воспоминаний Кристины в книге Мадера, приводимых и здесь, позаимствована именно из «Вельтвохе»). Вот отрывок из этого письма:

«4 июня 1965 г.

Я преклоняюсь перед мужеством, отвагой и порядочностью Ики; он никогда ничего не делал ради денег… Следовало бы получше разобраться в его нелегкой судьбе, оценить его личность не только с точки зрения политики. Поэтому я и написала статью для “Вельтвохе”, которая затем появилась в искаженном виде в “Квик”. Но я никогда не была женой шпиона…

Ваша Кристина Зорге».

Агнес и Урсула

Завербованный, как мы видим, специально для работы на советскую военную разведку в Китае, Зорге отправился туда почти сразу же — в конце 1929 года. Это многое, кстати, говорит о хваленой подготовке разведчиков-нелегалов — она почти отсутствовала. Едва ли не все навыки, которыми располагал новый агент, были приобретены им либо во время работы в коммунистическом подполье в Германии, либо (и в основном) в ходе выполнения заданий ОМС Коминтерна в Европе. Военные лишь ознакомили его с некоторыми нюансами криптографии и способов поддержания связи — на остальное у них не было ни времени, ни собственного умения. Тем не менее работа в шанхайской резидентуре, вообще китайский период биографии Рихарда Зорге — до сих пор недооцененная историками часть его жизни.

В Шанхае Рихарду Зорге, направленному туда рядовым агентом, почти сразу же пришлось возглавить резидентуру в этой важнейшей точке пересечения мировых интересов, противоречий, интриг и, как следствие, в фокусе внимания многих разведок. В этом огромном городе на разных условиях и с разными целями работали агенты национального правительства Китая и партии Гоминьдан, китайских красных — представителей Мао Цзэдуна, и генералов-милитаристов, английской, французской, японской разведок. Добавим сюда прессинг контрразведок, государственной и муниципальной полиции (точнее, полиций, ибо в Шанхае, наводненном беженцами, действовали разные полицейские формирования, имелись среди них даже «русские отряды»). Со всем этим и пришлось столкнуться Зорге — сразу и по полной программе.

Новоиспеченный резидент советской военной разведки впервые использовал тогда свой позывной, который потом прославит его, войдет вместе с ним в историю: «Рамзай» — Р. З., Рихард Зорге. И… едва избежал ареста: английские разведчики вычислили его как большевистского агента, но сначала затянули с арестом, а потом ошиблись, приняв за него другого, и в итоге совсем потеряли цель.

Рихарду Зорге повезло, но на грани провала он оказался не по своей воле. Ему неоднократно приходилось нарушать правила конспирации — иногда из-за собственного видения ситуации, но чаще всего по приказу Москвы, постоянно фонтанировавшей новыми идеями по поддержке китайских коммунистов. Москва же постоянно его в этом — в нарушении конспирации — и упрекала, и тут же требовала продолжать действовать тем же манером — во имя дела.

Дело «Рамзай» умел вести как никто. В его шанхайской сети трудились более девяноста человек, в основном китайцы и немцы (последних немало служило в Китае в качестве военных советников) — в самых разных общественных слоях, регионах и областях деятельности. Он имел информаторов среди военных и крестьян, среди инженеров, журналистов. Уровень его компетентности в дальневосточных вопросах поражал: уже 30 марта 1932 года, почти за десять (!) лет до Пёрл-Харбора, он отправил в Москву доклад о том, что главным вопросом будущей войны на Тихом океане станет выбор направления главного удара: на север, против Советского Союза, или на юг, против Великобритании и США. Зорге пытался спасти Москву в провальном для всего мирового коммунистического движения «Деле Нуленсов» и найти рычаги воздействия на главного противника китайских красных — Чан Кайши. Он лично познакомился с атаманом Григорием Семеновым и оценил возможности военной «реинкарнации» русской эмиграции в Китае. Вынужденно помогал хорошо знакомой ему разведке Коминтерна (у них не было в Шанхае своей рации, и Москва возложила эту головную боль на резидентуру «Рамзая»), колесил по Китаю, выезжал в Японию, и общался, общался, общался… Все это очень помогло ему в дальнейшем — и как разведчику, и как востоковеду. С точки зрения прикрытия Зорге уже тогда, в Шанхае, создал себе реноме крупнейшего знатока Дальнего Востока среди германских журналистов. Это ему удалось отчасти и благодаря женщинам, отнюдь не со всеми из которых он состоял в любовной, а не только профессиональной связи. Но настоящим потрясением для Рихарда стало знакомство с Агнес Смедли.

Талантливая американская журналистка всю жизнь боролась за права угнетенных и против угнетателей, где бы она их ни находила, работала в Шанхае как внештатный корреспондент множества газет и имела за спиной не менее богатый опыт, чем Рихард. Состоявшая в Социалистической партии США, она уехала в Индию со своим тогдашним мужем — индийцем, чтобы вместе с ним спасать его народ от британского владычества. В 1920 году, отсидев шесть месяцев в индийской тюрьме, Агнес перебралась в Европу, где вскоре стала, как и Зорге, сотрудницей Коминтерна. В Шанхае она оказалась лишь на два года раньше его, но все местные полицейские и местные красные уже знали ее как автора антиимпериалистического романа «Дочь Земли» и как женщину, чьи контакты были настолько обширны, разнообразны и интенсивны, что даже организовать слежку за ней становилось не самым простым делом. В шанхайском котле разведок ее подозревали все и едва ли не во всем, но никто так и не смог ничего доказать. Не случайно, полтора десятилетия спустя — десятилетия, в которое поместились и мировая война, и подвиг и гибель Зорге, американская разведка будет особенно пристально интересоваться всем, что могло иметь хоть какое-то отношение именно к его давней связи с Агнес Смедли.

Зорге сначала узнал ее заочно — как автора книги, новость о начале публикации которой застала разведчика еще в Берлине. В Шанхае Агнес исполняла обязанности корреспондента «Франкфуртер цайтунг» — потом сам Зорге в Токио прославится как журналист этого издания. Газета писала, что Смедли «…в настоящее время работает на Дальнем Востоке в качестве нашего специального корреспондента; как предоставляемые ею материалы, так и этот автобиографический роман демонстрируют ее незаурядный писательский талант, умение сочетать решительность и твердость в описании фактов с поэтической утонченностью».

Агнес Смедли, приехав в Китай, очень скоро нашла конфиденциальные контакты в окружении Чан Кайши и сблизилась со вдовой Сунь Ятсена Сун Цинлин, жившей в Шанхае. Именно эти связи помогли Зорге в первую же неделю после прибытия стать членом престижного «Китайского автомобильного клуба», президентом которого являлся сам Чан Кайши. Оставаясь, благодаря таким связям, в курсе малейших политических и экономических изменений, Смедли занялась еще и созданием специальной картотеки на высших чинов армии Гоминьдана, куда включала не только служебные характеристики, но и информацию интимного характера: рост, вес, количество и имена жен и любовниц. «Коллекция» Смедли насчитывала досье на 218 китайских генералов. Неудивительно, что журналистка была необходима Зорге как воздух: в качестве вербовщика, информатора, собеседника, единомышленника, друга. Он оказался в высшей степени заинтригован ею и позже подтвердил, что личное знакомство его не разочаровало: «Это совершенно чудесная женщина. Она будоражит коммунистическими идеями сыновей и дочерей франкфуртских капиталистов… С точки зрения математической логики, она нуль, но такой, который увеличивает стоящее перед ним число на десяток». Внешность же Смедли описала ее подруга и сотрудница резидентуры «Рамзая» советская разведчица Урсула Кучински (она же — Гамбургер, Бертон, Рут Вернер, «Соня»): «…Агнес выглядит как интеллигентная работница. Просто одета, редкие каштановые волосы, очень живые, большие темно-зеленые глаза, отнюдь не красавица, но черты лица правильные. Когда она отбрасывает волосы назад, виден большой, выступающий вперед лоб. Ей здесь нелегко. Европейцы ее не приемлют, поскольку она их глубоко оскорбила. По случаю ее приезда американский клуб с феодальными замашками устроил чай. Агнес пришла и, интересуясь всем, что имеет отношение к Китаю, спросила, есть ли здесь кто-либо из китайцев. “Нет, — ответили ей, — среди членов клуба китайцев нет”. “А среди гостей?” — спросила она. Ответ: “Китайцам не разрешено посещать клуб”. После этого она поднялась и ушла».

Неясно, когда именно познакомились Зорге и Смедли, но очевидно, это произошло вскоре после его приезда в Шанхай. Похоже, что притирка характеров двух сильных личностей проходила нелегко. Во всяком случае, непростой нрав Агнес отмечал и Рихард. Характеризуя ее как агента, он писал:

«№ 4. Анна. Источник связан с широкими кругами журналистов и политических деятелей. Поступающая через него информация обильна и ценна, но связь с ним очень сложна и затруднительна. Качество работы всецело зависит от личных взаимоотношений источника с резидентом».

У «Рамзая» сложились «личные взаимоотношения» с «№ 4». Рассуждая сегодня об этом, важно понимать, что и Рихард, и Агнес жили в эпоху и в среде первой сексуальной революции ХХ века. Они спокойно, раскрепощенно и даже радостно относились к свободным отношениям и не особенно скрывали их от окружающих. Дочь коллеги «Рамзая» — Александра Улановского Майя рассказывала об этом: «Отец хорошо относился к Зорге, уважал его, но все же Рихард не был для него “своим в доску”. “Все-таки он немец, — говорил отец, — из тех, кто переспит с женщиной, а потом хвастает”. Но Зорге вовсе не хвастал своими победами, просто немецкие радикалы являлись “передовыми” в вопросах морали и удивлялись нашей с отцом “отсталости”. Еще в 1923 году в Гамбурге коммунисты и анархисты уверяли нас, что купальные костюмы — буржуазный предрассудок. На общественных пляжах купаться голыми запрещалось, радикалы с трудом находили место для купанья, и мы смеялись: “В этом заключается вся их революционность!” Немцы были также очень откровенны насчет секса. Поэтому Зорге запросто рассказывал о своей связи с Агнесс Смедли, ведь она была своим человеком, коммунисткой, к тому же незамужней. А отца его откровенность коробила».

Агнес Смедли так же нелегко было смутить, как и Рихарда Зорге. Она была старше его на три года, и так же, как и он, не делала из сексуальных связей культа, считая главным в отношениях с мужчинами дружбу и взаимопонимание. Из Шанхая писала о своем настроении тайному другу: «Я замужем, детка, так сказать до какой-то степени замужем, ну, ты понимаешь; но он тоже мужчина в полном смысле слова, и у нас все 50 на 50 — он помогает мне, а я ему, и мы работаем вместе или по отдельности и все такое; большая, широкая многосторонняя дружба и товарищество. Не знаю, как долго это продлится; от нас это не зависит. Боюсь, что не очень долго. Однако эти дни будут лучшими в моей жизни. Никогда я не знала таких прекрасных дней, никогда не переживала столь здоровой жизни — и умственно, и физически».

Смедли и Зорге хорошо понимали друг друга. Во многом похожие, они притягивались и отталкивались одновременно. Несомненно, в их отношениях присутствовала взаимная симпатия, но даже если между ними и была близость, как между мужчиной и женщиной, это не стало главным для них. Куда важнее (или хотя бы в определенной самой Смедли пропорции «50 на 50») оказались общность интересов и взаимное товарищество, уважение, граничившее с, опять же, взаимным восхищением. Забыть Агнес было невозможно, как невозможно было забыть и Рихарда. Трудно в нее было и не влюбиться, и влюблялись многие.

Похоже, что одним из очарованных Агнес Смедли журналистов оказался японец Одзаки Хоцуми, с которым она познакомила Зорге и для которого это знакомство стало роковым. Их общение не было долгим, «Рамзай» мгновенно оценил личные и деловые качества Одзаки и понял, что в будущем этот человек будет невероятно полезен. Зорге поверил японскому журналисту, но ни сам не открылся ему до конца (еще очень долго Одзаки считал, что имеет дело с американским коллегой по фамилии Джонсон — так ему преставился «Рамзай»), ни изучил досконально детали жизни своего будущего агента. Ни тогда, ни годы спустя, когда они уже тесно сотрудничали в Японии — отсюда странная, на наш взгляд, сцена «сватовства» Ханако за Одзаки, которая ждет вас впереди. Удивительно, но Зорге действительно во многом рассчитывал на удачу и свое невероятно точное, удивительно тонкое чутье на людей и, в общем-то, ни разу не ошибся.

Что же касается Урсулы Кучински, то было бы странно, если бы не появились слухи о ее романе с Зорге. Слухи беспочвенные. Урсуле, родившейся в семье профессиональных германских подпольщиков-коммунистов, в 1930 году исполнилось 23 года, но она уже успела выйти замуж. Более того, в Китай, где нашел работу ее муж — архитектор Рудольф Гамбургер, она приехала беременной. В Шанхае она познакомилась с Агнес Смедли: та «…сказала, что в случае моего согласия меня мог бы навестить один коммунист, которому я могу полностью доверять. Товарищ пришел ко мне домой. Это был Рихард Зорге…

Вряд ли мне следует описывать внешность этого необыкновенного человека. Это уже сделано во многих книгах и статьях. Впервые он посетил меня в ноябре 1930 года… Рихарду Зорге было 35 лет. Я нашла его обаятельным и красивым, таким, каким его описывали другие. Продолговатое лицо, густые, вьющиеся волосы, глубокие уже тогда морщины на лице, ярко-голубые глаза, обрамленные темными ресницами, красиво очерченный рот. Я описываю Рихарда только потому, что, видимо, о нем нельзя думать, не видя его перед собой.

При первой нашей встрече я еще не знала его имени. Оно бы мне ничего и не сказало. Рихард сказал, что он слышал о моей готовности помочь китайским товарищам в их работе. Он говорил о борьбе против реакционного правительства страны, об ответственности и опасности, связанной с малейшей помощью товарищам, рекомендовал мне еще раз все обдумать. Пока я еще могу отказаться, говорил он, и никто меня в этом не упрекнет.

По мне было уже видно, что я ожидаю ребенка. Агнес также наверняка ему об этом сказала. Мне показался обидным вопрос, могу ли я и в условиях опасности работать в духе интернациональной солидарности. Тогда я не понимала, что он сам себе задает аналогичные вопросы и что он не пришел бы сам, если бы не был уверен в моем согласии. В течение получаса, пока Рихард оставался у меня после моего согласия, высказанного в несколько резкой форме, он обстоятельно обсудил со мной вопрос о возможности организации встреч с китайскими товарищами в нашей квартире. Я должна была лишь предоставить комнату, но не принимать участия в беседах…

Как он сумел столь быстро получить информацию о моей надежности? Я вспоминаю, что Рихард предложил мне присутствовать на демонстрации на центральной улице города, не принимая в ней непосредственного участия. Нагруженная покупками, дабы как европейке оправдать свое присутствие, я стояла перед большим магазином “Винг-Он” и видела, как избивают и арестовывают китайцев. Во многих случаях арест был равнозначен смерти. Я видела лица молодых людей, которым только что был объявлен смертный приговор, и знала, что уже ради них я выполню любую работу, которая от меня потребуется. Впоследствии я узнала, что на демонстрации меня видел Герхард Эйслер — мы были с ним немного знакомы еще в Германии. Он обратил внимание товарищей на то, что в будущем в подобных обстоятельствах я должна выглядеть более женственной, например, надевать шляпу.

После того как я познакомилась с Рихардом, я узнала, что обо мне стало известно Коминтерну и что от меня ожидают сотрудничества. Рихард считал необходимым, чтобы я состояла в его группе. С точки зрения интересов конспирации он считал замену нежелательной, однако окончательное решение этого вопроса оставил за мной. Я осталась с Рихардом и его группой, не задумываясь над тем, какие особые задачи они выполняют. Значительно позднее я узнала, что речь идет о работе в советской разведке Генерального штаба Красной Армии».

Очевидно, у Рихарда и Урсулы сложились дружеские отношения, но не такие, как в случае с Агнес Смедли. Теперь он выступал и с позиций начальника по разведывательной линии, и как старший товарищ, старший брат. Они проводили вместе не так уж много времени, но ставшая в будущем профессиональной разведчицей Урсула имела зоркий взгляд и хорошую память. Описание Рихарда, оставленное ею, удивительно напоминает то, что уже после войны напишет главная героиня этой книги — Исии Ханако. Ну и, конечно, нельзя не упомянуть, что именно ей принадлежит первый документальный рассказ о Зорге-мотоциклисте:

«Были дни, когда в отличие от своей обычной жизнерадостности, юмора и иронии он был молчалив и подавлен. В первые недели весны — моему сыну было примерно два месяца — Рихард неожиданно спросил меня, не желаю ли я прокатиться с ним на мотоцикле. Мы встретились с ним на окраине города, находящейся неподалеку от моего дома. Впервые в жизни я ездила на мотоцикле. Ему пришлось объяснить мне, что у мотоцикла есть педали, в которые можно упереться ногами.

Лишь спустя полгода, когда я навестила Рихарда в больнице — его нога была в гипсе, — другие товарищи сказали мне, что он всегда ездил с недозволенной скоростью. Я была в восторге от этой гонки, кричала, чтобы он ехал быстрее, и он гнал мотоцикл во весь опор. Когда мы остановились, у меня было такое чувство, будто я заново родилась. Ненавистная жизнь шанхайского общества была забыта, так же как и необходимость постоянно чувствовать себя солидной дамой, нести ответственность за нелегальную работу, заботиться о своем чудесном малыше. Я смеялась, болтала без умолку, и мне было безразлично, что об этом подумает Рихард. Может быть, он предпринял эту поездку для того, чтобы испытать мою выносливость и мужество. Если же он принял это мудрое решение, чтобы установить между нами более тесный контакт, то он выбрал правильное средство. После этой поездки я больше не испытывала смущения, и наши беседы стали более содержательными. Это лишний раз свидетельствует о том, какое большое значение имеют отношения между людьми. Ради них можно, пожалуй, иной раз и нарушить строгие правила конспирации».

На исходе 1932 года рискового мотоциклиста и бесстрашного резидента Рихарда Зорге отозвали из Китая. Срок его командировки истек, а резидентура отчаянно нуждалась в переформатировании. В Москву «Рамзай» вернулся победителем, доложил о выполнении задания руководству Разведупра, получил долгожданный отпуск и… вновь встретился с женщиной, которую вскоре назвал своей женой.

Катя и Хельма

Екатерина Александровна Максимова родилась 6 ноября (по старому стилю) 1904 года в Петрозаводске. Мать — Александра Степановна имела немецкие корни и в девичестве носила фамилию Гаупт, так что, как и Рихард, Катя была ребенком от смешанного, интернационального, брака и тоже наполовину немка. Правда, в семье она оказалась не младшей, а старшей из пятерых детей, но у ее родителей нашлись возможности для обучения девочки музыке и театральному мастерству даже в сложные годы Гражданской войны и последующей разрухи. В 1920 году, окончив семь классов школы, Катя поступила на службу в Оленецкое статистическое бюро, а летом 1921-го успешно выпустилась из городской театральной студии. Училась она у местной знаменитости — Юрия Николаевича Вентцеля, известного под театральным псевдонимом Юрий Юрьин, а потом снова встретилась с ним, поступив в Петроградский институт сценического искусства. Как часто бывает, молодая актриса влюбилась в наставника, и 22-летняя красавица Катя вышла за своего 38-летнего преподавателя замуж. Взяв с собой дочку Юрьина Наташу, весной 1926 года молодожены отправились в Италию, на остров Капри. У Юрия Николаевича открылся туберкулез, и поездка к южному солнцу оставалась последним шансом на выздоровление — не сбывшимся шансом.

1 сентября 1927 года муж Кати умер и был похоронен в Италии. Дочка вернулась к родной матери, а Екатерина Александровна отправилась в Москву.

Согласно официальной версии, по дороге, в поезде она познакомилась с немецким коммунистом и военным разведчиком Вилли Шталем, который попросил девушку давать ему уроки русского языка и, в свою очередь, познакомил со своим другом — Рихардом Зорге. Тот еще служил в ОМС Коминтерна и часто бывал в заграничных командировках, но в 1929 году Ика переехал к Кате, в ее полуподвальную комнату без удобств в Нижнем Кисловском переулке. Сестра Кати вспоминала:

«Свадьба была очень скромной — оба презирали этот “мещанский обряд”. Просто вечер с друзьями после регистрации брака здесь же, в Нижнем Кисловском, куда Ика перенес из гостиницы свои чемоданы.

Бутылка легкого вина и разговоры о музыке, о театре и, естественно, о “текущем моменте” — в Германии к власти пришли фашисты…

А потом мы вновь встретились с сестрой.

— Мы были всего полгода вместе, но это были шесть месяцев самого настоящего счастья, — говорила мне Катя…

Нам с сестрой Татьяной не довелось познакомиться с мужем Кати, но мне всегда казалось, что мы хорошо его знаем. Катя говорила, что он ученый, специалист по Востоку. Мы знали и о том, что он находится на трудной и опасной работе».

Зорге вернулся с этой работы в начале 1933 года — вернулся к гражданской жене Екатерине, чтобы провести с ней несколько месяцев вместе, а потом снова отправиться в командировку — на этот раз в Японию.

6 сентября 1933 года резидент «Рамзай» сошел с борта трансатлантического лайнера «Императрица России» в порту Йокогама и отправился в Токио, чтобы создать одну из самых эффективных разведывательных сетей в мировой истории. К началу 1934 года ядро резидентуры в Токио было собрано. Поначалу их было всего пять человек: Рихард Зорге, Одзаки Хоцуми, французский журналист сербского происхождения Бранко Вукелич, японский художник, присланный советской разведкой из Америки, Мияги Ётоку и радист, которого вскоре пришлось заменить на знакомого Зорге по Шанхаю немецкого коммуниста Макса Клаузена. В будущем эта сеть разрастется до тридцати пяти человек. Возможно, их было еще больше, но когда в октябре 1941 года резидентура провалится, именно это число будет названо в качестве официального количества агентов, входивших в так называемое «шпионское кольцо Зорге».

Следующие почти два года резидент провел, создавая легальную базу для своей работы в Японии — к большому неудовольствию Центра, который требовал активности, однако ничего поделать не мог и скрепя сердце разрешил Зорге спокойно упрочивать свои позиции как специалиста по Дальнему Востоку. Возможно, это стало одним из самых важных, умных и правильных решений советской военной разведки в тот период. Существует представление о Зорге, как о светском льве, который фланировал под руку с роскошными дамами по посольским раутам, ночным клубам, вечеринкам, напивался в стельку в элитных ресторанах и вообще приятно проводил время, каким-то загадочным образом попутно «добывая» у собеседников сверхсекретные сведения. Такой образ, мягко говоря, далек от действительности. Приводимый в воспоминаниях Исии Ханако примерный распорядок дня Зорге служит отличной иллюстрацией того, как много и эффективно он работал (и, скажем сразу, как не часто или, во всяком случае, не так часто, как принято думать, выпивал). Одними из важнейших личных качеств Рихарда Зорге были чрезвычайно высокая работоспособность, железная воля, отличная память и постоянная жажда знаний. В первую очередь именно эти составляющие и сделали его сначала звездой германской журналистики на Дальнем Востоке, а затем самым незаменимым человеком в Японии для немецкого посольства в Токио.

Еще в Китае Зорге начал уверенно писать для немецких газет на темы, в которых мало кто, кроме него, разбирался (да и сегодня специалистов по ним не так уж много). Он стал отличным специалистом по сельскому хозяйству, вопросам ценообразования и экспорту и импорту сельскохозяйственных продуктов, в том числе соевого шрота, из Китая и в Китай. Эти чрезвычайно скучные, с точки зрения нормального обывателя, но невероятно важные для экономики, для немецкого рынка, темы стали «коньком» Зорге, пока он работал в Шанхае, и помогли ему освоиться в Токио. Но еще отправляясь в 1933 году в японскую столицу и объезжая редакции немецких газет и журналов с целью приобрести редакционные задания на время своего пребывания в Токио, «Рамзай» сам для себя выбрал главную и больше соответствовавшую ему, как политологу и исследователю, тему: геополитика. Специалистам уже давно было ясно, что Япония стала не просто крупнейшим игроком в Азиатско-Тихоокеанском регионе, она весьма агрессивно претендует на вхождение в клуб Великих держав. Даже называлась официально эта страна тогда «Дай Ниппон» (так писалось и по-русски в эмигрантской прессе, книгах и учебниках), то есть Великая Япония (японский язык именовался дайниппонским или просто ниппонским). А вот со специалистами, способными разобраться в коллизиях внешней и внутренней политики дальневосточной империи, в Германии было не очень. Поэтому, проезжая через Мюнхен, Зорге нанес визит в редакцию журнала, который так и назывался: «Геополитика» и где в 1926 году публиковалась шанхайская знакомая Зорге — Агнес Смедли. Основал журнал бывший баварский военный атташе в Токио, учитель «наци № 2» Рудольфа Гесса и автор книги, название которой звучало как тема нового исследования Зорге: «Дай Ниппон: размышления о вооруженных силах, месте в мире и будущем Великой Японии», генерал Карл Хаусхофер. Очевидно, Хаусхофер читал статьи Зорге из Китая, потому что он сразу и с радостью согласился получать теперь подготовленные доктором Зорге специально для «Геополитики» материалы из Токио и даже запретил своему редактору править их. Более того, Хаусхофер снабдил журналиста рекомендательными письмами, которые позволили тому очень быстро занять важное положение в германской колонии в японской столице. Так что те самые почти два года, что ушли у Зорге на изучение Японии, создание и подтверждение своей репутации как крупнейшего специалиста по ее политике и экономике, были не просто не потрачены зря — они стали залогом его дальнейшей успешной работы как разведчика. Москва напрасно со слезами на глазах подсчитывала убытки от содержания пока что малоэффективно работающей резидентуры — все это еще окупится сторицей.

Но и это далеко не всё. «Геополитика» — научный журнал, статьи Рихарда Зорге в котором выходили относительно редко. Поэтому помимо него он стал токийским корреспондентом немецких газет «Теглихе рундшау», «Франкфуртер цайтунг», «Берлинер бёрзен-курир», «Дойчер фольксвирт», «Мюнхенер илллюстрирте прессе» и голландских «Хот фатерлянд» и «Алхемеен ханделсблад». Работы было — не продохнуть, но и конспиративный эффект от нее превосходил самые смелые ожидания. Рихард Зорге становился лучшим европейским журналистом-востоковедом — всегда занятым, обросшим серьезными связями, не вызывающим никаких подозрений.

Первая командировка завершилась в 1935 году. На родине «Рамзая» ждали не только начальники и отчеты, но и жена — Катя. Строго говоря, мы не знаем до сих пор, заключили они брак формально или нет, но в будущем Екатерина Александровна получала его денежное довольствие как жена военнослужащего, хотя документов о браке, судя по всему, не было, да и Зорге так никогда и не стал штатным сотрудником разведки. Расходы на содержание Екатерины Максимовой просто включались в смету токийской резидентуры «Рамзая». Рихард и Катя вместе съездили на отдых, но времени было совсем мало. В Москву Зорге приехал в начале июля, а в конце августа уже отправился обратно в Токио. Самолеты тогда не летали, и дорога, с учетом того, что путь необходимо было запутать, возвращаясь через Европу и/или Америку, занимал несколько недель.

Уже в Токио Зорге получил известие, что Катя беременна. Известие в хорошем смысле потрясло его. Резидент писал жене нежные письма на английском, которого она не знала, и сотрудники военной разведки, краснея, переводили ей их с листа. Она отвечала ему по-французски, успокаивая и советуясь по поводу выбора имени — верила, что будет девочка. Эта переписка стала сегодня основным источником знаний о их отношениях, и нежнейшие письма подтверждают: Рихард искренне любил Катю, а она отвечала ему взаимностью. Узнав о беременности, Зорге принялся покупать в Токио детские вещи и загружать ими секретную почту, отправляя домой, ей — любимой Кате.

«Милая моя Катюша!

Наконец я получил от тебя радостную весть, мне передали твои письма. Мне также сказали, что ты живешь хорошо и что получила лучшую квартиру. Я очень счастлив всем этим и невероятно радуюсь вестям о тебе.

Единственное, почему я грустен, это то, что ты одна все должна делать, а я при этом не могу тебе чем-либо помочь, не могу доказать свои чувства любви к тебе. Это грустно и, может быть, жестоко, как вообще наша разлука… Но я знаю, что существуешь ты, что есть человек, которого я очень люблю, и о ком я здесь, вдали, могу думать, когда мои дела идут хорошо или плохо. И скоро будет кто-то еще, который будет принадлежать нам обоим.

Помнишь ли ты еще наш уговор насчет имени?

С моей стороны, я хотел бы изменить этот договор таким образом: если это будет девочка, она должна носить твое имя. Во всяком случае, имя с буквы “К”. Я не хочу другого имени, если даже это будет имя моей сестры, которая всегда ко мне хорошо относилась. Или же дай этому новому человеку два имени, одно из которых обязательно должно быть твоим. Пожалуйста, выполни мое желание, если речь будет идти о девочке. Если же это будет мальчик, то ты можешь решить вопрос о его имени.

Я, естественно, очень озабочен тем, как ты все это выдержишь, и будет ли все хорошо. Позаботься, пожалуйста, о том, чтобы я сразу, без задержки, получил известие.

Сегодня я займусь вещами и посылочкой для ребенка, правда, когда это до тебя дойдет — совершенно неопределенно. Будешь ли ты дома у своих родителей? Пожалуйста, передай им привет от меня. Пусть они не сердятся за то, что я тебя оставил одну. Потом я постараюсь исправить все это моей большой любовью и нежностью к тебе.

У меня дела идут хорошо, и я надеюсь, что тебе сказали, что мною довольны.

Будь здорова, крепко жму твою руку и сердечно целую.

Твой Ика».

Но еще до получения известия о беременности жены Рихард познакомился с Исии Ханако.

Она не была единственной женщиной, с которой у Зорге сложились близкие отношения в Японии. Еще во время первой командировки случилась удивительная встреча, которую нельзя было предусмотреть и которая могла стоить Рихарду жизни. Прибыв в Токио, он познакомился с подполковником Ойгеном Оттом, ожидавшим скорого назначения на должность германского военного атташе в Японии, и его женой Хельмой. Точнее, знакомиться с Хельмой пришлось только для вида, потому что десять лет назад он знал эту эффектную блондинку очень высокого роста (она была выше мужа почти на голову) как Хельму Бодевиг. Вместе с Рихардом она состояла в марксистском кружке и спорила с товарищами о судьбах мировой революции. Затем их пути разошлись: она вышла замуж за профессионального военного, ветерана, как и Зорге, Первой мировой, а он уехал в Москву и стал разведчиком. Теперь судьба свела всех троих в Токио. В 1933 году, когда они вновь встретились, упоминать о подобных политических увлечениях молодости стало уже небезопасно, но ни Рихард, ни Хельма друг друга не выдали. Возможно, общий секрет способствовал тому, что между ними возник роман, о котором хорошо знал муж Хельмы Ойген Отт. Позже именно фотографию Хельмы найдет Ханако в ящике письменного стола Зорге, и даже на окнах в доме разведчика будут висеть занавески, вышитые заботливой рукой жены немецкого посла. Любовные отношения Рихарда и фрау Отт не привели к разводу посольской четы. Не привели они и Ханако к разрыву со своим новым другом, не создали напряжения в этом странном любовном четырехугольнике. Скорее всего, к тому времени отношения супругов Отт уже не были безупречными, а как военного атташе полковника Отта больше заботили служебные вопросы, чем семейные проблемы. В решении первых Зорге оказался неоценимым помощником. В отличие от Рихарда Зорге, Отт плохо разбирался в японских делах и оказался недостаточно хорошим аналитиком, чтобы обходиться в своей важной и ответственной работе без помощи со стороны. Эту функцию Зорге взял на себя, и в дальнейшем Отт и шагу не мог ступить без консультации со своим другом и другом своей жены. В 1938 году, когда Отт стал послом (что и произошло в значительной степени благодаря знаниям Зорге, за которые в Берлине ошибочно принимали знания и усилия Отта), советский разведчик получил полный доступ к дипломатической переписке и использовал это на благо Москвы. А вот роман с Хельмой к тому времени совершенно иссяк. И не только потому, что окрепли отношения с Ханако.

Помимо нее, у Зорге были связи с немками: секретаршей посла Лили Браун, музыкантом Этой Харих-Шнайдер, журналисткой Лили Абетт; с японками из высшего общества, включая дочь бывшего премьер-министра Ямамото Гомбэя Макико, и многими другими красотками, на национальность которых Рихард не обращал особого внимания. Создавший в глазах тех, кто плохо его знал, образ рубахи-парня, выпивохи и донжуана, своими относительно многочисленными любовными приключениями Зорге вызывал презрительную усмешку обладателей более «нордического, стойкого характера» и тем нейтрализовывал лишнее внимание к себе. Ханако, знавшая его едва ли не лучше всех, прямо считала выпивку и образ Казановы — маской, игрой, хотя и не знала, что заставило ее любимого играть такую роль.

Те же, кто, как посол Отт, знали и ценили Зорге как профессионального политолога и аналитика, и вовсе не обращали внимания на его безобидные интрижки: в иностранной колонии в такой чрезвычайно закрытой стране, как Япония 1930-х годов, каждый выпускал пар как мог. Тем паче не вызывала удивления его связь с «туземной мартышкой», которой многие считали Исии Ханако и о которой друг Рихарда принц Урах говорил: «Зорге завел себе японочку назло Хельме Отт». А между тем это были совершенно особые отношения.

Часть вторая. Ханако

«Рейнгольд»

Строго говоря, в октябре 1935 года Рихард Зорге познакомился еще не с Исии Ханако, а с Миякэ Ханако — фамилию она сменила позже. Эта встреча, неоднократно описанная, может выглядеть так же странно, как и многое другое в этой истории, если не знать японских реалий. В советской и постсоветской литературе, посвященной Зорге, род занятий Ханако либо не указывался совсем, либо ее называли официанткой. На самом деле, это не так, и понимание сути настоящей профессии Ханако способно помочь лучше разобраться в деталях первого этапа ее отношений с Зорге.

Сама она о своей работе не просто пишет четко и недвусмысленно (самурайская прямота вообще была в ее стиле), она начинает с этого свои воспоминания: «Я работала хостес…» Игнорирование этого предложения в отечественных источниках связано с тем, что у нас не просто не понимают, что это за профессия, но еще и путают ее с совершенно другой — ремеслом проститутки. Надо признать, что предпосылки для такого смешения существуют. Оба этих занятия, до тех пор пока проституция не была запрещена в Японии в 1957 году, относились к так называемому «водяному бизнесу» — под этим эвфемизмом японцы скрывают область предпринимательства, ориентированную на развлечение клиентов с использованием различных, порой весьма своеобразных, «эротических инструментов». Но если с проституцией все ясно, то кто такие хостес? Кем, собственно, трудилась Ханако?

Профессия хостес зародилась в японских барах и ресторанах в самом начале ХХ века, когда в моду стали входить европейские напитки, танцы, платья и стрижки. До тех пор развлечением клиентов веселой беседой и танцами — исключительно традиционными, угощением напитками — все еще японскими и услаждением взора гостей своим обликом, сохранившимся неизменным со времен Cредневековья, занимались гейши. Сразу же необходимо заметить, что главное занятие гейш не имело и не имеет ничего общего с представлением сексуальных услуг. Гейши (гэйся по-японски значит «мастерица», «человек искусства») доставляли удовольствие клиенту, прежде всего, демонстрацией своих танцевальных и певческих талантов, но главное — беседой, умением слушать и поддакивать. По сути, гейши, особенно в то время, около ста лет назад и более, выполняли функцию современных низкоквалифицированных психологов, снимая со своих гостей стресс, а не с себя кимоно. И даже схемы оплаты их труда чем-то схожи: гейши, как и психологи — почасовики, только цена за час у них выше.

Беседовать с гейшей весело, интересно и по мере усиления опьянения эти разговоры могут носить все более и более фривольный оттенок. Девушке это выгодно: чем больше клиент выпьет, тем больше она заработает процентов с этой выпивки. Но перейти грань гейша не может: как только и если вдруг она пересечет границу, отделяющую ее искусство развлечения клиентов за столом от ремесла ублажения в постели, она окажется в другой профессии, и такая трансформация уничтожит ее репутацию, карьеру, надежду на светлое будущее. Дело в том, что в старые времена расходы на подготовку гейш были так велики, что потом, выйдя на работу, они всю жизнь расплачивались с долгами. Единственной мечтой гейш становилась встреча с богатым (можно женатым) возлюбленным, который, плененный мастерством, красотой и очарованием японской «золушки», готов был бы потратить весьма круглую сумму на выкуп девушки из профессионального плена. Скатиться же в проститутки означало умереть в долгах.

В начале ХХ века рынок труда в Японии резко изменился. Гейши, получившие от своих чайных домов разрешения на встречи с клиентами не в традиционных ресторанах, а в кафе и дансингах, переоделись в платья и остригли волосы, лишив себя, таким образом, значительной части расходов, ранее записывавшихся им в долг. Не менее глупо выглядели в европейских ресторанах и японские музыкальные инструменты, танцы и песни — граммофон и патефон успешно их заменяли. А если не надо учиться этому сложнейшему искусству, если можно не тратиться на кимоно и парики, если не требуются услуги посредников, то почему бы любой девушке, чувствующей себя достаточно свободно в общении с мужчинами, привлекательной, в меру образованной и неглупой (ровно настолько, чтобы поддержать разговор — не более) не заняться этим делом? Так появились японские хостес. Название этой профессии было импортированным: hostess по-английски значит «хозяйка». Задача хостес — мило болтать с клиентом, расслабляя его беседой и непрерывно подливая ему алкоголь. Чем больше он выпьет, тем больше заработает хостес, доходы которой определены в виде процентов с каждого бокала и с каждой бутылки.

Несмотря на то, что у хостес не было таких профессиональных долгов, как у гейш, очень часто это были девушки бедные, без образования, нередко приехавшие на заработки из далекой провинции и ничего другого просто не нашедшие. Работа хостес по японским понятиям считалась вполне нормальной, даже престижной — все зависело от того, в каком районе и каком конкретно баре удавалось устроиться. Главное, она помогала свести концы с концами. Хостес с удовольствием принимают подарки от клиентов, нередко специально «раскручивая» их на это, зарабатывая чаевые и дополнительные баллы от продажи выпивки — это особенности профессии. Более того, во многих случаях хостес вообще не получали зарплату и могли рассчитывать только на свои умения.

С другой стороны, постоянно общаясь с богатыми и влиятельными клиентами, с теми, кого сегодня назвали бы VIP (и Ханако упоминает нескольких таких в начале своего повествования), хостес неизбежно лелеяли ту же самую надежду, что и гейши — на встречу с богатым покровителем. Как и гейши, хостес не оказывают сексуальных услуг, но встретив своего «принца на белом коне», многие девушки готовы были бросить работу и стать содержанками. С точки зрения японской морали это нормально, это тоже — часть работы. Позже мы узнаем, как полицейские, которые вели дело Зорге и допрашивали Ханако, настойчиво требовали от нее признания, что она берет от него деньги. В таком случае, следствие потеряло бы к ней интерес, рассматривая ее фактически не как подругу, а как профессиональную содержанку. Отказ же Ханако от денег Зорге автоматически выводил ее в статус любимой женщины иностранца, что с точки зрения националистической морали Японии тех лет выглядело просто отвратительно, антипатриотично, предательски. Нормально брать с иностранца деньги за жизнь с ним. Омерзительно — жить с ним по любви.

Итак, Миякэ Ханако работала хостес и в ее обязанности входило развлечение клиентов беседой. Местом ее работы был немецкий бар-ресторан «Рейнгольд», располагавшийся в сердце Токио — в 5-м квартале Гиндзы. Этот район, вероятно, самое известное и популярное за пределами Японии место в центре Токио, славящееся своими магазинами, ресторанами и клубами, часто называют улицей (Ginza-street). На самом же деле, это восемь кварталов, вытянутых вдоль Центральной улицы (которую, собственно, часто и принимают за «улицу Гиндза») и прорезанных несколькими, пересекающимися под прямыми углами узкими улочками. 5-й квартал и проходящая через него улица Намики-дори, где находился бар-ресторан «Рейнгольд», расположены почти в самом центре Гиндзы — это дорогое, престижное место, популярное, в том числе, и у немногочисленных иностранцев, живших в 1930-е годы в Токио.

Основателем и владельцем «Рейнгольда» был Хельмут Фредерик Карл Эрнст Кетель (1893–1961). Бывший военный моряк, во время Первой мировой войны он служил на германской военно-морской базе Циндао в Китае. После ее захвата японцами попал в плен и оказался в Японии. Война закончилась, пленные вышли на свободу, но Хельмут Кетель отказался возвращаться на родину навсегда — его явно не устраивало преображение Германии из империи в республику, затянутую в череду то левых, то правых мятежей, — он искал тихую гавань. Япония же уже тогда представлялась иностранцам островами стабильности, и, женившись на японке, Кетель перебрался в Токио, где занялся любимым делом — кулинарией. Очень скоро он стал настоящим пропагандистом немецкой кухни среди японцев. Наконец, в 1927 году Хельмут Кетель открыл в районе Гиндзы, на улице Намики-дори заведение, в котором спустя восемь лет познакомились Миякэ Ханако и Рихард Зорге.

«Рейнгольд» открывался очень рано — в 10 утра и был готов к приему служащих из Гиндзы и окрестных районов. Пиво доставлялось прямиком из Германии, а блюда немецкой кухни готовились под присмотром хозяина — еще спустя 70 лет после описываемых событий ресторан славился на весь Токио своей свиной рулькой с квашеной капустой — айсбаном и сосисками.

Вход в ресторан был оформлен в виде гигантской бочки из-под главного напитка заведения — знаменитого баварского пива Лёвенброй (Löwenbräu). Владелец — его очень скоро начали звать Папаша Кетель или просто Папаша — поначалу сам стоял за стойкой, а официантки и хостес были одеты в немецкие платья и носили немецкие имена, присвоенные им хозяином. Выглядело это, может быть, и неказисто, звучало странно, но подобная европейская экзотика привлекала представителей японского истеблишмента. Рисунки «Рейнгольда» и его девушек оставил певец токийского мира развлечений популярный писатель Нагаи Кафу. Исии Ханако с нескрываемой гордостью вспоминала, что среди ее клиентов, которым она подливала кому пиво, а кому сакэ (несмотря на экзотичность места, родные для японцев напитки тоже присутствовали в меню), числился, например, ее земляк, политик, депутат парламента, дважды становившийся министром, Хосидзима Ниро. Другим посетителем «Рейнгольда», беседой с которым Ханако могла гордиться, был Инукаи Кэн — писатель и журналист, третий сын убитого в 1932 году националистами премьер-министра Инукаи Цуёси. Интересно, что депутат парламента Инукаи-младший исполнял обязанности пресс-секретаря в первом кабинете премьер-министра Коноэ, в число нештатных советников которого входил основной агент Зорге Одзаки Хоцуми. В 1941 году полиция вскрыла принадлежность к группе Зорге и самого Инукаи Кэна, который, видимо, являлся ценным источником информации и агентом влияния советской разведки. Аристократическое происхождение уберегло его от следствия и суда, а в послевоенный период Инукаи продолжил политическую карьеру, став министром юстиции.

Ничего этого Ханако тогда, разумеется, не знала. Она занималась только своей работой, тем более что выкладываться приходилось полностью — зарплату Папаша Кетель своим хостес не платил вообще, и им оставалось рассчитывать только на собственные таланты и обаяние. Но ничего другого Ханако и не ждала — она приехала в Токио зарабатывать и, подобно своим коллегам, получала в месяц около 150 иен — достаточно для жизни в японской столице тех времен.

Миякэ Ханако родилась 13 мая 1911 года в красивом, но маленьком и далеком от Токио, совершенно провинциальном городке Курасики в когда-то обеспеченной, а потом внезапно обедневшей семье. Ее мать вышла замуж за врача, долго страдавшего от туберкулеза и умершего, когда его жене было 33 года, сыну — восемь, а дочери — шесть лет. За несколько следующих лет семья окончательно разорилась, скатившись на самое дно нищеты, но тут матери Ханако повезло. Она познакомилась с преуспевающим владельцем местной винокурни в городе Курасики, и тот взял бедную вдову с детьми на руках в жены. Мать очень надеялась, что это даст возможность отдать сына, который показывал зачатки художественного таланта, на обучение в школу искусств. Однако ее новый муж не проявил интереса к приемным детям, и всю жизнь Ханако испытывала комплекс брошенного, ненужного ребенка. Муж матери, которого она всегда звала отцом, был, по ее мнению, еще и очень скуп, а Ханако в раннем детстве воспринимала недостаток денег как прямое свидетельство недостатка у отца любви по отношению к ней. С первого класса начальной школы, когда отец в очередной раз не только не дал ей какую-то мелочь, но и грубо оттолкнул от себя, она утратила к нему последние остатки нежных чувств.

После третьего класса Ханако оставила учебу. Отец ее к тому времени стал адептом одной из так называемых «новых религий» — синтетических вероучений, с давних пор модных в Японии — Тэнри-кё[2]. Теперь его выручка потекла в секту. В результате Ханако вернулась к матери и брату, который, по ее словам, являлся одновременно приверженцем социализма и христианином — довольно распространенный тип молодых японцев начала ХХ века. На практике это означало, что этот «добродушный и мягкий человек» жил с матерью, которая оплачивала жилье, еду, ухаживала за ним, а сам он, хотя и работал чертежником, половину своей зарплаты тратил на книги и отдавал в общий фонд кружка любителей стихов танка[3]. Ханако потом вспоминала, что мать нередко спрашивала сына, не хочет ли он наконец перестать учиться и начать работать в полную силу, на что тот неизменно отвечал: «Учатся всю жизнь, маменька». В результате в семье всегда стеснялись родства с этим молодым человеком, считая его немного странным.

«Превращаясь из ребенка в юную девушку, — писала наша героиня, — я вела одинокую и полную унижений жизнь, испытывая на себе влияние старшего брата и страстно желая отцовской любви. По совету брата, чтобы встать на ноги, я, жившая вместе с ним и его супругой и бросившая учебу в школе для девочек, поступила на курсы медсестер-акушерок в городе Окаяма. Я окончила учебное заведение спустя два года и еще год, согласно обязательствам, проработала у терапевта Какинума, после чего вернулась домой. У меня начались проблемы со здоровьем и так как я не любила жить в общежитии, то вернулась, как только закончился срок моей обязательной отработки».

Ища возможность заработать на жизнь, Ханако вместе с матерью и другими родственниками решает испробовать свои силы в бизнесе и открывает кафе в городе Вакаяма. Увы, ничего не получилось — их проект прогорел, кафе пришлось закрыть. Не зная, куда себя деть и как прокормиться, Ханако выписалась из домовой книги, взяв фамилию матери — Миякэ, и в 1933 году в одиночку отправилась попытать счастья в Токио. Там она осталась навсегда.

Девушка была молода, музыкальна, любила танцевать и долгое время меняла места работы, переходя из одного дансинга в другой, пока не познакомилась со своей землячкой, служившей в «Рейнгольде» под псевдонимом «Берта». Она и пригласила к Папаше Кетелю Ханако. «Берта» стала ее наставницей в работе хостес и подругой в жизни. У «Берты» на родине остался ребенок, которого ей приходилось содержать, а в Токио появился друг — студент престижного Токийского императорского университета, любивший заглянуть в «Рейнгольд» выпить — за счет «Берты». Ханако, переживавшая из-за непутевого романа подружки, в свою очередь поведала о своем молодом человеке по имени Масуда, с которым она когда-то училась в школе. Масуда был отчислен за пропаганду коммунистических идей, чрезвычайно популярных в Японии вплоть до начала 1930-х годов, пока правительство не «закрутило гайки» всякого рода левым движениям в связи с резким усилением массированной националистической и милитаристской обработки населения перед началом экспансии в Китай. С европейской точки зрения его отношения с Ханако сложно назвать любовными, но опять же, они были очень типичными именно для по-японски «вегетарианского» типа общения мужчин и женщин — даже молодых. Ханако и ее бойфренд жили на разных концах города, он — в Рёгоку, она — в Хигаси-Накано, встречались редко, а во время свиданий предпочитали проводить время в каких-нибудь кафе или барах, болтая о всякой всячине, не строя планов на будущее и не стремясь уединиться. Она в основном слушала Масуда, а он с удовольствием рассказывал ей о тропических рыбках, аквариум с которыми завел дома, о недавно купленном хамелеоне и о кактусах, которые высадил на подоконнике, чтобы создать дома обстановку тропиков.

Пожалуй, большей интимностью отличались посиделки хостес в самом «Рейнгольде». На втором этаже ресторана у девушек была большая туалетная комната — что-то вроде общей гримерки, где они готовились к работе, отдыхали после нее, сплетничая о гостях, и открыто обсуждали свои, даже очень личные, вопросы. Рабочих проблем, впрочем, тоже хватало. Ханако была начинающей хостес и гладко общаться с важными клиентами у нее получалось не сразу. «Берта» взяла над ней неформальное шефство (в старые времена у гейш существовал, да и сейчас существует, целый ритуал, связанный с этим), и они начали работать в паре. Как ни странно, Папаша Кетель скоро стал выделять новенькую. Возможно, потому, что она быстрее других схватывала иностранный язык и запомнила несколько немецких фраз. Это было важно: примерно половину клиентов «Рейнгольда» составляли иностранцы. Недалеко от Гиндзы располагается квартал правительственных учреждений Касумигасэки, где в ту пору находилось посольство Германии. Еще дальше — посольство Великобритании, да и от американской дипмиссии было минут десять на автомобиле. Здесь же, на Гиндзе, совсем рядом располагались представительства многих иностранных компаний, а в пяти минутах ходьбы и сегодня высится мрачное восьмиэтажное здание с загадочными псевдомасонскими знаками над входом. До 1942 года в нем размещалось национальное японское информационное агентство «Домэй» и квартировали бюро большинства зарубежных средств массовой информации, аккредитованных в Токио. Далеко не все иностранные журналисты способны были питаться японской едой изо дня в день, и ресторанчики европейской кухни, в том числе «Рейнгольд», пользовались у них бешеной популярностью.

Иностранцы — дипломаты, коммерсанты, журналисты — время от времени приглашали девушек на свидания, в том числе с выездами за город — в популярные туристические места или на природу. Во время одного из разговоров в гримерке Ханако узнала, что такие вылазки могут таить опасность. «Берта» рассказала ей, что недавно двух других хостес, работавших под псевдонимами «Ирма» и «Дора», вызвали на допрос в кэмпэйтай. Так по-японски называлась внушавшая ужас большинству японцев организация — Корпус безопасности Императорской армии Японии. Со времени своего создания в 1881 году и до расформирования после крушения Японии в 1945-м кэмпэйтай выполнял функции военной полиции, жандармерии и военной контрразведки с правом ведения собственного следствия под контролем министерства внутренних дел и министерства юстиции. Отличавшиеся чрезвычайно жесткими, порой противозаконными методами работы, сотрудники кэмпэйтай снискали себе сомнительную славу палачей в военной форме, и даже просто «приглашение» побеседовать с ними не сулило ничего хорошего.

Поводом для вызова стала безобидная прогулка «Ирмы» и «Доры» с одним германским дипломатом (Ханако указала первую букву фамилии кавалера «Доры» — S.) и в сопровождении Папаши Кетеля в прибрежный городок Йокосука километрах в семидесяти к югу от Токио. Недалеко от него находилась дача немецкого посольства, но тут же располагалась и крупнейшая в этом районе японская военно-морская база. Так что интерес кэмпэйтай к гуляющим вокруг нее иностранцам был вполне объясним. К тому же две парочки активно фотографировались, а это в глазах жандармов уж и вовсе выглядело попыткой снять на камеру секретный объект. Японским девушкам уже тогда нравилось фотографироваться, и они жаждали получить фото в домашний альбом, но это было опасно. «Все вокруг делают снимки на память, хотя это может привести к проблемам. Если поймают на месте, будут осложнения. Поэтому, говорят, что, сфотографировавшись, надо быстро в машину, давить на газ и уезжать поскорее. Как только ты на территории посольства — всё, жандармы проиграли. Но, кажется, только женщинам разрешается провести всю ночь на территории посольства. Как глупо, а! Ты уж будь осторожна, хорошо? Здесь много иностранцев, и они ни с того ни с сего могут на девушку положить глаз…» — наставляла неопытную подругу «Берта». Бесполезно — Ханако не удалось миновать встречи с опасным иностранцем.

Это случилось осенью 1935 года — в день рождения Рихарда Зорге, и вот как она сама об этом рассказывала:

«Это был вечер четвертого октября. Он стал отправной точкой, предопределившей всю мою дальнейшую жизнь…

Я обслуживала незнакомых мне клиентов — иностранцев среднего возраста. Меня отозвали, и я увидела, как новый посетитель присел в ложу рядом с баром и оживленно заговорил о чем-то с Папашей. Я приняла заказ на импортный алкоголь и, передавая бумажку с заказом, спросила у Берты:

— Иностранец, что сейчас с Папашей разговаривает, он здесь впервые?

— А, вон тот? Он раньше захаживал сюда, но потом на какое-то время перестал… Хороший человек. Хоть по-японски и не говорит, но чувствуется, что щедрый.

Берта улыбнулась, шмыгнув носом. Я поставила перед клиентом заказанный им алкоголь, притащила еще один стул, приставила его сбоку от стола и села. Гость, судя по всему, был немцем. С Папашей он разговаривал по-немецки. У него было смуглое лицо и вьющиеся волосы каштанового цвета. Выдающийся лоб и высокий нос были мощными, и казалось, что он сердится. В голубых глазах читалась печаль, но взгляд, который он обращал на собеседника, обладал большой силой. Рот его был крупным и выразительным, а лицо отважным и бесстрашным. На госте был темно-серый пиджак и синий, без рисунка, галстук, вообще одет он был просто и скромно, но по широким плечам угадывалось крепкое телосложение. Он бросил взгляд в мою сторону, улыбнулся и, что-то говоря, заказал шампанское. Папаша, тоже засмеявшись, обратился ко мне:

— Агнес, этому человеку сегодня исполнилось сорок лет. У него сегодня день рождения.

Гость кивнул и наконец произнес по-японски:

— Да, да, так и есть.

Мы откупорили шампанское и, поздравляя именинника, выпили втроем.

Гость наклонил ко мне голову и пристально взглянул на меня:

— Вы Агнес?

— Да.

— А я — Зорге.

Он протянул мне руку. Пожимая его большую ладонь, я немного удивилась несоответствию его сурового лица мягкому голосу. Он оказался чуть хрипловатым, красивым, но определенно — не тенор и не баритон. Его спокойная и уверенная манера держаться выдавала человека глубоко интеллигентного, и даже голос в полной мере не передавал сути этой личности.

Папашу позвал другой гость, и он ушел к нему, мне же пришлось придвинуться и сесть поближе.

— Агнес, сколько вам лет? — спросил он меня по-английски.

— Мне двадцать три года. Двадцать три года, — ответила я по-немецки, а затем по-японски, на что он, улыбнувшись, кивнул. На таком уровне я еще могла говорить. Мне на тот момент было двадцать пять лет, но в баре я всегда говорила, что двадцать три. Поскольку иностранцы считали возраст “полными годами”, то девушки “скидывали” себе по три-четыре года, кому сколько нравилось».

Вполне вероятно, что внимание Зорге при его первой встрече с «Агнес» привлекло не ее очарование молодости, а имя. Псевдоним, случайно совпавший с именем женщины, которой он так восхищался и к которой был неравнодушен в Шанхае: Агнес. Несколько слов, которые могла связать Агнес-Ханако на немецком, тоже способствовали расположению Рихарда, и в тот вечер девушку от себя он больше не отпускал. Что же касается ее возраста, то, как легко заметить, Ханако приврала. Правда, не сильно, но как бы дважды. 4 октября 1935 года ей было полных 24, но в довоенный период в Японии еще использовалась иногда общая для всего Дальнего Востока той эпохи система подсчета возраста, при которой прожитое время включало и нахождение в утробе матери. В соответствии с этой системой Ханако действительно исполнилось уже 25. Но японки нередко, зная, что иностранцы так возраст не считают, с легкостью «омолаживали» себя не на год, а на пару, а порой и несколько лет.

Новый клиент Ханако смущал. И упомянутым ею несоответствием мягкого голоса суровому виду, и уверенной манерой держаться, изобличавшей в нем человека, знавшего себе цену и много повидавшего, и тем, что после этого краткого обмена фразами он замолчал и лишь пристально поглядывал на нее. Ханако вспоминала потом, что в ресторане было шумно — играл электрограммофон, кто-то из посетителей уже даже запел, и лишь Зорге молча выпивал одну рюмку за другой. Ханако стушевалась, и вдруг гость с жаром заговорил с ней на смеси немецкого и английского языков.

Тема языка, на котором общались Рихард и Ханако, интересна сама по себе. Понятно, что в первый вечер, с учетом соответствующей обстановки, они могли обойтись лишь несколькими словами, но в будущем им пришлось провести вместе почти шесть лет, и язык, на котором все эти годы они разговаривали друг с другом, звучал довольно странно и даже забавно. Судя по оговоркам Ханако, Зорге обладал неплохим запасом японских слов, хотя и часто смешивал их в речи с иностранными заимствованиями. Едва ли не каждую реплику он начинал со слова «со» (по-японски «да», «так и есть», «итак»). Однако в его случае это была, скорее всего, калька с аналогичного немецкого вводного междометия «зо», удачно, к месту, прижившегося в его упрощенном японском языке. При этом понятие о грамматике туземного наречия у Зорге отсутствовало почти полностью. Он говорил обычно короткими предложениями, игнорируя падежные показатели. С другой стороны, сама Исии Ханако вообще не владела никаким языком, кроме японского, не считая выученных в «Рейнгольде» нескольких «обслуживающих» фраз на немецком. Друг к другу они обращались через полуофициальное местоимение «аната» — «вы», притом что со своим бойфрендом Ханако разговаривала на «ты» — «кими». Тем не менее все эти лингвистические сложности не мешали им на протяжении шести лет общаться на этом упрощенном японском — очень личном и абсолютно «птичьем» языке, который, по замечанию горничной Зорге, был понятен только им одним. Однако эта, порой даже излишняя упрощенность позволяла им ничего не таить (если это можно было не таить) друг от друга, говорить прямо, обходясь без «красивых фраз». В каком-то смысле можно сказать, что их персональный язык был даже более выразителен, чем если бы они разговаривали на нормальном — японском или немецком — языке. В свою очередь, это лишний раз подтверждает тезис о том, что суть общения не в словах, а в эмоциях, которые один человек хочет передать другому.

В тот первый вечер, когда Зорге принялся что-то с жаром говорить ей, Ханако смогла разобрать только две фразы: «Сегодня я счастлив» и «Агнес, что вы любите? Я хочу вам что-нибудь подарить». Она очень любила музыку, поэтому ответила для обычной хостес странно: «Если хотите сделать мне подарок, подарите пластинку». Зорге одобрительно кивнул, объяснил, что завтра они пойдут покупать ее вместе, и, записав в записную книжку время и место встречи, пометил себе: «Не забыть!»

Когда, оставив щедрые чаевые, клиент ушел, взволнованная Ханако бросилась к «Берте» — поделиться деньгами и впечатлениями и выяснить, что еще она знает об этом человеке. Оказалось, что немногое: как она уже говорила, Зорге зашел в «Рейнгольд» не впервые, обычно общался с Кетелем, а из девушек раньше выбирал немного говорившую по-английски «Дору». Ханако оставалось волноваться и ждать следующего полудня, когда они договорились встретиться с новым знакомым. К находящемуся неподалеку от «Рейнгольда» музыкальному магазину «Дзюдзия» Ханако пришла вовремя, но Зорге уже был на месте и изучал ассортимент пластинок. Любопытная деталь: в 1964 году, когда имя героя было рассекречено у него на родине и советские журналисты узнали о Ханако, они, конечно, не раз просили рассказать ее о первом свидании с Зорге. К тому времени первая книга Исии уже 15 лет как была опубликована, и все это было подробнейшим образом описано, но русские ее не читали, и женщина снова и снова пересказывала корреспондентам из СССР одну и ту же историю. Вот только из-под их пера она неизменно выходила в несколько ином виде. Помимо того, что Ханако из хостес мгновенно превратилась в обычную официантку, даже набор пластинок, подаренных ей Зорге 5 октября 1935 года, не прошел советскую цензуру. Наши журналисты сообщали, что закуплены были записи Федора Шаляпина и Симфония № 3 Людвига ван Бетховена, известная как «Героическая». Видимо, по версии «правдинцев» и «известинцев», Герой Советского Союза и его подруга должны были слушать именно такую музыку. В действительности же Ханако выбрала три пластинки с записями оперных арий в исполнении итальянского тенора Беньямино Джильи. Зорге остановился на Моцарте. Он попросил Сонату для скрипки и фортепиано (№ 17) до мажор и Сонату для скрипки и фортепиано (№ 27) в исполнении Лили Краус и Шимона Голдберга. Отметив, что является поклонником этого австрийского композитора, Рихард вручил подарок Ханако и повел ее в немецкий ресторан. Небольшое, но дорогое заведение под названием «Ломайер» находилось буквально через два-три дома от «Дзюдзия» и пользовалось особой популярностью среди иностранцев. Впоследствии именно здесь, а не на рабочем месте Ханако в «Рейнгольде» Зорге чаще всего обедал со своей японской возлюбленной.

В отличие от предыдущего дня, Рихард говорил много, но не торопясь, был мягок и очаровал Ханако своей манерой общения. На этот раз он сам рассказал ей немного о себе, сообщив, что является специальным корреспондентом немецкой газеты «Франкфуртер цайтунг», не уточняя, впрочем, что лишь внештатным и что офис его газеты рядом — в здании «Домэй цусин». Взяв с девушки обещание еще раз наведаться в музыкальный магазин за новыми пластинками и снова отобедать вместе, он по своему обычаю записал время и место встречи в записную книжку и проводил Ханако до работы. На этом они расстались. В будущем Зорге иногда, но не часто, заглядывал в «Рейнгольд» пропустить пару стаканчиков, но никогда не общался с Ханако в стенах заведения. Да и вообще в первые месяцы после их знакомства не то что о романе, даже о дружбе между Ханако и Рихардом говорить не приходилось. Встречи начинались в «Дзюдзия» и заканчивались в «Ломайере», журналист занимался своими делами, девушка трудилась в «Рейнгольде», встречаясь с Масуда и даже изредка ночуя у него — жизнь шла своим чередом.

Домик в Адзабу

Через четыре с половиной месяца Зорге впервые поинтересовался мнением своей подруги на политическую тему. Поводом к тому стали важнейшие события, вошедшие в историю как Инцидент 26 февраля («Ни-ни-року дзикэн»). 26 февраля 1936 года группа националистически настроенных молодых офицеров столичного гарнизона вывела на улицы Токио подчиненные им части и подразделения, захватив почти весь центр города. Будучи в массе своей выходцами из бедных сельскохозяйственных провинций Японии, где в это время сложилась тяжелейшая экономическая ситуация, они обвинили действующее правительство в сговоре с олигархами, в коррупции, неправильном управлении страной, а также в крайне нерешительных действиях в Маньчжурии, где Япония никак не отваживалась начать открытую войну с Китаем. В мятеж удалось вовлечь в общей сложности до полутора тысяч солдат и офицеров. Действуя под лозунгом «Уважать императора, свергнуть зло», восставшие захватили здания парламента, министерства внутренних дел и министерства обороны, убили нескольких влиятельных политических лидеров. Однако при попытке захвата резиденции премьер-министра и императорского дворца мятежные части столкнулись с сопротивлением императорской гвардии, а сам император жестко осудил действия путчистов. В результате через два дня, 28 февраля, бунтовщики сдались правительственным войскам. 19 руководителей восстания были казнены, многие офицеры сами вспороли себе животы, но в целом Инцидент 26 февраля стал катализатором усиления националистических и ультрамилитаристских настроений в обществе в дальнейшем. Правильное понимание причин и последствий мятежа давало ключ к верному прогнозированию действий Японии в будущем, что было важно, прежде всего, для соседей и потенциальных противников этой страны, а глазами и ушами советской разведки в Токио в то время был Рихард Зорге. Во время мятежа он находился в центре событий и настолько усердно собирал информацию о причинах и ходе путча, что даже был ненадолго задержан японской полицией и получил за это выговор от штаб-квартиры разведки в Москве. Тем не менее Зорге выполнил свою главную задачу. Ему удалось тогда абсолютно верно спрогнозировать дальнейший ход событий и последовавший крен в сторону милитаризации японской внутренней и внешней политики.

Ничего этого Ханако, опять же, не знала. Даже мятеж она воспринимала глазами обычного обывателя. 26 февраля 1936 года девушка, как обычно, ехала на работу на автобусе, маршрут которого прямо на ходу внезапно изменили — небывалый случай для консервативных по характеру японцев. Уже в «Рейнгольде» она узнала от других хостес о мятеже и решила ночевать у своего друга Масуда, квартира которого была ближе к Гиндзе, чем дом самой Ханако. Ночью они оба проснулись от грохота танков, колонна которых двигалась мимо дома в сторону центра города, но на следующий день Ханако снова отправилась на работу: в «Рейнгольде» выходных не существовало.

Неожиданно пришел Зорге и пригласил девушку на обед в «Ломайер» и там, сидя за столиком в ресторане, принялся расспрашивать о том, что происходит на ее взгляд, что говорят ее знакомые и что вообще думают японцы по поводу последних событий. Ханако могла передать ему только слухи, гулявшие по Гиндзе, и оказалась в неловком положении: «…даже если оставить в стороне все за и против, не знала, должна ли говорить иностранцу, что отбирать драгоценную человеческую жизнь путем военной силы у японцев считается позором. Я заговорила бессвязно, неуверенно употребляя отдельные английские и немецкие слова.

— Люди говорят. Япония хорошо сделала Маньчжурии. Военные хотят награду. Нет. Военные рассердились. Плохо было сделать нельзя.

Зорге, улыбаясь, кивал.

— А вы как думаете? Я хочу знать.

— Я не знаю правды. Мой друг говорит, Япония захватила Маньчжурию. Военные любят больше силу. Правительство слабое. Военные рассердились. Разбуянились. “Дикари”, — говорит мой друг.

— Ваш парень умный?

— Да, он умный. Книги читает. Тихий. Не буянит. Рассказывал мне, почему произошла Французская революция. Но… Я думаю, можно было и без гильотины.

— Вы девушка, которая ненавидит беспорядок, хорошо. Я в беспорядках не участвую. Будем хорошими друзьями».

Инцидент 26 февраля стал настоящим потрясением и для японцев, и для иностранцев, живущих в Токио. В самом сердце императорской столицы были убиты высший государственный чиновник и министр, а убийцами оказались не какие-нибудь преступники с большой дороги, а офицеры императорской армии. Слухи порождали слухи, росли как снежный ком, и незначительная, по сути, беседа Рихарда и Зорге в ресторане «Ломайер» неожиданно сблизила их еще больше. Все это время — от их первой встречи 4 октября 1935 года и до весны 1936-го Зорге вряд ли особенно пристально смотрел на Ханако как на женщину. В Москве ждала ребенка Катя. Зорге тайком покупал в Токио вещи для новорожденных и через курьеров отправлял их в Москву — жене. В марте по ходатайству Зорге выделили комнату в доме Наркомата обороны на Софийской набережной — прямо напротив Кремля. Оба они — и Катя, и Рихард были счастливы и жили теперь не только надеждой на встречу, но мечтами о ребенке, о настоящей семье. И вдруг… весной 1936 года в Токио пришло сообщение, что ребенка не будет.

«Моя дорогая Катюша!

Получил из дома короткое сообщение и теперь знаю, что все произошло совсем по-другому, чем я предполагал. Пожалуйста, извини меня, но на основании двух предыдущих известий от тебя мне казалось, что все благополучно. И надо добавить, что я этого очень хотел.

Скоро я должен получить от тебя письмо, рассчитываю — через 3–4 недели. Тогда я буду в курсе дела и буду вообще знать, как у тебя дела и чем ты занимаешься. Твои письма меня всегда радуют, ведь так тяжело жить здесь без тебя, да еще почти в течение года не иметь от тебя весточки, это тем более тяжело. Те немногие дни сделали наши отношения более определенными и более крепкими. Я очень хочу, чтобы это состояние постоянной разлуки теперь длилось не так долго, и чтобы мы выдержали это.

Я мучаюсь от мысли, что старею. Меня охватывает такое настроение, когда хочется скорее домой, домой в твою новую квартиру. Однако все это пока только мечты, и мне остается положиться на обещанное, а это значит — еще выдержать порядочно времени.

Рассуждая строго объективно, здесь тяжело, очень тяжело, но все же лучше, чем можно было ожидать.

Напиши мне, пожалуйста, о твоей комнате, в каком районе она расположена, и как ты в ней устроилась?

Вообще прошу, позаботься о том, чтобы при каждой представляющейся возможности я имел бы от тебя весточку, ведь я здесь ужасно одинок. Как ни привыкаешь к этому состоянию, но было бы хорошо, если бы это можно было изменить.

Будь здорова, дорогая.

Я тебя очень люблю и думаю о тебе не только когда мне особенно тяжело. Ты всегда около меня.

Сердечно жму руку, целую тебя. Большой привет друзьям —

твой Ика».

Даже по этому сдержанному посланию — оно переправлялось в Москву курьерами, его читало начальство Зорге и переводчики — видно, что «Рамзай» был в шаге от того, чтобы сорваться. Ужасная весть из дома подорвала его силы, а он не мог ни с кем поделиться своим горем. Ему был нужен человек, которому, если даже нельзя ничего рассказать, можно было бы доверить молчание. Таким человеком и именно тогда — летом 1936 года и стала Миякэ Ханако.

Однажды, уже в конце весны, Зорге зашел к ней в «Рейнгольд» и сообщил, что в скором времени собирается в командировку в Монголию, и спросил, что Ханако хотела бы получить в подарок. Она попросила фотоаппарат, Рихард уехал и вернулся не скоро. В Токио он появился только в разгар летней жары — в июле, похудевший и загоревший. Он пришел в «Рейнгольд», неся на ремешке вокруг запястья новенькую двухлинзовую немецкую камеру — судя по описанию, это была «Лейка». Когда восторги девушки улеглись, он пригласил ее в «Дзюдзия» за пластинками, оттуда, как обычно, пообедать в «Ломайер», а там — позвал ее к себе домой.

Ханако согласилась. Они купили в немецкой пекарне на Гиндзе шоколадных конфет и взяли такси. Так наша героиня впервые оказалась дома у советского разведчика — в квартале Нагасака района Адзабу[4]: «…мы подъехали к пологому холму, спустились по склону, в конце улицы у полицейского участка Ториидзака повернули налево и на грунтовой дороге остановили машину. Стоило выйти на узенькую дорожку, как сразу можно было увидеть три одинаковых двухэтажных дома в европейском стиле, обнесенных дощатым забором; дом слева, в самой глубине, был домом Зорге.

Пока он на пороге доставал из кармана ключ и открывал входную дверь, я рассматривала здание. Думаю, что с точки зрения японцев этот жилой дом в европейском стиле мог принадлежать какому-нибудь представителю среднего класса. Для иностранцев же это была обычная постройка, ничем не выдающаяся и не привлекающая внимания. В прихожей[5] Зорге переобулся в тапочки, обогнул лестницу с правой стороны и поднялся наверх. В коридоре был телефон, по правую руку — веранда, находящаяся над прихожей, слева — еще одна комната, но он повел меня в другую, в глубине дома. Она была размером примерно в десять татами[6], на полу, поверх татами лежал скромный ковер, как бы отделяя эту комнату от следующей. На их границе стоял большой рабочий стол и вращающийся стул, а у окна напротив — маленький столик, стулья. У стены — низкая кровать, чайный столик. Из большого окна был виден полицейский участок Ториидзака».

Интересно, что примерно в эти же дни и сам Зорге описывал свой дом в письме Кате, по которой по-прежнему очень скучал:

«Что делаю я? Описать трудно. Надо много работать, и я очень утомляюсь. Особенно при теперешней жаркой погоде и после всех событий, имевших здесь место. Ты понимаешь, что все это не так просто. Однако дела мои понемногу двигаются.

Жара здесь невыносимая, собственно, не так жарко, как душно из-за влажного воздуха. Как будто ты сидишь в теплице и обливаешься потом с утра до ночи.

Я живу в небольшом домике, построенном по здешнему типу — совсем легком, состоящем главным образом из раздвигаемых стен. На полу плетеные коврики. Дом совсем новый и даже “современнее”, чем старые дома, и довольно уютен. Одна пожилая женщина готовит мне по утрам все, что нужно, варит обед, если я обедаю дома.

У меня, конечно, снова накопилась куча книг, и ты с удовольствием, вероятно, порылась бы в них. Надеюсь, что наступит время, когда это будет возможно.

Иногда я очень беспокоюсь о тебе. Не потому, что с тобой может что-либо случиться, а потому, что ты одна и так далеко. Я постоянно спрашиваю себя — должна ли ты это делать. Не была ли бы ты счастливее без меня? Не забывай, что я не стал бы тебя упрекать. Вот уже год, как мы не виделись, в последний раз я уезжал от тебя ранним утром. И если все будет хорошо, то остался еще год. Все это наводит на размышления, и поэтому пишу тебе об этом, хотя лично я все больше и больше привязываюсь к тебе и, более чем когда-либо, хочу вернуться домой, к тебе».

Зорге не мог вернуться к Кате. Он еще не знал, что не сможет никогда, верил, что все возможно, только в будущем. Но в тот вечер его девушкой была Ханако. Дадим снова слово ей самой.

«Зная, что я люблю кофе, Зорге достал сифон и на спиртовой горелке сварил мне его. Был тихий вечер. Я осматривала комнату, то и дело доставая из коробки шоколадные конфеты.

На столе стояла печатная машинка, рядом лампа, здесь же были разбросаны книги, бумаги, печати. В нише токонома[7] висел свиток и стояли цветы, а заодно она использовалась как место хранения портативного патефона и книг. По соседству на стеллажах и в выдвижных ящиках стояли книги, часы, лежал фотоаппарат. И повсюду, включая стены и фусума[8], сплошняком висели карты, карты… На свободном месте кое-как булавкой был приколот постер с изображением Будды. До пола свисали темно-красные бархатные шторы, и они придавали ощущение спокойствия этому пространству, походившему на кабинет. Чувствовалось, что эта комната — рабочее место человека, занятого интеллектуальным трудом.

Немного спустя он достал из токонома предмет, похожий на осколок черепицы, и показал мне. Он что-то объяснял, но я не все понимала. Будь у меня хоть какие-то познания в археологии, возможно, мне было бы интересно… Я же взяла в руки и стала разглядывать другую вещицу: старинную металлическую пряжку, украшенную необычными красными камнями. Зорге тут же подарил мне эту застежку. Из токонома он достал еще и широкий китайский меч и, с серьезным лицом танцуя посреди комнаты, начал им размахивать, но так как меч был весь ржавый, то и чувство страха сразу же развеялось, и я тут же рассмеялась.

Пока я слушала рассказы о Монголии и музыкальные пластинки, наступила ночь. Зорге, менявший пластинки одну за другой, и то и дело заводивший проигрыватель, наверное, немного устал, подошел ко мне и сел рядом. Мы смотрели друг другу в глаза, и, хотя улыбка и была свидетельством нашей сердечной радости, однако чувство какого-то стеснения, какая-то стыдливость заставляли нас молчать. Повисло ощущение того, что волей-неволей была приглушена пришедшая было в движение какая-то энергия, но почему-то эта атмосфера совсем не казалась скучной; и вдруг Зорге повалил меня на кровать.

Я растерялась от неожиданности, и в этот момент он лег на меня сверху и придавил своей мощной грудью, своим крепким телом. Я была настолько поражена, что не могла произнести ни слова. Он одной рукой обнял меня, а другой принялся ласкать мою грудь и живот. Я смотрела на него широко раскрытыми глазами, а когда его рука добралась до моей юбки, наконец-то вскрикнула:

— Нет, не надо, не надо!

Изо всех сил сопротивляясь, я забилась, как в агонии. Зорге спросил: “Почему?” — и что-то шепнул мне на ухо, но я ничего не слышала — так стучало мое сердце, и, словно в забытьи, выкрикнула:

— Мне страшно!

Зорге тут же ослабил руки и пристально посмотрел на меня. Наверно, у меня было такое застывшее выражение лица, словно я вот-вот заплачу, и он, заботливо помогая мне, усадил меня на кровать. Я чувствовала себе ужасно неловко и, поправляя подол юбки, с грустью сказала, что возвращаюсь домой. Зорге стоял рядом с кроватью и по-прежнему пристально смотрел на меня, а потом сказал, что проводит меня до вершины холма, и мы вместе вышли на улицу.

Уже совсем стемнело, не было видно ни одной звезды, небо заволокло темными облаками. В окрестностях холма не было ни души, весь полутемный квартал казался тихим и печальным. Зорге шел молча. Вдруг он неуверенно остановился, подошел ко мне вплотную и спросил, встретимся ли мы еще и пообедаем ли вместе. Я утвердительно кивнула. На холме он поймал такси и, когда я села в машину, вручил мне деньги. С грустным лицом стоя на дороге, он провожал меня взглядом. Я внимательно смотрела на него из окна машины, уносящей меня прочь, и отчего-то неожиданно меня охватило такое странное состояние, как будто что-то защемило в груди…»

Несмотря на отказ Ханако, можно сказать, что их отношения как раз и начались тогда — летом 1936 года. Любили ли они тогда друг друга? Думается, ответ однозначен: нет. Ему нужна была женщина, которая скрасила бы его одиночество — и физическое, и психологическое. Ей… Она пока что боялась и не понимала его, и точно — не любила. Она призналась в этом сама. Но обязательно ли людям любить друг друга, чтобы им было хорошо вместе?

После того вечера Зорге пришел в «Рейнгольд» уточнить расписание девушки. По заведенному Папашей Кетелем правилу раз в неделю одна из хостес приходила на работу пораньше, но на следующий день, если хотела, имела право взять себе выходной. Рихард уточнил дату ближайшего отгула Ханако и пригласил ее в музыкальный магазин. Она с радостью согласилась, и он, уже как обычно, записал себе в блокнот дату и время встречи и ушел. В назначенный день все повторилось: «Дзюдзия», «Ломайер», такси до Адзабу. На этот раз осмотр дома начался с первого этажа: «В комнате, в которую сразу вел коридор, стояли стол и старый японский комод — вероятно, это помещение служило “рабочим местом” горничной. Из стенного шкафа он достал выпивку. В шкафу было несколько бутылок западного алкоголя, а также тарелки, ножи, вилки и прочее. По левую руку располагались кухня и о-фуро[9], все содержалось в таком идеальном порядке и было начищено до такого блеска, что приятно было посмотреть. В комнате справа имелась токонома, на полу лежал ковер, стояли диван и стол. По-видимому, эта комната использовалась весьма рационально: и как столовая, и как гостиная; создавалось ощущение, что хозяином этого дома был неженатый, но по-настоящему рачительный хозяин. Я выбрала что-то сладкое, он взял напиток покрепче и газированную воду и поднялся на второй этаж. В большом ящике лежали сигареты, сигары, трубки, бесчисленное количество пачек “Кэмел”, “Лаки страйк”, “Честерфилд” и прочего американского табака».

Зорге предложил Ханако турецкие сигареты и… книги. Те, самые, в которых «с удовольствием порылась бы» Катя Максимова и которые при обыске спустя пять лет устанет просматривать полиция — их было около тысячи томов. Важное место на полках занимали английские переводы священных текстов древней Японии — «Кодзики» и «Нихон сёки». Рихард поинтересовался, читала ли эти книги Ханако. Оказалось, что нет — как и другие произведения древнеяпонской литературы. Он начал рассказывать девушке о них, потом горячо расхваливал первый в мире любовный роман — «Гэндзи моногатари», написанный в Японии на рубеже X–XI веков, чем окончательно привел ее в замешательство. Ханако явно начинала испытывать комплекс неполноценности, и если бы Зорге не успел остановиться, она бы сбежала в смущении.

Он завел патефон, они попытались изобразить что-то вроде урока по изучению языка, но очень скоро их лица снова оказались слишком близко друг к другу.

«Я этого ожидала, — вспоминала Ханако, — и разве пришла бы, если бы боялась этого? С другой стороны, возможно, я была спокойна, думая почему-то, что второй раз этого не произойдет. По японской системе подсчета возраста ему было 42 года, более того, он был не женат, а мне на тот момент ведь уже исполнилось 26. Так или иначе, мы второй раз оказались с ним вдвоем в том же месте, сидящими лицом к лицу. Если бы я спросила “зачем?”, то получила бы от него в ответ: “Ну почему ты такой ребенок?!” Что ж, я, пришедшая домой к мужчине, которого не любила, отнюдь не была таковой.

Обнимая, Зорге уложил меня на кровать. Его крепкий подбородок был на уровне моего лица, мы соприкасались губами. Пребывая в нерешительности, я еще немного сопротивлялась, но уже молчала. Не кричала. Дрожа от смущения, я закрыла глаза…

Когда я открыла их, то была человеком, уже перешедшим границу. Его глаза, смотрящие на меня сверху, ласково поблескивали, на губах играла чуть заметная улыбка. Пробивающиеся любовь и доверие заставили мое сердце трепетать, и я протянула к нему руки. Обняла его мощную грудь, казавшейся железной стеной, коснулась его кожи и забыла обо всем. Зорге нежно ласкал мою грудь, целовал в губы. Я снова закрыла глаза… Положив голову на его руку, я почувствовала, что мой прежний ребяческий страх покинул меня».

После этого Ханако стала частой гостьей в доме Зорге. Иногда он забирал девушку после окончания ее смены и на мотоцикле привозил к себе. Как и Урсула Кучински пятью годами ранее, Ханако очень боялась и изо всех сил прижималась к спине лихого мотоциклиста. Девушка привыкла к спальне Зорге с матрасами, выстеленными на полу, но с высоким изголовьем, выложенным из них же, опираясь на которое он частенько курил, просматривая книги и журнальные материалы. Она познакомилась с его горничной — дамой лет шестидесяти, носившей очки и от того выглядевшей очень умной и явно симпатизировавшей землячке. Ханако полюбила смотреть, как Рихард делает утреннюю зарядку. «У него была очень мощная грудь, и накаченные мышцы энергично работали от широких плеч до самых запястий. Кожа, которая в обычной обстановке была скрыта одеждой, имела розоватый оттенок, как оно и полагается белому человеку; волоски на руках и ногах росли почти бесцветными, по сравнению с волосами на голове, однако в лучах восходящего солнца, в прозрачном утреннем воздухе они казались золотистыми. Его рост был примерно пять сяку и восемь-девять сун[10], а накачанное тело выдавало его твердый и решительный характер. Оно выглядело намного моложе его лица и возраста, и, обнаружив это, я подумала, что смогла понять его еще немного глубже».

После зарядки и принятия японской горячей ванны в о-фуро Рихард и Ханако завтракали на первом этаже. К столу горничная подавала сок и яичницу, кофе с молоком, но хлеб не предусматривался. Если было время, после завтрака Зорге еще немного читал в столовой. Если нет, мчался на работу — в «Домэй цусин» на Гиндзе или сразу в посольство Германии (что случалось реже). Бывало и так, что с утра он оставался дома, до обеда работал за столом, «стучал на машинке», как писала Ханако. Устав, он закуривал, покидал кресло и начинал мерить комнату шагами. «Он ходил из угла в угол, до спальни и обратно, иногда добирался до веранды, я же абсолютно забывала про свое чтение, — вспоминала Ханако, — я не могла не смотреть на него. Он приближался к моей кровати и останавливался, качал головой и приветливо улыбался, глядя на меня сверху вниз. Иногда он садился на мою кровать, брал в руки книгу, лежащую на моей груди, спрашивал, о чем она и интересно ли мне. В то время я читала Кобаяси Такидзи — “Отсутствующий хозяин” и “Краболов”[11]. Я назвала имя автора, сказала, что хотя пролетарская литература мне и не слишком интересна, но, благодаря острому уму писателя и его хорошему слогу, она дает нам возможность узнать правду о той жизни, о которой мы даже не подозреваем; Зорге кивнул и спросил, жив ли еще этот писатель. Жестом я показала то, что слышала от Масуда — о насильственной смерти автора. Зорге сразу же понял. Он всегда участливо и с большим вниманием слушал меня и все быстро схватывал. Он еще спросил тогда:

— Эту книгу вы купили?

— Нет, это подарок от моего молодого человека.

— Вот как, подарок от вашего молодого человека, — повторил он, наклонив голову и внимательно посмотрев на меня. А я вдруг вспомнила про Масуда и выпалила:

— Мой молодой человек студент. У него много книг. Я вместе с ним читаю книги. Рассказывает. Интересно.

Зорге, покачав головой, спросил:

— Ваш молодой человек — красный. Что он рассказывает?

Я смутилась. Тогда я еще так по-детски думала и разговаривала, что совершенно растерялась.

— Молодой человек говорит, что японский император самый богатый. В Японии везде много лесов во владении императорского дома. Можно жить и без буддийских храмов и синтоистских святилищ. Давайте построим еще школ. Давайте построим еще больниц. Простой народ, рабочие всегда бедные, несчастные. Могут жить и без денег.

Зорге понимающе кивнул.

— Этот молодой человек… Он ваш возлюбленный? — серьезно спросил Зорге.

— Нет, друг. Немного ранее, возможно… — запинаясь от волнения, произнесла я.

Зорге, улыбаясь, выслушал меня, а потом спокойно сказал, что если я люблю книги, то он купит мне те, которые я попрошу».

Если они обедали дома, то обычно на столе были мясо, овощи, фрукты — снова без хлеба. И снова если: если не надо бы никуда ехать, после обеда Зорге любил вздремнуть час-полтора, а потом снова садился за машинку. Он очень много писал: сначала статьи для тех газет и журналов, на которые работал. Позже — книгу по истории Японии, которую так и не успел закончить. Около трех часов дня пил кофе. Варил его сам, на спиртовке. Сам же и разливал по чашкам, если Ханако была с ним. Она любила шоколадные конфеты, он же к ним почти не притрагивался. Потом снова выкуривал сигарету и одевался. Его ждали встречи с журналистами, дипломатами, военными, продолжавшиеся порой далеко за полночь. С осени 1936 года примерно половину недели дома его ждала Ханако. Остальное время она ночевала у себя дома.

Сохранилось фото сияющей, совершенно счастливой Ханако, сделанное Рихардом в его кабинете на втором этаже дома 19 августа 1936 года. Любила ли она его теперь? Фотоснимок утверждает: да.

Привыкание

Еще в середине лета Ханако провела несколько дней в Осаке и Кобэ. Ее друг Масуда недавно переехал туда и позвал девушку в гости. Известие об отъезде не обрадовало Зорге, но задерживать он ее не мог, и Ханако уехала. В Осаке, где Масуда жил у матери, а Ханако в гостинице, молодой человек признался ей в любви, но Ханако вежливо отказала старому другу. Так — друзьями — они и расстались. А в Токио Зорге встречал ее, встав одной ногой на ступеньку вагона второго класса. Ханако вспоминала, что, увидев его, она почувствовала, как сжалось ее сердце: «То, что я испытывала, было трудно выразить словами, поэтому его вопрошающему взгляду, его губам я молча послала ответ, исходивший из глубины моего сердца. А про себя подумала: “Нет, всё, больше я никуда не уеду”…»

Влюбленные поймали такси и прямо со станции вернулись домой в Адзабу. Что касается поездки, то Зорге спросил лишь, было ли ей интересно в Осаке. Ханако, смеясь, ответила: «Да, было. Хоть и жарко, но довольно любопытно». Больше на эту тему они не разговаривали, а ночевать она осталась у него.

На следующий день Зорге уехал рано, и у Ханако, оставшейся отдыхать, состоялся обстоятельный разговор с его пожилой горничной. Явно относившаяся к своему хозяину не только с симпатией, но и с оттенком материнской заботы, она быстро нашла с Ханако общий язык. Характеристики, даваемые слугами своим хозяевам, со времен комедии дель арте являлись предметом особого внимания писателей и драматургов. Считалось, что слуги, вне зависимости от того, чем именно они занимаются — стелют постель, готовят завтрак или прибираются в кабинете, знают и видят своего хозяина лучше, чем его, равное по социальному статусу, окружение. Примеров тому немало и в русской литературе. Достаточно вспомнить хотя бы чичиковского кучера Селифана или хлестаковского Осипа. Слуга видит человека напрямую, без прикрас — фактически, голого — и в фигуральном, и, нередко, в прямом смысле — без скорлупы внешнего лоска, как облупленного. Конечно, не вполне корректно сравнивать литературного слугу-героя с реальным человеком, но все же мнение горничной о Зорге очень интересовало Ханако. И та дала хозяину исчерпывающую характеристику, понимая, что Ханако интересуется не просто так: «…он часто путешествует. Любит о-фуро, принимает его каждое утро. Для иностранцев это ведь редкость. Господин имеет репутацию очень умного человека. Он много и усердно работает, и по характеру он человек добрый, а потому совсем не досаждает, хотя, конечно, с неженатым в каком-то смысле непросто. Это трудно выразить словами, но холостяк отличается от человека женатого. Но после того как вы появились, он совсем изменился. Когда господин в хорошем настроении, и мне на душе спокойно. А все потому, что он очень трепетно к вам относится…»

Разговаривали они на втором этаже, и Ханако показала на бумажные завалы на столе Рихарда. Горничная хотя и посмеиваясь по обычной своей привычке, но все же вполне серьезно предупредила: «У господина все всегда лежит вот так. Если я по рассеянности что-то трону и потеряется хотя бы один печатный лист, он будет сильно кричать. Я читать не умею, и однажды, видимо, выкинула важную бумагу, подумав, что это мусор. Как же он тогда шумел! С тех пор я беспокоюсь: пусть у него все и разбросано, но я решила все оставлять, как есть. Но есть вещи, которые господину безразличны. В день, когда привозят новую одежду, он ее надевает, садится на мотоцикл и возвращается, целый день проездив по грязи, а сдает одежду в починку только в тех случаях, когда она уже совсем прохудилась, — для него все это совершенно неважно. Женатые мужчины за таким следят, но господин явно ни разу не был женат, он не из таких…»

Осенью 1936 года Зорге и Ханако сблизились настолько, что, не зная всех обстоятельств их знакомства и особенностей существования, их можно было бы принять за семейную пару. Апофеозом этих — «семейных» отношений стала их совместная поездка в курортный городок Атами на берегу Тихого океана. Атами славится, прежде всего, своими гостиницами, построенными на природных горячих источниках — онсэнах. Сегодня такой тип отдыха называют спа-отелями, но для японцев это привычная и очень любимая ими форма отдыха с древнейших времен. Расслабление в источниках сопровождается и чередуется неспешным любованием морем и горами, посещением ресторанов с изысканными и очень простыми (но невероятно вкусными) блюдами местной кухни, прогулками по окрестностям и даже игрой в гольф. Словом, Атами и тогда, и сейчас — место, куда обеспеченный мужчина хотел бы вывезти любимую женщину, чтобы она полюбила его еще больше, а женщина всегда мечтает, чтобы мужчина ее туда привез, потому что это является возвышенным проявлением его чувств.

Рихард и Ханако отправились в Атами 12 декабря. Решение принималось быстро, почти спонтанно. Накануне вечером он купил ей в подарок главный туристический аксессуар — большой зеленый чемодан, а утром они отправились отдыхать. Причину такой внезапности Ханако знать не могла, но сегодня мы, располагая данными об интенсивности разведывательной деятельности Зорге в разные периоды в Токио, кое-что предположить можем.

25 ноября 1936 года была поставлена точка в очередной важной операции «Рамзая». Начиная с 17 мая Зорге внимательно следил за начавшимся стремительным сближением интересов Берлина и Токио в борьбе против СССР. Он использовал все свои источники информации, всю свою энергию для того, чтобы максимально ярко и точно осветить для Москвы тайные процессы, сопровождающие это сближение. Именно тогда Сталин впервые не поверил Зорге, поставив на сводке материалов из Токио от 19 июня резолюцию:

«По-моему, это дезориентация, идущая из германских кругов.

И. Сталин».

Но в 1936 году со Сталиным еще можно было спорить, и шеф военной разведки Семен Петрович Урицкий, перенаправляя материал, вызвавший сомнения вождя, наркому обороны Ворошилову, заметил, что он получен от резидента в Токио, «обычно дававшего доброкачественную информацию и неоднократно — подлинный секретный документальный материал». В итоге Сталин и Ворошилов все-таки вняли доводам главы военной разведки — «Рамзай» продолжал передавать информацию о подготовке Японии и Германии к заключению Антикоминтерновского пакта. Наибольшей же плотности радиообмен с Зорге достиг во время его сближения с Ханако — осенью 1936 года. В это же самое время он почувствовал на себе и усиливающийся прессинг со стороны многочисленных японских полицейских структур, о чем девушка еще даже не думала. Ее представления о контроле японской полиции за иностранцами пока что не выходили за рамки историй, рассказанных в гримерке «Рейнгольда». А вот Зорге 1 сентября сообщал в Москву: «Трудность обстановки здесь состоит в том, что вообще не существует безопасности, что всегда могут произойти такие неожиданные вещи, которых в нормальных условиях совершенно не приходится опасаться. Вас могут, например, ни с того ни с сего задержать, когда вы после 12 часов ночи возвращаетесь из Иокогамы в Токио; ни в какое время дня и ночи вы не гарантированы от полицейского вмешательства… В этом чрезвычайная трудность работы в данной стране, в этом причина того, что эта работа так напрягает и изнуряет… В малейших частностях жизни вы здесь подвержены необыкновенному произволу».

О «необыкновенном произволе» японской полиции в деталях рассказал немецкий журналист Фридрих Зибург, колесивший в то время по Японии:

«В двух или трех поездках, предпринятых мною вместе с Зорге, нам пришлось иметь дело с прямо-таки несметным числом полицейских в форме и в штатском, ходивших за нами по пятам, проверявших наши документы и заводивших с нами разговоры. В этом не было ничего необычного, ибо боязнь шпионов в этой стране приобрела уже характер подлинной мании. Хотя я имел самые надежные рекомендации японских властей и мог считаться личностью вне всяких подозрений, все же японские полицейские беспрестанно досаждали мне своим интересом к моей персоне.

Нередко во время утреннего бритья в моем гостиничном номере появлялся довольно нечистоплотный молодой человек с множеством авторучек в нагрудном кармане; беспрерывно кланяясь и с почтительным шипением втягивая воздух, он представлялся полицейским агентом и выражал надежду, что я чувствую себя в Японии в полной безопасности. То же самое происходило со мной и во время экскурсий, в общественных парках и даже в храмах…

Публике без конца читают наставления об опасности шпионажа. Постоянно проводятся специальные курсы обучения и публикуются соответствующие инструкции. Мне самому довелось как-то побывать на одной из лекций: японский полицейский офицер выступал перед гейшами, призывая их также включиться в борьбу со шпионами…

Впоследствии мне разъяснили, к чему сводились эти инструкции. Ну, во-первых, шпиона — разумеется, являющегося представителем белой расы, — следовало сразу же распознавать по внешнему виду. Согласно представлениям японской контрразведки, этот внешний вид в точности соответствовал облику шпионов из старых приключенческих фильмов. Со всей серьезностью этим девушкам втолковывают, что, если в чайный домик заходит мужчина в пальто с поднятым воротником и в дорожной шляпе, с короткой трубкой в зубах, а то и с моноклем в глазу, значит, это непременно шпион. Я привожу все это в качестве примера того наивного схематизма, который японские власти перенесли на комплекс шпиономании.

Вместе с Зорге я побывал также в городах Киото, Нара и Ямада, где мы осматривали священные храмы. В поездах к нам то и дело обращались какие-то люди, пользуясь несколькими фразами на ломаном английском или немецком языках, и просили у нас визитные карточки. На вокзале в Ямада нас обступила целая группа полицейских в форме; беспрерывно кланяясь и с почтительным шипением втягивая воздух, они записали наши биографические данные…

Как-то раз один из полицейских даже попросил разрешения осмотреть наши авторучки. Позже я узнал, что японцы испытывают особый страх перед авторучками, ибо считают, что с их помощью шпионы производят фотосъемку или разного рода измерения. Постоянно велись также разговоры об инфракрасных лучах, с помощью которых якобы шпионы проделывали свои темные дела; я не знаю, какая навязчивая идея заставляла японских контрразведчиков думать, что белого шпиона всегда можно распознать по тому, что он постоянно “фотографирует сверху вниз”».

Если Ханако и видела все это, то вряд ли придавала увиденному должное значение. Для нее это была нормальная обстановка, в которой она выросла и в которой жила. Неудивительно, что в своих воспоминаниях ни о чем подобном в тот период она не упоминает. Девушка была полностью поглощена «сердечной связью», как она это называла, с Рихардом и не обращала внимания ни на что другое. Или же старалась не обращать, потому что трудно предположить, что полиция, сразу же, конечно, зафиксировавшая ее знакомство с иностранцем, не проявила к парочке свой назойливый интерес.

Покинув Токио, она с Рихардом в тот же день приехала в Атами. Пара остановилась в престижном отеле «Санно», стоявшем на склоне горы с видом на океан, и сразу же направилась в популярный онсэн «Сэйё о-фуро». Ханако отметила тогда, что Зорге очень долго парился, расслаблялся в горячих ванных, отдыхал. Очевидно, он действительно таким образом сбрасывал с себя напряжение последних месяцев работы, когда был полностью сосредоточен на деле об Антикоминтерновском пакте. Вечером Рихард размяк настолько, что не захотел идти в ресторан ужинать и выбрал вариант подачи обильного ужина высокой японской кухни — кайсэки рёри прямо в номер. Ханако обратила внимание, что Зорге, хотя и любил японскую еду, палочками пользовался неумело. Даже дома, вне зависимости от того, какое блюдо было на столе — европейской или японской кухни, Рихард пользовался вилкой, которую неизменно держал в правой руке, игнорируя нож. Он брал его в правую руку, только если резал мясо, но порезав, все равно откладывал в сторону и брался за вилку. В гостиничном номере европейских приборов не оказалось, при подаче ужина их не принесли, и теперь разведчик время от времени смущенно хихикал, ловя на себе снисходительную улыбку Ханако. Перехватывая инициативу в разговоре, он спрашивал ее, нравится ли ей то или иное блюдо. Она восторгалась всем, и Рихард тут же подкладывал ей кусочки со своих тарелочек. Ему, в свою очередь, пришлось по вкусу горячее сакэ — японское рисовое вино. Иногда он пил его и дома — время от времени ему доставляли первоклассное сакэ в качестве подарка, но обычно он употреблял его холодным.

О том, что было потом, Ханако рассказала в своей книге: «В ту ночь мы спали в гостиничных халатах на мягкой и высокой двойной кровати, стоявшей в углу комнаты. В доме Зорге я спала в японском стиле — в юката[12] и полотенце; Зорге же ложился в пижаме. С самого начала мы ни разу не раздевались друг перед другом. Он всегда обращался со мной нормально, и определенно — не заигрывал. Ему, обладавшему исключительной энергией, всегда хватало этой “нормальности”, и это мне тоже нравилось. Находиться в сильных объятиях любимого человека было наслаждением, приносящим спокойствие, и это, безусловно, не вызывало у меня каких-то животных чувств».

На следующий день с утра зарядил дождь, и выйти влюбленным оказалось некуда. Зорге поставил на стол переносную печатную машинку и немедленно приступил к работе. Ханако оставалось прохаживаться по довольно просторной комнате, касаться, от нечего делать, пальцем оконного стекла, тусклого от капель дождя, смотреть на мелкий дождик, похожий на туман, и на серое небо. В конце концов она совсем заскучала, но Зорге вспомнил о ней, лишь закончив работу. Он прилег рядом с девушкой и принялся расспрашивать ее об отце, матери, братьях и сестрах. Ханако трудно было рассказать о непростых отношениях в ее семье, используя простые выражения, — так, чтобы Рихард понял. Как могла, она попыталась сделать это, но быстро догадалась, что это слишком сложно для иностранца. Похоже, что Зорге уловил из рассказа сетование на отсутствие нормального образования у Ханако, потому что спросил ее, чему бы она хотела учиться. Немного подумав, девушка ответила, что ее мечтой всегда было научиться петь, и Рихард пообещал по возвращении в Токио обратиться к своему знакомому преподавателю вокала.

На следующий день влюбленная пара на машине отправилась любоваться красотами национального парка Хаконэ, затем переехала в небольшой приморский городок Одавара и оттуда на поезде вернулась в Токио.

Зорге сдержал свое обещание («как обычно», — отметила Ханако), и под Новый год они встретились с жившим в Токио немецким преподавателем музыки профессором Августом Юнкером. Профессор девушке очень понравился, он аккомпанировал ей на рояле, а она пела. Потом мужчины переговорили о чем-то между собой, а вернувшись домой, Рихард с радостью объявил Ханако: «Ваш голос — альт. Юнкер говорит, что в Японии мало певиц с таким голосом. Много певиц, у которых сопрано. Если будете хорошо заниматься, станете первым альтом. Пожалуйста, хорошенько занимайтесь!» С этого времени раз в неделю Ханако стала посещать дом Юнкера для занятий вокалом. Оплачивал их, конечно же, Зорге. Он же заплатил и за пианино «Schwester», которое пришлось купить после Нового года, поскольку Юнкер порекомендовал Ханако освоить игру на фортепьяно. Со смешанным чувством стеснения и гордости Ханако заметила по этому поводу, что Зорге никогда не носил ни золотых часов, ни колец или перстней, но безропотно приобрел ей дорогущий инструмент. Теперь хостес из «Рейнгольда» ездила к Юнкеру еще и на уроки музыки, которые вела старшая дочь профессора Бэлла Юнкер — жена известного в Японии художника и дальнего родственника императорской фамилии Ивакура Томоката.

В целом подходивший к концу 1936 год, как чаще всего и бывает, оказался неоднозначным. Миякэ Ханако обрела новую любовь, а ее возлюбленный потерял ребенка. «Рамзай» выполнил грандиозную задачу по отслеживанию и передаче в Центр информации о ходе германо-японских переговоров по поводу Антикоминтерновского пакта, но его донесения вызвали у Сталина сомнения в правдивости. К счастью, как мы помним, развитием событий эти сомнения были развеяны, и начальник военной разведки Урицкий в декабре даже отправил на имя маршала Ворошилова совершенно секретное представление № 20906сс с ходатайством о награждении Зорге и его радиста Макса Клаузена[13] орденами:

«Докладываю:

В течение двух с лишним лет в качестве неофициального секретаря германского военного атташе в Токио ведет работу в чрезвычайно трудных условиях наш работник, член ВКП(б) ЗОНТЕР Ика Рихардович.

Этот товарищ все время снабжает нас материалами и документами о японо-германских отношениях. <…>

Вместе с ним работает в качестве радиста т. КЛАУСЕН Макс, который беспрерывно, в тяжелых агентурных и технических условиях поддерживает с нами радиосвязь.

Следует отметить, что оба эти товарища в критический момент событий 26.2.36 г. в Токио поддерживали с нами бесперебойную радиосвязь и держали нас в курсе всего происходящего.

В настоящее время работа этих двух товарищей приобретает особое значение, но на почве длительной работы в тяжелых условиях, на почве длительного отрыва от Советского Союза у них чувствуется большая моральная усталость. Заменить их в данное время невозможно. Для пользы дела необходимо продлить работу этих товарищей, закрепив их на тех позициях, на которых они находятся.

Прошу вашей санкции на награждение этих товарищей орденами “Красной Звезды”, что ими, безусловно, заслужено и явится для них стимулом для напряженной работы в особых условиях».

Орденов ни Зорге, ни Клаузен так и не получили, но в Новый, 1937 год каждый из них вступал с новыми надеждами. По большому счету тогда Зорге не хватало только одного. И однажды он заговорил об этом с Ханако. Притянув ее к себе и усадив на колени, он спросил ее:

«— Зорге — хороший человек, вы как думаете?

— Вы действительно хороший человек. Думаю, и хороший отец, наверное, — наклонив голову, медленно произнесла я.

Зорге странно посмотрел на меня.

— Я ваш хороший отец?.. О чем еще вы думаете? Еще больше не думаете?

Я не знала, как объяснить.

— Хороший отец всегда добр ко мне. Я счастлива. Вы несчастливы?

Зорге немного странно улыбнулся, посмотрел на меня и сказал, кивая:

— Да, да. Если вы счастливы, я тоже счастлив. Всегда будем делать хорошо.

Я, наверно, должна была еще что-то сказать, но… промолчала. Однако я ничего не могла поделать с тем, что выражение его лица в тот момент встревожило меня».

Мияко-сан

К 1937 году в Москве главным источником разведывательной информации Рихарда Зорге считали немецкого военного атташе Ойгена Отта. Хотя при этом игнорировался значительный вклад японских агентов, прежде всего Одзаки Хоцуми, в понимание «Рамзаем» японской политики, отчасти это было справедливо — ведь на тот момент основные, самые ценные для Москвы сведения Зорге черпал в посольстве Германии. Отношения между бывшими фронтовиками Первой мировой — Рихардом и Ойгеном крепли все больше, причем роль ведомого, младшего товарища в этом дуэте досталась господину военному атташе. Они проводили много времени и на работе — в посольстве, и во внеслужебной обстановке. С ними даже приключился однажды инцидент, почти полностью идентичный истории, которую Ханако услышала в «Рейнгольде». Зорге и Отт отдыхали на посольской даче в местечке Акия близ городка Дзуси на полуострове Миура — недалеко от Йокосуки. Во время очередной прогулки по окрестностям Зорге, с особым вниманием относившийся к состоянию дел в аграрной сфере, сделал несколько снимков типичных сельских картин. Процесс фотографирования засекли агенты полиции, неустанно следовавшие за немцами. Они бросились к журналисту, чтобы отобрать у него пленку. Зорге успел перемотать кассету, вытащить ее из «Лейки» и на глазах у полицейских передать Отту, а тот вместо пленки предъявил им свое удостоверение, свидетельствующее о дипломатической неприкосновенности. Спорить с военным атташе едва ли не единственной дружественной Японии державы сыщики не решились, а что касается Зорге, то полковник представил его своим помощником, и на этом инцидент был исчерпан. Очевидно, что это была не только помощь соотечественника соотечественнику, но и, если так можно выразиться, демонстрация отношения единомышленников к японской полиции.

Интересные воспоминания о дружбе Отта и Зорге сохранил связанный с немецкой военной разведкой доктор Клаус Менерт, весной 1936 года побывавший в Токио по делам службы:

«В один из дней нашего… пребывания в Токио мы получили от супругов Отт приглашение на завтрак. Появился еще один гость. “Мой друг Рихард Зорге”, — представил его Отт. Когда мы затем направились в кабинет хозяина дома, чтобы побеседовать о ситуации в Японии, о происшедшем несколько недель назад мятеже “молодых офицеров”, о моих ночных разговорах в Маньчжоу-Го и о Германии, Зорге снова был с нами. Отта я знал с детства… С ним я мог говорить в открытую. Но Зорге? Разумеется, мне было известно это имя; его опубликованные год назад в “Цайтшрифт фюр геополитик” статьи — одна о Маньчжоу-Го, другая о вооруженных силах Японии — оказали мне действенную помощь в ходе подготовки к поездке в Восточную Азию. Однако его присутствие сковывало меня. Он, должно быть, почувствовал это, так как вскоре ушел.

“Зорге — отличный знаток Японии, — сказал Отт, когда мы остались наедине, — и мой близкий друг, заслуживающий абсолютного доверия”.

Зорге присоединился к нам и во время одной из воскресных прогулок в окрестностях Токио. Но я уже перестал относиться к нему с недоверием. Зорге был отлично информирован и превосходно умел рассказывать. В один из последующих дней состоялась еще одна прогулка… Зорге, работавший в то время над статьей о сельском хозяйстве Японии, блистал своими познаниями… И впоследствии мы с ним неоднократно встречались, помимо прочего также и в обществе военных атташе Кречмера, Веннекера и Гронау — для него были открыты все двери. Почти все предоставляли Зорге различную информацию в обмен на интереснейшие сведения, получаемые от него».

Должна была познакомиться с немецким окружением Зорге и Миякэ Ханако. Или, вернее, оно должно было узнать о ней — слишком много у них становилось точек пересечения, возможностей для встречи. Тем более что после заключения Антикоминтерновского пакта немецкие военные, до того значительно более многочисленные и активные в Китае, где они оказывали помощь армии Чан Кайши, все чаще стали приезжать в Японию. Ханако вспоминала, как однажды в «Рейнгольд» завалилось около двух десятков военных моряков с крейсера «Эмден»: «Все они были еще совсем юноши, года по двадцать — двадцать три, и, как и подобает морским офицерам, выглядели высокими и мужественными. Другие посетители, и девушки в том числе, как завороженные, с восхищением глядели на них. Моряки по очереди пожали руку Папаше, перебросились с ним парой слов и расселись каждый за свой столик. Выпив пива, они красиво запели хором. Это было так здорово! Молодые люди с любопытством посматривали на девушек, а мы весь вечер развлекались и хохотали, подсаживаясь за столики к простодушным немецким посетителям, совершенно не говорившим по-японски, и болтали с ними, составляя фразы из набора знакомых нам иностранных слов. Когда пришло время возвращаться на корабль, все члены команды ушли, каждый по отдельности, уныло и неохотно».

Ханако не стала вспоминать, оказывал ли кто-то из экипажа «Эмдена» знаки внимания ей лично, но очень скоро ей пришлось столкнуться с этой проблемой прямо в тихом домике в Адзабу. Той весной в гости к Зорге зашел «необычайно молодой немецкий пилот»: светловолосый, веселый, лет двадцати двух — двадцати трех. Юноша не только поужинал с хозяевами, но и поднялся на второй этаж, в кабинет Рихарда. Все вместе они выпили, потом слушали музыку, меняя пластинки на патефоне — этим всегда занимался хозяин дома. Ханако не понимала, о чем они говорили, но летчик сел на ковер, лежащий на полу, скрестив ноги по-турецки, а девушка пристроилась позади него на краю кровати. В ходе разговора молодой человек часто оборачивался в ее сторону, улыбался, а затем снова обращался к Зорге и продолжал весело с ним беседовать. Ханако летчик очень понравился, она открыто любовалась его красивым лицом, сияющими глазами и улыбалась в ответ. И вдруг в какой-то момент она поймала на себе взгляд Рихарда — неприятный, пронзительный, сердитый. Ханако пришла в себя и только тут заметила, что улыбающийся юноша с каждым поворотом к ней придвигался все ближе к кровати, а теперь еще и запустил руку ей под юбку. Ханако одернула ее, покраснела и весь вечер просидела в центре кровати, боясь пошевелиться. Напрасно: немцы быстро забыли о ней и с жаром обсуждали какие-то свои проблемы. Впрочем, когда она с Рихардом провожала летчика до двери, он, уже пьяный, все порывался схватиться за ее плечо, чем снова вызвал раздражение Зорге.

Через день тот летчик объявился в «Рейнгольде» и попытался найти Ханако, но у нее был выходной и у него ничего не получилось. А еще через некоторое время она получила совершенно неожиданное послание, отправленное, судя по отметке на конверте, одним из моряков с крейсера «Эмден» — вероятно, из тех, что гуляли в «Рейнгольде». Письмо было написано по-немецки, а конец его — по-английски. Ханако смогла разобрать только «Mеine Liebe Agness» в начале и «You are my lovely girl. I love you very much. My darling!»[14] — в финале послания. Теряясь в мыслях, что с этим делать, она принесла письмо Зорге. Тот, читая его, все время улыбался, а потом и вовсе расхохотался.

«— Зорге, молодой человек что говорит?

— Молодой человек много говорит. Вы получили любовное письмо.

Я сказала, что хотела бы написать ему ответ, и попросила Зорге помочь в составлении письма по-немецки.

— Если вы будете писать, то необязательно по-немецки. Лучше по-японски. Молодой человек посмотрит — не поймет. Друзья посмотрят — не поймут. Что это? Что это? Никто не поймет. Буквы будто перевернуты. Намного интереснее. Пожалуйста! — смеясь, ответил Зорге».

Но «Mеine Liebe Agness» стало лень заниматься этим делом, и германский моряк так и не дождался ответа.

13 мая Ханако исполнилось 26 лет. Рихард поинтересовался, что она хотела бы получить на день рождения, и девушка попросила золотые часы. Зорге возразил ей в том духе, что часы должны показывать время, а не достаток их владельца, и пристыженная Ханако согласилась. В часовом магазине они вместе выбрали подарок, но именинница потом еще очень долго краснела, глядя на эти часы и вспоминая слова Зорге.

Вскоре после этого из «Рейнгольда» ушла подруга «Агнес» — «Берта». Ее молодого человека перевели на новое место службы, в Корею, и она последовала за ним. Вслед уволилась и «Агнес». Работа в баре отнимала много времени, а теперь, в отличие от прежних времен, ей хотелось тратить его на занятия музыкой и на Рихарда. Оставшись на работе без лучшей подруги, она потеряла еще и возможность общения, а ей, как женщине, хотелось выговориться, рассказать о своей любви, о домике в Адзабу, о поездках и подарках. Новой подругой «Агнес» так и не обзавелась, и интерес к работе сменился отвращением к ней. Вот только… на что ей жить, если она уйдет из бара? Ханако решила поговорить с Зорге.

Рихард согласился с тем, что с работой у Кетеля пора заканчивать. А вот деньги… Он поинтересовался, сколько она зарабатывает. Ханако назвала сумму в 150 иен. Из них 100 иен она отдавала матери, которая жила теперь в Токио. Надо было платить и за занятия музыкой. Зорге спросил, сколько девушка хотела бы получать лично для себя, своих карманных денег. Ханако заявила, что ей хорошо и так, и непонятно, в какой степени она кокетничала в этот момент. Поразмыслив, Рихард принял решение: расходы на профессора Юнкера и его дочь он сразу взял на себя, и тут менять было нечего. Что касается остального, то, вскользь заметив, что много денег у него нет, он обязался выплачивать Ханако 200 иен ежемесячно — 100 иен для ее матери и еще столько же для нее самой. С этого времени — с конца мая 1937 года он оплачивал все ее расходы, никогда больше не обсуждая эту тему и никак это не комментируя.

Тем более что очень скоро Зорге оказался занят по горло значительно более серьезными проблемами. 7 июля в пригороде Пекина, у моста Марко Поло произошла перестрелка между японскими и китайскими военными — мост находился на линии разграничения между Квантунской армией и войсками Гоминьдана. Провокация, организованная японцами, положила начало так называемой Второй японо-китайской войне. Сегодня китайская историография называет именно эту дату началом Второй мировой войны, и у нее есть на то свои резоны. Боевые действия поначалу развернулись весьма энергично, и Москва ждала сообщений от «Рамзая» с его прогнозами относительно развития ситуации. В это же самое время посол Германии в Токио и военный атташе Отт спорили с Зорге по поводу того, сколько продолжится и чем кончится эта война. Сам Зорге потом констатировал: «…ход событий обернулся так, как я и предсказывал. И потому и Дирксену, и Отту пришлось признать, что я был прав, и мои акции в посольстве соответственно выросли».

Со стороны Ханако это выглядело следующим образом: «Похоже, работа Зорге стала еще более напряженной. Однажды он сказал: “Японские мужчины любят ссоры, нельзя. Китайцы ссор не любят. Тихие. Япония — нельзя. Китай — учитель Японии. Всегда был любезен, добр. Я знаю. Япония может и не ссориться”». Девушка была с ним полностью согласна и лишь печалилась, что в самую невыносимую токийскую жару Рихард не отдыхал ни одного дня, «стучал на печатной машинке», носился на мотоцикле на Центральный телеграф, в агентство новостей «Домэй цусин», метался между германским посольством и министерством иностранных дел Японии, собирая важную информацию о ходе войны в Китае.

Так совпало, что именно в это время Зорге снова стал размышлять о характере японских мужчин. Однажды вечером, вернувшись домой, он рассказал Ханако, что стал свидетелем ссоры между японцами: сразу несколько человек осыпали бранью и градом ударов ботинок и гэта[15] лежащего на земле человека: «Я шел. Много мужчин прекратили ссору. Я ускорил шаг. После этого обернулся и посмотрел. Много мужчин еще раз пошли избивать. Я рассердился. Пошел и сказал: “Все, прекратите”. Японские мужчины нечестные. Нельзя. Понимаете? Немцы, французы, американцы, мужчины иногда ссорятся. Делают апперкот. Человек падает. И на этом все. Больше не делают. Необязательно». После этого Зорге принялся с жаром объяснять Ханако суть «честной игры» — «fair play».

Похоже, что ему действительно не нравился царивший тогда в Японии образ мыслей и со свойственной ему прямотой он не стеснялся высказывать это японцам. До ударов в челюсть, как это он позволял себе во время Первой мировой, пока что не доходило, но иногда Ханако начинала сильно беспокоиться о последствиях поведения своего любимого. Тем более что в то время в дом Зорге стали захаживать и японские военные в довольно высоких званиях (во всяком случае, все они были пожилыми — около пятидесяти лет, на ее взгляд), все в военной форме. Зорге представлял им Ханако и сразу же, смеясь, предупреждал: «Девушка не любит военных». После этого он веселился пуще прежнего, глядя на растерянные лица оказавшихся в замешательстве вояк. Иногда он вообще мог со спокойным видом сказать прямо в лицо что-то не очень вежливое, чем вводил японцев, привыкших к церемонности, в ступор.

Зорге и самого в те же дни ждало совершенно неожиданное открытие, поставившее его в тупик. С первого дня знакомства с Ханако он называл ее по фамилии, как это принято у японцев, которые вообще редко обращаются друг к другу по имени. Вот только фамилию ее он все это время произносил неправильно. Фамилия матери, которую она взяла, уезжая в Токио, была Миякэ, что созвучно слову «мияко». Оно в омонимичном японском языке может означать самые разные вещи. Например, это слово часто используется в обозначении старой императорской столицы страны — Киото. Иероглифы, которыми записывалась фамилия Ханако, были совсем другие — они означают «третий» и «дом». Зорге этого, конечно, не знал, а европейский слух не очень точно различает произношение «миякэ» и «мияко». Так и получилось, что почти два года наш герой называл свою девушку совершенно не так, как ее звали на самом деле. И летом 1937 года Ханако не вытерпела:

«— Почему вы называете меня Мияко?

Услышав это, Зорге заморгал глазами:

— Вы не Мияко? Горничная зовет: “Мияко-сан, Мияко-сан”.

Горничная редко обращалась ко мне, а если и звала, то по фамилии — Миякэ, возможно, это звучало немного как “Мияко”.

— Я Миякэ Ханако.

— Да? Вы Ханако-сан, я ошибся.

В то время мне мое имя казалось слишком детским, поэтому оно мне не нравилось[16].

— Имя Ханако мне дал мой папа. Мне не нравится. Детское имя.

Зорге кивнул:

— А я Рихард Зорге. По-американски Ричард, — и спросил: — Что вам больше нравится?

Так как меня с детских лет не называли по имени, то я ответила:

— Мне нравится Зорге. Всегда буду звать вас Зорге.

— Хорошо. Вы любите Зорге. Пожалуйста, называйте, — кивнул он.

Однако Зорге и впредь называл меня Мияко и лишь другим людям представлял меня как Миякэ».

Тем же летом у Миякэ Ханако обострились проблемы со здоровьем. Начались приступы головокружения, время от времени появлялась температура, но по молодости лет девушка списала недомогание на летнюю жару. Когда же пришла осень, у нее заболела еще и спина. Ханако решила, что слишком подолгу сидит за фортепьяно. В соответствии с общепринятым в те годы японским принципом побеждать физические проблемы усилием воли она начала заниматься еще усерднее. В результате зимой спина заныла еще сильнее, стали интенсивнее и головные боли. Наконец-то Ханако поняла, что «все же это странно», и отправилась в больницу Сэйрока[17], — скорее всего, по рекомендации Зорге, который мог знать это место, как лучшую клинику для иностранцев, и которому она была по карману. Врач осмотрел девушку, отправил на рентген и поставил диагноз: плеврит. Требовалась срочная госпитализация, но свободных мест пока не было, и Ханако вернулась домой.

Дожидаясь своей очереди, она совсем разболелась. Ее покинули силы, началась сильнейшая депрессия — и все это на фоне температуры под 40. Пришлось вызвать местного врача, который, осмотрев Ханако, диагностировал у нее тяжелое воспаление легких и запретил любые перемещения. Очередь на госпитализацию подошла и прошла, а Ханако оставалась в постели.

Зорге в это время был занят важными рабочими проблемами. В декабре 1937 года японские войска взяли столицу Гоминьдана Нанкин. Произошли события, вошедшие в историю как «Нанкинская резня». При этом успеха в военных действиях против Китая захват Нанкина японцам не принес. Правительство Китая переехало в Чунцин, и сопротивление китайцев оккупантам отнюдь не уменьшилось. Переговоры о мире с Чан Кайши зашли в тупик, война затягивалась, и Зорге сообщил в Москву, что существует опасность свержения кабинета Коноэ недовольными его нерешительностью военными. Появились сведения о том, что, если японцы заключат мир с Китаем, война с СССР становится почти неотвратимой. Тенденция при этом такова: чем дольше Япония будет откладывать начало войны, тем в более выгодном положении окажется Советский Союз, который сумеет осуществить необходимые приготовления к обороне. Пока Япония не готова, ей нужны еще год или два, чтобы осмелиться на крупномасштабные действия против СССР. Впервые с зимы 1932 года, когда Квантунская армия вышла на границы СССР, ситуация осложнилось настолько, что «Рамзай» вынужден был зондировать обстановку на предмет возможности войны Японии и Советского Союза. И тут еще болезнь Ханако.

Получив от нее письмо с извещением о внезапном обострении болезни, Рихард немедленно примчался на мотоцикле в ее дом в Хигаси-Накано. Тогда он впервые встретился с ее матерью и маленькой племянницей. Ханако вспоминала, как он сидел на татами перед приветствовавшей его мамой в неудобной для себя позе, поджав длинные ноги, улыбался и, как мог, беседовал с ней. Десятилетняя племянница удивленно посмотрела на Зорге, когда тот погладил ее по голове.

Наконец врачам удалось прооперировать Ханако. Ее состояние стало улучшаться, но тут положили в больницу ее мать. Еще не вставшей на ноги дочери пришлось найти для матери сиделку, вызвать из деревни родственницу, нанять экономку. Появилась аллергия на уколы, и депрессия, только начавшая исчезать, вернулась снова. Зорге, хоть и был в этот период очень сильно занят, время от времени приезжал на мотоцикле в Накано, привозил фрукты и деньги. Только к Новому году Ханако встала с постели и смогла самостоятельно сделать несколько шагов. Почувствовав силы, она немедленно отправилась к Рихарду, который как раз оказался дома и, несмотря на естественную обеспокоенность ее состоянием — дорога до Адзабу была неблизкой, очень обрадовался встрече.

Мама Ханако провела в больнице на месяц больше, чем планировалось, но вскоре после возвращения домой стала чувствовать себя так же хорошо, как и прежде, а вот выздоровление ее дочери шло не так быстро. Зорге, который совсем замотался на работе, был озабочен еще и этим, но он не мог сейчас проводить с девушкой столько времени, сколько ей бы хотелось. Чтобы решить эту проблему, горничная заказала для Ханако еще один ключ. Только теперь, спустя более чем два года после их знакомства и через год после начала совместной жизни, она получила возможность приходить домой к Зорге в любое время, когда захочет. Правда, сам Рихард появлялся теперь в домике в Адзабу очень ненадолго, даже ночами срываясь куда-то, приезжая под утро и снова исчезая. Радиообмен резидентуры «Рамзая» с «Висбаденом» — секретной радиостанцией во Владивостоке достиг тогда высшей точки интенсивности.

Глубокие раны

В начале 1938 года на смену возвращающемуся на родину послу Герберту фон Дирксену был назначен лучший друг Рихарда Зорге в посольстве, военный атташе и муж бывшей любовницы советского разведчика генерал Ойген Отт. Для «Рамзая» это означало упрочение его положения в качестве негласного, но главного советника посла по японским вопросам, а для Москвы должно было значить усиление позиций военной разведки в Токио. Должно было — потому что в Центре в это время продолжались репрессии. 7-е отделение IV Управления Штаба РККА, которое курировало деятельность Зорге, сильнейшим образом лихорадило. Начальники и их подчиненные, только что назначенные на смену уничтоженным коллегам, не всегда даже успевали войти в курс дел, как тоже оказывались на конвейере смерти, попадая сначала в тюремную камеру, а затем на расстрельный полигон. Еще 13 мая прошлого года — в день, когда Рихард покупал Ханако часы в магазине Хаттори, арестовали одного из руководителей «Рамзая» — Артура Христиановича Артузова, проходившего в переписке с Москвой как «вице-директор». Та же участь постигла его сменщика и самих «директоров» — одного за другим. Ничего этого Зорге по-прежнему не знал и продолжал работать, теша себя надеждой, что осталось недолго. Вконец измотанный, он мечтал о замене и возвращении в Москву — срок командировки, который для резидентов обычно составлял два или три года, давно прошел. Зорге работал в Японии уже более четырех лет.

4 февраля, в день назначения генерала Ойгена Отта послом, «Рамзай» прибыл в Гонконг. Официально: по просьбе Отта для составления политического доклада о положении в Южном Китае. Сугубо секретно — для передачи курьеру из Москвы 38 микрофильмов с 1212 снимками секретных материалов на них и приема от него денег на существование резидентуры. При встрече с курьером «Рамзай» категорически потребовал заменить себя, «так как за пять лет сильно измотался». Он снова спрашивал о здоровье жены — Екатерины Максимовой и передал ей письмо и очередной подарок. Мы не знаем, что это было, но не исключено, что тоже часы. Во всяком случае, в Санкт-Петербургском музее политической истории России хранятся женские часики с металлическим браслетом, которые он прислал из Токио для Кати — возможно, такие же были и у Ханако.

Вскоре после встречи с курьером, 26 марта 1938 года «Рамзай» отправил сообщение в Центр, в котором напоминал, что по договоренности, достигнутой осенью, он остается в Японии до тех пор, пока не выяснит, начнется ли война против Советского Союза весной или летом 1938 года. Горячий период миновал, и теперь он с чистой совестью сообщал в Москву:

«Война с СССР не начнется ни весной, ни летом 1938 г. Предвидеть события дальше этого срока, разумеется, вне человеческих возможностей. Исходя из этого, я полагаю себя вправе просить Вас о подготовке моего отъезда…

Прошу Вас, дорогой Директор, дать свое принципиальное согласие на то, что я могу рассчитывать на поездку домой весной…

Причины моего настойчивого желания поехать домой Вам известны. Вы знаете, что я работаю здесь уже пятый год. Вы знаете, как это тяжело. Вы знаете также, что в течение ряда лет до этого я работал в тяжелых условиях, что я живу без семьи, и это не может продолжаться слишком долго. Кроме того, я уже не молодой человек. Мои старые ранения без регулярного лечения дают о себе знать. Из всего этого надо сделать вывод, что мне пора ехать домой и остаться там на постоянную работу. О возвращении сюда не может быть и речи. Это практически невозможно…

Прошу передать привет моей жене и сообщить ей, что я скоро буду освобожден…»

Не жена — Миякэ Ханако тем временем приходила в себя после тяжелой болезни дома у Зорге. Несмотря на то, что теперь она постоянно жила у него, виделись они все реже и все скоротечнее, и в какой-то момент ей стало скучно. Однажды, не зная, чем себя занять, она вытащила из ящика письменного стола Зорге пачку фотографий и принялась их рассматривать. По большей части это были снимки крестьян и крестьянской жизни, но среди них попалось изображение европейской женщины. На фото была запечатлена облокотившаяся на диван элегантная русоволосая дама средних лет. «Пока я пристально вглядывалась в этот снимок, — вспоминала Ханако, — у меня почему-то начало болеть в груди, все сильнее и сильнее. На кого же так смотрела эта дама, что у нее было столь счастливое выражение лица? Хотя необыкновенно красивой ее нельзя было назвать, но глаза ее прямо-таки светились от счастья, и она, обращенная к фотографу, словно бы говорила: “Милый! Я люблю тебя”. Так кто же эта дама? И кто фотограф? А вдруг, а вдруг… фотографирует ее Зорге, и эта женщина в него влюблена…. У меня заныло в груди. Я думала о том, что хочу как можно раньше встретиться с Зорге и спросить его об этом. Мне было страшно, и из-за волнения я не могла успокоиться. А Зорге все не возвращался. Я то убирала фотографию обратно в ящик стола, то снова доставала ее, и, за что бы я ни бралась, все валилось у меня из рук».

Ханако рассказывала потом, что в ее представлении Зорге никогда не был ловеласом, которому стоило лишь посмотреть на девушку, как та сразу в него бы влюблялась, или наоборот, он бы сам падал от чар случайных красоток, в изобилии вившихся вокруг него. Даже когда Ханако замечала, как девушки — ее коллеги по «Рейнгольду» смотрят на Рихарда, она не переживала по этому поводу и не ревновала. Она всегда считала своего любимого примером человека, полностью сконцентрированного на работе, очень хорошо образованного, человека, которого, прежде всего, ценили как профессионала и уважали все — и мужчины, и женщины. Но вот эта, случайно найденная фотография внезапно ее задела. Ханако попыталась составить представление об изображенной на ней женщине и решила, что это, скорее всего, средних лет замужняя дама, со своеобразным характером, с положением в обществе, ведущая, в то же время, насыщенную жизнь, полную чувств и эмоций. И, конечно, Рихард не случайно хранит ее фото в своем столе. Ханако была взволнована и, по совести говоря, впервые испытала чувство ревности. Она ощущала себя обманутой, попавшей в плен человеческого обаяния Рихарда, его теплоты, искренности, мужского начала, которому невозможно было противостоять и… преданной им. Возможно, ее такое настроение и восприятие стало следствием еще непрошедшей депрессии, но…

Когда Зорге вернулся домой и принялся читать какие-то бумаги, девушка достала фотографию и протянула ему с вопросом: «Зорге, кто это?»

Тот, лишь мельком глянув на снимок, ответил, что это жена посла Отта, и продолжил чтение. Ханако внезапно вспомнила, что уже видела эту женщину на других фото — в газетах, и обратила внимание на ее рост — генерал Отт выглядел заметно ниже супруги. Сердце Ханако снова заколотилось, и она спросила, пристально смотря в глаза Зорге, кто ее фотографировал.

«— Я, — кратко ответил он.

В глубине моей души родился крик, и взгляд снова вернулся к фотографии. Сделав ко мне пару шагов, Зорге спросил, смеясь:

— Вы ревнуете?

— Да.

Он встал передо мной и сказал совершенно спокойно:

— Вы можете не ревновать. Немного раньше обнимались. Сейчас ничего нет. Друзья. Жена любезная, может хорошо. Я не дурак. Знаю, чему вы счастливы, чему несчастливы. Всегда делаю хорошо. Да! Вы можете не ревновать.

Я подумала, что этому человеку можно доверять».

На этом история с фотографией Хельмы Отт и ревностью Ханако была закончена.

В пятницу 13 мая Ханако отметила свой двадцать седьмой день рождения и вернулась домой, в Хигаси-Накано. На следующий день ей доставили туда телеграмму: «Зорге ранен, немедленно приезжайте».

Как именно это случилось, до конца неясно и по сей день, но в целом предыстория аварии такова. Как мы помним, в Токио Зорге лихо гонял на мотоцикле «Цюндапп», который купил у своего друга и радиста разведгруппы Макса Клаузена. Переложив, таким образом, деньги из одного кармана резидентуры в другой, разведчик заодно сделал рекламу фирме Клаузена и помог сам себе. Почему именно мотоцикл, а не автомобиль? Если попытаться пройтись по токийским адресам Рихарда Зорге, а сегодня их не так уж сложно восстановить, окажется, что большинство сконцентрированы в небольшом квадрате в районе Гиндзы: офис «Домэй цусин», рестораны «Рейнгольд», «Ломайер», «Фледермаус», даже магазин грампластинок «Дзюдзия». Рядом отель «Империал», где часто проводились мероприятия для иностранных журналистов, и парк «Хибия», в котором до сих пор существуют «баварский домик» и цветочный магазин, где Зорге покупал букеты своим дамам (все это в перестроенном виде, но ровно на тех же местах, что и 80 лет назад). Чуть в стороне — клуб «Фудзи», где наш герой тоже любил бывать, еще дальше, но в противоположную сторону — посольство Германии, на месте которого выстроен комплекс зданий Парламентской библиотеки. Ежедневные пешие переходы по этим маршрутам отнимали бы слишком много дорогого для разведчика времени. К тому же для человека, у которого одна нога короче другой, они довольно утомительны. Ездить по Токио на автомобиле можно, но на узких улочках и в ежедневной толчее есть транспортное средство куда лучше и во сто крат удобнее: мотоцикл. Поэтому для страстного любителя этого вида транспорта, а Зорге был именно таковым — он даже рассказывал, что в молодости был членом спортивной команды по мотогонкам, «Цюндапп» был жизненно необходим. Вот только правила дорожного движения Зорге соблюдал далеко не всегда, да и вообще он не очень любил соблюдать правила — любые. Это и привело его к мотоциклетной аварии.

В соответствии с канонической советской версией, 12 мая Зорге получил внезапное и срочное сообщение от Одзаки: «“Японский генеральный штаб поручил военному атташе Осиме вести переговоры о взаимопомощи в войне против Советского Союза! Есть документы. Встреча на Гинзадори у аптеки”. Несмотря на позднее время, Рихард вскочил на мотоцикл и помчался». Далее, якобы возвращаясь домой после рандеву, закончившегося около двух часов ночи, Зорге не справился с управлением и, наехав колесом мотоцикла на камень у стены американского посольства недалеко от поста охраны на проходной, выходящей в сторону Тораномон, потерял управление и рухнул.

Западные авторы видят произошедшее иначе и, надо признать, более объективно, если не считать основного посыла — возвращение Зорге из Гонконга состоялось в феврале, а не в мае, и гулять по этому поводу четыре месяца он никак не мог. Тем не менее: «Свое возвращение в Японию [из Гонконга] он отпраздновал в привычном стиле — в “Рейнгольде” с Урахом[18]. В два часа ночи, когда бар, наконец, закрылся, Зорге уселся на мотоцикл, купленный им у Макса Клаузена. Машина доставляла ему массу удовольствия и некоторое беспокойство его друзьям, поскольку даже когда Зорге был трезвым, он гонял на ней с огромной скоростью по узким улицам города.

Усадив Ураха на заднее сиденье, Зорге помчался к “Империал-отелю”. Он попросил Ураха сопровождать его в “налете” на квартиры тех жителей, которые известны были хорошими запасами спиртного в своих барах, однако на этот раз Зорге отправился на свою собственную квартиру, где выпил целую бутылку виски. А потом предложил другу отвезти его домой на заднем сиденье мотоцикла. (Это был один из вечеров, когда Ханако-сан не было в его доме.) Урах благоразумно отказался, и Зорге отправился один.

У Тораномон, за зданием офиса ЮМЖД он свернул влево с широкого проезда и, поддав газу, помчался вверх по улице вдоль стены, окружавшей американское посольство, — по дороге если и отличавшейся от грязной грунтовой колеи, то ненамного. Он потерял контроль над машиной и врезался головой в стену.

К счастью для Зорге, место аварии находилось в пределах слышимости, если не видимости полицейского в будке у ворот посольства. С тяжелыми ранениями, истекающий кровью от ран на лице, Зорге, однако, не потерял сознания и сумел назвать полиции адрес Ураха. Полиция позвонила в “Империал-отель”, и Урах тут же приехал на место происшествия. Когда он прибыл, Зорге едва мог говорить, но все же сумел прошептать: “Скажи Клаузену, чтобы он немедленно приехал”. Клаузен поспешил в госпиталь Святого Луки, куда доставили пострадавшего Зорге».

То, что случилось дальше, обе стороны — и наша, и американская описывают примерно одинаково, ибо исходят из одних и тех же рассказов Макса Клаузена, оказавшегося единственным дожившим до наших дней свидетелем последующих событий: «Сильно побитый, но не потерявший самообладания, он протянул мне отчеты на английском и американскую валюту, находившиеся в его кармане, которые нельзя было показывать посторонним, и только освободившись от них, потерял сознание. Из госпиталя я прямиком отправился к нему домой, чтобы забрать все его бумаги, имевшие отношение к нашей разведывательной деятельности, прихватив и его дневник. Чуть позже сюда прибыл Вейс[19] из ДНБ, чтобы опечатать всю собственность Зорге, чтобы никто не мог ничего тронуть. Я вздрогнул, подумав, что вся наша секретная работа выплыла бы наружу, приди Вейс раньше меня».

Учитывая, что дальнейшие рассказы Клаузена сводились к тому, что он вынужден был долгое время выполнять функции резидента и тем самым спас от провала всю группу, все это выглядит фантазией радиста, который решил добавить бонусов к собственному реноме и которого, ко времени его признаний, никто уже не мог проверить. С другой стороны, участие Клаузена в тех событиях, то, что именно его вызвал Зорге сразу после аварии, неоспоримо. Об этом вспоминал и человек, который ничего не знал о взаимоотношениях внутри группы «Рамзая», но который всегда был подле Зорге — Исии Ханако.

Получив телеграмму, испуганная, она немедленно отправилась в Адзабу. В доме была только горничная и рассказать она была в состоянии немногое: с господином случилось ужасное. Вчера поздно ночью он разбился на мотоцикле, местный доктор оказал первую помощь, но из-за очень сильного кровотечения Зорге тут же отправили в больницу Сэйрока. О приезде Клаузена пожилая женщина не упомянула.

Ханако выслушала горничную, находясь в состоянии шока. Выскочив на улицу, она поймала такси и помчалась в больницу с самыми нехорошими предчувствиями. Палата Зорге находилась на втором этаже. Раненый лежал на высокой железной кровати, верхняя часть его тела была приподнята, глаза и рот забинтованы, его левая рука от плеча — перевязана треугольной косынкой.

Ханако тихонько вошла в палату, опустилась рядом с ним и заплакала… Когда она, наконец, смогла немного успокоиться, то, вытирая мокрые от слез глаза, спросила, слышит ли он ее. Зорге утвердительно наклонил голову. Ханако стало легче, и тут приехала горничная, которая помчалась вслед за девушкой, чтобы привезти одежду для хозяина. Врачи не разрешили Ханако остаться ночевать в больнице, хотя она и просила их об этом. Покидая палату, она слегка пожала руку Рихарду, и тот едва заметно кивнул в ответ. Ночевать Ханако приехала домой. Ее мать немедленно отправилась в синтоистский храм (они не закрываются на ночь) — молить духов-ками о выздоровлении возлюбленного дочери.

«В ту ночь, нырнув под одеяло, я приняла решение, — вспоминала Исии Ханако. — Во что бы впоследствии ни превратилось его лицо, он — единственный человек, который мне нужен, и другого в жизни мне не надо, поэтому я буду продолжать молиться за него, — и с этими мыслями я наконец заснула».

Начиная со следующего дня она принялась ежедневно ездить в больницу. С каждым днем бинтов на Зорге становилось все меньше, отеки потихоньку рассасывались, но кожа его оставалась фиолетового цвета, почти черного. Она пыталась с ним разговаривать, но пока что у него получалось произносить лишь по одному-два слова: была разбита челюсть и зубы оказались серьезно повреждены. На верхней губе и посреди лба красовались швы длиной каждый около трех сантиметров, и вообще — раны выглядели удручающе. Веки Зорге из фиолетовых стали черными, судя по всему, пострадало зрение, зрачки затуманились. Одним словом Ханако описала это лицо как «страшное», но еще раз сама себе твердо поклялась в любви и верности Рихарду. Она поставила стул рядом с кроватью и каждый день сидела до самого вечера, уставившись на большую, заслонявшую кровать от света, стеклянную дверь. Она разговаривала то с ним, то сама с собой, гладила его руку.

Как-то раз она рассказала, что ее мать каждый день молится синтоистским богам о скорейшем выздоровлении Зорге, и сама Ханако уверена, что так оно и будет. В ответ Рихард в первый раз слабо улыбнулся. «Он имел степень доктора социологии (как он говорил мне — такой степени в Японии не было) и не являлся христианином, поэтому, возможно, я не особенно ободряла его своими словами».

Через неделю Зорге стало легче. Отеки спали, но десны под сломанными зубами начали гноиться. Помимо сильнейшей боли, которую он испытывал от этого, зубы принялись выпадать один за другим, и организм Зорге снова стал ослабевать. Где-то после первой недели июня Зорге выписался из больницы, после чего начал регулярно ездить на осмотр к врачу. Десны по-прежнему гноились, поэтому зубы пришлось удалить один за другим, а из-за того, что теперь он мог есть только жидкую пищу, могучему когда-то организму никак не удавалось окрепнуть.

И все же, как только Зорге вернулся домой, он немедленно принялся за работу. Увидев это, Ханако сразу успокоилась, а его горничная изумленно констатировала: «Да уж, господину все помогают. А все потому, что он человек, сильный духом, решительный. Когда случилась авария, вокруг не было прохожих, поэтому Зорге держался изо всех сил и ждал, пока кто-нибудь наконец сможет оказать ему помощь. Один мужчина, японец, проходил мимо, и господин его окликнул. Этот прохожий сказал, что сопроводил господина в находившуюся по близости хирургическую клинику. Господин попросил позвать Клаузена, но так как другие его слова было не разобрать, да и кровотечение оказалось сильное, его, оказав первую помощь и учитывая, что он иностранец, тут же перевезли в больницу Сэйрока. Вскоре примчался Клаузен и сказал, что необходима операция. Меня попросили, как только рассветет, дать вам знать о случившемся. Накануне вечером на банкете в посольстве он ведь выпил и в таком виде сел за руль. И на мотоцикле врезался в каменную стену… Да и, правда, господин — сильный духом человек, поэтому ему и помогают».

Так Ханако впервые узнала обстоятельства происшествия. Когда она спросила Зорге, так ли это было на самом деле, тот, совестливо улыбаясь и кивая головой, подтвердил, что верно: он упал, врезавшись в каменную стену, ослабел из-за потери крови, но держался, ждал, пока кто-то пройдет мимо. Девушка была в бешенстве и во всем винила мотоцикл. По ее настоянию Зорге отказался от поездок на байке и купил маленькую машину местного производства — «Датсун». Гаража у него не было, и он оставлял ее прямо перед домом, накрывая на время дождя чехлом. Машина привлекала всеобщее внимание, и однажды ее угнали. Зорге тогда только пожал плечами и сказал, что купит еще один автомобиль у Клаузена, который даст ему знать, как только найдет подходящего продавца.

Ханако помнила Макса Клаузена еще по «Рейнгольду». Он иногда заходил в бар выпить и, хотя сама она тогда с ним не общалась, его лицо было ей знакомо. Она описывала его как слегка полноватого и обаятельного человека, низковатого для иностранца роста, к которому все девушки «Рейнгольда» относились одинаково приветливо. От них же Ханако знала, что Анна, жена Клаузена, — русская[20]. Пару раз она — наоборот, крупная и молчаливая женщина, заходила выпить пива вместе с мужем. Потом Ханако встретилась с Максом Клаузеном уже в доме Зорге. Когда он приходил, то, бодро крича приветственное «хало», сразу взлетал на второй этаж и начинал смешить Ханако. По ее словам, разговаривал он на хорошем и даже обладающим особенным шармом японском языке: «Вы тут пьете чай? Тут всегда так бедно! Бедные люди всегда пьют чай. Я богатый, всегда пью саке. Ха-ха-ха!» — смеялся он, сузив до щелочек свои круглые глаза, и обычно доставал из кармана бутылку какого-нибудь импортного алкоголя. Отпивал из нее, потом приносил с нижнего этажа дома бутылку саке и тоже выпивал. Зорге иногда составлял ему компанию, но в большинстве случаев либо продолжал работать, либо разговаривал с ним совершенно серьезно. Как-то раз Ханако спросила Рихарда, чем занимается Клаузен, и тот ответил, что его друг — инженер, владеющий собственным магазином в соседнем с Гиндзой районе — Симбаси.

Постепенно раны на лбу и над верхней губой у Зорге заживали, но ему пришлось вставлять зубные протезы на верхние и нижние челюсти. Вероятно, первое время они причиняли ему боль, он ел с очень напряженным лицом и, как только заканчивал, сразу же вынимал их и клал эти вставные зубы в чашку с водой. Ему теперь вообще можно было есть только что-то мягкое, наподобие котлет. Ханако их терпеть не могла, но мужественно жевала вместе с ним, делая вид, будто ей вкусно. Она волновалась за него, наблюдала за ним, восхищалась его стойкостью и мужеством и старалась радовать его неизменно приветливой улыбкой.

Ему же нужна была ее мягкая забота, поддержка дома, в быту, как нужна была и помощь Клаузена и других членов группы в тайной деятельности — на резидентуру навалилась новая работа. 13 июня 1938 года границу с Маньчжоу-Го перешел начальник управления НКВД по Дальневосточному краю комиссар государственной безопасности 3-го ранга Генрих Люшков. Это была катастрофическая для безопасности СССР утечка секретной информации, и Москва позарез нуждалась в данных о том, чтó именно Люшков рассказал японцам. Зорге удалось переснять 90 из 250 страниц показаний перебежчика японским контрразведчикам. Фотопленка была отправлена в Москву.

Переход Люшкова к японцам подогрел воинственные настроения обеих сторон — и Японии, и Советского Союза. Обстановка на границе накалялась каждый день. 11 июля советские пограничники, руководствуясь приказом командования, считавшего, что линия госграницы проходит не там, где ее представляли японцы, оборудовали окоп и проволочные заграждения на сопке Заозерной близ озера Хасан в юго-западной части Приморья, в 130 километрах от Владивостока. Японцы считали этот горный хребет своей территорией и заявили протест советской стороне. 15 июля советский пограничник застрелил на сопке японского жандарма, но японцы ждали еще две недели, прежде чем вытеснили пограничников и захватили высоты на советской территории. Начался военный конфликт, вошедший в историю как бои у озера Хасан. Зорге сообщал Центру о восприятии конфликта в Токио и главное — об оценке на основе этих боевых действий обороноспособности всего Советского Союза. 11 августа конфликт закончился перемирием сторон.

3 сентября 1938 года Зорге доложил в Москву о ходе подготовки создания Тройственного союза между Германией, Италией и Японией. 10 декабря он подтвердил: «…в ближайшее время между Японией, Италией и Германией будет заключен тройственный военный пакт. Он будет якобы направлен против Коминтерна, фактически же он будет направлен против СССР, но предусматривает также давление и на другие страны».

Одновременно росло доверие к Зорге и у посла Отта, который уже категорически не мог обходиться без своего незаменимого друга и советчика. По его протекции 4 октября 1938 года, к 43-летию Зорге из Берлина пришел пакет с фотографией министра иностранных дел Иоахима фон Риббентропа и сопроводительным письмом канцелярии МИД Германии:

«Дорогой партайгеноссе доктор Зорге!

По поручению господина рейхсминистра фон Риббентропа посылаю вам в качестве особого признания фотографию господина рейхсминистра с его собственноручной подписью. Господин рейхсминистр благодарит вас за выдающуюся работу в германском посольстве в Токио и передает также сердечные поздравления по случаю вашего дня рождения.

Хайль Гитлер».

Резкий рост активности знаменитого немецкого журналиста не остался незамеченным японской контрразведкой. Осенью 1938 года с этим впервые в упор столкнулась и Ханако. К ней домой, в Хигаси-Накано, пришел молодой, не старше тридцати лет, сотрудник военной жандармерии кэмпэйтай, одетый в гражданское. В прихожей он показал свою визитную карточку, уточнил место последней работы госпожи Миякэ — «Рейнгольд» и поинтересовался, знает ли она Зорге. Ханако ответила утвердительно, и тогда он заявил, что хотел бы побеседовать с ней. На втором этаже она подала чай. Первые вопросы были простыми: как давно они знакомы, в каких отношениях состоят. Ханако ответила, что фактически Зорге содержит ее и ее мать. Жандарм поинтересовался, знает ли девушка, кем работает ее благодетель. Она назвала газету «Франкфуртер цайтунг». И тут жандарм внезапно перешел к главному. Он спросил, может ли она выкрасть кое-что из бумаг Зорге. Ханако отказалась, после чего контрразведчик как ни в чем не бывало выразил сожаление в связи с ее отказом и попросил не сообщать о их встрече Зорге. Напоследок он внимательно осмотрел комнату девушки и распрощался.

«Как только мы встретились с Зорге, я сразу рассказала ему об этом случае, — писала потом Ханако, — Зорге печатал на машинке, но, тут же прекратив, спросил:

— Так, в ваш дом приходил жандарм? Что сказал?

— Жандарм спрашивал, что у вас за работа. Я сказала, что газета. Жандарм сказал, что хочет ваши бумаги. Зачем? Странно…

Зорге выдохнул и, вглядываясь в мое лицо, спросил:

— Вы хотите мои бумаги?

— Нет, не хочу. Не возьму. Просто немного волнуюсь.

— Все в порядке. Вы можете не волноваться. Если в следующий раз жандарм придет, говорите, пожалуйста: “Идите, пожалуйста, в дом Зорге. Зорге все скажет”. Да, хорошо. Вы жандарму скажите. Вы боитесь жандарма? Все в порядке. Можете не волноваться.

Сказав это, Зорге снова принялся за работу. Его слова меня успокоили, и, сама не заметив, как я со временем забыла об этом случае».

5 декабря 1938 года Зорге неожиданно вызвался сопроводить Ханако на урок музыки к профессору Юнкеру. Он послушал ее пение, а потом некоторое время разговаривал с преподавателем. Возможно, Рихард решил узнать, насколько перспективными представляются Юнкеру занятия с Ханако и насколько она прилежная ученица. Тем не менее он так и не рассказал ей, о чем они беседовали, а по пути домой поспешно распрощался и отправился на банкет по случаю прибытия в Японию германского самолета «Кондор», совершившего сверхдальний беспосадочный перелет.

Примерно в эти же дни Ханако отправилась на спектакль в театр Юракудза. Зорге был очень занят, и она пошла одна, купив билет в середину второго ряда. Случайно бросив взгляд в сторону, Ханако вдруг заметила, что на одном из боковых мест в том же ряду сидит тот самый жандарм, что приходил к ней домой и предлагал выкрасть у Зорге какие-то бумаги. Они обменялись вежливыми кивками, дав понять, что заметили друг друга, и девушка решила, что их встреча простое совпадение. На всякий случай она рассказала об этой встрече Зорге, но он обратил это сообщение в шутку, предположив, что молодой полицейский может испытывать вполне понятный и сугубо мужской интерес к такой привлекательной особе, как Ханако.

На самом же деле, Зорге смертельно устал. Майская авария подорвала его силы, а интенсивность работы резидентуры к концу 1938 года снова возросла до уровня предвоенной ситуации. Всем было понятно, что серьезный военный конфликт если и за горами, то либо за приморскими сопками, либо за хребтом Большого Хингана. Зорге прекрасно осознавал, что слишком необходим Москве, чтобы снова поднимать тему о возвращении, но у него уже не было сил. Он смирился и попросил лишь 30 суток отпуска в конце года. Получив их, «Рамзай» исчез из Токио до 15 января 1939 года.

Маска

В октябре 1933 года, вскоре после того, как Зорге прибыл в Японию, туда же из США вернулся долго отсутствовавший на родине художник по имени Мияги Ётоку[21]. Обустроившись в японской столице, он разместил в газете объявление:

«Срочно хочу приобрести гравюры укиё-э старых мастеров, а также книги по этому вопросу на английском языке. Предложение направлять: Токио, The Japan advertiser, box #422».

На призыв немедленно откликнулся один из местных иностранцев. Так была установлена связь Мияги с токийской нелегальной резидентурой советской военной разведки — резидентурой «Рамзая» — Зорге.

Фантастические версии причин успешной долголетней работы «Рамзая» и его людей в Японии до сих пор бередят воображение исследователей разной степени добросовестности в разных странах, хотя сам Зорге никогда их не скрывал (другое дело, что в них не хочется верить поклонникам джеймс-бондовского стиля в разведке): он был высоким профессионалом — журналистом, ученым-востоковедом, и его знания во многих областях японской жизни всегда были востребованы немецкими читателями. Сам он позже признавался: «Изучение Японии имело большое практическое значение для моей разведывательной деятельности, но одновременно оно было абсолютно необходимо и как маскировка для нелегальной работы. Если бы я не занимался изучением Японии, то, вероятно, никогда не смог бы занять то прочное положение, которое было у меня в германском посольстве и среди немецких журналистов. <…> Я занял такое положение в посольстве, главным образом, благодаря большой общей эрудиции, исчерпывающим знаниям о Китае и детальному изучению Японии. Без этих знаний, т. е. без моих детальных исследований, никто из сотрудников посольства не стал бы обсуждать со мной своих проблем или спрашивать моего мнения… Никто из них не обладал такими знаниями о Китае и Японии, какие я приобрел в результате многочисленных путешествий и многолетних исследований».

Ошибочно полагать, что речь в этом признании, данном во время следствия в японской тюрьме, идет только о знании политики, экономики, истории страны пребывания. Уникальность Зорге заключалась и в его универсализме: он знал много и глубоко, учился всегда и везде, умея превращать отвлеченные знания в практическую пользу и получая от этого удовольствие.

Вот еще одна цитата из тех же «Тюремных записок»: «Меня интересовало также и развитие японской культуры и искусства, я изучал эры Нара, Киото, Токугава, влияние различных китайских школ, а также современный период с эры Мэйдзи. Кроме моей домашней библиотеки, я пользовался библиотекой германского посольства в Токио, личной библиотекой посла и библиотекой Восточноазиатского общества в Токио, располагающего обширной научной литературой. Общество часто проводило научные собрания и лекции, где большей частью темой обсуждения была японская история. И я в той или иной степени поддерживал контакты и обменивался мнениями с немцами, проявлявшими интерес к этим проблемам».

В каком-то смысле Зорге повезло: он испытывал совершенно искренний интерес к японской культуре, понимал ее и восхищался ею. Ему нравилась эта страна, что помогло ему совместить приятное с полезным: приобрести важные и полезные связи не только в мире токийского бомонда, но и в германском посольстве. Бóльшую часть периода работы «Рамзая» в Токио (с 1933 по 1938 год) немецкую дипломатическую миссию в Японии возглавлял посол Герберт фон Дирксен — искренний и преданный поклонник и блестящий знаток японского традиционного искусства, говоривший, что «по-настоящему утонченное или, иначе говоря, “сдержанное”, классическое искусство Японии приходилось усиленно изучать, совмещая эту страсть с привязанностью к самой стране». Фон Дирксен очень скоро завоевал признание системных востоковедов и был избран президентом германского Общества восточноазиатского искусства, того самого, библиотеку которого, наравне с собранием книг самого фон Дирксена, активно использовал Зорге.

По воспоминаниям Исии Ханако, относящимся как раз к декабрю 1938 года — времени его отпуска, разведчик стал настоящим энтузиастом японского искусства: «Когда у Зорге находилось свободное время, и он был дома, он читал, рассматривал коллекции укиё-э, открывал энциклопедию по истории японской культуры, занимался даже изучением музыки гагаку».

Ксилография укиё-э пользовалась необыкновенной популярностью у иностранцев с середины XIX века — как только они о ней узнали, что и позволило сделать объявление о покупке гравюр и книг по этому жанру изобразительного искусства на английском языке паролем для Мияги Ётоку — это ни у кого не вызвало подозрений. Но вот что касается вкусов Зорге в этой области, то они были, пожалуй, несколько необычны. «Укиё-э в жанре бидзинга у него было мало, и по большей части — гравюры Хиросигэ, однако он являлся обладателем многочисленных старинных японских жанровых гравюр с изображением сцен уличной торговли, и альбомов с историческими иллюстрациями, — свидетельствовала Ханако. — Он подарил мне две-три гравюры в жанре бидзинга работы Утамаро из своей коллекции».

Бидзинга — гравюры с портретами японских красавиц, а Китагава Утамаро — признанный мастер, работавший в этом жанре в XVIII веке. Одно из его произведений было представлено на выставке в Берлине вместе с другими сокровищами японского искусства. А вот другой знаменитый художник — Утагава (Андо) Хиросигэ прославился прежде всего своими пейзажами, в том числе широко известным искусствоведам и японофилам циклом «36 видов горы Фудзи». Портреты его работы бескрайнему кругу любителей укиё-э знакомы меньше. Что же касается сцен уличной торговли, то этот жанр — фудзоку-га вообще не может соперничать в популярности с изображениями красавиц, пейзажей и самурайских баталий. Но Зорге интересовал именно он и, возможно, разведчик таким образом пытался визуализировать Японию прошлых веков, о которой много читал в книгах, которую изучал с въедливостью настоящего ученого, да к тому же немца. То, что он собирал гравюры, руководствуясь не именем художника, а темой, да еще выбрав столь необычную — еще один штрих, в очередной раз подчеркивающий независимый характер коллекционера и глубокое понимание им предмета.

Используя свое столь выгодное хобби, разведчик получал хорошие шансы оказаться не только полезным послу Германии специалистом в области политики, но и приятным собеседником в искусствоведческих размышлениях — от обсуждения нюансов буддийской живописи тысячелетней давности до особенностей древнего японского музыкального жанра — гагаку, которым они оба интересовались. По понятным причинам Дирксен постарался избежать упоминания Зорге в своих воспоминаниях, но, зная общность их интересов, нет никаких сомнений, что «Рамзай» имел отношение и к грандиозной идее, задуманной Дирксеном в Токио, но осуществленной уже после отъезда германского посла из Японии.

«Я смог добиться успеха в области культуры в качестве президента германского Общества восточно-азиатского искусства, — писал дипломат. — Мои беседы с профессором Кюммелем, генеральным директором Берлинского музея, всемирно известным специалистом по японскому искусству, так же, как и с профессором Рейдемейстером, подвигли меня на реализацию давно лелеемого плана организовать выставку действительно первоклассного японского искусства в Берлине.

Я был прекрасно осведомлен о практически непреодолимых трудностях, которые неизбежно влекло за собой столь рискованное предприятие. Японцы, с их смесью гордости, застенчивости и обидчивости, всегда питают подозрения, что их искусство не будет достаточно оценено за границей. Много лет назад у них было несколько обескураживающих опытов в этом отношении в Лондоне или в Америке. И для них отправить свои культурные ценности за границу — больше, чем простой акт культурной пропаганды. Это знак искренней дружбы, обусловленный верой в то, что другие действительно поймут произведения искусства, столь близкие и дорогие их сердцу».

У Дирксена все получилось: выставка в Пергамском музее в Берлине была открыта 28 февраля 1939 года под патронатом генерал-фельдмаршала Геринга и в присутствии Гитлера, а также рейхсминистра иностранных дел фон Риббентропа, рейхсляйтера Розенберга, министра пропаганды Геббельса и рейхсфюрера СС Гиммлера. Список важных персон с японской стороны был чуть менее представительным, но все же японцы отправили в Германию 126 экспонатов, в том числе 28 в статусе Национального сокровища и 57 — Культурного достояния. Невероятная щедрость и грандиозный масштаб: сегодня подобную выставку за пределами Японии просто невозможно представить, но только так можно было гарантировать внимание к проекту высокопоставленных лиц, которых сегодня принято называть «нацистскими бонзами», а сам фон Дирксен написал прочувствованное вступление к каталогу выставки, представляющей, в том числе, искусство бонз буддийских.

Выставка готовилась как раз в декабре 1938-го — январе 1939 года, когда, по воспоминаниям Ханако, Зорге увлеченно собирал изображения будд и бодхисатв японской работы — сразу несколько штук висели у него в домашнем кабинете. Еще до этого, прожив в Японии пять лет и активно пользуясь статусом иностранного журналиста, он побывал в древних столицах Японии — Киото и Наре, и теперь мог подолгу и с удовольствием рассказывать о их буддийских достопримечательностях. Ханако Рихард подарил фотографию изящнейшей статуи бодхисатвы Мироку, вырезанной из дерева в VII веке, из храма Тюгудзи. Но наиболее сильное впечатление на нее произвел другой подарок: изображения статуи огромного охранителя Будды — Конго рикиси из храма Тодайдзи в той же Наре: «…в правой руке Страж высоко держал меч, глаза и рот были широко открыты, выражение его лица демонстрировало праведный гнев и внушало страх, однако если приглядеться, то рот его был почти мальчишеским и ничуть не страшным, а если посмотреть еще внимательнее, то казалось, что демон как-то сам собой начинал улыбаться». Аналогичные скульптуры стражей, но из другого храма — Мёхо-ин — были отправлены на выставку в Берлин. Висело в кабинете Зорге и мало кому из неспециалистов известное изображение бодхисатвы Ниёрин Каннон из храма Кансин-дзи в Осаке — и эта статуя тоже совершила путешествие в германскую столицу.

Перечисление изображений произведений искусства, находившихся в домике в Адзабу, может поставить в тупик не только обычного читателя неяпонца, но и уроженца Божественных островов. В отличие от многих из них, в том числе и от своей японской подруги, Зорге много путешествовал по стране. Он имел возможность увидеть своими глазами большинство прекрасных произведений восточного искусства, которые были знакомы самим японцам лишь по картинкам в учебниках и художественных альбомах. Возвращаясь из поездок, он не только рассказывал о них Ханако, но и привозил подарки — и себе, и, как обычно, ей — в том числе и такие альбомы. Побывав же, например, в очередной раз в Китае, он вернулся с изумительным, сложнейшей работы свитком, который сразу повесил в нишу токонома в своем доме. Это было изображение основателя буддийской школы дзэн индийского монаха Бодхидхармы или, по-японски, Дарумы, выполненное одной уверенной и экспрессивной линией. Сделано оно было в технике печати с камня исидзури-э (линия — белая, а фон — черный). Еще один свиток, напоминающий картины в популярном в Японии XVIII–XIX веков стиле живописи тушью нанга, но при этом сработанный в той же технике исидзури, то есть как бы вывернутый наизнанку, предназначался специально для Ханако.

Позже, уже находясь под следствием, Зорге писал: «Я не стремлюсь хвалить самого себя. Я просто стараюсь показать, что моя исследовательская работа в Японии была абсолютно необходима для разведывательной деятельности в интересах Москвы. Думаю, что, если бы я не занимался этими исследованиями и не имел такого образовательного потенциала, мне не удалось бы выполнить свою секретную миссию и я не смог бы так глубоко укорениться в германском посольстве и в журналистских кругах. Более того, я наверняка не смог бы в течение семи лет успешно выполнять свою работу в Японии. Наиболее важную роль в этом сыграли даже не способности и не то, что я успешно выдержал экзамены в московской разведшколе, а мои основательные исследования и полученные знания о Японии».

Удивительный факт — японский язык разведчика все это время оставлял желать много лучшего, а самое интересное — Зорге не прилагал никаких усилий по овладению им. Ханако с некоторым изумлением констатировала, что после трех лет совместной жизни японский Зорге не улучшился ни на йоту. Правда, и сама она не только не учила немецкий, но совершенно не рвалась обучать Рихарда японскому, мотивируя свою «педагогическую недвижимость» тем, что если двое могут хоть как-то объясниться, то этого вполне достаточно. К тому же она видела многих из тех, с кем встречался Зорге — его рабочие контакты и связи. Все это были либо иностранцы, с которыми он разговаривал по-немецки или по-английски, либо японцы, принадлежащие к высшей, хорошо образованной прослойке общества, способные говорить на каком-то из этих двух языков. У Зорге просто не было стимула учить японский более глубоко, чем он уже мог на нем изъясняться и понимать. Он выписывал японоязычную газету «Майнити цусин кёдзю но пуринто» — «Ежедневные учебные известия», и когда у него было свободное время, он поначалу даже с большим рвением пытался ее читать, постоянно задавая вопросы Ханако, но, по мере того как работы становилось все больше и больше, свободное время на чтение у него быстро таяло. Раз в неделю к Рихарду приходил некий учитель японского языка, которого Ханако ни разу не видела, потому что Зорге требовал, чтобы она оставалась на время занятий на втором этаже дома, а сам спускался вниз. Девушка слышала мужской голос, что-то говоривший по-японски, но никогда не могла разобрать, что именно, а словарный запас Зорге от занятия к занятию никак не менялся. В быту он говорил на «дословном», прямом японском языке, а Ханако, в свою очередь, обращалась к нему, стараясь использовать те слова, которые он, как она знала, уже запомнил. Так в общении между ними сам собой окончательно сложился тот самый странный вариант японского, который, однако, их полностью устраивал, тем более что чужие люди этот «птичий язык» не понимали совершенно. Однажды горничная, работавшая в доме Рихарда, улучив момент, когда Ханако осталась одна, с удивлением и по своему обыкновению, слегка посмеиваясь, заметила, что поражена тем, как господин понимает все, что ему говорит Ханако, а она понимает его и вовсе с полуслова. При этом сама горничная немножко побаивалась своего хозяина, которой мог шуметь, что-то громко кричать в телефонную трубку и даже возмущенно топать во время разговора ногами, и удивлялась, почему Ханако совсем не боится его.

С появлением Ханако горничная старалась не вмешиваться и в уход за господином. Книг и журналов в помещениях второго этажа накапливалось все больше и больше. Поначалу Зорге складывал их просто на полу, но со временем удалось построить простенькие полки вдоль стен на кухне и в спальне. Ничего из домашней мебели Рихард не хотел покупать принципиально. Уже ближе к концу своей жизни в Японии он приобрел один павловниевый[22] комод — это стало его крупнейшей покупкой для собственного жилища. Одновременно, верный своей любви к дарению подарков, он купил еще один комодик с тремя полочками — для Ханако. Разориться на комод пришлось из-за того, что одежды постепенно становилось все больше и больше. Когда ее стало уже некуда вешать в шкафу, горничная принялась заворачивать отдельные предметы в бумажные пакеты и ткань, рассовывая их по полкам.

У Зорге было много белых и однотонных рубашек, и он менял их каждый день. Галстуков тоже имелось немало — все простые, без рисунка. Пижама была серой и также без рисунка. Японцы часто спят в спальных халатах — юката, которые, как уже говорилось, у нас по ошибке принимают за кимоно. Зорге, видимо, тоже не придавал особого значения разнице между ними, потому что за все время, что он был вместе с Ханако, он не купил ей ни одного кимоно, но трижды дарил юката. К тому же стоят они недорого, а в некоторых гостиницах, особенно на горячих источниках — онсэнах, их дарят важным гостям при отъезде — на память о пребывании на курорте. В жаркое японское лето юката надевают и для выхода из дома — эта лучшая одежда для местного климата, какую только можно себе представить. Зорге в юката не спал, но летом иногда надевал ее дома, засучивал рукава и в таком виде работал. Обдумывая статьи, он имел обыкновение широким шагом расхаживать по комнате, время от времени присаживаясь на стул. Ханако заметила, что при этом он клал ногу на ногу, задирая подол юката, и, если дома был кто-то из его друзей, в такой позе с ними и разговаривал — все это очень походило на манеру общения каких-нибудь влиятельных японцев, у которых он, вероятно, ее и перенял.

Зорге вряд ли можно было бы назвать щеголем в полном смысле этого слова (хотя его горничная считала господина именно таким), но он обладал четкими предпочтениями в одежде и цветах. Более того, он никогда не надевал вещи, которые не подходили ему идеально.

Однажды Ханако купила ему галстук, он вежливо поблагодарил ее за подарок, однако так ни разу его и не надел. Когда она, несколько задетая таким поведением, поинтересовалась причиной его равнодушия к подарку, Рихард достал галстук из шкафа и просто приложил к шее. Ханако поняла, что действительно ошиблась: к немного смуглому, строгому лицу Зорге купленный ею бледно-оранжевый галстук совершенно не подходил. Да и материал, из которого он был сшит, явно не соответствовал уровню человека, для которого предназначался этот подарок. Сам Зорге покупал одежду только высшего качества, обращаясь для этого обычно в магазины ориентированного на европейцев отеля «Империал».

Удивительно, но при всех непростых условиях своей работы (точнее — работ) и проживания в Токио, Зорге даже пытался держать дома животных. Вернее, птиц — сов. У Ханако (и опять же стоит уточнить: скорее, у мамы Ханако) дома жила маленькая собачка породы мальтезе — мальтийская болонка. Милый песик был воплощением японского понятия каваий — «милоты», «мимимишности», как сказали бы сегодня. Зорге любил собак, но точно не мальтезе. «Зоологический отдел» его сердца навсегда был отдан немецким овчаркам — таким, как тот пес, которого он держал когда-то в Германии, и взяв которого на поводок, он патрулировал свой дом, где останавливались приехавшие из Москвы гости съезда немецкой компартии. Рихард хотел завести овчарку и в Токио, но в Японии уже тогда действовали законы, регулирующие содержание крупных животных, да и горничная решительно воспротивилась наличию опасного зверя в доме, где ей подолгу приходилось оставаться одной. Зорге пришлось покориться и отказаться от этой идеи. Вместо собаки он завел… двух ручных сов. Они сидели в большой проволочной клетке, повешенной на первом этаже дома, в столовой, загороженные от света, неизменно вызывая изумление у всех гостей, приходивших к Зорге. Он доставал птиц из клетки, гладил по большим черным головам и рассказывал, какие они умные — Ханако считала, что они похожи на профессоров и чем-то неуловимым — на самого Зорге. Но с совами было две проблемы — необходимость регулярно кормить их свежим мясом и громкое гулкое уханье, которое они издавали по ночам. Спать при этом становилось невозможно, и вскоре совы исчезли из столовой.

Ханако тем временем продолжала изучать содержание папок, шкафов и полок Зорге. Однажды ее внимание привлекли фотографии видов Германии. Она высказала восхищение готической архитектурой, и польщенный Рихард достал из стопки бумаг в токонома пачку открыток: «Я ездил в Америку. Здания в Америке очень высокие. Красивые. Мне нравится».

Зорге прилег рядом с Ханако и вдруг обронил:

«— В Америке есть женщина по имени Зорге.

— Вы брак?

— Нет, я не брак.

— Тогда почему Зорге?

— Она меня любит, поэтому называет себя Зорге.

— Вы не хотите встречаться?

— Нет, не встречаюсь. Этот человек говорит, что если встретится со мной, то у нее заболит сердце».

Мы не знаем, кого он имел в виду: свою первую жену Кристину, перебравшуюся в Америку (скорее всего, именно так, учитывая, что она носила фамилию бывшего мужа, с которым ее разлучила служба в разведке), или кого-то другого. Можно строить любые версии, но Ханако такой поворот разговора совсем не обрадовал, и она поспешила снова сменить тему:

«— Вы думаете, демократия — хорошо?

— Демократия — это Америка. Я — не демократия, — сказал он, встал и уже собирался объяснить мне что-то, но, может потому, что не нашел подходящих слов на японском, сразу же бросил это занятие и, смеясь, добавил:

— Вы хотите знать? Хорошо, давайте потом поговорим. Зорге знает, еще лучше».

Еще одним открытием в интерьерах дома Зорге для девушки стала картина в раме и под стеклом, висевшая в столовой. Художник мастерски изобразил цветок алой целозии на кобальтово-синем фоне, и эта пастель почему-то произвела на Ханако необыкновенно сильное впечатление. Она говорила потом, что картина словно какой-то необъяснимой силой завладевала сердцем смотрящего. Заметив реакцию девушки, Зорге понимающе кивнул тогда: «Меланхолия. Я очень люблю. Вы любите? Да, вы, как и я, любите. Вместе любить лучше всего».

На втором этаже он нашел в своих бумагах и показал Ханако еще три небольшие картины, написанные на специальной бумаге. Это были сцены из жизни детей — светлые и радостные зарисовки. Ханако спросила об авторе, и Рихард ответил, что это его друг — молодой японец, у которого уже нет родителей, который сам очень тяжело болен и несчастен — оттого и картины его несколько меланхоличны. «Но, — заметил Зорге, — это красиво. Человек, если понимает меланхолию, правда, красота понимает. Вы умная девушка, хорошо. Думаю, правда, хорошо». Много позже Ханако узнала, что это были работы художника Мияги Ётоку — члена разведгруппы «Рамзая» — того самого, который вышел на связь через объявление о покупке гравюр укиё-э.

С красотой внешней, красотой лица, у самого Зорге дела обстояли не очень хорошо. Пока раны на лице Рихарда еще не зажили, внимательная к его облику Ханако предложила ему отрастить усы, чтобы скрыть шрамы, на что Зорге немедленно ответил, что ненавидит их. Она давно заметила, что он, хотя и слыл щеголем, волосы обычно расчесывал, используя лишь металлическую расческу, а чаще всего они беспрепятственно кучерявились на затылке. После того как он мыл голову, они на какое-то время ложились ровно, но стоило голове высохнуть, как кудри тут же начинали торчать во все стороны, что, впрочем, Рихарду очень шло. Руки его всегда были ухожены, ногти он стриг сам, придавая им форму. Хотя у него были большие и крепкие кисти, Ханако запомнила, что при письме буквы у него выходили маленькими, ровными и аккуратными. Правда, от руки он писал редко, по большей части обходясь печатной машинкой. Зато, когда читал, часто помечал что-то карандашом на страницах книг. Перо Зорге использовал для того, чтобы расписаться, не более.

Осенью 1938 года, когда он уже почти полностью пришел в себя после аварии, в письме Кате Максимовой он полушутя заметил, что теперь его лицо выглядит, как у «ободранного рыцаря-разбойника». Один из знакомых немецких дипломатов выразился не менее поэтично, сказал, что «шрамы на лице Зорге делали его похожим на японскую театральную маску, придавая его лицу почти демоническое выражение». Но окружающие странным образом скоро перестали обращать на это внимание. В декабре, когда Ханако приходила с ним на занятие к профессору Юнкеру, дочь музыканта Бэлла, указав пальцем на свой профиль, сказала: «Вот такие лоб и нос у Зорге! Крепкие!» — и захихикала, пристально посмотрев на японку. Та поначалу растерялась, не понимая, что она имела в виду, но в конце концов они расхохотались вместе: у Зорге и раньше были высокий лоб и высокий крупный нос, которые, казалось, были высечены из камня. Теперь же, после аварии, стянутые шрамами, они выглядели так, будто журналист специально подчеркивал свою мужественность, выставляя свой медальный профиль напоказ. Рана на лбу наконец-то зажила. И без того глубокая вертикальная морщина, сделавшись еще глубже, чем прежде, прорезала этот лоб до самых бровей, из-за чего выражение лица его стало казаться еще более суровым, что, однако, вполне соответствовало его твердому и решительному характеру. Рот его, напротив, был большим, а губы красивыми, являя собой полную противоположность его лицу, и именно это, по мнению Ханако, свидетельствовало о его бесконечной доброте и сердечности.

«Сделаем лучше»

Вернувшись из отпуска, Зорге снова с головой погрузился в работу. Его ждали читатели в Европе, ждал посол Отт, у которого накопилась куча дел, справиться с которыми без верного Рихарда было трудновато, ждала Москва. Уже в январе в Центр полетело сообщение о крупной провокации японцев, не готовой все же перерасти в полномасштабную войну с Советским Союзом. Весной сообщения из Токио подтвердились: Квантунская армия решилась на полномасштабную разведку боем в районе реки Халхин-Гол в Монголии. А пока там, в пустынных степях шли тяжелейшие бои, Зорге уже предупреждал Москву о нападении Гитлера на Польшу, которое должно будет последовать осенью: «Данциг будет захвачен в сентябре 1939 года. В этом же году Германия отберет у Польши старую немецкую территорию и отбросит Польшу на юго-восток Европы в Румынию и Украину».

Для японки Ханако всё это было малозаметными событиями, происходящими где-то на краю света. Ее заботили совсем другие проблемы: в отношениях с Рихардом, которые продолжались уже более трех лет, намечались признаки кризиса. Однажды, когда Зорге спокойно отдыхал дома на кровати, она решила его спросить:

«— Вы любите детей?

— Да, люблю. Японские дети, китайские дети, дети везде хорошие. Вы, наверное, знаете, когда я иду, дети кричат: “Дядя Зорге!” Да, люблю.

— Почему вы не сделаете детей?

Он посмотрел на меня широко раскрытыми глазами, с шумом выдохнул и, кивая головой, смеясь, произнес:

— Вы потом… будете очень сонной. Да. Вы лентяйка.

— Нет, я не хочу лениться. Я хочу знать, почему вы не хотите?

Зорге напрягся, некоторое время смотрел на меня, а потом, склонив голову, спросил:

— Вы хотите маленького Зорге?

— Да.

Зорге с серьезным лицом стал надо мной подшучивать, показывая пальцем то на свой правый, то на левый глаз.

— Если будет ребенок, этот глаз — голубой. Этот — карий. Думаю, это нехорошо. Вы что думаете? Хорошо, когда глаза голубой и карий?

— Вы врете. Я об этом не думаю. Все врете…

— Я не вру. Всегда говорю правду. Если вы родите, будете несчастной. Ребенок будет несчастным. Я не буду радостным. Вы несчастны, я несчастен, правда.

— Почему я буду несчастной? Я вас люблю. Я не думаю, что буду несчастной.

Лежащий на кровати Зорге пристально и грустно посмотрел на меня и закрыл глаза.

— Я дедушка, скоро умру. Жалко, можно и без ребенка. Вы занимаетесь. Потом… можно и без Зорге. Дедушки всегда рано умирают. Правда.

Я не унималась, легла рядом с Зорге и продолжила:

— Я не считаю вас дедушкой, не считаю!

Зорге приоткрыл глаза, пристально посмотрел на меня и снова смежил веки:

— Я хочу спать. Спокойной ночи, спокойной ночи. Можно больше и не жить, — спокойно сказал он и вытянул руки вдоль тела.

Растерянная, не в силах произнести ни слова, я сидела, потупившись, перед ним, лежавшим в позе покойника».

В ту же весну в жизни Ханако вновь появился ее старый друг Масуда. На этот раз он путешествовал по Хоккайдо и на обратном пути в Осаку заехал в Токио повидаться с подругой юности. Заранее прислав посылку с ландышами, он появился в доме в Хигаси-Накано и сообщил Ханако и ее матери, что стал чиновником и работает теперь в управлении образования города Осака. Сообщение об изменении в своем статусе Масуда закончил по-японски поэтично: «Я превратился в простого служащего. Драгоценные чувства, подобно старым иголкам, истончаются и уходят по одному, и от этого очень грустно…» Друг Ханако так и не женился, а теперь ждал скорой мобилизации в армию — все чиновники из отдела образования готовились к отправке на китайский фронт, и следующим должен был идти как раз Масуда. Молодой человек был угнетен этим обстоятельством — он с детства ненавидел все, связанное с военщиной, прогуливал даже школьные занятия физкультурой, но теперь у него не было другого выхода. Он считал войну сумасшествием, массовым помешательством, где главная на свете драгоценность — человеческая жизнь отнималась одним выстрелом по приказу людей, как правило, непосредственно на поле боя не находящихся. В этом его размышления сильно напоминали мысли Зорге, когда тот уже попал на фронт и испытал на себе первую боль, кровь, шок ранения. Вот только выводы Зорге и Масуда сделали принципиально разные. Европеец Зорге решил посвятить всю свою жизнь борьбе против войны (вне зависимости от того, правильно он выбрал путь достижения этой цели или нет — это было ему неизвестно), а японец Масуда… «Сигата га най» — говорят в этой стране — ничего не поделаешь, и Масуда, при всем его угнетенном состоянии, был полон решимости стать смелым и преданным солдатом императора.

Неизвестно, передала ли Ханако этот разговор Зорге, но в любом случае он мог послужить замечательным примером мышления японского мобилизованного солдата, не верящего в победу, ненавидящего в войну, но готового воевать до конца и умереть с оружием в руках, раз уж так было приказано. Слушая рассуждения Масуда о том, что война — это мужская работа, что «наука убивания» — самая развитая из всех наук и уже получившая опыт общения с Зорге — пусть и на их своеобразном «птичьем» языке, Ханако незаметно для себя начала возражать старому другу: «Неужели рай на земле, где не будет войн, существует лишь в теории? Неужели человечество, стремящееся к этой теории, продолжит воевать и идти вперед даже несмотря на разрушения? Разве господство над этим миром, его развитие, построение наилучшего мира для человечества — все это зависит не столько от государства и народа, а скорее от каждого конкретного — сильного, превосходящего других, человека? Границы создаются воюющими людьми, а для принципов, идеалов, человеческой любви границ быть не должно».

Масуда заметил разительные перемены в рассуждениях бывшей хостес и, хотя и пытался держать себя в разговоре с девушкой на позиции мудрого «старшего брата», не мог скрыть удивления. Ханако отказалась ответить ему, кто научил ее такому образу мыслей, таким представлениям о мире. Она заявила, что ее учителем стали жизнь и музыка, смысл создания и существования которой заключается в том, чтобы становиться достоянием всего человечества, а не призом в борьбе отдельных народов или государств. Явно ошарашенный, но сохраняющий лицо, Масуда пригласил после этого Ханако прогуляться по Гиндзе. Там, перед антикварным магазином в Шестом квартале, висели объявления о продаже статуй буддийских божеств. Ханако, все еще разгоряченная тяжелым разговором о войне и мире, долго не могла отойти от этих статуй. Страж-охранитель Будды, привезенный из города Сэндай, был в два раза больше обычного; в другое время он бы стоял у ворот буддийского храма и сердито смотрел бы на собравшихся благочестивых прихожан, но вместо этого он находился сейчас на Гиндзе, среди мира человеческих желаний и страстей, весь в пыли, под дождем, от чего даже его красивое, хорошо сложенное тело выглядело печально; глаза его были закрыты, зубы стиснуты. Словно стесняясь людских взглядов, красивая, высокая, со слегка покатыми плечами богиня Каннон, привезенная с северо-запада острова Хонсю, из региона Хокурику, казалась еще более высокой по сравнению со Стражем Будды. В другое время перед ней, в глубине храма, сложа руки в благодарственном жесте, молились бы женщины, но сейчас и она стояла на беспокойной улице Гиндзы, и вместо мелодии, издаваемой падающими в ящик для пожертвования монетками в ее родном храме, она слушала громкий, пошлый, напоминавший стреляющее ружье, звук кассового автомата, вдыхала запах древесного угля — выхлопа автобусов, и если бы она открыла глаза, то ужаснулась бы.

Обо всем этом думала Ханако, глядя на статуи, и только Масуда, напомнивший ей о том, что они собирались выпить кофе в его любимом кафе, вернул девушку к реальности. Там, в кафе между ними произошло объяснение. Масуда, приняв поэтическую позу и, видимо, заранее подготовив монолог, сообщил, что когда будет умирать (а его обязательно убьют), то все его мысли будут обращены к Ханако. Продолжая традицию поэтических преданий о самураях древности, вынужденных ради исполнения долга погибнуть во цвете лет подобно тому, как цветы сакуры осыпаются, не успев отцвести, но значительно более многословно, Масуда рассказывал Ханако о том, что его единственным человеческим счастьем в жизни стало то короткое время, что они провели вместе. Теперь настало время изумляться уже девушке, которая робко возразила, что настолько близки духовно они не были вообще никогда. На мгновение смешавшийся Масуда вынужден был признать: «Да, это правда. По сравнению с моей мамой и старшей сестрой, ты была неласковой и неженственной», но быстро вернулся в поэтическое русло и, когда они, наконец, поздно вечером расстались на опустевшем тротуаре Гиндзы, Ханако почувствовала, что плачет — прощание со старым другом все же растрогало ее.

В мае 1939 года Зорге отправился в командировку в Китай в качестве корреспондента нескольких немецких газет. Цели путешествия — Шанхай и Гонконг — не очень интересовали германское посольство, а вот «Рамзаю» не только важно было своими глазами увидеть, что происходит на материке, где вовсю велись боевые действия, но и уже позарез нужна была связь с курьером из Центра — накопилось много фотоматериалов, которые необходимо было передать в Москву, а взамен получить деньги на содержание резидентуры. Кроме того, для посещения Китая создались внезапные и неожиданные — весьма благоприятные условия. Незадолго до этого из Германии в Токио прилетел представитель совета директоров компании Люфтганза барон Карл Габленц с группой сотрудников компании и представителей Берлина по военно-техническому и военно-политическому сотрудничеству с Японией. Завершив свои дела в Токио, Габленц отправился на столичный аэродром Ханэда, откуда на специально оборудованном для сверхдальних перелетов самолете «Юнкерс» вылетел в направлении столицы созданного японцами государства Маньчжоу-Го города Синьцзин. За самолетом барона следовал созданный в Германии самолет «Того» — таким образом открывалось «антикоммунистическое воздушное сообщение» между Берлином, Токио и Синьцзином. Зорге не мог упустить такой шанс и отправился в Синьцзин вместе с Габленцем.

Пока его не было, в дом Миякэ в Хигаси-Накано снова пришел жандарм, встретился там с Ханако и спросил, куда уехал Зорге. Девушка назвала пункты назначения, о которых ей говорил Рихард, и сообщила, что его не будет около недели. Молодой сотрудник контрразведки вел себя корректно, других вопросов не задавал, а поскольку Ханако как раз собиралась в центр города, они вместе доехали на автобусе до большой станции Синдзюку, «болтая по пути, как подростки» о всякой ерунде.

Из путешествия в Китай Зорге, как обычно, привез Ханако подарки: пластинки, чулки, косметику и другие сувениры, уже упоминавшийся свиток в технике исидзури-э был тут же закреплен в токонома. Привезенные китайские значок и булавку Рихард приколол к платью и шляпке Ханако. Рассказывая девушке о поездке, Зорге упомянул, что встречался там с одним из лидеров Гоминьдана Ван Цзивэем, который тоже только что прилетел в Токио. Ханако, после разговора с Масуда почувствовавшая в себе силы для попытки разобраться в политике, поинтересовалась:

«— Зорге, какая долгая война. Чунцинское правительство скоро проиграет[23]?

— Нет, не проиграет. Война долгая. Нельзя. Япония, Китай — обе стороны не выиграют. Две стороны только проиграют. Станет еще и еще хуже. Если война будет долгой, людей, молодых солдат будет больше всего жалко. Японское правительство плохое. Всегда грабят. Грабеж — нехорошо. Везде возмущение, правда. Это война. Японии лучше не воевала с Китаем. Китайцы всегда делали Японии только хорошее. Если бы они стали хорошими друзьями, Японии стало бы лучше. Можно и без грабежа. Знаете Дональда[24], советника Чан Кайши? Возлюбленный Сун Мэйлин[25]. Я знаю. Англия помогает Китаю. Поскорее закончить войну, еще лучше».

Через несколько дней этот сбивчивый разговор о войне и мире внезапно продолжился по инициативе самого Зорге. В тот вечер он никуда не поехал, работал дома. Ханако старалась ему не мешать, но он вдруг подозвал ее и спросил, понимает ли она, что такое война. Ханако растерялась и ответила, что, в общем и целом, конечно, знает, но не очень хорошо представляет себе это. Тогда Зорге, не говоря не слова, разделся перед ней догола и пальцем показал на многочисленные шрамы на своем теле. Потом он лег на кровать и вытянул ноги. Так было особенно отчетливо видно, что они разной длины. Он поднялся и, одеваясь, наконец, заговорил: «Так вот, мировая война. Я был молодым немецким парнем. Германия воевала. Я пошел. Еще больше война. Я четыре раза ходил. Потом ноги стали плохими. Мама приехала в больницу и плакала. Много плакала. Бедная мама, бедный я. Правда, бесполезно. Больница — долго. Ноги совсем испортились. Кость сломалась. Делал много болезненных операций».

Он, как мог, попытался рассказать Ханако, что у него была раздроблена бедренная кость, а после операции, для того чтобы хоть как-то выровнять ноги, на больную ногу вешали груз и долго ее вытягивали, и эта жуткая боль потом возвращалась к нему даже во сне. Нога болела и сейчас — спустя более чем двадцать лет после ранения. Боль приходила во время смены погоды и от переохлаждения — поэтому Зорге особенно любил онсэны и горячую ванну.

Всё это разительным образом не походило на спектакль, разыгранный перед Ханако Масуда, боящимся войны, но еще не видевшим ее и в действительности испытывавшим романтические иллюзии по поводу «исполнения своего долга до конца» и «героической смерти» по приказу командования, и девушка растерялась. Зорге добавил, что на войне всегда погибают молодые, которых особенно жаль, и что он ненавидит войну, а потом неожиданно резко снизил уровень пафоса. Он встал, расправил грудь, вытянул руки по швам и, сообщив, что после ранения орден на грудь ему повесил лично Гинденбург[26], надул губы и верноподданнически выпучил глаза. Выражение его лица было настолько смешным, что они оба — и Ханако, и Рихард — расхохотались. Потом уже с обычным выражением лица он спросил, пристально глядя на нее: «Да, молодой Зорге. Вы понимаете?»

Ханако еще при знакомстве заметила, что ходил Зорге странно: довольно быстро, вышагивая «от бедра», почти не сгибая коленей. Как и многие другие, она заметила его нелюбовь к лестницам, спуск с которых становился для него серьезным испытанием. Но до сих пор Рихард никогда не рассказывал Ханако о причинах своей хромоты, и даже когда он раздевался, она и представить не могла, что с ним что-то не так. Уже потом, снова и снова возвращаясь к этому разговору и «показательному выступлению» Зорге, Ханако вспомнила, как горничная как-то, начищая в прихожей обувь, заметила: «Из-за того, что у господина проблемы с ногами, каблуки на его ботинках быстро стаптываются». Да еще однажды Ханако заметила, что Рихард использует какие-то странные вкладыши в ботинки, но сразу не поинтересовалась их предназначением, а потом забыла. Кроме того, девушка считала неправильным выказывать лишнее любопытство, а поскольку Зорге доселе не рассказывал ей о своих проблемах со здоровьем, то она его об этом и не спрашивала.

Это может показаться странным, но отношения между ними развивались довольно медленно, даже когда она уже жила в доме в Адзабу. Она часто оставалась там одна, изучала обстановку, как мы помним, рассматривала бумаги, лежавшие открыто или даже в ящике стола, но вопросов задавала мало. Он не всегда представлял ее гостям дома, а иногда, как это было в случае с загадочным «учителем японского языка», вообще запрещал ей показываться чужим людям. Первые воспоминания Ханако о совместных походах с Рихардом по ресторанам, барам или кафе, за исключением, разумеется, «Рейнгольда» и «Ломайера», вообще относятся к 1939 году — когда они жили уже практически как семейная пара. Понятно, что это объяснялось ее статусом туземной содержанки, и Зорге мог чувствовать себя неловко, беря японку с собой, но интересно, что со временем они все же начали выходить «в свет» вместе. По воспоминаниям Миякэ, они бывали в модном ресторане «Кораку» в квартале Акасака, и на Цукидзи, в ресторанах «Сансуйро» и «Аляска», в баре «Фледермаус» — прокуренном и закопченном, который Зорге особенно любил. Как правило, компанию им составляли иностранцы, язык которых Ханако не понимала, да и не вслушивалась в разговоры окружавших ее мужчин. Тем более что даже когда в их компании оказывались японцы, они все равно говорили на европейских языках. Такой случай произошел, когда однажды Зорге повел Ханако в якиторию[27], находившуюся на задах района Ниси-Гиндза, на узкой, еще грунтовой, улочке. Это было, как чаще всего и принято в подобных заведениях, очень маленькое помещение, где у входа стоял единственный стол, а в глубине пряталась комнатка площадью около трех-четырех татами. Там сидели двое японских мужчин, и больше никого из посетителей не было, Зорге тут же принялся о чем-то с ними беседовать, а Ханако присела за столик у входа и занялась поглощением вкуснейших мини-шашлычков из курицы, разглядывая развешанные в прихожей и на стенах изображения птиц и иногда бросая взгляд в сторону гостиной. Оба японца хорошо говорили на иностранном языке. Ничего примечательного в них не было: самые обыкновенные, на вид — меньше сорока, и все они весело смеялись, но Ханако запомнила этот случай — чем-то эта встреча показалась ей странной. И как только в ресторан пришли другие посетители, Зорге немедленно распрощался со своими знакомыми, забрал Ханако, и они отправились дальше.

Все эти месяцы Миякэ не прекращала занятий музыкой. Нотный портфель она постоянно таскала с собой, не всегда зная, где будет ночевать — у себя дома или у Рихарда. Однажды она разбирала ноты у него в гостиной, и Зорге подсел к ней, поинтересовался, что именно она изучает сейчас. Ханако ответила, что оперные арии, и он, скептически наклонив голову, заметил, что не считает оперу настоящей музыкой. Сердце Зорге было отдано немецкой камерной музыке[28], и он спросил, изучает ли его девушка японские песни под руководством профессора Юнкера. Рассуждая об этом, Рихард и Ханако вернулись к теме, которую уже как-то раз обсуждали: не хочет ли девушка поехать учиться музыке в Германию. Тогда она сказала ему, что мечтает о такой поездке, но он не ответил ничего внятного. Теперь же, поразмыслив, он согласился:

«— Я смогу. Вы немного поучите японские песни. Еще лучше.

— Я смогу поехать в Германию вместе с вами?

— Нет, я сейчас очень занят. Война длинная, нельзя. Может, немного позже съездим. Вы счастливы?

— Вы один в Японии… Вам не грустно?

— Даже если мне грустно, — все в порядке. Вы, если сможете хорошо заниматься, я грустный, ничего не поделаешь. Бедный Зорге, ничего не поделаешь. Вы занимайтесь, пожалуйста. Я счастлив. Вы одна поедете — будете волноваться? Да, подумаем о хорошем друге. Я всегда вам делаю хорошо. Вы, пожалуйста, не забывайте Зорге. Я счастлив».

Ханако разволновалась. Она не понимала, счастлива или напугана неожиданным согласием Зорге на ее отъезд — пусть и отложенный до неопределенных «лучших времен». Она задумалась о Зорге — дождется ли он ее приезда и о себе — слабое здоровье беспокоило ее довольно часто, и с каждой сменой сезонов она по несколько дней лежала с легкой лихорадкой. И все же… ей очень хотелось поехать. Особенно теперь, когда она почти получила согласие и мечта вот-вот могла обернуться реальностью.

Рихард, кажется, тоже задумался об этом же — вскочил и по своей привычке принялся мерить комнату широкими шагами. Внезапно остановившись, он рассмеялся и сказал, что, когда профессор Юнкер приходит на обед в Немецкий клуб, многие замечают, что даже во время еды он отбивает ритм вилкой, — его сердце и голова всегда заняты музыкой, и этому можно лишь позавидовать. Закончив эту речь, Зорге сел в токонома и начал ставить пластинки. Он часто слушал концерты Баха и сонаты Моцарта. Зорге покачивался в такт музыке, прищуривал глаза и произнес, явно ожидая такого же восхищения со стороны Ханако: «Как красиво!» Как и Юнкер, он, кажется, воспринимал музыку всем своим существом — за исключением опер. Но таких пластинок у него хранилось не много. Были американские пластинки Энрико Карузо и Беньямино Джильи, но постепенно все они перекочевали в дом Ханако, любившей оперу значительно больше. Правда, имелось одно исключение.

Однажды Зорге купил пластинку с единственной оперой Людвига ван Бетховена «Фиделио» и предложил Ханако послушать ее вместе. Сюжет оперы, если пересказывать его кратко, таков. Тюремный привратник Жакино влюблен в дочь надзирателя Марселину, а та — в помощника своего отца по имени Фиделио. На самом же деле, Фиделио — разведчик. Точнее, разведчица. Ее зовут Леонора, и она является женой одного из узников. Ее муж — Флорестан, политический заключенный, брошенный в тюрьму за выступление против диктатора Пизарро, и Леонора, переодевшись мужчиной и устроившись на службу в тюрьму, пытается получить сведения о своем супруге. Случайно она узнает о том, что ночью будет тайно убит некий опасный политический узник. Леонора не знает, о ком именно идет речь, но полна решимости спасти несчастного. Она принимает участие в рытье могилы для обреченного узника, видит его, но лишь в самый последний момент узнает в нем своего мужа и, рискуя жизнью, все же спасает его.

Со словами «Я люблю “Фиделио”. Красивая. Вам нравится? Пожалуйста, берите!» — Зорге подарил и эту пластинку Ханако. Подарил, еще не зная, конечно, но наверняка уже понимая, если угодно — прозревая, в чем окажутся схожи, а в чем нет, биографии героев оперы и героев жизни. А может быть, его особенно тронула тема искренней, вечной любви и, чувствуя в душе своей подруги что-то особенное, однажды он специально для нее купил пластинку с записью песни Брамса «О вечной любви». К тому же у немецкой исполнительницы этого произведения был альт — как и у японки Миякэ Ханако.

В течение всего лета «Рамзай» активно работал по сбору информации о ходе консультаций Германии, Японии и Италии для заключения Трехстороннего пакта. 24 июня он передал в Центр важное сообщение:

«Переговоры между Германией, Италией и Японией о военном пакте продолжаются. Последние японские предложения, по сообщению германского посла Отт и военного атташе Шолль, содержат следующие пункты:

В случае войны между Германией и СССР Япония автоматически включается в войну против СССР. В случае войны Италии и Германии с Англией, Францией и СССР Япония также автоматически присоединяется к Германии и Италии. В том случае, если Германия и Италия начнут войну только против Франции и Англии (Советский Союз не будет втянут в войну), то Япония по-прежнему будет считать себя союзником Германии и Италии, но военные действия начнет против Англии и Франции только в зависимости от общей обстановки…»

Военный атташе подполковник Фридрих Шолль, ставший одним из источников ценной разведывательной информации, не был так близок к Зорге, как посол Отт, но между ними установились тоже весьма доверительные отношения. Настолько, что как-то раз Рихард познакомил с этим военным и Ханако. Знала она и о том, что у Шолля тоже есть японская подруга — красотка из танцевальной труппы «Нитигэки дансинг». А когда 5 июля немецкие дипломаты собрались на втором этаже дома Зорге праздновать отъезд Шолля домой, Рихард вызвал Ханако, ночевавшую в тот день в Хигаси-Накано, телеграммой. Она немедленно приехала и застала пиршество в самом разгаре. Все уже изрядно набрались, и Зорге даже в шутку предложил девушке отправиться в Германию вместе с Шоллем, но на следующий день тот благополучно отбыл из Йокогамы домой в гордом одиночестве.

Знала Ханако и о необычном иностранце, моложе Зорге, не немце и не дипломате, приходившем всегда в одиночку и только по ночам. Он быстро сообщал что-то Зорге и так же поспешно исчезал. Одно из таких тайных и кратких посещений пошло не по плану. Иностранец вдруг почувствовал себя плохо и вынужден был прилечь на кровать рядом с письменным столом. Лёжа, он продолжал что-то говорить Зорге, стоявшему рядом. Ханако разглядывала их двоих, сидя в соседней комнате и видя по лицу Рихарда, что это посещение его беспокоит и даже чем-то неприятно. Ханако встречала потом этого незнакомца несколько раз, но так и не была ему представлена. Уже много позже она узнала, что им был один из основных агентов Зорге — Бранко Вукелич[29].

В отличие от Вукелича глава немецкого агентства новостей Рудольф Вайзе приходил часто, открыто и только вечером — они с Рихардом в свободное время любили сразиться в шахматы. С точки зрения Ханако, Вайзе был спокойным, любезным, всегда хорошо выглядящим джентльменом. Он был несколько старше Зорге, и тот общался с ним учтиво, вежливо и с нескрываемой симпатией.

Куда сложнее строились отношения с близким другом Рихарда принцем Альбертом фон Урахом — тем самым, с которым была связана мотоциклетная авария в мае 1938 года.

Однажды Ханако не выдержала и поинтересовалась у Зорге:

«— Зорге, Урах-сан ваш хороший друг?

— Да. Хороший друг.

— Странно…

— Что странно? Пожалуйста, скажите.

— Я лежала на постели. Урах подошел и лег рядом со мной. Вы не думаете, что это немного странно?

— Урах что сделал? Плохое сделал?

— Нет, плохого не делает. Не разговаривает. Мою грудь, руки сжимает. Глаза немного странные. Совершенно не смеется. Я немного боюсь. Волнуюсь».

Зорге выслушал ее, кивая, а когда она закончила, рассмеялся: «Урах большой дурак. Урах вас любит. Да. Я знаю. Давайте, я с Урахом поговорю. Вы не волнуйтесь… Так как Урах мой хороший друг, я поговорю, посмеемся. Все в порядке».

Ханако призналась потом, что тоже симпатизировала обаятельному и несколько бесшабашному принцу, у которого, однако, имелись жена и ребенок. Симпатия симпатией, но девушка не понимала, куда могут завести такие свободные отношения, и искренне переживала по этому поводу. Зорге успокоил ее, и действительно — в дальнейшем принц уже не позволял себе никаких двусмысленностей в ее отношении.

Интересно, что при этом сам Зорге был весьма удивлен, узнав от Ханако, что однажды она встретила в районе Гиндзы своего друга детства из Окаяма, ставшего теперь театральным актером, и они вместе сходили в ресторан. Рихард самым подробным образом расспросил Ханако, о чем они говорили во время встречи, и успокоился, лишь когда убедился, что дальше обмена комплиментами, с одной стороны, и благодарностями — с другой дело не пошло. Ханако, возможно, даже польстило бы такое проявление ревности со стороны ее возлюбленного, но тот, понимая, о чем она думает, сразу же пояснил, что причиной столь дотошных расспросов стало отнюдь не его уязвленное мужское самолюбие. «Я не ревную. Ревновать скучно… Вы девушка-коммунистка. Япония не любит коммунизм. Коммунисты очень опасные. Опасная девушка — нехорошо. Вы не ведите коммунистических разговоров, понятно?»

В августе Ханако, как и планировалось, отправилась на неделю в родные места, где остановилась в доме старшего брата. Помня о согласии Зорге отправить ее учиться музыке в Германию, она поговорила с братом о том, кто будет ухаживать за матерью во время ее отъезда. Ханако даже пообещала высылать из Германии деньги, не подумав, правда, о том, где она их возьмет. Возможно, потому что, несмотря на разговоры о Германии, уехать из родных мест она хотела пока лишь в Токио. Столица стала для нее домом, а Рихард Зорге — мужем, по-настоящему любимым человеком.

Вернувшись, она поняла: Зорге сейчас точно не до нее. Заканчивались военные действия на Халхин-Голе, японская армия потерпела тяжелейшее поражение от Советского Союза, и, как журналист, Зорге много писал об этом. В Москве был подписан советско-германский договор о ненападении, и премьер-министр Японии Хиранума Киитиро, выдавив из себя: «Это непостижимо», — ушел в отставку. Через несколько дней Германия вторглась в Польшу. Англия и Франция объявили Германии войну, и над Европой, по выражению Ханако, «сомкнулся темный занавес» — началась Вторая мировая война.

Зорге работал с раннего утра и до поздней ночи, был занят целыми днями. Однажды он оторвался от бумаг и как бы между делом сообщил, что в настоящий момент поехать в Германию она не сможет: там война, опасно, и он будет слишком переживать за нее. Надо немного подождать. Ханако не расстроилась. Она не была уверена в своем собственном здоровье, да и заранее грустила — она не хотела ехать куда бы то ни было без Рихарда, не хотела расставаться с ним. А предпосылки для такого расставания стали заметны: все больше и больше иностранцев спешно покидали Токио.

Странная — предвещающая расставание тоска глодала сердце Ханако, и однажды девушка попросила Зорге дать ей его фотографию. По ее просьбе он сфотографировался и принес четыре-пять снимков большого и маленького размера. Вручая их, Рихард заметил, что не любит раздавать свои фото и то, что он сейчас делает, исключение, на которое он пошел только ради Ханако. Она подтвердила, что поняла его, и только после этого он передал ей снимки.

В Токио пришла осень, и Ханако снова заболела. Два или три дня она провалялась в постели с высокой температурой, и на этот раз Зорге серьезно обеспокоился. Он отправил девушку к врачу-иностранцу и получил тревожные новости. Врач сказал, что у Миякэ очень слабые легкие. Ей необходимо было, как минимум, приостановить занятия вокалом и перейти на постельный режим. Жить она осталась у Зорге. Он в это время снова был очень занят, и девушка видела его даже не каждую ночь. В одиночестве она ела приготовленную горничной еду, одна пораньше ложилась спать. Однажды, когда он вернулся, как обычно, очень поздно, она проснулась, и между ними состоялся разговор: Зорге, вглядываясь в ее лицо, «сел на кровать и спросил:

— Вы что думаете? Лицо немного грустное. Пожалуйста, говорите. Сделаем хорошо.

— Я всегда одна. Вы всегда заняты. Я грустная.

— Вы любите всегда вместе?

— Да.

Зорге еще пристальнее вгляделся в меня.

— Вот что, Мияко… Мальчик большой. Имеет хорошую работу, занят. Нельзя мужу всегда быть с женой. Вы понимаете?

— Я и вы не поженимся. Я грустная.

— Вам сейчас сколько лет?

— Мне двадцать девять.

— Нет, я думаю, вам нет двадцати девяти. Помните мой сорокалетний день рождения? Вы по-немецки сказали. Двадцать три года.

— В Заведении всегда говорила меньше. По японскому летоисчислению мне было больше. На японский манер мне было двадцать пять.

— Ах, вы врушка. Двадцать девять лет — не очень юная. Что будем делать. Свадьба?

— Да, я и вы, хочу свадьбу.

— Вы Зорге любите? Нет, думаю, не любите.

— Вы правда так думаете? Вы меня не понимаете.

Я нахмурила брови и сердито посмотрела на Зорге. Смеясь, он ответил:

— Я не дурак. Я понимаю, о чем вы думаете. Я ездил в больницу. Вы приезжали, много плакали. Я слышал. Вы меня любите. Возможно, Зорге умрет. Было очень опасно. Кто приходил в больницу? Только вы, вы приходили каждый день. Я всегда думаю, только вы. Других не было. Необязательно. Вы грустная? Сделаем еще лучше. Вы хотите выпить? Да, давайте вместе выпьем, принесите, пожалуйста».

Ханако поднялась с постели и спустилась вниз за виски и двумя бокалами. Зорге налил себе, на японский манер разбавил виски кипяченой водой из стоящего на плите железного чайника и подал один бокал девушке. Она же продолжала прокручивать в памяти только что сказанные слова и думать о том, что Зорге — ее Зорге, находиться рядом с которым было самым большим счастьем для нее, с радостью исполнял любое ее желание, но почему-то совершенно не разделял идею женитьбы, семьи, детей. Он ее совсем не любил? Или это было проявлением эгоизма с его стороны? Ни в то, ни в другое Ханако не могла поверить.

«Существовал ли вообще когда-нибудь человек менее эгоистичный, чем он? — разговаривала она сама с собой, держа в руке бокал с разбавленным водой виски. — Когда поздно ночью он возвращался и я прижималась к его лицу, всему его телу, мое сердце пронзало печальное ощущение его предельной усталости и чувство безопасности, происходящее от долгожданного сброса поистине ужасного накопленного им напряжения. Но сейчас он был человеком, улыбавшимся мне, желавшим заключить меня в свои теплые объятия. Он позволял мне увидеть безграничную любовь ко всему живому в его глазах…

Когда мужчина дома, особенно наедине с женщиной, которой он доверяет, он успокаивается и показывает свое истинное лицо. Даже если он ничего не говорит, разве каждая глубокая морщинка на его лице не рассказывает красноречиво о его воле и способности претворять в жизнь задуманное? Сейчас выражение лица человека, сидящего передо мной, было умиротворенным и настолько глубоким, что он действительно походил на именитого профессора по социальной психологии. Одинокий мужчина, всю свою жизнь, всю свою энергию посвящающий работе. Каким же он был на самом деле? Каким бы человеком он ни был, вдобавок к восхищению его исключительным умом, сердечной искренностью, красивой душой, мне необходимо уважать его работу и доверять ему. Каким бы человеком он ни был, он не мог просить счастья от обычной женщины, как это сделал бы обычный любящий мужчина.

Уважение и любовь по отношению к нему побеждали мою печаль, беспокойство о будущем, и вели к какому-то сильному, глубокому пониманию собственного, настоящего счастья».

И вдруг Зорге, как будто подслушав ее мысли, сказал ей: «Мияко, вы эгоистка. Люди эгоисты, нельзя. Я не эгоист. Правда».

Она уже выпила виски, взяла книгу и легла на кровать, когда он произнес эти слова, но они задели ее за живое. Когда-то она действительно одна приехала в Токио, работала на себя, поступала так, как заблагорассудится, проводила время так, как ей больше нравилось. Теперь же, по ее мнению, все было совсем иначе. Она перевезла в Токио бедную и несчастную мать, племянницу — чтобы всем вместе жить счастливо. Думая об этом, Ханако испытывала удовлетворение от своих усилий, совершенно забывая, что сама она сейчас нигде не работала, и ее лично, и ее токийскую семью содержал Зорге, который в общем-то не имел к ним совершенно никакого отношения и вовсе не был обязан это делать. Она считала, что высшее проявление ее счастья — сделать Зорге своим, единственным. И вдруг он назвал ее эгоисткой.

Она чувствовала, что в ее рассуждениях где-то таится слабина, но тогда, увы, так и не поняла, где именно. Возможно, это было вызвано особенностями национальной психологии, воспитания и спецификой работы хостес, приучавшей девушек вроде нее принимать заботу о них мужчин как должное, не задумываясь о том, насколько это эгоистично с их стороны. Ведь с точки зрения формальных отношений Миякэ Ханако все это время оставалась лишь содержанкой преуспевающего иностранного журналиста. Да, она любила его, только его одного, и хотела выйти за него замуж, и это он, а не она, отказывался заключить брачный союз. Но она не могла знать, почему он не хочет этого сделать, и оттого чувствовала себя в тот момент обиженной и обманутой. Кто же из них был бо`льшим эгоистом? Но затем, возможно опять с помощью тех же особенностей национальных психологии и воспитания, Ханако успокоилась. Интуитивно она не поняла, но почувствовала, что Рихард не может сказать ей все, не в состоянии открыть некоторые мотивы своего поведения, и ситуация намного опаснее, чем она может себе представить. А раз так, значит, он прав.

Начавшейся зимой 1939 года в дом Миякэ заявился странный гость. Это был пятидесятилетний дядя Ханако, по специальности инженер-строитель, уехавший когда-то в Маньчжурию на заработки и теперь вернувшийся в Токио. Он обожал скачки и на пару дней решил задержаться в Токио, чтобы хорошенько отдохнуть и спустить часть заработка. Весело хохоча, весь так и пышущий здоровьем, загорелый и обветренный, он громко рассказывал о том, как сооружал железную дорогу в Северо-Восточном Китае, как ее снова и снова разрушали китайские партизаны, он и его коллеги ее восстанавливали, и конца этой круговерти не было видно. Рассказал, что японцы, работающие в Маньчжурии, несмотря на противодействие официальной пропаганды, знали, что в боях у Халхин-Гола Квантунская армия оказалась наголову разгромлена механизированными войсками русских. Знал дядя и о том, что останки японских солдат, погибших под Халхин-Голом, решено было хоронить по всей территории Китая, чтобы большое количество одинаковых могил не бросалось в глаза.

Весь его рассказ, со всеми подробностями, Ханако передала Зорге. Тот весело смеялся, пока речь шла о сизифовом труде японских железнодорожников, а когда услышал отзыв о событиях в Монголии, стал очень серьезен, продолжая разговор:

«— Да. Россия много сильнее. Япония с Россией лучше не воевать. Япония глупая. Что он говорит? Япония еще хочет с Россией воевать? Не хочет?

— Японское правительство сейчас много военных. Думаю, военное правительство нехорошо. Мои друзья всегда говорили. Военные дураки. Глупые. Не говорят, что проиграют. Всегда говорят только, что выиграют.

Зорге напряженно посмотрел на меня. Я подумала о множестве останков тел солдат, о которых мне рассказывал дядя, и мне стало грустно.

— Россия сильная было понятно. Я думаю, больше не хотят воевать. Я хочу, чтобы поскорее закончилась война между Японией и Китаем. Люди хотят мира. Я правда так думаю. Мир — самое лучшее.

Зорге кивнул, выражение его лица стало мягким как обычно.

— Да. Девушки везде одинаковые — хорошо. Молодые люди нельзя. Я думаю. Мир — самое лучшее. Да, я еще подумаю. Сделаем лучше».

Вскоре после того разговора домой к Ханако снова пришел сотрудник военной жандармерии кэмпэйтай. Предлог тоже был прежним: Зорге опять улетел в Маньчжурию, и контрразведка решила перепроверить у девушки — точно ли туда и на сколько. Миякэ в тот день болела и, очевидно, выглядела настолько плохо, что жандарм, получив краткие ответы, немедленно удалился. О том, что она хотела полететь с Зорге, Ханако не сказала. У нее не оказалось заграничного паспорта, и Рихард, подумав, пообещал, что возьмет ее с собой в следующий раз. Начинался 1940 год.

Источник любви

Зимой Зорге неожиданно вернулся к теме отношений с Ханако. Работая в тот день дома, он неспешно ходил туда-сюда по комнате, вдруг остановился, и спросил ее, когда она его полюбила. Ханако смутилась и поначалу отказалась отвечать. Он настаивал. Она задумалась и ответила, что это произошло давно, когда они только познакомились, и в ресторане он впервые обнял ее. Зорге был искренне удивлен и даже рассмеялся. Ханако обиделась:

«— Почему? Вы много смеетесь. Я странная?

— Нет, Вы не странная. Всегда говорите правду. Забавно.

— Если я люблю молодого человека, то хочу и его сердце, и тело, все. Любить вместе. Вы такой же, как я?

— Да, я такой же.

— Я думаю, вы знаете много девушек. Европа, Китай, Америка, Япония, да!

— Да, но, Мияко, я всегда один, ничего не поделаешь. Вы можете особо не ревновать. Я не дурак. Знаю правду. Могу сделать хорошо. Так и есть».

Он снова рассмеялся.

У него снова появилось свободное время, и Ханако была счастлива проводить вечера в домике в Адзабу. В шкафу Зорге стояли японские книги, переводы японских авторов на немецкий и английский языки. По воспоминаниям Ханако, были там и сборники народных песен, распеваемых рыбаками и крестьянами, — Ханако с Рихардом читали их вместе, и Зорге находил их очень интересными. Была яркая книжка с картинками про популярного сказочного героя Момотаро и куда более серьезное произведение Хино Асихэй «Дэру Каппа»[30]. Когда Ханако принялась читать ее, Зорге засмеялся: «Какая сильная девушка, очень интересно».

Они нечасто ужинали дома, но если такое случалось, то Зорге обычно заказывал блюдо из жареного угря в сладком соусе — кабаяки. Хлеба он по-прежнему почти не ел, но стал лучше управляться с палочками, уплетая рис. По-прежнему пил время от времени японское саке, иногда же забавы ради встряхивал шейкер для коктейлей. Хотя он употреблял и довольно крепкий алкоголь — джин, бренди, виски, но теперь, после аварии, пил умеренно, всегда зная меру, и это коренным образом расходится с представлениями о Зорге тех, кто, никогда не видев его в жизни, представлял в своих бытописаниях законченным пьяницей.

Хотя история с поездкой в Германию на учебу осталась в прошлом, она дала импульс для интереса Ханако к другим странам и языкам. Однажды она спросила Зорге, какой язык ему нравится на слух. Он задумался и, покачав головой, последовательно произнес несколько фраз на французском, итальянском, китайском. Итальянский не понравился ни ей, ни ему.

Французский обоим нравился больше, но вдруг Зорге с какой-то странной гордостью произнес: «Русские песни самые красивые!» Ханако тогда не поняла смысла этой реплики, но с легкостью согласилась с любимым. Она и сама дома частенько ставила пластинки с записями Федора Шаляпина: любила «восточную тоску».

Разглядывая книги в шкафу в спальне, Ханако наткнулась на известный роман Маргарет Митчелл «Унесенные ветром» в оригинале, на английском языке. Она сказала Зорге, что читала его в японском переводе, а он, как обычно, поинтересовался, понравилось ли ей и что она думает о книге. Ответ Ханако не был оригинален: ей нравился капитан Батлер и, вспоминая этого персонажа, она, незаметно для себя, пустилась в длинный монолог. Кивая ей и приговаривая, мол, да-да, очень интересно, Зорге расхаживал по комнате, но вдруг остановился и, пристально посмотрев на девушку, спросил: «Я Ретт Батлер. Вы думаете?» Она растерялась: «Что он имеет в виду? Зорге любит меня еще более страстно, чем Батлер любил Скарлетт?» На этот раз Ханако не была уверена, что правильно поняла Рихарда. Батлер был контрабандистом, хотя и благородного происхождения. Но Зорге вовсе не был контрабандистом. Ханако совсем смутилась и посмотрела на Зорге. Тот еще раз взглянул на нее с загадочным выражением лица: «Да-да. Ретт Батлер не очень большой человек. Я думаю, что Скарлетт намного более большая девушка. Сильная девушка. Много молодых людей, много браков, интересно. Ретт Батлер очень любит Скарлетт. Всегда вежливый, хорошо делал. Вы любите Батлера? Да, хороший человек», — сказал Зорге и снова начал расхаживать по комнате, возвращаясь к мыслям о работе.

Обнаружилась в шкафу у Зорге и книга Гитлера «Моя борьба». Ханако, за эти годы несколько продвинувшаяся в изучении немецкого языка (отнюдь не благодаря Зорге, а из-за необходимости общения с профессором Юнкером, вообще не говорившим по-японски), попыталась одолеть и ее. Отношение Гитлера к евреям, множество из которых, как прекрасно знала Ханако, были выдающимися деятелями искусства, но которых автор книги называл «грязными», возмутило ее, и она, по своему обыкновению, спросила мнение Зорге. Ответ ее несколько удивил. Зорге, конечно, не думал, что евреи нечисты. Но заодно он признался, что любит черноглазых, очень красивых и слегка меланхоличных еврейских девушек. А еще — что Гитлер и Муссолини — маленькие, недостойные люди. На вопрос Ханако, кто же, в таком случае, большой человек, Зорге ответил четко: Сталин.

Продолжая практиковаться в немецком языке, Ханако однажды решила перепечатать на машинке Зорге текст песни, заданной ей Юнкером. Рихард помог ей правильно настроить аппарат и спросил, не хотела ли бы она помочь ему в работе. Зорге требовалось много печатать по-английски, но этот язык Ханако знала хуже немецкого. Тем не менее желание помогать Рихарду, который вообще редко о чем-то просил, захватило Ханако, и она принялась два раза в неделю ходить на занятия английским языком в христианскую церковь рядом с ее домом и читать учебник.

Помогал с английским и Зорге: она рассказывала ему тексты из учебника, а он поправлял ее. Однажды, когда они лежали в постели, Ханако вспомнила присказку для игры в прятки, пример которой был приведен в учебнике, и полушутя произнесла: «I spy you» — «я шпионю, слежу за тобой». Зорге тут же приподнялся, повернулся в ее сторону и в упор посмотрел ей в глаза: «Что, шпион?» Ханако решила, что неправильно произнесла фразу, и рассказала, откуда она ее взяла. Рихард успокоился, но заметил: «Ваш преподаватель немного странный. Не думаю, что очень хороший».

Ханако задумалась. Замечание о «странности» учителя вызвало у нее свои ассоциации, и она рассказала любимому, что во время занятий учитель трогает под столом ее ноги. В отличие от фразы безобидной считалки сообщение о «странности» развеселило Зорге. Он захохотал и предположил, что преподаватель попросту не женат, а потому испытывает повышенный интерес к симпатичным ученицам. Ханако ответила, что он действительно одинок и вообще священник, и… какой-то странный.

После этого Ханако перестала ходить в церковь заниматься английским языком. Да и в достигнутом за время этих занятий прогрессе она не была уверена. Зорге же пока не просил ему помогать, и тема освоения девушкой нового языка как-то сама собой сошла на нет. Что же касается Зорге, то его вдруг проявившиеся успехи в японском даже вызывали у Ханако чувство женской ревности. Произошло это из-за того, что как-то раз, вернувшись домой, Рихард быстро подошел к любимой, сидевшей за письменным столом, и, трогая рукой свое горло, широко улыбаясь, отчетливо произнес по-японски: «Ваше горло пересохло!», причем так, что не оставалось сомнений: это сказала женщина. Японский язык устроен таким образом, что женщины и мужчины употребляют разные префиксы вежливости и гендерные маркеры в конце предложений.

Ханако сразу поняла, что этой фразе его научил кто-то другой. Точнее, другая. Зорге явно был в ресторане или в хостес-клубе. Может быть, даже в «Рейнгольде». И какая-то другая японка, с более изысканными, чем у Ханако, манерами, позаботилась о ее Зорге, подлила ему выпивку, сопроводив свои действия этим отвратительным в своей вежливости «Ваше горло пересохло». А Зорге запомнил и тем самым выдал себя…

Но ревность опять быстро прошла, и Ханако по-прежнему как могла пыталась помогать Рихарду. Как-то раз весной она заметила, что он завернул в сверток небольшой кусок мыла. Оказалось, что он поддерживал отношения с многочисленными членами своей немецкой семьи, жившей в Берлине, и сейчас собирал посылку для старшей сестры, которая недавно родила. Каждый год в апреле он отправлял и поздравление с днем рождения своей матери, жившей там же, в Берлине, но в одиночестве, в квартире, оставшейся от давно умершего отца Рихарда. Но больше всего он, конечно, одаривал Ханако. Он приносил ей из немецкого посольства ткани, чтобы она могла сшить себе платье или костюм, не только привозил подарки из командировок, но и заказывал специально для нее предметы одежды. Из Шанхая, пока с началом мировой войны в 1939 году не прервалась возможность ездить туда, он заказал для нее плащ и сумочку. Ханако стало интересно, как он выбирает эти вещи, и она попросила Рихарда показать в модном журнале, какие модели ему нравятся. Он заглянул в журнал и, немного переигрывая — восторженно восклицая, показал пальцем на одну из фотографий, сделанную в стиле скетча: на ней были запечатлены двое молодых людей в плавках, во все глаза смотрящие на девушку в купальнике, спавшую в шезлонге на берегу моря. Девушки, про которых Зорге говорил, что они хорошенькие, были всегда по-девичьи изящны, обладали небольшими бедрами и грудью и, с точки зрения Ханако, скорее ассоциировались с образом интеллектуалки, нежели матери: даже в случае наслаждения скульптурой он хвалил статуи женщин, внешне обладавших высокоморальным обликом.

Зорге и самой Ханако заявил, что она нравится ему потому, что не похожа на других японок и является «современной» девушкой. Со временем он начал ревновать ее и просил не заводить связи на стороне, чем изрядно сердил Ханако, у которой и в мыслях не было затевать какой-то флирт за пределами домика в Адзабу.

В ноябре 1939 года началась короткая, но тяжелая и кровопролитная Советско-финляндская война. Она окончилась 12 марта 1940-го, а 3 февраля Зорге предупреждал свое руководство о том, что посол Отт обеспокоен политическими последствиями этой войны для СССР, которые могут проявиться на его дальневосточных рубежах в связи с поражением Квантунской армии у реки Халхин-Гол (японское название — Номонхан):

«Во-первых, японцы убеждены, что Советский Союз в этой войне потерпел большое поражение, несмотря на огромные силы, брошенные на запад. Таким образом, снова появляются старые идеи об агрессии в Сибири.

Во-вторых, генштаб вряд ли мог перенести поражение у Номонхана. Кроме того, после убеждения, что финны, по крайней мере, оказывают успешное сопротивление Красной армии, Номонханское поражение делается еще более непереносимым, к тому же все газеты сочиняют большие истории о победах финнов…

Я настойчиво предвижу необходимость подготовки дальневосточных границ ко всяким возможным осложнениям».

Всю весну «Рамзай» активно получал, обрабатывал и передавал информацию политического и военно-политического характера. Она касалась прежде всего лавирования Японии между Германией, Англией и США в вопросах признания китайского правительства, а после захвата нацистами Дании, Норвегии, Люксембурга и Голландии — планов Японии относительно войны с Советским Союзом. Делать это приходилось в доселе невиданных по сложности и опасности условиях, потому что из-за прекратившегося в августе 1939 года пароходного сообщения с Шанхаем, через который группа Зорге и ее связные обменивались донесениями, указаниями и получали финансирование, «Рамзаю» пришлось почти полностью перейти на передачу данных радиосвязью, что увеличивало риск пеленгации радиостанции Клаузена и провала группы. Дальше все пошло еще хуже. В ноябре Москвой было принято решение об организации прямого контакта сотрудников нелегальной резидентуры (в первый раз ими стали Макс и Анна Клаузен) и офицера резидентуры легальной (Сергея Будкевича), то есть военного атташата полпредства СССР в Японии, прямо в Токио. Это был вариант камикадзе: Клаузены могли стать смертниками в случае задержания японской контрразведкой. Первая встреча 29 ноября состоялась во время спектакля в театре «Такарадзука» и прошла успешно. Вдохновленный успехом Центр тут же назначил вторую, а следом и третью. Несмотря на то что с каждым днем обстановка в Японии становилась все сложнее, тяжелее, опаснее, рискованные и обреченные в итоге на провал рандеву продолжались. Всего за 1939–1941 годы сотрудники резидентуры «Рамзая» и дважды — сам Зорге, лично, не менее десяти (по некоторым данным, четырнадцати) раз встречались с офицерами советской разведки в театрах, ресторанах и дома у Клаузена. Апофеозом нарушения конспирации стал случай, когда связной из посольства приехал на встречу прямо в автомобиле советского военного атташе…

Однажды Зорге вдруг спросил Ханако, есть ли у нее деньги, и если да, то хранит ли она их в банке. Денег оказалось не так много, чтобы нести их на депозит, но Зорге, рассмеявшись, пообещал передать ей очень крупную сумму — пять тысяч иен и попросил отнести их в банк.

Деньги Ханако любила, но не настолько, чтобы ни о чем больше не думать. Она встревожилась, почувствовав что-то неладное, и ответила, что останется с Зорге всегда — не важно, будут у них деньги или нет. Рихард некоторое время изучающе смотрел на нее, а потом спросил:

«— Вы, если меня не станет, будете плакать?

— Да, буду, — сказала я, утвердительно кивнув головой, на что Зорге, еще раз пристально глянув на меня, произнес:

— Вы бедная, маленькая девочка, слабая. Если меня не станет, вы будете думать: “Ох! Какой же Зорге большой!” И вы уже не будете плакать. Можно и не плакать. Понимаете?

— …

— Вы не понимаете. Да, я очень занят работой. Возможно, я буду, не буду, не знаю. Если меня не станет, вы, пожалуйста, выходите замуж. Если молодой человек будет умным, то вы станете хорошей женой. Европейские жены иногда богатые. Если молодой человек будет умным, но бедным, отдайте ваши деньги молодому человеку. Молодой человек сможет хорошо работать. Если молодой человек будет глупым, то он лишь потратит ваши деньги и не станет работать. Между собой мужчины плохим словом называют такого человека жиголо. Жиголо — это самый ничтожный мужчина. Вы понимаете? Да, вы умная. Думаю, понимаете. Да, я еще получше подумаю».

На следующий день он передал ей обещанную сумму, но у нее не выходила из головы одна фраза: «Будет Зорге или нет». Она по-прежнему не знала, не понимала, что происходит, но чувство тревоги, ощущение опасности больше уже не покидало ее. Что-то случилось, и она догадывалась, что Зорге, в любой момент готовый ради работы поставить на карту свою жизнь, может остаться без нее, а она — без него. Счастье оказалось не бесконечно.

«Время, проведенное вместе с ним, было для меня настоящим счастьем, — с грустью писала она десятилетие спустя. — Его глаза, его голос, его руки являли собой бесконечную хвалебную песнь жизни, источник вечной любви».

1940-й стал последним относительно спокойным годом для Зорге и, следовательно, для Ханако. В Москве его донесения и доклады признавали то ценными, то не заслуживающими доверия. Они могли попасть на стол Сталину, а могли лежать в кабинете переводчика неделями, а то и месяцами, дожидаясь, пока их переведут на русский язык и утрачивая всякую оперативную ценность. «Рамзай», как и вся его группа, снова был на грани нервного срыва и мечтал только об одном: выбраться из Японии. Это только в приключенческих романах и фильмах нелегалы работают в странах «со сложной оперативной обстановкой», не выезжая оттуда десятилетиями. В жизни это возможно далеко не всегда — здоровья не хватает, и не только Ханако не могла исполнить свою мечту и уехать в Европу.

22 июля Зорге подготовил в Центр большой доклад о проделанной работе, где, помимо всего прочего, заговорил и о себе: «…пока продолжается европейская война, я, само собой, останусь на своем посту, конечно, если это Вам желательно. Но так как, по мнению здешних немцев, война скоро кончится, то я все чаще вынужден отвечать на вопрос своих высокопоставленных друзей-немцев, а также иностранцев, что я, собственно, думаю в будущем делать. Учитывая, что вообще не так-то просто в один прекрасный день исчезнуть, не вызвав подозрения своих немецких друзей, я считаю весьма целесообразным, чтобы Вы мне сообщили, чего Вы ожидаете от меня по окончании войны. Это значит, что я хотел бы… чтобы Вы мне ответили на следующие вопросы: могу ли я рассчитывать сразу же по окончании войны вернуться в Центр, где бы я мог, наконец, остаться и закончить раз и навсегда свое цыганское существование. Не забывайте, пожалуйста, что мне уже между делом стукнуло 45 лет, что из них на службе у Вашей фирмы я провел свыше 11 лет за границей, а перед тем на службе у другой фирмы я провел еще 5 лет в путешествиях. Наступает уже время дать мне с моим опытом осесть на какой-нибудь работе в Центре.

Если же Вы не в состоянии сейчас дать мне твердое обещание, что по окончании войны я сразу же смогу уехать домой, то я прошу Вас указать мне срок, скажем, например, три месяца или в крайнем случае полгода после окончания войны, после которых наступит конец. Я должен знать эту общую границу времени, ибо очень часто мне задают вопрос о моих дальнейших планах как газета, представителем которой я являюсь, так и посол и другие вышеупомянутые друзья. Газета хочет это знать, чтобы заблаговременно позаботиться о преемнике, издательство, на которое я работаю, хочет знать, когда я закончу для них книгу. А посольство, наконец, хочет об этом знать, так как оно и в будущем надеется работать со мной, так как придает моей работе большое значение. Чем известнее и солиднее мне удается здесь легализоваться, тем труднее становится мне делать уклончивые ответы на вопросы о моих будущих планах по окончании войны, мои ответы должны быть уклончивыми, так как я вынужден отказываться от любой связи, выходящей за пределы ограниченного времени, чтобы наиболее незаметно суметь в один прекрасный день исчезнуть из поля зрения всех моих легализационных связей.

На всякий случай прошу Вас указать мне твердый срок времени моего пребывания здесь, а именно: смогу ли я уехать сразу же, как кончится война, или я должен рассчитывать еще на несколько месяцев. При сем прошу не забывать, что я тоже живу здесь безвыездно в течение 7 лет и что я ни разу, как другие ”порядочные иностранцы” не выезжал отсюда через каждые 3–4 года в отпуск, что этот факт, наряду с моей бесперспективностью на будущее, может произвести как на иностранцев, так и на немцев дурное впечатление и даже показаться подозрительным.

…Остаемся, правда, несколько ослабленные здоровьем, тем не менее, Ваши верные сотрудники.

Рамзай».

Верил ли сам Зорге, что сможет вернуться? Кто знает… Он не мог сказать об этом никому. Даже Ханако, хотя он и оставался для нее источником любви.

1941-й

С началом нового года настроение Зорге стало все чаще меняться то в одну сторону, то в другую. Он иногда — Ханако подчеркивала это: иногда — мог позволить себе крепко выпить и, возвращаясь под утро, еще что-то печатал на машинке, а потом обнимал ее и всю осыпал поцелуями. Девушка никогда не протестовала. Как она сама говорила, в такие минуты ее сердце становилось еще более неопытным, чем тело, и она не могла противиться напору его чувства. Но такие ситуации ей уже были знакомы — пусть реже, но они случались и раньше. Теперь же, в 1941-м, с Рихардом происходили какие-то перемены, причин и смысла которых она не понимала, а оттого тревожилась все больше и больше.

«Однажды вечером Зорге тихо лежал в кабинете на кровати, приложив руки ко лбу. Я подошла, присела рядом и пристально посмотрела на него. Зорге молча плакал. Я была поражена. Я и представить не могла, что такой сильный мужчина, как Зорге, может плакать. Он весь съежился, уткнулся лицом в мои колени, протянул руку, взял меня за руку, попросил обхватить его за голову. Я смотрела на него, не зная, что делать. Зорге сжался, словно ребенок на руках у матери. Пребывая в растерянности, я то крепко обхватывала его голову руками, то в забытьи принималась гладить его по спине и вытянутой руке.

Через какое-то время он успокоился и, оторвавшись от моих коленей, повернулся ко мне.

Вид у него был очень печальный, поэтому я спросила:

— Что случилось?

— Грустно, — ответил он односложно. И бросил рассеянный взгляд в пустоту.

— Почему грустно? Пожалуйста, расскажите, — попросила я.

Зорге сощурил влажные глаза и, словно жалуясь, ответил:

— У меня нет друзей.

— Почему? У вас есть Отт-сан. Вайзе-сан. Клаузен-сан. У вас есть друзья! — утешала его я.

— Настоящих друзей нет, — еще печальнее медленно произнес Зорге. Я не знала, как его успокоить, поэтому больше уже ничего не спрашивала. Погрузившись в свои мысли, я пыталась понять причину его молчания».

Не успела она прийти к каким-то взвешенным выводам, как через несколько дней Зорге вновь огорошил ее, на этот раз — внезапным предложением выйти замуж. Но не за себя, а за… своего друга и ближайшего соратника по разведывательной работе Одзаки Хоцуми. Сначала, что удивительно, Зорге, как бы на всякий случай, поинтересовался, не состоит ли Ханако с кем-нибудь в отношениях. При том, что большую часть времени она проводила у него дома, о чем он не мог не знать, это могло говорить еще и о том, что он все равно до конца ей не доверял (или не хотел привязываться), одновременно не слишком интересуясь тем, как, где и с кем она проводит оставшееся от жизни в Адзабу время. Или же, ревнуя, решил лишний раз опровергнуть свои подозрения таким странным способом, потому что дальнейший ход разговора свидетельствовал о его искренней озабоченности ее судьбой.

Разумеется, Ханако ответила, что у нее нет никаких друзей мужского пола, кроме Рихарда, на что он, в свою очередь, заметил, что не знает, останется ли в Японии, и мысли о дальнейшей судьбе Ханако очень беспокоят его. Было бы хорошо в таком случае, если бы она вышла замуж за какого-нибудь умного и достойного японца — это успокоило бы Зорге.

Ханако, сдерживая недоумение, покорно согласилась: «Если мое замужество — это хорошо, то я могу выйти замуж за вашего друга».

Оставалось найти подходящего друга-японца у Зорге — у которого и неяпонцев-то друзей, судя по совсем недавнему признанию, не было. Он сделал несколько шагов по комнате и вдруг остановился:

«— У меня есть друг. Молодой человек — внештатный работник на Маньчжурской железной дороге.

— Сколько ему лет?

— Думаю, сорок. Молодой человек знает много про Китай. Умный.

— Хороший человек?

— Да. Вежливый. Мой хороший друг. Я его люблю. Молодой человек сможет сделать вам счастье. Я поговорю с молодым человеком. Вы подождите немного, — сказал Зорге».

Ханако покорно кивнула. Но то, что произошло во время их следующей встречи, не поддается толкованию с помощью обычной логики. Сильно взволнованный, Зорге объявил девушке имя ее «жениха» — Одзаки Хоцуми, но тут же сообщил, что тот женился, а других японских друзей — кандидатов в мужья для Ханако нет.

Странность создавшейся ситуации заключалась не только и даже не столько в том, что Рихард пытался найти мужа для своей девушки, чтобы она смогла пережить неизбежную войну — сам он к тому времени уже отчетливо понимал, что либо будет арестован, либо тайно покинет Японию. Удивительно было, что он предложил кандидатуру Одзаки, о котором, судя по словам Ханако, не знал даже таких элементарных вещей, как семейное положение. Впрочем, он мог сказать мимоходом — полушутя, полусерьезно, забыть потом, а Ханако долго об этом думала, и оттого в ее воспоминаниях это выглядит как долгий разговор.

Одзаки Хоцуми являлся основным агентом группы Зорге в Токио и до мая 1941 года работал под псевдонимом «Отто». Одзаки вырос на Тайване, который был тогда японской колонией, и окончил престижнейший в стране юридический факультет Токийского императорского университета. Несмотря на левые убеждения, с 1926 года работал журналистом в осакском отделении газеты «Асахи», с 1928 года стал ее корреспондентом в Шанхае. Там, как мы помним, Агнес Смедли и свела двух своих кавалеров друг с другом. Перебравшись в Японию, «Рамзай» наладил контакт с Одзаки зимой 1933 года, но при этом сам Одзаки — «Отто» считал, что работает на Коминтерн, а Рихарда Зорге долгое время знал как американского журналиста Джонсона. Но неужели и «Рамзай» знал о своем друге-агенте так же мало? Ведь Одзаки был счастливо женат на японке с 1927 года, и у них подрастала дочь. Много лет Одзаки Хоцуми параллельно с журналистской деятельностью сотрудничал с чрезвычайно важной для понимания стратегических планов Японии в Китае организацией — Исследовательским бюро Южно-Маньчжурской железной дороги. ЮМЖД или, по-японски, Мантэцу, в те годы фактически выполняла функцию одной из государствообразующих компаний Японии и являлась крупнейшим эксплуатантом природных богатств Китая. К тому же именно она обеспечивала все военные перевозки Квантунской армии, и в штаб-квартиру ЮМЖД стекались сведения о грядущих событиях на японо-китайском фронте. Как ценный специалист по Китаю, в 1937 году Одзаки, чей однокашник стал секретарем премьер-министра принца Коноэ, вошел в «Сёва кэнкюкай», а затем в «Асамэсикай» — неформальные группы интеллектуалов-политологов, занимавшиеся выработкой прогнозов и консультациями стратегического характера для правительства Японии и прежде всего лично для премьер-министра. Информация, которую поставлял Одзаки для советской разведки, имела чрезвычайно высокий уровень ценности и позволяла принимать Москве важнейшие решения глобального уровня. Это значит, что и в Москву Зорге обязан был подавать хотя бы краткие биографические сведения о своем источнике стратегической важности. И при этом он не знал, что тот был женат?

Тем не менее Исии Ханако утверждала, что именно так и было. Сообщив ей странную новость, Рихард еще некоторое время нервно ходил по кабинету, а потом уселся за стол и вернулся к работе. Ханако, совершенно шокированная происходящим, как будто погрузилась в транс и попыталась справиться с эмоциями. Она легла в кровать, взяла книгу, но не смогла читать: «Опустив книгу на грудь, я пристально посмотрела на фигуру Зорге, сидящего ко мне спиной. Его пальцы, словно у пианиста, ловко и точно ударяли по клавишам печатной машинки. А тело казалось высеченным из камня — оно не двигалось. Спустя какое-то время он повернулся боком, положил правую руку на стол и напряженно посмотрел перед собой. Этот взгляд был воплощением хладнокровия и мог подчинить себе все вокруг. Я сделалась очень спокойной. Зорге закурил, медленно два-три раза затянулся и встал. Сделав пять-шесть шагов по комнате, он вдруг вернулся обратно, и, положив зажженную сигарету в пепельницу, заставил свои пальцы снова забегать по печатной машинке. Та-та-та-та… Веселый звук разносился по тихой комнате». Зорге писал большую книгу по истории Японии и отдавался этой работе со всей страстью, хотя, кажется, и понимал, что может не успеть ее закончить.

В один августовский день, когда он уже уехал на работу, а Ханако тоже собралась съездить домой, ее снизу позвала горничная. В прихожей стоял мужчина в пиджаке, тридцати двух-тридцати трех лет, представившийся полицейским и вежливо пригласившим девушку проследовать с ним в участок для беседы с начальством.

Полицейский участок Ториидзака находился прямо через дорогу, идти до него было менее двух минут. Ханако и ее сопровождающий поднялись по лестнице и прошли в меньшую из сдвоенных комнат большого кабинета, окна которого выходили на дорогу. В комнате сидел еще один мужчина постарше, тоже в пиджаке, и просматривал документы. Исии Ханако в своих книгах называла его «М.» и причисляла к руководству тайной полиции. Действительно, это мог быть один из приставов иностранного отдела Высшей специальной полиции (токко) — фактически тайной политической полиции Японии. Много лет спустя, весной 1969 года, в гости к Исии Ханако приехал советский журналист и писатель Юлиан Семенов. Ему она назвала фамилию полицейского чиновника полностью: Мацунага.

Когда Ханако села на маленький стульчик перед столом, Мацунага взял карандаш и с серьезным выражением лица стал спрашивать адрес регистрации, адрес фактического проживания, дату рождения, какое у нее образование и так далее. Иногда он быстро записывал что-то карандашом и все настойчивее спрашивал Ханако о характере ее отношений с Зорге. Подавленная и встревоженная, она отвечала на вопросы, а Мацунага, обращая время от времени взгляд к окну и сильно хмурясь, «бросал наглые, невежливые, неприятные» фразы: «Вы вообще понимаете, что такое государственный строй Японии?.. Женщины, которые водят шашни с иностранцами, не японки… Я не могу понять ход мысли таких, как вы, которые и школу посещали, и обучились навыку помощницы акушерки, а общаются с иностранцем. Разве в Японии недостаточно мужчин?»

Недооценив уровень осведомленности полиции, Ханако вдруг заявила, что уже давно рассталась с Зорге и нет смысла вести пустые разговоры на эту тему.

Удивленный полицейский спросил, зачем же она постоянно ходит в дом Зорге, если давно порвала с ним. Ханако ответила, что ее наверняка с кем-то спутали, и от такой глупости Мацунага скривился, словно его заставили выпить уксус, а его суровое лицо стало еще более суровым: «Примем во внимание, что ты еще и врешь! Кроме тебя другие японцы туда не ходят. Я все знаю, во сколько ты приходишь, во сколько уходишь! Отсюда могу видеть, даже в какой позе ты ложишься в постель. Хах! Оголив свою белую задницу!..»

Ханако вскипела. Уже не сдерживаясь, краснея и дрожа от гнева, она выкрикнула: «Если я скажу, что ни за что не хочу с ним расставаться, что вы будете делать?» Полицейский смотрел то на нее, то в окно, откуда открывался вид на дом Зорге, но в конце концов, сдался: после еще пары оскорблений ее отпустили. Вернувшись в дом матери, девушка провела там четыре или пять дней, и только хорошенько успокоившись, смогла вернуться к Зорге.

Он был дома, сидел в кабинете на втором этаже и выглядел взволнованным, лицо его покраснело, а взгляд был пронзителен. Неизвестно откуда, но Рихард уже знал о визите Ханако в полицию — скорее всего, ему рассказала об этом горничная.

Почти плача и сгорая от стыда, девушка рассказала о том, что произошло в участке Ториидзака. Зорге слушал, изредка кивая, а потом спросил, не проявляли ли полицейские грубости по отношению к Ханако. Когда она воспроизвела фразу «японка, а спит с иностранцем», Зорге вдруг резко вскочил с места и принялся с шумом расхаживать по комнате. Глубокие морщины на его лице стали еще глубже, губы были плотно сжаты. В карманах брюк он сжал кулаки, руки его затряслись от с трудом сдерживаемого гнева. Вдруг он остановился перед Ханако, пристально посмотрел на нее и, протягивая к ней руки, произнес:

«Полиция хочет взять вас у Зорге. Почему? Япония нельзя. У меня нет много девушек. Вы одна. Не плохо. Если вас возьмут, я разозлюсь. Да… Японский молодой человек, много немецких женщин хорошо делает. Не говорят, что Германия нельзя. Почему говорят, что Япония нельзя? Если Япония заберет вас у Зорге, то я у всех находящихся в Германии японских мужчин всех немецких девушек, да. Всех заберу! Я могу. Отправлю в Германию телеграмму».

Немного успокоившись, он добавил, что Ханако может не волноваться — Зорге достаточно силен, чтобы справиться с такой проблемой. Успокоиться ей, конечно, не удалось, хотя она и утешала себя тем, что он известный журналист, что он пользуется большим доверием немецкого министра иностранных дел (наверняка она видела приветственный адрес Риббентропа по случаю юбилея Рихарда), и у него много других влиятельных друзей.

Худшие опасения Ханако подтвердились. Примерно через неделю, проходя мимо полицейского участка Ториидзака, она заметила в оконном проеме второго этажа лицо того сыщика, что приходил за ней первый раз. Он поманил ее рукой, и она поднялась в знакомый кабинет. Следом вошел Мацунага и, садясь за стол, сообщил: «Зорге-сан ведь сильно избил нашего Аояма[31]. Какой ужас». Молодой сыщик, которого Ханако видела в окне, подтвердил: «Точно. Неожиданно врезал такой апперкот, что выстоять было невозможно. Чертовски силен. Да уж, этот Зорге страшен в гневе».

Ханако невольно бросила взгляд на начальника и заметила, что тот вдруг улыбнулся. Она подумала тогда, что в этот момент он настолько изменился внешне, что внезапно стал похож на обычного человека, добропорядочного отца семейства, служащего какой-нибудь фирмы. Когда Мацунага смеялся, он выглядел необыкновенно добрым, и она мысленно предположила, что, наверное, когда он возвращался домой к семье, то превращался в хорошего мужа и отца. Пока эти мысли проносились у нее в голове, Мацунага согнал с лица улыбку, взял в руки довольно толстую пачку документов, лежащую на столе, и сказал, глядя Ханако прямо в глаза: «В этих протоколах зафиксированы все иностранцы и женщины, имеющие с ними связь. Я просто поражаюсь. В чем китайцы и корейцы хороши, так это в денежных вопросах. Уже почти всех заставили с ними расстаться, хотя, конечно, при наличии детей это затруднительно. Я их всех уже развел за деньги, ведь в конечном счете самые надежные-то все-таки свои. Они все моментально уходят от своих иностранных супругов. Не осталось таких женщин, кто, как и вы, находились бы в настолько близкой связи с иностранцем. Лучше уж получить расчет при разрыве отношений и расстаться. Я приложу нашу беседу к протоколу, как вы на это смотрите?»

Ханако сообразила: полицейский предлагает ей сделку. В Японии было принято (и частично эта практика сохраняется поныне) при расставании пары выплачивать женщине крупную сумму в качестве своеобразной «моральной компенсации». Помедлив, девушка отказалась. Мацунага настаивал: «Да что ж такое! Умнее ведь будет взять, раз дают! Потому что это еще и в иностранной валюте. Все ведь понемножку берут. Ну смотрите, кто-то берет три тысячи, кто-то пять тысяч, кто-то десять тысяч. Но он у тебя иностранец, поэтому лучше брать то, что можешь взять».

Ханако испугалась. Она сказала, что за это время и так уже получила много денег и не надо сообщать Зорге об этом разговоре — ему будет неприятно. Ведь получалось, что сейчас полицейский спасал ее. Она не знала почему, но видела, что у полиции есть серьезные претензии к ее любимому. Сейчас ей предлагают отказаться от него, внеся в протокол ее «признание» о том, что при расставании она получила традиционное «выходное пособие» и тем самым разорвала связь с подозреваемым. Тогда полиция потеряет к ней интерес — обычная содержанка, что с нее взять, и больше это дело ее никак не коснется.

Ханако увидела, как Мацунага достал писчую бумагу и принялся заполнять ее. Пока он писал, девушка думала о Зорге, представила, как Рихард ее обнимет, что скажет при встрече, испугалась, что ее мысли станут очевидны для полицейских, но, бросив взгляд на них, тут же поняла, что людей, сидящих сейчас перед ней, это совершенно не интересует и, когда протокол был готов, просто молча обмакнула палец в красную мастику и поставила отпечаток вместо подписи.

С Зорге Ханако встретилась только через несколько дней и рассказала о своем втором вынужденном визите в полицию. Обмолвилась и о том, что в участке говорят об избитом Зорге полицейском. Рихард подтвердил: «Ко мне всегда приходит полиция. Японская полиция бедная. Несчастная. Я даю чай, даю обувь. Оказываю любезность. Вы ходили в полицейский участок. Потом горничная ходила. И вы, и горничная плакали. Бедные. Я разозлился. Нет грубости. Девушки слабые. В полицейском участке можно и не издеваться над слабыми людьми. Я мужчина, полиция, пожалуйста, заходи, я всегда поговорю. Вы понимаете? Японские мужчины всегда нельзя. Мужчина с мужчиной, да, хорошо. Можно и без девушек».

Затем он снова вернулся к вопросу безопасности Ханако и на этот раз предложил ей вместе с матерью отправиться в Шанхай. Расходы на поездку и их дальнейшее содержание он брал на себя. По словам Зорге, в одном из шанхайских банков у него лежали на счету некоторые сбережения. Сам он поехать не мог, но — чрезвычайно важный момент — ожидал, что скоро его работа закончится и он присоединится к Миякэ в Шанхае.

Рихард вернулся к делам, а Ханако, опустошенная, легла на кровать и тихо заплакала. Она чувствовала, что идея с бегством в Шанхай запоздала, тем более что, даже если туда уедет она с матерью, Зорге останется в Токио, а его загадочная работа не кончится никогда. Шанхай уже стал фантомом, и теперь таким же фантомом становился Рихард, который сидел на расстоянии вытянутой руки от нее, но уже был так же далек, как Китай. Постепенно девушка забылась тревожным сном, который потом, много лет спустя, назвала «предчувствием смерти».

Чуть позже, вечером, Рихард пригласил Ханако в ресторан сукияки[32] — ждали только Клаузена. Когда тот приехал, несколько минут они обсуждали ситуацию с полицией — вроде бы не всерьез и по-японски, так, чтобы Ханако понимала. Затем перешли на немецкий язык, и Миякэ быстро потеряла нить разговора. Но все же слово «паспорт» произносилось так часто, а лицо Рихарда стало таким мрачным, что она все поняла: с побегом ничего не получится. Они засобирались в ресторан, и Зорге подтвердил: уехать в Шанхай не получится — у Ханако нет паспорта, ее не выпустят из Японии. Может быть, потом… когда все уляжется. К ней подошел Клаузен и то ли в шутку, то ли всерьез признался в любви. Ханако разозлилась и ответила ему довольно грубо. Он не обиделся, а только крякнул: «Вы суровая — хорошая жена для Зорге. Жены всегда одинаковые. Я больше не буду с вами говорить. Можете не волноваться. Давайте вместе поедим сукияки», — и предложил свою дружбу. Ханако продолжала кипеть от гнева.

Пытаясь успокоить, Зорге обнял ее за плечи и склонил к ней голову. Она закрыла глаза и поцеловала его. Клаузен отвернулся и молча зашагал к выходу.

На машине Клаузена все вместе они приехали в ресторан. Пили саке, по японскому обычаю прямо на столе в специальной посуде варили и жарили нежнейшее мясо. Теперь радист разговаривал только о еде — он был известным всей немецкой колонии в Токио гурманом.

Он же привез всю компанию домой. Оставив автомобиль перед домом, Клаузен зашел в прихожую и какое-то время они еще разговаривали с Зорге наедине. Затем он уехал.

Оставшись одни, Рихард и Ханако откупорили бутылку бренди, выпили по бокалу, и Зорге начал разговор: «Я говорю с вами, вы, пожалуйста, послушайте… Если Зорге не будет, вы станете плакать. Вы маленькая девушка, слабая. Бедная. Я не знаю, как лучше. Вы поедете в Шанхай — трудно. Возможно, с Зорге все будет нормально, а может нет, не знаю. Вы, если Зорге не станет, будете думать, думать. А, какой же Зорге большой человек, и вы больше не будете плакать. Можно и не плакать. Понимаете? Нет, вы не понимаете. Сейчас можно и не понимать. Может, а может и не произойдет, не знаю. Вы любите Зорге?

— Да, люблю.

— Я вас люблю. Если бы вас не было, Зорге бы умер намного раньше. Понимаете? В больнице я был очень опасно. Вы плакали. Я думал. Вы меня хотели. Хочу жить. Не хочу умирать. Да, я поправился. Вы знаете. Вы не хотели?

— Я всегда вас хочу.

— Да, вместе хотим. Не хочу умирать. Умру, нерадостно. Думаю, вы не любите смерть. Вы хотите умереть вместе с Зорге?

— Я боюсь смерти!

— Да, люди боятся умирать. Правда. Вы не врете. Говорите правду. Хорошо. Я — хорошо смогу. Вы можете не волноваться. У вас есть мама-сан. Есть маленькая девочка [племянница]. Умирать нельзя. Я не дурак. Я не буду говорить. Все в порядке. Зорге сильный мужчина, не всегда говорит. Можно и не говорить. Вы что сделаете, брак?

— Я могу и без брака. Я думаю, японские молодые люди не смогут меня полюбить.

— Нет, вы красивая. Умная. Я люблю. Если японский молодой человек будет умным, вы станете хорошей женой. У вас будет счастье. У молодого человека будет счастье. Европейские молодые люди вас очень любят. Вы знаете Ураха? Да, принц Урах. Урах вернулся. Сейчас его нет в Японии. Урах говорил, когда возвращался… Зорге, я очень люблю твою девушку. Пожалуйста, я вместе вернуться в Германию. Я сказал… Мияко нельзя. Если у меня не будет Мияко, мне будет трудно жить. Вам можно и без Мияко. Пожалуйста, возвращайтесь один. Да, молодой человек вас любит. Я знаю. Нехорошо, когда вы грустная. Когда люди просто грустные, хорошо. Очень грустные — нехорошо. Я знаю, чему люди рады, чему не рады. Вы рады, понимаю, это хорошо. Вы, пожалуйста, выходите замуж. Мне одному нормально. Потом умру. Может быть, а может быть не умру, люди не знают, когда умрут. Лучше и не знать. Если люди будут знать, когда умрут, не будут работать. Станут лентяями. Я не лентяй. Работаю, работаю, потом умру. Вы любите Зорге? Да, я вас люблю и не забуду. Дальше вместе можно и не быть. Я умру один…

— Вы не боитесь умирать?

— Люди всегда боятся умирать. Если молодой человек делает большую работу, всегда опасно. Долго жить сложно. Вы любите больших молодых людей? Да, вы их любите. Я знаю. Я сделаю хорошую книгу. Потом у вас будет счастье. Вы знаете моя книга?

— Нет, не знаю.

— Да, у меня много хороших книг. Потом вы узнаете. Зорге — большой человек. У вас будет счастье. Сейчас может и не быть. Я еще больше буду работать. Смогу сделать хорошие книги. Подождите немного. Вы рады? Да, если вы рады, я тоже всегда рад. Люди вместе рады, это лучше всего. Имеют счастье. Вы — хороший человек, я — хороший человек, хочу вместе заснуть. Давайте вместе заснем. Можно больше и не разговаривать».

Они, как могли, еще довольно долго говорили о любви. Ханако пыталась доказать, что ей не нужен никто, кроме Зорге, и это не может зависеть от внешних причин — потом она всей своей жизнью будет доказывать, что в тот вечер не зря сотрясала воздух в их домике в Адзабу.

Он пытался убедить ее, что просто она еще не знает жизни, и для ее же блага будет правильным найти вместо Зорге кого-то другого. Наконец, они оба устали и легли спать.

Утром Рихард попросил девушку не думать о вчерашнем разговоре и не волноваться. Вечером они снова собирались пойти в ресторан.

Когда Зорге ушел, к Миякэ подошла старая горничная. Ее тоже вызывали в полицию и спрашивали о господине, оскорбляли, довели до слез. Помимо этого, молодой полицейский, видимо это был тот самый Аояма, трижды и сам наведывался в дом Зорге, чтобы расспросить о нем горничную. На третий раз ему не повезло — Зорге оказался дома и вышел ему навстречу лично. Полицейский сказал, что его интересует не он, а Миякэ, и оттолкнул Зорге, в ответ на что тот свернул ему челюсть. Когда полицейский пришел в себя, Зорге, к огромному его облегчению, пообещал, что больше не будет его бить, и велел горничной подарить ему пару новых ботинок из имевшихся в шкафу запасов. Старушка завернула ботинки, подала полицейскому и, сопровождая это фразой: «Страшный человек. Нечего просто так сюда ходить», — выпроводила служителя закона восвояси.

Горничная объяснила поведение Зорге тем, что он в последнее время все сильнее и сильнее беспокоился за Ханако. Сказала и о том, что Зорге уже рассчитал ее, но она все равно приходила на работу, чтобы помочь господину, потому что он очень хороший человек — таких больше нет. За этим разговором женщин застал вернувшийся Зорге. Они пообедали дома, а потом Рихард передал Ханако крупную сумму — две тысячи иен. На этот раз она уже совсем не хотела их брать, чувствуя, что это напоминает прощальный подарок или выплату отступных, о которых говорили в полиции. Зорге был настойчив, и деньги все же пришлось взять. А потом Рихарду пришла в голову идея всем вместе сходить в японский ресторан — ему, Ханако и травмированному молодому полицейскому. На том и порешили. Рихард позвонил посольскому переводчику и попросил его связаться с полицией и передать инспектору приглашение на ужин, определив дату и время встречи. Затем, сказав, что у него очень много срочной работы, отправил Ханако домой.

В назначенный день — это было в среду, 20-го или 27 августа, парочка приехала на машине в район Нихонбаси, где перед входом в ресторан их ждал высокий и худощавый японец тридцати пяти-тридцати шести лет — переводчик посольства Германии по фамилии Цунасима. Чуть позже подъехали еще двое: Аояма и его начальник — тот самый Мацунага, что уже дважды допрашивал Ханако в участке Ториидзака. Однако теперь между присутствующими не ощущалось и тени той холодности, что царила на их крайне неприятных официальных встречах. А когда принесли саке и пиво, атмосфера в комнатке и вовсе стала дружеской. Все разговаривали, вместе смеялись и продолжали пить. И начальник, и сыщик быстро раскраснелись, оба они смеялись, искоса поглядывая на Ханако. Она, в свою очередь, обратила внимание, что Аояма сбрил усы, и поинтересовалась почему. Тот ответил, что это память об ударе Зорге и собственном его неподобающем поведении в доме иностранца. Ханако была растрогана, Мацунага прозрачно намекнул, что девушка очень нравится молодому инспектору, а Зорге, уже по обыкновению последних недель, предложил Ханако выйти за него замуж. Аояма был не против, но тут, по счастью, выяснилось, что он тоже женат, и тема постепенно исчерпала себя. Вдоволь нашутившись и насмеявшись, перешли к более серьезным делам. Зорге долго что-то говорил на ухо переводчику. А тот потом так же долго и так же конфиденциально передавал его слова полицейскому начальнику. Потом стражи порядка поднялись и ушли, а Зорге еще какое-то время побеседовал с переводчиком, причем лицо у последнего было очень недовольным. Когда они вышли из ресторана, Цунасима подошел к Ханако: «Зорге-сан не женат, и это очень беспокоит полицию. Думаю, некоторое время вам лучше туда не ходить. Я, конечно, не знаю… вам решать, но я японец, поэтому я на вашей стороне. Не подумайте ничего плохого».

Ханако показалось, что переводчик испытывает неприязнь к Зорге. Возможно, для японца оказались смешаны понятия «неженатый» и «развратник», и, желая защитить Зорге, она хотела возразить, но нашла в себе силы лишь кивнуть и подтвердить, что приняла рекомендацию к сведению.

Расставшись с переводчиком на берегу реки, Ханако и Зорге на машине вернулись домой. Рихард казался обессиленным, выражение лица его было грустным. Выйдя у дома из машины, он сказал, пристально глядя на девушку: «Мияко, вы приходите ко мне в дом. Очень трудно. Полиция всегда смотрит. Нехорошо. Вы что думаете? Хотите прийти ко мне домой? Не хотите приходить? Пожалуйста, скажите правду. Я сделаю, чтобы вам было хорошо. Все в порядке».

Ханако ждала этого вопроса и горячо заговорила в ответ:

«— Я приду в ваш дом — не страшно. Если полиция будет смотреть, я знаю и другую дорогу. Нормально! Я всегда буду с вами. Я не хочу японского молодого человека. Я не люблю японских молодых людей. Пожалуйста, вы можете не волноваться. Я работаю, работаю. Большой молодой человек, поэтому и волнения большие. Мне нельзя лениться. Вы не любите лентяев. Я беспокоюсь.

— Нет, можете не волноваться. Девушки всегда слабые. Нельзя много работать. Я молодой человек, много работаю. Вы, я, вместе, что будем делать? Schlafen[33]? Schlafen хорошо. Нет беспокойства. Нет грусти. Самое лучшее. Вам нравится Schlafen? Да, я знаю. Вы больше всего любите Schlafen. Что любите больше? Не Зорге? Пожалуйста, говорите!

— Я больше всего люблю Зорге. Вы знаете. Можно и не говорить. Даже лучше, если не говорить. Да, я хочу спать с вами. Зорге, обнимите меня…»

Обнявшись, они пошли в спальню и постарались забыть события последних дней, но Ханако мучила мысль, что она чего-то не понимает в происходящих событиях и, оторвавшись от ласк, она попыталась добиться ответа от Зорге: что происходит? Он окаменел, и на лице его как будто появилась маска. Сказав лишь: «Хочу спать, хочу спать. Давайте умрем вместе», — он лег рядом с ней.

В следующий раз они встретились лишь через неделю. Зорге выглядел спокойнее, чем во время их последнего свидания, но еще раз повторил, что Ханако очень рискует, приходя к нему домой. И этот разговор снова не привел их ни к какому решению, а вечером они отправились в ресторан «Ломайер». Народу было много, и все, кажется, знали Зорге. Он раскланивался, кивал, отвечал на реплики знакомых. Когда пара заняла свои места и они немного выпили, к ним выстроилась целая очередь иностранцев, желавших что-то сказать Зорге.

После ужина они вернулись домой, поднялись на второй этаж и открыли бутылку вермута.

Полистав пластинки, Рихард поставил «Фантазию» Бетховена. Партию фортепиано исполнял Эдвин Фишер, один из любимых пианистов Зорге: с его слов, в Германии, еще ребенком, он приходил в гости в дом Фишеров. Зорге лег в спальне один, некоторое время внимательно слушал музыку, потом вдруг встал, подошел к Ханако, и они вместе сели на кровать. Лицо его было немного мрачным, пристально глядя на нее, он сощурил глаза, но на самом деле взгляд его был обращен куда-то очень далеко. Он вдруг заговорил о войне.

Монолог Зорге[34]

— Так вот, во время мировой войны я был немецким солдатом. Германия ходила во Францию. Воевал. Потом немецкие и французские молодые солдаты вместе делали забавные вещи. Моемся в реке. Плаваем, хорошо. Солдаты хотят весело разговаривать. Вместе смеяться, плавать, солдаты — везде интересно вместе. Потом, завтра, я сделал французскому солдату “бах!” (как будто выстрелил из ружья). Маленький французский солдат умер. Я плакал. Война нехорошо. Бедная мама солдата! Люди умирают, самое печальное. Я плакал. Я не люблю войну, не могу говорить. Никогда не могу говорить о войне. Люди не понимают, как лучше. Если бы понимали, больше бы войн не было. Я понимаю, как лучше. Да. Зорге стал умнее. Я пишу книгу. Пишу хорошую книгу. Вы хотите?

— Да, хочу.

— Да, давайте писать вместе. Вы, я — умные. Умные люди всегда делают хорошие вещи. Правда.

Повеселев, Зорге продолжил:

— Так вот, немецкие солдаты пошли в Россию. Я — бах! — упал. Стал негодным.

В следующий раз русские солдаты пришли в Германию. Потом солдаты вернулись. Русские солдаты видели, как я падаю… «Вы, маленький немецкий солдат, бедный, что будете делать?» — думает русский солдат. У солдата ничего нет. Да, достает табак, пожалуйста! Красивый, превосходный. Я плакал. Да, русские солдаты превосходные, сильные. Я думаю, что правда понимаю русских солдат. Если правильно понимаешь, люди — хорошие. Вы думаете так же, я так же. Люди действительно не понимают. Если бы понимали, войны бы не было. Всегда было бы счастье. Счастье — это хорошо. Люди правда думают о счастье. Если счастья нет, думаю, люди — не люди. Вы, пожалуйста, подумайте. Я запишу. Сделаю хорошую книгу. Если люди будут читать книги, то станут умнее. Вы любите книги, поэтому, пожалуйста, читайте. У людей, которые читают книги, всегда чистые сердца. Но я думаю, что людям надо не только книги читать. Но если будут читать, станут работать с умом. Работать, работать, а потом опять читать книги. Думаю, еще лучше. Вы что думаете? Любите только читать?.. Я думаю, если читать книги, можно лучше работать. Работать, что это? Вы не понимаете. Правда, не понимаете. Я работаю. Вы потом узнаете, что сделал Зорге. Я не скажу.

— Почему?

— Вы хотите знать?

— Да.

— Вам нельзя об этом знать. Я вам не скажу. Вы — маленькая девочка. Я думаю, нехорошо, когда девушка всегда в опасности. Будет работать только Зорге. Вы потом узнаете, что сделал Зорге. Зорге умный. Сильный. Не боится опасности. Человек, если волнуется, то не может работать хорошо. Правда. Если правда делает, человек всегда в опасности. Люди, которые всего боятся, не работают по-настоящему. Если по-настоящему не могут, то… всегда, всегда, война, война. Война длинная, у людей нет счастья. Вы не понимаете? Да, Зорге сделает хорошее дело. Потом умрет. Правда, умрет. Думаю, вы не любите смерть. Всегда нехорошо, когда человек умирает. Я печально умру. Ничего не поделаешь. Ради того, чтобы люди стали счастливы, Зорге умрет. Вы, пожалуйста, живите. Я буду рад, если вы будете жить. Если Зорге умрет, вы сможете жить. Если Зорге не умрет, вам будет трудно жить. Правда. Люди не знают. Не понимают того, что я знаю. Правда… Если бы понимали, то Зорге мог бы и не умирать. Я хочу жить! Если я останусь жив, в Японии станет плохо. Люди станут самыми несчастными. Я знаю. Не люблю несчастных людей. Я умру. Если я умру, японцы потом будут счастливы. Правда. Я не боюсь умереть. Я люблю, когда люди живут в счастье.

О чем вы думаете? Думаете хорошо, когда люди живут счастливо?

— Да, думаю, хорошо.

— Так и есть. Вы умная. Японское правительство — дураки, дураки… Давайте я умру… Если я умру, война будет трудная… Война быстро закончится. Правда. Японское правительство постоянно творит плохие дела. Зорге не проиграет. Зорге умный. Будет работать и работать. Быстро положим конец войне.

Когда война закончится, после нее людям придется немного трудно. Всегда если воевать — и победив, и проиграв — потом не бывает хорошо. Ничего не поделаешь. Если не положить конец войне, будет еще хуже… Если много воевать, потом немножко плохо живется. Ничего не поделаешь, ведь люди совершали глупость… Потом, уже потом, станет лучше. Люди будут счастливы. Я знаю. Люди будут счастливыми, правда. Вы, пожалуйста, живите — Зорге будет счастлив. Вы потом поймете, над чем работал Зорге. Я поступал хорошо. Люди узнают, что сделал Зорге. Если люди поймут, что сделал Зорге, они не будут сердиться. Подумают, что Зорге — хороший человек. Правда. Если люди поймут, что Зорге хороший человек, то вы будете счастливы… Вы не будете плакать. Прекратите плакать. Вы будете счастливы. Японское правительство сделает вас счастливой. Правда. Зорге знает. Думаю, японское правительство не навсегда останется глупым. Если японское правительство правда все поймет, оно сделает вам много добра. Вы хотите быть счастливой? Хотите денег?

— Нет.

— Да, не денег. Я понимаю. Деньги никогда не приносят счастья. Иногда могут сделать немного радостнее. Но просто радостно, не хорошо. Людям нужно счастье. Думаю, всегда, везде одинаково. Что вы хотите?

— Я хочу Зорге.

— Хотеть Зорге нельзя. Зорге умрет. Потом вы будете счастливы. Правда. Если Зорге будет бояться смерти, я не смогу работать. Тогда война будет еще длиннее. Станет длинной-длинной. Вам, правда, станет трудно жить. Я знаю, вы умрете. Мама-сан умрет. Маленькая девочка [племянница] умрет. Все японцы станут несчастными. Я не люблю, когда люди несчастны. Правда. Давайте, я умру. Сделаю опасное дело. Потом умру. Вы — несчастная от того, что всегда хотите Зорге. И я вас хочу. Хотим одинаково. Несчастны одинаково. Вы меня хотите — я вас хочу. Если мы вместе вернемся в Россию, кто действительно сможет [предотвратить войну]? Я не знаю. Не знаю, кто из японцев сможет такое сделать. Если бы я знал, я бы вернулся в Россию. Правда. Не хочу умирать. Хочу жить. Я хочу жить. Если бы мы вместе с вами вернулись в Россию, было бы правда хорошо. Можно было бы и не умирать. Я был бы счастлив. Вы были бы счастливы. Мы вместе всегда были бы счастливы. Люди, когда вместе, правда, счастливы… Думаю, если люди не счастливы, то они — не люди. Вы хотите вместе с Зорге поехать в Россию?

— Да.

— Вы несчастная, я несчастный. Вы и я, если вернемся в Россию, в Японии станет плохо. Если в Японии станет плохо, то и мама-сан, и маленькая девочка, и ваш старший брат, живущий в провинции, и маленькие несчастные японские солдаты, все… умрут, умрут. Я знаю. Америка сильная. Япония не победит. Россия не будет воевать с Америкой. Я сказал России. Война Америки с Россией — нельзя. Вы знаете Сталина?

— Да, знаю.

— Да, хорошо. Я сказал Сталину. России можно и не воевать с Америкой. Россия не глупая. Русские умные. Всегда делают хорошие дела. Если люди работают, всегда становится лучше. Если у людей есть счастье, то работать всегда в радость. Пожалуйста, вы запишите. Что Зорге сказал? Что Зорге сделал? Зорге — большой человек. Всегда поступает хорошо. Вы понимаете, кто такой Зорге? Зорге — бог. Что такое бог? Бог — всегда человек. Если бог — не человек, то он ненастоящий. Люди поклоняются богам. Я смеюсь. Люди поклоняются не богам. Правда. Христос что сделал? Люди говорят: «Христос — бог». Ложь. Христос не бог. Христос не человек. Люди создали. Я знаю. Люди создали Христа. Хотели, как лучше. Хотеть делать хорошие дела — это правильно. Если не хочешь сделать доброе дело, думаю, человек — не человек.

Кто создал Христа? Люди не понимают. Правда, не понимают. Думаю, правда, не понимают… Если бы понимали, то люди не создали бы. Но если бы не создали, всегда и везде творили бы плохие дела. Люди думали, думали и наконец придумали Христа. Вы понимаете? Люди создали Христа. Я думаю, это хорошо, что появился Христос. Если бы Христа не создали, люди стали бы еще хуже. Люди, говорящие о Христе, хорошие. Неплохие. Они больше думают. Нет Христа. Конец света. Христос не может положить конец войне. Сейчас это слишком трудно. Я это знаю. Христу правда трудно положить конец войне. Еще больше людей хотят бога. Зорге станет богом[35]. Человек, который хочет стать богом, — всегда тот, кто может преодолеть опасность. Вы понимаете? Никто из людей не хочет умирать. Это правда… Я не хочу умирать. Вас хочу. Хочу жить… Вы говорили: «Мне страшно», — это понятно. Люди боятся смерти. Не хотят умирать.

Что сделал Зорге? Вы знаете? Сделал так, чтобы японское правительство скорее проиграло. Это так. Японское правительство всегда делало плохие дела. Я об этом думал. Японские мужчины всегда немного слабые. Несильные. Да, люди слабые, думаю, не только в Японии. Французские, американские мужчины несильные. Русские мужчины — сильные. Почему сильные? Не понимаю. Русские тоже не понимают. Можно и не понимать. Если люди не понимают, это не всегда плохо.

Если бы люди чувствовали в себе силу, возможно, хотели бы воевать. Может да, а может и нет, еще не знаю. Мияко, вы хотите спать?

— Нет, я не хочу спать. Пожалуйста, говорите.

— Тогда, я еще немного поговорю. Вы, пожалуйста, слушайте. Если Япония будет воевать с Америкой, то проиграет. Несчастная. Америка намного сильнее. После поражения в Японии станет плохо. Америка сделает Японию немного лучше. Только чуть-чуть, немного. Если Америка будет воевать с Россией, Америка скажет Японии: «Давай воевать вместе», — это опасно! Правда, опасно. На этот раз если будут воевать, то погибнут много японцев. Может, Японии придет конец. Америка сильная, но если и дальше будет воевать, то Россия станет еще сильнее, правда. Вы записываете, я говорю. Японии можно вообще никогда и не воевать. Так и есть. Никогда не воевать. Россия не скажет Японии: «Давай воевать вместе». Все в порядке! Можно не волноваться.

Вы понимаете, зачем Зорге приехал в Японию? Я разговаривал со Сталиным[36]. Поэтому приехал в Японию. Японское правительство всегда делает плохие вещи. Что еще я хочу сделать? Что смогу? Я хорошо знаю историю. Японское правительство — нехорошее. Поэтому Зорге работает. Потом поймете, чтó сделало японское правительство. Что сделал Зорге? Что такое человеческое счастье? Да, вы, как Зорге. Вы понимаете.

— Ваши хорошие японские друзья не в опасности?

— Одзаки-сан Япония не убьет[37], не думаю. Если бы думал по-другому, то не размышлял бы о вашем браке с Одзаки-сан… С ним будет все в порядке. Убьют только Зорге, только Зорге — еще лучше. Японцев не обязательно убивать. Я умру. Ничего не поделаешь. Ради того, чтобы люди стали счастливыми, Зорге умрет. Вы, если Зорге не станет, вступите в брак?..

— Нет, я могу и без брака. Не думаю о нем.

— Да, не выходите замуж. Вы всегда только с Зорге, я счастлив. Но я думаю, вам будет немного грустно, ничего не поделаешь. Если будет очень грустно, то вам станет трудно жить. Я знаю. Если будет совсем грустно, то, пожалуйста, выходите замуж. Умный японец сможет сделать вас счастливой. Зорге этому тоже будет рад. Пожалуйста, живите. Если вы будете жить, Зорге будет счастлив. Да, я смогу быстро положить конец войне. Зорге — сильный мужчина, не бойтесь. Будет работать, работать. Можно больше не разговаривать. Вам грустно? Так, давайте вместе выпьем. Вместе schlafen — еще лучше. Не грустно.

Конец

На следующий день после обеда Зорге попросил Ханако собрать вещи и вернуться в дом матери в Хигаси-Накано. Она так и поступила и, судя по отсутствию в ее воспоминаниях этого периода, в сентябре они с Зорге не встречались вообще. А в октябре в дом в Хигаси-Накано пришел полицейский начальник. Ханако молча провела его в свою комнату на втором этаже. Он изо всех сил старался изменить выражение лица с приятного на отталкивающее, с ухмылкой оглядывал комнату и, усаживаясь, спросил девушку, как обстоят дела у Зорге. Она ответила, что не знает, — ей не хотелось с ним разговаривать. Сохраняя лицо, она молча сидела за большим столом и улыбалась. Подав чай, Ханако поразмыслила и принесла с первого этажа еще и пиво. Лицо полицейского засветилось от удовольствия. Когда он выпил два-три стакана, то раскраснелся и, улыбаясь, сам начал рассказывать о Зорге, о том, какой тот вежливый человек и, несмотря на то что иностранец, очень беспокоится о своей японской девушке. Опорожнив две бутылки, пристав достал из-за пазухи старый протокол беседы с Ханако. Полицейский сказал, что так и не отправил документ руководству, учитывая, что у Ханако на иждивении пожилая мать и маленькая племянница. Он попросил ее никому не рассказывать о том, что принес, а когда девушка поставила на стол жаровню, сам чиркнул спичкой и сжег протокол.

Уходя, пристав как будто невзначай предупредил Ханако, чтобы она никому не говорила об этом визите и, конечно, о протоколе. И она молчала об этом до конца войны.

Спустя пару дней Ханако встретилась с Рихардом в ресторане «Ломайер». Это было 4 октября — в его день рождения, спустя шесть лет после их первой встречи, и это была встреча, ставшая их последним свиданием. Зорге был взволнован и вопреки обыкновению не мог скрыть тревоги. Войдя в заведение, он оглянулся по сторонам, взял девушку за руку, сказал, что у стойки сегодня неспокойно, и повел ее к столику в центре зала. «Мияко, сегодня много полиции. Вы боитесь?» — спросил он ее. В ответ она отрицательно помотала головой. Зорге изучающе посмотрел на Ханако своими голубыми глазами. Они заказали два сладких коктейля и немного поговорили. Ханако рассказала, что виделась со своим старшим братом, и тот был полон оптимизма относительно шансов Японии в неизбежно предстоящей войне с Америкой. Ни сама Ханако, ни, конечно, Зорге так не думали. Пока они пили, Зорге попытался объяснить ей, что Япония еще не начала войну, но уже была обречена на поражение. Все кончится очень плохо.

Быстро закончив встречу, они вышли на улицу. Зорге сказал, что им не стоит сегодня продолжать свидание — за ними наблюдает полиция. Он посоветовал девушке вернуться домой и ждать телеграммы с вызовом на встречу, когда обстановка успокоится. «Вам не грустно?» — спросила она его. «Даже если мне грустно, все в порядке! — ответил Зорге. — Так, вы возвращайтесь домой. Передавайте маме-сан привет»[38].

Это была их последняя встреча. «Я сжала его руку, — вспоминала Ханако, — и мы расстались. Зорге пошел прочь большими шагами. Сделав пять-шесть шагов, я невольно обернулась, но фигуры Зорге уже нигде не было видно, она исчезла на углу улицы в спускающихся вечерних сумерках.

Больше Зорге ко мне уже не вернулся…»

10 октября 1941 года иностранный отдел токийской полиции приступил к задержанию членов группы Зорге. Первым стал художник Мияги, за ним последовали остальные. Арестовали «неженатого» Одзаки Хоцуми, а 18 октября рано утром в домике в Адзабу взяли самого Зорге. Аресты других членов его группы — агентов и субагентов продолжались до лета 1942 года.

Ханако довольно скоро узнала о происходящем. Как и обещала, она ждала телеграммы от Рихарда, вздрагивая от каждого скрипа калитки, но однажды та открылась, и вместо почтальона в дом вошел ее знакомый полицейский Мацунага из токко. Ханако встретила его прямо у входа. Он огляделся по сторонам, быстро закрыл за собой калитку и только после этого, успокоившись, поздоровался. Находясь в оцепенении, девушка пригласила его внутрь и провела на второй этаж. Раздумывая, присаживаться ему или нет, Мацунага наконец произнес: «Миякэ-сан, Зорге-сан арестован».

Пораженная до глубины души, она рухнула на колени и, не в силах что-то произнести, смотрела на него снизу вверх. Тот, помявшись, продолжил:

— Как и предполагалось, он был опасен, этот Зорге. Вот только вчера его арестовало столичное полицейское управление. Сейчас в расследовании пока ничего не понятно, но он покупал доллары. Зорге…

— Покупка долларов? Наверное, это ошибка, это не тот человек.

— Нет, как говорят, он еврей, так что, возможно, это правда[39].

— Еврей? Это не так, это ошибка.

— Он каждое утро молится солнцу. Он не христианин[40].

— Нет, никакому солнцу он не молится. Ничему не поклоняется. Я никогда не видела.

— Ну, я точно не знаю. Хуже этого то, что… в этот самый момент мы сожгли тот протокол. Если эта история вскроется, меня могут уволить. Если Зорге ни слова о тебе не сболтнет, то еще куда ни шло, как ты понимаешь… Но я не знаю… так волнуюсь, что сюда прибежал. Для меня ведь тоже очень опасно приходить сюда. Потому что и за мной могут следить… Я гляну из окна, проверю.

Полицейский встал, посмотрел вниз на улицу из-за занавески, после чего вернулся на свое место и продолжил рассказ. Он снова, как и в прошлый раз сказал, что Ханако заслуживает сочувствия, потому что одна содержит мать и малолетнюю племянницу. Что же касается самого Зорге, то пристав вроде и к нему испытывал нечто вроде симпатии, но тут же оговаривался — мол, разве иностранца поймешь? Иностранец он и есть иностранец…

Завершая встречу, начальник дал наставление Ханако на случай, если ее вызовут на допрос в Главное полицейское управление: в первую очередь ничего не говорить об этих визитах, которые пристав совершал из жалости и симпатии к влюбленной паре; держаться спокойно и уверенно и лучше говорить, что спала с Зорге за деньги — так всем будет понятнее.

Соблюдая меры предосторожности, полицейский вышел из дома и пошел прочь.

Ханако же следующие несколько дней вела себя как лунатик — бесцельно ходила по дому разговаривала невпопад, ела и спала вперемешку с ожиданием чего-то еще — чего-то неизвестного. И дождалась — в калитку снова вошел тот полицейский начальник. Девушка словно очнулась и бросилась ему навстречу. Снова тщательно соблюдая осторожность, пристав вошел в дом и, не дожидаясь вопросов, начал рассказ: «Зорге оказался шпионом. Он был русским шпионом. Тамошней военной разведки. Тебя еще не вызывали в Главное полицейское управление? Хорошо, хорошо. Думаю, что в общем-то все будет в порядке, но ввиду опасности еще некоторое время будьте повнимательнее. Постарайтесь не проходить вблизи того дома — за ним следят. Да и мне тоже небезопасно сюда приходить. Если кто-то из моего полицейского участка меня заметит, будет плохо. Так вот, Зорге о тебе беспокоится и хочет как-то передать хоть немного денег, но просит, чтобы ты подождала до Рождества. Постарайся дождаться, может быть, он что-то и сумеет сделать. Надо получить хотя бы тысячу, или две[41], хоть это и безнадежно мало. Теперь тебе нелегко придется».

Ханако кивнула и спросила, что делают со шпионами.

— Шпионов расстреливают, тут уж ничем не поможешь, — ответил полицейский. — Это пока еще не доказано, но соответствующее расследование проведено. Твое состояние понятно, но нельзя падать духом. И я тоже, насколько это возможно, приложу все усилия, чтобы ты смогла получить деньги.

— Да хватит уже о каких-то там деньгах. И не говорите ему, что мне нужны деньги! Я и до сих пор ни разу не просила, чтобы он дал мне денег, и он хоть и молчал, но был первым, кто мне их давал, и раз уж я была с ним не из-за денег, то и сейчас я не хочу уподобляться подобной женщине.

— Нет, раз он ОТТУДА заявил, что хочет сделать тебе рождественский подарок, пожалуй, не стоит говорить, что тебе ничего не нужно. Если сможешь получить — бери. А иначе как ты дальше-то жить будешь? Люди жестоки. Положиться-то тебе не на кого. Зорге из-за этого и волнуется. Ну же, соберись, постарайся не причинять беспокойства матери, а если уж будешь плакать — ну, видно, ничего не поделаешь. Я пойду, а ты жди до Рождества. Ну, до свидания…

Когда полицейский ушел, Ханако поднялась на второй этаж, думая только об одном: шпионов расстреливают. Зорге — шпион. Шпион! Вот она — работа, происходящая в голове Зорге. То, что чувствовала и о чем так и не смогла догадаться девушка.

Она достала фотографию Зорге, приложила ее к груди, касалась щекой, прижималась к ней губами, но ничего не чувствовала в ответ:

«При свете было видно, что на лице его нет ни тени страдания, а на губах — еле заметная улыбка. Его лицо — мое самое любимое, мое счастье. Зорге! Кем бы он ни был, он единственный мужчина, которого я любила. Пусть Япония и Китай будут относиться к нему враждебно, любя его, веря ему, я пойду за ним на край света. Да! Подожду до Рождества, может быть, Зорге вернется.

В сумерках мне мерещились в окне лицо Зорге, его силуэт. Его образ распадался на части, и я сидела во мраке бесконечных видений, наполненных радостью и печалью».

Часть третья. Пепел Зорге

Война

Около месяца — до 7 декабря 1941 года Ханако еще испытывала эфемерные надежды на то, что дело Зорге каким-то чудесным образом закончится само по себе и она снова увидит своего любимого. После нападения на Пёрл-Харбор, начала Тихоокеанской войны, стало понятно, что ничего хорошего ожидать не приходится. Незаметно минуло Рождество, пришел Новый год, и — ничего… На душе у Ханако становилось все тяжелее от темного и беспросветного чувства печали — предвестия неизбежного большого горя.

Вечером 2 января наступившего 1942 года к ней в дом в Хигаси-Накано явился полицейский Мацунага. Его проводили в гостиную, налили саке, но он, бросив взгляд на замершее от тоски лицо девушки, отчего-то вдруг застеснялся и не принял угощение. Мама Ханако и племянница ушли в соседнюю комнату, чтобы они могли поговорить, но офицер долго не решался перейти к делу, сетуя то на повышенное внимание к себе, из-за которого он может без опаски навестить Ханако только в праздник, когда наружное наблюдение снимают на отдых, то на какие-то другие проблемы. Наконец, Мацунага собрался с духом и тихо произнес одну-единственную фразу: «Уже бесполезно», — и Ханако поняла, что Зорге больше не вернется. Полицейский еще говорил что-то о деньгах, которые арестованный мог бы ей перевести, если бы все не развернулось в другую, нежелательную сторону, заклинал девушку не падать духом — она послушно кивала в ответ, а потом попрощался и ушел, не обещая прийти снова.

Зима и почти вся весна прошли в полном неведении и ожидании плохих новостей. Все это время велось предварительное следствие, а на следующий день после его окончания — 17 мая 1942 года, в общенациональных газетах «Асахи» и «Майнити» появилось сообщение министерства юстиции: «В прокуратуре Токийского окружного уголовного суда закончилось энергично проводившееся с октября прошлого года расследование дела о раскрытой полицией международной шпионской организации под руководством Рихарда Зорге. Ее главными участниками являются: специальный корреспондент газеты “Франкфуртер цайтунг” в Японии Рихард Зорге, 47 лет; помощник заведующего токийским отделением французского агентства новостей Гавас Бранко де Вукелич, 38 лет; художник Мияги Ётоку, 40 лет; неофициальный советник токийского отделения правления Мантэцу — Одзаки Хоцуми, 42 года; владелец светокопировальной мастерской в Токио — Макс Клаузен, 44 года». Все они обвинялись в нарушении двух законов «Об Общественной безопасности» и закона «О сохранении военной тайны», а впоследствии еще и закона «О сохранении тайны в отношении военных ресурсов». Организацией, на которую работала группа, был назван Коминтерн, а Советский Союз, с которым Япония год назад заключила Пакт о ненападении и который до 9 августа 1945 года официально не считался противником, не упоминался вовсе.

Как раз тогда в Токио из провинции приехал старший брат Ханако. Он уже все знал и, просматривая токийские газеты, спросил только, насколько в курсе происходящего соседи. Их негативная реакция на соседку — «шпионскую подстилку» могла серьезно осложнить жизнь всей семьи. И хотя соседи остались в неведении, — Зорге приезжал в Хигаси-Накано лишь два или три раза и вроде бы остался незамеченным, брат все-таки посоветовал родственникам покинуть Токио. Ханако наотрез отказалась. Брат, хорошо знавший ее характер, понимающе кивнул и спросил ее об Одзаки. Ханако не смогла вспомнить, встречалась ли она с этим человеком вообще, но рассказала о том, как Зорге собирался их поженить, а значит, он был уверен в том, что Одзаки либо невиновен, либо его преступление не настолько серьезно, чтобы ему грозила смертная казнь. Иначе зачем бы он стал сватать за него Ханако?

В общем и целом брат с пониманием отнесся к чувствам сестры. Он говорил, что, раз уж Зорге оказался тем мужчиной, которого она уважает и любит настолько, что ей все равно, какими глазами окружающие будут смотреть на их связь, раз ее не волнует, какие препятствия возникнут на ее пути теперь, когда стало известно, что ее суженый — коммунистический шпион, он готов смириться со случившимся. Но вот их мать… Она толком не разбиралась, что произошло, но с симпатией относилась к Зорге. Хотя она и видела его всего несколько раз, но хорошо знала, за чей счет живет. Она молилась за него богам, когда Рихард попал в аварию, и молилась сейчас — когда он сидел в тюрьме. Вспомнив об этом, брат и сам заговорил о религии. Правда, в отличие от матери он ходил не в синтоистский, а в буддийский храм. В те времена из этих двух одинаково принятых в Японии религий буддизм находился в худшем положении, поскольку не вписывался в официально провозглашенную модель «государства-организма», которым управлял император — потомок синтоистской богини и сам — верховный жрец синто. Но Ханако поход родственника в буддийский храм удивил по совершенно другой причине — до сих пор ее брат утверждал, что он социалист и христианин. Ему пришлось объясниться, но услышанное Ханако оказалось набором привычных для Японии пропагандистских штампов: «Япония — божественная страна. Мы — дети богов. Дети богов не могут проиграть в войне. Ты тоже должна быть благодарна, что родилась в Японии… Смотри, вот сейчас подует Божественный ветер, и Америка и ей подобные проиграют. Япония, как Царство духа, одержит победу над материалистической цивилизацией Запада».

На Ханако, многое узнавшую об устройстве мира от материалиста Зорге, эти «доводы» не произвели никакого впечатления, и брат это, конечно, заметил. Через три-четыре дня пребывания в Токио покинул столицу, а сестра, провожая его, сказала, что надеется увидеть исход войны своими глазами — или победу своих соотечественников японцев, которых она без всякого стеснения назвала варварами, и гибель Зорге, или победу американского материализма, дающую шанс на спасение Рихарда. В любом случае, пока он — Зорге — в Токио, в Токио останется и она. А на слова брата о том, что души преступников после казни скитаются неприкаянными, Ханако могла лишь ответить, что в таком случае душа Зорге будет скитаться рядом с ней — все в том же Токио.

Самый тяжелый период войны Ханако и ее семья смогли пережить благодаря «наследству», оставленному Зорге. Сам он, как и 28 сотрудников резидентуры и агентов, все это время находились в тюрьме, где почти непрерывно шло следствие. Еще несколько человек, выявленных полицией, оставались на свободе, по разным причинам избегнув заключения. 31 мая 1943 года начался суд, продолжавшийся до конца сентября. А в августе пришли за Миякэ Ханако. Зачем ее арестовали, если дознание закончилось, да и суд подходил к концу? Ясного ответа на этот вопрос до сих пор нет. Можно предположить, что в последний момент судебного следствия японские правоохранители решили заслужить дополнительное поощрение привлечением к делу еще одного человека, который почти шесть лет был ближе всех к главному обвиняемому, но почему-то ускользнул от суда. Разумеется, мысль о преследовании Ханако возникала и раньше. По свидетельству одного из участников процесса — Тосито Оби, когда прокурор Ёсикава Мицусада попытался получить показания на женщину у самого Зорге, тот ответил: «Я прошу ни в коем случае не преследовать Исии-сан[42]. Она совершенно не имеет никакого отношения к моей деятельности разведчика».

Миякэ Ханако провела под стражей в полицейском участке Ёдобаси шесть дней. После полного физического досмотра в медицинском кабинете ее переодели в однослойное тюремное кимоно без пояса и поместили в камеру-клетку, где, изнемогая от страшной жары и постоянных налетов блох и вшей, сидели семь-восемь женщин. У Ханако пропал аппетит, и она не ела. Ее сокамерницы говорили, что еда была протухшей, но съедали и ее порцию. Одна из сидевших с Ханако женщин была любовницей убийцы, три или четыре арестантки средних лет попали под арест за азартные игры. Говорят, сидела даже пара гейш, но их выпустили как раз перед тем, как в камере очутилась Ханако. Дальше, за женской камерой, располагались еще три мужских, и ходили слухи, что среди заключенных-мужчин были коммунисты — главная «страшилка» Японии военного времени. Сквозь клетку Ханако видела, как одного из арестованных, оказавшего сопротивление надзирателю, вечером в коридоре избили велосипедной цепью. Женщин, арестованных за азартные игры, по вечерам пытали в отдельной комнате. Ханако трясло от страха, унижения и гнева. Она говорила потом, что никогда в жизни не забудет эту клетку, в которой отношения между людьми настолько исключали человеческое достоинство.

Ее каждый день вызывали на допрос в специальную комнату, называли изменницей родины и воровкой, настойчиво допытывались о связи с Зорге, сурово допрашивали, но никаких обвинений не выдвигали. После того как она отказалась признать какую-либо преступную составляющую в связи с Зорге, ее принялись расспрашивать о других аспектах их отношений. Ханако назвала двух-трех друзей, которые теоретически могли бы выступить в ее защиту и не побоялись бы это сделать. Следователь требовал назвать еще кого-нибудь, и силы Ханако были уже на пределе, когда она вспомнила того инспектора тайной полиции Мацунага из участка Ториидзака, который в октябре 1941 года сжег протокол беседы с ней, а потом тайком навещал ее зимой. Женщина решила рискнуть и заявила, что рассталась с Зорге больше чем за год до того, как его схватили. И поскольку и за Зорге, и за ней была пущена слежка, то наверняка лучше всего в детали отношений между ней и Зорге посвящен этот Мацунага из участка Ториидзака — уж ему-то точно все известно!

Следователь немедленно связался по телефону с коллегами из Ториидзака. Переговорив с кем-то, он сменил гнев на милость и пообещал на следующий день отпустить женщину домой. «Я вздохнула с облегчением, — писала она, — но одновременно с этим, при мысли, что я здесь останусь еще всего один день, а он — Зорге проводит в этой ужасной тюрьме долгий срок, исчисляемый годами, сердце мое сжалось, и радость от понимания того, что Зорге еще жив, сразу наполовину уменьшилась».

На следующий день Ханако вернулась домой, и ее 72-летняя мама ужаснулась тому, как она похудела, а дочь заметила, как за время такого недолгого отсутствия постарела мать. Тогда же Ханако узнала, что пока ее не было, в жандармский участок района Кудан[43] вызывали проживавшего в их доме некоего господина Т. — квартиранта, чье настоящее имя она так никогда и не раскрыла. Известно только, что это был молодой человек — отлично подготовленный физически, хорошо образованный и прекрасно воспитанный, происходивший из семьи военных моряков. В то лето он приехал в Токио, чтобы сдавать экзамены в военно-морскую академию и уверенно прошел все испытания. Оставалось последнее — проверка на благонадежность, но Т. совершенно не переживал по этому поводу, поскольку и его собственная анкета, и анкеты его родителей (даже дед Т. служил в тогда еще только что созданном императорском флоте) могли бы считаться в этом смысле эталоном. Юноша даже снялся для фото на пропуск в академию и ждал только приказа о зачислении. Но летом, еще до того, как Ханако посадили в следственный изолятор, в дом Миякэ наведался жандарм. Никого, кроме матери Ханако, тогда на месте не было, и жандарм заставил пожилую женщину показать ему все комнаты, в том числе комнату жильца. Там он обыскал его стол, шкаф и, прихватив с собой пару книг, удалился с чувством образцово выполненного задания.

Само собой, Т., вернувшись домой, сразу обнаружил следы пребывания в комнате постороннего человека и пропажу книг. Исчезли томики произведений Нисида Китаро и Мики Киёси. Первый до сих пор считается крупнейшим японским философом европейского толка первой половины ХХ века. Выпускник Токийского императорского университета, где он учился у выходца из России Рафаила фон Кёбера и перенял от него идеи немецкой классической философии, Нисида Китаро в своем научном творчестве пытался совмещать их с философией дзен-буддизма, что в 1943 году выглядело не вызывающе, но как-то подозрительно. Второй — ученик Нисида философ Мики Киёси — вообще был известен своими левыми взглядами и симпатиями к марксистам. Мики даже арестовывался за финансовую поддержку Коммунистической партии Японии. Позже, выйдя на свободу, работал журналистом в консервативной газете «Ёмиури», откуда был приглашен в неформальное «Общество изучения Сёва» («Сёва кэнкюкай», «Сёва» — девиз правления действующего императора Хирохито), где безуспешно пытался реализовать свою философскую доктрину, основанную на синтезе марксизма и экзистенциализма. Интересно, что членом «Сёва кэнкюкай» был и агент «Рамзая» Одзаки Хоцуми. В конце концов Мики Киёси пришлось оставить и эту работу. Он снова был арестован и умер в тюрьме через несколько дней после окончания Второй мировой войны. Хранение его книг дома, с точки зрения кэмпэйтай, безусловно выглядело подозрительно и предосудительно. И, судя по репликам Т., сетовавшего на то, что он их не спрятал потщательнее, сам он об этом прекрасно знал.

В итоге, в следующий раз жандарм пришел, чтобы пообщаться непосредственно с Т., но не застал его дома, а как раз на следующий день Ханако была арестована. События эти совпали по времени, но вряд ли можно было с уверенностью говорить, что прямой причиной задержания Т. стало его проживание в доме Миякэ. Это стало скорее фактором второго порядка, но, так или иначе, событие оказалось крайне неприятным и связанным с биографией Ханако. В участке кэмпэйтай Т. заставили просидеть на табурете весь вечер и только потом приступили к жесткому и долгому допросу. Когда его спросили, знает ли он что-то о прошлом дочери хозяйки дома, ему, ничего не ведавшему, нечего было сказать, но зато много пришлось услышать и узнать. Кончилось тем, что представитель военной жандармерии назвал Ханако изменницей родины и воровкой и пожелал юноше как можно скорее оставить этот дом — для его же блага. После чего Т. было позволено вернуться домой.

В военно-морскую академию молодой человек, разумеется, не поступил, обозлился за это на Ханако и переехал жить к родственникам. Ирония судьбы заключается в том, что в результате он сдал экзамены в университет Гакусюин — элитарное учебное заведение, дававшее все ступени получения образования от детского сада до университета и предназначенное для обучения детей аристократии и членов императорской семьи, включая кронпринцев. С учетом грядущего поражения Японии, Т. должен был бы быть необыкновенно благодарен Ханако за то, что из-за нее, а точнее — благодаря ей, он не попал на войну и не погиб, а случайным образом вошел в японскую элиту. Со временем он и сам это понял и потом один-два раза в год приходил навестить семью Миякэ. Найти во время войны их было непросто — женщин дважды эвакуировали, и осень 1945 года они встретили на новом месте — в районе Накано-Камитакада. Годом раньше Миякэ решили вернуться на родину — в Курасики. Токио они покинули 6 ноября 1944 года, и Ханако всю жизнь потом была уверена, что это случилось неспроста: «Я не могу понять, почему покинула Токио именно перед утром казни Зорге. Почему Зорге вытолкнул меня в родные места? Я никак не могу этого понять…»

Суд над Рихардом Зорге и Одзаки Хоцуми завершился 29 сентября 1943 года. Приговор: смертная казнь. В этот день эти двое впервые увидели друг друга после ареста, оба спокойно выслушали вердикт и были выведены из зала суда. Мотивировочная часть решений суда в целом основывалась на постановлении предварительного судебного следствия (адвокаты скорее помогали прокурорам, чем защищали обвиняемых): Одзаки и Зорге совершили преступления, будучи агентами Коминтерна, который имел целью «изменить государственный строй Японии и отменить систему частной собственности путем установления диктатуры пролетариата и создания коммунистического общества». Затем настала очередь Бранко Вукелича и Макса Клаузена: они получили пожизненное заключение. Остальные члены группы и их агенты были приговорены к меньшим срокам, некоторые — к условным. Для соблюдения всех формальностей адвокаты подали апелляции, но они остались неудовлетворенными. 7 ноября 1944 года Одзаки и Зорге были повешены в токийской тюрьме Сугамо.

И снова: тогда Ханако этого еще не знала, но, пробыв на родине всего неделю, поспешила обратно, в Токио. Город часто бомбили, и, меняя одно пристанище на другое, Ханако вспоминала слова Зорге и страстно желала скорейшего окончания войны. Случилось так, как и говорил Рихард: Япония пала. В день 15 августа 1945 года, когда император по радио объявил о поражении, миллионы японцев плакали от горя и непереносимого позора. По словам Исии Ханако, плакала и она: «Плакала от счастья. Япония и Китай, да что там, весь мир плакал от счастья. Не плакала, наверное, лишь часть военных да производители оружия. Однако, если бы они не только испытали позор, но еще и задумались бы о том, как проведут остаток своей собственной жизни, наверное, и они не сдержали бы слез». Размышляя о том, что произошло, и вспоминая то, чему научил ее Зорге, Ханако была уверена, что итог войны оказался справедливым. Высшие руководители государства обязаны нести ответственность не только за управление жизнями народа своей собственной страны, они в ответе за жизни людей всего мира.

«Они были осуждены мировым сообществом и канули в Лету за убийство нескольких десятков миллионов собратьев. И это было правильно, в этом проявлялась общая совесть мира, то, в чем весь мир достиг согласия. Но были среди населения Японии и те, кто выказывал недовольство. И не то чтобы их совсем не было слышно, но это были лишь тихие возгласы эгоизма. Для достижения же принципа мировой гармонии необходимо было потерпеть, и это было ничтожной жертвой.

В процессе претворения в жизнь идеи всеобщего счастья для человечества, счастья для всего мира, люди совершают некоторое количество ошибок. Чтобы этого избежать, прежде всего, категорически нельзя допускать войн», — размышляла она, и в этом тоже чувствовались уроки Рихарда Зорге.

И все же радость Ханако по поводу окончания войны была недолгой. В октябре открылись двери японских тюрем и на свободу вышли политические заключенные. Газеты запестрели заголовками с сообщениями о политических преследованиях довоенной и военной поры, а вскоре пришла очередь первых сообщений об «инциденте Зорге», как о деле международной коммунистической шпионской группы. Из этих статей Ханако и узнала о казни Рихарда. Внутренне она готовилась к этому известию еще с осени 1941 года, но все же, прочитав об этом в газетах, оказалась потрясена настолько, что, как потом вспоминала, не могла даже плакать — это было состояние такой скорби, при которой нет сил на рыдания и глаза остаются сухими.

Уже тогда она обратила внимание, что в сообщении не указывалось место погребения и вообще, если так можно выразиться, не раскрывалась «судьба» тела Зорге. В тот момент Ханако решила, что останки отправили либо в Германию, либо в Советский Союз, что было бы вполне логично. У женщины появилось ощущение, что вся эта история остается в прошлом, и даже имен некоторых из фигурантов дела, упомянутых в опубликованных материалах, она не могла вспомнить, хотя это было довольно странно. Ведь она лично знала Макса Клаузена и Бранко Вукелича, много слышала о Мияги Ётоку и о «женихе» — Одзаки Хоцуми. Видимо, психика выстроила нечто вроде защитного барьера, пытаясь удалить из памяти то, что могло причинить женщине боль. Ханако оставалась совершенно одинока, к ней не обращался никто из родственников осужденных, и она сама пыталась как можно скорее забыть о прошлом, отдавшись решению насущных проблем. После поражения Япония лежала в руинах, Токио выгорел почти полностью во время испытания американцами напалма на жителях города 9—10 марта 1945 года. Работы и жилья не было, инфляция уничтожила то, что удалось заработать и не растратить во время войны.

В феврале 1947 года семья Миякэ перебралась в маленький, построенный лишь наполовину домик барачного типа в пригороде Токио — городе Митака[44]. Дом стоял посреди поля, электричества, ограды, даже двери — не было, и всю первую ночь Ханако с племянницей провели без сна, молясь на фотографию Зорге. Целый год две молодые женщины отстраивали, как могли и из того, что находили, свое новое жилище. Наконец, к весне 1948 года они смогли сказать, что теперь у них есть настоящий дом, и сразу после этого Ханако поняла, что воспоминания о Зорге никуда не ушли. Ничего не прошло, никуда не делось, и даже «забытые» фамилии вспомнились сами собой. Более того, изменилось настроение: теперь Ханако преисполнилась решимости записать свои воспоминания о Зорге, чтобы сохранить для потомков. Но у нее было плохое образование, она никогда не имела дела с литературным трудом, и, прекрасно осознавая это, для начала она решила записаться в литературный кружок при одном из журналов.

Еще одна проблема заключалась в том, что Миякэ Ханако никогда не вела дневников и сразу припомнить теперь все, что произошло с ней с 4 октября 1935 года, оказалось совсем непросто. Ей снова повезло: Ханако нашла альбом с газетными вырезками, которые собирала до войны, и старый блокнот, в котором обнаружились «пометки для памяти». Она быстро накидала общий план книги и уже к концу лета 1948 года написала около ста страниц воспоминаний. А в конце октября ее ждало новое потрясение.

Как-то раз, проходя по улице, Ханако остановилась перед входом в книжный магазин и увидела на прилавке (в хорошую погоду в Японии выносят книги на улицу, чтобы привлечь внимание потенциальных покупателей) брошюру под громким названием «Правда о деле коммунистической шпионской группы Одзаки — Зорге». Она, конечно, сразу купила ее, принесла домой и немедленно прочла. В основном увиденное не впечатлило Ханако — почти все это она уже читала в публикациях. Важно было другое: в этой брошюре впервые сообщались сведения о казни Зорге и о том, что стало с его останками.

Поиск

В главе под заголовком «Выкрикнувшие на эшафоте» говорилось следующее:

«7 ноября 1944 года, в день годовщины русской революции, на эшафоте токийской тюрьмы Сугамо был приведен в исполнение смертный приговор через повешение. По существовавшей традиции смертный приговор приводился в исполнение в 9 часов утра, и в то утро, когда тюремного надзирателя вызвали в одиночную камеру Одзаки, он ожидал, что все пройдет быстро, однако, по причине подготовки одежды для казни, ему пришлось прождать около 30 минут.

Первым на эшафот взошел Одзаки. На нем были хаори[45] с фамильным гербом и хакама[46]. Сообщалось, что он невозмутимо встретил смерть. Одзаки взошел на эшафот в 9 часов 33 минуты и за 14 минут испустил дух. Вслед за ним на эшафот поднялся Зорге. Зорге висел около 18 минут и умер в 10 часов 36 минут. На нем были пиджак без галстука и круглые очки в тонкой оправе. Как сообщалось, смерть Одзаки была прекрасной, но смерть Зорге была еще более похвальной.

Одзаки слабым голосом воскликнул: “Прощайте, прощайте”. Вероятно, он прощался с любимыми женой и ребенком. Когда же Зорге спросили, о чем он думает в последние минуты жизни, он улыбнулся и дважды повторил по-японски: “Советский Союз. Красная армия. Коммунистическая партия”. Другими словами, он шел на смерть, думая о Советском Союзе, коммунистической партии и Красной армии».

Сразу надо сказать, что в опубликованном в 2004 году рассекреченном протоколе казни упомянутых в брошюре слов Одзаки нет. Сообщается лишь, что перед тем, как ему на голову надели мешок, он дважды воззвал к Будде Амида. Что же касается Зорге, то эта чрезвычайно популярная версия последних минут жизни Зорге также не нашла подтверждения в официальном документе. В нем значится следующее:

«Начальник тюрьмы Итидзима, проверив имя и возраст осужденного, сообщил ему, что, согласно приказу министерства юстиции, приговор будет исполнен в этот день, и от него ожидают, что он спокойно встретит смерть. Начальник тюрьмы спросил, не желает ли осужденный что-либо добавить к своему завещанию, составленному ранее, относительно своего тела и личных вещей. Зорге ответил: “Мое завещание остается таким, каким я его написал”. Начальник спросил: “Хотите ли вы еще что-то сказать?” Зорге ответил: “Нет, больше ничего”.

После этого разговора Зорге повернулся к присутствовавшим тюремным служащим и повторил: “Я благодарю вас за вашу доброту”. Затем его завели в камеру исполнения приговоров, где он принял смерть. Время: с 10:20 до 10:36. В соответствии с волей казненного, а также ст. 73, п. 2 и ст. 181 Тюремного регулирования, тело было захоронено».

Говорил на самом деле Зорге что-то о компартии перед смертью или нет, сегодня уже никому не выяснить. Свидетели казни, такие как бывший прокурор Юда Тамон (встреча с ним еще ждала Ханако впереди), рассказывавшие об этом в интервью, могли выдумать подобную деталь, понимая, как популярен становится Зорге среди коммунистов.

Но тогда, в октябре 1948 года, когда Ханако читала опубликованный в брошюре отчет о казни, она думала не об этом. Она вообще поймала себя на мысли о разочаровании. Описание того, как Зорге принял смерть, выглядело вполне правдоподобно. Она знала, что именно так он и мог поступить. Но, как всякая влюбленная, любящая женщина, в глубине души надеялась, что перед смертью он произнесет ее имя. Прогоняя от себя эти мысли, она принялась читать дальше и увидела главное: «Позаботиться о теле Зорге было некому, поэтому тюремщики своими силами похоронили его на общественном кладбище Дзосигая. Над могилой поставили маленькую деревянную дощечку, но в какой-то момент ее вытащили, чтобы восполнить нехватку топлива, и сейчас нет смысла посещать эту могилу».

Кладбище Дзосигая находится в пешей досягаемости от тюрьмы Сугамо, где состоялась казнь. Если посольство Германии отказалось забрать тело Зорге (зачем Германии нужны останки предателя?), то это могли сделать советские дипломаты. Мысленно Ханако кричала: «Как же так?! Ведь все это было сделано ради Советского Союза! Почему вы не пришли?» Но теперь и это уже не было важным. Ведь если и русские по какой-то причине не похоронили Зорге, то действительно: вполне естественно, что сотрудники тюрьмы доставили труп на ближайшее к тюрьме общественное (то есть не принадлежащее какому-либо буддийскому храму, в Японии именно храмы отвечают за семейные захоронения) кладбище и похоронили там.

Поняв, что, скорее всего, именно так и произошло, Ханако разрыдалась. Она проплакала весь вечер и всю ночь до утра. От слез опухли веки, измучилась душа, она страшно устала, но теперь, помимо горечи утраты и скорби по Зорге, она чувствовала еще и гнев. И этот гнев, внезапно проснувшаяся в ней ярость придали женщине сил: «В конце концов, слабая надежда, забрезжившая вдруг от этих мыслей, утешила меня. Я подумала, что не потеряла его полностью. Зорге ждет меня. Да! В тот момент я отчетливо ощутила то чувство утешения, которое Зорге, находясь в тюрьме и готовясь к смерти, посылал мне. В тот день он, надеясь на что-то, веря в меня, он молча принял смерть. Теперь я смогу отыскать его останки. Я с облегчением вздохнула. У меня появилась уверенность».

Прорыдав до утра, Ханако не нашла в себе сил отправиться на кладбище в тот же день. Она потратила его на то, чтобы заново переосмыслить полученную информацию: прах Зорге не в Германии и не в СССР. Он тут, рядом с ней, в Токио. Значит, его можно и нужно найти. Эта мысль все больше и больше добавляла ей сил, и к следующему дню она уже готова была пуститься на поиски, но планы опять пришлось поменять.

Утром к Миякэ внезапно пришел их бывший постоялец — тот самый неудавшийся военный моряк Т., которого вызывали на допрос в кэмпэйтай. Он уже не учился в придворном университете Гакусюин, но от этого карьера не должна была стать хуже, потому что теперь он стал студентом в знаменитом Токийском университете, а для подработки устроился на второстепенную должность в какое-то издательство. Разговаривая с Ханако, Т. случайно увидел лежавшие на краю стола и еще не дописанные черновики воспоминаний о Зорге, взял их в руки и начал читать. Спустя некоторое время он вдруг выпучил от удивления глаза, изучающе посмотрел на женщину: «Ничего себе, ничего себе!» — а потом, наконец, сказал: «Когда меня вызвали в кэмпэйтай, спрашивали, имею ли я связь с этой международной коммунистической шпионской группой. Они тогда называли тебя изменницей родины, преступницей, а я ничего не понимал и, не поступив на учебу, злился на тебя. Но ведь, поступи я тогда на флот, возможно, уже погиб бы, так что я тебе благодарен — ты моя спасительница».

Волнение Т. усилилось еще больше, когда он увидел фотографию Зорге. Он вспомнил, что она всегда стояла на столе Ханако, но он не знал, кто на ней изображен, и думал, что это какой-то иностранный актер с непривычно резкими чертами лица. Оторвавшись от снимка, он поинтересовался, где Ханако собирается публиковать свои воспоминания. Она ответила, что еще не задумывалась об этом и пока продолжает дописывать и править рукопись. Т. еще поспрашивал ее о подробностях «Дела Одзаки — Зорге», как оно называлось тогда в японской прессе, Ханако рассказала, что знала, что успела прочитать, после чего молодой человек ушел. Но уже на следующий день он прибежал снова. Оказывается, вчера, вернувшись от нее, он успел переговорить с редактором в издательстве, где сейчас подрабатывал, о рукописи Ханако, и тот очень заинтересовался. И вот теперь Т. как раз бежал в издательство и просил передать ему черновики, чтобы редактор мог взглянуть.

Ханако отказалась. Она считала, что рукопись еще не окончена и, прежде чем ее издавать, необходимо было о многом подумать и многое взвесить и, возможно, что-то поменять. Она сказала Т., что ей нужно еще время для того, чтобы спокойно и достоверно дописать эту историю, и главное — она хотела как можно скорее посетить кладбище Дзосигая. Но и Т. не сдавался. В нем пробудился азартный издательский дух — он опасался, что когда Ханако закончит править рукопись, то сможет обратиться к какому-нибудь другому издателю, а это было бы обидно для него — жившего когда-то в одном доме с потенциальным автором и первого читателя рукописи. Т. принялся приходить в дом Миякэ каждый день. Теперь Ханако уже некогда стало думать о походе на кладбище — она спешно дописывала мемуары, понимая, что в конце концов сдастся под напором настойчивости и красноречия неутомимого экс-соседа. Она пообещала передать ему черновики в ближайшее время и немедленно принялась править их. В результате к середине ноября она написала еще чуть более ста страниц, и сдав, наконец, рукопись Т., вздохнула с облегчением. Настало время найти следы Зорге.

22 ноября 1948 года Миякэ Ханако отправилась на Гиндзу. Она хотела разыскать для начала самого осведомленного о судебном процессе Зорге человека — его адвоката Асанума Сумиё[47], имя которого упоминалось в брошюре. Ханако не могла знать, что отношения Зорге с его адвокатом, назначенным судом, складывались непросто. Асанума был недоволен поведением своего подзащитного, потому что тот сопротивлялся разумной в общем-то линии защиты. В соответствии с тактикой Асанума, Зорге, как иностранец, должен был нести меньшую ответственность, чем члены его группы — японцы, предавшие по логике обвинения интересы родины. Однако Зорге, к ужасу адвоката, «всю вину брал на себя и пытался снять ее с других обвиняемых». Дошло до того, что Асанума, пытавшийся таким образом спасти подзащитного, получил от него неожиданный отпор в виде протеста, заявленного суду: «То, что только что сказал мой адвокат, ошибочно, и я не могу с ним согласиться. Ответственным за создание этой организации и за ее деятельность являюсь только я один. Другие участники были всего лишь моими помощниками. Так, например, Одзаки был лишь моим советником и собеседником по политическим проблемам. Если моя организация и ее деятельность являлись нарушением закона, то вину следует возложить только на меня одного. Было бы крайне ошибочным возлагать вину на Одзаки, снимая ее с меня». Когда же Рихард Зорге и Одзаки Хоцуми использовали свое право на апелляцию и обжаловали приговор в Верховном суде Японии, то по неизвестной причине жалоба Зорге была доставлена в суд с опозданием на один день от установленных законом сроков (30 дней) и поэтому была отклонена. Адвокат Асанума позднее обвинил в этом… самого Зорге, якобы неверно сообщившего ему (адвокату!) сроки подачи материалов. С другой стороны, Асанума, как мог, пытался смягчить условия пребывания Зорге в тюрьме. Тот очень много читал, особенно книг по японской истории, и, естественно, на европейских языках. Тюремная библиотека не могла удовлетворить запросы необычного заключенного, и тогда Зорге попросил Асанума покупать ему нужные книги (за счет арестанта, разумеется), и ради выполнения этой просьбы адвокат даже ездил в портовый Кобэ — за полтысячи километров от Токио. Но и этого Ханако пока что не знала — для нее адвокат был человеком, который мог что-то сказать о судьбе останков Зорге — первой ступенью на ее пути.

Приехав на Гиндзу, Ханако сначала отправилась в «Рейнгольд», к Папаше Кетелю, который знал всех и вся. Оказалось, что имя Асанума действительно ему известно, но адрес, имевшийся у Кетеля, оказался неактуален — из-за бомбежек адвокатская контора Асанума переехала. Ханако сразу же отправилась в суд, не получила адреса там и последовательно побывала в трех коллегиях адвокатов, прежде чем добилась своего. По иронии судьбы новая контора адвоката располагалась тут же — на Гиндзе, и уже в темноте Ханако пришла туда, откуда начинала поиски.

Асанума был на месте. Миякэ представилась как возлюбленная Рихарда Зорге и по ответной реплике поняла, что ее имя знакомо адвокату. Она удивилась: неужели Зорге рассказывал о ней? Оказалось, что нет, ни слова. Но вот Клаузен… Многословный и на допросах, и в суде, он поведал всем, кому мог, что девушка Зорге живет в районе Накано. Асанума добавил, что даже собирался навестить Ханако, но, скорее всего, это было лишь данью вежливости.

Ханако интересовали подробности жизни Зорге в тюрьме, и адвокат постарался удовлетворить ее любопытство, ответив, что теперь понимает, кто обучил Зорге такому странному японскому языку. Отсмеявшись, Асанума стал первым, но далеко не последним человеком на пути Ханако, чья роль в судьбе Зорге стала, как минимум, не бесспорна, но кто после войны прославился как «лучший друг» советского разведчика. В беседе с Ханако Асанума восхищался Зорге, называл его потрясающим человеком, даже богом — как раз тогда женщина узнала о исполненном мужества и благородства поведении Рихарда в суде.

Конечно, Ханако было очень приятно это слышать: это был ее Зорге, именно тот Рихард, которого она любила, помнила: «Я была счастлива. Я услышала голос, крик Зорге. Что в тот момент могло бы утешить меня больше? Зорге оставил мне напоследок такие хорошие слова, зная наверняка, что я их услышу. Глаза мои наполнились слезами».

Она спросила, как Зорге переносил заключение, учитывая, что у него имелись серьезные проблемы с ногой. Оказалось, что адвокат об этом вообще ничего не знал и о ранении Зорге на фронте услышал впервые только теперь. Но больше всего Ханако волновал другой вопрос: «Его не пытали?» Асанума заверил женщину, что ничего подобного не было: имелось официальное решение министерства юстиции о недопустимости применения пыток к иностранцам. Действительно, несмотря на популярность современных версий о том, что к Зорге и членам его группы применялись пытки, никаких свидетельств этого так никогда и не было обнаружено — во всяком случае, по отношению к иностранным агентам «Рамзая». Макс и Анна Клаузен, пережившие допросы, суд и тюремное заключение, вернувшись в СССР, а затем уехав в ГДР, версию о пытках тоже опровергали, хотя вполне могли бы обвинить в этом своих бывших тюремщиков. Весьма возможно, что пытали японских членов группы, а если бы Зорге и другие сотрудники его резидентуры были арестованы не специальной полицией токко, а военной жандармерией кэмпэйтай, то отношение и к иностранцам, скорее всего, было бы иным. Сам Зорге прекрасно сознавал это до ареста и боялся попасть в руки военных, а Ханако понимала его страхи.

Асанума похвалил Зорге за то, что он не позволил обвинить Ханако в причастности к деятельности его разведгруппы — иначе ей пришлось бы худо. А вот что касается вопроса, ради поисков ответа на который к нему и пришла Ханако — где находится могила Зорге, — Асанума оказался бессилен помочь. Он ничего не знал.

Ханако устала, но не готова была опустить руки в первый же день. Нужна «вторая ступень». Но кто еще мог помочь? Кто был близок к Зорге, но выжил? Она вспомнила о Клаузене. Асанума, конечно, знал и радиста, и его жену Анну. Он рассказал Ханако, что 9 октября 1945 года Макс Клаузен вышел на свободу и приехал к Асанума, где его уже ждала Анна, освобожденная чуть раньше. Затем супруги вместе покинули сожженный Токио и отправились к какому-то своему знакомому в город Урава, примерно в 30 километрах к северу от столицы. Об их дальнейшей судьбе Асанума ничего не знал и выглядел рассерженным. Он считал, что Клаузены должны были хотя бы немного отблагодарить его за хлопоты, но они просто уехали. К тому же, по словам Асанума, когда радист пришел к нему после освобождения, прямо в прихожей у него произошла серьезная размолвка с женой (не помешавшая им, однако, уехать потом вместе и никогда больше не расставаться друг с другом). Так или иначе, но больше Асанума ничего сказать не мог, а Ханако так никогда и не узнала, что 23 октября 1945 года Макс Клаузен по собственной инициативе восстановил связь с легальной резидентурой советской военной разведки, действовавшей под прикрытием представительства СССР в Японии. Его сподвигло на этот шаг повышенное внимание к нему со стороны американской военной разведки, разыскавшей Клаузенов в доме их бывшего компаньона в Ураве. Решив из двух зол выбрать привычное, Макс нашел своих советских коллег, и вскоре было принято решение о тайной эвакуации семьи Клаузен из Японии. 17 января 1946 года они были переброшены на территорию СССР, некоторое время допрашивались, но скоро получили новые документы и уехали в Восточную Германию, где счастливо прожили еще несколько десятилетий.

Потеряв нить, ведущую к Клаузену, Ханако оставалось только рассказать Асанума о своей рукописи. Адвокат заинтересовался ею, попросил несколько листов для ознакомления, и на этом они расстались. Менее чем через две недели, 4 декабря, Ханако вернулась, забрала рукопись и поинтересовалась мнением адвоката о прочитанном. Он снова был необыкновенно любезен, угостил женщину чаем и сладостями, опять много рассказывал о Зорге, но дальше этого дело так и не пошло.

Не найдя помощников на Гиндзе, 17 декабря Миякэ сама пришла на общественное кладбище Дзосигая. В поисках нужного места она поднялась по боковой тропинке, пролезла через сломанную ограду и оказалась на территории одна. Кладбище за годы войны, когда никто не приходил убираться, пришло в запустение, поросло буйной густой травой, и Ханако поразило, что нигде вокруг не было видно ни одной поминальной дощечки. Высокие, обычно около полутора метров высотой, они создают на японских кладбищах неповторимый пейзаж, а так как там почти всегда дует ветер, то еще и громко хлопают, пугая одиноких посетителей. Но теперь кладбище не только выглядело заброшенным, на нем еще и стояла мрачная тишина. Ханако остолбенела. Придя в себя и хорошенько присмотревшись, она заметила, что почва имеет неровный рельеф, образованный из невысоких земляных холмиков, но направилась не к ним, а в сторону центрального буддийского алтаря, находившегося в правой части кладбища. И тут нервы у нее сдали. У Ханако начались галлюцинации. Она встала на месте, устремив взгляд в землю, и прислушалась:

«Он действительно зовет меня. Слышится голос Зорге. Он действительно зовет меня: “Мияко, я ждал, ждал”.

Только мне слышен этот голос. И это не кажется мне странным — потому что я не думала об этом, я просто прислушивалась. Наверное, я бы скорее удивилась, если бы этот голос мне не слышался. Тогда я бы подумала, что Зорге забыл меня, что он меня больше не любит. Теперь же, слыша его голос, я поспешила в администрацию кладбища. “Зорге, подожди, подожди!” — восклицала я на ходу…»

В кладбищенской конторе Миякэ застала пожилого смотрителя. Как только она объяснила ему ситуацию, он тут же достал из стоявшего позади шкафа со стеклянными дверцами конторскую книгу и приступил к поискам. Вскоре он обнаружил имя Зорге. Ханако вспомнила Вукелича и попросила найти и его, но того в списках не оказалось[48]. Ханако попросила проверить на всякий случай и Мияги Ётоку. От Зорге она слышала, что у него вроде бы не было родственников, и готова была получить и его тело тоже, чтобы исполнить все необходимые ритуалы. Однако сколько они ни листали конторскую книгу, имени Мияги найти не удалось. Служитель сказал тогда, что, возможно, его похоронили на каком-нибудь другом кладбище[49]. Так что оставалось вернуться к началу — к записи о захоронении Рихарда и найти могилу. Вот только сделать это оказалось совсем не просто.

Смотритель поведал Ханако, что точное место захоронения Зорге неизвестно, надо искать самим, и они отправились к могилам — тем самым холмикам, что видела Ханако по пути сюда. По рассказу служителя, во время войны жестоко не хватало дров для обогрева и приготовления пищи. Поэтому местные жители утащили с кладбища все деревянные таблички, на которых были указаны имена погребенных, так что теперь оставалось рассчитывать только на память пожилого японца да на везение. Ковыляя среди могил, смотритель рассуждал вслух, показывая женщине на ряды холмиков: здесь, мол, один год, там другой, но вот где какой? Да еще по месяцам… И вдруг он вспомнил, что сразу после окончания войны сюда, на кладбище, примчались на джипе люди из американской военной полиции — МР[50], а следом из тюрьмы Косугэ приехал еще один человек, который давал им пояснения. Они тогда искали и нашли могилу Зорге, сделали набросок места захоронения и уехали. А раз так, это место должны знать в тюрьме Косугэ — уж там скажут точно, где покоятся кости Зорге. Ханако немедленно спросила адрес тюрьмы, предупредила служителя, что, как только могила будет найдена, она займется эксгумацией, и уехала домой.

Через три дня, утром 20 декабря 1948 года, Миякэ поспешила в токийскую тюрьму Косугэ, находившуюся в северном пригороде Токио. Как и тюрьма Сугамо, Косугэ надолго стала пристанищем Зорге, и теперь приближение к этому месту неприятно ранило сердце Ханако. Здание, окруженное высоченной бетонной стеной, было видно издалека, и, пройдя по узенькой тропинке через поле и обойдя длинную ограду, Ханако добралась до центральных ворот. Вход был на удивление красиво декорирован камнем, а перед ним располагался пруд с фонтаном. Растерянно озираясь, женщина зашла внутрь, объяснила в приемной, что ей нужно. Ее просили подождать, потом несколько раз отправляли из одного отдела в другой, пока она не добралась до стола регистрации. Там Ханако в очередной раз с самого начала повторила обстоятельства дела, рассказала о своей связи с Зорге и о том, что видела и слышала на кладбище Дзосигая. Один из служащих достал несколько конторских книг из стоявшего позади шкафа со стеклянными дверцами и принялся одну за другой их просматривать. Наконец, он нашел то, что нужно. На сшитых листах японской бумаги красивым почерком и большими буквами тушью было написано имя Одзаки Хоцуми, а за ним следовал Зорге: «Гражданство: Германия, Берлин»; «Имя-фамилия: Дело Джонсона, Рихард Зорге»[51]. Была зафиксирована дата приведения в исполнение смертного приговора, время начала и время окончания казни. Ханако проверила: все точно, как в брошюре. Тогда она перешла к делу и попыталась выяснить у сотрудницы регистрационного отдела, где может быть погребено тело. Та, поразмыслив, ответила, что, скорее всего, Зорге похоронили не отдельно, а в большой общей могиле.

Ханако похолодела. Смотритель кладбища Дзосигая ничего подобного ей не говорил. И если это действительно большое общее захоронение, то как найти там кости Зорге? Стараясь сохранять самообладание, Ханако рассказала историю о приезжавших на кладбище американских военных в сопровождении местного служащего, но оказалось, что за прошедшие годы сотрудников тюрьмы несколько раз переводили из одного филиала в другой и выяснить, кто именно из японцев тогда приезжал с МР, уже невозможно. Ханако не сдавалась. Она была в отчаянии, но не хотела уезжать ни с чем и продолжала настаивать. И в конце концов начальник отдела регистрации не выдержал ее напора и сам взялся за расследование. Он сел за телефон и лично принялся обзванивать своих сотрудников, выясняя, кто три года назад ездил на кладбище Дзосигая с американскими полицейскими. Каждому пришлось объяснять, зачем это надо, и именно тогда Ханако впервые услышала новое определение своего статуса — «сожительница[52] Зорге». В результате этих, казавшихся бесконечными расспросов, объяснений и поисков удалось установить, что с американцами ездил некий Судзуки, но, как назло, именно в этот день его не было на службе. Ханако пришлось вернуться домой — без заметного продвижения в деле, но с надеждой, что вскоре отыщется загадочный Судзуки, который ткнет пальцем в то место, где покоится ее любимый Рихард Зорге.

23 декабря 1948 года рано утром были казнены семь военных преступников, приговоренных к смерти Международным военным трибуналом для Дальнего Востока. Среди них — бывший глава кэмпэйтай Квантунской армии и военный министр генерал Тодзё (Тодзио) Хидэки, который был премьер-министром Японии в 1941–1944 годах. Перед арестом он пытался застрелиться, но выжил. Как оказалось, для того, чтобы стать одним из приговоренных к повешению. Правда, ему удалось отравиться до того, как его отправили на эшафот. Военных преступников повесили в той же тюрьме Сугамо[53], где были казнены Зорге и Одзаки. Глубоко взволнованная, Ханако слушала передачу об этом по радио, думала о войне и мире, вспоминала Зорге и, не теряя запала, сохраняя надежду на быстрое продвижение, готовилась к продолжению поисков. Она снова отправилась в тюрьму Косугэ под самый Новый год, 30 декабря, и только на месте сообразила, что доброй половины служащих уже нет на рабочих местах — они готовились к празднованию. Расстроившись, Ханако вручила тем, кто был на месте и кого она запомнила с прошлого посещения, небольшую взятку — сигареты, которые тогда еще продолжали оставаться в Японии в большом дефиците, рассказала нескольким сотрудникам о недавнем разговоре с начальником отдела регистрации и о том, что ищет человека по имени Судзуки. Ей пообещали помочь, и женщина вышла на улицу, чтобы не мешать людям работать. Уже у ворот служащий уточнил ситуацию у дежурного по тюрьме: «Судзуки уехал. У него с родственником случилось несчастье, так что его не будет до 5 января и вы сможете с ним встретиться, если только придете позже».

Снова, несолоно хлебавши, Миякэ Ханако вернулась в свой дом в Митака, чтобы, едва успев встретить Новый год, 6 января 1949 года вернуться в проклятую тюрьму Косугэ. На этот раз все сотрудники были на рабочих местах. Ханако боязливо присела перед столом начальника отдела и спросила, на месте ли Судзуки. Вид у начальника был крайне растерянным, на вопрос он долго ничего не отвечал и лишь спустя некоторое время, сделав лицо как можно более серьезным, начальственным басом пояснил: «Сейчас вся японская администрация, в том числе органы юстиции, находятся под управлением Америки, а так как международные связи — вещь деликатная, я этим заняться не могу. Понаблюдаем за ситуацией…»

Ханако не поняла скрытого смысла услышанного и наивно попыталась выяснить, как скоро изменится эта самая ситуация. Тут начальник отдела ничего ответить не мог и просто погрузился в молчание. Ханако сидела и ждала, когда он заговорит. Пока все молчали, ей в голову пришла новая идея: просто встретиться с Судзуки, чтобы он лично ей указал место захоронения. Пусть не для эксгумации — раз уж это пока что невозможно сделать по каким-то международным причинам. Пусть хотя бы для того, чтобы установить поминальную табличку. Начальник продолжал молчать. Говорить первой было неудобно, и женщина уже готова была расплакаться, как тот, наконец, раскрыл рот. Но, вместо того чтобы вызвать таинственного Судзуки, начальник отдела сухим официальным тоном посоветовал ей отслужить поминальную службу в кладбищенском буддийском храме. А что? Раз уж ей так хочется помянуть этого Зорге, пусть это произойдет там. После чего внезапно повторил, что международные отношения, особенно с Америкой, — вещь деликатная. Ханако совсем растерялась. Она попыталась понять, действительно ли начальник регистрационного отдела тюрьмы Косугэ заискивал перед Америкой и боялся ее? Или он просто беспокоился за собственное место? Или же он и вправду не знал места захоронения и боялся ответственности из-за того, что, как говорили японцы, в Америку — царство закона и порядка незамедлительно сообщалось обо всех небрежно ведущихся делах в Японии? Его могли наказать за это и, чтобы не совершить ошибки, он вообще старался ничего не делать?

Ханако почувствовала, что запуталась. Не зная, как поступить дальше с этим «сложным вопросом международных отношений», она решила в итоге посоветоваться с юристом — с адвокатом Асанума и, приняв это решение, снова вернулась домой.

Прежде чем отправиться на встречу с адвокатом, Ханако решила должным образом к ней подготовиться и купила брошюру со сводом действующих законов. Сколько она их ни изучала, с каким бы старанием ни читала и ни перечитывала, никаких сложностей касательно процесса эксгумации найти не удалось. Зорге был наказан за преступление, совершенное в Японии. Наказан по японским законам. В соответствии с японским законодательством, препятствий, в том числе международного характера, к тому, чтобы его гражданская жена извлекла прах, не имелось — ничего об этом в законе просто не говорилось. Но раз начальник отдела сказал, что из-за сложной ситуации эксгумировать тело Зорге в настоящее время было нельзя, а в рукописи воспоминаний о Зорге имелись места, которые теоретически могли привлечь внимание Америки, Ханако опять оказалась в замешательстве и задумалась, стоит ли теперь вообще заканчивать книгу.

Публикация

Руководствуясь все тем же принципом «не можешь принять решение сама, посоветуйся с профессионалом», она поехала в издательство, куда Т. передал ее мемуары, забрала рукопись и, пообещав, что скоро вернет книгу, отправилась прямиком в местное отделение Коммунистической партии Японии.

Японские коммунисты в 1949 году переживали период необычайного подъема. Партия, объявленная в 1928-м вне закона, долгие годы подвергалась полицейскому преследованию. К середине 1930-х было арестовано более 75 тысяч ее членов, и КПЯ фактически прекратила свое существование, чтобы воскреснуть сразу же после окончания войны. В декабре 1945 года прошел ее IV съезд, и ко времени, описанному Ханако, то есть к январю 1949-го, число японских коммунистов выросло с нуля до почти 200 тысяч человек. И как раз в январе 1949-го КПЯ активно готовилась к участию в предстоящих парламентских выборах, которые принесут ей три миллиона голосов избирателей и 35 мест в парламенте. Коммунисты становились мощной оппозиционной силой в политической жизни Японии, и Ханако верно рассудила, что раз Зорге был коммунистом, то именно они могут помочь ей противостоять бюрократическим зажимам в деле поиска и эксгумации останков «главного политического шпиона» прошедшей войны. Продолжая совершенствовать свою линию поведения, она решила, что ей, женщине, проще будет разговаривать с женщиной. Ханако намеревалась встретиться с Миямото Юрико — писательницей и активисткой КПЯ, чей муж — Миямото Кэндзи тоже был писателем и одним из наиболее ярких лидеров возрожденной компартии Японии.

Рассуждая подобным образом и преодолевая вполне понятную робость, Миякэ пришла в штаб-квартиру КПЯ в районе Ёёги. Там ее встретил секретарь Миямото Кэндзи Ота Осаму, но оказалось, что Миямото Юрико плохо себя чувствует и пока никого не принимает. Ота осведомился, не является ли Ханако подругой того самого Рихарда Зорге, на что наша героиня, уже начинающая привыкать к публичной декларации своего статуса (ей явно помогло в этом посещение тюрьмы в Косугэ), заявила, что она не просто подруга, а возлюбленная[54] Зорге. И раз нет возможности переговорить с Миямото Юрико, то, может быть, Миямото Кэндзи посмотрит рукопись Ханако? Ведь помимо того, что он лидер коммунистов, он еще и писатель. Ота согласился передать ему рукопись, и женщина оставила черновик в штаб-квартире КПЯ.

20 января 1949 года она все-таки добралась до адвоката Асанума и рассказала ему о результатах поездок в Косугэ. Тот полностью поддержал предположение Ханако по поводу того, что ни один японский закон не мешает провести эксгумацию останков Зорге, и мнение американской администрации здесь совершенно ни при чем. Согласился он и с тем, что теперь с администрацией тюрьмы лучше разговаривать ему самому — как юристу. Заручившись такой многообещающей поддержкой, Ханако отправилась домой и почти сразу встретилась там с Т., у которого находился еще один экземпляр рукописи ее книги. Т. сообщил, что ее изучает некто Хосокава Кароку, рукопись ему нравится, и нет никаких причин для беспокойства.

На следующий день Ханако вновь поехала в штаб коммунистов, но там все были заняты еще больше. Хотя ей удалось встретиться с Ота, ответа по поводу рукописи он не дал: Миямото Кэндзи был занят и рукопись еще не посмотрел. Ханако поняла, что дело затягивается, и забрала свои мемуары, а через день — 23 января — коммунисты добились необыкновенного успеха на выборах, который, похоже, удивил их самих.

27 января Миякэ сделала еще один бесплодный круг по Токио: выяснилось, что Асанума занят и еще не ездил в тюрьму, а в издательстве еще не дочитали рукопись и не были готовы ответить на вопрос о дате возможной публикации. Снова домой и снова ни с чем.

Как только наступил февраль, она вновь приехала в издательство и на этот раз — о чудо! — встретилась с редактором журнала. Вместе с Т. они втроем решили пройтись по Гиндзе, зашли в один из баров, где издательские труженики угостили Ханако, а редактор ободрил ее и пообещал скорый выход журнала с первой частью ее воспоминаний о Зорге. Но прежде, чем она была опубликована, ведущие японские газеты напечатали совсем другой материал. 11 февраля — в день, когда до поражения в войне в Японии отмечался праздник, посвященный мифическому «Основанию империи», в прессе появился «Официальный меморандум командования армии США. Всё о деле шпиона Зорге». Ханако сразу же купила две или три газеты и принялась изучать текст. Скоро она поняла, что общее содержание дела не особенно отличалось от первых послевоенных публикаций, но вот тон заметно изменился. Новая статья изобиловала язвительными выражениями в адрес Зорге и была написана с позиции, очевидно враждебной по отношению к нему. Имелась и еще одна новаторская нотка: материал содержал детали личной жизни разведчика, которые, казалось бы, не должны были иметь места в таком официальном сообщении, как «Меморандум…». Японским читателям предлагалось узнать, что Зорге был спесивым и жестоким человеком, пьяницей, распутником и так далее — типичный образ советского шпиона, который начал вводиться в широкий оборот с началом холодной войны. Пробегая глазами по тексту, Ханако, по ее воспоминаниям, сначала просто презрительно фыркала, а потом ее охватила страшная ярость:

«Я взорвалась от гнева. Нельзя молчать. Определенно я не могу просто заснуть в слезах. Я должна выступить в защиту Зорге. На покойников не клевещут. Если я не скажу, то кто сможет это сделать?

Я готова долго жить лишь ради этого. У меня нет ни доброго имени, ни положения, которые я могла бы потерять. Я свободна. Да, я сильная. Кроме этого, мне нечего терять. Мне даже жизни сейчас не жалко. Я с облегчением вздохнула. Подумала, что хорошо, что написала рукопись. Публикация скоро. Может быть, уже завтра. Я улыбнулась».

Но мемуары Миякэ не появились в журнале ни на следующий день, ни через день. Женщина растерялась и впервые всерьез обеспокоилась тем, что они могут вовсе не выйти.

В День всех влюбленных, 14 февраля, не в силах больше ждать, она позвонила в издательство. К телефону подошел редактор и сказал, что по решению редакционного совета выход материала немного откладывается. На следующий день Ханако приехала в редакцию сама. Она предупредила о своем прибытии заранее, и редактора, который мог бы дать ей объяснения, на месте не оказалось. Вместо него женщину встретил Т., объяснивший, что решение о приостановке публикации принято из-за того самого «Меморандума…». Ханако вспылила. Она требовала немедленной публикации ее текста и заявляла, что готова взять всю ответственность на себя. Т. постарался успокоить ее, объяснив, что она не сможет взять ответственность в случае, если из-за публикации ее воспоминаний будет арестован тираж или уволен кто-то из сотрудников, разрешивших их отправку в печать. От этих слов Ханако пришла в себя и попросила вернуть ей рукопись: «Я попробую сходить в какой-нибудь другой журнал. Если это будет небольшая редакция с малым количеством сотрудников, и если я скажу, что мне не нужна плата за рукопись и прочее, то они обязательно ее издадут».

Т. попытался ее остановить, объясняя, что принято решение не об отмене публикации, а лишь о ее задержке. Надо подождать: в редакции изучат положение дел и, как только ситуация позволит, обязательно напечатают материал. И вдруг он спросил, правда ли, что, как сказано в одной из газетных статей, у Зорге было более тридцати женщин?

Ханако снова сорвалась. Она не понимала, почему даже Т., которого она считала своим другом, интересуется только этой стороной жизни Зорге. Он ведь читал рукопись — там написано, каким Зорге был человеком. Миякэ была уверена, что Рихард специально приукрашивал свои мужские подвиги, чтобы спасти ее — как она считала, единственную для него по-настоящему любимую женщину: «В случае, если мужчина прячет одну женщину, если молчит об определенной женщине, в данном случае обо мне, то такой мужчина на каждом шагу будет произносить имена женщин, с которыми хотя бы раз развлекался, и это будет выглядеть так, словно у него нет какой-то главной, особой для него женщины. Тут уж ничего не поделаешь. Нельзя сказать ничего глупее, чем то, что у него никого не было и он вообще не развлекался!»

На этой ноте Ханако и Т. расстались. В тот же вечер имя Зорге всплыло в игровой радиопередаче «Двадцать дверей», и, еще раз подумав о том, насколько быстро средства массовой информации могут создать нужный им имидж человека, Ханако снова испытала горечь от того, что образ Зорге в глазах японцев окажется совершенно не таким, каким она его знала.

20 февраля в одной из газет под заголовком «Несоответствия действительности в публикации дела Зорге» было опубликовано заявление заместителя начальника информационного отдела американского командования в Японии:

«1. В докладе по делу Зорге значится, что Агнес Смедли являлась советской шпионкой, однако у информационного отдела армейского командования нет доказательств этого.

2. Форма публикации доклада по делу Зорге противоречит принятым правилам официальной публикации. Очевидно, что при отсутствии на практике ясных доказательств кто-либо может оказаться подвергнут необоснованным нападкам, а это не является принятым методом действий американского военного командования. Кроме того, полагаю, что некоторые использованные в докладе выражения сами по себе могут повлечь за собой проблемы. Идеологический фон изложения, просматривающийся в докладе, не соответствует форме, принятой в официальных документах.

3. В настоящий момент не нужно торопиться с публикацией доклада. Необходимо еще раз проверить все с точки зрения того, какое влияние это может оказать на ныне здравствующих людей и на тех, кто упоминается в докладе»[55].

Прочитав эту небольшую, едва заметную на газетной полосе заметку, Ханако бросилась покупать другую газету. Там говорилось чуть больше: что дело Зорге расследовалось полицией Японии, не подконтрольной американскому правительству. Перечитав эти тексты, Ханако уловила неслышимую ухом и невидимую глазом попытку выражения общественного мнения, не совпадающего с мнением Штаба оккупационных сил союзнической коалиции в Японии, то есть американским. У японцев могло быть и свое мнение по поводу дела Зорге, и в то же время чувствовалась и нервозность в отношении его со стороны Америки, что могло быть спровоцировано только что случившимся триумфом японской компартии. Зорге был коммунистом, и казнены они с Одзаки были не просто как шпионы, а как разведчики Коммунистического интернационала. Милитаристская Япония пала, Коминтерн давно был распущен, но началось грандиозное противостояние двух супердержав — Америки и Советского Союза, и Зорге стал одной из первых разменных фигур в имиджевой войне.

Прочитанное в газетах несколько утешило Ханако и вселило в нее еще немного надежды. Она думала о том, что и американское мнение в отношении образа Зорге не так монолитно, как ей казалось до сих пор, что среди американцев тоже есть благородные люди с чувством чести, не обделенные совестью, а значит, дело еще не проиграно.

Тем не менее март прошел, не принеся совершенно никаких новостей, и только в апреле в одном из легковесных развлекательных журнальчиков прошла целая серия публикаций материалов о Зорге. Все вместе они составляли нечто вроде повести и, по выражению Ханако, являлись «забавными, странными, с элементами триллера» — проще говоря, полной ерундой. Она даже не покупала эти журналы: заходя в книжный магазин, быстро пробегала глазами тексты, «изумляясь описанному там вздору». Но вскоре после этих публикаций дом Миякэ посетил Т., радостно сообщивший, что фрагмент воспоминаний Ханако планируют опубликовать уже в мае, а следом стоит ждать выхода полного текста рукописи в виде отдельной книги. И действительно, 8 мая 1949 года в журнале «Дзюнкан нюсу» («Ежедекадные новости») появилась статья, скомпилированная на основе части материалов, предоставленных Ханако, — около семидесяти-восьмидесяти страниц. В статью вошли наиболее нейтральные по своему содержанию, не содержащие политической подоплеки части воспоминаний. Увидев материал, которого она так долго ждала, Ханако испытала двойственное чувство. С одной стороны, ею овладело разочарование: она видела это несколько иначе — текста было мало, да и куски для публикации выбрали, на ее взгляд, далеко не самые важные. С другой — дело наконец-то сдвинулось с мертвой точки, налицо был первый результат ее усилий, переживаний, борьбы. И результат получился не самый плохой. А через неделю Т. еще и сообщил, что журнал раскупается моментально и будет допечатка тиража — читатели заинтересовались правдивой историей уже скандально известного к тому времени разведчика, рассказанной из первых уст. И Миякэ Ханако успокоилась.

А утром 16 мая к ней домой пришли двое незнакомых иностранцев, разговаривающих с американским акцентом. Одетые в похожие светлые пиджаки, крепко сложенные мужчины лет тридцати двух-тридцати трех, стояли на пороге, за стеклянной дверью. Не входя в дом, один из них достал из кармана журнал, показал его Миякэ и спросил, она ли это писала, очевидно, имея в виду статью о Зорге. Ханако подтвердила и зачем-то, хотя ответ на ее вопрос был совершенно очевиден, спросила этих двоих иностранцев, не из издательства ли они. Они переглянулись, посоветовались друг с другом на английском языке и ответили, что представляют Штаб-квартиру Оккупационных сил союзников в Японии[56].

Только тут до Ханако дошло, что перед ней американцы. Она извинилась, что не сразу поняла, кто они, и люди в пиджаках предложили ей побеседовать на улице. Ханако согласилась, но, уже полностью овладев собой, сначала зашла в дом и предупредила племянницу, рассказав о неожиданных визитерах: если Ханако не вернется, племянница должна будет звонить адвокату Асанума и бить тревогу.

Недалеко от дома американцев ждал большой легковой автомобиль. Усадив женщину между собой, они двинулись в путь. Машина неспешно обогнула парк Инокасира и, когда въехала в небольшой лесок, люди в пиджаках начали задавать вопросы, для начала предложив Ханако сигарету и разную мелочь иностранного производства, явно стараясь успокоить ее и завоевать доверие. В японском американцы оказались не слишком сильны и старались изъясняться простыми понятными предложениями. Один из них сразу сказал, что Зорге хорошо поработал. Хотел американец того или нет, но внезапный комплимент успокоил и даже обрадовал. Затем они поинтересовались подлинными именами тех, кого Миякэ в статье вывела под вымышленными фамилиями или инициалами. Женщина ответила, что, так как все эти люди до сих пор живы, раскрывать их настоящие имена вряд ли правильно. Тем более это касалось полицейских, которые и после войны остались на службе.

Второй американец разыграл роль «плохого следователя». В упор глядя на женщину — так, что она сразу вспомнила о жестких допросах в полиции, он вдруг спросил: «Почему Зорге-сан вот прямо так все и выболтал? Он сбрендил?» Ханако быстро ответила — «Нет, это не так», — и допрашивающие еще раз резко сменили тему разговора, поинтересовавшись, почему в «Рейнгольде» Миякэ звали «Агнес». Ханако рассказала, что такова была причуда Папаши Кетеля — давать девушкам иностранные имена по буквам алфавита: «Б» — «Берта»; «А» — «Агнес», но «Берта» американцев не интересовала совершенно. Они спросили, не слышала ли Ханако о другой Агнес — старой подруге Зорге, и Миякэ вдруг вспомнила, что совсем недавно читала в газетах, что в Америке было предъявлено обвинение как коммунистическому агенту женщине по имени Агнес Смедли. Тщательно взвешивая слова, Ханако ответила, что впервые узнала о ней из газет. Американцы, кажется, поверили, хотя на самом деле Ханако знала о том, что Зорге был знаком с этой женщиной. Правда, за исключением самого этого факта, Ханако не было известно больше ничего — они никогда не обсуждали эту тему с Рихардом.

Закрыв тему с Агнес, люди в пиджаках уточнили, где находится полная рукопись воспоминаний — в журнале говорилось, что опубликована лишь ее часть. Ханако ответила, что напечатали все самое главное и интересное, а остальное не стоит особого внимания, после чего разговор перевели на второстепенные темы. «Пиджаки» поинтересовались, понравилась ли Ханако обложка с анонсом ее статьи и получила ли она гонорар. Узнав, что с ней до сих пор не рассчитались и что между Миякэ и издательством даже не заключен договор, американцы забыли о политике и разведке. Они пришли в крайнее возбуждение, недоумевая, как можно выполнять какую-то работу, не оформив отношений юридически, — так, что Ханако даже пришлось их успокаивать. Когда машина остановилась у ее дома, «пиджаки» предупредили, что их беседа была конфиденциальной, соседям следует пояснить, что приезжали друзья и что в будущем Миякэ-сан через полицию еще могут вызвать для беседы в Генеральную штаб-квартиру.

18 мая Ханако приехала к адвокату Асанума и передала ему содержание беседы с американцами. Оказалось, что и его самого уже вызывали для дачи показаний в Штаб-квартиру, где в основном интересовались его связью с Миякэ. Американскую разведку интересовало, не состоит ли Ханако в компартии Японии и вообще не является ли она политической активисткой. Асанума, по его словам, успокоил военных, а теперь успокаивал саму Ханако, обещая ей, что, если что-то случится, он будет защищать ее, так же как Зорге. Однако в тюрьму Косугэ он за все это время так и не съездил.

На следующий день в дом Миякэ пришел еще один неожиданный посетитель. Человек средних лет, представившийся как Каваи Тэйкити, сказал, что увидел публикацию в журнале «Дзюнкан нюсу» и разузнал адрес Ханако. В 1941 году он был арестован как причастный к делу Зорге, получил десять лет тюрьмы и вышел на свободу во время освобождения политических заключенных осенью 1945 года. Каваи, числившийся среди агентов под кличкой «Ронин», сказал также, что был близким другом и соратником Одзаки Хоцуми. Ханако знала его имя лишь благодаря газетным публикациям.

Опытный «сиделец», Каваи вспомнил, что, в свою очередь, впервые услышал о Миякэ Ханако в столичном полицейском управлении и спросил, не арестовывали ли ее. Ханако, уже расположенная к другу Рихарда, рассмеялась и ответила, что провела лишь шесть дней в полицейском участке Ёдобаси летом 1943 года, на что Каваи вздохнул: «Повезло вам!»

Расположившись в гостиной, «Ронин» много рассказывал о времени, проведенном в токийской тюрьме, о том, что он видел там Зорге, а потом сообщил Ханако, что готовит к изданию труд, посвященный Одзаки, и показал ей поименный список лиц, причастных к делу Зорге, осужденных, но выживших и выпущенных из тюрьмы. Уже перед самым уходом, в прихожей, он добавил: «Все говорили, что ваше произведение доброжелательно принято в Америке».

Ханако не поняла, кто эти «все», и решила, что Каваи, вероятно, имел в виду ныне живущих свидетелей того дела, но так и не сообразила, как они могут быть связаны с Америкой. Немного подумав, она решила воздержаться от комментариев, а Каваи, пообещав еще заглянуть, ушел.

Вечером 30 мая Миякэ посетил редактор журнала. Он приехал, чтобы посоветоваться по поводу обещанного ей издания воспоминаний отдельной книгой. Перед уходом он взял одну большую фотографию Зорге — для иллюстраций. Вдохновленная Ханако на следующий же день навестила адвоката Асанума, чтобы передать ему эту радостную новость, и попросила у него около двадцати страниц авторской рукописи Зорге, написанной им в тюрьме, чтобы добавить их к послесловию. Асанума выполнил ее просьбу и предоставил распечатку[57].

В начале июня Ханако приехала в издательство и получила аванс за публикацию книги: за вычетом налога — 25 тысяч иен. Осталось дождаться самой публикации, но это должно было произойти вот-вот. К сожалению, ожидание было несколько омрачено новостями, заполнившими газеты. Утром 6 июля Ханако, как и большинство японцев, была шокирована известием о загадочном убийстве первого президента Японских национальных железных дорог Симояма Саданори. Он только 4 июля 1949 года подписал приказ об увольнении 30 тысяч сотрудников компании в связи с реорганизацией этой крупнейшей корпорации, а уже на следующий день исчез по дороге на работу. 6 июля его расчлененный труп был обнаружен на железнодорожных путях в северном пригороде Токио. Преступление это остается нераскрытым по сей день. Ханако была поражена и погрузилась в безрадостные размышления об этой и других трагедиях, думала о том, что толкает людей на подобные преступления, о безнравственности самой системы власти в любом государстве и была ужасно рада, когда эти ее, как она сама их называла, «пустые фантазии» были наконец прерваны выходом книги. В конце июля 1949 года первая книга Миякэ Ханако о Рихарде Зорге поступила в продажу.

Автор впервые увидела свое произведение в одном из книжных магазинов. Она бросилась к прилавку, взяла книгу в руки. Сердце ее бешено колотилось, Ханако разглядывала обложку, перелистывала страницы, просматривала такой знакомый и одновременно уже немного чужой, отдалившийся от нее текст. Она была так взволнована, что в тот день даже не смогла себя заставить купить первый экземпляр.

Лишь на следующее утро, придя пораньше, она купила одну книгу, чтобы поскорее вернуться домой, а там ее уже дожидались еще три экземпляра, доставленные, видимо, из издательства в отсутствие хозяйки. Только теперь Ханако смогла рассмотреть книгу повнимательнее. Простая белая обложка, на которой изображено лицо Зорге. Бумага желтая, очень плохого качества. Это было ожидаемо, но все же обидно. Ханако понимала, что на первом издании неизвестного автора издательство постарается сэкономить, чтобы не попасть впросак с продажами, но ей все равно хотелось, чтобы именно ее книга выглядела получше. Впрочем, самое обидное оказалось не это. При внимательном просмотре выяснилось, что многие важные для автора куски в печать не попали — их вырезали из текста при редактуре, и это было куда больнее и обиднее, чем плохая бумага.

Вечером того же дня у Ханако появилась возможность высказать все, что она думала по этому поводу, — к ней домой приехал редактор издания. Однако просьба, с которой он появился, заставила женщину забыть об утренних претензиях: ей необходимо было написать свою биографию для предоставления в Генеральную штаб-квартиру союзного командования. Причем редактор попросил, чтобы в этой автобиографии Миякэ раскрыла те имена, которые в книге она укрыла под псевдонимами и инициалами. Два экземпляра книги уже отправили американцам, и ей было рекомендовано поспешить.

С задачей Ханако справилась только на следующий день. Свеженаписанную автобиографию она сама отвезла в издательство и узнала, что с получением оставшейся половины гонорара будут проблемы. Наверно, деньги все-таки выплатят, но, вероятно, меньше, чем было обещано. Миякэ вспомнила «пиджака» из Штаб-квартиры американцев, который взволнованно спрашивал ее, все ли будет в порядке с гонорарами, раз она не подписала договор, и поняла, что американец оказался гораздо опытнее ее в обычных житейских делах. Разумеется, Ханако снова расстроилась, но, движимая необыкновенно оптимистическим складом характера и огромной энергией, решила, что, во-первых, надежда полностью еще не потеряна, а во-вторых, можно будет перевыпустить книгу в другом издательстве — полностью и на хорошей бумаге.

К тому же как раз в это время у нее случилось несчастье с одной из дальних родственниц, продолжавшей жить в провинции, и, вручив племяннице часть авторского вознаграждения, Ханако отправила девушку на родину. Если бы не полученная половина гонорара, все могло бы быть намного сложнее, — вдохновленная таким развитием событий, Миякэ успокоилась.

В начале августа она получила письмо от незнакомого ей К. В послании сообщалось, что К. купил и прочел книгу и благодаря этому сумел лучше разобраться в обстоятельствах дела Зорге. Этот человек тоже работал под руководством Одзаки. Как и Каваи, он снабжал Одзаки некоторыми документами, тоже оказался арестован и даже думал в то время о смерти. В письме К. сообщал название книги, из которой впервые узнал о Ханако. Он и сам стал одним из ее персонажей — там описывался сотрудник токийского филиала Южно-Маньчжурской железной дороги, ответственный за подготовку материалов по текущему положению дел компании. К. писал, что понимает, в каком сложном положении сейчас находится Ханако, и утешал ее тем, что для Советского Союза Зорге является настоящим героем вне зависимости от того, какие слухи распространяются об этом человеке сейчас.

Книга, о которой писал К., вышла только что, в июне, и называлась «Советский Союз знал всё. Записки общего характера о голой правде в шпионском деле Зорге — Одзаки, определившем судьбу Второй мировой войны». Ее автором был Ямамура Хатиро, и о Ханако в ней говорилось следующее:

«В связи со своими обязанностями Клаузен часто наведывался в дом Зорге, и как, правило, Зорге заранее устанавливал день встречи. Когда Клаузен приходил в дом Зорге ночью, ему следовало обратить внимание на фонарь: если он был погашен — то можно было проходить, но если свет горел, это означало, что вход запрещен и Зорге сейчас с любовницей, и даже такой человек, как Клаузен, становился непрошеным гостем и должен был отложить визит.

Любовница Зорге в тот момент работала официанткой в неком кафе на Гиндзе, по договоренности она стала приходить два раза в неделю. Зорге же долгое время был человеком одиноким и завел ее, чтобы скрасить свою полную опасного шпионажа жизнь, но в итоге полюбил эту женщину. Подвергающий себя опасности как агент Коминтерна и беспрерывно мотающийся по разным уголкам мира, он, скорее всего, никак не мог надеяться на то, чтобы обзавестись законной женой, наслаждаться тихой семейной жизнью, свободой и так далее. Его действия, его образ жизни были целиком посвящены разведывательной работе, и на частную жизнь ничего не оставалось. И все же в одном уголке его жизни расцвел еле видимый цветок любви, став одним из немногочисленных настоящих романов.

После ареста Зорге настойчиво утверждал, что его любовница ничего не знает об организации и что она никоим образом не числилась агентом организации, и даже если бы ее арестовали, то он бы категорически отказался давать показания. Во время расследования в иностранном отделе министерства внутренних дел словам Зорге поверили и, видя его настроение и выказывая редкую щедрость, женщину не тронули, демонстрируя тем самым уважение к нему»[58].

После прочтения этого отрывка сердце Ханако наполнилось радостью. Каваи Тэйкити не солгал: ее имя всплывало в столичном полицейском управлении во время следствия, но ее прикрыл Зорге, не допустив вовлечения в судебный процесс. Вспомнила Ханако и как Рихард включал и выключал фонарь над входом: вот, оказывается, для чего это делалось… Она даже помнила, как однажды ночью, возвращаясь из туалета, выключила эту лампочку, потянув за шнурок у поворота на лестницу. Но едва Ханако добралась тогда до кровати, как Зорге вскочил, спустился вниз и снова зажег свет. Она тогда так и не спросила его зачем…

15 июля в Токио произошло важное событие, с которого начался перелом во внутриполитической ситуации в стране. На станции Митака линии Тюо потерял управление поезд. Произошло крушение состава, да к тому же локомотив врезался в стоявшие поблизости дома. Неудивительно, что было много пострадавших и погибших. Но «Инцидент в Митака» стал не только огромной и внезапной технической катастрофой. По мере продвижения расследования дело стало обретать ярко выраженный политический характер. Все активнее распространялись слухи о причастности к аварии коммунистов, готовивших якобы целую сеть диверсий на железных дорогах. Средства массовой информации не стеснялись открыто выражать недоверие КПЯ и обвинять ее во всех смертных грехах. Рейтинг ее представителей и в народе начал стремительно падать, а это могло сказаться и на ситуации с эксгумацией останков Зорге, которая за прошедшие полгода не улучшилась ни на йоту.

Все это время Ханако была занята исключительно редактурой книги, но и мелких, однако важных дел меньше не становилось. В августе она написала письмо редактору с просьбой выплатить до конца ее авторский гонорар и вернуть фото Зорге. Ответа она не получила. В конце месяца Ханако приехала в издательство лично, но редактора не застала. Чтобы не возвращаться с пустыми руками, она отправилась к адвокату Асанума и еще раз попросила его съездить в тюрьму. Но он сказался очень занятым.

Ханако отправила еще несколько писем редактору и, не получив ни одного ответа, в начале сентября приехала уже не в издательство, а нагрянула прямо к нему домой. Тут ей снова не повезло: хозяин еще не вернулся из типографии.

Прошел сентябрь, но ни денег, ни фотографии, ни продвижения в общении с администрацией тюрьмы Косугэ он не принес. Фотографий Зорге у Ханако имелось две. Одна, которую он особенно любил, в профиль, с опущенным взглядом. Вторая — анфас. Ее-то Ханако и отдала редактору. Это была слишком дорогая для нее реликвия, чтобы просто так забыть о ней и оставить в редакции. Что ж, поскольку все способы встретиться и вернуть фотоснимок оказались исчерпаны, теперь она отправилась к владельцу издательства, которого видела до этого пару раз. И как раз у него она и застала неуловимого редактора. В присутствии хозяина он клятвенно заверил Ханако, что вернет фото на следующий день, но, конечно, снова обманул. Ханако уже не знала, что и думать. На нервной почве у нее начались головные боли, пропал аппетит и, чтобы отвлечься на решение другой проблемы, 14 октября она отправилась к адвокату. Тот заявил, что на следующий день уезжает в путешествие в префектуру Ямагути, но по возвращении, то есть 23-го числа, сразу же посетит тюрьму, встретится с начальником и немедля свяжется с Ханако. Женщина умоляла его на этот раз обязательно выполнить просьбу, он обещал, и она, окончательно обессиленная, вернулась домой.

Рано утром 17 октября она встала и сразу направилась к издателю — он жил неподалеку. Несмотря на ранний час, дома его не оказалось, но пока Ханако разговаривала с его женой, к ним наведался служащий из типографии. Он о чем-то поговорил с хозяйкой, и жена издателя вкратце рассказала ему о ситуации с фото Зорге. Служащий очень удивился, потому что, по его словам, уже давно вернул снимок, но не редактору, а самому издателю. Похоже, что фотографию попросту потеряли, а оба ответственных лица — издатель и его редактор водили Ханако за нос, кормя обещаниями и перекладывая вину друг на друга.

На следующий день редактор, очевидно узнавший о встрече в доме издателя, впервые ответил Ханако на ее письмо, но ничего нового не сообщил, пообещав лишь, что постарается разобраться с ситуацией к середине следующей недели. Ханако плакала, топала ногами от гнева и досады, но снова вынуждена была дожидаться возвращения адвоката в Токио 23 октября и вестей от него и результатов «разбирательства» редактора.

За все шесть лет жизни с Зорге у нее не было такого опыта ожидания. Обычно ждал Зорге, но и Ханако никогда не опаздывала и не знала, что такое не сдержать данное слово. В отношениях с Зорге это вообще было само собой разумеющимся. Он сам был строг и пунктуален, когда речь шла о работе, и за шесть лет жизни с ним Ханако незаметно прониклась его отношением к делу, хотя и за ней раньше не замечалось нарушения данных обещаний. Поэтому происходящее с ней теперь казалось уже не просто странным, а каким-то нереальным, фантастическим сюжетом.

И снова Ханако отправила письмо издателю, сходила к нему домой, и опять все закончилось бессмысленными разговорами между типографией и издателем. Прошло 23-е число, Асанума молчал, и Ханако теперь уже письмом предупредила его, что 5 ноября придет к нему за обещанным ответом.

В назначенный день адвокат ждал ее. Вот только он не сказал ничего нового. Он рассказал, что посетил тюрьму, переговорил с начальником регистрационного отдела, но тот сообщил ему об «особой деликатности», которая нужна в международных делах такого уровня, и Асанума предложил Ханако подождать еще немного. Поняв, видимо, по лицу ее, что этот совет не очень нужен, адвокат достал свою визитную карточку, написал что-то на оборотной стороне и посоветовал женщине съездить в тюрьму еще раз, поговорить с начальником отдела, показав предварительно ему эту карточку. Ханако, в свою очередь, рассказала адвокату о потере фотографии Зорге и опять вернулась домой ни с чем.

Кладбища

7 ноября 1949 года, в день казни Зорге, Миякэ Ханако осталась дома, проводя время в воспоминаниях, печали и тоске и думая, как быть дальше. Набравшись сил, на следующий день она вновь поехала в тюрьму Косугэ. Едва добравшись, она внезапно натолкнулась на начальника регистрационного отдела, который как раз в этот момент выходил из здания. Она молча протянула ему визитную карточку. Прочитав то, что было написано на обратной стороне, начальник, собиравшийся пойти пообедать, попросил ее подождать. Вернувшись, он с весьма холодным выражением лица, уже знакомым ей низким голосом сообщил, что по причине щекотливости сложившейся международной ситуации в настоящее время на могиле Зорге нельзя поставить даже могильную плиту.

Ханако затрясло: все кончено, все шансы упущены, возможности исчерпаны. Она ничего не смогла сделать, ничего. Женщина посидела молча на стуле несколько минут, чтобы прийти в себя и успокоиться. Начальник отдела так же молча сидел напротив, положив на стол сухие тощие руки. Наконец Ханако подняла глаза: «Когда международное положение изменится, я снова приду к вам с этой просьбой», — произнесла она на одном дыхании и, опустив голову, тихо вышла.

Домой она ехать не могла. Слишком часто за последнее время она возвращалась в Митака вот так же — услышав пустой ответ, пустопорожние обещания, бессмысленные советы, не сделав ничего из того, к чему стремилась. Она не знала, куда себя деть, но вдруг поняла — ей надо поехать на кладбище, к нему — к Зорге. Как и в прошлый раз, она взобралась по дорожке, ведущей вверх по склону, и пролезла на территорию кладбища через дыру в ограде. По сравнению с предыдущим посещением пейзаж немного изменился: убрали сухую траву, и территория выглядела получше. Подходя к буддийской часовне, Ханако случайно посмотрела под ноги и увидела странный — почти квадратной формы камень размером примерно 15 сантиметров по грани, в котором застряло что-то наподобие куска железной двери. Перестав плакать, Ханако некоторое время пристально его рассматривала. Постепенно она окончательно успокоилась и вошла в контору смотрителя кладбища, уже полностью владея собой.

Смотритель был тот же самый, и он даже узнал Ханако. Увидев ее, он загадочно произнес: «Нашлась ведь. Могила-то общая, так что время от времени мы туда подзахоранивали другие тела. Там был большой скелет, да еще в ботинках. Думаю, наверняка иностранец. В прошлом году перед уходом вы сказали, что хотели бы получить тело, поэтому я решил, что вы обязательно еще вернетесь. Я туда больше не подзахоранивал, отметил это место. Покойник уже превратился в кости. Но волосы на голове отросли длинные. Ведь даже после смерти волосы еще какое-то время продолжают расти».

Он вспомнил. Смотритель кладбища Дзосигая нашел могилу Зорге. Давно нашел — пока она ездила в тюрьму, к адвокату, к знакомым, пока ее обманывали, пока она тратила время и силы — он уже знал ГДЕ. Ханако даже не успела толком осознать, что именно произошло, как он пригласил ее пройти вместе с ним. Смотритель передал женщине хризантемы и курительные ароматические палочки — традиционный набор для поминовения на могиле — и пошел вперед. Держа в руках букет цветов, Ханако двинулась следом. Подойдя к месту, где лежал тот самый камень с куском железа, смотритель остановился и сказал, что это и есть оставленный им ориентир.

У Ханако подогнулись ноги, и она рухнула на колени. Положила на камень букет цветов, зажгла благовония и закрыла глаза. По щекам женщины ручьями катились слезы, и, если бы не смотритель, стоявший рядом, у нее началась бы настоящая истерика. Когда Ханако выплакалась и встала, она подошла к служащему, все это время простоявшему, отвернувшись лицом к ограде. Она рассказала ему все о том, что случилось с ней за эти месяцы, но главное — о том, как на тот момент обстояли дела в тюрьме.

Пожилой смотритель задумался. Он был «маленьким человеком», не мог и не очень-то хотел принимать самостоятельные решения и, взвесив все за и против, предложил женщине пока что держать в тайне, особенно от американцев, то, что могила Зорге найдена. Раз японская сторона не хочет искать могилу, пусть не ищет. Раз американцев ее поиски раздражают, не надо им об этом знать. Не стоит нервировать и администрацию тюрьмы сообщением о том, что Миякэ Ханако справилась с этим делом без них.

Воспрянув духом, Ханако вернулась к такой привычной ей в последнее время деловой активности. Она посоветовалась со смотрителем по разным специфическим кладбищенским вопросам и попросила найти могильщиков для эксгумации. Свое присутствие на извлечении останков из могилы она считала обязательным. Смотритель был не против, обещал подыскать рабочих и согласился с тем, что лучше, чем она сама, никто не сможет опознать останков ее гражданского мужа. Под конец он задал женщине вопрос, который до сих пор почему-то ни разу не приходил Ханако в голову: а что потом? На каком кладбище она собирается перезахоронить прах своего любимого? Ведь если она заранее не купит место на кладбище, ей не дадут разрешения на повторное погребение. Но где его хоронить? Конечно, на родине Миякэ в Курасики оставалось родовое кладбище и теоретически Зорге можно было бы похоронить там, но сама-то Ханако жила в Токио. Она не собиралась возвращаться в провинцию и хотела, чтобы кладбище было рядом, чтобы она могла бывать там, как только ей захочется навестить Рихарда. К тому же, как разъяснил смотритель, если кладбище далеко, возникнет много проблем с оформлением перевозки праха. Значит точно здесь — в Токио. И именно праха — по действующим законам повторное захоронение производится только после кремации. Вопреки распространенному мнению, далеко не всегда в Японии умерших хоронили после сожжения тел. Многие захоронения производились обычным порядком — в гробах. Правда, гробы эти совершенно не похожи на привычные людям европейской культуры и по форме больше всего напоминают бочку. Покойник в ней усажен на колени, тело одето в кимоно, а ноги, конечно, без ботинок.

Ханако не думала об этом как-то специально, но само собой подразумевалось, что кремировать останки Рихарда она не будет. Однако если так требует закон… Что ж, для начала в любом случае надо найти место для новой могилы. Смотритель взялся показать один свободный участок прямо на этом кладбище, но место оказалось очень маленьким, размером примерно с одно татами, и располагалось прямо позади могильной плиты, обращенной к широкой дорожке.

К тому же этот участок не был новым. Бывший его владелец переехал в другое место, поэтому землю перекупали. Цена — 15 тысяч иен — показалась Ханако запредельной. Был, правда, один плюс. Поскольку это то же самое кладбище, где сейчас лежал Зорге, а смотритель занял сторону Ханако во всей этой истории, то останки можно тайком перезахоронить прямо так, без кремации. Этот серьезный довод заставил женщину задуматься.

Пообещав служащему вернуться 11 ноября, она вышла с территории, замедлив шаг у квадратного камня и внутренне прокричав: «Еще немного. Подожди, подожди!»

На следующий же день, почувствовав приток сил и энергии, Ханако направилась в издательство с твердой решимостью потребовать гонорар в 30 тысяч иен за авторскую рукопись, который ей так и не заплатили. Встретившись с сотрудником финансового отдела, она сказала ему, что покупает участок на кладбище, поэтому ей срочно нужны деньги. Ответ ошеломил Ханако: ей предложили отказаться от гонорара вообще. Взяв себя в руки, она продолжала настаивать и требовать если не 30, то хотя бы 15 тысяч иен. Финансисту пришлось согласиться, и он пообещал ей выплатить если не все, то часть требуемой суммы уже в следующем месяце.

Впервые за долгие годы вернувшись домой с победой, в радостном замешательстве Ханако принялась раздумывать над вариантом захоронения на кладбище Дзосигая. Ей все больше казалось, что место для могилы слишком тесное, а расположение очень неудобное. Она вспомнила, что неподалеку от ее дома раскинулось огромное общественное кладбище Тама, куда она однажды, по японской традиции, даже ездила гулять. Все сходилось: кладбище довольно близко к дому, оно не так переполнено, как центральные токийские, включая Дзосигая, а значит, и стоимость погребения там должна оказаться пониже. Решено: надо хотя бы посмотреть.

Утром исполненная решимости Ханако немедленно отправилась на кладбище Тама. Она не знала, где находится контора по продаже могильных участков, и зашла спросить об этом в находящуюся недалеко от станции мастерскую каменотесов. Выяснилось, что они не только делают памятники, но и оказывают услуги по приобретению участков. Молодой высокий каменщик лет двадцати шести-двадцати семи вызвался проводить женщину и показать свободные места. Два-три участка в отдаленной от входа части кладбища, указанные им, были большими, но все стоили дороже 20 тысяч иен.

Этого Ханако никак не ожидала и спросила места подешевле. Такие оказались в новой части кладбища, называвшейся Ниманбэй и представлявшей собой залитый светом луг, окруженный высокими деревьями. Место под могилу площадью около 12 квадратных метров продавалось там всего за пять тысяч иен. Надо было только забронировать его заранее. Ханако понравился участок, обращенный к дорожке, ведущей к центральному «перекрестку». Выбрав его, Миякэ в сопровождении каменщика вернулась в мастерскую. Парень полностью взял на себя функции посредника и пообещал тут же уточнить, действительно ли при перезахоронении требуется обязательная кремация. Зайдя в контору местного смотрителя, они получили ожидаемый ответ: да, обязательно. Видя решимость женщины сделать все необходимое и чувствуя к ней симпатию, каменотес вызвался лично съездить на кладбище Дзосигая и помочь заранее выяснить все сложные моменты, которые могут возникнуть в связи с этой непростой ситуацией.

На следующий день они встретились на станции Китидзёдзи и уже вместе отправились разбираться с проблемами. Ханако показала каменщику место захоронения Зорге, они пришли в контору, и Миякэ сообщила смотрителю, что решила купить участок на кладбище Тама. Молодой человек, как и обещал, обсудил со смотрителем все возможные формальности, касающиеся перезахоронения, и в итоге они попросили пожилого служителя предоставить рабочих на 14 ноября. Но на обратном пути молодой человек вдруг сообразил, что в день эксгумации кремацию не проводят. Нужно выждать еще хотя бы один день, но хорошо бы выяснить это прямо в крематории. Миякэ и каменотес зашли в крематорий в районе Симоотиаи, располагавшийся как раз по пути, и узнали, что, по совпадению, именно 14 ноября он не работает. Посоветовавшись, Миякэ и молодой рабочий решили сдвинуть дату эксгумации на 16 ноября, о чем одновременно и успокоенная, и до крайности взволнованная Ханако сообщила в контору смотрителя кладбища Дзосигая уже из дома.

Эксгумация

16 ноября 1949 года Миякэ Ханако проснулась, дрожа от волнения и, приведя себя в порядок, поспешила к станции Китидзёдзи. Там она встретилась с молодым каменотесом из Тама и последовала его совету. Поскольку могильщикам предстояла далеко не самая приятная работа, правильно было бы не только заплатить им обещанный гонорар, но и купить выпить. Ханако взяла в магазине перед станцией бутылку рисовой водки — сётю объемом 720 миллилитров и передала ее парню. В половине десятого утра они были в конторке смотрителя кладбища Дзосигая.

Управляющий их ждал. Все вместе они выпили чаю, и тут подошли трое могильщиков с лопатами в руках. Выглядели они немного странно. Один, явно старший из них, был тучным, здоровенным мужчиной с кирпичного цвета кожей, второй — юноша лет двадцати, а третьим оказался маленький худощавый старик с пергаментного цвета лицом. Закончив с чаем, вся группа без промедления отправилась на общественную часть кладбища. Парень из мастерской Тама предложил всем выпить, прежде чем приступать к работе. Молодой могильщик сбегал обратно в контору и принес поднос с пятью-шестью маленькими чашечками для чая. Рабочие расположились сбоку от могилы, и каменотес налил всем сётю. Смотритель кладбища произнес нечто вроде тоста: «Раз уж дело касается покойника, будьте крепки духом», — и залпом опрокинул поданную ему чашечку.

До сих пор Ханако стояла в каком-то внутреннем отстранении, чувствуя, как по всему телу от кончиков пальцев быстро распространяется холодок. После слов пожилого смотрителя она схватила свою чашку и сделала глоток. Выдохнула и остаток режущей горло жидкости выпила залпом. Стало немного полегче. Она прикрыла глаза, а когда открыла их, старший из могильщиков убирал с поверхности земли опознавательный камень с куском железной двери. Управляющий кивнул ему с несколько печальным выражением лица: это здесь, точно, ошибки быть не может. Двое других начали копать, следуя указаниям старшего. Потом присоединился и он.

Смотритель, выпив сётю, проявлял активность, поясняя, что в этом месте было массовое захоронение, но все погребенные — японцы. А значит, гробы у них тоже японские — вертикальные бочки. Но у того иностранца, чье тело закопали здесь во время войны, гроб был тоже иностранный — лежачий. Значит, найти будет несложно.

В раскопе вдруг показался краешек циновки. Могильщики с подозрением уставились на находку: она выглядела отнюдь не старой. Ханако смутилась и вопросительно посмотрела на служащего кладбища: непохоже, чтобы циновка была пятилетней давности…

Смотритель по-буддийски сдержанно промолчал, и, не получив никаких комментариев, могильщики продолжили работу. Сердце Ханако заколотилось еще сильнее. Очень скоро раздался первый глухой удар. Лопата стукнулась об угол гроба. Он был закопан совсем неглубоко — видимо, потому что захоронение считалось временным.

Старший могильщик принялся аккуратно снимать землю сверху, очерчивая контур. Показался европейский горизонтальный гроб — оказывается, циновка лежала на его крышке.

Японцы, в том числе вполне зрелого возраста, нередко бывают суеверны и обожают рассказы о разного рода привидениях и монстрах, основное место обиталища которых, конечно, кладбище. Неудивительно, что и сейчас могильщик опасливо произнес, обернувшись: «Может, этот покойник где-то в другом месте завернулся в циновку, а потом перенесся сюда?»

Ханако задрожала, по спине пробежал неприятный холодок, и она в упор уставилась на смотрителя, сверля его взглядом и ожидая ответа, который развеял бы страхи. Лицо старика помрачнело, и неожиданно низким голосом он пояснил, что на этом месте недавно проводилось общее захоронение. Он при этом не присутствовал, но вполне возможно, что тогда гроб уже выкапывали, а потом закопали обратно, зачем-то бросив на него эту циновку.

Ханако уже с трудом сдерживала охватившее ее волнение, она склонила голову, сосредоточенно вглядываясь в раскоп. Постепенно от земли очистили всю крышку, сколоченную из двух широких досок. Наклонившись, старший приподнял ее. Женщина обратила внимание, что для гроба, закопанного здесь пять лет назад, она отлично сохранилась, не выглядела прогнившей и даже сохранила кое-где изначальный черный цвет. Крышку сняли. Дрожа, Ханако сделала шаг к могиле и заглянула внутрь. В полутемном гробу лежало превратившееся в скелет желто-коричневого цвета тело покойника. Дно под ним было выстелено еще одной циновкой, и на ней покоились уже не сохранившие между собой соединений кости.

Да и что еще там могло быть? Тем не менее, когда смотритель, повернувшись к Ханако, сообщил ей то же самое, как какую-то новость: «Смотрите-ка, а покойник уже превратился в скелет», — Ханако даже удивилась. Она почему-то надеялась увидеть в гробу тело Зорге, но это были лишь кости. И… череп. Его череп.

«Ошеломленная, с широко раскрытыми глазами, я опустилась на колени на краю зияющей могилы…

Изменившийся до неузнаваемости мой Зорге! Где вы? Где его добрые глаза, каштановые вьющиеся волосы, его мускулистое тело? Ничего этого уже не увидеть. Взгляду не за что было даже зацепиться…

Даже испытывая чувство безграничной любви к человеку, глядя на лежащий на дне гроба его скелет, невозможно было представить его некогда роскошное тело. Тот его образ, который я до сих пор хранила в своем сердце, разрушился. Сердце мое разрывалось. Сознание покидало меня, и я опустила руки перед лицом бесконечного отчаянья и бездной горя».

Видя, что Ханако стало нехорошо, смотритель обошел ее спереди, вгляделся в лицо. Поняв, что она держит себя в руках, попросил найти силы, чтобы точно опознать то, что осталось от тела. Вряд ли они ошиблись, но все же место было найдено лишь по обрывкам воспоминаний самого служителя, а потому требовалось исключить любой шанс на ошибку. Нельзя было эксгумировать чужие кости, даже если это кости иностранца. А тут еще каменотес из Тама углядел в гробу, под черепом, очки.

Ханако не помнила, чтобы Зорге пользовался очками, но и раньше не раз думала, что в тюрьме из-за плохого питания и освещения зрение у него могло ухудшиться. Сейчас эта мысль вернулась к ней и, когда смотритель полуофициальным тоном уточнил, узнаёт ли она этого человека, женщина утвердительно кивнула. Но… Чтобы убедиться окончательно, она хотела взять в руки его кости.

Могильщики принялись по частям доставать скелет из гроба. Сначала собрали кости ног, выложив их перед Ханако. Она взяла в руки две самые длинные и толстые — вероятно, берцовые. Было хорошо заметно, что одна когда-то давно была сломана наискось и обратно вправлена криво. На месте перелома образовался толстый и крепкий нарост закостеневшей соединительной ткани. Из-за этого кривого сращения сломанная кость была на пару сантиметров короче второй.

Парень-каменотес тихонько подошел к Ханако и, глядя на этот нарост, очень тихо спросил, не был ли покойник ранен. «Да, я слышала, что он получил ранение во время Первой мировой войны», — ответила Ханако и передала кости рабочему. Тот аккуратно уложил их в маленький гробик, заботливо приготовленный смотрителем кладбища, а могильщики тем временем подняли наверх пару больших ботинок. От могильной сырости они давно потеряли прежний достойный вид и наполовину сгнили, но Ханако узнала их. Это были те самые красно-коричневые ботинки, в которых Зорге постоянно ходил при жизни. Каблуки, некогда толстые и прочные, совсем не успели стоптаться за три года, что прошли с тех пор, как он в последний раз вышел в них из дома. Им негде было стаптываться. Три года в холодной камере за железной дверью, и последние шаги — на виселицу.

Ханако сунула руку внутрь одного и второго ботинков. Там сохранились остатки носков, но костей не было. Она поставила ботинки у своих ног и взяла в руки очки: очень простые, дешевые очки в красно-черной целлулоидной оправе.

«…Наверняка так оно и было, подумала я, и нарисовала в мыслях фигуру Зорге на эшафоте — сцену, о которой некогда прочитала в журнале… Облаченный в нарядный костюм смерти: пиджак без галстука, целлулоидные очки — Зорге взошел на эшафот после Одзаки. Парадный костюм без галстука… Страшная, мучительная боль, которую я так долго продолжала не замечать, поднялась из груди к горлу, и я, изо всех сил стараясь не увидеть невыносимую картину его смерти, обеими руками схватила поданный мне череп.

Здесь, внутри, некогда находился мозг человека, которого я считала самым умным — доктора Рихарда Зорге, была душа, которую я любила больше всего. Душа не просто человека, а революционера столетия, сыгравшего такую важную роль во время Второй мировой войны. Уставившись на черную яму и кости, я погрузилась в раздумья».

Вывел из этого состояния Ханако парень-каменотес, недоверчиво изучавший вставные челюсти Зорге и поинтересовавшийся, сколько лет было этому человеку, когда он умер. Женщина ответила, что всего 49, но за несколько лет до смерти он разбился на мотоцикле, после чего лишился практически всех зубов:

«Я отдала молодому человеку череп, а сама взяла вставные челюсти, которых при жизни почти не видела, и стала разглядывать. Яркого цвета искусственная десна выглядела весьма странной, но сейчас даже она казалась дорогой моему сердцу. Каменотес тихонько уложил череп в стоящий рядом гроб. И вдруг меня охватило мучительное желание еще один раз подержать в руках этот череп, и тут же все люди вокруг показались мне неприятными.

Парень подал мне какую-то маленькую металлическую штучку.

— … А это что такое? — спросил он.

— Кажется, пряжка от ремня.

Металлического цвета пряжка успела покрыться патиной. Помимо этого, имелся еще серый кусочек сукна, походивший на клочок одежды. Я попробовала расправить эту потерявшую всякий цвет, непонятную ветошь.

— Возможно, это был свитер?

— А может, белье? — слегка наклонив голову, предположил парень.

Рабочие принялись помогать нам и мигом уложили внутрь гроба и маленькие кости. Туда же они поместили ботинки, до этого все так же стоявшие у моих ног.

— Я бы очень хотела взять их с собой…

— Они такие прогнившие, имеет ли смысл…. — обратившись ко мне, произнес юноша.

Услышав такие горькие для себя слова, я бросила на него острый взгляд. Но уже смотритель поддержал его:

— Ботинки в очень плохом состоянии, так что их лучше сжечь.

Понимая, что сопротивление бесполезно, я кивнула и быстро отвела глаза. И лишь в глубине моего крепко-накрепко закрытого сердца я роптала: “Никто не хочет меня понять”».

Могильщики уже принялись засыпать землей старый, опустевший гроб. Каменотес занимался новым гробом, а когда все кости были сложены, отошел в сторону, к задней стене буддийского храма. Обернувшись к Ханако, он жестом подозвал ее к себе. В стене оставалось распахнутым маленькое окошечко размером примерно 60 на 30 сантиметров. Парень показал внутрь пальцем, Ханако заглянула и увидела там десятки, если не сотни, соложенных горкой человеческих черепов, костей рук и ног, частей скелетов. От этого пугающего, жуткого зрелища Ханако оцепенела. Тьма, сырость и кости. Кости тех людей, которые совсем недавно, как и Зорге, ходили, разговаривали, смеялись, были полны чистых помыслов в ярком и светлом мире…

Смотритель тоже подошел к ним и пояснил, что здесь те, кто раньше был похоронен в общей могиле. Время от времени останки эксгумируют, чтобы потом сжечь и захоронить более компактно, но денег на кремацию у кладбища сейчас нет. Поэтому временно выкопанные скелеты складируются сюда. Ханако успела — кто знает, когда пришла бы очередь той могилы, которую они раскопали сегодня. Это могло случиться в любой момент по указанию администрации, и тогда все кости, не обращая внимания на то, из каких они гробов — иностранных или японских, переместились бы на этот жуткий склад. И праха Зорге уже не нашел бы никто и никогда. Успела.

Уходя с кладбища, она оглянулась: «“Прощай, прощай, общественное кладбище Дзосигая”. Несколько раз я оглядывалась назад. Хотя его тело сгнило, а омерзительные черви пожрали его плоть, тем не менее эта земля стала дорогой моему сердцу. И на эту, ставшую родной мне поляну я обернулась со странным смешанным чувством печали и любви».

Новый гроб Зорге заколотили, заполнив пустоты сухой листвой. Сохраненные реликвии — вставные челюсти, пряжку и очки Ханако уложила в свою дамскую сумочку. Наступил полдень, и все участники эксгумации собрались в конторе смотрителя выпить чаю. Миякэ расплатилась с могильщиками, не забыв выдать им чаевые сверх обычного гонорара. Доставку гроба в крематорий они взяли на себя, пристроив его, внешне похожий на ящик для овощей или фруктов, на велосипед одного из рабочих.

Оставив их, Ханако пошла обедать к станции Икэбукуро, разделявшей кладбище и тюрьму Сугамо, но к часу дня уже стояла перед крематорием Симоотиай. Там ее, смущенную видом гроба-ящика, особенно по сравнению со стоявшим в очереди на кремацию роскошным катафалком, встретил парень-каменотес и проводил в контору. Оплатив церемонию, она заполнила официальные бумаги, выдала чаевые служащему, непосредственно занимавшемуся процессом кремации, заметив про себя, что выделенные ею на перезахоронение семь тысяч иен почти полностью израсходованы. Могильщики внесли гроб в помещение, где находилась печь, Ханако услышала лязг закрываемой дверцы, и служащий проводил ее в комнату ожидания — большое полутемное помещение с несколькими столами, стульями и скромной печуркой для обогрева. Обычно на полное сжигание тела требовалось до нескольких часов, но то, что осталось от Зорге, нельзя было назвать телом. Служащий предложил Ханако чай — ждать предстояло около часа.

Ханако была раздражена и недовольна. Ей все не нравилось — и то, что кости не сгорают так долго (в ее воображении это должно было произойти намного быстрее), и то, что нельзя перезахоронить останки, не кремируя их. Наверно, сказывалась нервная усталость, потому что, как только женщина села за стол, она почувствовала, что силы покидают ее.

Молодой каменотес, кажется, и вправду испытывал к Ханако симпатию — не как мужчина к женщине, хотя вполне возможно и такую тоже, но прежде всего симпатию человеческую. Он сопереживал ей, был внимателен, и его, судя по всему, искренне интересовала история Зорге, которую он знал только в самых общих чертах. Если парень видел, что Ханако слишком сильно погружалась в себя, как это произошло и сейчас, за столом, он отвлекал ее вопросами, но не пустыми, а теми, которые он явно давно хотел задать и только ждал подходящего момента. Вот и сейчас он спросил женщину, знала ли она, кем на самом деле был Зорге. «Нет, определенно нет…»

Парень помолчал и предположил, что, наверно, она очень удивилась, узнав, что ее любимый — иностранный шпион. Сказав это, каменотес сам растерялся и замолчал. Ханако не знала, что ему ответить. Смогла только выговорить, что нет — это стало известно ей лишь после ареста. Молодой человек разволновался еще больше. Он пытался представить, как это могло выглядеть, и картина, нарисованная его воображением, неприятно потрясла его. Он спросил, что чувствовала Ханако после ареста Зорге. «Было страшно», — ответила она. Парень кивнул и понимающе умолк, а она снова погрузилась в воспоминания.

Теперь, когда Ханако задавали вопросы о прошлом, она ощущала почти физическую боль и все чаще вспоминала одну из последних ночей с Рихардом. Тогда, за несколько недель до ареста, он спросил ее, хотела бы она умереть вместе с ним. Она испугалась и ответила, что боится смерти, и Зорге одобрительно кивнул — он еще раз убедился, что эта девушка никогда не врет ему, и сказал, что сам он сможет умереть достойно. Она не в состоянии была понять в тот момент смысла этой фразы, а теперь снова вспомнила ее, представив, как в камере крематория рассыпаются в прах его кости.

Примерно через час их пригласили в другой зал ожидания, где Ханако услышала лязг теперь уже открываемой двери и неприятный звук — как будто что-то вытряхивали в ведро. Появившийся вскоре служащий принес и подставил на подставку большое сито с остатками белых, ставшими похожими на пемзу, очень мелких костей.

Ханако взяла специальные щипцы и, превозмогая себя, принялась перекладывать косточки в заранее заказанную большую урну. Когда кости закончились, служащий пересыпал туда же оставшийся после кремации пепел. Все поместилось как нельзя лучше. Ханако поставила урну в павловниевый ящик, обернула его в фуросики — большой платок, в такие в Японии принято заворачивать разные предметы и использовать для переноски как сумку, обняла ношу обеими руками и опустила голову так, что оперлась лбом о крышку ящика. Пепел был еще горячим…

«В руках я крепко держала оставшуюся кучку обугленного праха. Широко раскрыв глаза, чтобы сдержать готовые хлынуть слезы, я гордо подняла голову и расправила грудь. Этого достаточно, этого достаточно. Зорге живет в моем сердце!»

Весь следующий день Ханако не могла встать с постели. Ей было плохо, но на душе ощущалось удивительное спокойствие. Вечером, перед сном, она поставила урну рядом с подушкой, обняла ее и так уснула. Утром, проснувшись, она осознала, что ее жизнь изменилась. Все последние годы и до самого вчерашнего дня она жила одной мыслью: найти его, то, что от него осталось. И вот эта задача выполнена. Зорге снова с ней. Другой, по-другому, иначе, но это все равно Зорге. Она не забыла его, а теперь, когда урна с его прахом стояла рядом с ее постелью, она ощущала на плечах его тяжелые руки и чувствовала, как медленно, постепенно ее душа и тело наполняются незнакомой ей раньше спокойной любовью и энергией. Зорге найден. Теперь надо бороться дальше.

Память

20 ноября 1949 года Ханако написала адвокату большое письмо, поблагодарив за поддержку, которая, по правде говоря, совершенно ничего ей не дала, и сообщив об эксгумации, а еще через неделю отправилась в издательство, задолжавшее ей деньги. На этот раз она торговалась с директором, который выбил у нее скидку в тысячу иен из ее гонорара, но взамен пообещал выдать всю сумму сразу, а Ханако срочно нужны были деньги, чтобы расплатиться за новую могилу и ритуал перезахоронения. В начале декабря к ней действительно заглянул все тот же парень-каменотес, чтобы до конца оформить договор и напомнить о необходимости заплатить за могилу до конца года.

В январе 1950 года Миякэ внезапно посетил редактор издательства со своеобразными извинениями за утрату портрета Зорге. В качестве компенсации он предложил оплатить изготовление большого скульптурного портрета разведчика одним знакомым мастером. Ханако его тоже знала, это был довольно известный скульптор, и она согласилась, справедливо рассудив, что от этого она уж точно ничего не потеряет. Уже в феврале редактор и скульптор навестили ее вместе, чтобы услышать от нее о Зорге как можно больше. Пожалуй, это было первым ее большим «интервью» о Рихарде, которые со временем стали обычным делом — кого только не принимала она у себя дома. Беседа была долгой, скульптор, кажется, проникся услышанной историей, а на прощание Ханако отдала ему маленький снимок Зорге, после чего скульптор пропал на два месяца. Лишь в начале мая, когда Миякэ уже совсем извелась, он смог приступить к работе.

Через какое-то время он пригласил Ханако посмотреть эскиз скульптуры в свой дом в далеком от центра районе Сакура Дзёсуй. Она с большим удовольствием приняла приглашение и скоро стояла посреди большой комнаты в огромном, похожем на деревенский доме перед вращающейся подставкой. На ней было установлено что-то, накрытое чистой белой тканью. Мастер подошел к стенду и сдернул тряпку. Первое, что подумала Ханако, увидев портрет, было: «Непохож». Несмотря на то что скульптура была уже почти готова и вряд ли имелась возможность внести серьезные изменения, Ханако не могла себя перебороть. «Непохож, — сказала она мастеру, когда тот поинтересовался ее впечатлением. — Совсем непохож».

Скульптора оценка не смутила — кажется, он даже был к этому готов. Достав три фотографии Зорге, в том числе увеличенную с той, что дала ему Ханако, он принялся при ней сравнивать их со скульптурой. Мастер взял лопаточку для глины и на месте принялся за корректировку: глаза похожи, а вот щеки, кажется, должны быть не такие худые. Нос… Рот… Морщины… Ханако молча смотрела, как тот работает. Когда скульптор закончил, они вместе выпили чаю с купленными ею у станции булочками. Ханако еще немного поразглядывала другие его работы (некоторые ей очень понравились) и вернулась домой, чтобы снова навестить мастерскую через пару дней.

Взглянув на портрет Зорге, Ханако сразу поняла, что все это время скульптор к нему почти не притрагивался — практически ничего не изменилось. Оказалось, мастер специально ждал ее, чтобы выслушать советы и внести правку при ней. Больше часа она простояла рядом со скульптурой, рассказывая о Рихарде и давая пояснения по поводу высоты глаз и носа, размера губ и ушей. Ей самой все это было в новинку. Она впервые сообразила, насколько большим получается бюст, заявленный всего лишь в натуральную величину. Поняла, что стоит исправить одну деталь, как приходится исправлять все, а если исправлять все, то конца этому не будет уже никогда. А если вспомнить, что перед ними только эскиз, а окончательный вариант портрета должен быть выполнен в бронзе, то становится вообще непонятно, когда эта работа будет закончена. Вдохновленная творческим процессом, Ханако оговорила условия отливки (черная бронза) и пообещала вернуться еще — работа в мастерской ее затягивала.

Когда спустя три дня она приехала снова, скульптора не оказалось дома. Ее ждало письмо, в котором тот разрешал ей самостоятельно посетить мастерскую, чтобы взглянуть на работу. Заинтригованная, Ханако впервые осталась с портретом Зорге один на один. Она потихоньку откинула белое покрывало и заново осмотрела скульптуру. Общее впечатление было значительно лучше, чем в первый раз, но все равно казалось, что чего-то не хватает. Ханако присела на стул и принялась крутить подставку, чтобы получше рассмотреть работу со всех сторон и найти причину своей обеспокоенности. В конце концов она поняла: по отдельности все детали портрета Зорге были воспроизведены правильно, но вот законченного образа так и не получилось. Скульптор был еще довольно молодым человеком и не знал Зорге. Он просто не сумел передать его дух. Вздохнув, Ханако все же решила забрать бюст, когда он будет готов.

В конце мая скульптурный портрет Рихарда Зорге экспонировался на персональной выставке автора в большом книжном магазине «Марудзэн» в районе Нихонбаси по соседству с Гиндзой. Мероприятие проходило скромно: был снят один зал на втором этаже, участники и приглашенные — друзья скульптора. Бюст Зорге установили недалеко от входа, на уровне глаз, на покрытом белом тканью квадратном постаменте из черного гранита. Как и планировалось, бюст отлили из черной бронзы, и он производил солидное впечатление, особенно на фоне большинства гипсовых работ. И Ханако, и скульптор остались довольны, но забрать работу пока не было возможности.

С наступлением июня у Ханако появились легкий жар и кашель, и некоторое время пришлось провести в постели. Это было мучительно — она беспокоилась по поводу бронзового бюста и, не слишком задумываясь о том, что ей может стать хуже, отправилась к главному редактору, как только смогла подняться на ноги. Бюст Зорге уже вернули с выставки и установили в токонома. До дома Исии его не успели доставить, потому что он оказался слишком тяжелым, но Ханако настолько надоело за прошедший год возвращаться домой с пустыми руками, что она, хотя и не смогла справиться с тяжестью скульптуры, забрала с собой подставку для нее, тоже весьма увесистую. Ей повезло — по пути домой, в электричке она встретила самого скульптора, которому с чистым сердцем и разрешила довезти тяжеленную ношу до ее дома, а в благодарность накормила его так любимыми когда-то Максом Клаузеном сукияки. Дней через десять, договорившись с племянницей, Ханако перевезла домой и сам бюст.

Скульптуру не стали устанавливать на подставку, а водрузили на комод — в один ряд с павловниевым коробом, в котором хранилась урна с прахом Зорге. Естественно, Ханако постоянно поглядывала на портрет, оценивала его с разных точек комнаты и при разном освещении, и чем больше она на него смотрела, тем меньше он ей нравился. Ей опять чего-то не хватало в образе Зорге — таком, каким его представил скульптор, никогда не видевший живого Рихарда. Ханако вспомнила, как увидела когда-то в художественном альбоме скульптуру Бальзака, подвергавшуюся суровой критике за непохожесть на оригинал, но одновременно передававшую образ писателя, проступавший сквозь его произведения. Портрет литератора цеплял сердце смотрящего, заставлял его приглядеться к человеческой сущности этого человека, хотя, может, и в самом деле не слишком походил на живого Бальзака. Как раз этого и не хватало Ханако в бюсте Зорге: он был похож, но это не был Зорге как человек. Ханако стало ясно, что нужен другой бюст.

В создании его не было никакой срочности. Урна с прахом стояла рядом на комоде, а в том же месяце Ханако еще и сдала в переплавку золотые коронки со вставных челюстей Зорге. Получилось отличное кольцо, которое она надела на палец, сама обручив себя с Рихардом. Теперь он не мог сказать, что он слишком стар для нее или что ей лучше найти японского мужа. Он безмолвно и недвижимо наблюдал за ней из павловниевого короба на комоде, а она любовалась кольцом, о котором мечтала столько лет и которое теперь уже никто и никогда не смог бы снять с ее пальца. Своей преданностью любимому, страданиями, которые она вынесла ради него, и решимостью бороться дальше за возможность рассказать людям правду о другом — настоящем — Зорге она завоевала право называться его женой. Не первой, не единственной, может быть, даже не самой любимой. Но последней и полностью его — до каждой клеточки тела, каждого нерва, до последнего вздоха.

И все же… Ханако хотела новый бюст и все яснее сознавала, что сделать его может только она. Сама. Правда, она этого не умеет — ну и что? Можно же научиться! Она немедленно написала все тому же скульптору, что хочет освоить искусство лепки, и надо отдать ему должное — он сразу откликнулся и прислал ей на дом специальный станок и глину. Правда, станок был самодельный и не хотел вращаться, но и с ним можно было начать учиться. Глины тоже оказалось маловато, но и с этим количеством еще предстояло справиться. Мастер сам преподал начинающей пару первых уроков, и с необыкновенным жаром Ханако приступила к работе.

Каждый день она перебирала все фотографии Зорге, что имелись в ее распоряжении, смотрела на них и так и сяк, пытаясь увидеть особенности формы черепа и черт лица. Потихонечку начала лепить из глины, что было непросто, учитывая еще и то, что на дворе стоял жаркий июль и глина мгновенно высыхала. Ее приходилось постоянно смачивать, а уходя, накрывать влажной тряпкой. Поскольку подставка не вращалась, Ханако сама ходила вокруг нее кругами, вертела на столе, царапая столешницу и стараясь изо всех сил сделать идеальный макет. Не получилось — кончилась глина. Ханако решила уменьшить бюст и сделать модель меньше натурального размера. Это оказалось сложнее, и она снова передумала, ринувшись на поиски глины. В конце концов ее удалось достать у того же мастера, но, начав вторую по счету переделку, она вспомнила его слова о том, что стоит изменить одну деталь, как в итоге все придется лепить заново. Так и вышло. Она удалила ту глину, что уже добавила к полученному эскизу, и опять вернулась к портрету в несколько уменьшенной пропорции. Каждый день она все вносила и вносила какие-то поправки и, совершенно измучившись, сказала сама себе: хватит, будем отливать, как есть. Но и найти подходящую мастерскую оказалось не самым простым делом. В начале августа Ханако отправилась по рекламному объявлению в местечко Экода. С трудом найдя там мастерскую, она переговорила с хозяином. Поначалу тот запросил за отливку пять тысяч иен, но Ханако убедила его сделать ей скидку как начинающему автору, и они сошлись на трех с половиной тысячах.

Через день она уже привезла свою модель. Мастер внимательно осмотрел работу, вслух заметил, что изображен иностранец (необычно), и похвалил Ханако за по-настоящему хорошую работу. Миякэ спросила, на сколько лет выглядит изображенный ею человек, и хозяин дал Зорге около пятидесяти. Это немного озадачило женщину, потому что она-то лепила его немного моложе — лет сорока четырех, но уж что получилось — то получилось.

Литейщик не переставал нахваливать работу и, зная с первой встречи, что для Ханако это лишь «проба пера», настойчиво советовал ей пойти учиться на скульптора. Советы эти женщина пропустила мимо ушей — ее не интересовала скульптура сама по себе, она лепила Зорге. Да и денег на обучение у нее не было. Помня, что профессиональный бюст был патинирован в черном цвете, свою работу Ханако попросила исполнить в зеленом. На этом они расстались.

Дома Миякэ опять свалилась с температурой и кашлем, но болеть стало некогда. Через пару дней она отправилась забирать готовую отливку. Бюст оказался очень светлым, ядовито-зеленого цвета, но мастер-литейщик дал совет, который так часто получала Ханако в последние пару лет: он порекомендовал ей набраться терпения и подождать. Со временем бюст должен будет покрыться благородным налетом, и смотреть на него станет приятно. Ханако смирилась, заплатила деньги и забрала новую реликвию домой.

Вернувшись, она первым делом приступила к сравнению двух скульптур. Детали — вроде расположения глаз или формы носа — были похожи, но общее впечатление портреты производили совершенно разное. Ханако призналась сама себе, что ее произведение тоже несколько отличалось от оригинала — нос коротковат, лбу недоставало напряжения, но в целом она была довольна собой. То, что получилось, выглядело убедительным психологическим портретом сложной натуры, каким и являлся Зорге. Настоящий ученый и интроверт по натуре, он одновременно был и пламенным революционером с неукротимым боевым духом. Да, определенно: у нее получилось то, чего она и добивалась. Это был Зорге. И даже отвратительный светло-зеленый цвет изделия стал быстро меняться на благородную патину приятного оттенка— как обещал опытный литейщик.

Незаметно приближалась шестая годовщина казни Зорге и первая — его кремации. В конце октября в дом Миякэ нагрянул каменотес из Тама, посоветовал устроить на купленном участке склеп. Надежное бетонное захоронение с установкой деревянной таблички вместо памятника он оценил в три с половиной тысячи иен. От проведения буддийского ритуала при перезахоронении Ханако отказалась — Рихард не был ни буддистом, ни даже христианином, а стоила молитва немало, остальное утвердила. Датой помещения праха в новенький склеп выбрали день казни — 7 ноября. Как назло, в этот день лил дождь, и работы вместе с церемонией пришлось отложить.

В японском климате на следующий день после дождя обычно ярко светит солнце — так случилось и в этот раз. 8 ноября 1950 года стояла прекрасная погода, сама Ханако чувствовала себя тоже неплохо и, прихватив урну с прахом и павловниевый ящик, она приехала на кладбище Тама.

Новая могила Зорге выглядела просто: небольшой земляной холмик, не обнесенный никакой оградой, на котором стоял довольно вместительный склеп. Каменотес спустился внутрь и аккуратно поставил на среднюю полку вынутую из короба урну с прахом. Надежно установив ее, он поднялся и закрыл бетонную крышку — в течение следующего дня ее должны были зацементировать. За вазой с цветами вкопали в землю подготовленную дощечку. Ханако поставила в нее два цветка, воскурила благовония и закрыла глаза. На этом ритуал перенесения останков Зорге на новое место завершился. Оставалось окончательно оформить новый участок на Ханако, что тоже не заняло много времени.

Но стоило женщине вернуться домой, как ее состояние резко ухудшилось. Врач констатировал пневмонию, и ей пришлось вернуться к постельному режиму и начать делать уколы. Ханако отправила письмо адвокату с сообщением о завершении процесса перезахоронения останков Зорге и извинениями, что не смогла посетить его лично. В ответ Асанума прислал пожелания выздоровления и тысячу иен в придачу.

Ханако проболела почти два месяца, но уколы все же помогли, и к Новому, 1951 году она встала на ноги. А утром 3 января ей приснился Зорге — она спала в его объятиях.

Зима прошла в борьбе за выживание и занятиях в литературном кружке, а 21 марта — в день весеннего равноденствия, Ханако, по японской традиции, посетила могилу Зорге. Она приехала одна, и это стало первым посещением кладбища Тама с момента перезахоронения — с 8 ноября прошлого года. Урна с прахом Зорге простояла дома у Ханако почти год, и она привыкла видеть ее каждый день, каждый день разговаривать с Рихардом. Теперь все изменилось, и Ханако чувствовала себя несколько виноватой. На кладбище она поклялась, что не будет пропускать дни посещения могилы, тем более что их не так уж много. В Японии такими ритуальными датами считаются дни праздника О-Бон — с 13 по 16 августа, 7-й, 49-й и 100-й день после погребения (их Ханако пропустила), а также дни весеннего и осеннего равноденствия: 20–21 марта и 22–23 сентября.

Выходя с кладбища через главные ворота, она заглянула на участок № 1 с многочисленными захоронениями иностранцев. Особенно много там эмигрантов — русских, татар и турок. Позже именно на этом участке найдет упокоение прах Папаши Кетеля, основателя и владельца бара «Рейнгольд». Зорге тоже мог, и даже должен был, лежать тут, и это был первый участок, который предложил Ханако молодой каменотес. Но она все-таки была японкой и фактически похоронила Зорге там, где хотела бы упокоиться сама — среди японцев, на далеком от иностранного кладбища 17-м участке.

Новые знакомства

В начале апреля Ханако побывала на заседании литературного кружка «Собрание единомышленников», где иногда выступал популярный в то время романист Ясутака Токудзо. В тот день он отсутствовал, но члены кружка, уже умевшие работать самостоятельно, упражнялись в написании рецензий на выбранный для них роман. После занятия, как это принято в Японии, все решили расслабиться, выпив и закусив. Посиделки перешли в вечеринку, к которой присоединился не присутствовавший на занятии Ясутака-сэнсэй (тоже вполне обычная вещь для японской системы преподавания, особенно разного рода факультативов). Он пояснил ученикам, что днем посетил презентацию новой книги Татэно Нобуюки — еще одного популярного в то время писателя, придерживавшегося левых взглядов, автора многочисленных романов, посвященных прошедшей войне и атомным бомбардировкам. Кружок не случайно назывался «Собранием единомышленников» — очевидно, Ханако он был нужен не только (а может быть, и не столько) для овладения мастерством сочинителя, сколько в качестве возможности находиться среди людей близких ей политических воззрений и взглядов на мир вообще. Кстати, описывая именно эту вечеринку, которая быстро перешла в интеллектуальную попойку, Миякэ Ханако впервые упоминает свою новую фамилию, под которой она стала известна по всему миру и каждому, кто интересовался и будет интересоваться судьбой Рихарда Зорге, — Исии. Когда в 1944 году умерла мать Ханако, она выписалась из домовой книги семьи Миякэ, и неясно, когда точно, но в какой-то момент взяла фамилию отца — Исии, продолжая еще долгое время, вплоть до описываемых событий, представляться то как Миякэ, то как Исии.

Пока хорошенько выпившие литераторы-дилетанты подшучивали по поводу ее болезни, из-за которой она пропустила много занятий, намекая на то, что недуг носил любовный характер, жена сэнсэя Мисако Ходака, тоже известная писательница, принесла из глубины зала книгу, села рядом с ученицей и показала ей ту самую новую книгу Татэно Нобуюки «Принц Коноэ Фумимаро», на презентации которой сегодня присутствовал муж Мисако. Супруги успели ее пролистать: работа была посвящена биографии дальнего родственника императора, бывшего премьер-министра страны, признанного Международным военным трибуналом для Дальнего Востока военным преступником. А поскольку нештатным советником Коноэ был основной агент Зорге Одзаки Хоцуми, там упоминался и «Рамзай», и Миякэ Ханако.

Мисако то ли в шутку, то ли всерьез спросила Ханако, получила ли она деньги за публикацию, потому что автор неплохо заработал на новом бестселлере. Окружающие залились хохотом, Исии не знала, как реагировать, но Мисако настаивала: «Исии-сан, получите деньги за использование вашего имени. Татэно неплохо заработал на ней… Поезжайте прямо домой к Татэно-сэнсэю»). А чтобы это не выглядело невежливо, пообещала предварительно свести авторов «Принца Коноэ» и «Зорге как человека» лично. Закончилась вечеринка самым приятным для Ханако занятием — она подписала несколько своих книг единомышленникам из литературного кружка, приветствовавшим таким образом появление нового имени в списке японских писателей.

Оно не осталось незамеченным и журналистами главного медиагиганта страны — издательского концерна «Ёмиури». Огромная компания, выпускавшая одну из самых читаемых общенациональных японских газет и добрый десяток журналов и приложений, отправила домой к Ханако своего корреспондента. 11 апреля он взял у нее интервью, сфотографировал и пропал навсегда — материал по неизвестной причине так и не опубликовали, но ее отпечатанное фото прислали Ханако по почте.

Зато в июле того же 1951 года в августовском номере журнала «Модернизация» были опубликованы заметки Зорге. Они представляли собой перевод на японский язык части записей, которые он сам напечатал, сидя в тюрьме, — возможно, с той же копии, что хранилась у адвоката Асанума, или с аналогичной[59].

Исии Ханако, почувствовав в себе страсть к литературному труду и стимулированная скромным, но все же успехом первой книги, принялась за вторую, повествующую о ее мытарствах, связанных с перезахоронением останков Зорге, то есть с событиями, закончившимися только что. У нее уже было готово 24–25 страниц рукописи, и, узнав о публикации фрагментов «Воспоминаний Зорге», Ханако решила посоветоваться с главой издательства. Тот одобрил ее начинание, забрал черновик и сказал, что будет готовить материал к изданию в какой-нибудь подходящий момент, когда настанет важный информационный повод. Как раз к месту Ханако вспомнила разговор в литературном кружке по поводу дополнительных гонораров, и издатель щедро поделился с ней адресом писателя Татэно.

Очень скоро, уже в августе, Ханако получила извещение, что в очередном издании журнала «Дамский клуб» ожидается анонс предстоящей публикации фрагмента из ее новой, пока еще не дописанной книги. Ханако, все чаще и активнее вращающаяся в писательских кругах, получила подтверждение этого от еще одной восходящей звезды литературного небосклона Японии — Коидзуми Юдзуру, ученика самого Нива Фумио[60].

Коидзуми взялся сопроводить Ханако 15 августа в «Коданся» — одно из крупнейших в Японии издательств. Даже внешний вид огромного здания, в котором оно было расположено, поразил впервые видевшую его Ханако, уже привыкшую к более чем скромной жизни в полудеревенской Митаке. Там, в «Коданся», от главного редактора журнала «Дамский клуб» она узнала о целом наборе важных информационных поводов, благодаря которому выдержки из второй части ее мемуаров в скором времени должны были выйти из печати. Именно в этот день — 15 августа исполнилось семь лет со дня обращения императора Японии к подданным с приказом о капитуляции, а 2 сентября был днем ее подписания на борту линкора «Миссури». Как раз между этими датами (что было, конечно, символично) — 31 августа началась Сан-Францисская мирная конференция, которая завершилась подписанием 8 сентября важного для последующего политического устройства всей планеты мирного договора. Конференция была инициирована Японией и Соединенными Штатами Америки — странами, где уже много слышали о Зорге, хотя образ его и был извращен (Советский Союз конференцию проигнорировал, как продолжал игнорировать и существование одного из величайших разведчиков ХХ века). Договор стал первым в цепи международных соглашений, официально прекративших состояние войны между Японией и разными группами коалиции союзников, сражавшихся против нее во Второй мировой войне. Интересно, что Исии Ханако в своих воспоминаниях называет договор так же, как его именовало советское внешнеполитическое ведомство тех времен: сепаратным.

Ханако оставила в редакции фото Зорге (его любимое — в профиль), и для будущей публикации сфотографировалась сама. Ждать публикации оставалось недолго: статья вышла 13 сентября. Увидев номер в киоске на станции, автор публикации немедленно купила его и тут же, на месте, быстренько проверила содержание. И снова разочарование: из рукописи оказались вырезаны слова, где приводилось высказанное когда-то ей убеждение Зорге, что Японии следует отказаться от войны, о необходимости ее нейтралитета. Ханако видела главную цель статьи, особенно в такие важные для Японии дни, именно в этой фразе и… все зря. Терялась сама идея публикации — она стала бессмысленной.

Тем временем Ханако то и дело возвращалась к мысли попросить или даже потребовать денег у писателя Татэно за упоминание своей истории в его новой книге. После долгих размышлений она придумала, как поступить. Ханако решила предложить писателю сделать пожертвование на установку надгробного камня Зорге. Останки были найдены, эксгумированы, кремированы и перезахоронены. Могилу удалось выкупить на хороших условиях и в отличном месте, был устроен хороший бетонный склеп, и теперь оставалось только одно: установить памятник герою. А это тоже стоило денег, и немалых.

Татэно отозвался на удивление быстро. Уже 26 сентября от него пришла почтовая открытка с сообщением о возвращении мэтра из путешествия и — главное — о согласии на пожертвование.

28 сентября был объявлен выходным по случаю только что прошедшего дня осеннего равноденствия[61], и Ханако, как и обещала весной, посетила могилу Зоргу. К ее удивлению, там уже лежали два свежих цветка. Такое случилось впервые, и кто, помимо нее, мог посетить могилу, она не имела ни малейшего представления. Ханако предположила, что таков мог быть хоть какой-то положительный эффект от публикации в специальном выпуске «Дамского клуба», и мысленно поблагодарила человека, настолько неравнодушного, чтобы найти в себе силы добраться до кладбища Тама, разыскать там могилу Зорге и возложить на нее цветы.

Памятник

В день рождения Рихарда Зорге, 4 октября 1951 года, Исии Ханако приступила к новому этапу борьбы за увековечивание памяти любимого человека. Она впервые посетила дом Татэно Нобуюки, обещавшего первый взнос на установление памятника. Когда Ханако приехала к нему, писатель работал над рукописью, сидя в комнате в японском стиле — выстланной татами, перед токонома, у низенького столика. Попросив женщину подождать, он продолжил свое занятие. Ханако присела сбоку и, попивая чай, наслаждалась зрелищем погруженного в творческий процесс мэтра. Пока он заканчивал рукопись, за ней приехала женщина из издательства. Ее в гостиную не пригласили, оставив дожидаться на веранде, и Ханако преисполнилась ощущением собственной важности. Когда курьер уехала, появилась супруга писателя с маленьким сыном, которая первым делом налила писателю саке в специальную маленькую бутылочку и отнесла ее на стол высокочтимого супруга. Ханако обратила внимание, что там уже стоял пивной бокал — похоже, что во время работы мэтр утолял жажду пивом, а саке знаменовало приближение к финалу. Продолжая косвенно указывать на важность статуса новой гостьи, Татэно-сэнсэй собственноручно налил гостье из бутылочки и заговорил с ней о Зорге. Супруга же хозяина поспешно ушла в соседнюю комнату — тихонько собирать сына на экскурсию, запланированную на следующий день.

Беседа «под саке» затянулась до вечера. Писатель пригласил писательницу в другую комнату, устроенную уже по-европейски — со множеством книжных шкафов и диваном. Супруга мэтра подала еще саке, затем заказанный из ресторана ужин, а когда закончился и он, собственноручно приготовленные блюда. Лишь после этого она присоединилась к ним сама. Тут подошел еще один гость — Хасимото Эйкити, конечно, тоже литератор, во время войны служивший сапером и обращенный войною же в социалистическое мировоззрение, успешно дебютировавший в 1946 году новеллой «Вершина Фудзи». Теперь Ханако оказалась не писательницей, а в первую очередь женщиной: мужчины поудобнее уселись на диван и принялись обсуждать свои рабочие вопросы, уже полностью сосредоточившись на саке и перестав обращать внимание на дам. Лишь когда разговор двух мэтров был завершен, о Ханако вспомнили и проводили до станции Икэбукуро, откуда она и отправилась домой. Привыкшая быть фоном для мужских разговоров, бывшая хостес и не думала обижаться, тем более что у нее появилась новая цель, о достижении которой она не переставала размышлять, даже когда остальные забывали о существовании самой Ханако. Правда, Татэно денег так и не дал, но госпожа Исии не собиралась сдаваться.

Уже в октябре она получила гонорар в размере десяти тысяч иен за публикацию в «Дамском клубе» и, невероятно воодушевленная, посетила адвоката Асанума. Она преподнесла ему журнал и рассказала о своей идее собрать деньги на памятник Зорге с помощью пожертвований. К концу месяца и адвокат, признавший идею замечательной, внес свои пять тысяч иен. Объединив их с полученным гонораром, Ханако сразу же заказала гранитную ограду[62] могилы. Ее установили уже 3 ноября. А на следующий день самоотверженная женщина побывала на встрече писателей, среди которых присутствовали заметные фигуры того времени: Хосода Гэнкити, Самукава Котаро, Танабэ Моити. После заседания, как обычно, состоялся фуршет с выпивкой, и Самукава-сэнсэй поделился своими впечатлениями по поводу книги «Зорге как человек»[63]. Впечатления оказались не самыми восторженными. По выражению писателя, «ничто в книге его особенно не восхитило», за исключением одной сцены, которая заставила его не то что восхититься, а даже заплакать: та, где Зорге хотел излить Ханако душу, но так и не смог открыться. Прозвучало это неоднозначно, тем более что в конце своего монолога совсем опьяневший литератор вдруг заметил, что «Зорге умер, а вы-то живы…». Тут уж настал черед рыдать Ханако, которую вся пишущая братия дружно бросилась успокаивать. Самукава опомнился, и принялся заглаживать свою вину. В результате, как это часто бывает на подобного рода веселых вечеринках, все подружились друг с другом еще больше и, опять же — по одной из японских традиций, предписывающей менять в течение одного вечера несколько питейных заведений, отправились «проверять» один бар за другим. Места эти были хорошо знакомы собравшимся литераторам, в барах и кабачках-идзакая района Синдзюку знали и их самих: прямолинейного Самукава Котаро, Фукуда Киёто, Хотака, Танабэ, Мисоко и других. Слезы Ханако давно высохли, и она чувствовала себя на вершине блаженства в окружении сливок писательского общества, где все ее подбадривали, утешали и всячески давали понять, что она — равная, она — одна из них.

На могилу Зорге в день его казни, 7 ноября, Исии Ханако пошла одна. На этот раз там не было цветов и следов чужого присутствия, и следующие полтора месяца прошли тихо. 18 декабря ее пригласил в гости Татэно Нобуюки, и они встретились в уже знакомой ей европейской гостиной. Пока они разговаривали, жена писателя принесла книгу пожертвований, и Ханако убедилась, что Татэно сдержал свое слово, выделив на памятник Зорге пять тысяч иен.

Как и в прошлый раз во время их разговора появилась незнакомая женщина, но теперь не курьер из издательства. Татэно-сэнсэй представил даму как вдову писателя Катаока Тэппэй. Ее муж умер в 1944 году, как и Зорге, но в отличие от последнего он отказался от своих идеалов. Являясь в прошлом членом движения «Пролетарская литература», он был арестован за коммунистические взгляды, но после годичного заключения публично отрекся от прежних убеждений и с профессиональной точки зрения полностью переквалифицировался на эротику и бульварные романы. Теперь его вдова коротко обсудила какое-то дело с Татэно и вскоре ушла. А следом попрощалась с хозяином и Ханако. На улице она вновь увидела ту женщину — она дожидалась трамвая на остановке, и дамы разговорились. Выяснилось, что обе живут в одном направлении, и им приятно было скоротать время в транспорте за беседой, хотя обе отдавали себе отчет в том, насколько по-разному их мужья повели себя перед лицом смертельной опасности. Прошло время, все изменилось, теперь они были просто вдовами, и, кажется, у них должно было быть много общего, но в разговоре стало понятно, что это не так. Вдова Катаока пыталась свести концы с концами, и Татэно предоставил ей работу в своей литературной школе. Мысли женщины были направлены только на то, чтобы выжить. Ханако тоже вынуждена была искать источники существования, но все же главным для нее давно уже стал вопрос не собственного выживания, а дело памяти Рихарда Зорге. И вдруг события изменились так резко, что о памятнике разведчику пришлось забыть.

Советское представительство

Полномочное представительство Союза Советских Социалистических Республик, выполнявшее функции посольства, открылось в Токио в феврале 1925 года. Поначалу оно заняло место посольства России в квартале Касумигасэки недалеко от императорского дворца, но уже в начале 1930-х годов переехало во вновь отстроенный комплекс на холме Мамиана района Адзабу — в пяти — десяти минутах ходьбы от него в 1933 году поселился Рихард Зорге. Полпредство просуществовало до капитуляции Японии в сентябре 1945 года. Затем в связи с начавшейся оккупацией Японии в нем разместились советские представители Союзного комитета для Японии и Дальневосточной комиссии — специальных органов по управлению оккупированными территориями. Их деятельность была прекращена осенью 1951 года в связи с подписанием Сан-Францисского мирного договора и официальным завершением оккупации. Так как Советский Союз отказался присоединиться к этому договору, то до вступления в силу меморандума, урегулировавшего дипломатические отношения между нашими странами — Совместной декларации 1956 года, советская дипломатическая миссия в Японии функционировала в статусе различных низкоранговых организаций (в том числе, например, «Представительства по осуществлению соглашения о рыболовстве…») и с утратой дипломатических привилегий для сотрудников, территорий и объектов.

Когда в начале июня 1952 года Исии Ханако навестили корреспондент газеты «Токио нити-нити симбун» и фотограф, она не особенно интересовалась этими деталями. Журналист много расспрашивал о жизни Ханако с Зорге, поинтересовался историей с перезахоронением и новой могилой. Фотограф сделал снимки вещей Рихарда, сфотографировал саму Ханако, а уже 9 июня материал был опубликован. На пике известности она продолжала посещать литературный кружок «Собрание единомышленников», но тут ее здоровье снова дало сбой. Сначала болезнь протекала, как обычная простуда, и долгое время Ханако старалась не обращать на это внимание — и, конечно, запустила заболевание. Как это всегда случалась с тех пор, как в 1937 году она перенесла плеврит, со сменой сезона у нее поднялась температура, и в начале декабря ей стало хуже. На этот раз вместо привычного улучшения, которое обычно приходило через два-три дня, появился сильный кашель, и в итоге Ханако все-таки слегла в постель. Сбив жар только под самый Новый год, 31 декабря она отправилась к врачу. В клинике ей сделали рентген, а в первые дни наступившего 1953 года Исии Ханако узнала, что у нее туберкулез и, к сожалению, уже в прогрессирующей стадии. Однозначного прогноза развития ситуации никто из врачей дать не мог: состояние здоровья Ханако в любой момент могло резко ухудшиться, но и надежды на улучшение — при выполнении определенных условий — тоже вроде бы никто не терял. Сама больная, узнав о диагнозе, попыталась проанализировать самочувствие в предыдущие годы и не смогла вспомнить, болела ли она во время войны. После ее окончания Ханако выполняла тяжелую работу по дому, переехала в новое жилье, отстраивала его и ремонтировала. Лишь после того как жизнь вернулась в нормальную колею, вернулись и перепады состояния здоровья. Иногда Ханако вынужденно обращалась и к врачам, но до сих пор никто не диагностировал у нее туберкулез. А ведь, по ее собственному признанию, она совершала порой невозможное: в невыносимую токийскую жару, обливаясь потом, замешивала глину, перетаскивала тяжелые макеты, сама ездила за бронзовыми отливками — все это была не самая легкая и полезная работа для миниатюрной японской женщины с ослабленным здоровьем и живущей почти впроголодь. Да и работа творческая, несмотря на то что не была физически тяжелой, отнимала массу нервных сил, изматывала психически. Ханако сидела над рукописью ночи напролет, много раз, вконец измучившаяся, падала в обморок, засыпала на ворохе бумаг, не в силах справиться с усталостью. А если вспомнить поездки на кладбища и по тюрьмам, общение с японскими бюрократами, полицейскими, американскими военными… И вот — результат. Врач, изучивший состояние больной, высказался категорично: строгий постельный режим (пусть и в домашних условиях), серьезное лечение. В противном случае — конец. Ханако была ошеломлена — она впервые осознала тяжесть ситуации и то, насколько запущена ее болезнь.

С первых же дней января 1953 года она начала посещать клинику, где одновременно принимала лекарства и проходила курс химиотерапии. Туберкулез был чрезвычайно сильно распространен в Японии конца XIX — первой половины ХХ века, стал настоящим бичом этой страны и после войны, когда им страдало около 20 процентов населения, государство принимало все меры для борьбы со страшной болезнью. В рамках новых регламентов по профилактике и лечению туберкулеза, Ханако оплатили 40 процентов лечения, но оставшаяся часть грозила стать неподъемной ношей для практически нищей женщины, а медицинской страховки у нее не было. Переживания о том, как и на что жить дальше, немедленно сказались на состоянии легких — Ханако стало хуже. Все деньги, которые удавалось зарабатывать гонорарами, она складывала в фонд оплаты памятника Зорге и продолжала существовать за счет племянницы, которая нашла новую работу, съехала от Ханако, но, как и во все предыдущие годы, продолжала отдавать ей половину зарплаты. Однако бремя лечения туберкулеза оказалось слишком тяжелым и для нее.

Растерянная, Ханако напряженно думала, где достать денег и, не желая обращаться к кому-то на стороне (где и так уже все, кто мог, жертвовали на обустройство могилы Зорге), написала отцу. В ее памяти он остался невероятно жадным, алчным человеком, но со слов родственников она знала, что долгое нахождение в секте Тэнри-кё изменило его к лучшему. Говорили, что он стал добрее и даже щедрее, но поможет ли он ей — дочери, которая, по сути, сама давно отказалась от него? Обратиться к нему — не самое простое решение, но других вариантов Ханако не нашла и написала письмо на родину. Ответ отца оказался скорым и радостным: «Ханако-сан, из-за болезни вы верно в затруднительном положении, и я тоже испытываю сложности в связи с большими налогами на дома. Посылаю вам пять тысяч иен. Хорошенько помолюсь за вас богам». К денежному переводу прилагался лист бумаги, на котором отчетливо были выведены какие-то напоминающие заклинание иероглифы. Ханако не смогла их прочесть, но в этом не было ничего необычного: в написании буддийских и синтоистских молитв часто используются устаревшие или редкие для японского языка знаки, которые неспециалистам, даже японцам, бывает непросто разобрать. Главное, что отец ответил и, несмотря на то что ему принадлежало около тридцати домов, за которые приходилось платить огромный налог, он все же смог выделить для дочери пять тысяч иен — примерно двухмесячную плату за лекарства. Ханако обрадовалась и, перечитывая письмо, пришла к неожиданному выводу: если она все же не выздоровеет и почувствует, что умирает, то обязательно попросит денег еще и на собственные похороны.

К марту средства на лечение закончились. Несмотря на то что она пока не собиралась умирать, Ханако еще раз написала отцу. На этот раз он ничего не ответил, выкручиваться предстояло самой. Снова и снова перебирая все возможные варианты, Ханако вдруг вспомнила слова Зорге. Как ни старалась, она не могла припомнить, когда именно это произошло и при каких обстоятельствах, но однажды он сказал: «Если меня не станет и вы будете в очень тяжелом положении, идите в русское посольство и скажите: “Дайте немного денег за книгу Зорге”». Что это была за книга и почему в советском посольстве должны были за нее заплатить, женщина не знала, но в том, что такая книга существует, не сомневалась: раз Зорге сказал — значит, так оно и было. Она даже спросила об этом у адвоката Асанума во время первой встречи с ним, но тот ответил, что ничего об этом не слышал, и пообещал навести справки в советском полпредстве, после чего, конечно, совершенно спокойно забыл о своем обещании. Ханако тогда тоже не слишком волновала эта тема, но сейчас было совсем другое дело. Книга и русские, которые могут за нее заплатить, спасли бы ее жизнь.

Ханако уже совсем было собралась идти, как прочла в газетах, что 5 марта в Москве умер советский лидер Иосиф Сталин. Японские средства массовой информации сообщали о серьезных переменах в советском руководстве, а число людей, желающих посетить советское представительство в Токио и выразить соболезнования по поводу смерти Сталина, было настолько велико, что выстроилась очередь, и уже запланированный визит пришлось отложить. Однако к 19 марта ситуация с оплатой лекарств стала безвыходной, и Ханако отправилась на холм Мамиана, вспоминая, как не раз проезжала мимо ворот советского полпредства с Зорге.

На душе у нее было тяжело. Не только из-за плохого самочувствия и не только потому, что приходилось выступать в качестве просительницы перед незнакомыми людьми, но прежде всего из-за того, что она прекрасно помнила об абсолютном молчании Советского Союза относительно дела Зорге. Ни когда «Рамзай» был арестован, ни когда он был казнен, советские власти не проронили ни слова, и это убийственное молчание отдавало холодным равнодушием к человеку, который умер не только ради мира во всем мире, но и ради победы конкретной страны, своей родины в прошедшей страшной войне.

Ханако шла в представительство, не зная толком, как сформулировать то, что она хочет сказать. Но и не поехать она уже не могла. Надев медицинскую маску, захватив с собой заключение о болезни и купив по пути букет цветов в качестве знака соболезнования советскому народу в связи с кончиной Сталина, Ханако подошла к проходной. Поклоном она поздоровалась с охраной, и ее без всяких вопросов впустили внутрь, в большой холл. Помимо нее, других японцев внутри не было, а иностранцев — всего три или четыре человека.

Набравшись смелости, женщина подошла к окошечку приемной и представилась: «Меня зовут Миякэ Ханако, я японская возлюбленная немца Рихарда Зорге», но едва она перешла к сути дела, как к ней немедленно подлетел высокий и худощавый советский юноша и провел внутрь. Там, в переговорной, стоял большой стол, имелся диван и стулья. Ханако поняла, что молодой человек не очень хорошо, но все же говорит по-японски, и коротко передала ему суть дела: рассказала о книге и о своей болезни. Тот непрерывно все записывал, но вопросов не задавал. Лишь в конце посмотрел предъявленную медицинскую справку и попросил, чтобы женщина написала свой адрес на конверте. Сделав это, Ханако передала молодому человеку букет цветов, получила от него заверение, что по ее делу будет направлен запрос в Москву, и… что ей надо немного подождать. С этим Ханако и вернулась домой, а 21 марта, в день весеннего равноденствия, как обычно, отправилась на кладбище Тама.

Прибираясь на могиле Зорге, она обратила внимание, что у захоронения справа появилось прекрасное надгробие. Нечаянное напоминание о несбывшейся мечте расстроило ее: очевидно, деньги, приготовленные для памятника Зорге, придется отдать в уплату за лекарства, а потом снова начать собирать пожертвования. Стало быть, дело отложится еще года на два, а то и на три. Но и альтернативы не было — кроме Исии Ханако, никто не станет заниматься установкой надгробия советскому разведчику, а значит, опять все зависит только от нее. Да, похоже, у нее не было другого выхода — только вылечиться и начать все сначала: собирать гонорары, пожертвования и все-таки довести это дело до конца. С этими невеселыми мыслями она и вернулась домой, а через день получила извещение, что у ее брата случился инсульт. К счастью, он выжил и вроде бы даже уже пошел на поправку, но все же у Ханако появилось ощущение, что небеса разверзлись и все несчастья мира хлынули оттуда на нее. Жена брата уже умерла, младший из сыновей оканчивал школу, а старший лежал в больнице с туберкулезом, помочь им никто не мог. Вскоре пришли известия о том, что у брата наступил паралич половины тела — для Ханако это стало пределом отчаяния, и все ее беззвучные мольбы теперь были обращены не к богам, а в сторону Москвы. Но уже в апреле японская сторона потребовала сокращения аппарата сотрудников представительства до десяти человек в связи с отсутствием дипломатических отношений между Японией и СССР, и Ханако поняла, что на холме Мамиана сейчас точно не до ее просьбы.

Тем не менее, выждав месяц со дня первого визита, 19 апреля Исии Ханако снова поехала в Адзабу. Ворота были открыты, вход никто не охранял, а проходивший мимо сотрудник сразу открыл Ханако дверь приемной. Она снова представилась и сообщила, что пришла за ответом по вопросу, который задавала месяц назад. К ней навстречу вышел новый, незнакомый ей человек, которому она еще раз пересказала всю историю с самого начала и вплоть до последних дней. Выслушав ее, русский попросил женщину подождать, а на смену ему зашел другой молодой человек. Он попытался выяснить у Ханако, о какой именно книге идет речь, но она сама ровным счетом ничего не знала. Тут женщина вспомнила, что в опубликованном в Японии докладе Уиллоуби упоминались произведения Зорге «Экономические последствия Версальского мирного договора»[64] и другие, и предположила вслух: «Я толком не знаю, слышала лишь: “Книга Зорге”. Может быть, это одна из тех двух-трех книг, о которых говорилось в докладе Уиллоуби?»

При этих словах сотрудник представительства изменился в лице, пробормотал слово «Уиллоуби», расправил плечи и очень пристально, пожалуй даже сердито и зло, посмотрел на женщину. Она испугалась — ведь Исии Ханако и представить не могла, что это имя может являться табу для советских граждан. Вся Япония знала этого американского генерала как человека, обнародовавшего дело Зорге. Да, Ханако не забыла, что стилистика публикации была исполнена злобы и ненависти и к Советскому Союзу, и лично к Зорге, однако расследование, которое легло в основу доклада, проводилось не только американской разведкой, но и японской полицией. Как ни крути, на то время это был наиболее полный набор документов, экспертных заключений и других материалов по делу Зорге. Поэтому, с точки зрения Исии Ханако, ответственность за содержание публикации лежала в большей степени на японской полиции, а не на собственных измышлениях Уиллоуби. К тому же во время войны между Японией и Советским Союзом действовал Пакт о нейтралитете, и обе страны его соблюдали. Если бы Уиллоуби оказался неправ и Зорге не был советским разведчиком, то почему Советский Союз так и не сделал соответствующего заявления по этому поводу? Почему русские вообще ничего не сказали?

Сотрудник представительства молча, в упор смотрел на Ханако. Она не знала, что сказать, и спросила, когда на месте будет тот человек, с которым она разговаривала в первый раз. «Я не знаю когда, но вы можете прийти в любое время», — последовал ответ. Это ее несколько приободрило и помогло добраться до дома, хотя теперь женщина задумалась, поняли вообще сотрудники представительства, о чем она говорила, или нет. Обратная дорога ее окончательно вымотала. Приехав, она рухнула в постель, а встать утром уже не смогла. У нее поднялась температура, и впервые за все время болезни началось кровохарканье. Пытаясь понять, что происходило в советском представительстве, Ханако решила написать туда письмо. В очередной раз, теперь уже письменно, она изложила обстоятельства своего дела. Рассказала о себе и о своей болезни, о знакомстве с Зорге и о загадочной книге, за которую, как он верил, ей могут заплатить деньги. Написала, что, возможно, очень скоро умрет, но умрет счастливой благодаря тому, что у ее любимого человека есть теперь хорошая могила на кладбище Тама. А он — этот человек — верил в советских людей и, веря в то, что они превратят свою страну в главный источник мира во всем мире, пожертвовал ради этого своей жизнью.

30 апреля, как только миновал приступ, Исии Ханако взяла письмо и под проливным дождем поспешила в Адзабу Мамиана. Она знала, что на следующий день у русских большой праздник — 1 Мая, и понимала, что если не приедет сегодня, то потом может уже не найти сил для такого визита. Внутренне она даже смирилась с мыслью, что никаких денег за книгу Зорге ей не дадут. В конце концов, автором книги являлся Рихард Зорге, а не Исии Ханако, а гонорар есть гонорар, он выплачивается автору, а не его друзьям. Но не напомнить о Зорге и своей просьбе еще раз Ханако не могла — это было не в ее характере.

В справочном окошке приемной представительства она увидела очередного незнакомого ей сотрудника. Он принял письмо и тут же отнес его куда-то, а через некоторое время пригласил женщину в уже хорошо знакомую ей приемную. На этот раз ждать пришлось долго — похоже, что ее письмо переводили с японского. Ханако разглядывала добротный стол и желтые стулья, множество картин в больших рамах. Картины были солидные, старые, напоминали о дореволюционной России, и это почему-то успокаивало Ханако. Время от времени дверь в приемную открывалась, какие-то люди, не заходя, разглядывали сидящую там женщину, а потом, не проронив ни слова, уходили.

И хотя на самом деле ждала она не так уж долго — минут 30–40, она начала терять ощущение времени, появилось чувство нереальности происходящего, и она погрузилась в размышления о странностях поведения человека в экстремальных ситуациях — например, во время смертельной болезни. Ханако не беспокоилась о времени — ее никто не ждал — и о том, что ее письмо не поймут — ведь все равно она не могла написать его ни по-русски, ни по-немецки, ни на каком другом языке, кроме японского. Она даже мысленно пожурила переводчиков представительства: «Нет, нет, раз здесь Япония, они попадут в затруднительное положение, если не будут всерьез, хорошо читать по-японски, говорить, изучать этот язык». Когда она так же, про себя, начала критиковать систему языковой подготовки советских востоковедов, в приемную вошел сотрудник, который показался ей похожим на того, который разговаривал с ней в первое посещение представительства. Она не была уверена, что это точно он, но в руках дипломат держал ее письмо, конверт от него и медицинскую справку. Встав перед Ханако, он объявил, что денег за книгу Зорге она не получит — для этого нет никаких юридических оснований. Ханако переспросила. Он повторил то же самое. Тогда она попросила объяснить, чье это решение. «Это приказ из Москвы», — твердо ответил молодой сотрудник. Ханако поняла: «Потому что я не сочеталась с ним официальным браком?» Дипломат утвердительно кивнул.

Некоторое время они молча смотрели друг на друга. Наконец, Ханако приняла поданные письмо и справку, а конверт молодой человек почему-то оставил себе. Надев плащ и взяв зонт, Ханако побрела по направлению к станции, обдумывая услышанное.

Это был один из сильнейших ударов, полученных Исии Ханако в ее жизни. Моральная пощечина. Она медленно шла под дождем, повторяла: «Приказ из Москвы… Юридически…» — слыша в этих фразах ледяной отзвук. Она сама себя одергивала, напоминая, что в современном мире люди не могут существовать без законов и юридического регулирования, но в какой-то мере Ханако была человеком, которому не так уж и часто приходилось решать эти самые юридические проблемы самостоятельно, в одиночку. Столкнувшись сегодня с такой проблемой в очередной раз, она чувствовала себя разбитой и несчастной (что, конечно, накладывалось на ее уже хроническую усталость и тяжелую болезнь) и поневоле подумала, насколько счастливы те люди, которые сообщили ей ответ, и — в итоге — счастливы ли вообще советские люди. Позже она говорила, что именно тогда у нее и появилось впервые желание своими глазами увидеть родину Зорге — Советский Союз.

На следующий день Ханако отправилась в больницу на очередной курс химиотерапии. Наша героиня снова попыталась найти в сложившейся ситуации что-то положительное. Например, ей не заплатили денег, потому что она не была официальной женой Зорге, но не потому, что книги не существует. Значит, книга есть. Значит, Советский Союз знает о Зорге и не отрицает его работы на Москву. Они пока просто молчат — это плохо, но с ней все-таки поговорили — это хорошо. У нее нет денег на дальнейшее лечение, но она жива и в целом не так плохо себя чувствует, как это можно было предположить в начале года. Вывод из двух этих тезисов следовал предельно простой: пока она жива, пока у нее есть силы, надо бороться за то, чтобы Советский Союз признал своего героя. «Мне все равно, потому что я-то сама ничего не сделала, — думала тогда Ханако, — но Зорге — он работал, рискуя своей жизнью. И без разговоров, достойно принял смерть. И весь мир будет об этом знать».

Незнакомые люди

Вернувшись после окончания медицинских процедур домой, Ханако почувствовала себя настолько хорошо, что немедленно занялась рукописью — продолжением воспоминаний, рассказывая о том, как она нашла и перезахоронила останки Зорге. Весь май она провела за столом, а в июне с облегчением и настоящим восторгом узнала, что по результатам очередного обследования стало ясно, что развитие болезни удалось остановить. Но это была только половина победы. Рентген показал, что в верхней доле левого легкого имелось около пяти опасных полостей. Консилиум врачей, лечивших Ханако, постановил, что ей необходима операция: иного способа лечения кроме как удалить эту часть легкого нет. У Ханако потемнело в глазах и подкосились ноги — она ненавидела лечиться и боялась врачей, не понимала до конца, что такое туберкулез, и впадала в панику от одного этого слова — «операция». Но выхода действительно не было, и в конце июня женщина легла в больницу. Работа над рукописью остановилась на сотой странице.

Деньги на операцию прислал отец Ханако — он снова, уже во второй раз, спас свою дочь. На полученные средства она даже купила простыни, одеяло и нашила халатов специально для клиники. Моральное состояние Ханако оставалось тяжелым, и в День поминовения усопших в сентябре она не пошла на могилу Зорге — ей стало тяжело даже выходить из дома. Проведенная в начале 1954 года томография подтвердила: состояние Исии Ханако снова начало ухудшаться и процесс этот набирает обороты. Операция требовалась немедленно. 8 февраля из провинции на помощь тетушке приехал младший сын ее брата. До этого она видела мальчика больше десяти лет назад и даже не узнала его при встрече на вокзале. Но очень быстро отношения между ними наладились, и Ханако обратила внимание, что, несмотря на зимнее время, у парня не было пальто — семья бедствовала и никак не могла выкарабкаться из нищеты. А прямо на следующий день Ханако легла в клинику. Тяжело переносившая любое попадание в руки к врачам, бедная женщина едва не теряла сознание от увиденного в туберкулезном корпусе, где, как и в тюрьме, пахло какими-то обеззараживающими средствами и отовсюду раздавались стоны и крики страдающих людей.

3 марта Исии Ханако была сделана операция. Описанию ее деталей, того, что она чувствовала и с какой болью ее перенесла, — все происходило под местной анестезией, — Ханако посвятила несколько страниц своих воспоминаний. Ей казалось, что она не выдержит, что вот-вот умрет, но она выжила и на шестой день после операции смогла впервые самостоятельно есть, а через две недели Ханако перевели в обычную палату. Там ее снова настигли отблески славы любимой женщины Зорге.

Еще когда Исии готовилась к операции, в октябре 1953 года у нее дома снова побывал корреспондент престижного еженедельника, принадлежащего газетному концерну «Ёмиури». Статья долго не появлялась, и Ханако решила, что, как и в прошлый раз, «Ёмиури» не решится опубликовать материал о Зорге. Однако, когда женщина уже приходила в себя после операции, обещанная публикация не только появилась в печати, но и взбудоражила всю клинику. Исии Ханако, как героиня очерка, мгновенно стала местной знаменитостью, но саму ее, как всегда, интересовало совершенно другое: что и как написано в статье. В номере, как обычно, давалась краткая справка о деле Зорге, много писалось о причастных к нему японцах, а заодно сообщалось, что в скором времени будет снят совместный японо-немецко-итальянский фильм, ради которого известный западногерманский режиссер привез актера, похожего на Зорге, в Японию, и сейчас находится в процессе создания картины. Видимо, журналистам «Ёмиури» стало известно о съемках первой картины в до сих пор непрерывающейся цепи кино- и телекартин о жизни знаменитого разведчика. О том, что именно появится на экране и в каком ключе будет изображен главный герой, можно было судить по тому, что режиссером ленты выступил некогда знаменитый, обласканный нацистскими бонзами Файт Харлан, которого покойный рейхсминистр пропаганды гитлеровской Германии Йозеф Геббельс считал одним из лучших мастеров кино. Да и называлась картина бывшего нациста (Харлан прошел процесс денацификации) вполне однозначно: «Предательство Германии. Дело доктора Зорге». В общем и целом, сюжет основывался на материалах американского расследования генерала Чарлза Уиллоуби, но для усиления драматического эффекта режиссер вплел в него любовно-шпионскую историю с участием самого Зорге (естественно) и вымышленного персонажа — секретарши германского посла в Токио Катарины фон Вебер. Ее сыграла супруга режиссера Кристина Зёдербаум, положившая тем самым начало традиции съемок жен авторов фильмов о Зорге в их картинах[65].

Таких деталей в той статье «Ёмиури» не сообщалось, но уже опытная в подобного рода делах Ханако все же забеспокоилась. Кто тогда мог предсказать, какой станет первая экранизация «Дела Зорге»? Можно было предположить, что опытные мастера хорошо выполнят свою задачу с точки зрения исполнительского мастерства, но что это будет за задача? Чего хочет режиссер? Каким он видит Зорге? Таким ли, каким он был на самом деле? Ханако боялась даже об этом думать. Она понимала, что кино на то и кино, чтобы развлекать зрителей и тем самым приносить прибыль. Но ведь сюжет, персонажи, их образы, чувства, мысли, идеалы должны будут произвести впечатление на простых людей. Что из этого получится в конечном итоге? Исии Ханако, как мы сегодня знаем, заранее не без оснований подозревала, что начались съемки мощного шпионского триллера, полного алкоголя, женщин и денег, что все получится плохо — настолько, что лучше бы этого фильма никогда не увидеть, и все же… она с нетерпением ждала, когда он появится на экране. Хотя часть картины снималась в Японии, в общении с прессой члены съемочной группы хранили мертвое молчание. Утечек информации с площадки не наблюдалось, как и незаметно было, чтобы кто-то обращался за консультациями к свидетелям и участникам тех событий, коих тогда в Токио еще оставалось немало. Видя и понимая все это, Ханако не питала радужных надежд, и поздравления врачей, медсестер и пациентов, прочитавших материал о съемках фильма, ее не слишком радовали.

Между тем журналисты нашли возлюбленную Зорге в больнице. На этот раз к ней прибыл корреспондент британской «Таймс» в сопровождении фотографа. Ханако уже привыкла к интервью, поэтому согласилась на него с легкостью и на знакомые вопросы отвечала без каких-либо затруднений, почти механически. И вдруг, набравшись смелости и глядя Ханако прямо в глаза, журналист приступил к короткому интервью, которое женщина потом воспроизвела так:

«— Правда ли, что Зорге-сан был извращенцем? Ходят такие слухи…

Хотя до сих пор никто и никогда мне подобных вопросов не задавал, я не особо удивилась, но подумала, что если сейчас не ответить твердо, то непонятно будет, до какой степени слухи затмят правду. Для художественного фильма или повести это, может быть, и забавно, но для здоровых, нормальных людей — вовсе нет. Я тоже набралась храбрости и ответила:

— Вовсе нет. Насколько я знаю, НИЧЕГО подобного не было.

Смеясь, он заметил:

— Если вы, как самая осведомленная в этом деле, так считаете, то ошибки быть не может. Раз уж у меня появилась возможность задать вопрос, то… Больше мне и спрашивать-то нечего, поскольку целью сегодняшнего интервью было именно это…

— Ах, вот оно что… Что ж, искренне сожалею. Извините, что мой ответ не оправдал ваших ожиданий…

Он торопливо убрал карандаш и бумагу и спросил:

— Ну что вы, что вы… Когда выписываетесь из больницы?

— Уже скоро, возможно, где-то в следующем месяце.

На что они сказали:

— Ну, выздоравливайте, — и ушли».

Очередной, пустой с точки зрения смыслового содержания материал о Рихарде и Ханако вышел дней через пять. Популярность пациентки туберкулезного отделения непрерывно росла, но при ее складе характера это мешало нормальному восстановлению после операции. Всё новые и новые люди приходили в палату к Ханако с «визитами вежливости», а на самом деле просто поговорить с ней, докучая и надоедая уставшей женщине. За последние годы, почти всегда пребывая в одиночестве, она привыкла к молчанию и уединению. Ей нравилось общаться в компании друзей и единомышленников, как это было, например, в кругу писателей и их учеников в литературном кружке, но такое общение не должно было становиться затянутым. Ханако прекрасно отдавала себе отчет, что здесь, в больнице, большая часть пациентов оказалась оторвана от веселой, активной домашней жизни, разлучена с братьями и сестрами, мужьями, детьми, друзьями. Однако у нее с этими людьми не было ничего общего. Она всегда была одна и хотела оставаться одна и дальше. Когда Ханако попала в больницу, ей стало психологически тяжело не от того, что ее оторвали от привычного круга общения, а, наоборот, потому что теперь с утра до вечера в непосредственной близости от нее находились люди. У нашей героини не осталось времени для самой себя, она даже начала бояться, что скоро сама превратится в одну из таких вечно болтающих ни о чем больничных тетушек. С другой стороны, пребывание в больнице стало необходимым уроком, как сейчас сказали бы, социализации для слишком долго остававшейся в одиночестве Ханако. Она сама отмечала, что за эти месяцы научилась терпимее относиться к людям и даже чуть вежливее с ними общаться. Но все хорошо в меру.

Ханако собиралась вернуться домой месяца через три после операции, как вдруг очередное обследование выявило у нее еще несколько опасных очагов. Предстояла еще одна операция, и даже более тяжелая, чем предыдущая, и едва женщина успела, насколько это вообще возможно, свыкнуться с этой мыслью, как новое обследование выявило ошибку старого — Ханако все-таки отпускали домой. Ей еще предстояло встретить в больнице Новый 1955 год, но здоровье заметно улучшилось, и 30 января Исии Ханако выписали домой. С тех пор раз в месяц ей предстояло посещать больницу для профилактического осмотра, поначалу это доставляло массу трудностей и отнимало много сил, но постепенно, неделя за неделей, месяц за месяцем, Ханако окрепла и вернулась к нормальной жизни.

Общество посещения могил

Сентябрьским вечером того же года в дом Исии неожиданно нагрянул гость. Постучав в дверь, он крикнул: «Это Каваи». Ханако выглянула из кухни и увидела стоявшего перед входом мужчину, которого немедленно вспомнила. Друг Одзаки Хоцуми, агент резидентуры «Рамзая» по кличке «Ронин» Каваи Тэйкити открыто улыбался ей, как будто они расстались несколько дней назад. Она тоже обрадовалась и бросилась открывать дверь. Заходя, он обронил: «Давно мы с вами не виделись. У вас все по-старому?» И действительно, последний раз они встречались в мае далекого 1949 года. Надо заметить, что Каваи нашел тогда Ханако сам, но своего адреса не оставил. А она, сколько ни пыталась навести о нем справки через знакомых, так и не смогла узнать, где он живет, хотя и очень хотела повидаться вновь. Сейчас, когда он снова внезапно посетил ее дом, женщина хотела уже выпалить ему все это в ответ, как заметила еще одного человека — судя по всему, Каваи кого-то привел с собой. Молодым человеком, стоявшим позади, оказался младший брат казненного с Зорге журналиста и политолога Одзаки Хоцуми — Одзаки Хоцуки.

Хотя за время послевоенных публикаций о «Деле Одзаки — Зорге», как обычно называли эту историю в Японии, Ханако узнала много нового, того, что не было ей известно о группе «Рамзая» в период ее жизни с Зорге, о том, что у Одзаки Хоцуми есть младший брат, она сейчас услышала впервые. На самом деле, Хоцуми и Хоцуки приходились друг другу братьями по отцу, матери у них были разные, и Хоцуки был на 27 лет моложе погибшего Хоцуми, в 1955 году ему исполнилось только 28 лет, а в 1944-м — в год казни брата — не было и двадцати.

Ханако пригласила неожиданных посетителей в гостиную, предложила кофе и сигареты. Хоцуки отказался — пару лет назад ему сделали точно такую же операцию, как и Ханако. Даже не будучи знакомыми раньше, однополчане, выпускники одной школы или вуза сходятся легче и проще, подразумевая, что у них есть нечто общее, переживания, которые знакомы каждому из них и которые могут помочь им лучше понимать друг друга. Люди, перенесшие тяжелые операции, не являются исключением. Узнав о том, что произошло с Хоцуки, Ханако сразу почувствовала к нему симпатию, и дальше разговор потек сам собой. Общение это оказалось весьма интересным и полезным для нашей героини.

Выяснилось, что Одзаки-младший и Каваи организовали инициативную группу, которая, в свою очередь, собирала единомышленников — тех людей, которым были близки идеалы погибшего Одзаки-старшего и, соответственно, Зорге, для регулярного посещения могилы Одзаки Хоцуми, похороненного, к слову сказать, на том же кладбище Тама, буквально в трех минутах ходьбы от могилы Зорге. Теперь Каваи и Одзаки приглашали присоединиться к их обществу и Исии Ханако. Разумеется, ей очень понравилась идея, она была благодарна за это предложение и немедленно согласилась. Они взахлеб проговорили еще около часа, и, уходя, Одзаки-младший пообещал, что еще зайдет.

Эта неожиданная встреча вновь наполнила Ханако энергией, которая едва ли не полностью покинула ее за время лечения. Она с нетерпением ждала следующей встречи, обдумывая новые темы для разговора, новые идеи для обсуждения с единомышленниками. И действительно, спустя пару-тройку дней от Хоцуки пришло письмо, в котором он обещал познакомить со своим приятелем Камэяма Кодзо — журналистом, литературным критиком и активистом Коммунистической партии Японии. Утром следующего дня оба, и Одзаки, и Камэяма, стояли перед домом Исии.

Камэяма выглядел старше своего возраста. Будучи ровесником Ханако, он производил впечатление солидного мужчины за пятьдесят, чему в немалой степени способствовала спокойная, несколько вальяжная — «джентльменская» манера держаться. С Ханако он был подчеркнуто уважителен и сразу оговорился, что, хотя лично и не является причастным к «Делу Одзаки — Зорге» и только слышал о нем от Хоцуки, теперь он как можно скорее хочет посетить могилу Зорге, о котором тоже много слышал и читал, а также оказать посильную помощь в увековечивании памяти обоих погибших героев. Спросив на это разрешения у Исии Ханако, он окончательно подкупил ее своей вежливостью и предупредительностью.

Все вместе они наметили приблизительный план действий на ближайшее время и договорились встретиться в следующий раз 8 октября в 10 часов утра на одной из станций по дороге к кладбищу Тама.

Когда они добрались до кладбища, Ханако стало немного стыдно, что и 17-й участок, на котором находилось захоронение, располагался далековато от главных ворот — пришлось идти минут 15, и сама могила за время ее отсутствия поросла травой, которая успела высохнуть, а тушь на деревянной табличке почти полностью выцвела.

Заметив ее смущение, Камэяма похвалил женщину, сумевшую в одиночку устроить такое грандиозное дело, как повторное погребение, а потом, несмотря на тяжелую болезнь, ухаживать за могилой.

Один за другим все трое возложили цветы, воскурили благовония и помолились. Одзаки даже захватил с собой небольшую садовую лопатку и принялся счищать сорняки с могилы. Ханако виновато заметила, что последний раз нанимала рабочих, чтобы они привели могилу в порядок полгода назад, в марте, и, конечно, этого недостаточно. Она пообещала позаботиться об этом к следующему посещению, которое тут же назначили на день казни — 7 ноября, и молодой Одзаки согласился: его почти детская лопаточка не справлялась с мощными корнями японских сорняков.

Перед прощанием на той же станции Мусаси-Сакаи, где они и встретились, друзья задержались. Камэяма много расспрашивал Ханако о ее жизни и в конце беседы вручил ей две тысячи иен — помощь в оплате за лечение.

Еще одним единомышленником, с которым Исии познакомил молодой Одзаки, стал преподаватель биологии в университете Хосэй Цугэ Хидэоми. Встреча с ним состоялась в начале ноября, когда Ханако и Хоцуки приехали к нему в университет. Цугэ-сэнсэй оказался человеком средних лет с худым и белым лицом, цвет которого внушал опасение за его здоровье. Он абсолютно точно соответствовал несколько карикатурному образу ученого, все время проводившего в лаборатории и никогда не бывающего на улице и не отдыхающего от своих опытов. Впечатление оказалось обманчивым. Цугэ был полностью в курсе общественной и политической жизни не только Японии, но и планеты в целом, много расспрашивал Ханако о Зорге, и трудно было не заметить, что он хорошо знаком с этим делом. Когда же он отвлекся на упоминание Германии и принялся рассказывать, как сам несколько лет тому назад совершил путешествие в Европу, молодой Одзаки аккуратно вернул сэнсэя на японскую землю, переведя разговор на тему почитания памяти казненных героев.

Искушенный в тонкостях общения, Цугэ задумался и заметил, что Исии — единственная, кого не знают старые члены общества, и это может стать поводом для неожиданного и обоюдного смущения — и для нее, и для ветеранов в деле посещения могил. Поэтому, по его мнению, Ханако следовало воздержаться от участия в общей встрече. Достаточно будет того, что Цугэ лично посетит могилу Зорге. Мысль о том, что если не познакомить однажды Исии с другими единомышленниками, то они так никогда и не встретятся, либо не приходила Цугэ в голову, либо у него, наоборот, имелась какая-то своя идея, которую он не торопился высказывать гостям.

Исии Ханако ничего не поняла, но на всякий случай согласно кивнула, а вот молодой Одзаки вспылил: «Вы бойкотируете Исии-сан? Но ведь на днях вы говорили совсем другое! Тогда вы сказали, что мы вместе пойдем на могилу, и поэтому я рассказал об этом Исии-сан, получил ее одобрение и, решив, что лучше будет, если я вам ее представлю, спросил, когда вам будет удобно, и мы приехали», — и его лицо сделалось красным.

В ответ Цугэ еще больше запутал дело, заявив, что ни в коем случае не собирался бойкотировать Ханако, но, поскольку среди тех, кто ходит на могилу Одзаки Хоцуми, есть люди, не знакомые с Исии, то ее появление может их удивить. Подумав, он добавил, что, хотя все сказанное является его сугубо личным мнением, он уверен, что так будет лучше для всех.

Так и не понявшие, что все это значило, Ханако и Хоцуки покинули университет, и на обратном пути до станции Иидабаси молодой Одзаки извинился перед женщиной за крайне странное поведение человека, которого он рекомендовал как друга и единомышленника, а потом рассказал о своей семье, что позволило нашей героине намного лучше понять этого честного, но несколько излишне вспыльчивого парня.

Получилось так, что, вернувшись после войны с Тайваня, где долгие годы жила семья Одзаки (и Одзаки Хоцуми тоже родился там), Хоцуки стал жить не у родной матери, а у матери Хоцуми, что, конечно, создало сильное напряжение в семье. Вдобавок к этому он близко дружил с Каваи Тэйкити — «Ронином», который поведал ему, что причиной провала группы Зорге и, соответственно, казни старшего брата Хоцуки стал видный член КПЯ Ито Рицу.

Ханако было знакомо это имя. Впервые она прочитала, что Ито Рицу был шпионом, продавшим Одзаки Хоцуми, в докладе Уиллоуби, но уже тогда сильно засомневалась в справедливости этой версии. Во-первых, Ханако четко осознавала глубину ненависти американского командования к коммунистам и вполне допускала, что объявление предателем Ито Рицу — не более чем провокация, подстава американских спецслужб, призванная внести раздор и посеять хаос в руководстве КПЯ, чего, кстати говоря, им удалось добиться. Во-вторых, потому что никаких доказательств предательства Ито Рицу Уиллоуби не приводил.

Конечно, Ханако не могла знать тогда, что ее догадки были верны. Ито Рицу — один из довоенных лидеров Коммунистической партии Японии, был серьезно скомпрометирован многочисленными, но бездоказательными свидетельствами его сотрудничества с японской полицией в предыдущие годы, и это касалось не только его роли в гибели резидентуры «Рамзая». К моменту разговора Ханако и Хоцуки у станции Иидабаси Ито Рицу уже два года сидел в тюрьме в Китае, где был арестован по приказу коммунистического правительства Мао Цзэдуна, и ему предстояло прожить за решеткой еще ровно четверть века. Но и после этого долгие десятилетия именно этот человек продолжал считаться одним из главных виновников провала советской разведгруппы и гибели Зорге и Одзаки, а Каваи и Одзаки Хоцуки все это время не переставали обвинять его в этом. Ослепленный ненавистью к убийцам своего брата, Одзаки написал несколько книг, в которых раз за разом, ища все новые и новые косвенные доказательства, обосновывал вину Ито Рицу. Но ни Хоцуки, ни Ханако не дожили до 2007 года, когда в Токио была рассекречена часть документов отдела G-2 Генеральной штаб-квартиры союзного командования в Японии, из которых стало известно о работе Каваи Тэйкити на американскую разведку с 1949 года. Если бы Ханако это знала, ей сразу стали бы понятны некоторые странности в его поведении, начиная от необыкновенной осведомленности и внезапного появления у порога ее дома на следующий день после встречи с американскими «пиджаками» до завидного благосостояния — гонорары Каваи у американцев достигали 20 тысяч иен, не считая табачного пайка, который выдавался отдельно.

За разговорами Исии и Одзаки дошли до Иидабаси, а оттуда было уже рукой подать до района Кагурадзака, где жил импозантный Камэяма. Хоцуки взял на себя смелость пригласить даму в гости к своему другу, и Ханако согласилась. Правда, самого Камэяма дома не оказалась, но гостей радушно встретила его супруга. Она проводила их в гостиную и подала суси. Пока проголодавшиеся визитеры наслаждались рисом и рыбой, вернулся хозяин дома. Завершивший трапезу Одзаки немедленно и во всех подробностях доложил ему о состоявшемся странном разговоре с Цугэ. Позже все трое и присоединившийся к ним Каваи пришли к единому мнению: церемония посещения могилы Одзаки должна быть объединена с посещением могилы Зорге, а поскольку совершенно невозможно представить последнее без участия Исии Ханако, то она должна присутствовать и в том, и в другом случае. Однако пока что родственники и друзья Одзаки собирались побывать на кладбище 11 ноября, а друзья Ханако и, конечно, она сама еще в октябре решили, что на могилу Зорге отправятся в день смерти — 7 ноября. Сейчас, посовещавшись, они снова подтвердили эту дату, которую принял и присоединившийся к стихийному совещанию Каваи. В запасе оставалось всего три дня, и становилось понятно, что пригласить всех, кого хотелось бы, не получится — слишком мало времени, но все же компания немедленно приступила к рассылке извещений всем, кто мог быть заинтересован в походе на кладбище Тама.

В назначенный день Ханако проснулась рано утром, но, пока она приводила себя в порядок, появился Каваи, живший, как оказалось, по соседству — даже странно, что до сих пор они не встретились случайно. Сбор единомышленников назначили на 11 часов утра на станции Коганэи, но Каваи преложил зайти по пути в цветочный магазин при храме Китидзёдзи, чтобы потом не покупать букеты на кладбище. Выяснилось, что Каваи еще накануне сделал заказ, так что они с Ханако просто забрали три заранее подготовленных букета и прикрепили на них таблички с именами дарителей и одинаковой надписью на каждой: «Общество помощи жертвам дела Зорге — Одзаки».

Когда Исии и Каваи вышли на станции Коганэи, их уже ждали несколько мужчин, и Ханако представили каждого из них. Полным, тучным джентльменом лет пятидесяти, с бесстрастным выражением лица, был журналист и исследователь, член КПЯ, переживший два тюремных заключения Камияма Сигэо. Во время отбытия второго срока он познакомился в тюрьме с Одзаки Хоцуми и несколько раз видел самого Зорге. Он не скрывал радости от встречи с Ханако, о которой уже много слышал, и сделал ей комплимент по поводу цветущего внешнего вида — известие о ее тяжелой операции уже распространилось в кругу друзей.

Еще один неоднократно арестовывавшийся полицией член КПЯ, переводчик на японский язык произведений Маркса, Ленина и Антонио Грамши Исидо Киётомо оказался не менее элегантным джентльменом с импозантной проседью в волосах. Переживший два ареста социал-демократ Хосокава Кароку стал теперь депутатом парламента Японии и на встречу приехал на автомобиле — большая редкость по тем тяжелым послевоенным временам.

Позже на электричке подъехали еще трое. Мацумото Санъэки был коммунистом, входившим в руководство японских профсоюзов. Как и Мияги Ётоку, он был родом с Окинавы, где имел большие связи среди местных левых. Возможно, поэтому Мацумото Санъэки, как и Ито Рицу, до конца жизни (а умер он в 1998 году) подозревался в том, что навел японскую полицию на след группы Зорге через своего земляка. Наканиси Ко служил в правлении Южно-Маньчжурской железной дороги в подчинении Одзаки Хоцуми и одновременно являлся его агентом, работавшим в интересах группы «Рамзая». Член японской и китайской коммунистических партий, он был арестован в 1942 году и приговорен к смертной казни, но его приговор так и не успели привести в исполнение. Чудом избежавший петли, после освобождения он, как и Хосокава, стал депутатом японского парламента. Хасэгава Хироси — еще один человек с бурной биографией в прошлом, в те дни уже являлся членом ЦК и политбюро КПЯ.

Добравшись до кладбища, все они первым делом отправились не к Зорге и не к Одзаки, а на могилу Мацумото Синъити, где возложили цветы, зажгли благовония и помолились. Мацумото был известен как один из лидеров КПЯ. Он работал журналистом, руководил Всеяпонским профсоюзом работников печати и тоже неоднократно был арестован полицией. С Одзаки Хоцуми он дружил еще с молодости, а когда того арестовали в октябре 1941 года, по мере сил помогал его семье. Умер Мацумото вскоре после окончания войны и опять оказался по соседству с Одзаки.

Группа двинулась дальше, к центру этого огромного города мертвых — одного из самых больших кладбищ Японии — Тама. Могила Одзаки Хоцуми тогда была большой, на ней росли слива и кусты. В центре, на небольшом возвышении, стояло каменное надгробие. Высеченные на нем вертикально иероглифы фамилии и имени казались тусклыми и неясными. Все вновь возложили цветы, зажгли благовония, а потом один за одним встали и низко поклонились надгробию. Ритуал повторился, но с небольшим дополнением. Депутат Хосокава подошел к надгробию и произнес короткую речь с описанием заслуг Одзаки перед Японией, а потом еще двое или трое из присутствовавших добавили по паре слов.

Теперь настала очередь Рихарда Зорге — его захоронение находится дальше всех от входа.

Подойдя, Ханако окинула придирчивым взглядом могилу и осталась довольна. Места не так уж много: всего 12 квадратных метров, зато есть каменная ограда, и стоит новенькая деревянная дощечка с именем Зорге. Накануне, специально для сегодняшнего дня, знакомый Камэяма приезжал сюда, чтобы прибраться, и написал имя поярче и поставил две белые хризантемы — свежие и красивые.

К удовольствию Ханако, все присутствовавшие с несколько преувеличенным, возможно, восхищением хвалили то, как она обо всем тут позаботилась, как красиво выглядит могила, и видно поэтому, как много сил вложила женщина в обустройство последнего приюта Зорге.

Ритуал повторился: возложение цветов, возжигание благовоний и короткая молитва. На этот раз добавилось фотографирование: могилы отдельно, а потом всех друзей вместе на ее фоне. Затем Камэяма кратко пересказал историю эксгумации и перезахоронения останков Зорге и произнес короткую поминальную речь. Панихиду продолжил Каваи, который, однако, Зорге почти не знал, а потому рассказывал не о нем, а об Одзаки. Сама Ханако выступать не стала. Слова теснились в ее груди, но она боялась расплескать их. Ей хотелось просто плакать, но и от этого она воздержалась. Она даже не могла понять, отчего хочется плакать — от печали по ушедшему любимому или от счастья признания и его и ее заслуг хотя бы небольшим кругом людей, которых она сама уважала и благодарила за то, что они сегодня были с ней.

По старой японской традиции проведения мероприятий, в том числе поминальных, Ханако заранее приготовила специальную записную книжку. Одзаки обошел с ней всех присутствующих, и каждый поставил свою подпись в знак причастности к произошедшим событиям: Хосокава Кароку, Каваи Тэйкити, Камияма Сигэо, Мацумото Санъэки, Наканиси Ко, Хасэгава Хироси и Токуэ Мацуэда. Последний не имел отношения к деятельности группы Зорге или к друзьям Одзаки, но прочитал сочинение Одзаки Хоцуми «Любовь подобна падающей звезде», и поскольку жил поблизости, то сегодня присоединился к ритуалу поминовения.

Возвращались все той же дорогой, которой пришли, и, выйдя за территорию кладбища, заглянули в заведение «Оноя», существующее по сей день и в силу месторасположения специализирующегося на проведении поминок и тому подобных мероприятий. Подали чай и, заняв места вокруг стола, участники похода принялись беседовать о том о сем: «бойцы вспоминали минувшие дни». Постепенно общим вниманием завладел Камияма, который имел возможность неоднократно наблюдать знаменитого разведчика в тюрьме: «Зорге надевал халат и до поздней ночи печатал. Его камера находилась прямо над моей, поэтому было очень шумно. Однако если сейчас подумать, наверное, он изо всех сил печатал апелляцию. Я думал, хорошо было бы поспешить и подать ее пораньше, потому что если не поторопиться, то ничего и не получится[66]. По-видимому, он был более чем полон энергии. <…> Мой организм не был приспособлен к заключению, в тюрьме я страшно нервничал. А он, Зорге, с этой точки зрения был необыкновенным человеком».

Несколько слов в том же смысле («Зорге был бодр и здоров») сказал Наканиси Цутому, который тоже видел «Рамзая» в тюрьме. Потом немного поговорили еще, и постепенно участники встречи разъехались по домам.

Вернувшись, наша героиня поняла, что не просто страшно устала, она была измождена. Но в то же время женщина находилась под сильнейшим впечатлением от прошедшего дня. Стараясь не растерять это ощущение, Ханако встала перед фотографией Зорге и мысленно, но подробно рассказала — доложила — ему, как все прошло. И, как только она сделала это, то услышала — конечно, не наяву, а как бы внутренне, в душе, благодарный голос Зорге. Наверно, это можно считать галлюцинацией, вызванной нервным переутомлением, и то, что «сказал» ей Зорге, на самом деле было ее собственными словами, собственными мыслями, попыткой осмыслить и резюмировать то, что она пережила в последние дни, месяцы, даже годы. Поэтому, читая речь, которую она вложила в уста Зорге, мы должны ясно понимать, что это в первую очередь мысли о войне, мире, о Зорге и о самой себе — Миякэ, ставшей Исии, Ханако:

«…Для человека самым важным является момент смерти. Мелкие человеческие изъяны перед лицом смерти не имеют значения. Что́ человек совершил, какую роль его действия сыграли в том, чтобы принести счастье людям, — вот что является значимым. Агнес Смедли — американка. Я — немец. Одзаки Ходзуми — японец. Каждый по-своему все мы любили родную страну. Как люди могут любить весь мир, если они не ценят собственной страны? Любовь — это глубокое чувство. Мы любим людей всего мира, поэтому мы любим и свою страну. Мы сотрудничаем ради этой любви и ради спасения всех народов от пожара войны.

К слову сказать, я больше всего страдаю от войны между Германией и Советским Союзом. Я люблю Германию. Это — моя страна, и я не могу ее не любить. Но, как коммунист, хочу, чтобы Советский Союз победил. Я не хочу, чтобы убивали немцев. Когда Советский Союз одержит победу в войне, обойдясь без жертв, я вернусь в Германию. Писал ли я в телеграммах, почему хочу вернуться в Германию? Нет, моих истинных намерений не знают даже в Советском Союзе. Я должен был поговорить с Гитлером. В случае, если это невозможно, я хотел бы сражаться вместе с немцами и умереть.

Почему я плакал перед Миякэ Ханако? Никто не знает. И Ханако, конечно же, не понимает. Она ни о чем не спрашивает. Она просто безусловно мне доверяет. Я ждал ответа от Советского Союза, но, ничего не дождавшись, снова изменил свое решение. Моя смерть как одного простого человека не сможет спасти немецкий народ от пожара войны. Моя задача лишь в том, чтобы Советский Союз смог одержать победу. Я работал, как мог, и я желаю, чтобы Советский Союз одним ударом сразил Гитлера и побыстрее положил конец войне. Я сообщил, когда Германия нападет на Россию. Но поначалу Сталин мне не поверил.

Да, я плакал из-за того, что началась война между Германией и Советским Союзом. Я любил Германию и потому рыдал. Находящийся в тюрьме Одзаки чувствовал то же самое, и поэтому на суде я умолял не убивать японцев. Я хорошо понимаю его чувства. Я поднялся над этой дилеммой. И вся ответственность лежит теперь на мне…»

Надо отдать должное: позже сама Ханако написала, что, хотя эти слова и врезались глубоко в ее сердце, она всегда отдавала отчет в том, что произнесла их она, а не он.

Часть четвертая. Мертвые не умирают

Второй том

Наступающий 1956 год Исии Ханако встречала в приподнятом настроении. Болезнь отступила, появились новые друзья и коллеги, а к празднику она получила поздравление от участников Общества посещения могил Одзаки — Зорге и отдельно от много помогавшего адвоката Асанума и писателя Татэно Нобуюки. Едва прошли праздничные дни, как в обеду 3 января заглянул сосед — Каваи. Ханако на Новый год подарили бутылку виски, которую она с радостью предложила гостю. Навеянный европейским напитком разговор сразу повернул в сторону событий вокруг имени Зорге в Старом Свете, и Ханако показала Каваи свежую газету с анонсом издания книги о Зорге в Лондоне. В статье сообщалась, что новинка стала настоящим бестселлером. Не в последнюю очередь благодаря тому, что написал ее бывший нацистский дипломат, член СС, служивший в 1936–1938 годах в Токио вторым секретарем германского посольства Ганс Отто Мейснер. Во время войны он служил в вермахте, был ранен на Восточном фронте и возвращен в МИД, а в 1945-м сдался союзникам и был интернирован американцами в Европе. Не получив никакого наказания, после войны Мейснер взялся за перо и уже прославился своим легким слогом. Он стал автором многочисленных полубиографических произведений, в том числе книги о Зорге, с которым, как он сам признавался, во время совместной работы в Токио находился в натянутых отношениях. В своей книге «Человек с тремя лицами» он весьма уверенно, как будто тому существовали доказательства, настаивал на том, что Зорге не казнили в Японии, а тот был тайно освобожден по просьбе Советского Союза и до сих пор жив. Вместо фактов автор привел несколько собственных соображений, подтверждающих его теорию. Главным из них было следующее: за несколько недель до оглашения вердикта о приведении в исполнение смертного приговора Зорге вдруг принялся отрицать свое немецкое гражданство и настаивал на том, что является гражданином Советского Союза. В пользу этой версии, настаивал Мейснер, говорит и то, что при казни присутствовали только японцы, и не нашлось никого, кто забрал бы тело. Зубной врач тюрьмы Сугамо утверждал, что до самого приведения смертного приговора в исполнение Зорге лечили кариес (на выбитых зубах?), а со слов портного, он чинил одежду. Еще одним доводом Мейснер называл слишком долгую проволочку с осуществлением смертного приговора — ведь после того как его вынес суд и до дня казни минуло около двух лет. Спецпосланник рейхсминистра иностранных дел Риббентропа в Японии Штамер также убежденно уверял немецких журналистов в том, что Зорге казнен не был, а возвращен Советскому Союзу.

В той же газете Ханако встретила фамилию адвоката Юда Тамон. Во время войны он служил начальником отдела по идеологическим преступлениям прокуратуры Токийского округа, присутствовал при исполнении приговора в отношении Одзаки и Зорге и теперь рассказывал о том, как это было в статье «Кто-нибудь видел казнь?»: «Зорге был повешен в тюрьме Сугамо примерно в 11 часов утра 7 ноября 1944 года (19 год Сёва). Это произошло спустя 20–30 минут после окончания казни его сообщника — Одзаки Хоцуми».

Юда говорил, что из уважения к принципам самурайской морали был выбран именно памятный день русской революции — 7 ноября. «Зорге взошел на место казни, на нем был костюм без галстука, после того как он сказал по-немецки: “Позвольте мне сказать последнее слово”, он трижды повторил по-японски: “Советская коммунистическая партия, Красная армия, Интернационал”[67] и, не дрогнув ни одним мускулом, величественно принял смерть».

Юда назвал и других свидетелей казни: тогдашнего начальника токийской тюрьмы Сугамо Итидзима Сэйити, который стал теперь главным прокурором префектуры Фукуока, его помощника, секретаря прокуратуры и тюремного священника (буддийского). Итого — пять человек, все японцы. Все это Ханако уже знала, как и дальнейшую историю, рассказанную Юда о том, что никто не пришел получить его мертвое тело — ни с немецкой стороны, ни с советской, поэтому тюремщики сами похоронили его на общественном кладбище Дзосигая. Даже история о том, что поставленную там поначалу деревянную табличку потом забрали на дрова живущие по соседству люди, была Ханако хорошо известна.

Юда опровергал версию Мейснера о том, что Зорге якобы настаивал на советском гражданстве. По его, как служащего прокуратуры, данным, приговоренный к смерти преступник лишь смиренно констатировал: «Если так установлено японским законодательством, то мое преступление заслуживает смерти».

Писал Юда и о том, что версия о бегстве Зорге, которой так настойчиво придерживался Мейснер, отнюдь не являлась новой. После войны тема «Зорге жив» уже всплывала, и об этом спрашивали у генерала Уиллоуби, но никаких доказательств этого мифа так и не было найдено.

По мере того как Ханако читала эту статью, ей все более отчетливо становилось понятно, что вне зависимости от того, чья точка зрения высказывалась по делу Зорге — Юда или Мейснера, главным оставалось одно: деятельность Зорге и его единомышленников, направленная против войны, против фашизма, во благо мира, до сих пор рассматривалась как страшное государственное преступление. Теперь она показала ее Каваи, и тот, быстрее, чем она ожидала, опустошив полбутылки, согласился с тем, что все написанное — чудовищное мошенничество. Сильно опьянев, он то смеялся, то плакал и, растирая слезы руками по лицу, говорил, что смерть Зорге для него сравнима только с потерей родителей и лишь присутствие Ханако скрашивает его безрадостное в остальном существование.

Когда Каваи немного пришел в себя, они вместе отправились с новогодним визитом в дом Камэяма в Кагурадзака, но, когда, наконец, все формальности закончились, наша героиня была рада вернуться домой и отдохнуть от такого «праздника».

С 7 января она с новыми силами взялась за продолжение воспоминаний. Описывая, как разворачивались события, связанные с поиском останков Зорге, их погребением на кладбище Тама, с фактическим включением Ханако в общение с японскими коммунистами и социалистами, она кропотливо, шаг за шагом, иногда буквально день за днем, восстанавливала хронологию недавних событий. У Ханако имелась четкая цель написания второй части мемуаров: издав их отдельной книгой, она намеревалась получить средства на установку памятника Зорге. Тем более что росла ее собственная узнаваемость среди японских борцов за мир, а значит, росла и популярность Рихарда Зорге не в том образе, который предложили японцам «маленький фашист» генерал Уиллоуби и бывший эсэсовец Мейснер, а другого — настоящего. Общение с представителями антивоенного движения привело Исии Ханако 18 марта 1956 года на общественное кладбище Аояма в центре Токио. Дело в том, что после окончания Второй мировой войны в Японии не удалось опознать останки примерно 370 тысяч погибших японских военнослужащих. Соответственно, их прах нельзя было отправить на родину — куда? Было принято естественное решение о строительстве в Токио Могилы неизвестного солдата, а в качестве подходящего места для нее рассматривались самые разные участки. Комиссия в итоге выбрала участок земли непосредственно у императорского дворца на набережной Тидоригафути с растущими там прекрасными сакурами. Там в 1959 году и открылся мемориал, посвященный солдатам, погибшим в захватнических по сути своей войнах, ибо других Япония никогда не вела. Однако еще с 1935 года на кладбище Аояма существовал альтернативный с точки зрения идеологии мемориал, посвященный павшим в национально-освободительной и антифашистской борьбе (сейчас там почитаются 1112 человек). До 1946 года посещать его было опасно, но с 1948-го, в День Парижской коммуны, отмечаемый 18 марта, там проходит ежегодная поминальная служба, организуемая Японским обществом милосердия. Как раз на такую службу и попала Исии Ханако в 1956 году.

Как ни странно прозвучит, но обстановка на кладбище в тот день царила самая оживленная. Активисты растянули вокруг мемориала красные флаги и плакаты коммунистической и социалистической партий, профсоюзов. Один за другим возлагались букеты и венки, пел хор, который было слышно по всей округе.

Одзаки Хоцуки познакомил Ханако с вдовой одного из лидеров КПЯ начала 1930-х годов Норо Эйтаро Сиосава Фумико, а та свела Исии с вдовой лауреата Сталинской премии, бывшего председателя японского Комитета защиты мира, депутата парламента Ояма Икуо. В просторном зале для траурных церемоний была организована дружеская встреча семей погибших, участники в микрофон называли фамилию семьи погибшего, выступали с речью. И вдруг, к собственному ужасу, Ханако услышала, как депутат парламента от КПЯ Хирано Ёситаро во всеуслышание произнес: «Поскольку сегодня нас удостоила чести своим присутствием Исии Ханако-сан, вдова господина Зорге, известного всем по “Делу Одзаки — Зорге”, попросим ее поделиться каким-нибудь воспоминанием того времени…» Трясясь от страха, но под всеобщие ободряющие аплодисменты Ханако замерла перед микрофоном. В повисшей тишине, непрерывно дрожа, она, как смогла, что-то лихорадочно пролепетала, закончив речь фразой вроде «…Рихард Зорге был образцом мужской храбрости, интеллекта и любви», и с непередаваемым облегчением покинула сцену. Несмотря на ее собственную уверенность, что она опозорилась с таким выступлением перед большой аудиторией, провожали Ханако опять же аплодисментами.

Уже 24 марта, всего через пять дней после триумфа у мемориала в Аояма, Ханако приняла участие в учредительной встрече Общества помощи жертвам «Дела Одзаки — Зорге». Идею и встречи, и создания общества предложил умудренный в подобного рода начинаниях Камэяма. В основном его же усилиями на мероприятие удалось пригласить первого президента Общества милосердия Японии Нанба Хидэо — бывшего активиста КПЯ, неоднократно подвергавшегося арестам и в конце концов разочаровавшегося в идеалах коммунизма, но оставшегося на позициях борьбы за мир. Учитывая его огромный опыт по руководству всяческими общественными движениями, именно он был избран председателем и на этот раз. Кроме Нанба, в общество вошли Ито Такэо — бывший сотрудник исследовательского бюро Южно-Маньчжурской железной дороги, хорошо знавший Одзаки Хоцуми, писатель левого толка и активный борец за антипомещичьи аграрные реформы в Японии Ко Харуто, уже знакомые нам Камияма Сигэо, Камэяма Кодзо, Каваи Тэйкити, Одзаки Хоцуки, конечно, сама Исии Ханако и еще около двадцати человек. В соответствии с обычаем сразу же завели конторскую книгу, в которой, помимо фиксации имен членов общества, решили сразу записывать, кто за какую часть сбора средств на памятник будет отвечать.

Ханако продолжала работать над своей рукописью и к началу июня закончила уже 420 страниц. Теперь она не собиралась в одиночку ездить по редакциям, умоляя купить у нее книгу, надеясь на благосклонность издателей и торгуясь с ними потом за гонорар. Для начала она представила рукопись для ознакомления членам общества: Камэяма, Каваи и молодому Одзаки. Получив их одобрение, женщина окончательно осмелела и отправилась по издательствам в уверенности, что на сей раз проблем не возникнет. К ее безграничному удивлению, выяснилось, что вся ее бурная, как она считала — общественная, деятельность оставалась в значительной степени «бурей в стакане воды». В издательствах по-прежнему бытовало мнение, что для основной массы японских читателей Зорге остается иностранным шпионом, разведчиком Кремля, и особого интереса к публикации очередной книги о нем ожидать не приходится. Лишь после нескольких отказов Ханако повезло. Опять сыграл свою роль все тот же информационный повод: в августе многие издания выходили спецвыпусками по случаю окончания войны, и «Еженедельный журнал» принял рукопись Ханако в печать, исходя исключительно из коммерческих соображений. Корреспонденты этого издания даже посетили дом Исии и отметили в анонсе публикации, что средства от нее пойдут на установку памятника Зорге.

Уже на следующий день к Ханако пришел главный редактор издательства «Масусёбо» и с места в карьер предложил ей опубликовать рукопись у них, если госпожа Исии еще не успела договориться ни с каким другим издательством. Ханако сразу же согласилась, они на месте обговорили все основные вопросы, и оставалось найти эксперта, который в послесловии к книге разъяснил бы содержание и суть «Дела Зорге». Не мудрствуя лукаво, Ханако обратилась с этой просьбой к Камияма Сигэо. Он тоже сразу и охотно согласился подготовить требуемое послесловие.

Когда Ханако получила обещанный текст, то замерла в нерешительности. Камэяма не стал сдерживать себя при написании послесловия и весьма резко замечал, что «Дело Зорге» является послевоенным образцом подлой антикоммунистической и антисоветской пропаганды Соединенных Штатов Америки, благодаря чему часть японцев имеют вообще неправильное, извращенное представление об этом деле. Несмотря на то что Ханако полностью разделяла убеждения Камэяма, текст, с которым она ознакомилась, показался ей не к месту вызывающим. Но выбора не оставалось — она поблагодарила автора и передала материал в издательство, переложив, таким образом, тяжкую ношу выбора на плечи редакции.

Опасения Ханако подтвердились: издательство не решилось опубликовать послесловие Камэяма. Возможно, это было связано еще и с тем, что именно в эти дни полным ходом шли советско-японские переговоры по завершению состояния войны и полнообъемному восстановлению отношений во всех областях двусторонней жизни. Разумеется, это привело к энергичной активизации японских коммунистов и социалистов, но в то же время резко ожесточилось и сопротивление местных правых, которые как раз начали набирать силу, пользуясь молчаливой поддержкой властей, видящих в них средство противостояния «коммунистической угрозе». Издательство не хотело рисковать, и Исии Ханако прекрасно понимала эту позицию.

10 сентября 1956 года вышла вторая книга воспоминаний Исии Ханако. Она называлась «Всю любовь я отдаю вам. Человек по имени Зорге». Газеты не анонсировали ее издание, но одновременно в продаже появился «шпионский» спецвыпуск «Еженедельного журнала» под общим заголовком «Улыбка погибающей страны. От Зорге к Растворову»[68], и определенного, пусть и небольшого, покупательского ажиотажа добиться удалось.

Сразу после публикации книги Ханако заказала в издательстве необходимое ей на первое время количество экземпляров и, когда Камэяма устроил у себя дома «презентацию для своих», подарила по книге Каваи, Хоцуки, каждому из участников Общества помощи, представителям издательства, журналистам из газет, радио и группе писателей. А 9 октября она получила неожиданное послание от Кадзами Акира, занимавшего пост министра юстиции в начальный период процесса по делу группы Зорге.

Теория смерти

После войны Кадзами стал депутатом, причем левого толка, и одно время даже занимал пост вице-президента Общества японо-советских связей. В письме он благодарил за полученную недавно им книгу (неизвестно, когда и при каких обстоятельствах автор ее ему отправила) и, вдохновленный прочитанным, делился собственными воспоминаниями по делу Зорге. Исходя из того, что он написал, следовало, что основная ответственность за смертный приговор лежала на председателе судейской коллегии Такада Тадаси (к 1956 году он уже покинул наш мир). По версии Кадзами, который, напомним, в то время являлся министром юстиции, судья Такада едва ли не по собственной инициативе вернулся из командировки в Европу, где он находился во время ареста советских разведчиков, чтобы участвовать в расследовании «Дела Одзаки — Зорге», ведь Одзаки был его однокурсником по Токийскому университету. Возможно, в молодости между ними, что называется, пробежала черная кошка, но, если верить Кадзами, оказавшись на родине, Такада охотно взял на себя обязанности главного судьи на процессе. При этом тот же Кадзами охарактеризовал Такада как человека, чья семья пострадала от действий властей, а потому проявлявшего сильную тягу к оппозиции. То, что сама мысль о назначении председателем судейской коллегии на процессе по делу коммунистических агентов судьи-оппозиционера звучит несколько странно, Кадзами, кажется, нисколько не смущало. Развивая эту мысль дальше, экс-министр утверждал, что Такада с самого начала считал, что дело Одзаки сфабриковано, и о таком его мнении было известно и в суде, и в министерстве юстиции, и в министерстве внутренних дел и, конечно, в Генеральной прокуратуре. Такада говорил об Одзаки как о своем друге молодости и тогда, когда докладывал министру о «патетической готовности» взять это дело. Кадзами в письме к Ханако не стал уточнять, что за время процесса состав коллегии сменился не менее четырех раз и Такада стал не первым, а последним ее председателем. Мало того, «оппозиционер» и «левак» Такада Тадаси, «сочувствовавший подсудимым», стал единственным японским судьей за все годы войны, отправившим несчастных подследственных на виселицу.

Кадзами писал, что сразу после вынесения приговора Такада пришел к нему, чтобы «объяснить ход суда и суть вердикта». Кадзами ссылался на то, что, не будучи юристом[69], сразу же забыл название изложенной Такада теории, но суть ее заключалась в том, что приговор должен выноситься в исключительном варианте: если подсудимый невиновен, он освобождается от ответственности; если суд признает его вину, он наказывается по максимально строгому варианту, предусмотренному законом.

Таким образом, в зависимости от понимания сути обвинения, Одзаки (как и Зорге, и все остальные) либо должен был выйти на свободу, либо его ждал самый суровый приговор. Изложенная Такада теория удивила Кадзами. До того времени он считал, что в случае признания своей вины подсудимыми приговор должен быть мягче, а уж если была подана апелляция, вынесение смертного приговора необходимо было и вовсе отменить. К тому же сам судья Такада в ходе процесса заявлял, что, по его мнению, оба подсудимых — и Одзаки, и Зорге — являли собой пример людей долга и были настоящими гуманистами и их достойное поведение произвело на него самое глубокое впечатление. В результате оба — и Одзаки, и Зорге поднялись на эшафот по воле того же судьи Такада.

Пока Ханако размышляла о столкновении характеров столь разных людей, как Кадзами, Такада, Зорге и Одзаки, подошел ноябрь — время посещения могил в очередную годовщину казни героев. 20 октября на очередном совещании членов общества дома у Камэяма он доложил, что за это время совместными усилиями уже удалось собрать 50 тысяч иен. Памятник, который хотела поставить Ханако, стоил 70 тысяч. В ходе одного из предшествующих совещаний члены общества пришли к выводу, что правильно будет поставить рядом с могилой Зорге и памятник в честь его товарищей. За него в мастерской запросили 15 тысяч и, следовательно, в общей сложности для установки мемориала не хватало 35 тысяч иен. Подведя итоги, Камэяма сказал, что возьмет на себя хлопоты по сбору оставшейся суммы, за что все присутствовавшие, а особенно Ханако, были, разумеется, ему очень признательны. Собравшиеся там же через шесть дней 17 членов Общества посещения могил Одзаки — Зорге обсудили новую книгу Ханако (конечно, все высказали о ней лестные мнения), подбодрили ее и приступили к разговору об установке мемориала. Решили следующее: с лицевой стороны написать имя «Рихард Зорге» на немецком и японском языках, а с обратной стороны выгравировать надпись:

«Здесь покоится храбрый человек,

отдавший свою жизнь, сражаясь против войны,

на благо мира во всем мире».

И краткая биография:

«4 октября 1895 — родился в Баку;

сентябрь 1933 — приехал в Японию;

18 октября 1941 — арестован; 7 ноября 1944 — казнен.

Национальная принадлежность — Германия».

На памятнике, посвященном другим членам разведгруппы, решили написать имена Одзаки Хоцуми, Бранко Вукелича, Мияги Ётоку, Мидзуно Нару, Фунагоси Нагао, Кавамура Ёсио, Китабаяси Томо, добавив годы, месяцы и дни их гибели, а также названия тюрем, в которых они умерли.

Еще одной темой обсуждения вечером 26 октября стало начало съемок фильма компании «Никкацу» «Любовь там, за падающими звездами».

1 ноября на кладбище Тама начались строительные работы по установке памятника. За ходом работ наблюдали Ханако и Каваи. Привезенные памятники за полдня установили на бетонные основания и, удостоверившись, что все идет как надо, «проверяющие» посетили могилу Одзаки, где Каваи распил принесенную с собой бутылочку саке.

Открытие мемориала

7 ноября, в годовщину смерти Зорге, у Ханако побывал очередной фотограф из очередного журнала. На этот раз он переснял портрет разведчика и оставшиеся от него вещи, а затем на машине вместе с Исии и подъехавшим Камияма отправился на кладбище Тама. Оттуда, возложив цветы и сфотографировав надгробия, поехали на кладбище Дзосигая. Старый смотритель, служивший в конторе по управлению кладбищем в 1948 году, теперь перебрался в район Янака[70]. Тот участок, где был похоронен Зорге, теперь полностью принадлежал тюрьме Косугэ. Здесь фотограф тоже сделал несколько снимков. Была идея съездить еще и к месту, где стоял дом Зорге в Адзабу Нагасака-тё, но выяснилось, что корреспондент уже побывал там: старые дома сгорели во время войны, и панорама местности сильно изменилась. Поэтому после общего ужина в Синдзюку рабочий день для Ханако завершился. Журналист уехал, а Камияма предложил женщине сходить в кинотеатр «Синдзюку Никкацу» и посмотреть фильм «Любовь там, за падающими звездами», который как раз показывали.

Зорге играл актер Роберт Бут. Одзаки Ходзуми — Мори Масаюки. Название картины отсылало к книге «Любовь подобна падающей звезде», собранной Одзаки Хоцуки на основе посланий своего брата из тюрьмы к жене. Собственно, и главным героем фильма, как и всех последующих японских произведений о Зорге, являлся именно Одзаки Хоцуми. Режиссер старался показать его человеческую сущность, его переживания, мысли, страдания героя перед смертной казнью в 1944 году. Ведь Одзаки был арестован в самом начале войны в связи с причастностью к делу коммунистических шпионов, и имя его, как изменника родины, оказалось покрыто позором. С другой стороны, режиссер попытался средствами кино показать всепрощающую любовь его жены, которая изо всех сил старалась понять не просто любимого, а всем сердцем обожаемого мужа. Таким образом проявлялся характер Одзаки — героя, видевшего в перспективе неизбежный крах страны, ненавидящего военную тиранию и отдавшего жизнь в борьбе за мир. Ханако уже знала, что, когда ее «жених» впервые встретился с Зорге, узнав, что тот является членом Отдела международных связей Коминтерна[71], всячески старался избегать совместных действий, понимая, что становится шпионом. Но когда ему с еще большей ясностью открылось понимание необходимости спасения родины от военной опасности, он вынужденно согласился на сотрудничество с «американским журналистом мистером Джонсоном». С точки зрения японцев и в том числе автора фильма, в результате Одзаки оказался обманут. Вместо деятельности во имя мира его использовали как шпиона, и более того, Красная армия и Советский Союз, на которых он, сам того не зная, работал, предали его, не предприняв никаких мер по спасению своего агента. Одзаки показывался в фильме как патриот, желающий мира и переживающий свою личную трагедию. Когда же на экране появилась юная актриса в роли дочери Одзаки — Ёко, кое-кто из зрителей в зале и вовсе принялся утирать платочками глаза. Среди прототипов второстепенных персонажей фильма мелькнули и Миякэ Ханако, и Одзаки Хоцуки. Их герои в итоге тоже оказывались преданы и умирали, переживая глубокую человеческую драму. Общий настрой картины как бы говорил: хотя Одзаки и умер непонятым, истинное стремление достичь мира и любовь к своей стране останутся вечны, однако, выйдя из кинотеатра, Камияма и Ханако сошлись во мнении, что это была «дурацкая, антисоветская, антикоммунистическая картина».

Очередная церемония посещения могил Зорге и Одзаки, которая стала одновременно и своеобразной презентацией только что построенного мемориала группы Зорге, состоялась 11 ноября. Моросил мелкий дождик, все присутствовавшие вооружились зонтами, но Ханако не обращала на это внимания. Профессор Цугэ, когда-то так странно встретивший ее и Одзаки Хоцуки у себя в университете Хосэй, тоже был на кладбище и представил Исии-сан вдове Одзаки — Эйко. Вообще, в этот раз, несмотря на то что основное внимание было приковано к только что установленным памятникам на могиле Зорге, почему-то собралось особенно много друзей и приятелей Одзаки. Возможно, это стало реакцией многих людей на кинофильм: под воздействием киноленты они вспомнили о своем старом друге, погибшем 12 лет назад, и решили навестить хотя бы его прах. Познакомилась в тот день Ханако и с вдовой Мацумото Синъити, и со многими другими людьми, о которых прежде только слышала. По начинавшей складываться традиции, после поминовения все участники церемонии, которых насчитывалось уже более семидесяти человек, отправились на обед в ресторан «Оноя» перед входом на кладбище, и провели там еще немало времени, делясь воспоминаниями о погибших героях и знакомясь друг с другом поближе. Тогда же Ханако решила, что наступило время получше узнать советских людей — в 1956 году случились сразу два информационных повода для этого, а теперь наша героиня уже убедилась, каким это может стать важным движущим фактором для любого дела.

В феврале в Москве прошел ХХ съезд КПСС, и даже далекие от политики японцы были в курсе разоблачительного доклада Никиты Хрущева. Ханако, много общавшаяся с японскими коммунистами, с удивлением узнала о жесткой критике Сталина, культа его личности и проводившейся им внутренней политики. Разумеется, никаких заявлений о Зорге там сделано не было и не могло быть, но Исии вполне логично рассудила: если Сталин единолично руководил страной и принимал все важнейшие решения, то и равнодушие по отношению к Зорге тоже следует записать на его счет. Теперь же, после публичного развенчания такой политики, открывается простор и для исправления других ошибок. Значит, пришло время советским людям узнать и о Зорге, — как видим, рассуждала Исии Ханако в целом верно, хотя и несколько обогнала свое время.

Вторым информационным поводом стало подписание в октябре 1956 года совместной советско-японской декларации и восстановление советско-японских отношений в полном объеме. В старом здании полпредства в Адзабу Мамиана открылось советское посольство, и в душе Ханако вновь появилась надежда, что с ней там смогут поговорить. Она, разумеется, не забыла свои предыдущие визиты весной 1953 года — сразу после смерти Сталина, когда она отчаянно нуждалась в деньгах и, полагаясь на устное завещание Зорге и воодушевленная поддержкой адвоката Асанума, пришла с просьбой выдать ей сколько-нибудь денег в виде авторского гонорара за книгу Зорге. Помнила она и ответ, полученный из Москвы, смысл которого заключался в том, что она не получит гонорар Зорге как минимум потому, что никогда не являлась его законной женой. Тогда же она принесла с собой письмо, в котором сообщала, что останки Зорге не утеряны, у него есть могила на кладбище Тама, которую можно и нужно посетить, но это письмо у нее так и не приняли.

Ханако была тогда оскорблена, унижена и эту обиду тоже не забыла. И все же, вдохновленная последними новостями из мира политики, Исии Ханако решила вновь побывать на холме Мамиана.

На этот раз она захватила с собой два экземпляра своей новой книги «Всю любовь я отдаю вам. Человек по имени Зорге», приложила фотографию нового памятника, которого не было, когда книга издавалась, и 19 декабря приехала в посольство. На этот раз общение было максимально кратким. Ее приняли, пригласили пройти в приемную, где говорящий по-японски сотрудник посольства тридцати двух-тридцати трех лет, обращавшийся с ней очень вежливо, согласился отправить полученные материалы в Москву.

На обратном пути впервые за все послевоенные годы Ханако решила посмотреть на место, где стоял дом Зорге. Как и говорил недавно фотокорреспондент, от него ничего не осталось. Лишь торчали напротив обгоревшие железные конструкции полицейского участка Ториидзака, да начиналась застройка нового района.

В последний мартовский день 1957 года депутат Хирано Ёситаро — тот самый, что вытащил Ханако для выступления 18 марта на кладбище Аояма, отправился в Европу для участия в съезде Всемирного совета мира (ВСМ)[72]. Камэяма попросил его захватить с собой книгу Исии, портрет Зорге и фотографию могилы в надежде, что в Европе удастся получить какие-нибудь сведения о братьях и сестрах Зорге, живших в Германии. Хирано выполнил просьбу, насколько это вообще было возможно, и в мае на его адрес в Токио пришло письмо на немецком языке из Антифашистского объединения Германской Демократической Республики. В письме было сказано следующее:

«Мы, Антифашистское объединение Восточной Германии, выражаем глубочайшее признание усилиям госпожи Исии Ханако на благо сохранения имени нашего соотечественника Рихарда Зорге. Мы горячо желаем, чтобы впредь наше Антифашистское объединение и Ваша организация еще крепче взялись за руки для противостояния фашизму и достижения мира. Мы будем бесконечно благодарны Вам, если в будущем Вы пришлете нам другие подобные материалы»[73].

Никаких сведений о семье Зорге не сообщалось и, в свою очередь, ответить на это письмо какими-либо новыми материалами тоже не имелось возможности за неимением таковых. На этом переписка закончилась. Ни Ханако, ни Хирано не знали, что в ГДР уже давно жили Макс и Анна Клаузен. Возможно, не знали этого и немецкие представители Антифашистского комитета — в любом случае, никаких сведений о Клаузенах Ханако тогда не получила.

Немного перспективнее выглядели попытки найти новые сведения о других членах главной пятерки резидентуры — Мияги Ётоку и Бранко Вукелича — они умерли в Японии и имели японских родственников, и в августе Камияма отправился на Хоккайдо, в печально известную тюрьму Абасири, чтобы найти там документы, связанные с гибелью Вукелича. По журналу учета движения заключенных стало известно, что останки мужа в январе 1945 года забрала вдова Вукелича Ямадзаки Ёсико. Ее, живущую с сыном в Токио по старому адресу, удалось быстро найти.

Еще в июне дома у Камэяма Ханако довелось прочитать черновик книги Одзаки Хоцуки «Живой Иуда», посвященной разоблачению, как думал автор, роли Ито Рицу в гибели советской резидентуры. Хоцуки женился и был счастлив в браке со своей любимой женой Кэйко, но Ханако знала его прошлое только из памятного разговора у станции Иидабаси, когда они возвращались от Цугэ. Теперь же, прочтя рукопись, она узнала о его тяжелой юности — о жалком состоянии отца после ареста Хоцуми, о его полных переживаний годах в средней школе, выпавших на трудное время, и непростом отношении к нему окружающих, о необычайно бедственном положении, в которое он попал после войны, переехав в Токио из Тайваня, и о преследовании Ито Рицу, который, как следует из текста книги, предал его старшего брата, Хоцуми. Автор изначально вызывал у Ханако сочувствие и симпатию, но женщина понимала, что написанное им нескоро сможет увидеть свет. Действительно, второй томик ее воспоминаний вышел раньше, чем книга Одзаки, — издатель сумел вовремя оседлать волну читательского интереса. Работа брата казненного героя дожидалась своего часа еще три года, но именно это историческое расследование, опубликованное в 1959 году, а не очень личные воспоминания Исии Ханако, приковало к себе внимание исследователей и стало одним из самых популярных произведений по «Делу Одзаки — Зорге», написанных в документальном жанре.

В декабре 1956 года, когда Ханако посетила советское посольство, японская актриса Киси Кэйко объявила о помолвке с французским режиссером Ивом Сиампи. Летом 1957-го актриса и режиссер сыграли свадьбу в Париже, причем свидетелем со стороны невесты стал будущий нобелевский лауреат в области литературы Кавабата Ясунари. Эти события светской хроники никогда не заинтересовали бы Ханако, если бы вскоре после публикации книги Одзаки-младшего, в апреле 1960 года, Киси Кэйко, к тому времени уже настоящая звезда японского кино, не позвонила в дверь дома Исии.

Спустя семь лет, в интервью, данном во время ее визита в Москву в качестве гостя V Московского международного кинофестиваля, Киси Кэйко вспоминала: «Приблизительно через год после нашей женитьбы Ив Чампи[74] искал в Париже сюжет для новой постановки. Я написала ему из Японии о советском разведчике, рассказами о котором в свое время зачитывалась. Все материалы для фильма собирались мной или с моим участием. Мне удалось, пользуясь связями, получить на два дня из архива “Дело Зорге”, составленное агентами “кэмпэйтай” — японского гестапо времен войны…» Оставим на совести мадам Киси утверждение, что она видела некое секретное дело из секретного архива — трудно найти «киношников», которые не уверяют в том же самом, когда снимаются в любой картине, имеющей хоть какое-то отношение к истории. То же самое касается ее откровения по поводу того, что сюжет для нового фильма подсказала мужу она. Киси могла читать «рассказы» о Зорге, но и Сиампи мог увидеть в Европе фильм Харлана «Предатель Германии» и, имея противоположные бывшему нацистскому режиссеру политические взгляды и жену — актрису и японку одновременно, строить собственные планы по кинопроизводству.

Так или иначе, когда Ив Сиампи приехал в Японию для съемок совместного японо-французского фильма, носившего тогда пилотное название «Шпион Зорге. Ночь перед Пёрл-Харбором», в журналистских кругах поднялась шумиха. Для картины решили не писать оригинального сценария, а взять за литературную основу художественное произведение — книгу Ганса Отто Мейснера «Человек с тремя лицами». В октябре 1958 года вышел ее перевод на японский язык, получивший название «Шпион Зорге». Автором этой книги, как уже упоминалось, был человек, лично знавший Зорге, что усиливало доверие зрительской аудитории к картине, но Сиампи пошел еще дальше. Он предложил Мейснеру участие в фильме в качестве камео, то есть в небольшой роли самого себя, и это стало прекрасным маркетинговым решением, обеспечившим художественному фильму убедительность документального.

Все это Киси Кэйко сообщила, встретившись с Исии Ханако. Актриса специально приехала в Японию чуть раньше своего мужа. Она хотела выиграть время и получить возможность вживую пообщаться с людьми, причастными к делу Зорге, чтобы фильм получился как можно более правдивым. Но когда она сказала Ханако, что сценарий основан на книге Мейснера, Исии, читавшая это произведение, всерьез обеспокоилась. И, несмотря на то что визит к Ханако позиционировался как часть работы по сбору документального материала, разговор не стал слишком уж серьезным. В целом Киси Кэйко понравилась Ханако: красивая женщина, актриса. Она пришла в сопровождении фотографа из модного журнала, который непрерывно снимал ее в процессе разговора, но сама она отнюдь не выглядела жеманной. Скорее — слегка утомленной своей известностью, но готовой принимать ее как неизбежную часть профессии.

Ханако показала ей все материалы о Зорге, которые у нее имелись, подарила экземпляр своей книги, а Кэйко в ответ пообещала познакомить ее с мужем и Гансом Мейснером, когда те прибудут в Японию. На том они и расстались.

Это было в апреле, а с июня в газетах стали появляться сообщения о том, что съемки фильма начались. Исии, Каваи и Одзаки-младший, собравшись вместе, поехали в штаб-квартиру кинокомпании «Сётику» в надежде встретиться с режиссером или хотя бы разочек взглянуть на сценарий. Но, поскольку они о своем визите никого не предупредили, им не удалось застать съемочную группу на месте. Все сотрудники выехали на натурные съемки, прихватив с собой сценарий. Но в самой кинокомпании к неожиданным визитерам отнеслись с пониманием и предложили приехать позднее, чтобы успеть подготовить для уважаемых гостей дополнительный экземпляр сценария. В августе, прежде чем Ханако и ее друзья собрались нанести второй визит на кинофабрику, от «Сётику» пришло приглашение на официальную встречу, и Ханако вместе с Каваи на присланной за ними машине подкатили к зданию отеля «Синагава принс».

Там уже собрались толпы зевак и журналистов из всевозможных газет, журналов и издательств. Весь холл отеля был арендован для презентации кинокартины. Стояла страшная жара, но никто не уходил в ожидании главного явления — выхода Киси Кэйко. Она появилась, одетая в официальное кимоно на легкой подкладке, и, излучая приветливую любезность, проводила журналистов в специально подготовленную гостиную. Многие корреспонденты узнали Исии Ханако и бросились к ней и Каваи за интервью. Бывший «Ронин», среагировав на внимание прессы, немедленно заявил, что желает максимально объективного изложения дела Зорге, но, увидев сейчас актеров, которые сыграли в этом фильме, склонен полагать, что, вероятно, картина станет очередным вымыслом.

После того как презентация завершилась, Ив Сиампи пригласил Ханако и Каваи вместе с Томасом Хольцманом, игравшим Зорге, и Адельхайд Зек, исполнившую роль жены немецкого посла Отта, на торжественный банкет. Выступая там, Киси Кэйко специально подчеркнула, что во время Второй мировой войны ее муж участвовал во Франции в движении Сопротивления и прошел через серьезные невзгоды, благодаря чему хорошо понимает Зорге, и попросила всех присутствующих верить и надеяться на то, что фильм получится искренним и правдивым.

Картина вышла в начале 1961 года во Франции под названием «Кто вы, доктор Зорге?». Ханако внимательно прочитывала все, что писали о премьере в японских газетах, — по сообщениям корреспондентов, фильм имел ошеломляющий успех и долго шел в кинотеатрах. Компания «Сётику», как и ожидалось, дублировала ленту на японский язык и выпустила на экраны под первоначальным названием: «Шпион Зорге. Ночь накануне Пёрл-Харбора». Ее, опять же — как и ожидалось, хорошо встретили критики, но зрителям фильм не понравился, фактически провалившись в прокате. Европейский ритм повествования, множество неизвестных японцам реалий, сложные имена и фамилии — эти и многие другие причины стали маркерами разницы менталитетов, и о картине вскоре забыли. А вот в Европе и Америке, наоборот, — она подхлестнула интерес исследователей к истории Зорге. Не случайно именно в это время для изучения его дела приехал профессор Г. Р. Стори — специалист по истории японской политики из Оксфордского университета. Он встретился и побеседовал с Ханако, Каваи и Одзаки.

Хотя фильмов о самом Зорге в Японии больше не снимали до начала 2000-х годов (да и вышедший на экраны в 2003-м «Шпион Зорге» Синода Масахиро тоже изначально был фильмом об Одзаки Хоцуми), театральные режиссеры не раз пытались перенести эту историю на сцену. С одной стороны, это выглядело сложнее — слишком уж масштабной казалась деятельность советской разведгруппы. С другой — для постановки в театре требовалось несопоставимо меньше ресурсов — и материальных, и людских. Да и театральное искусство в Японии начала 1960-х годов резко набирало популярность. Особенно это касалось режиссеров и трупп левого — «прогрессивного» толка. Один из таких коллективов — труппа «Мингэй» («Народное искусство») в июле 1962 года поставила новую пьесу Киносита Дзюндзи «Японец по имени Отто». Исии Ханако получила приглашение на один из первых спектаклей. В основе пьесы, охватывающей период примерно с 1930 года до вступления Японии в войну в декабре 1941 года, лежало дело Зорге, но прототипом главного героя предполагался, конечно же, не он, а Одзаки Хоцуми, роль которого исполнял Такидзава Осаму. Его герой в японских книгах и пьесах снова и снова переживал глубочайшую трагедию: японский патриотизм вступал в ожесточенное противостояние с интернационализмом, который олицетворял «Джонсон»-Зорге. Тем не менее Одзаки — японец, работавший в группе советского разведчика под псевдонимом «Отто», превозмогал себя, принимал решения, действовал, исполнял свой долг, став важнейшим звеном всего дела Зорге.

Ханако наблюдала, как на сцене разворачивалось действо, изображавшее начало работы «Отто» в качестве специального корреспондента японской газеты в Шанхае, его вступление в международную разведывательную группу — решение, которое он принял ради спасения японского народа, осуществление повторного контакта с этой организацией после возвращения на родину в Японию и уже в качестве первоклассного специалиста по вопросам Китая — всё вплоть до последовавшего ареста.

Судя по тону пьесы, автор предполагал поставить на сцене острое драматическое произведение об интеллектуалах, живших в сложную эпоху глобальных перемен, о высоких идеалах этих людей, видевших своей целью создание современной Японии. Однако постановка вызывала несколько более ожесточенную дискуссию, чем мог предполагать автор, в том числе и по вопросу о том, меняется ли в результате всех этих событий мир самого «Джонсона», политически «соблазнившего» Одазки, спасает ли он свой народ.

Ханако не смогла окончательно решить для себя, понравилась ей пьеса или нет, но обратила внимание, что зал «Сибуя Тоёку», в котором шел спектакль, оказался на удивление полон. Среди критиков пьеса получила положительные отзывы благодаря тому, что поднимала насущные проблемы японцев, а также в связи с применением режиссером Уно Дзюкити[75] сценических техник, ранее принятых только в кино, смены декораций в темноте, быстрого управления вращающейся сценой. В результате в 1962 году пьеса вошла в «топ-5» японского театрального мира.

Тем временем, в августе 1961 года в издательстве «Мисудзу» вышел из печати первый том «Материалов по современной истории. Дело Зорге». В этой книге были опубликованы документы прокуратуры и предварительного следствия по делу Зорге, изъятые в послевоенный период представителями американского командования в Японии, а также заметки, сделанные самим Зорге. Второй и третий тома опубликовали следом — в октябре и декабре, и туда по большей части включили материалы допросов Одзаки, Мияги, Клаузена, Вукелича. Все три тома содержали важнейшие материалы, фактически ключи к прояснению всего дела Зорге, и с самого своего появления стали источником для новых, значительно более основательных исследований истории резидентуры «Рамзая» в Японии.

По совпадению, именно тогда, 31 июля 1961 года, Ханако получила письмо от незнакомого ей человека, да к тому же американца. Он служил преподавателем английского языка на военной базе в городе Футю, прямо по соседству с кладбищем Тама, и сообщал, что является большим поклонником ее книги, а потому хотел бы как-нибудь нанести ей визит, дабы выразить восхищение лично.

Как всякий автор, получающий письма от почитателей его таланта, Ханако разволновалась. Она не впервые получала письмо от поклонников, в том числе от мужчин. Ей рассказывали о впечатлениях от прочитения книги, воодушевленно ее подбадривали, говорили о своей заинтересованности в дальнейшей работе по увековечиванию памяти Зорге и выражали свое мнение по поводу расследования. Те, кто жил рядом с Токио, нередко спрашивали о возможности принять участие в церемонии посещения могилы. Некоторые, особенно молодежь, желали присоединиться к товарищеской встрече, следующей обычно за церемонией, и подружиться с Одзаки Хоцуки и другими активистами. Приходили письма и с сообщениями о желании встретиться с Ханако лично, навестить ее, но их писали в основном девушки: либо молодые сотрудницы фирм, либо студентки. Например, «Я прочитала “Дневник Анны Франк”, поняла, что господин Зорге сражался с нацистами, и прониклась глубоким уважением к нему» или «Я была бы рада чем-нибудь Вас утешить, поэтому разрешите Вас навестить», и бывало, что даже ученицы старших школ приходили к ней прямо домой с цветами. Но получить письмо от «почитателя»-американца — такое с Ханако случилось впервые.

Тем не менее она, как обычно, вежливо ответила на послание, хотя никак не могла предположить, что именно могло заинтересовать этого человека. 10 августа она получила обескураживающий ответ. В письме довольно холодным тоном говорилось следующее: «Возможно, по причине продолжающегося ремонта дома и необходимости общения с рабочими я крайне устал и в настоящий момент нахожусь в состоянии человеконенавистничества, поэтому, даже получив от вас любезное и учтивое письмо, мне показалось невежливым в такое “дурацкоe” время встречаться с вами и заражать вас плохим настроением, поэтому какое-то время я не смогу с вами увидеться». И тут же, в воскресенье, домой к Ханако пришли высокий иностранец лет тридцати двух-тридцати трех и молодой японец лет двадцати пяти-двадцати шести. Молодой человек представился сам: его зовут Ода, он окончил престижный университет Хитоцубаси, сейчас служит в торговой компании и берет уроки английского у господина I. Затем представил иностранца: тот самый I., что преподает ему и что недавно писал ей. Растерявшись, Ханако суетливо пригласила их в гостиную. В разговоре выяснилось, что изначально преданным почитателем Ханако был Ода. Однажды он рассказал о книгах Исии своему сэнсэю — I., но сначала книгу прочитала и осталась под глубоким впечатлением от прочитанного его японская жена. Идею о том, чтобы навестить и поддержать Ханако, I. с супругой тоже решили реализовать вместе. Что касается поддержки, то американец сказал, что хотел бы опубликовать интервью с Ханако в Соединенных Штатах, а потом и издать там ее книгу, переведя на английский. Авторский гонорар предполагалось поделить поровну.

Когда пришло время уходить, I. достал большую коробку и предложил Ода ее открыть. Внутри оказался большой торт и… поздравление Ханако с днем рождения. Учитывая, что она родилась 13 мая, об этом упоминалось в ее книге, а на дворе стояло 13 августа, это выглядело несколько странно, но женщина не стала обращать внимание на такие мелочи. Ей польстило и ее захватило предложение американца, и она с нетерпением ждала развития событий.

Странная парочка стала навещать Ханако каждые четыре-пять дней. Вечерами они запросто заходили к ней поболтать, каждый раз принося какую-нибудь мелочь в подарок. Дело, о котором они разговаривали в первый раз, тоже вроде бы сдвинулось с мертвой точки. Ода предложила начать с того, что он переведет книгу на английский, а после этого I. отшлифует текст, как носитель языка. Оба они проявляли явный интерес к делу Зорге, выказывали симпатию к его личности, что, разумеется, не могло не радовать Ханако. Но все же на всякий случай она решила однажды пригласить на встречу с ними Каваи. Тот, не без удовольствия приняв на себя обязанности эксперта, идею одобрил: в связи с тем, что в Америке наверняка до сих пор представлены только книги Уиллоуби и Мейснера, что само по себе неправильно и даже обидно, необходимо как можно скорее перевести и опубликовать там книгу Исии Ханако как выражающую альтернативное мнение по поводу произошедших событий и лучше соответствующую историческим фактам. Логичным образом родилась и мысль о том, что I., как американец, может со своей стороны попробовать собрать дополнительный материал, касающийся Зорге, — что-то ведь могло пройти и мимо внимания японских СМИ.

Новый знакомый согласился попробовать заняться такой работой, хотя и заметил, что служит в армии, в информационном отделе[76], а потому сильно ограничен во внеслужебных исследованиях, но пригласил японских друзей к себе в гости. Уже 1 сентября на автомобиле I. Каваи, Хоцуки и Ханако миновали охраняемые ворота и въехали на территорию американской авиабазы Футю, где квартировала семья I., и уже ждал гостей приветливый Ода, приехавший пораньше. Стол был уставлен американской армейской едой, пиво лилось рекой, а благодаря японской жене I. и Ода, выступившим в качестве переводчиков, встреча неожиданно превратилась в настоящее японо-американское собрание друзей, причастных к делу Зорге. Ханако была счастлива.

I., как и обещал, впоследствии занялся сбором материалов по делу Зорге на английском языке, и один-два раза в месяц, по воскресеньям, дом Исии становился штабом этой новой неформальной организации исследователей. Каваи, быстро приходивший в хорошее расположение духа под воздействием алкоголя, горячо уговаривал I. и Ода вступить в Общество посещения могил Одзаки — Зорге. Рассказывал им о том, как его участники борются против войны, против фашизма, за мир во всем мире, и единственное, чего ему до сих пор не хватало, так это международного размаха. Особенно рады были бы японские члены общества друзьям из Америки, так как именно американское расследование впервые раскрыло японцам детали истории советской резидентуры «Рамзая».

В начале ноября Ханако серьезно простудилась и не смогла принять участие в ежегодном собрании Общества посещения могил, которое состоялось 10 ноября. Она успела пригласить туда I. и Ода, но не смогла встать с постели, сильно переживала из-за этого и чувствовала себя крайне подавленно. Лишь узнав, что ее новые знакомые побывали на встрече единомышленников, немного успокоилась. Однако дальше этого дело не пошло. Американец и его японский друг еще не раз приходили к Ханако, встречались в доме Камэяма, посещали кладбище вместе с остальными единомышленниками, но перевод на английский так и не был выполнен, а в июне 1964 года I. вместе со своей семьей спешно вернулся на родину. Издание в Америке книги Исии Ханако «Дело Зорге» потерпело неудачу. Оставался Советский Союз.

Часть пятая. Советский Союз

«Правда»

Все началось неожиданно и довольно неприятно. Проснувшись ранним утром 11 июля 1964 года, Ханако очень испугалась. В ее правом ухе сильно шумело, и она им ничего не слышала. Немедленно отправившись на прием к врачу, она узнала, что звон в ушах и глухота возникают от переутомления и приходят одновременно — то, что случилось, грозило серьезной опасностью для здоровья. Ханако сделали укол, массаж и прописали витамины, активизирующие жизненные силы.

Даже по токийским понятиям лето 1964 года выдалось необычайно жарким. Выходя на улицу, люди немедленно покрывались испариной, было трудно дышать, и больным, таким как Ханако, было невозможно посещать больницу регулярно. Понадеявшись, что серьезное лечение все-таки не понадобится, она снова пришла на осмотр в больницу Красного Креста в Мусасино только в августе. Новый диагноз звучал еще более пугающе, чем предыдущий: глухота внутреннего уха сказалась на всей нервной системе, которая испытывала теперь сильный стресс. Попросту говоря, из-за непрекращающегося шума в ушах и головной боли нервы женщины расшатались. У нее пропал аппетит, наблюдался крайний упадок сил. Ханако прописали еще больше витаминов. И вот 13 августа, в один из самых тяжелых дней в ее жизни, когда она думала, что снова придется ложиться под нож хирурга, а на это надо где-то взять денег, примерно в обед, в ее садик неожиданно влетел Одзаки Хоцуки с криком: «Исии-сан, только что человек из “Правды” и господин Виктор Маевский выразили желание посетить могилу Зорге! Они подождут, если надо, но, может быть, вы сможете прямо сейчас пойти вместе с ними?»

Ханако, встряхнувшись, как могла быстро привела себя в порядок и начала собираться. Вскоре на пороге дома появились корреспондент «Правды» Всеволод Овчинников[77] и обозреватель той же газеты Виктор Маевский в сопровождении Каваи и известного ученого-слависта Кимура Хироси. Миниатюрной японке светловолосые русские показались «крупными мужчинами средних лет, джентльменами, исполненными достоинства и излучавшими силу и уверенность». Ханако подала им пиво, они посмотрели альбом и после того делегация на двух автомобилях направилась в сторону кладбища Тама. Ханако села в машину рядом с Маевским, но он показался женщине не слишком к ней расположенным, так как беседовал только с сидевшим за рулем Кимура.

Перед входом на кладбище Кимура и Одзаки купили цветы и курительные ароматические палочки. После этого все снова расселись по машинам и подъехали к могиле Зорге. Японцы поставили цветы перед могилой, зажгли благовония, молча закрыли глаза…

Когда Ханако вернулась в машину, она вдруг неожиданно для самой себя с чувством произнесла: «Должно быть, Зорге сегодня очень удивился!»

Позже она записала свои впечатления подробнее:

«— Да уж, Зорге сегодня очень счастлив, — добавил Кимура и сказал это по-русски Маевскому.

Тот, приветливо улыбаясь, кивнул в мою сторону и заговорил с Кимура. Почему-то сама я не смогла сказать:

— Зорге сегодня очень счастлив.

А после возвращения домой я еще какое-то время чувствовала себя потерянной….

Со смерти Зорге прошло уже двадцать лет… Все это время я безропотно защищала его, сражалась с общественным мнением, создававшим неверное представление о нем. Более того, я продолжала надеяться на упорно молчавший Советский Союз, иногда впадая в отчаяние, которому, казалось, не будет конца… И вот, наконец, сейчас впервые советский человек посетил могилу Зорге. Я должна была бы порхать и плакать от счастья… но я лишь неподвижно сидела, пребывая в оцепенении».

Вернувшись на работу, Виктор Маевский написал статью «Товарищ Рихард Зорге», заканчивавшуюся коротким упоминанием о «красной девушке» (так, по версии журналиста, называл Зорге свою японскую подругу) Исии Ханако, добившейся эксгумации останков разведчика и их перезахоронения. Опубликовать ее удалось не сразу.

Недавно рассекреченные материалы Российского государственного архива новейшей истории (РГАНИ) свидетельствуют о том, что в 1964 году главный редактор газеты «Правда» Павел Алексеевич Сатюков 1 сентября обратился к заведующему Общим отделом ЦК КПСС Владимиру Никифоровичу Малину с просьбой разрешить опубликовать в «Правде» очерк Маевского, тем более что предварительная подготовка венчалась положительным вердиктом:

«…Фактическая сторона этого материала проверена работниками КГБ. Товарищ Семичастный В. Е. считает целесообразным опубликование материала, особенно в связи с тем, что в ближайшее время на экраны советских кинотеатров выйдет французский фильм о Зорге»[78].

4 сентября статья Виктора Маевского появилась в «Правде» и, начиная со следующего дня, словно по приказу из Москвы, в каждой японской газете стали появляться заголовки вроде «Переоценка Зорге», «Одобрение деятельности Зорге в печатных органах советской коммунистической партии». От людей из левого крыла японской оппозиции Исии Ханако поступали бесконечные поздравления. К ней то и дело приходили руководители корпунктов и простые корреспонденты «Правды», «Известий», ТАСС, других советских средств массовой информации.

В Советском Союзе начался настоящий «бум Зорге». Причем, если обычные люди могли узнать о нем только из газет, театральных постановок, телепередач и фильмов, то представителям советской чиновничьей элиты предстояло ознакомиться с документами. В ответ на обращение к советскому лидеру Никите Сергеевичу Хрущеву бывшего начальника ГРУ Филиппа Ивановича Голикова 10 сентября на заседании Президиума ЦК КПСС было принято совершенно секретное решение: «Поручить т.т. Брежневу, Шелепину, Семичастному, Ивашутину[79] провести выявление всех материалов и изучение по ним всех обстоятельств, связанных с провалом и гибелью советского разведчика в Японии и свои выводы и предложения доложить ЦК»[80].

Если бы Исии Ханако знала, что единственным конкретным предложением Филиппа Голикова, бывшего начальником Рихарда Зорге в 1941 году, стало пожелание перезахоронить прах героя в Москве[81], она бы еще долго не смогла бы испытывать теплых чувств к Советскому Союзу.

А ей в то время приходилось непросто. Из-за никуда так и не девшейся глухоты, женщина снова, как и во время обострения туберкулеза, ощущала упадок сил, но, как могла, старалась сохранять спокойствие и не обращать внимания на усталость. То, что произошло, превосходило все ее самые смелые ожидания, ее мечты, и надо было научиться теперь со всем этим справляться.

В октябре 1964 года в Токио начались Олимпийские игры, и в Японию, в числе многих других, прилетела команда из Восточной Германии, а с ней — целая армия репортеров, волонтеров, студентов и даже университетских профессоров. И от этой делегации, узнавшей о существовании Исии Ханако из советской прессы, тоже поступили просьбы о встрече с любимой женщиной Зорге. Поскольку все олимпийцы и их сопровождавшие были сильно заняты, организацию встречи с ними взял на себя Каваи. Точнее, он познакомился с ними сам, но устроить встречу с Исии Ханако не сумел. Вместе же они появились вечером 29 октября в телевизионной передаче «Моя история периода Сёва», в которой поделились воспоминаниями о Зорге. А ровно через неделю, 6 ноября, в Японию пришла новость от Московского бюро агентства «Рейтер»: по решению Президиума Верховного Совета СССР Рихарду Зорге присвоено звание Героя Советского Союза.

Еще 19 сентября 1964 года министр обороны СССР Родион Яковлевич Малиновский внес в ЦК КПСС «предложение о присвоении товарищу Рихарду Зорге звания Героя Советского Союза и сооружении ему памятника в Москве, присвоению одной из московских улиц его имени и оказанию материальной помощи его родным и близким»[82]. Отдел административных органов, Секретариат и Международный отдел ЦК КПСС поддержали это предложение, оговорившись, что «провал нелегальной резидентуры Рихарда Зорге произошел, главным образом, вследствие неправильно установленных связей с работниками Советского легального аппарата в Японии»[83], переложив, таким образом, вину с больной головы на здоровую — с руководства Разведывательного управления Красной армии, которое навязало такую связь «Рамзаю», на него самого.

Что же касается материальной помощи, то решением Президиума ЦК КПСС от 14 января 1965 года, оформленным грифом «СТРОГО СЕКРЕТНО, ОСОБАЯ ПАПКА», ее получателями были определены вдова Бранко Вукелича Ямадзаки Ёсико, растившая его сына Лавослава-Хироси (им отправлялось десять тысяч рублей), и «японская гражданка Исии Ханако» — пять тысяч[84]. Для сравнения: легендарная «Волга» ГАЗ-21 стоила в 1964 году 5600 рублей, а учитывая обменные курсы рубля, доллара и иены в тот год, это составляло фантастическую сумму в один миллион 991 тысяч 388 иен[85]. Тем же сверхсекретным постановлением предписывалось: «Поручить Министерству обороны СССР и КГБ при Совете министров СССР совместно с Союзом советских писателей организовать написание книги о жизни и подвиге коммуниста-разведчика Рихарда Зорге»[86].

Как видно сегодня из рассекреченных документов ЦК КПСС, одна только официальная формулировка заслуг Зорге пережила четыре этапа редактирования. В первом варианте предлагалось наградить Рихарда Зорге как военного разведчика: «За активную и успешную разведывательную деятельность накануне и в период Великой Отечественной войны и проявленные при этом мужество и геройство»[87]. Во втором оценка деятельности героя стала наиболее близка той, что давала ему Исии Ханако: «За героизм и мужество, проявленные в интересах защиты Советского государства, великого дела социализма и мира»[88]. Третий вариант был самым развернутым и наиболее полно раскрывающим подвиг Зорге: «За образцовое выполнение специальных заданий в интересах защиты Советского государства, великого дела социализма и мира, за заслуги в борьбе с фашизмом и угрозой войны и проявленные при этом самоотверженность, стойкость и мужество»[89]. Но принята была самая абстрактная, расплывчатая и обтекаемая формулировка: «За выдающиеся заслуги перед родиной и проявленные при этом мужество и геройство»[90].

Состоявшаяся 8 ноября на кладбище Тама юбилейная — двадцатая встреча членов Общества посещения могил Одзаки — Зорге стала, возможно, самой необычной за всю историю его недолгого существования. Участники, как всегда, собрались в половине десятого утра на станции Коганэи. Среди пришедших можно было увидеть многих ветеранов движения, включая вдов Одзаки и Мацумото, но впервые к ним присоединились журналисты советских медиа: «Правды», «Известий», ТАСС, АПН и консула Александра Шарова, представлявшего посольство СССР в Японии. Но и это еще не всё: впервые в тот год в церемонии приняла участие вдова Бранко Вукелича, его вторая жена — Ямадзаки Ёсико.

Встреча снималась на кинокамеру, и впервые интервью у Исии Ханако брали не японские или американские журналисты, а советские. «Я очень рада тому, что Президиум Верховного Совета Советского Союза присвоил Зорге звание Героя Советского Союза. Я сердечно благодарна за это. Мне кажется правильным, что именно Зорге стал героем в битве против войны и фашизма и что именно Зорге поклоняются как символу мира», — сказала она корреспонденту «Правды», и хотя он еще некоторое время напирал на нее с диктофоном в руках, Ханако так и не нашла, что к этому добавить.

60 участников церемонии возложили цветы и помолились на могилах Мацумото, Одзаки, Зорге. Могила советского разведчика в этот раз была украшена посольским венком с надписью: «От всех советских людей, живущих в Японии». Консул Шаров, назвавший Зорге «великим сыном мира», произнес настолько прочувственную речь перед его могилой, что, когда в конце ее грянул хор, Ханако заплакала: «Да, я ждала этого дня, и я дожила до него!»

«Открытие» Зорге в Советском Союзе подстегнуло очередной виток исследований его биографии и деятельности не только в СССР. В январе 1965 года Исии Ханако встретилась с профессором Гордоном Прейнджем, приехавшим для исследований по делу Зорге из американского университета Мэриленд. Сразу вслед за ним Токио посетили советские литераторы, приехавшие по приглашению Ассоциации писателей Японии. Один из них — Юрий Михайлович Корольков в сопровождении Кимура Хироси встретился с Исии Ханако. Все вместе они съездили на могилу Зорге, к месту, где находился дом в Адзабу, и в ресторан Кетеля на Гиндзе — им теперь управлял сын Папаши, которого, впрочем, тоже все звали Папашей. В том же 1965 году вышла художественная книга Королькова «Человек, для которого не было тайн», посвященная Зорге, — задание партии было выполнено.

18 января — через четыре дня после утверждения Москвой выплаты ей и Ямадзаки Ёсико материальной помощи, Исии Ханако впервые в жизни побывала на торжественном приеме в советском посольстве. Прием устраивался по случаю приезда делегации советских писателей, и на встречу были приглашены представители токийского литературного бомонда и, конечно, лидеры левого движения. В освещенном люстрами зале столы ломились от черной икры, крабов, причудливо украшенных мясных блюд, сверкавших бутылок с напитками на все вкусы. Ханако впервые увидела здесь выдающихся писателей Японии: литературного критика, специалиста по английскому модернизму и переводчика с английского, общественного деятеля левого толка Абэ Томодзи; лауреата престижных премий Акутагава, Нома и Асахи, «прогрессивного интеллектуала» Хотта Ёсиэ; прославившегося бесстрашным обращением к самым острым общественным вопросам: от проблем неприкасаемых в Японии до истории сталинского террора в СССР, Иноуэ Мицухару; подающего надежды молодого писателя по имени Оэ Кэндзабуро, льнувшего к маститым авторам из СССР и не знавшего, что ровно через 20 лет сам принесет славу Японии, получив Нобелевскую премию по литературе. Пообщалась Исии Ханако и с советскими дипломатами, от которых не укрылись болезненный вид женщины и ее немного странное поведение. У Ханако уже полгода болело ухо, и вскоре она слегла.

10 февраля ее, снова прикованную к постели, посетили консул Александр Шаров из посольства СССР и переводчик Карпушкин[91]. Они выполняли поручение ЦК по передаче ей денег — тех самых почти двух миллионов иен, в которые обратилась при конвертации материальная помощь советского правительства: «По соображениям конспирации, деньги были вручены от имени Советского комитета ветеранов войны и друзей Р. Зорге»[92].

Принимая деньги, Ханако, помимо прочего, рассказала им о своих проблемах с ухом, о том, что большинство врачей, которые ее смотрели, поставили диагноз «внезапная глухота», но, несмотря на это, в качестве лечения прописывали главным образом витамины и успокоительное. Перспектив хирургического вмешательства с положительным исходом тоже не просматривалось. Русские переглянулись, коротко посовещались между собой, и консул Шаров посоветовал Ханако отправиться в Советский Союз, в Москву — на осмотр к врачам. Женщина не заставила себя уговаривать, сразу же согласилась и попросила только отложить визит до мая, когда в России станет теплее.

Дипломаты сдержали обещание — Ханако не знала, что они выполняли волю ЦК КПСС и правительства СССР, хотя наверняка догадывалась об этом, — и очень скоро представитель посольства сообщил, что 14 мая госпожа Исии может выехать в Советский Союз «по приглашению Советского комитета ветеранов войны». Расходы по ее пребыванию там в течение одного календарного месяца и, разумеется, расходы транспортные брала на себя принимающая сторона, а именно Министерство обороны СССР[93].

Конечно, Ханако обрадовалась, но ее беспокоило, позволит ли состояние ее здоровья выдержать такой непростой и длительный вояж. Врач даже посоветовал ей взять с собой в поездку медсестру. А тут еще сдружившийся с немцами из ГДР депутат Хирано передал через Одзаки, что в Берлине Ханако тоже ждут в гости. Вот уж поистине: не было ни гроша, да вдруг алтын.

От поездки в ГДР пришлось отказаться. В конце апреля консул передал Ханако официальное приглашение в Советский Союз и билеты на теплоход «Байкал», отплывающий 14 мая из Йокогамы. Шаров заверил Исии, что советские врачи сделают все возможное для поддержания здоровья женщины во время поездки и отсоветовал брать медсестру. Оставалось только оформить документы на выезд и попрощаться с единомышленниками из общества, устроившими Исии Ханако прощальный ужин.

В Москву! В Москву!

14 мая 1965 года в девять часов утра ворота посольства Советского Союза распахнулись, выпуская автомобиль с Исии Ханако на заднем сиденье. На йокогамском причале Осанбаси ее ждал огромный белый теплоход «Байкал». Сотрудник посольства, представившийся Мишей, помог Ханако быстро пройти таможенный контроль, а у входа на корабль уже дежурила с объективами и микрофонами наперевес группа журналистов и фотографов, знавших, что эту скромно одетую японскую женщину пригласило правительство Советского Союза, и жаждавших уточнить график ее поездки по СССР, места, которые она хочет посмотреть, и другие детали. Она растерялась, но провожавший ее депутат Камияма принял удар на себя и взялся отвечать на вопросы журналистов.

Консул Шаров тоже подбежал к ней и повел за собой. Но не показать каюту, как она ожидала, а на мостик для знакомства с капитаном. Комната мгновенно заполнилась вездесущими журналистами. Пришлось выйти на палубу. Репортеры и фотографы взяли Ханако в кольцо. А тут еще выяснилось, что вместе с ней в СССР отправляется на гастроли оперный коллектив «Сётику» и японская студенческая сборная по борьбе, за которыми на корабль ворвались их фанаты и корреспонденты их профильных изданий.

Ханако смогла перевести дух, лишь когда между левым бортом «Байкала» и пристанью, сквозь натянутые радужные ленты показалась вода залива — корабль отплывал. Заморосил мелкий дождь, оркестр «Байкала» заиграл «Свет светлячков», и началось 53-часовое плавание до Находки[94].

Для Исии Ханако была выделена каюта первого класса, расположенная посередине корабля.

В пути высокую гостью сопровождал начальник отдела агентства печати «Новости» Ильин с семьей, за ними закрепили общий стол в ресторане теплохода. Ханако вспоминала, что в светлом и чистом корабельном ресторане царила атмосфера дружеского и веселого общения между представителями всех стран, а ее сердце переполняла радость от того, что она едет на родину любимого человека. И едет не как частное лицо, а как официальный гость страны, которая наконец-то признала заслуги своего героя.

На ужине Ильин купил в баре бренди, и время до отхода ко сну пролетело незаметно. С наступлением же ночи началась сильная качка, полил дождь — корабль попал в шторм. Ханако тут же стало плохо, и утром она не нашла в себе сил выйти к завтраку. Гостья пришла в ресторан лишь на обед, но Ильин встретил ее с пониманием, заметив, что ночью укачало всех, кроме его восьмимесячного ребенка — Ханако вообще быстро сдружилась с этой милой семьей. Они вместе гуляли по кораблю, ходили осматривать радиорубку и огромный моторный отсек, находящийся в нижней части судна, слушали оркестр, наблюдали за пассажирами корабля. Днем все вместе сфотографировались с экипажем «Байкала».

На третий день после обеда благодаря ясной погоде стали различимы холмистые берега русского Приморья. Пассажиры высыпали на палубу. Вышла и Ханако с семьей Ильиных. Женщина была потрясена, когда журналист сказал ей: «Исии-сан, а ведь это и есть родина Зорге. Зорге приехал оттуда». Конечно же, она помнила, что Рихард родился в России, но в ее сознании он всегда был и до сих пор оставался немцем. Думая о его родине, она всегда представляла Германию с ее старинной готической архитектурой, картины томных, тихих, умиротворенных кварталов. А теперь, глядя на совершенно незнакомые, но ни капли не похожие на Европу (в представлении Ханако) пейзажи приморской тайги, ей предстояло заново осознать, что его настоящая родина здесь, а не в Германии. Это было непросто.

В четыре часа пополудни теплоход «Байкал» бросил якорь в порту Находки. Внизу у трапа Ханако встречали с цветами специально выделенные для этого люди — Владимиров и Борисов — и группа местных журналистов. Для Ханако устроили небольшую экскурсию по Находке, которая показалась ей очень оживленным городом, сводили в бар, подарили музыкальную шкатулку и браслет, после чего посадили на поезд. Вместе с ней продолжил путь японский оперный коллектив и команда борцов.

В поезде не было возможности повторить роскошные условия проживания, которые были обеспечены для почетной гостьи на «Байкале», но все же ей выделили отдельное купе с кроватью, столом, стулом и собственной туалетной комнатой. Переводчики заняли купе по соседству — не так богато обставленное, и пригласили Ханако в вагон-ресторан. Заказав для начала шампанское, мужчины взялись наперебой рекомендовать японке блюда русской кухни. Она все добросовестно пробовала, но в основном еда показалась ей слишком тяжелой и жирной. Исключение составили знакомые ей по Японии черная икра, крабы, лосось. За окном тянулся довольно однообразный пейзаж, к тому же быстро стемнело, но в компании молодых, веселых русских мужчин, блестяще говорящих по-японски, Ханако не успела соскучиться.

К обеду следующего дня, после восемнадцати часов пути, поезд прибыл в Хабаровск. На платформе Ханако снова встречали целой делегацией с незнакомыми ей, но приятно пахнущими цветами, а переводчик Владимиров, оказавшийся родом из Хабаровска, сообщил ей график пребывания: экскурсия, ужин, ночевка в гостинице, а следующим утром вылет на самолете в Москву.

Исии Ханако проехалась по Хабаровску на машине с переводчиками. Город ей понравился, как понравился и Амур. Она обратила внимание на обилие зелени, новых строений, клумб с яркими цветами. Владимиров на хорошем японском языке и с нескрываемой гордостью без умолку рассказывал ей о достопримечательностях Хабаровска, и ей оставалось лишь смотреть во все глаза.

В ресторане отеля вошедший в раж гостеприимства Владимиров взялся угощать гостью редкими блюдами. Когда он уехал, а Ханако вернулась в номер, ей стало плохо. Ее стошнило всем, что она съела на ужине: трепангом, блюдом из морской капусты, еще чем-то, названия чего она не запомнила, а также молоком, которое она выпила после ванной по совету Владимирова — чтобы трепанг лучше усвоился организмом.

Когда на следущее утро в номере появился Владимиров, увидев Ханако едва живой, он был ошеломлен. Немедленно вызвали военного врача, который прочистил больной желудок, но у нее поднялась температура, и Ханако осталась в кровати. Владимиров метался по номеру, прекрасно сознавая, что случившееся — в значительной степени его вина. Он просил прощения, его семья отказалась пускать его домой, пока японская гостья не вернется к жизни, и в результате остался ночевать в соседней комнате, оставив дверь приоткрытой, чтобы в случае необходимости немедленно вызвать врача.

Три ночи Ханако пришлось проваляться в хабаровской гостинице, медленно приходя в себя. Лишь на утро четвертого дня, получив разрешение военного врача, она смогла вылететь в Москву.

Владимиров проводил ее до трапа самолета, а в салоне уже ждал новый сопровождающий: земляк Зорге — уроженец Баку, корреспондент «Известий» Павел Демидов[95]. Ханако описала его так: «Ему было лет двадцать семь-двадцать восемь, кожа — смуглая, вид — неустрашимый. Телосложение крупное и крепкое — настоящий советский юноша. Во время полета он читал и иногда заговаривал со мной на простом английском». Это был первый полет Ханако на самолете. Она не знала, что делать и как себя вести, и сопровождение Демидова оказалось очень кстати. Ханако немного поела — журналист позаботился об этом, поболтала с ним и долго смотрела в иллюминатор на бескрайние пустынные топи и покрытые льдом равнины — она не могла и представить себе такого, от увиденного перехватывало дыхание, и хабаровские неприятности сами собой забылись.

В десять утра 20 мая 1965 года, спустя восемь с половиной часов полета, самолет с Исии Ханако приземлился в международном аэропорту Шереметьево. В отличие от вокзалов Находки и Хабаровска здесь у трапа ее не встречали, и Демидов, взяв в руки две ее большие сумки, двинулся к видневшемуся вдалеке строению. Ханако, одетая в кимоно, придерживала подол и старалась ступать как можно тверже, чтобы ее не сдуло сильнейшими порывами ветра от двигателей разворачивающихся самолетов — это, вероятно, была поистине эпическая картина.

К удивлению и ее, и Демидова, в аэропорту их тоже никто не встречал. Оставив женщину караулить сумки, журналист нашел телефон-автомат и позвонил кому-то. Ханако начала беспокоиться, а Демидов почему-то не мог объяснить, в чем причина задержки, или японка его попросту не поняла. Ждать пришлось довольно долго, но наконец к Ханако подошли представительный господин лет сорока и дама за пятьдесят. Мужчина представился «Буниным[96] из Верховного Совета», дама назвалась Верой Георгиевной Сергеевой. Теперь они приняли на себя обязанности сопровождающих Исии Ханако. Объясняя свое опоздание, они сказали, что ждали ее 17-го числа, но Ханако так и не поняла, почему из Хабаровска не сообщили, что она прилетает на три дня позже.

Вчетвером они сели в автомобиль, который почему-то вел Демидов. Аэропорт Шереметьево в то время находился в настоящем Подмосковье, и Ханако имела возможность полюбоваться по пути березовыми рощами, деревянными крестьянскими домами, за которыми начинали подниматься железобетонные новостройки, и пустыми дорогами. Вера Сергеева быстро, но, по воспоминаниям Исии Ханако, на не очень-то хорошем японском, иногда поясняла, что за места попадались им по пути.

Дорога до гостиницы «Москва» заняла почти два часа. Увиденная из окна автомобиля советская столица понравилась Ханако: здания по обеим сторонам дороги — красного, желтого, зеленого цветов — смотрелись светло и богато по сравнению с двухэтажным, наполовину деревянным Токио, по тротуарам под тополями шагали хорошо одетые люди.

В гостинице Демидов попрощался с ней и пошел на стойку регистрации. Формальности в отношении Ханако были исполнены заранее, и она осталась ждать лифт с Сергеевой. Вера Георгиевна вдруг положила руку японке на плечо и, смеясь, сказала, что Исии-сан, кажется, понравилась молодому журналисту. «До сих пор всеми моими сопровождающими были мужчины, вежливые и приятные в общении, и, растерявшись от проницательности дамы, я горько улыбнулась», — вспоминала Ханако.

Номер для нее забронировали на девятом этаже. За просторной гостиной располагалась спальня с двумя кроватями. В какой-то момент в коридоре появился молодой корреспондент «Правды», но, коротко переговорив с Буниным, удалился с извинениями. Бунин, в свою очередь, добавил, что он уже позаботился о том, чтобы Исии-сан никто не беспокоил. Ханако была потрясена. В Японии журналисты пользовались огромной свободой, им крайне сложно было вообще что-то запретить, и условия для отдыха, которые создали гостье в Москве, в самой Японии можно было представить, только если бы речь шла о визите императора или премьер-министра.

Впечатленная небывалым русским гостеприимством, Ханако перекусила в номере, приняла ванну и почувствовала, как постепенно к ней возвращаются силы. Вообще-то она не собиралась в тот день никуда выходить, но пока они ехали, Сергеева, прожившая некоторое время в послевоенном Токио, изъявила желание увидеть выступление оперной труппы «Сётику». Ханако, немного отдохнув, вдруг почувствовала ностальгию и согласилась пойти с ней. В парикмахерской отеля был аншлаг, но обеим удалось просочиться сквозь толпу московских дам и сделать прически, а затем вернуться на девятый этаж.

К тому времени снова пришел корреспондент «Правды» по имени Миша, которого перед этим Бунин не пустил на этаж. Теперь все вместе, вчетвером, они сели в машину и помчались куда-то по городу в наступающих сумерках. Их маршрут до сих пор остается загадкой. Исии Ханако упоминает посещение улицы Зорге и таинственный «исследовательский центр Зорге», «здание, принадлежащее пионерской организации» и стадион имени Ленина. В финале пути они все-таки оказались в «театре», где выступала труппа «Сётику» (это был Дворец спорта) и, по мнению Ханако, это было поистине жалкое зрелище, тем не менее, радушно и тепло встреченное переполненным залом. Сама она похлопала артистам исключительно из чувства ностальгии и солидарности с земляками.

Следующее утро началось с визита к отоларингологу. В десять часов Бунин встретил женщину в гостинице и сопроводил на прием. Результатом осмотра Ханако оказалась разочарована. Она уже много слышала о том, что в Советском Союзе существует передовая нейрохирургия, и приехала в Москву, отчаянно надеясь, что, может быть, и в области отоларингологии Советский Союз опережает Японию… Она уже готова была лечь в больницу, если необходимо будет хирургическое лечение, но советский врач сказал то же самое, что и японский: поврежден нерв, оперировать нельзя.

И все же это была бы не Исии Ханако, если она зациклилась бы на неутешительном диагнозе и сама себе испортила поездку. Быстро пережив мысль о том, что с лечением в СССР ничего не получится, она тут же твердо решила хорошенько отдохнуть и прежде всего осмотреть Москву. Но Сергеева и Бунин, получив врачебный вердикт, уже доложили его высокому начальству, курировавшему визит Исии Ханако, и там немедленно приняли иное решение: если нельзя вылечить болезнь сразу, надо попробовать создать условия для улучшения общего состояния здоровья больной. Бунин и Сергеева сообщили Ханако, что в ближайшее время она отправится на отдых в один из санаториев Министерства обороны СССР.

Ханако, успевшая за это время нафантазировать себе экскурсионную программу в Москве, Ленинграде и Киеве, перепугалась: ведь тогда ничего не получится! С весьма недовольной миной она прямо заявила об этом сопровождающим. Нисколько не смутившись, Бунин осадил важную гостью: «Вам важнее экскурсии по городу или ваше здоровье?» Ханако признала его правоту и согласилась.

Дальнейшие события развивались молниеносно: сопровождающие купили два набора билетов — на вечер того же дня на балет «Лебединое озеро» в Государственный Кремлевский дворец и на следующее утро — на самолет в Сочи.

Посещение балета произвело на Ханако сильнейшее впечатление. Ей понравилось абсолютно все: и только что построенное ультрасовременное здание посреди средневековой русской крепости, и великолепие внутреннего убранства, напомнившее японке картины и фильмы, изображавшие Россию времен династии Романовых, и потрясающее мастерство балетной труппы, ничего близкого которому Ханако, любившая балет, в Японии никогда не видела, и, конечно, то, какой фурор произвела она сама. Ханако с удовлетворением отметила, что среди сотен зрителей и зрительниц только она одна была в хомонсики — женском кимоно для официальных мероприятий. В антракте, когда она с Сергеевой вышла в буфет выпить сока, некоторые люди даже подходили к переводчице японки, чтобы узнать, что за необычную гостью та сопровождает и что на ней надето. Разумеется, у обеих были лучшие места в зале — строго посередине первого ряда.

Сочи

На следующий день, в субботу, ближе к вечеру Исии Ханако и Вера Сергеева уже вышли из самолета в сияющем майской красотой и обдавшем их субтропическим теплом Сочи. Женщин встретил военный и на машине отвез в санаторий имени Фабрициуса, принадлежавший Министерству обороны СССР[97].

Только здесь, оказавшись за железными воротами и расположившись на третьем этаже главного корпуса (номер у них был один на двоих: японка спала в спальне, а Вера Сергеева на кровати в гостиной), Ханако спросила переводчицу, как долго им предстоит пробыть на море. Оказалось, что три недели. Ханако опять разволновалась: «Вы сказали три недели?.. Если я здесь так надолго задержусь, то и вправду ничего не успею посмотреть! Я завтра же возвращаюсь». Вера Сергеева невозмутимо ответила: «Поскольку таково было решение нашего правительства, мне трудно будет передать ему ваши слова», — и забрала у Ханако паспорт.

В воскресенье Ханако осмотрела санаторий, о котором у нее изначально имелось неверное представление. В Японии в санаториях проходят постбольничную реабилитацию пациенты с тяжелыми заболеваниями, то есть фактически японские санатории того времени представляли собой несколько «облегченную» версию обычной больницы. Санаторий имени Фабрициуса предназначался для отдыха офицеров и генералов Министерства обороны и больше напоминал курорт высокого уровня (конечно, по советским меркам), на котором лишь небольшая часть обслуживающего персонала была медиками — врачами и медсестрами. Весь день у дам ушел на то, чтобы узнать, где что находится, ознакомиться с графиком процедур и развлечений и спланировать в зависимости от него свои ближайшие дни.

Уже со следующего дня они принялись энергично отдыхать — встав в семь утра, обошли медицинские кабинеты, где их осмотрели врачи, взвесили, померили рост и даже измерили силу рук (Ханако с горечью отметила, что Сергеева, будучи старше ее по возрасту, показала лучший результат, но она и весила 60 килограммов против сорока пяти у Исии). Японская гостья действительно неважно себя чувствовала, врачи прописали ей уколы, ингаляции и прием лекарств (Сергеевой — только массаж). Поставили цель: к концу отдыха Ханако должна была поправиться на пять килограммов.

Пройдя медосмотр и пообедав, женщины отдохнули и посетили крытый бассейн, спортивную площадку, комнату отдыха, а потом, пройдя по просторному парку с цветущими розами, вышли к пляжу. Японки не любят загорать — темный цвет кожи считается в этой стране признаком низкого происхождения и низкого социального статуса: если вы загорели, значит, вынуждены работать физически, на открытом солнце. Для японских женщин принципиально важно как можно дольше защищать свою кожу от прямого воздействия солнечных лучей, для чего активно используются панамки, солнечные очки и зонтики, летние перчатки, юбки до земли и разных фасонов брюки. Причем чем старше японская женщина, тем больше она боится солнца. Исии Ханако было уже 54, и то, что она увидела после обеда на сочинском пляже, серьезно ранило ее: советские мужчины и даже женщины всеми силами старались загореть как можно сильнее, обгорая порой до состояния шкварок. Русские ловили солнце, поворачивались к нему то одной стороной, то другой и всячески сторонились спасительной тени. Дальше больше: многие женщины были просто толстыми, а вес некоторых, по прикидкам Ханако, приближался к 100 килограммам — невиданное дело в худосочной Японии середины ХХ века!

Вера и Ханако подружились с дамами из Ленинграда и часто ходили вместе гулять, посещали музыкальные концерты. И с ними Ханако ждало новое потрясение. Ленинградки говорили: «Ну, давайте пройдемся немножечко», — и спокойно гуляли два-три часа. Это тоже было совершенно непривычно для токийской жительницы, привыкшей даже небольшие расстояния преодолевать на общественном транспорте, сеть которого, надо сказать, уже тогда была в японской столице развита так, как нигде в мире.

Почти сразу же побывала Ханако и в городе. Проехалась с переводчицей на машине по центральным улицам, прикупила какую-то мелочь в ювелирном и в универмаге, посмотрела на местный рынок, а в книжном магазине купила два альбома с репродукциями живописных полотен Серова и Репина.

Особым пунктом программы стала поездка 28 мая к «Дереву дружбы». Это уникальный музей в Сочи, фактически представляющий собой одно-единственное дерево дикого лимона, посаженное там в 1934 году советским ученым-ботаником Федором Михайловичем Зориным. Он пытался вывести новый, морозоустойчивый сорт цитрусовых и последовательно привил в крону дерева 45 сортов и видов цитрусовых. Подобного рода попытки изменить природу пользовались большим вниманием и популярностью в 1930-е годы, и об эксперименте Зорина заговорили по всему Советскому Союзу. В 1940 году известный полярный исследователь Отто Юльевич Шмидт лично сделал прививку этому дереву, и со временем по его примеру к этому процессу присоединились другие знаменитости, приезжающие в Сочи. К нашему времени на дереве растут уже более 630 ветвей, привитых представителями 167 стран мира[98], в том числе Исии Ханако. В мае 1965-го, когда она увидела это дерево впервые, на его ветках уже висели таблички с именами известных людей из разных стран, и в том числе имена представителей японских Социалистической и Коммунистической партий. Как и везде, Исии Ханако принимали на самом высоком уровне, и сам основатель сада — Федор Михайлович Зорин встречал дорогую гостью, показывал альбом с марками стран, откуда приезжали гости его удивительного живого музея, и Книгу почетных посетителей, где оставила свой автограф и сама Исии Ханако, и ее переводчица Вера Сергеева.

Каждый день в вестибюле столовой вывешивалась афиша проходивших в городе музыкальных концертов, анонсы фильмов, представлений, цирковых выступлений, и Сергеева постоянно покупала билеты. Вера Георгиевна следила и за питанием своей подопечной. Однажды она обратила внимание Ханако на то, как многие отдыхающие, придя в столовую, что-то усердно писали карандашами. «Изучают меню с учетом заказа на завтра, — с серьезным видом объяснила Сергеева и добавила: — Это важный вопрос. Вам для здоровья н-а-д-о есть», — как будто специально с усилием, но уже смеясь говорила она. По настоянию переводчицы Ханако налегала на курицу, утку, говяжий язык, сосиски, сыр. Сергеева, не ставившая себе задачи поправиться, предпочитала овощи.

На машине они объехали горячие источники Мацесты, взбирались на гору Ахун, а там поднялись на башню и с высоты окинули взором город и черноморское побережье.

Сочи потряс Ханако. В городе и близлежащих поселках тогда работало 153 санатория для военных, членов профсоюзов, партийных функционеров и для самых простых людей — колхозников, рабочих, служащих. Ничего подобного в Японии и представить было невозможно. С другой стороны, для туристов в Сочи предназначалось лишь небольшое количество гостиниц, а достойного уровня, близкого к международному, набралось бы не более трех. Ханако побывала и там, а еще узнала, что местные жители строили жилье под сдачу, получая дополнительный заработок (его далеко не всегда легальная составляющая осталась вне сферы интересов японской гостьи). Все это выглядело настоящим триумфом социалистического государства — ярким и впечатляющим примером того, как оно заботится о своем народе.

И не только своем. Врачи санатория имени Фабрициуса серьезно занялись лечением больного уха Исии Ханако. Ей назначили процедуры с использованием электроимпульсов на все время пребывания в санатории, а поскольку, по словам врачей, ждать немедленного улучшения было бы чрезвычайно самонадеянно, ей рекомендовали приехать на следующий год и продолжить лечение.

Спектакль

Ханако в Сочи ждал и совершенно неожиданный сюрприз. В мае 1965 года, как раз когда она впервые приехала в Москву, в Советском Союзе праздновали двадцатилетие Победы в Великой Отечественной войне. И не просто праздновали, а впервые отмечали с размахом, по-настоящему достойным этой даты. Впервые после 1945 года в Москве прошел грандиозный Парад Победы. Впервые после 1947 года День Победы — 9 мая — был объявлен праздничным, нерабочим днем. Весь май по всей стране продолжались менее громкие, но важные мероприятия, посвященные Победе. И в первых числах июня, когда, по случайному совпадению, в Сочи отдыхала Исии Ханако, в этом городе состоялась премьера театрального спектакля, посвященного Рихарду Зорге.

Местные власти знали, что в санатории имени Фабрициуса по приглашению правительства страны отдыхает «японская жена» уже вовсю прославляемого тогда разведчика. Администрация театра немедленно отправила в санаторий приглашение на премьеру, а в театре Ханако и Вера Георгиевна встретили еще и Катаяма Ясу — старшую дочь покойного Катаяма Сэн — основателя Коммунистической партии Японии. Ясу с начала 1930-х годов жила в СССР и даже какое-то время перед войной преподавала японский язык слушателям военной академии имени Фрунзе. Сейчас она тоже отдыхала в Сочи, но в другом военном санатории — имени того же Фрунзе. Всех троих встречал лично директор театра, а в холле над традиционно вывешиваемыми фотографиями артистов висел большой фотопортрет Зорге. На снимке он был моложе, чем его знала Ханако, — фотография относилась к временам его службы в Коминтерне. Познакомили женщин с автором пьесы о Зорге — молодым человеком моложе тридцати лет, артистической внешности, «настоящим красавцем». К сожалению, авторам этой книги не удалось найти достоверных данных ни о спектакле, который видели гости Сочи в тот день (пьес о Зорге в 1960-е годы было поставлено несколько), ни о его авторе. Сама Исии Ханако не оставила нам ни указания на название, ни фамилии своего нового знакомого. Поэтому, кто это был, до сих пор остается загадкой.

В театре был аншлаг. Местные газеты сообщили, что на премьере ожидается лично вдова Зорге, прибывшая из Японии, и ни одного свободного места в зале не осталось. Ошеломленная Ханако думала даже отказаться от просмотра — она решила, что ей некуда будет сесть, но Вера Сергеева ее успокоила и провела на первый ряд.

Перед тем как поднялся занавес, на сцену со словами приветствия вышел художественный руководитель театра, а как только стихли аплодисменты, грянула увертюра. По мнению главной гостьи спектакля, музыка была настолько хороша, что могла бы с успехом исполняться в европейской опере. Удивило Ханако и художественное оформление спектакля.

На сцене, задник которой изображал небо Токио, Москвы и Шанхая, демонстрировалась передача радиосигнала со шпилей зданий этих городов. Для показа слайдов использовались проекторы, активно задействовались световые эффекты, декорации сменялись в темноте за словно прозрачным занавесом, быстро вращалась сцена. Крупным планом было показано лицо Зорге — еще молодого, неустрашимого, энергичного. Все было смонтировано так искусно, что казалось, он сам что-то говорил по репродуктору. Обстановка в зале, накаленная еще музыкой увертюры, становилась все волнительнее, из разных концов слышался шум, то и дело прокатывалась волна аплодисментов.

В какой-то момент сцена превратилась в светлое помещение немецкого посольства, по которому сновали посол Германии Ойген Отт, его друг и консультант доктор Зорге, сотрудники посольства, появилась и молодая очаровательная секретарша.

Понимала ли Исии Ханако, что происходило на сцене? К сожалению, не все, но, безусловно, уловила главное. Сама она писала потом: «Хотя Сергеева периодически шепотом переводила мне диалоги, но из-за ее несвязной речи и моей тугоухости я оставила надежду понять, о чем они говорят. Более того, мне даже не пришлось спрашивать Катаяма — я и так ухватила суть диалогов и поняла, что в советской пьесе о Зорге давалась высокая оценка его деятельности».

Картина на сцене внезапно изменилась, и возникла обстановка иностранного ресторана, похожего на японский, в котором тепло беседовали Зорге, почему-то седой Одзаки и Мияги. Там же появилась молодая японка, одетая в кимоно наподобие Ян-гуйфэй[99], которая присела рядом с Зорге. При ее появлении Вера Сергеева прыснула от смеха, а Катаяма Ясу сурово нахмурилась. Ханако девушка тоже не понравилась.

Затем действие переместилось в дом Клаузена. У радиопередатчика Зорге, Вукелич и сам Клаузен изучали бумаги, дробно стучали радиоключом — серьезно и старательно работали.

Ханако замерла: на сцене — поздний вечер и кабинет в доме Зорге. Рихард работает на пишущей машинке, размышляя, вскакивает с места, шагает туда-сюда по комнате, курит — все это выглядело необыкновенно правдоподобно. Разве что вместо так хорошо знакомого Ханако дивана на сцене рядом стояла кровать. Вдруг в комнате в накинутом черном пальто украдкой появляется Хельма Отт. Радостная, она разговаривает с Рихардом, ходит за ним по комнате и что-то ему нашептывает. Зорге холодно отстраняет ее. Нисколько не смутившись, она снимает пальто затем платье, садится на кровать и, кокетничая, протягивает к нему руки. Холодно взглянув на фрау Отт, Зорге одним резким движением вдруг повалил ее на кровать, и упал сверху. Зал взорвался хохотом, и занавес опустился.

Вместе со всеми улыбнулась и Ханако, но в глубине души она чувствовала сильнейшее раздражение от финальной сцены, словно не Хельму Отт, к которой она когда-то ревновала, а ее саму Зорге повалил на кровать с таким неприятным, хищным выражением лица.

В антракте к Ханако отовсюду устремились люди, просившие оставить автограф на программках. Специально натренировавшись в санатории, Исии-сан старательно выписала свое имя по-русски. Она уже порядком устала, когда к ней подошел директор театра.

Он провел всех троих в свою приемную, к столу, уставленному холодными напитками, вином и конфетами. Появились актеры, которые только что играли на сцене, и все вместе сфотографировались на память. Режиссер-постановщик попросил Ханако рассказать о своих впечатлениях, и она честно ответила, что музыка и оформление сцены были просто прекрасны, однако все реальные персонажи этой истории, за исключением Зорге, в жизни были моложе главного героя. Одзаки в пьесе и вовсе изображался седовласым старцем. Совсем не ожидавшие подобного поворота, участники встречи с удивленными лицами принялись что-то обсуждать. Ханако добавила, что в постановке сильно ощущается влияние фильма «Кто вы, доктор Зорге?», но ей возразили, что работа над пьесой началась еще до того, как в Советском Союзе узнали о картине Ива Сиампи и в ее основе лежит оригинальный сценарий. Постановщик попросил Ханако сказать, в чем важность спектакля о Зорге в целом, отбросив мелкие и не слишком важные детали. Подумав, она ответила: «Вероятно, в том, чтобы сыграть на сцене Зорге — бесстрашного и храброго человека, сражавшегося за мир против войны и фашизма».

Вернувшись в зал ко второму акту, дамы поняли, что это еще не все. Когда все зрители уселись на свои места, на сцене появился руководитель театра и через переводчицу попросил Исии Ханако представиться. Под аплодисменты, встав со своего места и повернувшись к зрителям, она приветствовала их: «Советские граждане, для меня не было большего счастья, чем приехать в Сочи и посмотреть постановку о Зорге, с которым у меня связано много воспоминаний. Большое спасибо!» Только после этого начался второй акт.

На сцене изобразили поле боя времен Великой Отечественной войны, в беспорядке перемещались массы солдат, грохотали автоматы — снова все выглядело если не правдоподобно (Ханако не могла об этом судить), то, во всяком случае, весьма впечатляюще. Затем стемнело, сцена повернулась, и перед зрителями предстал Генеральный штаб Красной армии, в спешке проходили военные, велась ожесточенная дискуссия о чем-то, о чем Ханако могла только догадываться. Действительно: еще один быстрый поворот сцены, и перед зрителями штаб вермахта в Берлине, еще поворот — Генеральный штаб Японии.

В следующем действии Ханако увидела хаос и панику в германском посольстве в Токио — стало известно об аресте Зорге. Спецпосланник Риббентропа Генрих Штамер требовал объяснений от посла Отта. Тот, растерявшись, вызвал секретаршу и накричал на нее. Девушка в ответ дерзко улыбнулась и тоже выкрикнула что-то резкое. На этом месте зал вдруг засмеялся. Сергеева немедленно перевела: «Посол, до того, как вы допустили вражеского шпиона к своему сейфу, я всего лишь ненадолго пустила его в постель».

Далее следовала сцена с сидящим в тюрьме Зорге. В полутемной камере он печатал на машинке и что-то говорил. Стало совсем темно и, как только опустился занавес, под грохот оркестра на сцене началась демонстрация страшной Сталинградской битвы. В темноте сцена повернулась снова: советские солдаты гнались за убегавшими немцами. Проектор высветил лицо Зорге, он что-то сказал, и изображение пропало.

Взбудораженный зал зашумел, и под бурные аплодисменты опустился занавес, а руководство театра вышло проводить почетных гостей — у них продолжался отдых.

Исии Ханако и Вера Сергеева проводили Катаяма Ясу в ее санаторий. Он тоже понравился нашей героине — современные здания с высокими потолками, дорогие ковры и шторы, больше молодежи, чем в несколько «пенсионерском» санатории имени Фабрициуса.

Снова Москва. Возвращение

По приглашению Катаяма Ясу в холле санатория имени Фрунзе дамы посмотрели фильм Ураяма Кириро «Испорченная девчонка», получивший приз на Московском международном кинофестивале, а потому активно показываемый во всех городах Советского Союза. С удовольствием пересмотрела Ханако и легендарные «Римские каникулы». Она уже видела картину в Японии, а теперь пришла на русскоязычную версию — благо для такого фильма перевод был не самой важной составляющей. Может быть, поэтому в СССР Ханако больше всего понравились мультфильмы.

Когда-то обожавшая музыку, учившаяся, благодаря Рихарду, петь и играть на фортепьяно, она радостно посещала музыкальные вечера, где снова и снова удивлялась увиденному и услышанному. В Японии много писали о зашоренности советских людей, о «узкопартийной» направленности культуры, а в санатории для военных, которых трудно было назвать олицетворением передовых идей в области культуры, на музыкальных вечерах исполнялись легкая музыка, русские народные песни, шансон и даже джаз. Группа из пяти молодых советских ребят на фанковом фортепиано задорно играли бибоп, и даже для привыкшей в Токио к подобным изыскам Ханако это звучало свежо и необычно. Сходила она и на фортепианный концерт, где произведения Бетховена, Шумана, Дебюсси, Шопена, Сметаны безукоризненно исполнял лауреат международных конкурсов чех Зденек Кожина. Финальным аккордом в неожиданно обширной культурной программе отдыха в Сочи стал поход в цирк, после которого терпение Ханако, не умевшей так долго расслабляться, кончилось. В категоричной форме она потребовала от Сергеевой вернуть себя в Москву, чтобы отправиться дальше — в Токио.

В Сочи те жены военнослужащих, с которыми Ханако и Вера больше всего сблизились, спрашивали ее, не хотела бы она остаться в Советском Союзе навсегда. Тем более что пример такого решения имелся налицо: Катаяма Ясу, которая так и не вернулась на родину. Но Ханако думала по-другому: «Советский Союз — прекрасная страна. Она мне нравится. Но здесь нет никаких воспоминаний о Зорге. Для меня Зорге навсегда в Токио, и Токио полон воспоминаний о Зорге». Жены военных с сожалением смотрели на нее и, не говоря ни слова, кивали.

Медицинский осмотр перед отъездом констатировал: хотя поставленная цель — набрать пять килограммов и не была достигнута (добавилось только три), важная японская гостья выглядела и чувствовала себя намного лучше, чем в день приезда. Отдых удался. К вечеру 11 июня Исии Ханако и Вера Сергеева уже были в Москве, где их встретили Бунин и муж Сергеевой.

Ханако снова разместили в гостинице «Москва» в номере с видом на здание Госплана СССР — нынешней Государственной думы. На следующее утро в десять часов у Исии состоялась беседа с писателем Михаилом Сергеевичем Колесниковым. Затем Бунин познакомил ее с «главным редактором военной редакции полковником Забровиной и председателем Совета ветеранов войны Зинаидой Михайловной»[100], от которых она получила в подарок шкатулку для драгоценностей, золотые часы, инкрустированные рубинами и с гравировкой имен: Рихард Зорге и Ханако Исии.

После обеда состоялась встреча с писателем Владимиром Мироновичем Понизовским[101], после которой Ханако отправилась на встречу ЦК ВЛКСМ, где пообщалась с руководством комсомола (и немного выпила с партийными боссами), а потом рассказывала о Зорге юношам и девушкам, собравшимся послушать «японскую жену» великого разведчика. После этого Ханако снова привезли на улицу Зорге, где телевизионщики водрузили камеру на крышу автомобиля и сняли, как японская гостья идет по улице, названной в честь ее любимого человека. Затем Ханако привезли на телестудию, взяли у нее интервью и показали отснятый за день материал.

На следующий день, 13 июня, был назначен отъезд из Москвы.

Около половины десятого проводить Ханако пришли супруги Бунины. Жена куратора произвела на Ханако приятное впечателение: молодая, красивая, изящная женщина. Сергеева приехала со своим вторым сыном и его другом. Все вместе они сфотографировались, после чего молодые люди ушли, а Исии, Бунины и Сергеева отправились на автомобиле на Новодевичье кладбище, — чтобы поискать новые идеи, как обустроить могилу Зорге на кладбище Тама в Токио.

Московское кладбище показалось Ханако роскошным: белый, черный, красный мрамор, шведский гранит, много меди и бронзы. Она даже сравнила это с выставкой скульптур в музее изобразительных искусств, но сразу вспомнила, что, когда обсуждала варианты обустройства могилы Зорге в Тама, местный служитель не рекомендовал ей использовать цветные металлы — в послевоенные годы они стоили дорого, и окрестные жители регулярно воровали их с надгробий, чтобы сдать в переплавку.

Перед отъездом Ханако обошла универмаги и магазины сувениров. Она уже получила в подарок от Катаяма Ясу несколько брошек, но специально для племянницы купила еще янтарный браслет. За съемки на телевидении Ханако получила от Бунина гонорар в размере 50 рублей (примерно 20 тысяч иен) и в меховом магазине купила невыделанную белку (гонорара не хватило, и Бунин заплатил недостающую часть из своих денег, подарив вдобавок лаковую шкатулку для украшений). Вера Сергеева презентовала Ханако духи, и таким образом Исии Ханако была укомплектована сувенирами.

Ей показали еще Мавзолей Ленина и Красную площадь, в знаменитое московское метро из-за проблем с ухом не пустили, накормили обедом и вечером отвезли в аэропорт. Там Ханако попрощалась со своими московскими сопровождающими и села на самолет до Хабаровска, где ее встречал «отравитель» Владимиров.

В поезде до Находки она оказалась с той самой командой японских борцов, с которой ехала месяц назад. Владимиров и его второй сопровождающий снова развлекали Ханако как могли, разумеется, пригласили в вагон-ресторан, но на этот раз не закармливали и вообще были крайне осторожны.

На следующий день Ханако ступила на палубу хорошо знакомого ей теплохода «Байкал», а к вечеру 17 июня увидела берега родного Токийского залива. Теплоход еще не пришвартовался, когда на борт поднялись местные журналисты, для которых капитан организовал приветственный ланч. Исии Ханако вернулась домой.

«— С возвращением, Исии-сан, — понятный японский лишь усилил ощущение, что я прибыла в Японию.

— С кем вы там встречались, куда ездили на экскурсию? — эти вопросы поставили меня в тупик. Потому что я не посмотрела ни Ленинграда, ни Киева.

— В Москве я встречалась с писателями, военными, проводила беседы в Союзе коммунистической молодежи, ходила по улице Зорге, выступала на телевидении. Кроме этого, в течение трех недель, подлечивая ухо, отдыхала в сочинском санатории на черноморском побережье.

— В таком случае, как вам тамошняя медицина?

— Я там проходила физиотерапию с использованием электричества, которая несколько отличается от китайского иглоукалывания, ее в Японии не делают, и я думаю, что стало лучше, чем было до отправления.

Один из журналистов с недоумевающим лицом переспросил меня:

— А что представляет собой санаторий в Сочи?»

Пресс-конференция продолжалась около двух часов, после чего, наконец, теплоход спустил трапы и, встреченная опытным Мишей из советского посольства, Исии Ханако прошла строгий таможенный досмотр и села в машину, отправляясь в маленький домик по адресу Китидзёдзи, 5-5-21.

«Как же я соскучилась по Японии… — вспоминала она. — Сначала мелькали районы Йокогамы, потом мы ехали под угрюмым серым небом сезона дождей по грязноватому, тяжеловесному, мрачному, покрытому копотью промышленному городу Кавасаки, — наверное, если бы мы были в Советском Союзе, эти дома пошли бы под снос, и, проехав между едва живыми рядами грязных построек, я наконец с трудом добралась до своего дома.

Ах, та ли это была Япония, по которой я скучала? — подумала я… Это моя Япония и мой родной язык. Я люблю свою родину, и к тому же, это та страна, которую так сильно любил Зорге. И сам он, молясь об отказе Японии от войны, о вечном мире, стал в итоге японской землей».

1967-й

В 1967 году по приглашению советского правительства Исии Ханако снова приехала в СССР для отдыха и лечения. Она встретила своих старых друзей и приобрела новых. Побывала в Сочи и привила еще одну веточку к «Дереву дружбы». И через переводчицу Веру Георгиевну Сергееву дала интервью советскому телевидению. Сегодня любой желающий может найти его в интернете. К сожалению, по какой-то загадочной причине, оно выложено без перевода на русский язык. Устраняя эту оплошность, мы предлагаем этот перевод в письменном виде. Нетрудно заметить, что в некоторых мелочах рассказ Исии Ханако расходится с тем, что она написала в воспоминаниях, что неудивительно: между интерпретациями пролегли два десятка лет. Есть разница и в подаче смысла подвига Рихарда Зорге. С точки зрения Исии Ханако, ее любимый сражался прежде всего за мир, против войны. Советский телеведущий говорит о подвиге, совершенном в борьбе с фашизмом, во имя родины героя — Советского Союза, России. Это неудивительно, если вспомнить, что до 1964 года, пока сама не приехала в СССР, Ханако никак не могла четко осознать, что Зорге родился на территории Российской империи, а не в Германии. Для нее он всегда был, да, наверно, и остался немцем. С точки зрения наших людей, Зорге — Герой Советского Союза, наш герой, погибший во время Великой Отечественной войны и, естественно, за нашу страну, за свою родину.

Итак, интервью Исии Ханако советскому телевидению, и для тех, кто будет смотреть его в интернете, напоминаем, что в конце вы можете увидеть уникальные кадры первого посещения могилы Зорге на кладбище Тама после его «открытия» для советских людей в 1964 году.

Ведущий: Г-жа Исии, скажите, пожалуйста, как вы познакомились и когда в первый раз встретились с Рихардом Зорге? Переводить будет Вера Георгиевна Сергеева.

Исии Ханако: 4 октября 1935 года, в то время, когда я работала в баре-ресторане, которым управлял немец, в 5-м квартале района Ниси-Гиндза, он впервые пришел в этот ресторан. Так как в тот день был его день рождения, мы втроем вместе с хозяином ресторана откупорили шампанское, отметили его сорокалетие и таким образом сблизились.

Ведущий: Г-жа Исии, а знали ли вы, что Рихард Зорге является советским разведчиком?

Исии Ханако: Нет, с самого начала я этого не знала. Но Зорге являлся специальным корреспондентом газеты «Франкфуртер цайтунг», поэтому его работой было собирать большое количество разной информации. С этой точки зрения мне казалось само собой разумеющимся, что он делает это с таким усердием. Он признался мне в своем трудном положении летом 1941 года, примерно в июле — августе. Тогда полиция Ториидзака стала слишком пристально следить за нашими с Зорге отношениями, Зорге очень обеспокоился за меня и поведал мне о тяжком бремени своей основной задачи.

Ведущий: Исии Ханако издала в Японии книгу о Зорге, которая называется: «Все о Зорге как о человеке». Г-жа Ханако, расскажите, пожалуйста, какой-нибудь эпизод из этой книги. Вот именно о жизни человека, о жизни Зорге.

Исии Ханако: Просыпался Зорге обычно в 6 утра. После пробуждения у него была привычка принимать о-фуро. Приняв ванну в японском стиле, он поднимался на второй этаж, в свой кабинет, где он работал, там доставал эспандер и делал зарядку. После того как он заканчивал, спускался завтракать. На нижнем этаже дома, в столовой он ел завтрак, приготовленный горничной. Там он потом читал газеты, бумаги, разную корреспонденцию, а если было время, читал также и книги. После того как он заканчивал завтракать, он поднимался на второй этаж и работал. Он практически постоянно печатал на печатной машинке. Если в первой половине дня ему не нужно было ехать в министерство иностранных дел или в немецкое посольство, то до обеда он практически все время стучал по печатной машинке и работал. Когда ему не надо было уходить после обеда, он примерно час после обеда спал. После дневного сна он опять приступал к работе: печатал на машинке, или ехал в министерство иностранных дел, или на Центральный почтамт, выполняя работу журналиста, специального корреспондента газеты «Франкфуртер цайтунг». Если не было необходимости уезжать, он до вечера работал дома, печатая на машинке. После того как он заканчивал, вечером отправлялся в агентство «Домэй цусин», позже ставшее «Киодо цусин» и находившееся в 7-м квартале района Ниси-Гиндза. Иногда поздно вечером в посольстве или еще где-то устраивались приемы или пресс-конференции. Зорге отправлялся и туда в качестве журналиста. Таким образом он мог работать и до глубокой ночи.

Ведущий: Г-жа Исии, а последняя встреча у вас тоже была в день рождения Рихарда. Расскажите, пожалуйста, об этом случае, об этой встрече.

Исии Ханако: Последняя встреча состоялась 4 октября 1941 года в день его рождения на Гиндзе. Мы договорились пойти в ресторан «Ломайер». В тот день мы пришли туда, и Зорге сказал: «Сегодня у бара, у стойки, много полиции, рядом со стойкой нам будет неуютно». И мы сели в центре зала, где вокруг за столиками было много народа. Заказали коктейли. Мы пили праздничные коктейли, ели. В тот день Зорге рассказал мне немного о Японо-американской войне, о серьезных опасениях по этому поводу, о том, что положение становится критическим. Он сказал, что если Япония будет воевать с Америкой, то ни за что не победит.

Он сказал, чтобы я выходила первой. Зорге расплатился и вышел на улицу после меня. «Поскольку сегодня за нами следит много полиции, вам лучше со мной домой не возвращаться, возвращайтесь в дом матери». Зорге сказал: «Думаю, что вы будете волноваться обо мне, я вызову вас телеграммой». На дороге перед рестораном мы обменялись рукопожатиями и расстались. При таких обстоятельствах я и видела его в последний раз.

Ведущий: В Японии чтят память этого выдающегося человека, советского военного разведчика Рихарда Зорге. Мы вам покажем небольшой фрагмент из любительского кинофильма. Я прошу у телезрителей прощения за погрешности, которые вы, может быть, увидите на экране, потому что фильм-то любительский. Но нам в конце концов важно то, что там заснято было на пленку. И вот в дни, когда советское правительство издало указ о присвоении Рихарду Зорге звания Героя Советского Союза, на его могилу, на могилу советского разведчика в Токио пришли друзья. Вот эти кадры, они были сняты в Токио в ноябре 1964 года, мы вам и покажем. Эти люди пришли на могилу, чтобы почтить память человека, который вышел на бой с фашизмом и погиб, защищая самое дорогое, самое святое — свою родину.

Черный камень Исии Ханако

Маленькая японка с очень слабым здоровьем, хронически больными легкими, пережившая операцию по поводу туберкулеза, пережила и большинство своих знакомых, друзей, единомышленников, занимавшихся восстановлением памяти Рихарда Зорге, и членов его разведывательной группы. Исии Ханако умерла от воспаления легких 1 июля (по другим данным — 4-го) 2000 года в возрасте восьмидесяти девяти лет. В 1991 году она еще участвовала в митинге по случаю пятидесятилетия ареста Зорге, до самой смерти принимала журналистов, которых, впрочем, с годами становилось все меньше. Постоянно приходили к ней только гости из советского, а затем — российского посольства. Распоряжением советского правительства Исии Ханако была установлена небольшая, по японским меркам, пенсия как вдове погибшего военнослужащего. В последние годы она получала около 100 тысяч иен ежемесячно, то есть около тысячи долларов.

Советское государство взяло на себя и бремя расходов по переустройству могилы Зорге. 24 апреля 1966 года серый гранитный камень с надписью «Рихард Зорге» на японском и немецком языках был заменен на композицию из двух частей. Вниз лег большой красивый базальтовый валун, куда была перенесена эта надпись, а сверху на него установили черный обелиск, на котором уже по-русски написано:

«ГЕРОЙ СОВЕТСКОГО СОЮЗА РИХАРД ЗОРГЕ»,

добавлено изображение награды — Золотой Звезды Героя и лавровой ветви. Тогда же в склеп был помещен прах Мияги Ётоку — окинавского художника и коммуниста, одного из основной пятерки советской разведгруппы, погибшего во время следствия.

После смерти Ханако ниже появилось написанное по-японски и ее имя, а перед монументом был установлен небольшой черный камень с ее именем — само собой разумеется, что она завещала похоронить свой прах в склепе с человеком, который не только повлиял на судьбы мира в ХХ веке, но и в корне изменил судьбу провинциальной японской девушки из городка Курасики, не имевшей ни обдуманной цели в жизни, ни, может быть, особых талантов, кроме одного — умения любить и быть преданной любимому человеку до последнего вздоха. Говорят, кремировали ее с золотым кольцом на пальце — тем самым, что сделали ей из переплавленных золотых коронок Зорге. Еще раз переплавленные в огненной печи крематория, они вернулись к своему владельцу.

Владельцем же захоронения и Зорге, и Ханако первое время оставалась ее наследница, племянница, благодаря которой женщина смогла пережить самые тяжелые времена — попросту выжить. Затем могила перешла в собственность наследниц племянницы, а в тяжелом, пандемийном 2020 году захоронение стало собственностью Российского государства. Надо сказать, что все эти годы Россия не забывала о Зорге, а когда в 1990-е годы в какой-то момент за могилой перестали ухаживать представители российского посольства, им немедленно напомнили об этом члены японского Общества изучения «Дела Одзаки — Зорге». Увы, и оно прекратило свое существование в 2020 году по причине крайне преклонного возраста большинства своих членов.

Могилы Зорге, Мияги и Исии Ханако стали теперь нашей общей заботой. Возьмемся ли мы за сохранение их памяти за пределами токийского кладбища Тама? В одном из своих последних интервью, данных российскому журналисту незадолго до смерти, Ханако сказала:

«…в России меня никто не знает. Меня, правда, поддерживают материально — ваше посольство платит пенсию. Но в целом меня игнорируют. Денег мне не нужно. Я все время жила своим трудом. Но до сих пор не могу понять, почему у вас на меня никто не обращает внимания…

Когда спустя девятнадцать лет после войны о Зорге узнал весь мир, то Москве понадобилось сотворить из него героя. Поэтому из Максимовой сделали его жену, а обо мне просто-напросто забыли. Я трижды была в СССР, но со мной никто так и не встретился из руководства, хотя вдову Бранко Вукелича даже принимал Микоян и вручил награду. В 1964 году, уже после признания Зорге, у меня был корреспондент “Известий”, обещавший, что мои воспоминания будут опубликованы в СССР. Однако вышедшая в Японии моя книга “Рихард Зорге — человек” и поныне не опубликована в России».

Публикуя сегодня эту книгу, в основе которой в значительной степени — воспоминания Исии Ханако, авторы пытаются, в силу своих скромных сил и возможностей, устранить несправедливость, выполнить желание Исии Ханако и дать возможность русскоязычным читателям по-новому взглянуть на образ удивительного человека и настоящего героя — Рихарда Зорге.

Приложение 1

Зорге в тюрьме

Рассказ, записанный со слов адвоката Асанума редактором Такасэ Такэмити

…Сравнивая себя с Зорге, Хоригава-сан[102] прямо сказал мне: «Я должен признать, что Зорге был более образованным человеком». А когда я вспоминаю себя в те годы, мне и вовсе становится стыдно. В особенности это касается начального этапа — этих двух лет[103], когда нельзя сказать, что ничего не приходило мне на ум, но… Конечно, нет сомнения, что Зорге был необычайно образованным человеком, но, наверное, у меня самого еще будет возможность поупражняться в аскетизме…

Одзаки Хоцуми пишет об этом из тюрьмы в письмах, адресованных его семье. Вероятно, Одзаки, сидящему в одиночной камере и за исключением дня вынесения приговора ни разу не встречавшемуся с Зорге, адвокат Хоригава и причастные к ведению дела сотрудники тюрьмы Сугамо при каждом удобном случае рассказывали о восхищении, которое они чувствовали по отношению к Зорге. Даже в заключении Зорге оставался спокойным, обходительным и великодушным. Свободно жонглирующий пятью языками — немецким, английским, русским, французским и китайским[104] — космополит, в чьих жилах была смешана славянская и германская кровь, сидя в чужой стране в одиночной камере, он не прекращал улыбаться даже тогда, — глядя в лицо смерти. Вероятно, его душа — сосредоточенная и упорная, всегда оставалась спокойной.

Зорге имел смелость обращаться к тогдашнему адвокату, изображая руками повешение, смеясь и жестикулируя, спрашивать: «Ну что, когда? Когда?»

Не выказывая недовольства, когда это касалось лично его, он беспрерывно засыпал адвоката подробными расспросами о своих бывших товарищах Клаузене и Вукеличе, особенно беспокоился об Одзаки, осведомлялся о состоянии его здоровья, спрашивал о том, как поживает его семья. Он абсолютно доверял людям из своей группы, испытывал к ним глубокую товарищескую любовь. Прокурор утверждал, что Клаузен, отвечавший за поддержание связи с Владивостоком и Шанхаем, испугавшись за себя перед арестом, несколько раз втайне прекращал радиопередачи[105]. Зорге всячески это отрицал, говоря: «Он не такой человек. Не тот он человек, что может обмануть доверие». Тот же Клаузен на суде называл его «дьяволом», говорил, что слышал, как тот хвалил Гитлера, именуя его «Спасителем Германии», а находящийся в застенках Зорге в это время, наверное, понимающе улыбался.

У единственного посещавшего его в Сугамо адвоката Зорге первым делом спрашивал о состоянии дел на линии фронта. И днем и ночью его преследовала мысль о смертельной схватке Германии и Советского Союза под Сталинградом.

Поражение Советского Союза свело бы на нет всю его прошлую работу, которую он выполнял, рискуя своей жизнью. Вероятно, он провел некоторое количество ночей в одиночной камере, ворочаясь и не в силах заснуть. Но как только из отдельных слов адвоката Зорге узнал о переломе в пользу Советского Союза, на лице его появилось выражение неприкрытой радости.

Во время их встречи он часто подносил два пальца ко рту, изображая курение, и пожимал плечами. Для него, любившего покурить, запрет на курение был необычайно мучителен.

Когда тюремный надзиратель сообщал, что пришло время заканчивать встречу, то он, с огромной силой, крепко пожимая руку, бодро говорил на прощание: «Аuf Wiedersehen», и не забывал добавить «Приходите еще».

Примером его интеллигентности, которая не могла не проявиться во время заключения, стало чтение, являвшееся его единственной радостью. Он читал не что попало — нет, он постоянно и с увлечением поглощал книги по истории. Он внимательно читал и перечитывал японскую историю на английском языке, «Мировую историю» Ранке, «Очерки по истории мировой литературы» Г.-Д. Уэльса. В то время в Токио было довольно трудно достать те западные книги, которые он хотел, поэтому адвокат ездил в Кобэ, чтобы их приобрести. В случае, когда иностранцы, проживавшие в Кобэ[106], возвращались на родину, они стремились избавиться от книг, которыми владели, поэтому изданий на европейских языках там оставалось сравнительно много.

Когда ему вручали желанные книги, он радовался, как ребенок, жмуря глаза, поглаживая золотые буквы на кожаном корешке и повторяя: «Danke, Danke».

Один раз он захотел получить альбом Дюрера, но за исключением этого случая все те сотни томов, что он прочел за три года жизни в тюрьме, были сочинениями по истории.

Вероятно, это помогало ему еще раз подтвердить правильность своего взгляда на мир, определить значение своих поступков в масштабе мировой истории и подготовиться к надвигающейся смерти.

Во время слушания дела на суде Зорге говорил по-немецки, а переводчик последовательно переводил на японский.

Когда верховный судья спросил его, что побудило его стать коммунистом, он ответил — «воодушевление»:

«Я воевал в Первую мировую войну, сражался на Восточном и Западном фронтах, несколько раз был ранен, на себе испытал несчастья войны. Война… В конечном счете это не что иное, как столкновение капиталистических обществ. Я верю, что для устранения людских несчастий нет иного пути, кроме как уничтожение капитализма».

Он не пытался ни слова сказать в свою защиту, по собственной воле возложил всю ответственность на себя, и продолжал просить пощадить других подсудимых.

15 марта 1944 года[107], кроме жандармов в форме, на безлюдном заседании Токийского суда не было ни одного человека.

Серый пиджак, красные кожаные туфли. И стрелки на брюках — настоящий Зорге. Одзаки в хаори и хакама. Обоим подсудимым выносится обвинение.

«Подсудимые приговариваются к смертной казни», — сообщает верховный судья.

«Todesstraf», — переводит переводчик.

В тот момент выражение лиц обоих ничуть не изменилось. Было 11 утра.

Одзаки тихо и безмолвно покинул зал суда. Вслед за ним за дверью скрылась широкоплечая фигура Зорге. Металлические заклепки на еще колеблющейся двери слабо поблескивали, как блестит бледный солнечный свет, проникающий зимой через стекло.

1949 год

Приложение 2

Исии Ханако о последнем дне Зорге

Из журнала «Мировая политика и экономика» (1976. Май)

Прошло уже более тридцати одного года с того времени, как правящими в то время безрассудными лидерами государства, ведущего войну, борец за достижение мира и объединение усилий против войны Рихард Зорге был обвинен в шпионаже и повешен утром 7 ноября 1944 года в токийской тюрьме Сугамо вместе с Одзаки Хоцуми. В этом году 23 января в 11 часов утра, сама того не планируя, я оказалась на месте осуществления казни, где стою вместе с бывшим прокурором и начальником отдела по идеологическим преступлениям токийского суда господином Юда Тамон (ныне адвокатом).

Место, где находилась токийская тюрьма в Икэбукуро[108], стало точкой возрождения города с высящимися огромными кранами[109]; более или менее сохранившееся место казни представляет собой пространство, обнесенное оградой, площадью примерно 300 цубо[110], и засыпанное землей с белым песком, отчего кажется будто почва смешана с известью.

Я пришла сюда вместе со съемочной группой телевизионного фильма «Шпион Зорге». Юда рассказывает, что на казни Зорге присутствовали пять человек: помимо него, тогдашний начальник токийской тюрьмы Итидзима Сэйити, его заместитель, секретарь прокуратуры, а также тюремный священник.

Юда показал на угол, где находилась входная дверь, которая вела к месту казни, и обрисовал маршрут, которым Зорге прошел до эшафота. Он указал место, где, по его словам, на этом пути стоял буддийский алтарь, но Зорге там не остановился и проследовал в камеру, где исполнялись смертные приговоры, и когда Юда спросил: «Не желаете ли вы напоследок что-то сказать?», — Зорге спокойным тоном произнес по-немецки: «Разрешите мне высказать то, о чем я думаю в последние минуты жизни», и трижды выкрикнул по-японски: «Советский Союз! Красная армия! Коммунистическая партия!»

Юда вытащил из внутреннего кармана служебную записную книжку того периода и указал мне пальцем на запись от 7 ноября. Там остались зафиксированные карандашом на немецком и японском языках слова Зорге, сказанные им в последние минуты жизни.

«К эшафоту не вело тринадцать ступенек — он располагался на высоте пола. Начинали с завязывания глаз и надевания веревки, а само устройство виселицы было таким, что человек проваливался под пол. Казнь Одзаки началась вскоре примерно в 10 часов 20 минут утра, а в 10 часов 36 минут и 10 секунд он испустил дух», — низким голосом, прерываясь, объяснил Юда.

Он показал, где стояли пять присутствующих, обращенных лицами к месту казни. «7 ноября — это день Октябрьской революции, он специально был выбран?» — решила уточнить я сведения, прежде прочитанные мной в интервью с Юда. «Будет неправдой сказать, что никакого умысла в этом не было. Мы подумали, что действительно этот день подходит для того, чтобы стать последним в его жизни, поэтому выбор этой даты, возможно, нес еще значение своего рода сострадания к Пути воина. Ну и кроме того, казнь необходимо было привести в исполнение в течение пяти дней[111], и так как 8-е число оказывалось последним, то решили это сделать в один из свободных дней — 7-го числа. Более того, воздушные налеты к тому времени стали очень мощными, и существовало опасение, что в случае отсрочки мы не сможем привести казнь в исполнение», — случайно выболтав истинное положение дел на тот момент, он добавил: «В тот день, как и сегодня, стояла хорошая погода, и помню, в тот вечер тоже был воздушный налет».

Действительно, американские В-29, объединившись в крупные отряды, бомбили тогда столицу империи, и поражение Японии с каждым днем становилось все очевиднее. Поэтому тюремщики вместе с нацистами заходились от приступов жестокости и нетерпимости.

Юда остановился и, потупив взор, произнес, вкладывая в свои слова осознание полученного урока: «Если человек совершил такие страшные преступления, как грабеж или убийство человека, необходимо применять смертную казнь, но если что-то другое, то лучше остановиться».

Однако рассказанное им про казнь в день Октябрьской революции, о понимании Пути воина и т. д. и т. п. — все это было непередаваемо, безгранично отвратительным поступком для советского человека.

Осенью 1967 года я посетила Советский Союз, присутствовала на церемонии, посвященной пятидесятилетию советской революции, после этого некоторое время была в Москве и знаю, что с 9:30 утра 7 ноября на Красной площади проходил военный парад, «марш красных знамен», шагала огромная демонстрация москвичей, несущих плакаты, прославляющие строительство социалистического государства, и выкрикивающих лозунг «Да здравствует марксизм-ленинизм!», а на Мавзолее Ленина стояли руководители Советского Союза и представители иностранных государств и махали марширующим руками, улыбались в ответ. В течение пяти дней после этого и государственные учреждения, и школы отправлялись на каникулы[112], проводились мероприятия дружеского и культурного обмена с группами иностранных представителей.

Театры были заполнены, простые горожане пили, танцевали, отмечали — это был самый главный праздник страны. Поэтому в тот день не должно было быть семьи, проливающей слезы о погибших…

На территории парка с одного угла были посажены кусты и стояла какая-то деревянная дощечка. Я указала на нее Юда и спросила, что это, но он не ответил. Было далеко, и мне пришлось напрячь глаза, чтобы прочесть надпись на дощечке: «Военные преступники». Да, в этой же тюрьме Сугамо рано утром 23 декабря 1948 года были казнены генерал Тодзё и шестеро других военных преступников. Ходили слухи, что их тела были кремированы представителями союзных держав в условиях строжайшей секретности, а пепел развеян над Тихим океаном…

Выйдя за ограду, я рассталась с Юда.

На обратном пути в машине я услышала от одного из сотрудников съемочной группы: «Место казни надо сохранить как память», — и мне почему-то еще сильнее захотелось снова побывать в родных местах погибших. Он тут же добавил: «Чтобы туда поехать, наверное, нужно разрешение», — и я ответила, что это очень затруднительно и хлопотно.

Приложение 3

Комментарий Одзаки Хоцуки к книге Исии Ханако «Человек по имени Зорге»

Я познакомился с супругой Зорге Исии Ханако осенью 1955 года. Вместе с сопричастным к делу Зорге господином Каваи Тэйкити мы посетили ее собственный дом рядом с парком Инокасира. Во время встречи подробно обсуждалась сложившаяся на тот момент ситуация с книгой «Человек по имени Зорге». К июлю 1949 года в издательстве «Ниссин сётэн» Исии Ханако уже выпустила заметки под названием «Человек по имени Зорге». Однако в то время я был серьезно болен и прикован к постели, поэтому не мог поддерживать с ней связь. К тому же, в условиях американской оккупации имел место жесткий надзор за делом Зорге, у причастных к нему и у семей погибших не было возможностей обсуждать случившееся. Положение дел было такое, как будто каждый в отдельности ждал, когда же разразится заключенная в скорлупу буря.

Следующие семь лет жизни я провел, сражаясь с болезнью, и восстановил контакты с причастными к делу только после 1955 года. Хотя первый визит длился всего час, сама мысль о страданиях этой женщины, до того момента ведущей бой в одиночку, сжимала мне сердце. После войны она самостоятельно извлекла останки Зорге из общей могилы на кладбище Дзосигая и перезахоронила их на кладбище Тама. Впоследствии на этом месте силами Общества помощи жертвам «Дела Одзаки — Зорге» было сооружено надгробие, а позже был поставлен памятник его единомышленникам.

Как раз в период установки надгробия вышло издание книги «Человек по имени Зорге», дополненное частью «Всю любовь я отдаю вам», и эта небольшая книжица стала основой для публикации апрельского, 1967 года издания «Человека по имени Зорге».

Встреча Исии Ханако и Рихарда Зорге произошла в районе Ниси-Гиндза в Токио в ресторане «Рейнгольд». Осенью 1935 года по случайному стечению обстоятельств день их встречи пришелся на 4 октября — сороковой день рождения Зорге. Формально он был корреспондентом немецкого новостного агентства (впоследствии официальным спецкорреспондентом)[113], пользовался большим доверием в посольстве, имел вес в немецких кругах, а на деле он также являлся сотрудником IV Управления[114] Штаба Красной армии.

Рихард Зорге родился в Баку, на краю Апшеронского полуострова, обращенного к Каспийскому морю, его отец был немцем, инженером-нефтяником, а мать — русской. Затем, когда ему было три года, семья переехала в Германию, и свои детские годы он провел в Берлине. Однако в период его учебы в старшей школе разразилась Первая мировая война, он добровольцем записался в армию и отправился на Западный фронт, был ранен и, снова затем оказавшись на фронте, целиком и полностью испытал на себе, что такое война. После ареста и нахождения Зорге в тюрьме остались записи, и среди них есть следующий отрывок: «Мировая война, длившаяся с 1914 по 1918 год, оказала огромное влияние на всю мою жизнь. Я думаю, что даже если бы я не испытал влияния других важных факторов, только благодаря этой войне я уже непременно стал бы коммунистом».

После демобилизации он учился в университетах Киля и Гамбурга, получил докторскую степень по проблемам государства, на стыке экономики и социологии, одновременно с этим он продолжал партийную деятельность в Германской коммунистической партии, отделившейся в то время от Независимой социалистической партии Германии, работал среди шахтеров Аахена, в Золингене редактировал партийную газету.

В 1924 году он переехал в Москву. Продолжал работу в Коминтерне, однако по мере изменения международной обстановки он остро ощущал необходимость усиления информационной[115] деятельности, предвидел рост напряженности на Дальнем Востоке и выбрал своим полем деятельности Шанхай и Токио.

Трудно ответить на вопрос, как человек с такой биографией оказался важной персоной в немецком посольстве в Японии и почему ему полностью доверял даже личный секретарь посла[116], однако в любом случае вера в Зорге там была непоколебимой.

На могильной плите Зорге на кладбище Тама выгравировано: «Здесь лежит герой, сражавшийся против войны и отдавший свою жизнь за мир во всем мире», и в этих словах символически отражена вся его 49-летняя жизнь. Хотя открыто он не участвовал в революционном движении и в антивоенной деятельности, а занимался лишь специфической работой — сбором и передачей информации, несмотря на то, что историческая оценка тех событий претерпевает сильные колебания, вера в справедливость его позиции осталась неизменной.

«Человек по имени Зорге» — это ценный документ, показывающий Зорге — героя с непоколебимой волей — с личной точки зрения. В нем рассказывается о подлинном человеке, проявлявшем свое истинное «я» только наедине с любимой женщиной, о личности, суть которой не была видна третьим лицам. Зорге был мужчиной — добрым и умеющим сопереживать, и это ощущалось во всем. Его сочувствие проистекало из сердца, любящего мир и выступающего против войны. Истинный голос Зорге, звучащий в главе «Разговор без вопросов», глубоко проник мне в душу: «Война длинная, у людей нет счастья. Вы не понимаете? Да, Зорге сделает хорошее дело. А потом умрет. Правда, умрет. Думаю, вы не любите смерть. Всегда нехорошо, когда человек умирает. Я умру, печально. Ничего не поделаешь. Ради того, чтобы люди стали счастливы, Зорге умрет. Вы, пожалуйста, живите… Правда. Я не боюсь умереть. Я люблю, когда люди живут в счастье».

Август 1986 года

Литература

Исии Ханако. Нингэн Дзоругэ. Токио: Кадокава сётэн, 2003.

Зорге, Одзаки сайки тантан. Торимидаситару тайдо наку кэйба ни. Сёкэй кироку хаккэн [Зорге и Одзаки — спокойны до последнего мгновения. Без паники на эшафот. Найдены записи о смертной казни] // Asahi shinbun, 17.10.2004

Massing H. Ich war Stalins Spionin in den USA // Die Zeit, 1. Juni 1950.

Алексеев М. А. «Ваш Рамзай»: Рихард Зорге и советская военная разведка в Китае: 1930–1933 гг. М., 2010.

Алексеев М. А. «Верный Вам Рамзай»: Рихард Зорге и советская военная разведка в Японии: Кн. 1: 1933–1938 гг. М., 2017.

Алексеев М. А. «Верный Вам Рамзай». Рихард Зорге и советская военная разведка в Японии. Кн. 2: 1939–1941 гг. М., 2018.

Будкевич С. Л. «Дело Зорге»: Следствие и судебный процесс: Люди. События. Документы. Факты. М., 1969.

Варламов А., Кутахов В. Японская жена Рихарда Зорге // Эхо планеты. 1995. № 36.

Вернер Р. Соня рапортует: Подвиг разведчицы. М., 1980 // URL: https://litlife.club/br/?b=242082&p=9.

Георгиев Ю. В. Рихард Зорге: Исследователь, разведчик, геополитик. М., 2000.

Давидович Д. С. Эрнст Тельман: Страницы жизни и борьбы. М., 1969.

Дирксен Г. Москва, Токио, Лондон: Двадцать лет германской внешней политики. М., 2001.

Комаровский Г. Е. Записки япониста. М., 2005.

Мадер Ю. Репортаж о докторе Зорге. Берлин, 1988.

Семенова О. Неизвестный Юлиан Семенов: Разоблачение: Повести, рассказы, стихи, пьесы, статьи. М., 2008.

Тюремные записки Рихарда Зорге// Знаменитые шпионы ХХ века. М., 2001.

Улановская Н. М., Улановская М. А. История одной семьи. СПб., 2003.

Шлейкин Ю. В. Катя и Рихард: Тайны жены Зорге: История неоконченного поиска. Петрозаводск, 2017.

Примечания

1

Битва при Вердене — неудачный штурм Германией французской крепости Верден, закончившийся огромными потерями с обеих сторон. Одна из крупнейших и одна из самых кровопролитных военных операций в Первой мировой войне и истории вообще. Боевые действия проходили с 21 февраля по 18 декабря 1916 года.

2

Шокирующий пример современной японской новой религии — скандально известная преступная секта Аум Синрикё, но существующая поныне Тэнрикё — организация сугубо мирная.

3

Танка — классические японские стихи размером в 31 слог в пяти строках.

4

Квартал Нагасака (Нагадзака) ныне не существует. Дом Зорге, носивший номер 30, не сохранился — по этому месту проложен автомобильный виадук. Зато легко опознать место, где находился полицейский участок Ториидзака — о нем еще немало будет сказано далее. Сейчас там находится 18-этажное здание полицейского общежития. Стоя спиной к нему и глядя через дорогу, легко удостовериться, что полицейские могли даже невооруженным глазом видеть, что происходит в доме у Зорге. Столь странный выбор жилья советским резидентом пока не удается объяснить ничем другим, кроме как намеренной демонстрацией им отсутствия у него какой-либо тайны, «непросматриваемой» жизни. Более того, с противоположной стороны от дома примерно в семи минутах ходьбы находилось полномочное представительство Союза ССР в Токио (ныне там же расквартировано посольство РФ в Японии), что тоже вряд ли можно считать фактором, снижающим психическое напряжение резидента. Подробнее о токийских адресах «Рамзая» и членах его группы см.: Куланов А. Е. Шпионский Токио. М., 2014. С. 90—210.

5

Ханако использует здесь и далее слово «гэнкан». Фактически, это не прихожая в европейском смысле, а небольшой пятачок при входе, где снимают и надевают обувь — внутрь японского дома можно входить только разувшись.

6

Площадь в японских домах поныне измеряется в татами. Одно татами — мат из рисовой соломы — имеет стандартную величину 90 на 180 сантиметров или 1,62 квадратных метра. Обычный размер жилой комнаты около шести татами. Комната Зорге в 10 татами (16 квадратных метров) — большая, и она не одна, да и этажей — два. Все это подчеркивает упомянутый Ханако статус дома, который мог бы принадлежать какому-нибудь представителю среднего класса или чуть выше.

7

Токонома — ниша в стене японского дома, важная часть интерьера его главной (или единственной) комнаты. Внутри на стену, как правило, вешается каллиграфический или живописный свиток какэмоно, или картина. На полку внизу обычно ставится цветочная композиция (икебана), статуэтка и т. п. Является своеобразным «красным углом» дома — входить в токонома запрещается, глава семьи или почетный гость всегда усаживается перед токонома спиной к ней. Использование Зорге такой ниши в качестве места хранения книг и патефона указывает на его пренебрежение японским этикетом в своем доме, и Ханако не находит это возмутительным. Она достаточно интернационалистски смотрит на мир, чтобы не замечать таких деталей.

8

Фусума — скользящая перегородка, состоящая обычно из легкой деревянной рамы, оклеенной бумагой, и делящая внутреннее пространство японского дома на комнаты или зоны.

9

О-фуро (фуро) — традиционная японская ванна. Ранее изготавливалась из дерева, сейчас чаще всего из пластика. Обычно узкая и относительно высокая, рассчитанная на то, что человек сидит в ней, поджав ноги и погрузившись в очень горячую воду (около 40–43 градусов) по подбородок. Прежде чем войти в о-фуро, следует тщательно вымыться под душем — о-фуро принимается для согревания и расслабления, а не для мытья тела.

10

Сяку — 30,3 сантиметра; сун — 3,03 сантиметра. Соответственно, рост Рихарда Зорге составлял 176–179 сантиметров.

11

Кобаяси Такидзи (1903–1933) — японский пролетарский писатель, член компартии Японии. Был арестован полицией, умер под пытками.

12

Юката — легкий японский халат (часто путается туристами с кимоно). Используется летом и на курортах с онсэнами как верхняя одежда, а в японских домах и гостиницах как пижама.

13

Макс Готфрид Фридрих Клаузен (1899–1979) — немецкий коммунист, агент советской военной разведки, радист резидентур Рихарда Зорге в Шанхае и Токио. Уникальный специалист по радиосвязи, Клаузен сумел самостоятельно собрать рацию практически из подручных материалов и впервые в истории наладить бесперебойное сообщение с Владивостоком, где располагался приемо-передаточный узел связи IV Управления Штаба РККА. В Японии был легализован под «крышей» германского коммерсанта, открывшего поначалу небольшую мастерскую, а затем мото- и автосалон, а также продающего немецкие копировальные машины. Стартовый капитал для бизнеса был получен из Москвы, но Клаузен проявил себя как умелый бизнесмен, сделав предприятие по-настоящему прибыльным. С другой стороны, по мере роста его коммерческого успеха радист все больше стремился к спокойной жизни предпринимателя и все чаще манкировал обязанностями сотрудника нелегальной резидентуры. К тому же с конца 1930-х годов непрерывно жаловался на свое здоровье (проблемы с сердцем) и периодически отказывался вести радиосеансы. Зорге был серьезно обеспокоен его состоянием и просил заменить Клаузена на более здорового сотрудника. После ареста группы «Рамзая» в октябре 1941 года именно Макс Клаузен первым заговорил на допросах, признав, что является радистом советской разведгруппы, под грузом неопровержимых улик: найденной при обыске радиостанции, а также шифровальных таблиц, которые он, по загадочной причине, не уничтожал, как положено по инструкции, а хранил годами. Был приговорен всего лишь к трем годам тюрьмы, освобожден по окончании войны и какое-то время скрывался в Японии от разыскивавших его сотрудников американской военной разведки. Вышел на связь с советским военным представителем и был тайно вывезен из Японии в Москву. Допрашивался, был признан невиновным. Был неоднократно награжден и остаток жизни провел в ГДР, где после советского рассекречивания «дела Зорге» в 1964 году стал национальным героем. Жил в Берлине на улице Зорге и скончался, несмотря на болезнь сердца, в возрасте восьмидесяти лет.

14

«Дорогая Агнес» и «Ты моя милая девушка. Я тебя очень люблю. Моя дорогая!»

15

Гэта — деревянные японские сандалии.

16

У японцев существовала традиция в течение жизни несколько раз менять имена — в зависимости от различных перипетий судьбы, а то и просто по желанию обладателя. Обычной была практика «детских» имен, которые отражали любовь к нему родителей, как к милому, беззащитному созданию, давались при рождении и сменялись на другие, более «взрослые» по достижении им разных степеней совершеннолетия. Имя Исии — Ханако означает «дитя цветов», «цветочек».

17

Госпиталь (больница) Святого Луки (в японском произношении «Сэйрока») — крупнейший и старейший в Токио медицинский центр, основанный в 1902 году представителями Американской епископальной церкви. Всегда отличался от других японских клиник высоким уровнем подготовки медицинского персонала, владеющего иностранными языками и способного, в том числе, оказывать помощь иностранцам, а также качеством медицинского оборудования.

18

Токийский друг Зорге принц Альберт фон Урах (1903–1969) был лицом, приближенным к рейхсминистру иностранных дел Германии Иоахиму фон Риббентропу и являлся важным источником информации для «Рамзая».

19

Рудольф Вайзе — представитель в Японии германской службы новостей ДНБ. Тесно сотрудничал по журналистским вопросам с Зорге. Последний даже подменял его, когда Вайзе возвращался в Германию в отпуск или уезжал в командировки, официально получая таким образом доступ к конфиденциальной переписке ДНБ.

20

Анна Клаузен (Жданкова, Валлениус; 1899–1979) — жена Макса Клаузена и член разведгруппы Зорге в Токио. Родом из Новосибирска, вышла замуж за уроженца Финляндии и вместе с ним эмигрировала после Гражданской войны в Шанхай. Оставшись одна, сдавала внаем комнату, которую в 1929 году снял радист шанхайской резидентуры Макс Клаузен. В СССР они вернулись вместе, испытывали серьезные трудности из-за того, что Анна считалась «белогвардейкой» (Клаузен был уволен из Разведупра и уехал с женой на Волгу, где работал механиком на машинно-тракторной станции. По просьбе Зорге супруги Клаузен были возвращены на службу и отправлены в Токио, где Анна выполняла функции связной, перевозя на себе микрофильмы и донесения в Шанхай и возвращаясь обратно с деньгами и указаниями по работе резидентуры. В 1941 году была арестована и осуждена. После освобождения и до самой смерти всегда была со своим мужем.

21

Мияги Ётоку (1903–1943) — еще один из главных членов «кольца Зорге» в Токио. Родился на Окинаве, в 1919 году переехал в США, где стал художником. В 1931-м вступил в Коммунистическую партию США и через два года был завербован советской разведкой. С 1934 года — в группе Зорге в Токио. Арестован вместе со всеми в октябре 1941-го. Пытался покончить с собой, но выжил. Умер в 1943 году в тюрьме от туберкулеза.

22

Древесина павловнии издавна используется в Японии для изготовления мебели.

23

1929 году Чунцину официально был придан статус города. В 1937 году сюда из бывшей столицы, Нанкина, незадолго до его оккупации японскими войсками переехали правительственные учреждения Китайской Республики. В период антияпонской войны в 1937–1945 годах после оккупации японцами Нанкина Чунцин выполнял роль столицы государства. В 1939 году Чунцин получил статус города, находящегося в непосредственном подчинении Исполнительного Юаня (правительства Китайской Республики).

24

Вероятно, имелся в виду Уильям Генри Дональд (1875–1946) — австралийский журналист, проживший долгие годы в Китае и ставший советником главы партии Гоминьдан Чан Кайши и его жены Сун Мэйлин, которой, по некоторым сведениям, однажды спас жизнь. Пользуясь своим близким положением к семье генералиссимуса и будучи противником Японии, оказывал серьезное влияние на события в Китае тех лет.

25

Сун Мэйлин (1897–2003) — выдающийся китайский политик ХХ века. Жена лидера Гоминьдана Чан Кайши.

26

Пауль фон Гинденбург (1947–1934) — генерал-фельдмаршал, начальник Генерального штаба Германии в 1916–1919 годах.

27

Якитория — разновидность японских ресторанов, как правило, небольших, где подаются маленькие шашлычки из различных частей курицы и выпивка.

28

Имеются в виду так называемые Lied. Жанр возник в Германии как продолжение традиций миннезингеров и нашел свое место в музыкографии известных композиторов романтического и постромантического периодов: Бетховена, Шуберта, Берлиоза, Дебюсси, Мусоргского, Рахманинова. По мнению музыковедов, романтическая Lied характеризуется высоким художественным уровнем, а ее аналогом в России является романс.

29

Бранко Вукелич (1904–1945) — один из членов резидентуры «Рамзая» в Токио. Журналист. Завербованный в Париже в 1933 году и сразу отправленный в Японию, работал на советскую военную разведку по идеологическим убеждениям. Был женат на датчанке Эдит, приехавшей с ним и выполнявшей второстепенные функции в резидентуре (из дома Вукеличей часто осуществлял сеансы связи с «Висбаденом» радист Макс Клаузен). Развелся с Эдит в 1939 году и женился на японке Ямадзаки (Ямасаки) Ёсико, чем вызвал сильное недовольство Зорге. В октябре 1941 года был арестован вместе со всей группой, приговорен к пожизненному заключению. В январе 1945 года умер в тюрьме от истощения. Посмертно награжден орденом Отечественной войны I степени.

30

Хино Асихэй (1907–1960) — японский писатель, носивший неформальный титул «главного военного писателя» до начала Второй мировой войны, а после ее окончания, когда он в очередной раз изменил свои взгляды, — «культурного преступника». В своих произведениях не стеснялся бытописания мерзостей жизни и фронтовых жестокостей, что, видимо, вызвало усмешку Зорге, явно знакомого с его творчеством. Покончил жизнь самоубийством.

31

Если имеется в виду полицейский иностранного отдела Аояма Сигэ, официально числящийся в группе по расследованию дела Зорге с 1941 года, то это еще одно свидетельство того, что на самом деле токко начало серьезно заниматься советским разведчиком намного раньше, чем обычно принято думать.

32

Сукияки — вареное в соевом соусе, нарезанное тончайшими — на просвет кусками мясо.

33

В данном случае этот немецкий глагол переводится как «спать со мной», «заниматься любовью».

34

В предисловии мы уже писали об особом, далеком от филологического идеала, «птичьем» языке, на котором общались Ханако и Рихард. Его отличало игнорирование грамматики, частые повторы одной и той же мысли, использование небольшого числа самых простых глаголов. В следующей главе мы постарались максимально точно, но в то же время понятно для русскоязычного читателя воспроизвести этот странный, корявый и неуклюжий язык, разговаривая на котором наши герои прекрасно понимали друг друга.

35

Здесь заметна явная перекличка с мыслями, которые позже Рихард Зорге изложит на следствии в тюрьме Сугамо по поводу того, как у него «…появилось желание стать апостолом революционного рабочего движения».

36

Никаких подтверждений этого важного заявления пока не обнаружено, хотя тема возможного личного знакомства Иосифа Сталина и Рихарда Зорге чрезвычайно интересовала многих исследователей.

37

Как мы помним, Одзаки Хоцуми был повешен в 1944 году — за несколько минут до казни Зорге.

38

Подробно эта встреча описана в интервью Исии Ханако советскому телевидению, перевод которого приложен в конце книги.

39

К сожалению, фантазии по поводу происхождения Зорге не были уделом исключительно японской полиции. В справке Разведупра РККА на своего резидента в Токио, подготовленной 14 июля 1941 года, помимо всего прочего, значится: «…Родился в Германии, воспитывался в детстве у бабушки в Одессе», — при том, что Зорге родился недалеко от Баку и бабушки в Одессе у него просто не было. В примечании к справке было отмечено, что она составлена по памяти (!), несмотря на то, что всеми биографическими материалами начальство Зорге, конечно, располагало.

40

Японские контрразведчики не были одиноки в таком странном доводе, свидетельствующем якобы о подозрительности объекта наблюдения. Известно, что агенты ФБР, осуществлявшие слежку за японцами в Калифорнии в это же самое время, отмечали, что те, придя в зал для занятий фехтованием, подозрительно «поклоняются южной стороне зала», потому что именно там «обитают их божества».

41

Известно, что Зорге уже из тюрьмы сумел перевести значительные суммы своим товарищам по резидентуре. Поэтому рекомендация контрразведчика не выглядит пустым обнадеживанием Ханако.

42

Разночтения в написании фамилии Ханако вызваны тем, что Тосито готовил свой материал («Фрагменты о Зорге») после войны, когда женщина сменила фамилию и стала Исии Ханако.

43

Кудан — район в центре Токио к северу от императорского дворца, довольно далеко от Хигаси-Накано, где жила Ханако. Под жандармерией, вероятно, имеется в виду военная полиция кэмпэйтай, которая не имела отношения к следствию по делу Зорге после его ареста, поэтому странно, что Т. был подвергнут допросу в связи с ним. Однако, если кэмпэйтай уже тогда начала проверку Т. на благонадежность и выяснила, что он живет в доме, где проживает подруга иностранного шпиона, арестованного токко, беспокойство и претензии военных становятся понятны.

44

Сейчас часть губернаторства Токио, которое теперь по своему устройству близко к Москве, состоящей из собственно Москвы и так называемой Новой Москвы — обширной территории Московской области, присоединенной к городу в 2014 году. Город Митака теперь — часть такого же «Нового Токио», находящаяся к западу от столицы.

45

Хаори — традиционная накидка на кимоно, надеваемая в торжественных случаях.

46

Хакама — широкие японские штаны, внешне напоминающие юбку с вертикальными складками.

47

В других источниках — Сумицугу.

48

Позже она узнала, что Бранко Вукелич умер от истощения в тюрьме Абасири на острове Хоккайдо в январе 1945 года. Его жена Ёсико кремировала останки мужа и привезла прах в Токио. 25 мая дом, в котором хранилась урна, был разбомблен и сгорел. Прах Вукелича оказался навсегда утрачен, а кенотаф ему установили на родине — в Загребе.

49

На самом же деле страдавший от туберкулеза Мияги Ётоку умер еще 2 августа 1943 года, не дождавшись приговора суда. Его останки были кремированы и отправлены его матери на Окинаву — Зорге просто не знал о родственниках художника, а потому не знала о них и Ханако. С Окинавы прах Ётоку забрал его брат, эмигрировавший в Мексику.

50

Military police.

51

Интересно, что в этом документе Зорге упоминается под именем Джонсона, под которым его знали в Шанхае, — возможно, в связи с тем, что именно как с Джонсоном с ним познакомился Одзаки.

52

По-японски — найсай.

53

Сейчас на месте тюрьмы Сугамо находится небоскреб Sunshine 60, а в маленьком парке перед ним установлен мемориальный камень с надписью по-японски «В стремлении к миру». Обычно перед этим камнем стоят небольшие портреты семи военных преступников, казненных 23 декабря 1948 года, букетики цветов и небольшие дары вроде бутылочек с саке, приносимые сюда японскими правыми.

54

По-японски — койбито.

55

Цитируется в переводе с японского по книге Исии Ханако.

56

General Headquarters (GHQ) — Генеральная штаб-квартира Оккупационных сил союзников в Японии — главный орган военного командования союзнической коалиции (де-факто — американских войск) в Токио, осуществлявший военное управление над оккупационными силами и полный контроль над японским гражданским управлением до 1950 года. Возглавлялся бывшим командующим американскими силами в Тихоокеанском регионе генералом Дугласом Макартуром, прозванным за диктаторский стиль управления и практически неограниченную власть в Японии «американским сёгуном» (сёгун — военный диктатор в Японии в 1191–1868 годах). Вопросами, связанными с делом Зорге, занимался отдел военной разведки Штаб-квартиры — G-2, возглавляемый полковником (позже — генералом) Чарлзом Уиллоуби.

57

Подлинник так называемых «записок» или «воспоминаний» Зорге — фактически его признательных показаний, данных во время следствия и рассказывающих прежде всего о биографии разведчика, считается утраченным. По официальной версии, этот вариант рукописи сгорел во время американских бомбежек Токио, но в горном резервном хранилище министерства юстиции сохранилась копия, и, судя по тому, что «Воспоминания» публиковались позже по другому источнику, не принадлежащему адвокату, экземпляр был далеко не единственным.

58

Цитируется в переводе с японского по книге Исии Ханако.

59

Собственноручные показания Зорге, в основном биографического, а отчасти профессионального характера, данные им на следствии, сохранились в копиях и, как мы видим, начали публиковаться с 1950 года. На русский язык переведены группой сотрудников Института востоковедения РАН Г. Ю. Ветровым, С. В. Коврижкиным, А. А. Прохожевым и И. Л. Тимониной и в 2001 году изданы издательством «Вече».

60

Нива Фумио (1904–2005) — еще один популярный писатель середины ХХ века, автор восьмидесяти романов, ста томов рассказов и десяти томов других сочинений.

61

Для 1951 года это соответствовало дате, определенной законом о национальных праздниках от 1948 года.

62

До наших дней не сохранилась.

63

Или «Человек по имени Зорге».

64

Опубликована в 1928 году под псевдонимом Р. Зонтер.

65

Фильм вышел на экраны в 1955 году, успеха в прокате не имел, на русский язык не переводился, но стал одним из поводов для появления в 1961 году своеобразного киноответа на эту «натовскую версию» Зорге — картины французского режиссера левых взглядов Ива Сиампи «Кто вы, доктор Зорге?».

66

Как мы знаем, Камияма Сигэо ошибался. Зорге печатал показания, уже не раз упоминавшиеся его «Тюремные записки». Апелляцию должен был подать адвокат Асанума, который по загадочной причине с ее подачей опоздал, и суд не принял ее к рассмотрению, оставив смертный приговор в силе.

67

В большинстве других материалов, ссылающихся при этом на свидетельство того же источника, указываются следующие последние слова Зорге: «Коммунистическая партия. Советский Союз. Красная армия».

68

Юрий Александрович Растворов (1921–2004) — советский разведчик, с 1946 года работавший в советском полпредстве в Токио. В январе 1954 года совершил предательство и перешел на сторону США, скрывшись из здания полпредства, а затем перебравшись с помощью американской разведки в Соединенные Штаты.

69

В японской системе государственной власти министры назначаются из числа депутатов парламента. Крайне редко их образование соответствует профилю возглавляемого ими министерства, что не имеет ровным счетом никакого значения: всю основную работу выполняют профессионально подготовленные заместители. Поэтому в том, что министр юстиции Кадзами совершенно не разбирался в юриспруденции, нет ничего удивительного.

70

Там находится еще одно крупное токийское кладбище, где, в частности, похоронен первый глава православной миссии в Японии архиепископ Николай (Иван Димитриевич Касаткин), прославленный как святой равноапостольный Николай Японский.

71

Зорге в то время уже не работал в ОМС Коминтерна, но мог прикрываться этой должностью для маскировки истинного места службы — военной разведки.

72

Созданное в 1950 году антиимпериалистическое, демократическое, независимое и неприсоединившееся международное движение общественных масс, ВСМ являлся крупнейшей организацией всемирного антивоенного движения, базирующейся в более чем ста странах. С распадом СССР, стран Варшавского блока и сокращением финансирования практически прекратил свое существование.

73

Цитируется в переводе с японского по книге Исии Ханако.

74

Принятое в советской прессе написание фамилии режиссера.

75

Уно Дзюкити (Нобуо Тэрао; 1914–1988) — известный японский актер и режиссер, активный член КПЯ. В 1940 году был арестован за свои убеждения и всю войну провел на принудительных работах на острове Борнео. В 1966-м снялся в первом советско-японском фильме «Маленький беглец» вместе с Юрием Никулиным и бывшей узницей ГУЛАГа японкой Окада Ёсико.

76

Судя по тому, что «информационный отдел» находился на американской военной базе, речь может идти об органах военной разведки.

77

Собственный корреспондент газеты «Правда» в Японии Всеволод Владимирович Овчинников неоднократно вспоминал потом: «Летом 1964 года в Японию прилетел политический обозреватель “Правды” Виктор Маевский. Он рассказал, что на даче у Хрущева показывали французский детектив “Кто вы, доктор Зорге?”. После фильма Никита Сергеевич риторически изрек: “А разумно ли мы поступаем, что открещиваемся от такого выдающегося разведчика?..”».

78

РГАНИ. Ф. 3. Оп. 50. Ед. хр. 47. Л. 7.

79

Петр Иванович Ивашутин (1909–2002) — в то время секретарь ЦК КПСС, председатель КГБ СССР, начальник ГРУ ГШ ВС СССР — соответственно.

80

РГАНИ. Ф. 3. Оп. 50. Ед. хр. 47. Л. 3.

81

РГАНИ. Ф. 3. Оп. 50. Ед. хр. 47. Л. 4.

82

РГАНИ. Ф. 3. Оп. 50. Ед. хр. 47. Л. 17.

83

РГАНИ. Ф. 3. Оп. 50. Ед. хр. 47. Л. 21.

84

РГАНИ. Ф. 3. Оп. 50. Ед. хр. 47. Л. 27.

85

РГАНИ. Ф. 3. Оп. 50. Ед. хр. 47. Л. 44.

86

РГАНИ. Ф. 3. Оп. 50. Ед. хр. 47. Л. 27.

87

РГАНИ. Ф. 3. Оп. 50. Ед. хр. 47. Л. 37.

88

РГАНИ. Ф. 3. Оп. 50. Ед. хр. 47. Л. 24.

89

РГАНИ. Ф. 3. Оп. 50. Ед. хр. 47. Л. 18.

90

РГАНИ. Ф. 3. Оп. 50. Ед. хр. 47. Л. 15.

91

К сожалению, авторам не удалось установить точные данные этого дипломата.

92

РГАНИ. Ф. 3. Оп. 50. Ед. хр. 47. Л. 44.

93

РГАНИ. Ф. 3. Оп. 50. Ед. хр. 47. Л. 44–45.

94

Мы не знаем, известно ли было Исии Ханако о том, что японская мелодия «Свет светлячков» является местной интерпретацией шотландского рождественского хорала «Auld Lang Syne», слова которого обычно приписывают Роберту Бёрнсу, а нам они известны в переводе Самуила Маршака под названием «Старая дружба», но в любом случае такое совпадение выглядело символично: с отплытием теплохода «Байкал» из Йокогамы на север начался новый, неофициальный, этап возрождения образа Зорге на его родине — в Советском Союзе.

95

Павел Павлович Демидов (1931–2019) — лауреат премии Союза журналистов России.

96

Возможно, это был Вячеслав Николаевич Бунин (1924–2012) — участник Великой Отечественной войны, генерал-майор в отставке, доктор исторических наук, автор более ста научных публикаций на темы, связанные с проблемами безопасности в Азиатско-Тихоокеанском регионе. В 1961–1964 и 1971–1973 годах работал в советском посольстве в Токио, в дальнейшем — главный научный сотрудник Центра исследований Японии Института Дальнего Востока РАН.

97

Санаторий имени видного красноармейского военачальника Яна Фрицевича Фабрициуса (1877–1929) был построен в Сочи в 1929–1934 годах и долгое время считался жемчужиной всего кавказского побережья СССР. Предназначался для отдыха командного (в том числе высшего) состава Красной (позже Советской) армии. В настоящее время функционирует как санаторий «Сочи» Министерства обороны РФ.

98

Позже рядом было посажено еще около шестидесяти аналогичных деревьев.

99

Героиня поэмы великого китайского поэта Бо Цзюйи «Вечная печаль». Учитывая, что Ян-гуйфэй — китаянка, жившая к тому же в VIII веке, Исии Ханако могла таким образом подчеркнуть непохожесть созданного в советской пьесе образа «экзотической девушки» на настоящую японку, фактически — на саму Ханако.

100

К сожалению, этих людей не удалось идентифицировать.

101

В том же 1965 году Понизовский в соавторстве с Сергеем Михайловичем Голяковым выпустил книгу «Рихард Зорге».

102

В отличие от Асанума, назначенного защитником Зорге министерством юстиции, адвокат Хоригава работал на семью Одзаки.

103

Время, в течение которого шли следствие и суд.

104

Явное преувеличение. Свободно Зорге мог говорить на немецком и английском, изъясняться, как мы знаем из первой части книги, на элементарном японском, но он вообще не говорил по-китайски, а в русском последний раз практиковался не позже 1935 года, когда находился в отпуске в Москве.

105

Прокурор не лгал: Клаузен действительно тайком от Зорге не раз досрочно обрывал сеансы радиосвязи с Владивостоком, опасаясь долго находиться в эфире. В результате Москва не могла точно понять смысл донесений «Рамзая», предъявляла претензии ему, а он, в свою очередь, не мог понять, почему его не понимают.

106

С конца XIX века в портовом Кобэ находилась большая и многонациональная иностранная колония, которая, видимо, меньше пострадала от притеснения властей в предвоенные годы в силу своей большей удаленности от Токио, чем аналогичная в Йокогаме.

107

Не вполне понятно, откуда взялась эта дата, так как встреча Зорге и Одзаки на суде (действительно закрытом, то есть «безлюдном») произошла в день оглашения приговора — 29 сентября 1943 года.

108

Обычно фигурирует как тюрьма Сугамо по названию менее крупного района, входящего в состав Икэбукуро.

109

Сейчас основная площадь, на которой располагалась тюрьма, занята небоскребом «Саншайн-60», введенным в строй в 1978 году. Исии Ханако писала эти строки как раз во время его строительства, отсюда и «огромные краны». Описываемый ею парк сохранился.

110

Около 1000 квадратных метров.

111

Очевидно, после получения разрешения на нее министра юстиции — таков установленный и действующий по сей день порядок в Японии. Следовательно, это указание поступило 3 ноября 1944 года.

112

Так в тексте.

113

Напомним, что это не так: всю свою журналистскую карьеру Зорге оставался, как сказали бы сегодня, фрилансером. Он лишь имел договоренности с рядом германских (в начале японской командировки — еще и голландских) изданий о возможном сотрудничестве. С годами, однако, авторитет его так вырос, что он естественным образом воспринимался многими как штатный спецкор и в действительности неоднократно заменял настоящего корреспондента БНД — Германской службы новостей, когда тот, например, уходил в отпуск.

114

То есть военной разведки.

115

То есть разведывательной.

116

В действительности, как мы помним, основным информантом Рихарда Зорге в посольстве был не секретарь посла, а сам посол — генерал Ойген Отт, который настолько верил Зорге, что передал ему код посольской почты, а когда советский разведчик оказался в тюрьме, навестил его там и принес одеяло, принадлежавшее своей дочери.

Content

Анна Делоне, Александр Куланов
Другой Зорге. История Исии Ханако

Предисловие

Часть первая. Зорге

Апостол революции

Кристина

Агнес и Урсула

Катя и Хельма

Часть вторая. Ханако

«Рейнгольд»

Домик в Адзабу

Привыкание

Мияко-сан

Глубокие раны

Маска

«Сделаем лучше»

Источник любви

1941-й

Монолог Зорге

Конец

Часть третья. Пепел Зорге

Война

Поиск

Публикация

Кладбища

Эксгумация

Память

Новые знакомства

Памятник

Советское представительство

Незнакомые люди

Общество посещения могил

Часть четвертая. Мертвые не умирают

Второй том

Теория смерти

Открытие мемориала

Часть пятая. Советский Союз

«Правда»

В Москву! В Москву!

Сочи

Спектакль

Снова Москва. Возвращение

1967-й

Черный камень Исии Ханако

Приложение 1 Зорге в тюрьме Рассказ, записанный со слов адвоката Асанума редактором Такасэ Такэмити

Приложение 2 Исии Ханако о последнем дне Зорге Из журнала «Мировая политика и экономика» (1976. Май)

Приложение 3 Комментарий Одзаки Хоцуки к книге Исии Ханако «Человек по имени Зорге»

Литература

Примечания